Сергей Донской

Дату смерти изменить нельзя

Глава 1

Заседание объявляется открытым

Улочка Первореченская ничем не отличается от множества подобных улочек Корейской слободки на окраине Владивостока. Не слишком чистая, но и не слишком грязная, косо протянувшаяся по южному склону Куперовой пади, она стихийно возникла в конце XIX века, когда был подписан договор об установлении дипломатических отношений между Российской империей и королевством Корея. И если в 1864 году в бухте около военного поста обосновалось всего четырнадцать корейских семей, то через четыре года в слободке насчитывалось уже около 2000 поселенцев.

Как и у себя на родине, корейцы поначалу тихо-мирно занимались земледелием, выращивая невиданные урожаи проса, ячменя, редьки, картофеля, огурцов и перца. Все было хорошо до того дня, когда обитатели слободки решили, что торговать мясом значительно выгоднее, чем овощами. Дисциплинированные, трудолюбивые корейцы взялись разводить свиней с таким рвением, что очень скоро легионы хрюшек наводнили не только окрестности сопки, но и оккупировали центральные улицы города, оскорбляя своим видом и поведением нежные чувства дам. Кавалеры воспылали праведным гневом. Однажды темной ночкой во Владивостоке произошла жесточайшая резня, в результате которой были перебиты почти все корейские свиньи.

Переусердствовавших хозяев хрюшек тогда пощадили, сделали скидку на их темное средневековое сознание. Не сильно задели корейцев и сталинские репрессии за пособничество японским милитаристам, так что столетие спустя диаспора насчитывала уже около 30 тысяч человек, а в слободку приезжали все новые и новые поселенцы. «Они держатся сплоченно и обособленно, как пионеры эпохи покорения Дикого Запада», – восторгался местный журналист, плохо разбиравшийся в особенностях азиатского характера.

Покорителям американского континента и не снилась сплоченность того рода, которую демонстрировали выходцы из Кореи. Это была «монолитность рисовых зерен, утрамбованных в одном мешке», как образно выражались у них на родине – в стране, населенной нищими крестьянами, которые никогда бы не выжили без постоянной поддержки друг друга.

В Европе или в Америке семья земледельцев могла прокормиться и собственными силами, но на Дальнем Востоке, где основной сельскохозяйственной культурой был рис, рис и снова рис, дела обстояли иначе. Один гектар рисовой плантации мог насытить гораздо больше людей, чем гектар пашни или пастбища. Однако, являясь идеальной пищей для густонаселенной страны, рис требовал громадных затрат коллективного труда. Его высевали не на ровные сухие поля, как пшеницу, а вручную, стоя по колено в воде, согнувшись под палящим солнцем. Это делали всей деревней, а кроме того, совместными усилиями возводили дамбы и каналы, строили дома, храмы, школы, даже создавали кассы взаимопомощи, за многие века предвосхищая идеи социализма. Корейские деревни представляли собой настоящие коммуны, существующие по принципу «один за всех, все за одного».

Корейцы веками впитывали дух общины, он проникал в их кровь с материнским молоком, с рисовым отваром, коллективизм был неотъемлемой составляющей их натуры. Дополнительно объединяла их великая общая идея – освоение новых жизненных пространств. К исходу XXI века сыны Страны утренней свежести намеревались заселить все пустующие просторы Дальнего Востока и Сибири, хотя откровенничать на эту тему было не принято. Наоборот, подчеркивая свое миролюбивое и добрососедское отношение к русским, члены владивостокской общины учреждали всевозможные союзы, объединения и организации корейско-российской дружбы.

Одна из подобных общественных организаций возникла в угловом доме на пересечении улиц Первореченская и Краснооктябрьская – возникла без лишней помпы, разрезаний ленточек и торжественных речей. Просто стоял себе обшарпанный двухэтажный дом, явно нуждавшийся в капитальном ремонте, а потом жильцы неожиданно съехали, получив предложения о выгодном обмене жилплощади. Уже через месяц обновленный фасад украсила неброская табличка, свидетельствующая о том, что внутри размещается Общество Российско-Корейской Интеграции, сокращенно ОРКИ. Поэтическое название «Утренняя заря», фигурировавшее на табличке, не стало приманкой для обитателей слободки. Более того, многие из них предпочитали обходить свежеоштукатуренный дом десятой дорогой или, по крайней мере, старались не появляться поблизости без особой необходимости. Что касается туристов, то они сюда вообще не заглядывали, любуясь куда более живописными достопримечательностями Владивостока. А если бы и завернул в ОРКИ случайный прохожий, то он не увидел бы тут ничего такого, что могло бы оправдать его любопытство.

Вот она – приемная Общества, – добро пожаловать. Чистота, порядок и вызывающее, бросающееся в глаза убожество: пара письменных столов по углам, рассохшиеся стулья, старенький компьютер с севшим монитором, обшарпанный линолеум, фикусы в допотопных горшках, дешевые обои, неумело сколоченные стенды на стенах – все это вызывает судорожную зевоту и желание бежать без оглядки, пока вы не превратились в одну из тех сдохших от тоски мух, что покоятся между закупоренными навеки рамами. Но не надейтесь так легко отделаться от приторно-вежливых корейцев, которые, радуясь появлению любого посетителя, кинутся рассказывать вам о деятельности ОРКИ, предусмотрительно придерживая вас за рукав. Вы узнаете, что стараниями Общества на улице Хабаровской появился памятник в память 60-летия депортации российских корейцев, что на радиоволне станции «Владивосток» регулярно звучит программа о Стране утренней свежести и ее жителях, что не без участия жителей слободки в городе Инчхоне, бывшем Чемульпо, воздвигнут мемориальный комплекс в честь подвига крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец».

А если взятый в оборот визитер и после этой ознакомительной лекции не изъявит желания немедленно ретироваться на свежий воздух, то ему поднесут чашку чая и предложат насладиться чудесной песней, записанной на лазерный диск специально для подобных случаев. И польется из стереодинамиков звонкая музыка, и трогательный девичий голосок затянет первый из сорока восьми куплетов про то, как давным-давно жители маленькой корейской деревушки Тизинхэ перебрались в поселок на берегу залива, носящий русское название Владивосток. Они остались там навсегда, но их дети, внуки и правнуки обязаны помнить, что за сопками несет свои воды в океан река Тюмень-ула. Она берет свое начало из озера, которое лежит высоко в горах Тян Пэ Сян. Камни на его берегах такие легкие, что не тонут в воде. За этой рекой лежит их родная земля – Страна утренней свежести, куда они когда-нибудь обязательно вернутся с победой.

С какой победой? Над кем? Об этом песня умалчивала.

И вообще в тот чудесный весенний день, о котором идет речь, в холле Общества царили тишина и скука, а главные события развивались на втором этаже, проникнуть куда без приглашения было очень и очень затруднительно. Там собрались только свои. Надежные, неоднократно проверенные в деле активисты ОРКИ. Что примечательно, внешность всех без исключения свидетельствовала об их корейском происхождении, хотя им вроде как следовало крепить и ширить связи с русским народом.

Съезжаться и сходиться в здание активисты начали за полтора часа до заседания, назначенного на 19.00. Неприметные с виду мужчины входили как через парадную дверь, так и со двора, кто по одному, кто по двое. На подобные встречи они прибывали со всех концов Дальнего Востока, но каждый знал, когда именно обязан прибыть и с какого хода войти.

На лестничной площадке гостей встречали вежливые корейские юноши в кроссовках, спортивных штанах и кожанках, достаточно просторных, чтобы под ними можно было спрятать хоть милицейские дубинки, хоть ножи, хоть оружие посерьезней. Никаких эксцессов не предвиделось, но на всякий случай были приняты и другие меры предосторожности: работали тайные системы оповещения, оба входа просматривались с телеэкранов, поблизости дежурили «Жигули» с невидимыми за тонированными стеклами седоками. Кроме того, на первом этаже хранились заранее заготовленные протоколы заседания, предназначавшиеся для предъявления непрошеным гостям. Расписанный по минутам регламент свидетельствовал о том, что у членов Общества «Утренняя заря» дел невпроворот, хлопот полон рот. Сначала они намеревались обсудить возможность организации рок-фестиваля, приуроченного к дню рождения Виктора Цоя, затем им предстояло выслушать отчет о ходе конкурса на лучший эскиз памятника первым корейским поселенцам в Хасанском районе, далее на повестке дня стояло еще шесть не менее важных вопросов.

Ознакомишься с таким регламентом, и невольно восхитишься самоотверженностью людей, отдающих столько времени и энергии укреплению российско-корейской дружбы.

Между тем деятельность активистов ОРКИ была еще более бурной, чем могло показаться непосвященному.

Гораздо более бурной.

Ровно в семь часов в зале заседаний расселись – кто уверенно, а кто робко – двадцать человек, цвет общества. Они заняли места в соответствии с порядковыми номерами. Цифры заменяли здесь имена, да и те, секретности ради, каждый месяц смещались на единицу по кругу. Никто не закурил – употребление никотина и алкоголя среди активистов не приветствовалось. Мужчины просто сидели за столом и подобострастно смотрели на дверь, в которую должен был войти Председатель. Он был двадцать первым по счету.

Председатель последним занял свое место во главе стола, по-корейски произнес:

– Здравствуйте, товарищи.

– Ан ньонг. Ха-шим-ни-ка.

Товарищи откликнулись немного вразнобой, но дружно. В переводе на русский некоторые ответные реплики звучали как вопросы: «Куда вы идете?» и «Ели ли вы?» Это были общепринятые формулы приветствия, которые не следовало воспринимать как проявление излишнего любопытства. Собравшиеся отлично знали, что в данный момент Председатель никуда не идет и вполне сыт. Вопросы не подразумевали ответов. Их задавали исключительно из вежливости – трудно было придумать более подходящую форму приветствия для жителей страны, где на протяжении многих веков мало кто мог насладиться уединением и полным желудком.

– Чо-сум-ни да, – кивнул Председатель. – Все в порядке.

Ему всегда было приятно сознавать, что родная корейская речь все чаще звучит в чужом городе Владивостоке. Он полагал, что соотечественники обязаны в совершенстве владеть языком предков, даже те, кто носит русские имена и женат на русских женщинах. Например, Председателя звали Константином, что не мешало ему оставаться корейцем до мозга костей. Ведь он был не просто Константином, а Константином Ли. Носителем и продолжателем пятитысячелетних традиций своей исторической родины.

– Сегодня мы должны обсудить много важных вопросов, товарищи, – значительно произнес Председатель, обводя взглядом подчиненных. – Очень важных, очень.

Ему нравилось находиться в центре внимания, нравилось ощущать безраздельную власть над людьми, нравилось обращение «товарищи». Никто не смел ни отводить взгляд, ни смотреть на Председателя чересчур долго. Постоянное балансирование на грани между позволительным и недопустимым держало подчиненных в нервном напряжении, а постоянное напряжение порождало страх, тем самым подавляя волю, как хорошо знали величайшие исторические личности: Чингисхан, Конфуций, Мао Цзэдун, Пол Пот, Ким Ир Сен. Простые смертные преклонялись перед ними не потому, что те были богами, а потому что умели таковыми представляться.

Председатель знал, каким образом держаться, чтобы внушать уважение окружающим. Его хилое телосложение с лихвой окупалось массивной головой, сидящей на плечах столь прочно, что обычно обладателю приходилось поворачиваться к собеседнику всем корпусом, почти не двигая шеей. Из-за этой особенности и малоподвижного бронзового лица он смахивал на свой собственный бюст, возвышающийся над поверхностью стола. Происходи дело не во Владивостоке, а в Пхеньяне, Председатель не расставался бы с френчем полувоенного образца, но и в штатском костюме он смотрелся так внушительно, что впору стоять на трибуне рядом с самим Ким Чен Иром. «Кто знает? – размышляли участники заседания. – Может, однажды так и случится».

Смерив присутствующих испытывающим взглядом, Председатель провозгласил:

– Вопрос первый касается не столько всех сидящих передо мной товарищей, сколько одного из вас. Правда, называть его товарищем язык не поворачивается. Он знает, почему.

Девятнадцать мужчин смотрели на Председателя, не мигая. Опустил взгляд только один, носящий порядковый номер двенадцать. Опустил и сразу вскинул, но этого было достаточно. Донесение о проступке активиста ОРКИ было дважды перепроверено, однако своим глазам и чутью Председатель доверял больше. Не торопясь, он сунул руку под стол, нажал вмонтированную в крышку кнопку и произнес:

– Ладно, о плохом позже. Сначала – приятный сюрприз.

Мелко семеня, в зал впорхнули три юные кореянки с расписными подносами в руках. Все они носили длинные узкие юбки, сковывающие шаг, но, с точки зрения европейца, их одеяние нельзя было назвать целомудренным. Кофты девушек с глубоким вырезом абсолютно не прикрывали грудь, как это было принято у них на родине вплоть до начала XX века. Обнаженная женская грудь была в порядке вещей, тогда как юбки до колен поначалу представлялись корейцам воплощением разврата. Правда, за последнее время многое изменилось. Собравшиеся за столом мужчины заерзали, выдавая охватившее их возбуждение. Именно такого эффекта добивался Председатель. Не усыпив бдительность врага, не проведешь внезапную атаку.

– Вот видите, – молвил Председатель, любуясь девушками, – противостоять тлетворному влиянию Запада легко и приятно. Достаточно следовать вековым традициям нашего великого народа.

Мужчины одобрительно загудели, принимая из рук девушек керамические чашки на блюдцах, салфетки и небольшие матерчатые мешочки, украшенные бисером. На каждом мешочке были вышиты цифры, соответствующие порядковым номерам участников заседания. Завязанные на манер кисетов, они таили в себе какой-то сыпучий, мелкий на ощупь порошок. Заглянуть внутрь никто без разрешения не решился. Прикоснуться к чашкам – тоже. Все ждали особого приглашения, а оно последовало не раньше, чем девушки в национальных одеждах покинули помещение.

– Смелее, товарищи, – улыбнулся Председатель. – Боящийся обжечь губы никогда не распробует восхитительного вкуса чха.

Имелся в виду чай, хотя корейцы давно уже отказались от потребления этого напитка в чистом виде. Чайные церемонии были слишком тесно связаны с буддистскими традициями враждебных государств: Китая и Японии. Еще Ким Ир Сен призвал соотечественников отказаться от «чуждого национальному самосознанию» чая, перейдя на нейтральный кофе или на отвары из ячменя, женьшеня, арахиса, корицы. Напиток, поданный участникам заседания, именовался «сэнъганчха», что означало «чай из имбиря». Пригубив его, все, как по команде, закатили глаза и защелкали языками, выражая тем самым свое восхищение. Это был подходящий момент для нанесения неожиданного удара.

– Не могу не отметить, – произнес Председатель, предостерегающе поднимая палец, – что по-настоящему наслаждаться вкусом чха способен лишь тот, у кого чиста совесть. Догадываетесь, почему? Испытывающий вину человек убивает себя до казни. – Председатель скользнул взглядом по обращенным к нему лицам. – Это мучительная смерть, товарищи. Вместо того, чтобы медленно отравлять себя ядовитой желчью страха, пусть тот, кто чувствует за собой вину, встанет и честно признается в своем проступке. Может быть, мы простим его. Может быть, покараем. Но виновный снимет с души камень, облегчив тем самым свою участь. Верно я говорю, товарищи?

– Да, да, – утвердительно закивали присутствующие, поглядывая друг на друга исподлобья. – Да, да.

В корейском произношении «да, да» звучало как многократное «нет». Председатель, долгие годы проживший в России, поймал себя на мысли, что в его мозгу происходит невольное искажение смысла родного слова. Это отозвалось болезненным уколом в сердце. Отодвинутая посуда звякнула, заставив активистов ОРКИ вздрогнуть. Председатель, как правило, не позволял себе столь порывистых жестов. Черты его непроницаемого лица казались более тяжелыми, чем обычно.

– Все мы понимаем, – молвил он, – какая огромная ответственность возложена на плечи нашего маленького коллектива. Родина ждет от нас доклада об успешном завершении операции. В такие моменты каждая мелочь имеет значение, каждый пустяк. Вернее, – поправился Председатель, – в такие моменты нет мелочей. – Он остановил взгляд на сидящем в дальнем углу стола. – Встаньте, товарищ Седьмой, прошу вас.

Пак Киль Хун, председатель Приморской Ассоциации Строителей КНДР, немедленно подчинился. Он стоял неподвижно, держа руки по швам, и смотрел прямо в глаза Председателю.

– Ответьте нам прямо, – предложил тот, – вправе ли мы привлекать к Обществу излишнее внимание, которое может помешать нам осуществить задуманное?

– Нет, – каркнул Седьмой по-русски.

– Вы забыли родной язык? – удивился Председатель.

– Никак нет! – спохватился Седьмой. – А-ним-ни-да!

– И это правильно. Каких плодов можно ожидать от растения, лишенного корней? – Сделав паузу, Председатель похлопал ладонью по столу, призывая присутствующих к вниманию, которое и без того было неослабным. – Растение, лишенное корней, засыхает. Его выкорчевывают и выбрасывают, освобождая место свежей поросли. Но в первую очередь избавляются от сорняков, способных погубить поле. Даже один-единственный сорняк вредит общему делу. Не так ли, товарищ Седьмой?

– Так, – просипел несчастный Пак Киль Хун, плохо соображая, о чем идет речь.

Он понимал лишь, что стоит не просто за столом – стоит на краю пропасти, разверзшейся у его ног. Хуже всего было то, что остальные сидели. Тем самым Председатель давал понять, кого здесь он считает сорняком, подлежащим выкорчевыванию. И голос его преисполнился негодования, когда он продолжил:

– До меня дошли слухи, товарищи. Нехорошие слухи, настораживающие. Тщательная проверка их подтвердила. Суть дела в следующем. Дальний родственник одного из присутствующих, семнадцатилетний оболтус, имя которого Пак Хак Ман, недавно совершил злодеяние. – Взор Председателя скользнул по окаменевшим лицам. – Кто знает, кого я имею в виду? Кто может поведать нам, в чем заключается преступление мальчишки?

Активисты ОРКИ как в рот воды набрали. Речь могла идти о родственнике кого угодно из присутствующих. Мало ли на свете мальчишек, носящих фамилию Пак, – одну из самых распространенных в Корее?

Корейские фамилии обычно односложные, причем они всегда пишутся и произносятся в первую очередь, а не так, как это принято в России. Таким образом, типичное корейское имя состоит из трех слогов. Первый является фамилией, а второй и третий – собственно именем: Пак Хак Ман, Пак Киль Хун, Пак Ун Кыг и так далее, и тому подобное. Примерно тридцать процентов членов ОРКИ являлись Паками, и у каждого имелось множество племянников, которые запросто могли носить такую фамилию. Оставалось лишь молчать и надеяться, что тучи сгущаются над чьими-то чужими головами.

Мужчины молчали и надеялись.

– Что ж, – продолжал Председатель, – я и не рассчитывал на чистосердечное признание. Совершающий подлые поступки человек, как правило, труслив, он не желает отвечать за содеянное. Но мы не позволим ему оставаться в тени, товарищи. Как говорит товарищ Ким Чен Ир, «всякое негативное действие должно встречать позитивное противодействие, в этом состоит гармония мира». Нужен ли нам мир, в котором отсутствует гармония?

– А-ним-ни-да, – пронеслось по залу. – Ни в коем случае.

– А-ни-йо, – присоединился к общему хору Пак Киль Хун, носящий порядковый номер Семь.

Его голос дрожал, как у приговоренного к смертной казни. Он чувствовал себя членом сложнейшего уравнения, подлежащим сокращению. Винтиком громадного механизма, уже почти списанным за ненадобностью.

Глава 2

Что значит задать перцу

Посвящая подчиненных в подробности проступка мальчишки Пак Хак Мана, Председатель видел, что стоящий перед ним Седьмой отчаянно трусит, и в душе понимал его состояние. Он видел также, что сидящий за столом Двенадцатый сильно вспотел, хотя пытается держаться уверенно и непринужденно. Напрасный труд. Председатель с самого начала взял его на заметку. Все, что делалось и говорилось с тех пор, было лишь данью традиции. Урок должен быть ярким и поучительным, иначе он плохо усваивается. А Председатель не принадлежал к числу людей, готовых повторять одно и то же дважды.

– Хочу обратить ваше внимание на следующее обстоятельство, товарищи, – произнес он, скрестив руки на груди. – То, что двоюродный племянник одного из присутствующих изнасиловал русскую девушку, само по себе не хорошо и не плохо. Это личное дело Пак Хак Мана, как вести себя с одноклассницами. Если он нарушил закон, то пусть его накажут. Если он нарушил закон и сумел проделать это таким образом, чтобы избежать наказания, то это тоже касается Пак Хак Мана, и только его одного. – Выброшенная вперед рука Председателя описала широкую дугу. – Вы мужчины, и вы вправе сами решать свою судьбу. Но если речь идет об общем деле… Да-да, если речь идет об общем деле, то это уже другой, совсем другой разговор. Когда дядя малолетнего паршивца обратился к родителям опозоренной девочки и настоятельно посоветовал им забрать заявление из милиции, он подвел всех нас. – Председатель сокрушенно покачал массивной головой. – Этот человек позволил себе намекнуть, что за ним стоит могучая организация, способная отомстить обидчикам. Не имея на то полномочий, он позволил себе говорить от имени нашего Общества.

– Да как он посмел? – возмущенно загомонили активисты. – Вступаться за насильника: слыханное ли дело? Ни стыда, ни совести у этого человека!

– Негодяй! – запоздало выкрикнул Седьмой, хриплый голос которого прозвучал уже в тишине, поскольку все умолкли, повинуясь властному жесту Председателя.

– Дело не в совести, товарищи, – наставительно произнес Председатель. – И уж тем более не в изнасиловании русской девушки. Мне не нужна ваша нравственность, мне нужна дисциплина. Коллектив боеспособен, пока надежен каждый, оступись один – провал ожидает всех. Человек, упомянувший наше Общество, нарушил главный принцип конспирации. А что, если милиции вздумается проверить, насколько обоснованна брошенная угроза? – Председатель вопросительно приподнял брови. – Что, если официальные власти заинтересуются нашей деятельностью?

Седьмой нервно дернул кадыком, физически ощущая угнетающую тяжесть устремленных на него взглядов. Он не был причастен к озвученному Председателем инциденту, однако не решался попросить слово для защиты. Его пока что не обвиняли напрямую, так что оправдания были вроде как неуместны. С другой стороны, Седьмой по-прежнему стоял, одинокий и уязвимый, как громоотвод посреди пустыни, тогда как остальные сидели, излучая волны подозрительности и негодования.

Что это значит? Чем это закончится?

Председатель умышленно затягивал паузу, давая возможность подчиненным как следует проникнуться важностью момента. Убедившись, что обстановка в зале накалена до нужной кондиции, он неожиданно улыбнулся и подмигнул Седьмому:

– Ох уж эта молодежь! Наши дети и племянники вечно заваривают кашу, а нам расхлебывай.

– Я не имею никакого отношения к Пак Хак Ману, – поспешил заявить Седьмой. – Он мне не родственник. – Голос предательски задрожал и сорвался. – И я ни… никогда не позволял себе нарушать конспирацию.

– Разве я о чем-то тебя спросил, дорогой товарищ? – удивился Председатель. – Разве усомнился в твоей дисциплинированности, в твоей преданности? Я просто сказал, что одни заваривают кашу, а другие ее расхлебывают. Но не беда. – Председатель уже не просто улыбался, а сиял всем своим крупным лицом, напоминающим хорошо промасленную рисовую лепешку, обжаренную до золотистой корочки. – Расхлебаем. А чтобы сделать этот процесс приятнее, мы как следует поперчим блюдо. Развяжите свои кисеты, товарищи. Посмотрите, какой сюрприз я вам приготовил. Седьмого это тоже касается. Смелее, смелее!

Активисты ОРКИ с замиранием сердца подчинились. Чувство юмора у Председателя было своеобразным, и никто не знал, чего от него ожидать. Однако, когда витые шелковые шнурки были развязаны, по залу пронесся общий вздох облегчения, напоминающий шелест тронутой ветром листвы. В мешочках находился молотый перец. Безобидный оранжевый порошок, источающий узнаваемый, терпкий, ни с чем не сравнимый аромат.

– Кам-са-хам-ни-да. Те-дан-хи кам-са-хам– ни-да, – забормотали участники совещания. – Спасибо, большое спасибо.

Корейская кухня всегда отличалась феноменальной остротой, оставляя далеко позади кухни грузинскую и даже мексиканскую. Красный перец, появившийся в стране сравнительно недавно, завоевал необычайную популярность, потребляясь в поистине фантастических количествах – ведь большинство местных блюд готовилось из вареного риса, столь же питательного, сколь пресного. Корейцы до того пристрастились к перцу, что слова «острый» и «вкусный» сделались для них синонимами. И двадцать уроженцев Страны Утренней Свежести, получившие в подарок любимое лакомство, с вожделением представляли себе, какой великолепный ужин ожидает их сегодня.

– Это настоящий чили, самый острый перец на свете, – пояснил Председатель, по-отечески наблюдая за подчиненными. – Понюхайте, прошу вас. Как следует втяните порошок ноздрями, сначала одной, потом другой. Я хочу, чтобы каждый из присутствующих насладился запахом чили в полной мере.

Оживление в комнате пошло на убыль. Одно дело – есть молотый красный перец; другое дело – нюхать его. Никто из активистов ОРКИ прежде не развлекался подобным образом. Затягивая время, они переглядывались и вертели мешочки в руках, словно впервые в жизни были готовы ослушаться своего Председателя.

Ему это не понравилось.

– Ну-ка, дружно! – прикрикнул он. – Стыдно, товарищи! Вам ведь не умереть во имя родины предлагают, а всего-навсего оценить запах перца.

– Но мы будем чихать, – робко возразил Седьмой.

– А у некоторых из нас насморк, – поддержали его обладатели некоторых других порядковых номеров.

Вид выделений из носоглотки внушает корейцам столь сильное отвращение, что если сопливый невежа попадается за обеденным столом, то соседи просто не в состоянии заставить себя продолжать трапезу. Те, у кого из-за острой пищи раздражается слизистая оболочка, могут слегка промокнуть нос, но никак не чихать и уж тем более не сморкаться в присутствии посторонних.

– Понимаю ваши опасения, товарищи, – произнес Председатель, – но не разделяю их. Мы ведь не нежные барышни, а закаленные испытаниями мужчины. И если кому-то перец ударит в нос, то ничего страшного. Для подобного случая я распорядился обеспечить всех салфетками.

И в самом деле, каждый участник совещания был снабжен набором одноразовых бумажных салфеток, ничем не отличающихся от тех, которыми пользуются в Корее. Носовые платки в этой стране считались табу. Для корейцев была невыносимой сама мысль о том, что лоскут материи, смоченный отвратительной на вид слизью, кто-то использует неоднократно и носит в кармане наряду с другими предметами обихода.

– Приступайте, – повысил голос Председатель.

Седьмой, как сомнамбула, поднес мешочек к лицу и втянул ноздрями едкую перечную пудру, от которой в носоглотке не просто запершило, а засвербило так, что хоть плачь. Выступившие слезы замутили общую картину. Ничего не видя и не слыша, Седьмой запрокинул голову, плаксиво сморщился и оглушительно чихнул, едва устояв на ногах. Тем, кто сидел, приходилось не слаще. Одни беспрестанно издавали отрывистые носовые звуки, другие попискивали, деликатно зажимая ноздри, третьи, выронив мешочки, терли слезящиеся глаза или слепо нащупывали салфетки. Все было как в тумане. Отчаянно чихающие, постанывающие, судорожно вздрагивающие мужчины не сразу заметили, что один из них ведет себя не так, как остальные.

Сделавший понюшку перца Двенадцатый не принял участия в общей вакханалии. Он не чихал, не прикрывал лицо, не порывался вытереть нос. Он просто замер с выпученными глазами и широко разинутым ртом, откуда внезапно повалила обильная слюна. Его физиономия сделалась лиловой, как у висельника.

Первым почуял неладное Седьмой, который не только рискнул воздержаться от второй понюшки, но и отважился подать робкий голос.

– Товарищ Председатель, – гнусаво произнес он, придерживая нос бумажной промокашкой, – Двенадцатому плохо!

– Надеюсь, что так, – невозмутимо кивнул Председатель. – Заботливый дядюшка малолетнего насильника этого вполне заслужил.

– Чхи! – неслось со всех сторон. – Чху! Чхе!

Слюна, стекающая на подбородок Двенадцатого, сменилась пеной, окрашенной в цвет желчи. Он силился приподняться со стула, но всякий раз падал обратно. Крышка стола, за которую он держался с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку, мелко дрожала. Вибрацию ощутил каждый, кто соприкасался со столом. Чихание пошло на убыль.

– Не беспокойтесь, товарищи, – сказал Председатель, видя, как подчиненные суетливо избавляются от мешочков с перцем. – Все в порядке. Негодяй получил по заслугам, но тем, у кого совесть чиста, бояться нечего.

«Конечно, – тоскливо подумал Седьмой, ноги которого едва выдерживали вес потяжелевшего тела. – Бояться абсолютно нечего. В прошлом месяце у нас на глазах удавили Четвертого, который, как было сказано, утаивал часть доходов от Общества. В позапрошлом месяце Пятнадцатого ударило током, когда он по просьбе Председателя включил в сеть компьютер. И вот теперь Двенадцатый: кто следующий? Когда состоится следующая показательная казнь? Во время следующего заседания актива? Или прямо сегодня, под занавес спектакля? Пресвятой Будда, это же просто невыносимо!»

– Смотрите, смотрите, – воскликнул Председатель, заметив, что кое-кто из присутствующих отводит взгляды, избегая следить за агонией Двенадцатого. – Очень поучительное зрелище, очень. Сок ка-шип-сио настолько ядовит, что если бросить в костер стебли этой травы, то можно насмерть отравиться дымом. – Председатель возбужденно хохотнул. – Пусть же участь одного нарушителя послужит уроком всем остальным. Не распускайте язык ни наяву, ни во сне, товарищи. Помните о последствиях.

Последствия и впрямь отбивали всякую охоту болтать даже на самые безобидные темы. Двенадцатый выгнулся в кресле, затем приложился лицом к столу. Снова выгнулся и снова приложился. Казалось, это будет продолжаться вечно, но, к всеобщему облегчению, пытка подошла к концу. Неистово дернувшись напоследок, Двенадцатый окаменел, откинувшись на спинку стула. Его черные жесткие волосы стояли дыбом, на лице застыла чудовищная гримаса, руки повисли плетьми.

«До свиданья, – пульсировало в мозгу Седьмого, – до свиданья, до свиданья».

Он был слишком потрясен и напуган, чтобы попрощаться с очередным соратником. Просто из головы не выходило название коварной травы, убившей Двенадцатого.

Ка-шип-сио. В переводе с корейского это означало «до свидания». Словно каждому из активистов ОРКИ однажды предстояло отправиться вслед за ушедшим, дабы встретиться с ним в Долине Блуждающих Духов.

Северная Корея – одна из немногих стран на земле, в которой сохранилась самая широкая практика публичных казней. До семидесятых годов преступников прилюдно расстреливали на стадионах Пхеньяна, позже подобные смертельные шоу перекочевали в провинцию. Сценарий неизменен. Осужденного привязывают к врытому в землю в центре площадки столбу и, зачитав приговор, расстреливают. Это происходит на глазах зрителей, среди которых в обязательном порядке должны присутствовать родственники и сослуживцы казненного. Частенько в воспитательных целях на казнь водят студентов вузов, а то и старшеклассников.

Таким образом, многие из тех, кто находился в зале заседаний Общества Российско-Корейской Интеграции «Утренняя заря», были морально подготовлены к ужасному зрелищу. Не удивило их и то, что Председатель не учинил над Двенадцатым суда, давая несчастному возможность покаяться или хотя бы произнести последнее слово. Корейцы не питали пристрастия к громким судебным процессам, которые в свое время разыгрывались в средневековой Англии, республиканской Франции и Советском Союзе. В Северной Корее пошли другим путем, сведя казнь к скучной обыденной процедуре. Если бы Пак Киль Хун не только родился, а и вырос в городе своих предков Сакчу, он бы принял случившееся не так близко к сердцу. Но детство Седьмого прошло во Владивостоке, и его впечатлительная натура испытала настоящее потрясение.

Отстраненно удивляясь тому, что он до сих пор не грохнулся в обморок, активист ОРКИ решил больше не искушать судьбу. «Это испытание станет последним в моей жизни, – сказал он себе. – Хватит. Если я выйду отсюда целым и невредимым, то следующее заседание состоится без меня».

Между тем Председатель остался доволен поведением Седьмого. «Надежный товарищ, – думал он, – стойкий. Перетрусил, но даже не пикнул. Все бы так. Гвозди бы делать из таких людей».

– Садитесь, Седьмой, – произнес он вслух. – Я доволен вами. Никаких претензий к вам у меня не было и нет. Вам пришлось постоять, чтобы усыпить бдительность Двенадцатого, вот и все. Надеюсь, вы на меня не в обиде?

– Нет, – замотал головой Седьмой. – Как можно!

Упав на стул, он тупо уставился на бумажные клочья, облепившие потные пальцы, и взял новую салфетку. Руки дрожали, глаза слезились. Не имея возможности полюбоваться собой со стороны, Седьмой не сомневался, что выглядит ужасно. В помещении было невероятно душно, словно где-то работал гигантский насос, выкачивающий отсюда воздух. Седьмому даже мерещился шум работы этого невидимого насоса. В висках стучало, в ушах гудело. Слова Председателя доносились как сквозь толщу воды, – глухо и почти неразборчиво:

– …Годы напряженного труда, неустанные поиски увенчались успехом. К счастью.

«Увенчались, – отозвалось насмешливое эхо в мозгу Седьмого, – успехом. Если это счастье, то что же такое несчастье? Бр-р…»

Передернувшись, он заставил себя не глядеть на покойника, который, как ни в чем не бывало, продолжал слушать речь Председателя. Живые активисты ОРКИ тоже походили на трупы, рассаженные вокруг стола. Их лица были неподвижны, как гипсовые маски. На всех читалось одинаковое выражение: смесь внимательности, почтительности и покорности судьбе. Седьмому хотелось верить, что его собственное лицо не отражает каких-либо посторонних чувств. Он не давал волю эмоциям. Не позволял себе отвлекаться. Он слушал.

– Они лежат на расстоянии трехсот метров друг от друга, – перешел к конкретным фактам Председатель. – Глубина там небольшая, наши люди справятся. Конечно, потребуются дополнительные тренировки, но они займут немного времени, а там… – Мечтательно улыбаясь, Председатель с хрустом потянулся, встал и принялся прохаживаться по кабинету, подражая то ли великому Ким Ир Сену, то ли его не менее великому наследнику Ким Чен Иру. – А там недалек тот день, когда родина получит от нас долгожданные подарки.

«Сюрприз по-корейски», – подумал Седьмой.

– Не сомневаюсь, что участники операции будут щедро вознаграждены за свои старания, – веско произнес Председатель.

«Красным перцем с добавками чудо-травы?»

– Все до единого.

«Кроме Двенадцатого, которому уже ничего не нужно».

– Но сначала придется как следует поработать во благо отечества, – напомнил Председатель, остановившийся прямо за спиной Седьмого, напрягшаяся шея которого инстинктивно втянулась в плечи. – Второй, как обстоят дела с закупкой оборудования?

– Заказанный комплект водолазного снаряжения готов к отгрузке, но…

Второй осекся.

– В чем дело?

– Поставщик ожидает предварительной оплаты. Деньги на его счет пока не поступили.

– Девятнадцатый! – Окрик Председателя был резким, как удар хлыста. – В чем дело? Кто отвечает за финансовое обеспечение операции?

– Необходимая, э-э, сумма собрана и, э-э, перечислена еще вчера, – доложил Девятнадцатый, заикаясь.

Ему было трудновато подбирать подходящие корейские выражения. Слишком нервная обстановка. Один только Председатель чувствовал себя в этой накаленной атмосфере, как рыба в воде.

– Почему же деньги не попали по назначению? – спросил он.

– Так бывает. Банки, э-э, имеют обыкновение задерживать крупные, э-э, суммы для своих, э-э, махинаций.

– Махинации – это плохо, – зловеще произнес Председатель. – Терпеть не могу махинаций. Завтра до обеда доложите мне о том, что деньги находятся на счету поставщика, а не где-нибудь еще. Не то вы сами окажетесь где-нибудь еще.

– Будет сделано, – проблеял Девятнадцатый, косясь на труп, который мешал ему сосредоточиться. – Завтра с утра поеду в банк.

– Надеюсь, поездка будет результативной, – кивнул Председатель, возобновляя прогулку вокруг стола. – Как обстоят дела с судном?

– Зафрахтовано, – поспешил отрапортовать Седьмой. – Команда набрана, ждет выхода в море. Строительная бригада работает в трюме. Тайник сооружается по выданным вами чертежам.

– Провиант, топливо?

– Все в полном порядке.

– Документы?

– Соответствующие бумаги готовятся, – перехватил эстафету Одиннадцатый. – Все люди будут оформлены как участники геолого-разведочной экспедиции японской нефтяной корпорации «Джи-Оу-Си».

– Почему японской? – нахмурился Председатель.

– Это наиболее оптимальный вариант, – заторопился докладчик. – Во-первых, иностранцев труднее проверить. Во-вторых, отношение к ним здесь более чем лояльное. В-третьих, корейцы и японцы для русских на одно лицо. И самое главное…

– Всегда нужно начинать с самого главного!

– Извините, товарищ Председатель. – Взмокший Одиннадцатый потянулся за салфеткой. – Волнуюсь.

– Волноваться нет причин, – заметил остановившийся Председатель, переводя взгляд с докладчика на мертвеца и обратно. – Волнуется тот, кто чувствует за собой вину. Вы чувствуете за собой вину?

– Нет, – выпалил Одиннадцатый. – Я все предусмотрел. Правительство России недавно приняло постановление о привлечении японских компаний для поиска новых месторождений нефти в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке.

– Хм! Почему бы им не привлекать корейские компании?

– Этого я не знаю, – развел руками Одиннадцатый, выражая всем своим видом раскаяние. – Я просто излагаю факты.

– Излагайте. – Председатель двинулся в обход стола. – Слушаю вас.

– Губернатор Приморского края недавно встречался с руководством «Джи-Оу-Си» и пообещал корпорации всяческое содействие. Стоит пограничникам услышать, что они имеют дело с японской геолого-разведочной экспедицией, как многие вопросы будут автоматически сняты…

– Стоит пограничникам обнаружить на борту судна огнестрельное оружие, наркотики или хоть какие-нибудь рыболовные снасти, и все пропало, – оборвал Одиннадцатого Председатель. – Поэтому нельзя давать им ни малейших зацепок. Это всех касается, товарищи.

– Да, – одновременно выдохнули участники совещания.

– Экипаж корабля обязан знать легенду наизусть. Одежда, снаряжение, поведение, – каждая мелочь имеет значение, каждый пустяк.

– Да!

– Уметь внушить доверие окружающим не менее важно, чем плавать с аквалангом или ориентироваться в открытом море.

– Да!

– После того, как груз будет поднят со дна и надежно размещен в потайном отсеке трюма, команда не имеет права расслабляться. Дожидаясь подходящей погоды, все должны имитировать работу.

– Да!

– Дрейфовать в направлении нейтральных вод крайне осторожно и лишь после штормового предупреждения.

– Да!

Председатель умолк. Поскольку он намеревался лично руководить операцией, то вдаваться в лишние подробности не имело смысла. Осталось лишь напомнить о самом главном.

– Любое нарушение дисциплины, – произнес вернувшийся на место Председатель, – приравнивается к государственной измене. Ответственность за допущенные просчеты несут все. Поблажек не будет. Ни для самих участников операции, ни для их ближайших родственников. Должен ли я напоминать об этом еще раз, товарищи? Есть ли среди вас такие, которые чего-то недопонимают?

– Нет! – выпалили активисты ОРКИ так дружно, что оконные стекла задребезжали в рамах.

А номер Двенадцатый промолчал. Он уже совершил ошибку и был лишен права голоса. Навеки.

Глава 3

Похмельный синдром на лубянке

Рабочий день в Москве был в разгаре. Стрекотали сотни тысяч кассовых аппаратов, разгружались и вновь загружались продуктовые фуры, бойко переходили из рук в руки рубли и доллары, акции нефтегазовых компаний и копеечная стеклотара, шприцы с наркотиками и билеты в театр. Кто-то приобретал себе счастье, а кто-то продавал остатки совести; одни меняли себе партнеров, имиджи и автомобили, а другие – просто шило на мыло. Но все вместе, поголовно, от первого лица государства до последнего бомжа, москвичи были заняты какими-то своими важными делами, и потому огромный город гудел от перенапряжения.

А у капитана Бондаря гудела голова. С утра 22 апреля ему было худо, очень худо. Хуже некуда.

Давно уже он не испытывал такого сильного похмелья. Сильного и продолжительного.

Бондарь отложил просмотренную папку вправо, прикидывая, которые сутки пылают столицы, горят трубы и пересыхает глотка, обильно смоченная накануне вечером. Точно вычислить не удавалось, но даже приблизительный подсчет давал обескураживающий результат. Не больше трех, но и не меньше двух недель… С того самого дня, когда стало окончательно ясно, что живая оперативная работа капитану Бондарю больше не светит, а иной панацеи от тоски и одиночества не существует. Он превратился в заурядного кабинетного работника, самыми яркими впечатлениями для которого стали ежедневные поездки на метро. Утром – на работу, вечером – домой. В пустую холостяцкую берлогу, где найти себе занятие так же сложно, как в каюте затонувшей подлодки.

Спасите наши души, наш SOS все глуше, глуше…

Будь прокляты все эти медики! Что они понимают в психологии мужчины, дважды терявшего женщин, без которых жизнь не в радость? На чем строились их выводы, когда они выносили свой безапелляционный приговор: «к выполнению оперативных заданий временно не привлекать»? Начальство радо стараться, тут же отстранило Бондаря от важных дел, поручив ему править какие-то бредовые инструкции, составлять какие-то отчеты, рыться в архивных документах и перекладывать папки из одной стопки в другую, слева направо: с утра до вечера: из пустого в порожнее.

Оказывается, толочь воду в ступе – это теперь не просто маета, а научный метод психологической реабилитации! Тогда как насчет околачивания груш и полировки кошачьих яиц? Может, и такую практику завести на Лубянке, господа хорошие?

Тяжелейший стресс, приговаривал полковник Роднин, разводя руками, ничего поделать не могу, но, врачи говорят, время лечит. Заверения Бондаря в том, что потраченное впустую время вовсе не лечит, а калечит, ничего не меняли. Капитану не удавалось убедить начальника отдела в том, что как раз настоящая работа выведет его из ступора. Его даже близко не подпускали к серьезным делам. Не только на пушечный выстрел, но и на пистолетный.

Это продолжалось с февраля, когда Бондаря выписали из госпиталя. Выписали со сросшимися ребрами и ногой, с зарубцевавшимися ранами, с новехонькой розовой кожей на локтях и коленях. Он был абсолютно здоров, но ему было больно. Поделать с этим было ничего нельзя. Кожа-то новая, а душа – прежняя, выгоревшая изнутри. Сперва выгоревшая, а потом обледеневшая. До вечной мерзлоты.

Такая уж зима выдалась, будь она неладна. Снежная, беспощадно холодная. Зима, отнявшая у Бондаря Тамару.

Трагедия случилась на кавказской горе Фишт, где любимую женщину капитана облили на морозе водой, как поступали с патриотами фашисты во время Великой Отечественной. До сих пор не верилось, что подобное могло произойти в XXI веке. На фешенебельном горнолыжном курорте Лунная Поляна. В двадцати километрах от ближайшего отделения внутренних дел. Такое не укладывалось в голове, а потому Бондарь приказал себе: забыть!

К черту! Забыть и не оглядываться. Ничего не было. Ни родного лица, просвечивающегося сквозь толщу ледяной глыбы. Ни сатанинского смеха Леди Мортале. Ни безобразной рожи ее верного приспешника Юрасика. И головокружительного спуска по трассе бобслея тоже не было. И последующих удушающих кошмаров. И дула табельного пистолета, дважды приставлявшегося к виску в моменты, когда отчаяние становилось всепоглощающим, как разверзшаяся пропасть.

Все, сказал себе Бондарь, убирая пистолет с глаз долой, хватит. Точка. Прошлого не вернешь, зачеркнутого не исправишь. Будем жить дальше. Живет на свете такой капитан ФСБ Бондарь Евгений Николаевич, и есть у этого человека некий долг, который он обязан исполнять. Прямая, соединяющая эти две точки, зовется смыслом существования. Хотелось бы, конечно, чтобы смысла было побольше, но где его взять, коли судьба-злодейка отобрала все, что могла отобрать. На нет и суда нет.

Примерно через месяц после принятия решения Бондарь начал понимать, что надолго его не хватит, но не сдался. Являясь на работу, рвался в кабинет начальства, а прорвавшись, выкладывал на стол Роднина очередной рапорт с просьбой поручить ему любое из текущих дел. С точно таким же завидным постоянством Роднин рапорты отправлял в урну, после чего заводил с Бондарем душеспасительные беседы о необходимости прийти в себя, оправиться, подлечить нервы.

Однажды удача все же улыбнулась полуотставному капитану. По причине катастрофической загруженности личного состава отдела, его направили в Иркутск, где сотрудники Восточно-Сибирской оперативной таможни задержали при попытке незаконного вывоза из России ни много ни мало 27 тонн ядерных материалов. Точнее, 27 681 килограмм обогащенного урана, как протрубил на весь мир представитель пресс-службы Государственного таможенного комитета Российской Федерации.

Бондарь воспрянул духом. По всей вероятности, он вышел на самую скандальную и громкую сделку века, поскольку в ядерные реакторы подводной лодки загружалась только одна тонна обогащенного урана! Где же было похищено такое неимоверное количество опасного вещества? На одной из АЭС? На Новосибирском заводе химконцентратов по производству ядерного топлива?

Перспективное дело, возродившее Бондаря к жизни, его же и доконало, когда начало трещать по швам и рушиться, наподобие карточного домика. Вскоре выяснилось, что никто ничего не похищал и не пытался незаконно переправить через границу. Просто ангарский электролизный химический комбинат произвел изотопное обогащение партии казахстанского урана, отправил его обратно, а охреневшие от безнаказанности таможенники, увидевшие в накладных немалую стоимость груза, потребовали взятку. Ее не дали, тогда вагон был отцеплен от состава и началось откровенное вымогательство, сопровождающееся шантажом через прессу. Банальная история. Настолько типичная для России, что только диву даешься: каким образом умудряется держаться это расшатанное многолетними встрясками государственное образование. Последняя надежная опора осталась – спецслужбы. Вот и вся вертикаль власти, да и та с постоянными перекосами. На сколько ее хватит?

«А тебя на сколько?» – ехидно осведомился внутренний голос, которому, как всегда, было плевать на похмелье, мучающее Бондаря с утра.

Он встал, и в глазах зарябило от черных точек, будто по глади пруда прыснули головастики. Никаких головастиков или мошек, разумеется, не было. А были заметные мешки под глазами и порядком воспаленные веки. Бондарь убедился в этом, подойдя к зеркалу, из которого на него глянуло осунувшееся, плохо узнаваемое лицо. Рядом с уголками губ образовались горькие складки, насупленные брови упрямо отказывались принять какое-нибудь более нейтральное положение. Красавец, ничего не скажешь!

Бондарь укоризненно покачал головой. Отражение повторило это движение: мол, нечего на зеркало пенять, коли рожа крива. Продолжай в том же духе и полюбуйся собой эдак через месяцок-другой, товарищ Бондарь. Две пачки сигарет в день и бутылка водки на сон грядущий? Убийственная смесь. Долго ли протянешь в таком режиме?

Вряд ли, вынужден был признать Бондарь. При таком образе жизни слететь с катушек можно очень скоро. Во всем виновата проклятая «Гусарская баллада», которую, как назло, крутят по телевидению чуть ли не каждый вечер. Стоит немного пощелкать пультом, и на тебе: бродит по экрану девица печального образа, напевая: «Лунные поляны, ночь, как день, светла».

А если человеку невмоготу слушать про лунные поляны? Если ночь для него как раз беспросветно темна? Прошлая ночь. Нынешняя. Завтрашняя.

Бондарь в последний раз посмотрел на свое отражение, мрачно отметил свежий бритвенный порез на подбородке и хотел уж было вернуться за стол, заваленный папками, когда тишину кабинета прорезал телефонный звонок. Громкий, отчетливый, требовательный. Звонок, оповещающий о том, что на связь выходит начальство.

Наконец-то о капитане Бондаре вспомнили. Неужели конец конторским будням?

На этаже было чисто, тихо и безлюдно. Стремительно шагая по ковровой дорожке, Бондарь дошел до приемной начальника оперативного отдела, толкнул дверь и переступил порог.

Алтынникова, личная секретарша полковника Роднина, перестала клацать клавиатурой компьютера и расщедрилась на приветливую улыбку. Здороваясь, Бондарь постарался улыбнуться так же дружелюбно. Седая, но еще совсем не старая секретарша симпатизировала ему, и он отвечал ей взаимностью. Старался отвечать по мере сил и возможностей.

Но сегодня улыбка не возымела обычного действия.

– Приболели? – встревожилась Алтынникова.

– С чего вы взяли, Светлана Афанасьевна? – неискренне удивился Бондарь.

Глупый вопрос для человека, который пять минут назад созерцал свою похмельную физиономию в зеркале.

– Вид у вас… – не договорив, Алтынникова покачала головой.

– Зато вы выглядите на все сто! – поспешил сменить тему Бондарь, делая вид, что любуется зеленым в крапинку жакетом секретарши. – Отличная обнова, Светлана Афанасьевна. – Он выбросил вверх большой палец. – Вам идет.

Секретарша погрозила пальцем:

– Ах, Женя, Женя! То же самое вы говорили мне в прошлый раз. И в позапрошлый.

– Это свидетельствует лишь о том, что вы всегда выбираете красивые вещи, – нашелся Бондарь. – У вас безупречный вкус, Светлана Афанасьевна.

– Наверное, раз я проходила в этом наряде всю весну. – В глазах Алтынниковой промелькнула печаль. – Но все равно спасибо, Женя. И, прошу вас, непременно подлечитесь перед командировкой. На вас больно смотреть.

– Вот как? – опешил Бондарь. – Командировка? Куда?

– Прямиком на край света, – понизила голос Алтынникова. – Я уже заказала билеты на завтра. Будьте умницей, Женя. Примите ударную дозу таблеток, а перед сном не забудьте выпить чаю с малиной. У вас есть малиновое варенье?

– Да погодите вы со своим вареньем, Светлана Афанасьевна! Куда я вылетаю?

– Военная тайна, Женя. Я и так с вами чересчур разоткровенничалась. – Утопив кнопку переговорного устройства, Алтынникова сменила тон на официальный: – Капитан Бондарь прибыл, Василий Степанович. Впускать?

– Гнать пока рановато, – откликнулся из динамика металлический голос. – Пусть войдет твой капитан.

Переступив порог, Бондарь замер. Роднин в своем неизменном синем костюме с квадратными плечами стоял у окна, выходящего на Лубянскую площадь. Не оглядываясь, буркнул:

– Присаживайся.

И лишь после того, как Бондарь занял свое место за приставным столом, Роднин покинул свой наблюдательный пост и опустился в жалобно скрипнувшее кресло.

Встретившись с испытывающим взглядом начальника, Бондарь ощутил привычный холодок в груди. Он никогда не боялся начальства и тем более не лебезил перед ним, однако полковник Роднин внушал ему уважение, а настоящее уважение никогда не обходится без некого душевного трепета. Пусть даже тщательно скрываемого.

– Как дела? – поинтересовался Роднин.

– Если имеются в виду дела, порученные мне, то продвигаются помаленьку, – сухо ответил Бондарь. – Левая стопка папок уменьшается, правая растет. Вы пригласили меня отчитаться о проделанной работе, товарищ полковник?

– Я вызвал тебя, – с нажимом произнес Роднин, – я вызвал тебя, капитан, чтобы сделать тебе первое и последнее предупреждение. Завязывай с этим.

– С чем?

– Сам знаешь. – Рука полковника сделала выразительный жест.

– Не понимаю, о чем идет речь. – Лицо Бондаря окаменело. Он терпеть не мог посягательств на свою личную жизнь. И ему вовсе не хотелось, чтобы посторонние знали, что творится у него в душе.

– Не понимаешь, значит? – переспросил Роднин, буравя глазами подчиненного.

При росте 183 сантиметра и весе 81 килограмм капитан Бондарь казался выше и легче, чем был на самом деле. Тому способствовали его подчеркнуто прямая осанка, развернутые плечи и слегка запавшие щеки. Впечатляющий экземпляр. Всегда подтянутый, аккуратный, грациозный и настороженный, как большой хищный зверь. Прическа – волос к волоску, с прочерченным, словно под линеечку, пробором. Густые брови, четко очерченная линия рта, волевой подбородок, помеченный зарубцевавшимся шрамом и свежей царапиной. Если бы не эти отметины, если бы не воспаленные, мрачные глаза, то Бондаря запросто можно было причислять к касте красавцев мужчин, одерживающих победу за победой на невидимом фронте любви. Но Бондарь воевал на совсем другом невидимом фронте. На переднем крае. Там, где недопустимо представать перед начальством с помутневшими от алкоголя зрачками.

– Не понимаешь, значит? – переспросил Роднин. – Плохо, капитан, очень плохо. В нормальном состоянии ты все схватываешь на лету.

– На работе я всегда в нормальном состоянии, – отчеканил Бондарь.

– А хочешь, я докажу тебе обратное?

– Попробуйте, товарищ полковник.

– Тут и пробовать нечего, – заявил Роднин, пройдясь ладонью по седому пуху на голове. – Ты по какому делу сейчас отчет готовишь?

– Последнее, которое взял в руки, касается балашихинской группировки, – доложил Бондарь, не моргнув глазом. – Попытка сбыта урана-235 уроженцам Афганистана. Дело номер два-два-три-четыре дробь ноль пять «А». Продолжать? Вы мне что-то вроде экзамена решили устроить, товарищ полковник?

– Экзамен уже начался, капитан, – вкрадчиво произнес Роднин. – Полным ходом. Отвечать быстро, четко, коротко: сумма сделки по урану?

– Тридцать тысяч долларов США, – пожал плечами Бондарь.

– Где изъят товар?

– Кафе «Джага-джага» на Горьковском шоссе.

– Количество?

– Один килограмм семьсот двадцать два грамма, – безмятежно улыбнулся Бондарь. – Перевести в фунты? Сосчитать в уме, сколько стоит одна унция урана? Назвать химсостав? Перечислить афганцев поименно? Процитировать последнее заявление бен Ладена с угрозой применить ядерное оружие против Соединенных Штатов?

– Не надо, – буркнул Роднин, откидываясь на спинку кресла. – Котелок у тебя пока что варит, мозги еще не совсем проспиртованы.

– Иначе и быть не может, – пожал плечами Бондарь.

– Медики утверждают обратное, – заметил Роднин, занявшись перекладыванием бумаг на столе.

– Они ошибаются.

Бондарь закинул ногу за ногу, как человек, чувствующий себя абсолютно уверенно и непринужденно. Его глаза при этом насторожились. Такой взгляд бывает у служебного пса, заподозрившего, что хозяин вознамерился обойтись с ним не самым лучшим образом.

– Ошибаются, значит, – пробормотал Роднин, продолжая рыться в бумагах.

Бондарь молчал. Сердце бешено колотилось. Что последует дальше? Строгий выговор? Приказ о несоответствии занимаемой должности? Тогда о какой командировке толковала Алтынникова? Черт подери, когда же закончится эта затянувшаяся прелюдия? И, главное, чем?

Глава 4

Корейский сыр с танхончским йогуртом

Роднин наконец отыскал нужный листок бумаги. Поднял его таким образом, чтобы помешать Бондарю заглянуть в текст. Откашлялся. Провозгласил голосом судебного заседателя, зачитывающего приговор:

– У меня в руках результаты твоего медицинского обследования, капитан. Если ты помнишь, то оно проводилось на прошлой неделе. Подозреваю, что на сегодняшний день дела со здоровьем у тебя еще хуже. Уверен в этом. Убежден.

– Я в отличной форме, – упрямо произнес Бондарь.

– Думаешь? – Роднин заглянул в текст заключения. – Вот выдержка из заключения. «Практически здоров, однако в последнее время придерживается совершенно недопустимого образа жизни: по собственному признанию, ежедневно выкуривает около 40 сигарет «Монте-Карло» с повышенным содержанием никотина и выпивает примерно двести граммов крепких спиртных напитков. Судя по остаточному содержанию алкоголя в крови, последняя доза спиртного превышает названную капитаном Бондарем Е. Н. примерно в три раза. В ходе настоящего обследования выявлены настораживающие признаки: язык обложен, давление несколько повышено, в трапециевидных мускулах имеется спазм, прощупываются так называемые «фиброзные узелки»; сотрудник страдает от патологических нарушений сна. Для восстановления прежней формы рекомендуется отдых и умеренность в течение двух-трех недель». – Роднин отложил заключение, оперся ладонями о стол и строго взглянул на Бондаря. – Вот такие пироги, капитан. От себя добавлю: в прошлый раз тебе рекомендовали передохнуть одну-две недели. Хреновый прогресс получается. Не в твою пользу.

Бондарь почувствовал себя так, словно его хорошенько саданули в солнечное сплетение.

– Предвзятое мнение, – только и сумел выдавить он.

– Разумеется, – подтвердил Роднин. – Еще какое предвзятое. А ты хотел, чтобы в Федеральной службе безопасности смотрели сквозь пальцы на то, как один из лучших сотрудников убивает себя? Не дождешься! – Твердая, как доска, ладонь полковника с грохотом опустилась на крышку стола. – Слишком много усилий, времени и денег вложило в тебя государство, чтобы спокойно наблюдать за твоим распадом.

– Вы говорите обо мне, как о каком-то механизме, – угрюмо констатировал Бондарь.

– Пусть так, – заявил Роднин. – Хотя, на мой взгляд, лучше бы ты действительно был механизмом. Серийным роботом, который можно заменить в случае необходимости.

– И отправить на свалку.

– И отправить на свалку!

Начальник оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ РФ умел входить в положение подчиненных, но куда чаще ему приходилось демонстрировать безжалостность.

– Так отправляйте, – тоскливо произнес Бондарь. – Лучше отставка, чем карьера конторской крысы. Я неоднократно обращался к вам с просьбой подключить меня к какому-нибудь оперативному расследованию.

– Что ж, – неожиданно ухмыльнулся Роднин, – считай, что ты своего добился.

– Шутите?

– В этих стенах?

Достаточно было встретиться с немигающим взглядом Дзержинского на фотографии за спиной Роднина, чтобы понять неуместность каких бы то ни было шуток в этом кабинете.

– Я готов, – тихо сказал Бондарь, превращаясь во взведенную пружину. В какой-то мере он действительно был механизмом. Далеко не таким примитивным, как спусковой механизм огнестрельного оружия, но столь же безотказным.

– Готов ты был вчера, – проворчал сдерживающий улыбку Роднин, – когда вылакал пол-литра водки и завалился спать. Надо бы тебя с недельку продержать в карантине, капитан. Для профилактики.

– Не томите душу, товарищ полковник, – взмолился Бондарь. – Я столько ждал настоящего задания! Надоело дурью маяться. Работать хочу. Как прежде.

– Хм. Взять с тебя подписку, что ли?

– Дело настолько секретное?

– Подписку о том, что ты возвращаешься к нормальному режиму, – охладил пыл подчиненного Роднин. – Никаких возлияний в свободное время. Что касается курева…

– Вы хотите, чтобы я бросил курить? – ужаснулся Бондарь.

– Ты меня уж совсем за деспота держишь, капитан. Травись на здоровье…

– Спасибо.

– Но в меру, – закончил мысль Роднин. – Полпачки в день, чтобы уши не пухли. И баста. – Он выложил перед собой тощую папочку, прикрыл ее название рукой и хитро улыбнулся. – Даешь слово?

Бондарь задумчиво поскреб подбородок:

– Сначала хоть намекните, что за дело. Если опять контрабанда двадцати семи тонн обогащенного урана, то сойдемся на двадцати сигаретах в день.

– Торгуемся, значит? – усмехнулся Роднин.

– Время такое, товарищ полковник. Рыночные отношения кого угодно торговаться научат. Взять хоть Государственную Думу или Кабинет Правительства, так там с утра до вечера…

– А-атставить!

– Есть, отставить! – осекся Бондарь.

– Возможно, – понизил голос Роднин, – в этой папке хранится кончик ниточки, которая позволит нам распутать клубок самого опасного террористического заговора, который когда-либо угрожал человечеству.

«Не слишком ли сильно сказано?» – подумал Бондарь.

– Вот как? – произнес он вслух. – Кто-то собирается отпраздновать годовщину одиннадцатого сентября?

– Все может обернуться гораздо хуже, – заверил Роднин. – Если факты, изложенные здесь, – он погладил закрытую папку. – Если факты, изложенные здесь, подтвердятся, то впору бить тревогу в общепланетарном масштабе.

– В общепланетарном? – повторил Бондарь, как бы пробуя определение на вкус. Судя по скептической гримасе, оно показалось ему не слишком уместным.

– Это не преувеличение.

– Да-да, конечно, товарищ полковник.

– Речь идет, – Роднин не спеша открыл папку, – о ядерном шантаже.

– Та-ак…

Бондарь почувствовал холодок, ползущий вдоль позвоночника. К охотничьему азарту примешивался подсознательный мистический ужас, свойственный всем людям, детство которых прошло в обстановке ожидания атомной войны. В конце семидесятых она вполне могла стать реальностью, и только постепенная разрядка отношений между СССР и США свела вполне реальную угрозу к минимуму. Но новое время бросило человечеству новые вызовы. Разведывательные службы всех стран с замиранием сердца ждали дня, когда в мире объявится новая террористическая организация, располагающая самодельным или похищенным у армии ядерным оружием. Неизвестные в мешковатых одеждах с масками вместо лиц. Они запишут свой ультиматум на видеокамеру, после чего распространят кассеты по разным телекомпаниям. И тогда станет ясно, что Земля находится на грани катастрофы. Апокалипсис, описанный древними, покажется детской сказочкой.

Один подобный теракт породит цепную реакцию. Какие-нибудь неприметные серые человечки станут оставлять сумки в камерах хранения, в поездах, машинах, школах, на фабриках и стадионах, среди больших скоплений народа и вблизи от объектов стратегического значения. Бомбы с атомной начинкой станут использовать не только террористы, но и маленькие нищие государства, не говоря уже о тех, где существуют диктаторские или профашистские режимы. Вслед за шантажом и вымогательством последуют первые взрывы, а дальше пошло-поехало.

– Такие поползновения, – сказал Бондарь, – надо пресекать в корне. Давить угрозу в зародыше.

– Согласен, – кивнул Роднин.

– Ядерный шантаж, надо же, дожили… С кем мы имеем дело?

– Со многими неизвестными, капитан. Как обычно.

– Откуда у этих ублюдков ядерное оружие? – нетерпеливо спросил Бондарь. – Они создали «грязную» бомбу, о которой так долго говорили силовики?

– А зачем мараться? – задал встречный вопрос Роднин.

– Кому-то удалось умыкнуть боеголовку с военной базы?

– Опять не угадал. Скажи-ка мне, тебе доводилось слышать о потерянных Соединенными Штатами атомных бомбах?

– О потерянных атомных бомбах? – Бондарь повел головой из стороны в сторону. – Мне такое и в страшном сне не могло привидеться.

– Ну да, ты ведь поздновато родился, – сочувственно кивнул Роднин. – А в мое время америкосы постоянно что-нибудь теряли. Такие, понимаешь, рассеянные с улицы Бассейной. – Роднин добродушно хохотнул, хотя взгляд его преисполнился застарелой ненависти. – В 1956 году, например, американский бомбардировщик случайно, слышь, капитан, случайно сбросил две атомные бомбы во время проведения тренировочного полета над Средиземным морем. По-моему, даже фильм про это сняли. – Роднин потер лоб. – «День, когда всплыла рыба», кажется, так.

– Атомные взрывы в Средиземном море? – опешил Бондарь. – Это что-то новенькое.

– Бомбы были без запала. При падении могла взорваться только тротиловая начинка, а не сам плутоний. В общем, атомная бомба похожа на обычную. – Роднин изобразил руками нечто обтекаемое. – В носовой части у нее тротил, а в хвосте плутоний. Между двумя отделениями – отверстие, куда, как пробку, вставляют запал. Бомбы ударяются оземь, взрывается тротил, и от него, через запал – плутоний.

– Их нашли? – быстро спросил Бондарь.

– Неизвестно. Официальные экспедиции – нет. Но если подобные игрушки однажды попадут или уже попали в руки экстремистов, то…

Не закончив фразу, Роднин многозначительно посмотрел на Бондаря. Тот пробормотал, глядя в пустоту невидящими глазами:

– Любой специалист способен заменить отсутствующий запал взрывателем с часовым механизмом. Бомбу укладывают в кузов грузовика, отвозят в намеченное место и включают таймер.

– В пятидесятые годы итальянцы ужасно боялись, что однажды так и случится, – сказал Роднин. – Шутка у них появилась. Мол, на самом деле, последний день Помпеи был предпоследним.

– Черный юмор.

– Куда уж чернее.

– И часто такое случалось? – спросил Бондарь.

– После ЧП у берегов Сардинии с завидной регулярностью, – ответил Роднин. – В КГБ даже решили, что американцы проводят некую коварную операцию. Делают вид, что теряют бомбы, а на самом деле сбрасывают их в заранее намеченных точках. Чтобы однажды обойтись без всяких самолетов и ракетоносителей. Окружить Евразию кольцом из ядерных зарядов, а в час «Х» рвануть их одновременно. – Роднин красноречиво вскинул руки. – В стане врага паника, смятение. Эффектное начало атомной войны, а? Никто не понимает, кто и откуда наносит удары, а тем временем наносятся все новые и новые – уже с воздуха.

– Жутковатая картинка получается, – согласился Бондарь.

– К счастью, только картинка. Когда в 1958 году американский летчик уронил атомную бомбу в свою же речку Саванна, стало ясно, что это просто трагическая случайность. Америкосы тогда поголовно заболели медвежьей болезнью, все ждали, когда штат Джорджия взлетит на воздух.

– Но все это дела давно минувших дней, верно? – Бондарь вопросительно взглянул на увлекшегося начальника. – Сейчас никто не проводит тренировочные полеты с атомными бомбами на борту. Об утерянных ракетах мне тоже слышать не доводилось.

– Так-то оно так, – сказал Роднин, – да нам вроде привет из прошлого. Эхо «холодной войны». – Он мельком взглянул на первую страницу открытого дела и заговорил изменившимся, деловитым тоном. – Прошлый век, одна тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Американский бомбардировщик, взлетевший с авианосца «Тикондерога», выронил две атомные бомбы в Японском море. Они, к счастью, не взорвались, но так и не были найдены, несмотря на проведенные поисковые операции. Где они сейчас и в каком состоянии, неизвестно.

– Японское море большое, – заметил Бондарь с притворным безразличием.

– Карту России помнишь? – так же равнодушно осведомился Роднин. – Есть такой край, Приморский называется. Он расположен в самой южной части Дальнего Востока на берегу Японского моря. По суше граничит с Китаем и Северной Кореей, по морю с ними же плюс с Японией.

– Вы хотите сказать, что бомбы упали в наших водах?

– Не хочу, капитан. Совсем не хочу. Однако приходится признать, что такое могло произойти.

– Погодите, – нахмурился Бондарь. – В шестидесятые годы наша ПВО работала как часы. Над территорией СССР птица не могла пролететь незамеченной, не то что иностранный бомбардировщик.

– Я тоже так думал, – признался Роднин. – Но, когда поступил сигнал, на всякий случай кое-что проверил. И выяснил одну любопытную деталь.

– Какую? – быстро спросил Бондарь.

– Вплоть до середины восьмидесятых годов Советский Союз, а до него дореволюционная Россия не имели четко обозначенной государственной границы с Кореей. – Отчеканив эту фразу, Роднин подался вперед, навалившись грудью на стол. – Соображаешь? Конвенция пятьдесят седьмого года не определяла, какую конкретно линию должны охранять наши пограничники, а какую – корейские. Граница между территориальными водами была условная, над Японским морем существовал ничейный коридор шириной 12 миль.

– Примерно 22 километра, – прикинул Бондарь. – Знатный коридорчик. Было где разгуляться.

– Вот американцы этим и пользовались, – подытожил Роднин. – Летали чуть ли не у нас над головами.

– С атомными бомбами. Вы сказали, поступил какой-то сигнал?

– Поступил.

– Хотелось бы ознакомиться.

– Нет ничего проще. – Роднин вытащил из папки страницу и протянул ее Бондарю. – Это распечатка электронного послания, поступившего вчера на официальный сайт нашего ведомства. – Письмо анонимное. Специалисты отследили адрес отправителя, но это нам почти ничего не дает. Неизвестный воспользовался одним из полутора десятков компьютеров владивостокского интернет-клуба. За сутки там бывает до трех сотен посетителей. Конечно, наши коллеги из Приморского управления роют дальше, но шансы выйти на отправителя ничтожны.

– Не согласен, – возразил Бондарь. – Я успел пробежать первые строки и могу предположить, что писавший – мужчина средних лет, довольно грамотный, эрудированный. Разве часто такие появляются в интернет-клубах? Да он бы выделялся в толпе подростков как белая ворона! Его наверняка приметили бы и запомнили.

– Я сделал аналогичный вывод, – сообщил Роднин. – И тоже ошибся. Мужчина средних лет вчера в клубе не появлялся. Что это значит?

– Заранее написал письмо, а потом поручил отправить его кому-то другому, – задумчиво пробормотал Бондарь.

– Вот видишь, как все не просто, – вздохнул Роднин. – Но ты читай, читай. Хочу услышать твои соображения по этому поводу.

– Есть, читать, товарищ полковник.

Бондарь перевел взгляд на лист бумаги. Четкие печатные буквы сложились в строки, строки – в абзацы, абзацы – в текст. А в висках застучали тревожные молоточки.

Руководству ФСБ России. Срочно.

Обращаюсь к вам, чтобы предотвратить готовящееся преступление. Надеюсь, вы отнесетесь к моему сообщению со всей ответственностью.

Точная дата мне не известна, но в период между 1964 и 1967 гг. вдоль юго-восточной границы СССР совершил учебный полет самолет ВВС США с двумя атомными бомбами на борту. Речь идет о «Стражнике» – такое название носил бомбардировщик «Б-52». Серийные номера бомб: «MOS 645» и «MOS 692».

– Данные сходятся? – рассеянно поинтересовался Бондарь.

– Частично, – ответил Роднин. – На самом деле номера бомб этой серии значительно длиннее. Но указанные буквы и цифры присутствуют, мы проверяли.

– Ага.

…Самолет выполнял ночной полет над нейтральными водами Японского моря, двигаясь от Корейского пролива на северо-восток вдоль побережья СССР. Насколько мы знаем, это был плановый вылет по программе НАТО. На борту находились пять человек экипажа и один наблюдатель.

– Обращаю ваше внимание, – сказал Бондарь, щелкая по странице с текстом. – Сначала написано: «дата мне не известна»; потом: «насколько мы знаем». Интересно, автор нечаянно оговорился или проговорился?

– Вопрос к Зигмунду Фрейду, – проворчал Роднин. – Не отвлекайся, капитан. Анализировать потом будешь. Пока что вникай.

– Да вник я, товарищ полковник. Могу повторить по памяти.

– Я тоже могу повторить по памяти.

– И вы серьезно относитесь к этой писульке? – спросил Бондарь, откладывая бумагу. – Какие-то злоумышленники отыскали утерянные американцами бомбы и собираются воспользоваться ими? Но на какой глубине лежат гостинцы дядюшки Сэма? Два километра? Три? Японское море глубокое.

– Местами, – возразил Роднин. – В непосредственной близости от залива Петра Великого, где произошло ЧП, масса островов, банок, отмелей. История, конечно, темная, но во многом правдоподобная. Тот полет указанного самолета действительно имел место. – Роднин позволил себе слегка ослабить узел галстука. – Когда это случилось, нашей разведке удалось раздобыть секретный доклад Марка Льюисона, натовского наблюдателя, командира эскадрильи Британских Королевских Военно-воздушных сил. Все сходится. Кроме того, к делу приложена выписка из журналов боевых дежурств двух наших подразделений ПВО. – Роднин многозначительно похлопал по тощей папке. – За самолетом наблюдали, вели его от самого Корейского полуострова. Когда нарушитель вплотную приблизился к нашим водам, была объявлена боевая готовность.

– Почему же американца не сбили? – удивился Бондарь.

– За несколько секунд до пуска ракет он резко изменил маршрут, набрал высоту и ушел к берегам Японии. Попытки связаться с экипажем по радио ничего не дали, «Стражник» исчез с экранов наших радаров. На последующий официальный запрос Пентагон и НАТО дали абсолютно одинаковые разъяснения. Самолет сбился с курса, просим извинить за причиненные неудобства.

– Н-да, хорошенькие неудобства, – пробормотал Бондарь, водя пальцем по рубцу на подбородке. – Почему оброненные бомбы не искали тогда? Где их искать теперь?

– Тогда генсек Брежнев распорядился забыть об инциденте, – пояснил Роднин. – Он совсем недавно сменил Никиту Сергеевича, и в его памяти были свежи воспоминания о Карибском кризисе, когда мы чудом избежали ядерной бойни со Штатами. Хрущевская агрессивная политика не устраивала Центральный Комитет. Все хотели мирной спокойной жизни.

– Отыщи мы тогда бомбы, пришлось бы идти с американцами на конфронтацию, – кивнул Бондарь, – понимаю. А потом? Позже?

– А потом суп с котом, – отрезал Роднин. – Сначала застой, затем ускорение, затем перестройка. Тебе краткий курс истории государства Российского прочитать, или сам сообразишь?

– Ладно, обойдемся без экскурсов в прошлое. Что мы имеем на сегодняшний день? – Бондарь уселся поудобнее. – Автор утверждает, что группа неизвестных лиц обнаружила бомбы и намеревается поднять их со дна для тайной передачи правительству Ким Чен Ира. Это вызывает у меня сомнения. Масс-медиа чуть ли не ежедневно трубят о том, что Северная Корея давно обладает ядерным оружием. Стоит ли игра свеч? Зачем Ким Чен Иру допотопные атомные бомбы, когда его страна обладает развитыми ракетными технологиями? Я недавно читал меморандум ЦРУ по этому поводу, – припомнил Бондарь. – В нем утверждается, что северокорейские ракеты в состоянии нанести удар по территории США.

– Блеф, шулерство, – отмахнулся Роднин. – Корейцы просто берут Америку на пушку. Парни из ЦРУ прекрасно знают это, но подыгрывают Ким Чен Иру.

– Зачем?

– Лоббируют интересы Пентагона. Ах-ах, господин президент, ах-ах господа конгрессмены, срочно нужны деньги для предотвращения военной угрозы! Те, в свою очередь, тоже прикидываются, будто ужасно обеспокоены демаршами Северной Кореи. – Роднин невесело усмехнулся. – Ким Чен Ир дает им формальный повод для вооруженного вмешательства.

– Опасная игра, – заметил Бондарь.

– И крайне грязная. Смотри, что получается, капитан. Допустим, американцы повышают цены на топливо, поставляемое на Корейский полуостров. Корейцы тут же объявляют, что запускают законсервированные ранее ядерные реакторы. Потом Буш, к примеру, причисляет КНДР к «оси зла», на что следует обещание провести испытания ядерного оружия. И т. д. и т. п.

– Бесконечный политический сериал, – хмыкнул Бондарь.

– Именно так, – согласился Роднин. – Но заметь, постепенно Северная Корея начинает терять инициативу. Вороны шарахаются от огородного пугала лишь до тех пор, пока не убедятся в его беспомощности.

– Ким Чен Ир – не пугало.

– Чтобы доказать это, ему позарез необходимо произвести хотя бы небольшой ядерный взрыв.

– Вот, значит, зачем ему понадобились атомные бомбы, – протянул Бондарь.

– Ну, пока что это лишь мои, наши предположения, – напомнил Роднин. – Они требуют либо подтверждения, либо опровержения. Хороши же мы будем, если поднимем шум на весь мир, а в итоге окажется, что автор письма – пациент психиатрической клиники.

– Нельзя исключать также вероятность банального розыгрыша.

– Разумеется. Короче говоря, игнорировать письмо нельзя, но и выставить себя в дурацком свете мы тоже не имеем права. Требуется тщательнейшая проверка. Не забывай, капитан, бомбы находятся на нашей территории.

– Если они существуют, – вставил Бондарь.

– Американцы спят и видят, как пригвоздить нас к позорному столбу, – продолжил мысль Роднин. – Стоит им проведать, что бомбы попали в Северную Корею из России, как нас тут же обвинят в пособничестве международному терроризму. Одних только туманных слухов об этой истории хватит, чтобы потом отмываться до скончания века. Вот почему мы решили не проводить полномасштабное расследование. Сначала нужно хорошенько прощупать почву. И это сделаешь ты, Женя.

– Какое-то дурацкое задание, – посетовал Бондарь. Поскольку начальник отдела обратился к нему по имени, он мог позволить себе быть предельно откровенным. – Я чувствую себя героем дешевого шпионского романа в духе Джеймса Бонда. – Ядерная угроза, письмо, тайная встреча с его отправителем. Почему он выбрал корейский ресторан?

– Сие неведомо, – развел руками Роднин. – Могу предположить, что корейский ресторан выбран не случайно. Во-первых, такой приметный посетитель, как ты, сразу бросится в глаза присутствующим. Так проще установить за тобой слежку.

– А во-вторых?

– А во-вторых, если информатор обладает азиатской наружностью, то попробуй вычисли его в корейском ресторане.

– Логично, – согласился Бондарь, возвращая полковнику письмо.

Роднин аккуратно вставил бумажную страницу на место, закрыл папку и передал ее через стол со словами:

– Ознакомишься и вернешь. Вылет во Владивосток завтра. Оружия не брать, с коллегами из областного управления без согласования со мной в контакт не вступать. Командировочные и билеты получишь у Алтынниковой, я распорядился. Вопросы есть?

– Последний, – сказал Бондарь.

– Выкладывай.

– Насколько я понимаю, меня опознают в ресторане по заказу. Корейский сыр с танхончским йогуртом, хм. – Бондарь криво улыбнулся. – Я обязан пробовать это сомнительное блюдо, или позволите воздержаться? По правде говоря, азиатская кухня мне не внушает доверия. Зальют йогуртом всяких там букашечек-таракашечек, а я расхлебывай?

– На этот счет можешь не беспокоиться, – улыбнулся в ответ Роднин. – Ни сыра, ни йогурта тебе не подадут.

– Откуда вы знаете?

– Корейцы не употребляют в пищу кисло-молочные продукты. Корейского сыра не существует в природе. – Улыбка Роднина просветлела еще сильнее за счет обнажившихся золотых коронок на боковых зубах. – Если тебя и накормят во время беседы, то всего лишь пловом из собачатины или ухой из рыбьей чешуи. Потом поделишься впечатлениями, капитан. Давно хочу понять, почему это все помешались на корейских и японских ресторанах? Чем их там кормят, что они туда толпами валят?

– Ну спасибо, товарищ полковник, – помрачнел Бондарь, – спасибо.

– На здоровье, капитан, – ответил Роднин, не сморгнув глазом. – И не забудь про наш уговор насчет алкоголя и никотина.

– Эх, если бы я знал, в чем будет заключаться мое задание!

– Теперь вы знаете, товарищ капитан, – очень сухо и официально произнес Роднин, давая понять, что аудиенция окончена. – Приступайте к выполнению.

Бондарь молча поднялся, пересек кабинет, держа тощую папку в руке, и вышел, прикрыв за собой дверь так аккуратно, словно она была стеклянной. Только его выдержка уберегла дверь от неминуемых повреждений. Поистине героическая выдержка.

Глава 5

К чему приводит несоблюдение техники безопасности на производстве

Сегодня он был не Шестым, не Седьмым и не Восьмым, и это ему нравилось. Обидно, когда вместо имени, данного родителями, тебе присваивают порядковый номер. Вдвойне обидно, если ты не какой-то там ноль без палочки, а человек во всех отношениях достойный и уважаемый.

С такими мыслями Пак Киль Хун, глава Приморской Ассоциации Строителей КНДР вел свою новехонькую «Тойоту» по проспекту Острякова, двигаясь в направлении Куперовой пади. Он гордился своим именем, представлявшим собой сочетание двух иероглифов. Два иероглифа из семидесяти тысяч – разве такой подход не есть высшее проявление уважения к человеческой индивидуальности? Киль Хун – это вам не Ваня, не Петя или Вася. Неважно, что корейцы позаимствовали иероглифы у древних китайцев, главное, что они постигли значение каждой из причудливых закорючек. Их имена красивы, поэтичны и загадочны, как коаны дзен.

– На голой ветке ворон сидит одиноко, – с чувством произнес Пак Киль Хун. – Весне не рад.

Найденный образ показался ему удачным. Прибавившая ход «Тойота» нырнула под газопровод и вывернула на Хабаровскую улицу, огибающую Корейскую сопку. Мысль о том, что неподалеку находится штаб-квартира ОРКИ была неприятна, но теперь диктаторским замашкам Председателя осталось существовать недолго. Скоро в принадлежащем Пак Киль Хуну ресторане появится чекист из Москвы, и тогда с Обществом будет покончено. Довольно этих ужасных заседаний со смертельными исходами, довольно опасных поручений, довольно поборов и бессонных ночей. Один раз рискнуть – и обрести свободу. Пак Киль Хун не мальчик, у него не так много времени осталось, чтобы посвящать его кому-то другому, кроме себя и членов своей семьи.

– Звездной ночью, – пробормотал он, – жизнь мне пригрезилась. Проснулся уже седым…

Переключив передачу, Пак Киль Хун торжествующе усмехнулся. Да он настоящий поэт! И он отважный человек, коли осмелился известить ФСБ о готовящемся преступлении. Не зря его род восходит к одной из десяти царских династий Пак. Мысль о том, что то же самое могут сказать миллионы других обладателей этой фамилии, Пак Киль Хуна не смущала. Он чувствовал себя настоящим героем.

В открытое окно врывались дурманящие запахи первой зелени. Мимо проплывали важные двенадцатиэтажки, выросшие на месте прежних лачуг из фанеры, жести, старых досок и картона. Корейская слободка совершенно преобразилась за последние сорок лет. Не Сеул и не Гонконг, но и не прежняя дыра, которую во Владивостоке презрительно называли «свиным хлевом». Все течет, все изменяется. Отрадно, когда в лучшую сторону.

Обогнув больничный корпус на улице Садовой, «Тойота», безропотно повинующаяся Пак Киль Хуну, устремилась дальше. Минут через десять, добравшись до окраины слободки, он притормозил на территории заброшенной хлебопекарни. Здесь размещался его недавно созданный цех по изготовлению пластмассовых надгробий, гробов, венков и прочих похоронных атрибутов. Городские власти не позволили разместить предприятие ближе к центру Владивостока. Почуяв густой смрад, окутывающий округу, понять мотивацию такого решения можно было легко и сразу. Невольно морщась, Пак Киль Хун захлопнул дверцу автомобиля и двинулся к входу в здание. Возле крыльца стоял обшарпанный «Ниссан-патруль», но людей рядом не было. Никто не спешил встречать шефа. «Хотя методы Председателя бесчеловечны, – раздраженно подумал он, – иногда они себя оправдывают. Безобразие! Попросили меня приехать, чтобы решить возникшие проблемы, а сами не проявляют элементарного уважения. Вот и делай после этого добро людям».

Толкнув дверь, Пак Киль Хун переступил порог цеха. Пластмассовое литье не являлось главным направлением его деятельности, но он решил попробовать силы на новом для себя поприще, рассчитывая на неплохую прибыль. На благодарность соотечественников, получивших рабочие места, он тоже рассчитывал. До сегодняшнего дня.

Коридор был темен и грязен, как крысиная нора. Спотыкаясь о хлам, сваленный прямо посреди прохода, Пак Киль Хун двинулся навстречу сквознякам и зловонию. Крыша над головой была частично разобрана, голые дверные проемы и обнажившаяся кирпичная кладка заставляли вспомнить кадры военной хроники. Непосредственно перед входом в производственное помещение висела вывеска: «Ритуальные услуги. Дешево, надежно, своевременно». Пак Киль Хун подумал, что слово «своевременно» не слишком уместно для похоронного сервиса. Зато логотип на табличке ему понравился. Это было изображение двух слившихся в окружность капель, красной и синей, как на государственном флаге Северной Кореи. Знаменитая эмблема из «Книги перемен», символизирующая вечное единство противоположностей.

Зачем-то погладив вывеску рукой, Пак Киль Хун проник в громадное помещение, стены которого утопали в тени, а центр пронизывали косые столбы солнечного света. С ними пыталась соперничать по высоте гора пластиковых бутылок, наваленных в дальнем углу. Если не считать котла с бурлящим вонючим варевом, то ничего не говорило о присутствии в цехе людей. Людей, которые, между прочим, претендовали на зарплату.

– Эй! – сердито крикнул Пак Киль Хун. – Тут есть кто живой?

Таковых не оказалось. Эхо грянуло и смолкло, растекшись по сырым стенам с обвалившейся штукатуркой. Покосившись на шеренгу мешков с пластмассовыми гранулами, Пак Киль Хун поспешил отвернуться. Мешки отдаленно напоминали толстых белесых призраков, молчаливо наблюдающих за происходящим. Щебень неприятно захрустел под подошвами Пак Киль Хуна, инстинктивно двинувшегося в сторону солнечного света. Выйдя на середину помещения, Пак Киль Хун остановился, озадаченно глядя на единственное отлитое работниками надгробье. Лоснящееся, гладкое, имитирующее полированный мрамор, оно было безнадежно испорчено корявыми иероглифами, нацарапанными на поверхности.

«Сансое кочхи пхи-отта ни-да, – прочитал Пак Киль Хун, медленно шевеля губами. – На могиле его предков не зацвели цветы».

Что за бред? Распустившиеся цветы на могилах, по преданиям корейцев, предвещали потомкам умерших богатство и почет. Соответственно не распустившиеся цветы означали бесчестье. Какой идиот испортил надгробье столь неуместной надписью? И почему ему вздумалось воспользоваться для своих художеств гвоздем или каким-то другим острым предметом?

Догадка Пак Киль Хуна насчет острого предмета подтвердилась, когда он повернулся на звук шагов, решительных и вкрадчивых одновременно. К руководителю Приморской Ассоциации Строителей КНДР приближался незнакомый молодой человек с широким треугольным клинком в руке. Белая сорочка с галстуком придавала мужчине праздничную торжественность, а черные очки выглядели издали пустыми глазницами. Заглянув в эти глазницы, Пак Киль Хун понял, что его дни сочтены.

Впрочем, счет уже шел не на дни, а на минуты или даже на секунды.

– Стой, где стоишь, – распорядился человек в белой сорочке. – Не пытайся удрать, все равно догоню. Я просто задам тебе несколько вопросов, а ты мне на них ответишь. Добровольно и предельно откровенно. Хорошо?

Миролюбивый тон незнакомца слегка успокоил Пак Киль Хуна, но особого облегчения он не почувствовал. В отличие от большинства худых, как щепки, соотечественников он обладал довольно тучным телосложением и страдал от повышенной потливости. Казалось, ткань его костюма блестит от стремительно пропитывающей ее влаги.

– В чем дело? – прохрипел Пак Киль Хун, суетливо доставая из внутреннего кармана мобильный телефон. – Кто ты такой?

– Меня прислал Председатель, – смиренно ответил человек в белой сорочке. – Если ты попробуешь набрать номер, я отсеку тебе руку, любую, на выбор. – Мужчина поднял клинок, засверкавший в лучах солнца. – Это очень острый нож. Им можно бриться, а можно резать людей на кусочки. Ни кости, ни сухожилия ему не помеха. Сверхпрочное лезвие. Самозатачивающееся.

– Не подходи, – взвизгнул Пак Киль Хун, брызгая горячим прямо в штаны. – Убирайся! Только Председатель вправе требовать от меня отчета!

– Вот он и требует, – сказал мужчина, занявший такую позицию, что проскочить мимо него к выходу было невозможно. – Ты не только его предал. Ты предал Родину.

– Нет! – пронзительно возразил Пак Киль Хун.

– Нара ом-нын сара ман чип ом-нын кэман мотхада, – безжалостно закончил тираду мужчина. – Человек без родины – хуже бездомной собаки. Не хочешь собачьей смерти? Тогда рассказывай, что за письмо ты отправил по Интернету в главное управление ФСБ. Зачем? О чем говорилось в письме?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь!

– Ты прекрасно понимаешь.

– Клянусь!

– Не надо клясться, это бесполезно, – покачал головой страшный человек в белой сорочке, который каким-то чудесным образом очутился совсем близко. Ни один камешек не хрустнул под его ногами. Словно он скользил по льду, а не по щебню, устилающему пол цеха.

Подпрыгнув на месте, Пак Киль Хун развернулся вокруг оси и кинулся наутек. Он почти успел обогнуть емкость с кипящей пластмассовой смолой, когда правую икру пронзила резкая боль. Мышцы свело судорогой. Пак Киль Хун шумно упал на колено онемевшей ноги.

– Ох-х, – вырвалось из его пересохшего горла.

– Вытащи нож, – предложил преследователь, остановившийся за спиной.

– Нож?

Пак Киль Хун тупо уставился на стальную занозу, торчащую из его ноги. Крови не было. Во всяком случае, до тех пор, пока нож не был выдернут из раны. Застонавшему Пак Киль Хуну пришлось встать на четвереньки, чтобы не быть затянутым в черный водоворот головокружения. Страх куда-то исчез, заслоненный невероятной слабостью и тошнотой.

– Мне плохо, – пожаловался Пак Киль Хун. Правая штанина стремительно пропитывалась горячей кровью. Гул в голове накладывался на бурление вонючей жижи в котле.

– Будет еще хуже, – пообещал мучитель, поднимая оружие. – Я могу метать в тебя нож, пока ты не истечешь кровью, как свинья. А могу придумать что-нибудь другое. – Он сунул в карман выроненный жертвой телефон и горделиво добавил: – Председатель не случайно поручил мне разобраться с тобой, паршивая свинья. У меня на счету несколько десятков таких, как ты. Знаешь, как меня прозвали? Моя кличка – Пьо, Билет. Догадываешься, куда? – Мужчина в белой сорочке указал острием ножа на дырявую кровлю. – На тот свет. Будешь говорить, или начать строгать тебя заживо? Учти, ничего, кроме удовольствия, мне это не доставит.

– Откуда вы узнали? – всхлипнул Пак Киль Хун, усаживаясь на зад. В такой позе он напоминал беззаботного отдыхающего, нежащегося на солнце, но лужица крови и хлюпающая штанина разрушали эту иллюзию.

– Когда платишь за услуги тринадцатилетним подросткам, – сказал опустившийся на корточки мужчина, – не следует проявлять столь подозрительную щедрость. – Дал бы ты мальчишке сотню, он бы купил себе сигарет, пива, и никто не заинтересовался бы, откуда у него деньги. Но ты дурак, Пак Киль Хун. Ты безмозглый кретин. Тысяча рублей – вот так дела! Мальчишка принялся угощать одноклассниц шоколадом и шампанским, а те растрезвонили об этом на всю округу. – Мужчина уколол Пак Киль Хуна ножом, не давая тому грохнуться в обморок. – Эй, не спи. Я выложил тебе все, теперь твоя очередь. И не вздумай плести небылицы про деловую переписку с партнерами. Мальчишка, которому ты поручил отправить письмо, слишком туп, чтобы поинтересоваться текстом, но адрес он запомнил. – Клинок вонзился в ляжку взвывшего Пак Киль Хуна. – ФСБ! – рявкнул мужчина. – Ну, что у тебя за дела с московскими чекистами? Ты известил их о готовящейся операции?

– Нет, – пролепетал Пак Киль Хун, отползая назад с таким выражением лица, словно видел перед собой не человека, а исчадие ада. Буйного демона, вырвавшегося из Долины Вечных Сумерек.

– Как? – негодовал демон. – Ты решил упорствовать? Ты не хочешь очистить душу чистосердечным признанием?

– Нет, – рыдал Пак Киль Хун, не понимая, для чего его хватают за лацканы пиджака и ставят на ноги. – Я не предавал. Я просто написал письмо одному своему высокопоставленному родственнику. У него хорошие связи в Москве. Он мне помогает.

– Врешь, – прорычал мужчина в белой сорочке. – Сказал бы, что ты в родстве с Хакамадой, я бы, может, тебе поверил. Но ты писал на сайт ФСБ! Что? Отвечай, трусливая свинья!

Не дожидаясь, пока Пак Киль Хун откроет рот для новых оправданий, он завладел его рукой и, сопя от напряжения, окунул ее в расплавленную пластмассу. Крик, потрясший своды цеха, всполошил птиц всей округи, дружно взмывших в небо. Обезумевший от боли Пак Киль Хун смахнул с лица нападавшего очки и вновь вознамерился броситься наутек, но был пойман за полу пиджака и брошен на пол.

– Шутки кончились, – предупредил незнакомец, подслеповато мигая маленькими черными глазками. – Посмотри на свою клешню, ублюдок. Хочешь весь стать таким же?

Подчинившись, Пак Киль Хун забился в истерике. Рука от кончика пальцев до локтя была покрыта лаково блестящей коркой цвета жженого сахара. Дымящаяся, потерявшая привычную форму, она походила на обугленную головешку.

– Повторить? – спросил мужчина, успевший нацепить на нос солнцезащитные очки. – Нет? Тогда в твоем распоряжении две минуты. – Сняв очки, он досадливо осмотрел треснувшее стекло. – Ты мне надоел. Такую вещь испортил, скотина. – Мужчина пнул скулящего Пак Киль Хуна.

Ничего больше не потребовалось. Исповедь была сбивчивой, но исчерпывающей. Пак Киль Хун действительно сдал Общество российской спецслужбе. Он надеялся, что разгром ОРКИ и арест Председателя сделает его свободным и независимым человеком.

– Как называется твой ресторан? – спросил мужчина, умудрившийся сохранить некоторую щеголеватость, несмотря на косо сидящие очки и съехавший набок галстук. Нож в его руке тускло мерцал.

Разумеется, Пак Киль Хун ответил. Он также сообщил мучителю адрес и позвонил в ресторан, предупредив управляющего, что с сегодняшнего дня на работу заступает новый администратор.

– Кто, говоришь, должен явиться на встречу? – склонил голову к плечу мужчина, не выражая ни малейшей радости по поводу своего назначения.

– Я не знаю, – горестно промямлил Пак Киль Хун, баюкая свою изуродованную руку. Застывший пластмассовый панцирь потрескивал и крошился, но сниматься упорно не желал. Разве что с кожей.

– Повтори еще раз, что должен заказать в ресторане гонец из Москвы. – Затемненные стекла очков не скрывали хитрого прищура их владельца. – Кажется, ты сказал: печеные каштаны и маринованные в остром соусе крабы?

– Танхончский йогурт и корейский сыр.

– Что за блажь взбрела тебе в голову? Такой заказ может сделать только полный болван.

– Или тот, кто знает пароль, – прошептал Пак Киль Хун. – Отвези меня в больницу, Пьо. Скорее. Я умираю.

Как ни странно, мужчина в белой сорочке помог несчастному подняться и ободряюще улыбнулся, приобнимая его за талию.

– Из нас могла бы получиться отличная пара, – сказал он. – Люблю пухлых мужчин. Вы такие мягкие. – Он вогнал стальной клин под ребра Пак Киль Хуну. – Такие податливые. Оп, оп.

Нож замелькал, словно подсоединенный к механическому поршню. Сладострастно посапывая, Пьо левой рукой удерживал жертву напротив себя, а правой кромсал беззащитный живот, то и дело поворачивая липкую рукоятку по часовой стрелке. Он не боялся испачкаться чужой кровью, хлещущей во все стороны. В его «Ниссане» хранилась заранее заготовленная смена одежды. Белая сорочка, темные брюки, подобранный в тон галстук. Вот только новых очков не было. Вспомнив об этом, Пьо нанес удар такой чудовищной силы, что окровавленный кулак провалился во вспоротый желудок осевшего наземь Пак Киль Хуна, после чего пришлось долго избавляться от намотавшихся на руку дымящихся кишок.

Покончив с заданием, Пьо разделся догола и с наслаждением проделал то, ради чего работал наемным убийцей. Использованное мертвое тело было подволочено к емкости с бурлящей массой и брошено туда со следующим комментарием:

– Сойдет за несчастный случай. Хотя мне, ха-ха, случай показался очень даже счастливым.

Глава 6

Тайн у японского моря становится чуточку больше

Выслушав доклад Пьо, Председатель Ли отключил телефон, сомкнул лишенные ресниц веки и откинулся на спинку кресла. Мысли, рождавшиеся в мозгу, были не слишком обнадеживающими. В его подчинении находилось около полутора сотен человек, но и среди этой горстки корейцев то и дело выявлялись предатели, мечтающие погубить общее дело. Как же тяжело править тому, под началом которого находится многомиллионный народ! Политики, обвиняющие Ким Ир Сена в тирании, просто безответственные болтуны. Бразды правления не удержишь вялой рукой. Ласковыми увещеваниями людей к цели не направишь.

Председатель Ли вздохнул. В открытый иллюминатор врывался свежий запах моря, напоминающий о том, что где-то на юге лежит родина, заждавшаяся своего верного сына. Сколько лет Председатель не был дома? Как долго ему еще носить грубое, тяжеловесное имя Константин, режущее деликатное ухо уроженца Страны Утренней Свежести? Председатель Ли устал выдавать себя за полностью обрусевшего корейца. Ему не хватало простых радостей, доступных дома. Под лежанкой тлеет очаг с древесными углями, верная жена обрезает мужу ногти на ногах или чистит ему уши специальной лопаткой из слоновой кости. Стоит пошевелить пальцем, и любое пожелание мужа будет исполнено. Безропотно и со скрупулезной точностью.

– Ты спишь? – донеслось до Председателя.

Он неохотно открыл глаза и посмотрел на семнадцатилетнюю девушку у своих ног. Ее настоящее имя переводилось как Трепещущий Лепесток, но Председатель звал ее Пом – Весна. До этого были соответственно Каул и Кйоул – Осень и Зима. А вот очередной любовницы по прозвищу Лето не предвиделось. Или Председатель с честью выполнит задание и вернется наконец домой, или навсегда останется в России. Под толщей чужой земли.

– Я не сплю, – произнес он. – Ты же знаешь, что для сна мне хватает четырех часов в сутки.

– Хотела бы и я так, – прощебетала Пом. – Столько бы времени свободного появилось.

Председатель взглянул на нее с веселым любопытством:

– Зачем тебе свободное время?

– Ну, не знаю, – передернула хрупкими плечиками Пом. – Зачем-нибудь.

Ее взгляд скользнул по облезлым панелям из красного дерева, переметнулся на стол, заваленный картами и бумагами, остановился на двух койках, расположенных друг над другом. Ей вдруг вспомнилось предпринятое однажды путешествие из Владивостока в Москву, и ее рот перекосился от непроизвольного зевка. Каюта напоминала купе спального вагона, хотя, конечно, была намного просторнее. Однако веселья от этого не прибавлялось. «Скучно, – подумала Пом, – ох, как скучно». Она посмотрела на черный резиновый костюм для подводного плавания. Валяющийся на вытоптанном бордовом ковре, костюм напоминал шкуру, сброшенную морским чудищем.

– Можно примерить? – спросила Пом, указывая пальцем на заинтересовавший ее предмет.

– Пожалуйста, – усмехнулся развалившийся в кресле Председатель.

Когда девушка раздевалась, он обратил внимание, что ее голубой халат все это время был запахнут справа налево, как у покойницы. Родители Пом слишком долго прожили на чужбине, чтобы помнить традиции предков. Трусики девушка носила настолько бесстыжие, что Председатель только головой покачал. Брошенные на пол, они съежились до размеров крохотного лоскута, которым и детскую попку-то как следует не прикроешь.

– Мне идет? – игриво спросила Пом, закончив переодевание.

Председатель промолчал. Костюм оказался ей великоват, но шлем облегал голову плотно, делая ее неправдоподобно маленькой. Пройдясь по каюте, хихикая и потешно шлепая ластами, девушка не удержалась от нового вопроса:

– Я похожа на нинзя?

– Японцы – наши заклятые враги, – напомнил Председатель. – Не смей болтать о них в моем присутствии.

– Хорошо, – легко согласилась Пом. – Больше не буду. Но если нельзя говорить про нинзя, то на кого я тогда похожа?

– На молоденькую самку тюленя, – улыбнулся Председатель. – Гладкая, блестящая. И щеки…

– Что – щеки?

– Раздулись, словно за каждой спрятано по рыбешке.

– Это из-за обтягивающей шапочки, – расстроилась Пом и поспешно потянулась к «молнии» костюма.

– Не снимай его.

– Почему?

С этими словами Пом расстегнулась до пупа. Председатель лениво встал и отвесил ей несильную оплеуху, после чего наставительно произнес:

– Потому что я сказал. Застегнись.

– Но мне тесно. – Губы девушки задрожали, в глазах набухли искрящиеся слезы. – И неудобно. И жарко. Кожа взопреет и возьмется сыпью.

– Тогда я прикажу выбросить тебя за борт, – сказал Председатель. – Зачем мне взопревшая, прыщавая любовница?

Наверное, это была шутка, но взгляд Председателя заставил девушку вздрогнуть.

– За что? – пролепетала она.

– Ты совершенно не умеешь себя вести, – пояснил Председатель. – Вот походишь до ночи в водолазном костюме, сразу поумнеешь. Я заплатил твоей семье слишком крупную сумму, чтобы терпеть твои детские выходки.

– Но я, но я, – Пом зарделась, – я хочу пи-пи.

– Это твои проблемы. Но если ты осмелишься самовольно раздеться, то пеняй на себя. Ты должна хорошенько усвоить, кто твой хозяин.

– Я усвоила, усвоила!

– Недостаточно, – сухо молвил Председатель и вышел из каюты. Настроение его немного улучшилось, как всегда, когда он ощущал свою власть над людьми. Жаль, что не безраздельную.

По обе стороны коридора высились узкие двери, за которыми проходила абсолютно не интересная Председателю жизнь команды корабля. Кто-то плескался в душевой, кто-то травил анекдоты в кубрике, кто-то гремел кастрюлями на камбузе, а из моторного отделения доносился шум работающего на холостых моторах двигателя. Скривившись от резкого запаха солярки, Председатель стал подниматься по крутой лесенке, которую здесь следовало именовать трапом. Но с какой стати? В корейском языке даже слова-то такого не было. Лестница – она и есть лестница.

С такими мыслями Председатель выбрался на не скоблившуюся годами палубу и, едва не ударившись о крюк электрической лебедки, приблизился к борту «Летучей рыбы». Прямо под ним висела бело-голубая шлюпка, на дне которой покоились высохшие мумии крыс. Дальше все было заполнено зеленоватой морской рябью. Качка почти не ощущалась. Солнце пригревало совсем по-летнему. Истерично кричали чайки, делая вид, что намереваются спикировать в воду и утопиться от тоски, хотя на самом деле ничего, кроме жратвы, их не волновало.

Как большинство особей человеческого стада, отметил про себя Председатель.

Обернувшись, он критическим взором окинул захламленную палубу и собравшийся на ней народ. Удастся ли выдать себя за японскую экспедицию? Пожалуй, что да. Документы на яхту и членов команды в полном порядке, а если нагрянут пограничники с вопросами, то всегда можно сослаться на незнание русского языка. Не нагрянут, решил Председатель, взвесив все «за» и «против». Мы ведь не занимаемся браконьерством – это невооруженным глазом видно. А раз так, то какое всем до нас дело? Тем более, что на всякий случай заготовлены фальшивые охранные грамоты от губернатора Приморского края и межправительственного комитета Российской Федерации. А на мачте «Летучей рыбы» гордо реет фирменный стяг японской нефтяной корпорации «Джи-Оу-Си».

Председатель снова повернулся к морю и напряг зрение, силясь разглядеть водолазов, работающих на глубине. Тщетно. От нечего делать пришлось тащиться в рубку. Заметив приближение арендатора капитан Лаврюхин схватился за штурвал и уставился вдаль. В этом не было никакой необходимости, поскольку яхта стояла на якоре, но Лаврюхин честно отрабатывал деньги.

«Будет жалко убивать этого морского волка, – подумал Председатель. – Забавный малый».

– Ничего нового? – спросил он вслух.

– Все по-прежнему, – почтительно ответил Лаврюхин. Его седая борода находилась в беспрестанном движении, словно он жевал что-то или копил во рту слюну, чтобы как следует сплюнуть. – В эти воды редко кто заплывает. Скалы кругом. – Лаврюхин кивнул в сторону острова Мельникова, представляющего собой хаотичное нагромождение камней и утесов, торчащих из моря. Из-за множества бакланов и чаек, гнездящихся на острове, он казался покрытым снегом. – Тут на дне два корабля затонувших, – продолжал Лаврюхин, энергично двигая челюстями. – Наша рыболовная шхуна и японский эсминец. Будь у нас осадка поглубже, мы бы запросто могли напороться на мачты.

– На то и капитан на судне, чтобы подобного не произошло, – обронил Председатель.

Приставив ладонь ко лбу, он окинул взглядом горизонт, проверяя, нет ли поблизости других кораблей. Блики на воде слепили, как тысячи солнечных зайчиков, пускаемых в глаза. Залив Петра Великого был безбрежен и пустынен.

Благодатные места! Какое многообразие живности скрывается в толще прибрежных вод! Неудивительно. Ведь залив находится на стыке двух природных зон: умеренной и субтропической. Не слишком холодная зима, очень теплое, но не знойное лето, когда поверхность воды в заливе прогревается до двадцати четырех градусов. Чем не курорт?

– Рай, сущий рай, – заулыбался Председатель, думая о том, что однажды залив отойдет Корее. – Говорят, летом тут вода буквально кипит от рыбы.

– Косяки уже с юга на нерест повалили, – сказал Лаврюхин. – Повернитесь-ка туда. Правее, еще правее. Плавники видите? Это стая сельдевых акул. Их там штук двадцать, не меньше. За косяками минтая или трески гонятся. Обычное дело.

– Акулы? – насторожился Председатель. – Почему раньше меня не предупредили?

– А что бы это изменило? – пожал плечами Лаврюхин. – Да вы не переживайте, шеф. Эти твари на людей не нападают.

– Почему?

В тоне Председателя прозвучало искреннее удивление. Никто не дождался бы от него пощады, будь он одной из тех тварей, которые не только резали серповидными спинными плавниками поверхность, но и выпрыгивали из воды. Одна акула, охваченная охотничьим азартом, вертелась так близко, что можно было разглядеть темные пятна на ее бледном ненасытном брюхе.

– Их длина не превышает полутора метров, – пояснил Лаврюхин. – Слишком маленькие.

– Нападали бы все разом, – сказал Председатель.

– Может, когда-нибудь додумаются. Но пока что люди едят сельдевых акул, а не наоборот. Китайцы и японцы ловят их специальными жаберными сетями. – Лаврюхин позволил себе свойскую ухмылку. – Вы должны это знать как уроженец Страны восходящего солнца.

– Заходящего солнца!

– Ха-ха-ха! Не любите япошек?

– Не больше, чем акул, – отрезал Председатель.

– Не могу разделить вашу точку зрения, – ухмыльнулся Лаврюхин еще шире. – Лично мне акулы импонируют гораздо сильнее. Сельдевые – мелочь пузатая, но видели бы вы китовых или белых!

– Белые акулы?

– Самый опасный морской хищник. Говорят, встречаются двенадцатиметровые экземпляры, но я видел только семиметровых. Ох и свирепое чудище! Не зря моряки окрестили его «белой смертью»!

Председатель прищурился, следя за мельканием косых плавников:

– Хочешь сказать, сюда заплывают белые акулы?

– Случается, – подтвердил Лаврюхин. – К счастью, на людей они нападают редко, в самых крайних случаях.

– Когда проголодаются?

– Угу. И только в теплой воде – на холоде белые акулы вообще не едят, постятся. Разве что…

– Что? – поторопил капитана Председатель.

– Разве что кровь в воде почуют, – закончил тот фразу.

– Кровь?

– Ну да.

– Надеюсь, – произнес Председатель, – надеюсь, что мы обойдемся без кровопролития.

Лаврюхин, встретившийся с ним взглядом, внезапно обнаружил, что глаза у собеседника черные и абсолютно пустые, точь-в-точь как у акулы, в независимости от того, почуяла ли она запах крови или нет. И пробил Лаврюхина легкий озноб, хотя солнце светило вовсю. И подумал он, что шансов на то, что путешествие завершится без кровопролития, гораздо меньше, чем хотелось бы.

Марку Андреевичу никогда еще не доводилось иметь дело с такими исполнительными и бестолковыми напарниками, какими зарекомендовали себя корейцы. Стремглав бросаясь выполнять любое поручение, они по запарке могли вывести из строя кислородную станцию, расколоть об камни маски или запутаться в страховочных тросах. Про таких говорят: «Заставь дурня богу молиться, он себе лоб расшибет». А бог у корейцев был требовательный. Звали его Константином Ли.

В свои сорок два года Марк Андреевич перевидал много всякого народа и неплохо разбирался в людях. Так вот, Константин Ли представлялся ему одним из самых опасных и неприятных типов, с которыми его когда-либо сталкивала судьба. Тщедушный, большеголовый, узкоглазый, он напоминал ожившее изваяние злобного азиатского божка, требующего все новых и новых жертвоприношений. Куда запропастился тот вежливый улыбчивый паренек, который во время тренировочного погружения имел несчастье сломать ногу, застрявшую в каменной расщелине? Корейцы в один голос утверждали, что беднягу забрал на берег катер, специально присланный ночью, но Марк Андреевич сильно сомневался в этом. Сон у него был чуткий, а никакого постороннего шума он не слышал. Так куда же подевался паренек? И почему его товарищи мрачнеют, когда о нем заходит речь?

Повернув голову, Марк Андреевич посмотрел на четыре человеческие фигуры, парящие в пронизанной солнечными лучами воде. Серебристые пузырьки воздуха, тянущиеся за аквалангистами, свидетельствовали о том, что ровно дышать они еще не привыкли, но ластами работали все неплохо, компенсируя отсутствие опыта присущей корейцам старательностью. Ни один из них не отклонился от курса, когда пришлось плыть сквозь скопище крохотных медуз-крестовиков, яд которых моментально поражает нервную систему. Конечно, полусантиметровая ткань костюмов надежно предохраняла от жгутиков медуз, но пробираться сквозь их желеобразную массу было все равно неприятно. Даже Марк Андреевич испытывал внутренний трепет, так что тогда говорить про корейских юношей, для которых подводные путешествия были в диковинку.

Как ни крути, а не слишком надежная команда, в который раз подумал Марк Андреевич. Скорей бы экспедиция завершилась. Несмотря на то что обещанных Константином Ли денег хватало на приобретение двухкомнатной квартиры в центре Владивостока, авантюра была очень и очень сомнительной. Не раз и не два Марк Андреевич корил себя за излишнюю уступчивость. Следовало хорошенько все взвесить, прежде чем пойти на столь подозрительную сделку. Как говорится, жадность фраера сгубила.

Ладно, сделанного не воротишь, осадил себя Марк Андреевич, медленно погружаясь в скалистое ущелье, огибающее побережье острова. Это был широкий темный коридор со стенами из наваленных как попало каменных глыб, густо покрытых розовыми известковыми водорослями, мидиями и актиниями. На двадцатиметровой глубине виднелось песчаное дно, неправдоподобно светлое в сравнении с общим темным фоном. Как будто над каньоном паришь, подумал Марк Андреевич, осторожно шевеля ластами. Чем ниже он опускался, тем мутнее становилась вода. Виной тому были клубы песка, вздымаемые глубоководными обитателями. Камбалы, бычки, гребешки, великое множество морских звезд – эти создания буквально кишели на дне ущелья. Сиреневые амурские звезды были величиной с автомобильное колесо.

«Вот возьму и куплю себе джип вместо квартиры, – подумал Марк Андреевич, представляя себе возмущенные физиономии супруги, сына и невестки, ради которых он связался с корейцами. – Не бедствуем ведь. А я уже который год на разваливающейся колымаге езжу. Неудобно. Вроде как преуспевающий предприниматель, уважаемый человек».

До настоящего преуспеяния Марку Андреевичу было далеко, хотя сил и средств в дело было вложено немало. Современное водолазное снаряжение и оборудование, катер, барокамера, подводные фонари, кислородная станция, штат опытных инструкторов – все это влетало в копеечку. А ведь сезон дайва в Приморье длится лишь с конца апреля по начало октября, да и летом погружениям часто мешают штормы и туманы. Клиентов у водолазной фирмы «Аква-Турсио» хватало ровно настолько, чтобы сводить концы с концами. Чаще всего это были новички, проходящие курсы обучения подводному плаванию по системе «Нау». Корейцы со своей крупномасштабной экспедицией казались учредителю фирмы щедрым подарком судьбы. До тех пор, пока он не заподозрил неладное.

Оценивающий взгляд через плечо заставил Марка Андреевича развернуться и подать спутникам предостерегающий сигнал – один из тех условных знаков, которые заменяли на глубине обычную человеческую речь. Окутанные воздушными пузырьками, корейцы снижались слишком быстро, рискуя напороться на морских ежей и получить порцию игл под кожу.

Не самый плохой результат опасной затеи, пронеслось в мозгу возобновившего движение Марка Андреевича.

Он уже совершенно не верил в преподнесенную ему легенду, согласно которой Константин Ли являлся состоятельным коллекционером военных находок. Близ острова Мельникова имелось полным-полно затонувшего железа, но корейцам приспичило отыскать и поднять со дна именно две неразорвавшиеся авиационные бомбы, покрытые специальной антикоррозийной краской. Толстые и длинные, как промышленные газовые баллоны, они вызывали у корейцев священный ужас. Почему? Ответ был столь пугающим, что Марк Андреевич старался об этом не думать. Однако бомбы не давали ему покоя даже во сне. Они были не просто действующие, они были живые.

Стальные сигарообразные существа, созданные с единственной целью – убивать!

«Развернуться, всплыть, подняться на яхту и заявить, что больше он в эти игры не играет?» – тоскливо подумал Марк Андреевич. Но как потом добраться до берега, если Константин Ли не согласится с таким поворотом событий? Вплавь? Для этого нужно как минимум заправиться кислородом, а корейцы могут воспротивиться этому. Кроме того, не оставлять же им дорогостоящее оборудование. Да и окончательный расчет будет произведен лишь после завершения работ.

«Вот и не возникай, – сердито сказал себе Марк Андреевич. – Взялся за гуж, не говори, что не дюж. А сделал дело – гуляй смело».

Подводный коридор плавно обогнул мохнатую скалу и вывел пятерых аквалангистов на открытое пространство, загроможденное глыбами. В черных провалах горели предостерегающим красным светом асцидии, фосфорически вспыхивали желто-зеленые искорки планктона. Один из корейцев едва не выронил загубник, столкнувшись с большеротым пятнистым окунем, напоминающим летящий в маску камень. Другой заметно отстал от спутников, залюбовавшись светящимися сиреневыми усиками креветок.

Преисполнившийся негодования Марк Андреевич гневно замычал. Детский сад, а не подводная экспедиция! Беда с этими корейцами. Все у них не как у людей. Интересно, каково приходится капитану Лаврюхину с такой командой? Одно слово – азиаты. Вроде бы старательные, вроде бы дисциплинированные, но Марк Андреевич предпочел бы иметь дело с разболтанными соотечественниками, чем с ними.

По его прикидкам, в общей сложности на «Летучей рыбе» находилось около двадцати корейцев. Прорва! В еде неприхотливы, однако питаются же. Во сколько обходится один день экспедиции? Страшно подумать. И весь этот сыр-бор из-за пары авиационных бомб? Просто в голове не укладывается. Одна только аренда яхты небось тянет на штуку баксов в сутки. Знатная посудина. С виду неказистая, грязная, но зато с мощным двигателем и с небольшой осадкой, позволяющей беспрепятственно шнырять в прибрежных водах. Капитан говорил Марку Андреевичу, что в штиль «Летучая рыба» способна развивать скорость около двадцати пяти узлов в час. На открытом пространстве от пограничного катера не уйдешь, но где они теперь, пограничные катера? Треть списана, треть без горючего ржавеет, остальные на контрабандистов да браконьеров потихоньку подрабатывают. В свободное от службы время, так сказать. Может, и с Константином Ли у погранцов секретное соглашение имеется. «Так что не дрейфь, Ихтиандр, – подбодрил себя Марк Андреевич. – Прорвемся. Уже почти что прорвались».

Грациозно изогнувшись, он погрузился ниже и поплыл над самым дном, чтобы не пропустить тайник. Здесь процветала целая колония серых колючих дистоластерий, обосновавшихся вокруг разложившейся туши какой-то здоровенной рыбы. Одна дистоластерия напала на крупного моллюска – спизулу – и яростно терзала его, протиснув собственный желудок в раздвинутые створки раковины. Жертву пожирали в ее собственном доме! Марк Андреевич с усилием оторвал хищницу, но от моллюска уже остался лишь дряблый пожелтевший мускул – все мягкие внутренности перекочевали в прожорливое брюхо дистоластерии. Эти крупные морские звезды терроризировали все мирное население округи. Передвигались они по принципу гидравлических машин, ориентируясь на местности по запаху с помощью крохотных глазок на концах лучей. Уничтожить дистоластерию так же трудно, как мифическую гидру. Даже если искромсать ее ножом, то через некоторое время из каждого куска вырастает новая звезда. Жуткие создания. Здесь, на дне морском, они словно волки в степи – такие же серые, вездесущие и беспощадные…

Подумав о волках, Марк Андреевич почему-то вспомнил Константина Ли и заработал ластами столь энергично, что едва не проскочил нужное место. Для того чтобы укрыть от посторонних глаз бомбы и оборудование, корейцы использовали широкое брезентовое полотнище маскировочной раскраски. Паря над тайником, Марк Андреевич снова поразился их предусмотрительности. Не зная, что, где и как, обнаружить бомбы было невозможно.

Приблизившиеся корейцы принялись выдергивать металлические штыри, с помощью которых полотнище крепилось к дну. Когда оно было убрано, взорам аквалангистов открылись упакованные в маскировочные чехлы бомбы и подводная самоходная торпеда итальянского производства. Здесь же лежал плоский остроносый прицеп для транспортировки грузов.

Через полчаса все кончится, подумал Марк Андреевич и, прислушавшись к своим ощущениям, обнаружил, что никакого оптимизма не испытывает. Все кончится – это звучало чересчур зловеще. Особенно, когда вода замутилась от туч песка, поднятых пятью парами энергично работающих ласт. Ближайшее будущее представлялось Марку Андреевичу таким же беспросветным. Помогая привязывать бомбы к поддону, он пытался молиться, хотя толку от этого не было. Он не знал, кто именно помогает людям в подобных темных делах, а до небес его мольбы явно не доходили. И понял тогда Марк Андреевич, что Всевышнему он интересен не более, чем моллюск с выеденными внутренностями. И слезы навернулись ему на глаза, но что значили эти жалкие слезы в сравнении с солеными водами океана? Никто их не заметил.

Пом, мокрая как мышь, кое-как выбралась на палубу и поискала глазами Председателя Ли. Прорезиненный водолазный костюм облегал ее плотнее перчатки, а литые ласты, которыми заканчивались штанины, заставляли чувствовать себя неуклюжей молоденькой утицей, вызывающей насмешки окружающих. Чесотка и переполненный мочевой пузырь доставляли девушке невыносимые страдания, но еще сильнее ранили плохо скрываемые улыбки, которыми встретили ее члены команды.

Пробираясь к Председателю, Пом зацепилась ластами за бухту каната и растянулась плашмя, вызвав издевательские смешки матросов. К ее счастью, основное внимание присутствующих было сосредоточено на аквалангистах, которые один за другим выныривали из моря. Их мокрые шлемы и приветственно вскидываемые перчатки сверкали на солнце.

– Позвольте мне переодеться, господин, – смиренно попросила Пом, готовая провалиться от стыда и унижения сквозь землю.

Земли не было. Была палуба, слегка покачивающаяся под ногами, и был Председатель, не удостоивший девушку взглядом.

Сложив ладони рупором, он крикнул:

– Как дела, Марк Андреевич?

Пожилой инструктор ответил лишь после того, как ухватился за веревочный трап и сдвинул маску на лоб:

– Все нормально, Константин. Пусть твои хлопцы включают лебедку. Будем поднимать.

– Спасибо, товарищ, спасибо, друг, – с чувством произнес Председатель. – Вот тебе моя рука. – Хотя в этом не было необходимости, он помог русскому перебраться через борт, приговаривая: – Какой счастливый день для меня! Сегодня моя коллекция пополнилась поистине бесценными находками. Знаешь, товарищ, – он принялся трясти руку тяжело отдувающегося водолаза, – ты заслужил поистине царский подарок.

– Достаточно будет обещанного гонорара, – отмахнулся Марк Андреевич, отходя в сторону, чтобы не стоять на пути поднимающихся следом корейцев.

– Нет-нет, – возразил Председатель, посмеиваясь, – одних только денег в данном случае мало. Вот, взгляни. – Отпустив чужую руку, свою он запустил в карман и снова извлек наружу с причудливым кинжалом на ладони. – Известно ли тебе, что такое «толь»?

Да откуда русскому знать это, сердито подумала изнывающая в своем костюме Пом. Председатель имел в виду обычай праздновать первую годовщину ребенка. Маленький виновник торжества, одетый в яркий шелковый халат, восседает рядом с родителями, а перед ним устанавливается столик, на котором разложены разнообразные вещи, имеющие символическое значение. Чаще всего в ассортименте присутствуют клубок ниток, книга, кисточка для письма, тушь, рис, лапша, нож, стрела, монетки. Малыш должен подойти к столу и взять тот предмет, который ему понравится. Если он берет в руки нитки или лапшу, то это означает, что его ждет долголетие; выбор кисти или книги предвещает успешную чиновничью карьеру; рис или деньги сулят богатство, плоды жужуба – многочисленное и знаменитое потомство, и так далее.

Вкратце объяснив это русскому, Председатель неожиданно повернулся к Пом:

– Что выбрала ты?

– У меня не было праздника толь, – смутилась девушка.

– Я так и думал. Но если бы тебе предложили выбирать, то это были бы не ножницы и даже не чашка для риса. Тебе никогда не стать хорошей хозяйкой.

– Извините, господин, – потупилась Пом.

– За что? – высокомерно вскинул подбородок Председатель. – Какое мне дело до того, станешь ли ты хорошей хозяйкой или нет? Я не собираюсь на тебе жениться, маленькая шлюха. И говори в присутствии нашего гостя по-русски. Родители не привили тебе даже самых элементарных навыков вежливого поведения. Безобразие!

– Извините, – спохватилась Пом, сопровождая свои слова неловким поклонам. – Мне нужно в уборную. Очень.

Корейцы, выбирающиеся на палубу, восприняли ее признание как должное, поскольку естественные потребности человека обсуждались в их среде с полной непринужденностью. Что касается Марка Андреевича, то он до сих пор не привык к этой странной манере.

– Вот что, Константин, – произнес он, хмурясь, – по правде говоря, я сыт по горло и вашим обществом, и вашими обычаями. Они у меня уже в печенках сидят.

– Сыт по горло, понимаю, – грустно кивнул Председатель. – Но хотя я и мои товарищи сидим у тебя в печенках, позволь мне закончить.

– Слушаю, – раздраженно сказал Марк Андреевич. – Хотя я со своей стороны предложил бы включить лебедку и поднять груз на борт. Мы, русские, говорим: сделал дело, гуляй смело.

– Мы, корейцы, рассуждаем иначе. Мы считаем, что никакие важные дела не оправдывают неуважения, проявленного гостем по отношению к хозяину.

– Моя главная хозяйка – жена, и она ждет, когда же я вернусь домой, – отшутился Марк Андреевич. – С деньгами.

Председатель вскинул левую руку, прерывая недовольный ропот, прокатившийся по рядам соотечественников.

– Тише, товарищи. Я еще не все сказал. – Он улыбнулся русскому инструктору, продолжая протягивать ему кинжал с костяной рукояткой. – Этот предмет я взял в руки, когда мне исполнился год. Мне предрекли путь знаменитого воина, тем более что я умудрился порезать обнявшего меня отца. – Председатель самодовольно осклабился. – Как ты думаешь, что символизирует кровь, пролитая во время церемонии толь?

Прежде чем ответить, Марк Андреевич был вынужден сделать серию судорожных глотательных движений.

– Воинственность? – предположил он, не спуская глаз с клинка в руке корейца.

– Правильно. Но не только воинственность. – Выдержав паузу, Председатель обхватил рукоятку всеми пальцами и сказал: – Патриотизм тоже. А что подразумевает патриотизм?

– Любовь к родине, – глухо ответил Марк Андреевич.

– Да. Любовь к родине. Согласен. А еще, – не договорив, Председатель рванул инструктора на себя, вонзая ему кинжал в горло, – а еще ненависть к чужеземцам.

Марк Андреевич издал булькающий звук, в котором угадывалось скорее изумление, чем боль или страх. Его голова запрокинулась назад, и прямо в душу ему заглянуло сияющее солнце с лицом Председателя.

– Ненавижу тебя, – донеслось до слуха умирающего, – всех вас ненавижу.

Кинжал воткнулся глубже и, проникнув в мозг, повернулся там, подобно ключу в замочной скважине. В голове Марка Андреевича сверкнула чудовищная вспышка, после которой мир для него померк. Клинок, пронзивший печень, на доли секунды вернул умирающему способность видеть, но изображение было тусклым, черно-белым и почему-то негативным.

Чернолицый, чернозубый Председатель с белыми зрачками и вздыбленной белоснежной шевелюрой улыбался. Затем его физиономия стремительно уменьшилась до размеров крохотной искорки, а когда исчезла и она, то не осталось уже ничего. Словно телевизор выключили. Насовсем.

Глава 7

Москва – Владивосток: с запада на восток

Рейс Аэрофлота № 726 «Москва – Владивосток» задерживался по техническим причинам. Объявление об этом всколыхнуло лишь малую толику народа, находившегося в здании аэровокзала «Шереметьево-1».

Среди незадачливых пассажиров, вынужденных коротать время в аэропорту, находился и капитан Бондарь.

Собираясь в командировку, он взял с собой минимум необходимого, уместившегося в неизменную спортивную сумку. Одетый в слегка потертые джинсы, черный свитер и короткую кожанку, он привлекал внимание только тех женщин, которые понимали, что в мужчине наибольшую ценность представляет сам мужчина как таковой, а не то, что понапридумывали для него модельеры и производители одежды. Одна из них, дама забальзаковского возраста, раздраженно попросила супруга не сутулиться. Другая, уже поспевшая, хотя не вполне зрелая, старалась постоянно крутиться в поле зрения Бондаря, поворачиваясь к нему левым – наиболее выигрышным для себя – профилем.

Увы, предмет их интереса проявлял полное равнодушие к женскому полу. Капитан Бондарь тяжело переживал свое одиночество, но делить его с кем-либо не собирался. Глядя на женщин, он невольно сравнивал их с покойной Тамарой Галишвили, и сравнение это было не в пользу живых.

Быстроглазая, стройная, черноволосая, полная грациозного достоинства и тщательно скрываемой чувственности, Тамара принадлежала к тому типу женщин, которые не вызывают пресыщения. Бондарю ее всегда чуточку не хватало – и в разлуке, и при самой тесной близости, которая только возможна между мужчиной и женщиной. Она была вулканом, то дремлющим, то внезапно просыпающимся, и всякий раз, когда кипящая лава страстей выплескивалась наружу, это вызывало потрясение, поскольку в остальное время поведение Тамары отличалось горделивой сдержанностью. Прежде Бондарю никогда не приходилось иметь дело с женщиной, которая бы отворачивалась от него первой. Тамара же спешила уткнуться лицом в подушку, стыдясь бурного проявления эмоций, во время которого она совершенно не контролировала себя. Стоило положить ладонь на ее разгоряченное тело, как она чуть ли не плача просила оставить ее в покое, причитая: «Не надо, ты же видишь, я умираю, я всякий раз умираю, я теряю голову и схожу с ума». Если Бондарь не убирал руку, то минуту спустя Тамара вновь забывала обо всем и была готова начать все сначала. Чаще всего именно так и происходило. Что не мешало обоим просыпаться полными сил и бодрости, словно их близость являлась чем-то вроде подключения к неиссякаемому источнику энергии.

Теперь все изменилось. Со смертью Тамары Земля резко остановилась, вздрогнула, а когда набрала обороты снова, Бондарь обнаружил, что вращается она по-другому, и время течет иначе. Состояние постоянной перегрузки – вот на что это походило. И состояние, при котором сжимается сердце и темнеет в глазах, сделалось привычным. Оно возникало всякий раз, когда что-нибудь напоминало Бондарю о том, что еще недавно в этом мире одним человеком было больше. Близким человеком. Дорогим. Бесценным.

Резко затормозив возле газетного киоска, Бондарь уставился на глянцевую обложку с ядовито-желтым названием «Пи-Дженерейшн». Это был тот самый журнал, в котором подрабатывала Тамара. Она рассказывала, что главный редактор помешан на всяческих тайных доктринах и секретных службах. С его легкой руки Тамара получила псевдоним Мэри Гуднайт и заказ на цикл статей под общим названием «Лицензия 007». Оплачивали их фирмы, торговавшие товарами, мелькающими в фильмах про Джеймса Бонда. Рекламируя «бондовские» автомобили, напитки, часы, зажигалки, костюмы, галстуки и одеколоны, Тамара не отказывала себе в удовольствии поиздеваться над знаменитым супершпионом. Очевидно, редактор «Пи-Дженерейшн» и его читатели не замечали едкой иронии, пронизывающей подобные эссе. Что касается Бондаря, то он, усевшись с журналом в зале ожидания, не смог не оценить тамариного сарказма.

В статье «Ахиллесова пята 007» на полном серьезе доказывалось, что создатели литературного и кинематографического Бонда видели в нем не просто персонажа бульварных шпионских историй, а бессмертного героя древних героических преданий. Хотя согласно евангелию от Флеминга он родился в 1924 году, время было не властно над ним, и «официальный» возраст Бонда никогда не переваливал за сорокалетний рубеж. Кроме того, писала Тамара, отсутствие родителей у агента 007 наводит на мысль, что его появлению на свет способствовал божественный промысел. Подобно Прометею, Бонд был призван бороться с силами хаоса в разнообразнейших обличьях. Его главный противник, как правило, наделялся признаками титанического чудовища. Механическая рука, золотой пистолет, стальные челюсти, громоподобный голос и прочие приметы злодеев «бондиады» выдавали в них исчадий ада. Далее приводилась забавная параллель между супершпионом и Орфеем. Оказывается, подземные бункеры, ракетные шахты и подводные пещеры, в которые без конца попадал Бонд, повторяли канонические мотивы сошествия в Аид ради спасения очередной Эвридики. Вот почему отрицательные персонажи непременно окружали тотемами-чудовищами: акулами, крокодилами, пираньями, свирепыми псами и прочими хищными тварями. Вступая в схватку с этой нечистью, Джеймс Бонд олицетворял вечную борьбу Добра и Зла.

Не уставая резвиться, Тамара привела главное доказательство сверхъестественного происхождения агента 007. Бегло коснувшись «божественных» свойств «семерки», она с издевкой писала:

Какая же сила сотворила из хронически нетрезвого, страдающего обжорством Бонда супермена? Он неважно управляет автомобилем, плохо стреляет, дерется, бегает, плавает – он ничего не умеет и ничему не учится, он ведет себя как герой компьютерной игры, постоянно попадающий в одни и те же типовые ловушки. Что, как не Провидение, позволяет ему переходить на новый уровень? Чем, как не благоволением Небес, можно объяснить его неуязвимость? Непостижимая, фантастическая везучесть заменяет Бонду все таланты разом. Он выигрывает в казино, охмуряет кровожадных красоток, стреляет не целясь, зато без промаха, падает со скал, чтобы приземлиться на возникший ниоткуда матрац или оглушить подосланного убийцу, он ведет себя как олух царя небесного, но каждое его движение предначертано свыше и автоматически несет спасение человечеству. Это ли не свидетельство божественности его миссии?

Однако мифический герой не был бы мифическим героем без своей «ахиллесовой пяты». Уязвимое место Джеймса Бонда – его голова, точнее, его многострадальный затылок. Почти в каждом фильме какой-нибудь негодяй считает своим долгом выскочить из-за угла и огреть беднягу чем-нибудь тяжелым. «Бондиада» насчитывает множество подобных эпизодов. Агента 007 оглушают прикладом, подсвечником, ребром ладони, кулаком, дубинкой, пивной бутылкой, кастетом, огнетушителем, женской туфелькой и прочими предметами, не говоря уже о различных снотворных и наркотических препаратах, которые коварные соблазнительницы подмешивают в напитки многострадального спасителя мира. Нет сомнений в том, что столь специфический производственный травматизм не способствовал улучшению умственных способностей Джеймса Бонда, однако это нисколько не мешало и не мешает ему успешно выполнять свою благородную миссию.

Дочитав последний абзац, Бондарь не спеша закрыл журнал, сунул его в сумку и отправился на поиски других номеров «Пи-Дженерейшн». Иного способа пообщаться с Тамарой у него не было. Знакомясь с ее опусом, Бондарь словно слышал ее голос и заново переживал все то хорошее и кратковременное, что было между ними. Оказывается, он плохо знал женщину, которую любил. Недооценивал ее острый ум, не менее острый язык и чувство юмора. Старая, как мир, история. Что имеем – не храним, потерявши – плачем.

Ужасно хотелось курить, но Бондарь привык держать данное слово, даже если в этом не было смысла. Сегодня в его распоряжении имелась лишь одна пачка «Монте-Карло», а он точно знал, что вечером сигареты расходятся значительно быстрее, чем днем. Вот и приходилось экономить.

Экономить и мучаться.

Купив жвачку и пару «Пи-Дженерейшн» за прошлые месяцы, Бондарь бесстрастно выслушал приглашение на посадку в самолет и двинулся к выходу из зала ожидания. Размышляя о Тамаре и ее неожиданных весточках с того света, Бондарь не заметил, что за ним неотвязно следует элегантная молодая женщина в светлом распахнутом пальто с поднятым воротником. Парик цвета воронова крыла и солнцезащитные очки на пол-лица делали ее похожей на участницу некого маскарада. В другое время Бондарь непременно обратил бы внимание на эту странную особу, но сегодня его голова была занята другими мыслями. И напрасно. Женщина в парике и очках увязалась за ним всерьез и надолго.

Пассажиров поприветствовали на борту самолета, наградили их заученными улыбками, попросили пристегнуться к креслам и пообещали наградить за примерное поведение завтраком и обедом. Бондарь, с комфортом устроившийся в своем кресле, прикрыл глаза, чтобы не видеть хорошенькую стюардессу в просвечивающей блузке. Смотреть на нее было неловко. Вероятно, девушка совсем недавно начала летать самолетами в качестве стюардессы и от волнения раскраснелась, как после интенсивной зарядки. Поминутно сбиваясь и заикаясь, она прочитала пассажирам короткую лекцию о правилах поведения во время полета, после чего сообщила, что посадка во Владивостоке произойдет в 15.45 по местному времени, опережающему московское на семь часов.

– Наш замечательный город расположен на сто тридцать втором градусе восточной долготы и сорок третьем градусе северной широты, – затараторила девушка, сумевшая справиться с волнением. – Если посмотреть на карту, то Владивосток находится южнее города-курорта Сочи, на одной широте с Сухуми, Варной, Ниццей и Чикаго.

– Широта крымская, долгота калымская, – мрачно сострил кто-то из пассажиров.

Реплика заставила стюардессу стушеваться и ретироваться. Правда, прежде чем покинуть салон, она пискнула что-то про высоту и скорость полета, но никто ее толком не расслышал. Какая разница, сколько тысяч метров до земли – пять, шесть, семь?

– Шмякнемся, так ни костей, ни винтиков не соберут, – громогласно заключил все тот же пассажир, чья первая реплика смутила стюардессу.

Бондарь открыл глаза, намереваясь полистать журналы, но почувствовал на себе столь пристальный взгляд, что не смог не повернуть голову влево. Его ближайшим соседом оказался аккуратный мальчик лет семи. Взрослая прическа придавала ему вид важный и комичный одновременно.

– Олег Крушенинников, – наклонил он голову с тем аристократическим достоинством, которое в наше время можно увидеть разве что по телевизору. – Рад столь приятному соседству.

– Очень приятно, – откликнулся Бондарь, изо всех сил скрывая наползающую на лицо улыбку. – Меня зовут Евгением Николаевичем, молодой человек.

Мальчик ответил на это новым полупоклоном, за которым с равной степенью вероятности мог последовать как светский разговор, так и вызов на дуэль. Бондарь все-таки улыбнулся, постаравшись, чтобы лицо отображало лишь вежливое любопытство, а не иронию.

– Скажите, вам прежде доводилось летать этим маршрутом? – тоненько осведомился мальчик.

Желтолицый китаец, сидевший сразу за мальчиком, явно не имел чести состоять с ним даже в самом отдаленном родстве. Приткнувшись возле иллюминатора, он гонял электронные фигурки по экрану своего мобильника и никак не реагировал на происходящее.

– Я лечу во Владивосток впервые, – признался Бондарь. – А т-т… А вы?

– О, мне не привыкать, – заверил его мальчик.

– Но где же ваши родители? Неужели вы путешествуете один, молодой человек?

– Увы, нет. Но папа и мама всегда сидят отдельно. Излишняя родительская опека порой мешает познавать мир.

– И что мир? – заинтересованно нахмурился Бондарь. – Познается?

– Вполне, – серьезно ответил мальчик. – Например, сегодня утром я понял, почему перелет из Москвы во Владивосток длится на сорок минут меньше, чем в обратном направлении.

– Встречный ветер?

– Отчасти вы угадали, хотя намеревались просто пошутить. Атмосферная оболочка Земли постоянно движется с запада на восток, и это движение, – тут мальчик изобразил ладонью лодочку, – увлекает наш самолет.

– Хм, – недоверчиво воскликнул Бондарь.

– Да-да, но имеется дополнительный фактор.

– Какой же?

– Вращение планеты, – пояснил мальчик. – Мы летим навстречу вращению, понимаете?

– Понимаю, – подтвердил Бондарь.

– Тогда почему вы постоянно улыбаетесь? Я кажусь вам смешным?

– Что вы! – Это было произнесено без тени иронии. – Я просто радуюсь.

– Чему? – насторожился мальчик.

– Тому, – искренне сказал Бондарь, – что молодое поколение интересуется чем-то помимо хит-парадов и компьютерных игр. Тому, что ты познаешь мир и ведешь себя, как маленький принц крови. Это обнадеживает. Вселяет уверенность, что нынешние подростки оставят после себя не только испачканные стены и горы одноразовых шприцев под ними. – Рука Бондаря, приподнявшаяся, чтобы ласково потрепать мальчика по волосам, вернулась на прежнее место. – Не сдавайся, – попросил он. – Тебе всю жизнь будут внушать, что нет ничего важнее удовлетворения различных естественных потребностей, а ты все равно не сдавайся. Жратва, пойло, тряпки – без них не обойтись, но лишь безмозглые тупицы видят в них смысл своего существования.

– Целиком и полностью с вами согласен, – наклонил голову мальчик, – однако проблема видится мне шире.

– Вот как? – не удержался от очередной улыбки Бондарь.

– Подобные речи следует адресовать не только подрастающему, но и взрослому поколению. Достаточно лишь заменить шприцы пустыми бутылками. А если упомянуть и то, и другое, то получится универсальное обращение к нации. – Наморщив лоб, мальчик добавил: – Бесполезное, как любые проповеди. Ничего от них не меняется. Ничегошеньки.

Покосившись на своего юного соседа, Бондарь подумал, что маленькому вундеркинду придется несладко в этом мире, как и всем прочим, кто отказывается служить бессловесной приставкой к телевизорам. Но кто сказал, что трудный путь лучше легкого? Все дело в том, куда он ведет, этот путь. Если прямиком на кладбище, то, конечно, напрягаться не стоит. А если твое предназначение состоит не только в том, чтобы превратиться в органическое удобрение? Вот вопрос, ответа на который не узнаешь, пока не пересечешь финишную прямую. Пожалуй, единственный стимул, не позволяющий человеку уподобиться животному, состоит в отсутствии определенности.

И не то, чтобы «нет», и не то, чтобы «да».

Позавтракав, пассажиры самолета погрузились в не очень глубокий и не очень здоровый сон, продолжившийся и после обеда. Дремал ошалевший от игры в тетрис китаец, дремал малолетний вундеркинд, дремали десятки прочих незнакомых людей, всхрапывая, чмокая губами, неудобно выворачивая шеи, переступая затекшими ногами, разевая рты.

Бондарь провел долгие часы полета в оцепенении, напоминающем медитативный транс. Отлично выспавшись накануне, он провел время в попытках определить, кто и зачем известил ФСБ о найденных атомных бомбах и их намечающейся отправке в Северную Корею. Возможно, это просто провокация? Розыгрыш? Коварная западня, расставленная иностранными коллегами?

Насколько было известно Бондарю, корейские спецслужбы состояли из так называемой «Тридцать пятой комнаты», или «35 хо силь», Министерства охраны безопасности государства, Разведывательного отдела Генштаба армии и Министерства общественной безопасности. Тщательно засекреченные, щедро финансируемые, все эти структуры представляли собой дракона о четырех головах, погубившего немало рыцарей плаща и кинжала.

Из всех корейских спецслужб «35-я комната» была самой опасной, но ее не следовало принимать в расчет, поскольку деятельность этого управления ограничивалась разведкой в Юго-Восточной Азии и США. Министерство общественной безопасности выполняло преимущественно полицейские функции, борясь с уголовной преступностью и осуществляя неусыпный надзор за законопослушными гражданами КНДР.

Секретная операция во Владивостоке могла быть организована главной спецслужбой Северной Кореи – Министерством охраны безопасности государства. Являясь аналогом советского КГБ, МОБГ постоянно выходило за пределы официальной компетенции, активно действуя на международной арене.

И все же наиболее вероятным противником представлялся Бондарю Разведывательный отдел Генерального штаба Армии КНДР. Пару лет назад при нем было создано сверхсекретное управление, специализирующееся на противостоянии России. Ребята из РОГША испытывали пристрастие к похищению людей, пыткам и зачастую пользовались холодным оружием, подчеркивая тем самым верность древним традициям. Под их покровительством находились многие общественные организации на территории Дальнего Востока. При этом корейские шпионы часто маскировались под цивилизованных японских туристов, что облегчало их легализацию.

Если бомбы действительно существуют, то, скорее всего, их поиски и последующая транспортировка поручены какому-нибудь обществу российско-корейской или российско-японской дружбы. Учитывая оголенность современных границ России, задача не составляет особого труда. Значит, КНДР близка к тому, чтобы обзавестись реальным, а не мифическим козырем. Не напрасно же вице-маршал народной армии Ким Ен Чун все чаще хвалится наличием ядерного оружия. Пока агенты ЦРУ рыщут по Корее в поисках лаборатории по переработке плутония, хитрые азиаты уже оглаживают крутые бока атомных бомб и прикидывают, где лучше произвести демонстрацию мощи. Опасная, смертельно опасная игра с непредсказуемыми последствиями.

Бондарь вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, впервые за время карьеры он был бы не прочь, чтобы его командировка оказалась пустой затеей. Он явится в корейский ресторан, сделает дурацкий заказ, на него посмотрят, как на умалишенного, и этим все закончится. Никаких бомб, никакой ядерной угрозы для человечества. Хорошо бы.

«Да, хорошо, – отозвался внутренний голос. – Просто здорово. Только так не бывает, чтобы без бомб, без угрозы. Ведь это жизнь, а не сказка. А у жизни, между прочим, всегда плохой конец. Сам знаешь, какой».

Уставившийся в пространство Бондарь машинально кивнул. Он знал. Он был уязвимым и смертным, как, впрочем, и все прочие. Без исключений.

Глава 8

На краю света

Самолет провалился сквозь последний слой облаков, и за иллюминаторами возник дальневосточный ландшафт, освещенный диском солнца, зависшим над изумрудными сопками. По яркости изображение превосходило переводные картинки, памятные любому, чье детство прошло в наивных семидесятых годах XX века.

Берега полуострова, на котором раскинулся Владивосток, были изрезаны бесчисленными бухтами и заливами, образующими что-то вроде причудливого кружевного узора. Растянувшийся километров на тридцать в длину, полуостров кинжалом вонзался в выпуклую, лоснящуюся тушу моря, подернутую мелкими складками волн. Город на южной оконечности мыса напоминал ракушечное ожерелье, рассыпавшееся по скалистым карнизам. Некоторые разноцветные бусины закатились прямо в море: это были острова, отчасти обжитые людьми, отчасти занятые шумными птичьими базарами. Совершив торжественный облет Владивостока, лайнер сделал плавный разворот и двинулся в обратном направлении, заходя на посадочную полосу города Артема.

Из-за китайца, прижавшегося и без того приплюснутым носом к стеклу иллюминатора, Бондарь почти не видел расстилающегося внизу пейзажа, но зато эрудированный мальчик со взрослой прической поделился с ним некоторыми фактами о Владивостоке. К моменту посадки Бондарь знал, что до города около часа езды, что проживает там свыше 700 тысяч человек, что он считается столицей Приморья и что владивостокский порт – самый крупный незамерзающий порт на всем Тихоокеанском побережье России, оправдывая свое громкое название: Властелин Востока.

К сожалению, все эти и другие историко-географические сведения ни на микрон не приближали Бондаря к цели прилета. Подчеркнуто-вежливо распрощавшись с маленьким попутчиком, капитан прихватил с багажной полки сумку, влился в поток пассажиров и спустился по трапу. После девяти часов, проведенных без сигареты во рту, дальневосточный воздух казался восхитительно свежим. Впечатление не портил даже запах жареной рыбы, примешивающийся к прочим ароматам.

Выбравшись на площадь перед аэровокзалом и как следует надышавшись полной грудью, Бондарь все же не смог отказать себе в удовольствии закурить, восполняя снизившееся содержание никотина в крови. Занятый этой нехитрой процедурой, капитан снова не обратил внимания на женщину в черном парике и в пальто с поднятым воротником. Прошмыгнув мимо, она уселась в поджидавший ее автомобиль с тонированными стеклами и превратилась в невидимку. Под ее пристальным взглядом Бондарь не спеша докурил сигарету до фильтра, забросил сумку на плечо и отправился искать транспорт до Владивостока. Несколько раз его атаковали таксисты, самоотверженные, как летчики, идущие на таран, но, услышав расценки, Бондарь решительно отверг все заманчивые предложения прокатиться с ветерком. Уж лучше без ветерка, но и без существенной бреши в командировочном бюджете, рассудил он.

На замызганной автобусной остановке, куда он явился, людей было раз, два и обчелся. Поначалу Бондаря удивило такое пренебрежение народа к возможности добраться до Владивостока всего за пятерку, но вскоре выяснилось, что дело не в снобизме и не в состоятельности местных граждан. Просто автобус ходил без расписания, примерно с полуторачасовыми интервалами, а то и вовсе не ходил, если водители похмелялись или ремонтировались.

– Такие дела, блянахль, – философски сказал сальноволосый отрок, к которому Бондарь обратился за разъяснениями. – То ездиют, блянахль, то не ездиют.

Несмотря на явно не первую бутылку пива, к которой то и дело прикладывался отрок, выражение его лица было вполне осмысленным, а потому Бондарь решился продолжить беседу.

– Как насчет маршруток? – поинтересовался капитан.

– Эти мотаются, – ответил отрок. Ненадолго задумавшись, присовокупил к сказанному: – Сотка, блянахль.

– До гостиницы доеду?

– До жэ-дэ доедешь. Если везучий.

– А потом?

– Гостиниц во Владике валом, – произнес отрок и принялся многозначительно рассматривать бутылку на свет. – Выбирай любую, блянахль. С финансами как? Есть финансы?

– Держи. – Бондарь сунул ему двадцатку.

– Вообще-то я не про то, но все равно сэнк ю. – Отрок бережно спрятал деньги в карман и подробно объяснил, как добраться до самой большой в Приморском крае гостиницы «Владивосток». По его словам, цены и условия проживания там были божеские. – От вокзала десять минут ходу, – говорил он, – море под боком, забегаловки, блянахль. Короче, вали прямо туда, не пожалеешь.

– Благодарю за информацию, будь здоров, – сказал Бондарь и направился к скоплению разноцветных микроавтобусов. Ему стоило немалых усилий не произнести на прощание колоритное выражение «блянахль», вертевшееся на языке, но он лишь плотней стиснул зубы. Вполне уместное действие для мужчины, вынужденного ограничивать себя в куреве и выпивке.

При выезде из аэропорта бросилось в глаза, что шлагбаум сделан в расчете на автомобили с правым рулем. Присмотревшись, Бондарь обнаружил, что маршрутку окружают преимущественно японские машины, среди которых преобладали прямоугольные «Тойоты». Отечественные грузовики, «копейки» и «Волги» попадались на пути значительно реже. Обратил Бондарь внимание и на то, что среди пешеходов много субъектов азиатской наружности, а магазинчики в придорожных поселках носят «иностранные» названия: «У Макса», «У моста», «У перекрестка».

«У черта на куличках», – раздраженно подумал Бондарь, трясясь на заднем сиденье раздолбанного микроавтобуса, рассчитанного на перевозку корейских или японских детишек, но никак не взрослых людей, набившихся в салон. При всей своей живописности шоссе, петляющее между сопками, было разбито, как прифронтовая дорога. Маршрутка то подпрыгивала на ухабах, то проваливалась в рытвины, нещадно скрежеща всеми своими изношенными деталями. Пассажиры ухали, охали, ахали. Самые невыдержанные материли шофера, который обращал на них внимания не больше, чем на разливы бурых луж, то и дело попадающихся по пути. Заляпанные грязью окошки нагоняли тоску и желание повидаться с местным губернатором. Уж Бондарь бы нашел, что сказать этому дальневосточному хрену, и словечко «блянахль» было бы самым мягким в его гневной тираде. Хотя о чем можно говорить с типами, откровенно плюющими на сотни тысяч подвластных им граждан? Бондарю вспомнился чеченский боевик по прозвищу Чака, которого однажды пришлось протащить на аркане по проселочной дороге, вспомнилось, как Чака выглядел после такого путешествия, и он с удовольствием представил себе губернатора на месте бандита. Трасса Артем – Владивосток подходила для воспитательных мероприятий как нельзя лучше. Так называемая трасса. Находящаяся в ведении так называемых властей. Что касается городских магистралей, то после автопробега из аэропорта они показались Бондарю вполне приемлемыми. Выйдя на площади перед железнодорожным вокзалом, капитан спросил первого встречного, как пройти к гостинице «Владивосток», и зашагал в указанном направлении. Кататься на местных микроавтобусах больше не тянуло. Даже курить не хотелось. Есть – тем более.

В общем и целом город производил приятное впечатление. То и дело по пути попадались такие солидные, такие пузатые дореволюционные особнячки, что, казалось, вот-вот из окошка выглянет бородатый купец с зализанными на прямой пробор волосьями и с блюдцем дымящегося чая на растопыренных пальцах. Золотые петушки на крышах, гипсовые львы у подъездов и бесчисленные мемориальные доски отлично уживались с рекламными щитами, кучами мусора и ларьками, набитыми под завязку всякой заморской всячиной.

Напротив гостиницы Бондарь задержался, привлеченный толчеей и шумихой возле какого-то псевдоантичного портика с колоннами. Здесь митинговали. Сыр-бор разгорелся из-за оскверненного флага Владивостока, развевающегося над сооружением. Неизвестный художник пририсовал геральдическому тигру внушительный детородный орган явно человеческого происхождения. Митингующие кипели праведным гневом. Один из них, еще не старый, но почему-то одетый в доперестроечный костюм чешского производства, тыкал пальцем в колонны, исписанные красными иероглифами, и призывал беспощадно расправляться с китайскими хунганями. Словечко звучало не хуже, чем запомнившееся Бондарю «блянахль».

Хмыкнув, капитан выбрался из редкой толпы и отправился устраиваться на ночлег.

Вечерело. Вход в гостиницу напоминал длиннющий аквариум с горделивой надписью на английском языке, свидетельствующей, что это никакой не аквариум, а «Hotel Vladivostok». Для дремучих граждан, не затронутых процессом глобализации, имелся перевод на русский. Правда, вывеска «Казино» была начертана такими гигантскими буквами, что Бондарь усомнился, туда ли он попал. Вид серого одиннадцатиэтажного сооружения, к которому примыкал аквариум, его успокоил. Здание смахивало на бетонный саркофаг над аварийным чернобыльским реактором, следовательно, это была именно гостиница, а не что-нибудь другое.

Внутри аквариума гуляло гулкое эхо, отзывающееся на каждый шаг, сделанный по голому мраморному полу. Тут имелись все приметы стандартной провинциальной гостиницы, окончательно успокоившие Бондаря: пункт обмена валюты (разумеется, закрытый), газетный и сувенирный киоски (за прилавком которых дремали две похожие на близняшек тетки), входы в зал игральных автоматов, парикмахерскую, сауну и ресторан «Сакура». Благополучно миновав все эти злачные места, Бондарь приблизился к стойке, поздоровался и вежливо осведомился, найдется ли для него свободный номер.

– У нас найдется все, чтобы деловой человек или отдыхающий чувствовал себя комфортно и уверенно, – заявила крашенная под лису матрона в узковатом форменном жакете. – Вы к нам надолго?

– Не знаю, – честно признался Бондарь. – Как получится.

– Командированный? – прищурила наметанный глаз женщина-лиса. – Из Москвы?

– Угадали.

– Я всегда угадываю, кто к нам приезжает и откуда. К вашим услугам аренда сотового телефона, Интернет, ксерокс, факс.

– Мне не нужен факс, – покачал головой Бондарь, – и без ксерокса я тоже как-нибудь обойдусь. Я хочу поселиться в номере. В одноместном.

– Люкс, конечно? – оживилась женщина– лиса.

– Нет, конечно.

– Полулюкс?

– Не люблю, когда что-то наполовину, – сказал Бондарь.

– Триста восемьдесят рублей в сутки, – поскучнела матрона. Стало очевидно, что лиса, под которую она красилась, была линялая и порядком потрепанная. Однако, оценив содержимое вытащенного бумажника, матрона несколько воспрянула духом. – Вечером желающие расслабиться и повеселиться могут хорошо провести время в нашем ресторане, караоке-баре, сауне, казино.

Судя по залихватскому тону, которым это было произнесено, персонал гостиницы только и делал, что расслаблялся в свободное время.

– Спасибо, – бегло улыбнулся Бондарь, завладевая ключом от 522-го номера. – Но, по правде говоря, я предпочитаю скучать в одиночестве.

– Но зачем же непременно в одиночестве? – игриво воскликнула женщина-лиса и на всякий случай одернула жакет. Этим жестом Бондарю давалось понять, что под униформой дежурного администратора имеется большое, горячее тело, и что это тело изнывает в тесноте и обиде на весь равнодушный мужской пол.

Оставалось сделать вид, что более чем прозрачный намек не понят. Мысленно пожелав женщине-лисе удачной охоты, Бондарь поспешил ретироваться.

Глава 9

Пришел, увидел, получил

В номере попахивало средством для уничтожения тараканов и самими тараканами, которые давно успели приобрести иммунитет от всевозможных ядохимикатов. Дверной замок болтался в ячейке, но кое-как держался. Холодильник подрагивал, усердно гоняя фреон по своим металлическим кишкам. Телевизор работал, но показывал в основном китайские программы.

Разложив вещи, Бондарь закурил и высунулся в открытое окно, чтобы полюбоваться видом на Амурский залив. Точнее, это была бухта Золотой Рог, где, если верить преданиям, водился Голубой Трепанг, приносящий счастье всем, кто его увидит. Бондарь преданиям не верил, о существовании волшебного трепанга не подозревал, а потому просто пялился на освещенное закатным солнцем море, на белоснежные черточки далеких пароходов и такие же белоснежные штришки парусов. Несмотря на то, что по календарю значилась весна, воздух был теплым, влажным и душным. Набережная была многолюдна, в толпе выделялись фигурки длинноногих девушек, то ли по-летнему одетых, то ли по-летнему раздетых, сразу не разберешь.

Во Владивосток незаметно вкрадывался весенний вечер, такой же неизбежный, как последующая ночь, утро нового дня, сам день и очередной вечер. Никто из смертных не властен был остановить этот бесконечный круговорот, начавшийся задолго до появления человечества и призванный совершаться еще мириады раз, покуда никаких людей на Земле уже не останется.

Пока что люди существовали и вели себя так, словно кто-то гарантировал им если не бессмертие, то вечность. Но разве существует вечность в мире, подчиненном законам времени?

Отвергая смехотворность такого предположения, с рейда, где стояли военные корабли, донесся серебристый перезвон склянок. Взглянув на часы, Бондарь отправился в ванную.

В половине седьмого вечера, освежившийся, побрившийся и сменивший свитер на рубаху, Бондарь отправился на экскурсию по Владивостоку. Если это была любознательность, то любознательность особого рода, специфическая. На всякий случай капитан решил проверить, ведется ли за ним слежка.

Он всегда пользовался безопасной бритвой, полая ручка которой издавна считалась хитрым тайником для хранения всяких мелочей, необходимых в деле шпионажа, – кодов, проявителей для микропленок, цианида и других полезных таблеток. То обстоятельство, что в современных условиях мало кто пользовался кодами и микропленками, ничего не меняло. Сила инерции побуждала разведчиков и контрразведчиков действовать по раз и навсегда выработанному сценарию. Предметы туалета неизменно привлекали внимание тех, кто проводил негласные обыски.

Завинтив ручку бритвы таким образом, чтобы в зазоре осталась неприметная волосина, запомнив расположение вмятин на тюбике зубной пасты, Бондарь не поленился подготовить еще пару ловушек в номере. Одежда, журналы, сумка – все это было разложено и установлено особым образом, позволяющим выявить присутствие нежелательных гостей, если такие появятся и станут рыться в чужих вещах. В существование барабашек Бондарь не верил. Не хотелось ему верить и в то, что утечку информации о бомбах обеспечила вражеская разведка, однако отбрасывать такую возможность было нельзя. Прежде чем отправиться на встречу с анонимным доброжелателем, следовало убедиться в отсутствии слежки.

Или удостовериться в ее наличии.

Сделав мысленно такое уточнение, Бондарь покинул гостиницу. Для начала он прогулялся по многолюдной набережной, пропахшей шашлычным дымом, поглазел на несостоявшихся артистов, горланящих под караоке. Решив, что это слишком трудное испытание для его нервной системы, Бондарь двинулся дальше.

Улицы, сбегающие к морю, носили специфические названия: Морская, Матросская, Флотская, Корабельная. Подтверждая прописную истину о том, что во Владивостоке, как и в любом другом портовом городе, «матросскому роду нет переводу», навстречу Бондарю то и дело попадались моряки. Трезвые и подвыпившие, компаниями и поодиночке, они излучали неповторимую залихватскую ауру.

Сначала фиолетовые сумерки, а потом и бархатно-черная ночь, окутывавшие невзрачные пятиэтажки, таили в себе нечто волшебное, колдовское. Огни пароходов в бухте были неотличимы от дробящихся отражений мириад звезд. Бондарь не видел, где заканчивается небо, а где начинается море, и это ему нравилось. Столь кардинальная смена обстановки помогала избавиться от тяжелых воспоминаний.

Перекусив в уличной забегаловке, капитан не устоял перед искушением прокатиться на фуникулере, напоминающем обычный трамвайчик, скользящий по проводам. Трудно было поверить, что со времен Хрущева эта кроха перевезла более 75 миллионов пассажиров, но табличка на смотровой площадке утверждала так, и не было оснований ей не верить. Любуясь видом на крутолобые темные сопки, припавшие к морю, Бондарь неспешно потягивал сигаретный дым и прислушивался к басовитым рыканьям парохода, звучавшим хрипло, как кашель простуженного боцмана. Потом в ночи разнесся хрустально-чистый, высокий перезвон корабельной рынды. Было ровно одиннадцать часов ночи. Швырнув окурок в урну, Бондарь заспешил к вагончику фуникулера. В этот момент он чувствовал себя обыкновенным туристом, мечтающим о том моменте, когда его голова соприкоснется со свежей наволочкой подушки. «Мечтай, мечтай, – ухмылялась судьба-злодейка. – Надежды не только юношей питают».

Такой грубой работы от неизвестных соглядатаев Бондарь не ожидал. Сумку не просто досмотрели – в ней рылись. Остальные вещи тоже лежали не на своих местах. Сдвинул ли их кто-нибудь из обслуживающего персонала или это была демонстративная акция? Может быть, Бондарю просто давали понять, что он находится под колпаком? Хорошенькое начало. Многообещающее.

Принюхавшись, Бондарь пожалел, что оставил окно номера открытым настежь. Ему мерещился запах смутно знакомой парфюмерии, но полагаться на обоняние было нельзя. Как-никак заядлый курильщик с многолетним стажем. Изображать из себя ищейку бессмысленно. Зато…

Развернувшись на каблуках, Бондарь направился в ванную комнату. Никакая горничная не станет изучать дешевый бритвенный станок. Если контрольная волосинка на месте, то обыск автоматически списывается на гостиничную обслугу. Если бритву развинчивали, то это дело рук профессионалов.

Долго гадать не пришлось. Через полминуты Бондарь облегченно хмыкнул и положил станок на стеклянную полочку. Опасения оказались преждевременными. Ни к бритве, ни к зубной пасте никто за время отсутствия владельца не прикасался.

Прежде чем принять прохладный душ на сон грядущий, Бондарь внимательно осмотрел себя в зеркало. Даже кратковременное воздержание от спиртного пошло ему на пользу. Еще вчера глаза смотрели мрачно и тускло, а теперь в них появился прежний блеск. Лицо было слегка осунувшимся, но не изможденным. Жизнь налаживалась.

Подмигнув своему отражению, Бондарь разделся и открутил оба крана, регулируя температуру воды. Громыхание струи, ударившей в дно ванной, заглушило слабый шорох в покинутом номере.

Из-под кровати выбралась по-кошачьи гибкая человеческая фигура и, бесшумно ступая по ковровому покрытию, прокралась к открытой двери.

Бондарь включил душ, отчего гулкий шум водяной струи сменился шипением и плеском. Перенес левую ногу через бортик ванны. Неприятное ощущение чужого пристального взгляда заставило его оглянуться. Черная фигура, застывшая в дверном проеме, пришла в движение. Бондарь увидел рифленую подошву кроссовки, летящей прямо в лицо, но не успел ни заслониться, ни увернуться.

Бац! Ослепительная вспышка в мозгу помешала Бондарю разглядеть, с кем он имеет дело. Выверенный удар в правую скулу швырнул капитана на кафельную стену. Неудобная поза, в которой он стоял в момент нападения, не позволила занять оборонительную позицию. Страдая от ощущения своей беспомощности и наготы, Бондарь упал на одно колено. Он еще пытался сохранить равновесие, когда мощный удар в висок опрокинул его навзничь. Потревоженный душевой шланг свился в никелированную петлю, разогнулся, выбросил вверх холодный водяной хвост.

Последующие действия Бондаря были стремительными и автоматическими. Лежа в ванной, он схватил смеситель душа и направил струю в лицо нападающему. Тот как раз занес ногу, чтобы завершить начатое последним оглушающим ударом стопы в темя. Воспользовавшись этим, Бондарь протянул вперед правую руку и вцепился в промежность противника. Пальцы скользнули по ткани вхолостую, не обнаружив мошонки, в которую можно было бы вцепиться. Однако черная фигура нападающего моментально утратила инициативу. Издав приглушенный стон, она отпрянула к дверному проему.

Перемахнув через чугунный бортик, Бондарь настиг нападавшего и занес кулак, готовясь отквитаться за поражение. Удар не состоялся. Машинально пристукнув по двери, Бондарь недоверчиво спросил:

– Ты?

– Я, – послышалось в ответ.

– Ну ты даешь, мисс…

Бондарь сплюнул в умывальник кровь и недоверчиво покачал головой. Перед ним стояла американка Лиззи Браво, с которой он близко сошелся во время прошлогодней командировки в Грузию. Тогда она числилась стажером ЦРУ и намеревалась подать в отставку. По прошествии нескольких месяцев неожиданно возникла во Владивостоке и едва не прикончила того, кому клялась в вечной любви.

– Врезать бы тебе, – буркнул Бондарь, ощупывая ноющую челюсть. – Свихнулась, что ли? Откуда ты взялась? Что тебе надо?

– Похудел как, – совсем по-бабьи посетовала Лиззи. – Щеки запали, живот втянулся.

Когда она то ли цокнула языком, то ли чмокнула губами, опомнившийся Бондарь схватил полотенце и обмотал им бедра. Неловко было ему торчать в чем мать родила в присутствии женщины, пусть даже видавшей его в таком виде. Тем более, что сама Лиззи была затянута в черное трико до горла, а лицо ее скрывала такая же черная, блестящая от влаги, маска. Сначала Бондарь узнал американку по глазам, сверкающим в двух круглых прорезях. Теперь обратил внимание на характерную линию рта, который тоже был на виду. Из-за выпяченной нижней губы казалось, что Лиззи готовится наградить старого знакомого пылким поцелуем. Бондарю такой исход встречи представлялся маловероятным. Судя по началу, американка охотнее всего вцепилась бы ему зубами в горло.

– Ты работаешь ногами лихо, как прежде, – примирительно произнес он. – Помнишь, как к тебе привязались те горячие грузинские кавалеры из джипа? Здорово ты их отметелила. Мне даже не пришлось вмешиваться.

– От-ме-те-ли-ла? – переспросила Лиззи, стаскивая мокрую маскарадную маску. – Something new. Что-то новенькое.

Бондарь переступил с ноги на ногу:

– Избила.

– А, задала жару, да. Помню. Я все помню, Женя. До мелочей.

– Дерешься, как прежде, – заметил нахмурившийся Бондарь, – а говоришь по-русски во много раз лучше. Обширная практика?

Не ответив, американка занялась своими коротко стриженными волосами. Для начала вспушила примятую челку. Затем расправила пряди, зачесанные за маленькие аккуратные уши. Чем-то ее новая прическа напоминала стиль двадцатых годов прошлого века. Угар нэпа и джаза, подумал Бондарь и улыбнулся.

– Тебе смешно? – От негодования ноздри Лиззи раздулись, а соски встопорщились под эластичной тканью трико. – Интересно, в чем ты видишь повод для веселья?

– Ты похожа на гимнастку, провалившую показательную программу, – сказал Бондарь. – Безупречная фигура и злое-презлое личико.

– У меня не личико! У меня лицо!

– И очень симпатичное.

– Спасибо, что наконец обнаружил это.

– Заметил, – поправил Бондарь. – Иностранцы часто выдают себя не произношением, а неправильным применением слов.

Лиззи криво улыбнулась:

– Возможно. Но знал бы ты, сколько времени и сил я потратила на совреш… со-вер– шенст…

– Совершенствование, – подсказал Бондарь.

– Да, со-вер-шен-ство-ва-ни-е, – согласилась Лиззи, – русского языка.

– Зачем?

– Чтобы вернуться сюда.

– Полюбила Россию?

– Тебя полюбила, Женя, – возразила Лиззи. – Но это было прежде. Теперь, – она взялась за сережку и придавила ее пальцами. – Теперь я тебя не-на-в-ижу.

Это Бондарь и без слов понял. Потому что через секунду после подозрительных манипуляций с серьгой в ухе дверь номера распахнулась, и в тесной прихожей возникли два незнакомца с пистолетами в руках. Стволы с заблаговременно навинченными глушителями приподнялись, пресекая любые возражения против столь бесцеремонного вторжения. Взгляд, брошенный на пистолеты, подсказал Бондарю, что они сняты с предохранителей и находятся на боевом взводе. Сообщники Лиззи Браво не шутили. Судя по выражению ее глаз, она тоже.

Глава 10

Мужчины и женщина

Женщины, как в жизни, так и в литературе, преуспевали в шпионаже еще с библейских времен. Двое разведчиков, которых Иисус Навин послал в Иерихон, справились с заданием благодаря блуднице Раав. Другая библейская легенда повествует о том, как царь филистимлян подослал красавицу Далилу к могучему Самсону. Она заманила его в постель, измучила любовными ласками, усыпила, а потом срезала его волосы, в которых таилась божественная сила. Филистимляне ослепили простодушного богатыря и заковали в цепи.

Далила получила за это 1100 сиплей серебром. Жалованье Лиззи Браво составляло 45 000 долларов в месяц.

Ее привела в ЦРУ не мечта стать новой Матой Хари. В свои двадцать шесть лет Лиззи давно не была той наивной девушкой, которая верила в идеалы. Расчетливость, рационализм и беспринципность – вот качества, позволившие ей получить место сначала стажера, а потом и штатного сотрудника главного разведывательного управления США. Молодая женщина пришла с твердым намерением сделать головокружительную карьеру.

До недавнего времени такое было в принципе невозможно. В ходе Второй мировой войны американский Департамент стратегических операций ЦРУ частенько забрасывал диверсанток-парашютисток в немецкий тыл. Были опасения, что женщины под пыткой легко выдадут секретные сведения и провалят остальных агентов, но предположения скептиков не подтвердились. Наоборот, американки проявляли чудеса мужества, а их беспощадности по отношению к врагу мог бы позавидовать любой патентованный супермен. Именно это обстоятельство насторожило Аллена Даллеса, когда тот встал во главе ЦРУ. Его испугала жестокость собственных сотрудниц. Так называемый слабый пол проявлял себя как раз очень даже сильным. В частной беседе с президентом директор Центрального разведывательного управления позволил себе сравнить агентов в юбках с тигрицами, отведавшими человеческой крови. Не имея возможности прямо назвать сотрудниц «людоедками», он издал приказ об их отстранении от работы под благовидным предлогом. В сопроводительном меморандуме говорилось следующее:

«В целом женщины проходят в ЦРУ такую же подготовку, что и мужчины, и способны выполнять их работу. Но перспективы получения заданий, связанных с поездками за границу, для женщин ограничены. И основной причиной этого являются укоренившиеся и широко распространенные во многих странах мира предрассудки против женщин-начальниц. Агенту-мужчине, воспитанному в этих предрассудках, претит получать приказы от женщины. И мы ничего не можем с этим поделать».

Даллес умер, на смену ему пришли другие. Времена изменились. После оккупации Ирака патриотки вновь потребовались дяде Сэму. Таковой назвалась Лиззи Браво.

Отъявленная феминистка по натуре, она, конечно, испытывала сладостное удовольствие, когда выпадала возможность унизить мужчину, однако умело скрывала это. Ее главным козырем была ангельская внешность: ясный взгляд, точеный носик, гладкий лобик. Неожиданно волевой для молодой изящной женщины подбородок не сразу бросался в глаза собеседникам мужского пола. Мало кто из них подозревал о бойцовских навыках Лиззи. Обычно она предпочитала не пускать в ход натренированные ноги, пользуясь куда более коварным оружием: обаянием.

Постель всегда была самым удобным плацдармом для побед женщин над мужчинами. Сексуальная близость позволяла незаметно влезать в душу партнера, и это хорошо знали в КГБ, где широко пользовались услугами завербованных, подкупленных или шантажируемых женщин. Преемница Комитета государственной безопасности, ФСБ, не имела и сотой доли таких возможностей, а потому резко утратила влияние на постсоветском пространстве. Зато западные спецслужбы стремительно наверстывали упущенное. В 2002 году Британскую Секьюрити Сервис возглавила статс-дама Элиза Маннингем-Буллер, Департамент общественных связей ЦРУ – просто дама Сьюзен Уилер Кляйн, и это была лишь надводная часть айсберга, поскольку в штате обеих разведслужб стремительно возрастало количество красивых девушек и женщин, выполняющих черновую оперативную работу.

Подобно десяткам своих соотечественниц, Лиззи Браво не только прошла отличную спецподготовку, но и провела некоторое время в печально известной тюрьме Абу-Граиб, где американцы содержали афганских и иракских пленников. Те скандалы по поводу издевательств над заключенными, которые стали достоянием общественности, были лишь надводной частью айсберга. Лиззи Браво могла бы многое порассказать о том, что творили стажеры во время прохождения практики в тюрьме, но предпочитала молчать. Ей вообще не хотелось вспоминать о своем пребывании в Абу-Граибе. «Это была не ты», – заверяли ее психиатры, и она им верила. Иначе оставалось лишь свихнуться или впасть в депрессию, которая в Штатах сродни проказе. Депрессивных чураются. Их не берут на работу и не приглашают на барбекю. Они изгои. Неприкасаемые.

Что касается Лиззи, то она была честолюбива и твердо намеревалась преуспеть на избранном поприще разведки.

Эпизод в Грузии, когда нежные чувства к русскому разведчику едва не довели американку до измены родине, послужил ей хорошим уроком. Тогда руководство поручило ей присматривать за капитаном Бондарем, сообщая о каждом его шаге. Задание пришлось Лиззи по душе. Совместная операция ЦРУ и ФСБ по поискам чеченского террориста позволяла американке не расставаться с Бондарем даже в постели, что казалось ей самым романтическим и восхитительным приключением, которое только можно представить.

Капитан оказался первым и пока что единственным мужчиной, подчиняться которому было легко и не обидно. По правде говоря, Лиззи влюбилась в него без памяти. Черноволосый, светлоглазый, прекрасно сложенный, с правильными чертами лица, – внешне он ничем не уступал американским киногероям, зато явно превосходил их в силе и жизнестойкости. Плюс к этому дикая, почти животная сексуальность, с которой Лиззи не сталкивалась никогда прежде. То, как властно и одновременно ласково обошелся с ней Бондарь, стало для нее откровением. Американка обнаружила, что иногда покоряться значительно приятнее, чем властвовать. И это понравилось ей настолько, что она была готова покинуть не только ЦРУ, но и Америку.

Самопожертвование Лиззи, заявившей, что она намеревается принять российское гражданство и обосноваться в Москве, оценено не было. Бондарь отнесся к этому как к обычному женскому капризу. Пообещал на прощание звонить, однако слово не сдержал. А отчаянные послания Лиззи, в которых она признавалась Бондарю в любви и умоляла не забывать ее, остались без ответа. Его мобильный телефон молчал.

Причина выяснилась позже, когда Лиззи перебесилась и поняла, что ее попросту бросили. Бондарь променял ее на какую-то грузинскую дикарку. Такого унижения американка простить не могла и, вернувшись к исполнению служебных обязанностей, сделала все возможное и невозможное, чтобы ее рвение и опыт использовались не где-нибудь, а непосредственно в России. Месяц назад ее зачислили в секретный Департамент «Берч Твигз Дельта», базирующийся в Форт-Брэгге, штат Северная Каролина. Из 411 сотрудников департамента 222 носили женские имена и соответствующие половые признаки. Лиззи Браво была одним из самых перспективных агентов, готовившихся к активным действиям на русской территории. Неудивительно, что ее привлекли к операции во Владивостоке. И ни одна живая душа не знала, что в данном случае Лиззи руководствуется не столько патриотическими, сколько личными мотивами. Это было ее тайной. Она жаждала реванша. И безоружный Бондарь, стоящий под прицелом двух пистолетов, должен был в полной мере осознать, какую ошибку допустил, когда недооценил Лиззи Браво.

* * *

Он не осознал. Равнодушно, если не скучно, смерил взглядом напарников Лиззи. Непонятно чему усмехнулся углом прямого рта. Заключил:

– Американцы. Нашли еще одну зону жизненно важных интересов. – Мужчины со взведенными пистолетами молчали. За них ответила Лиззи: – Стоит мне скомандовать, и ты труп. Шон и Джул – решительные парни. Прошли Афганистан и Ирак.

– Да, неплохо загорели, – согласился Бондарь, выходя из ванной и отстраняя пистолетный ствол, мешающий проходу в номер.

– Стой! – взвизгнула Лиззи. – Вернись!

– Ах, да… – Бондарь действительно вернулся, но лишь для того, чтобы забрать одежду из ванной. Затем проследовал в комнату, предоставив троице вопросительно переглядываться в тесной прихожей.

Первой не выдержала Лиззи. Выхватив пистолет из руки напарника, она подскочила к сидящему на кровати Бондарю и зашипела раъзяренной кошкой:

– Что ты себе позволил? Кого ты собой возомнил? Думаешь, мы с тобой шутки играем?

– Фи, – поморщился он, невозмутимо натягивая трусы. – Стоило тебе разнервничаться, как твой русский сделался просто чудовищным. Учись держать себя в руках, стажер.

– Я уже не стажер, – крикнула Лиззи обращенной к ней спине.

– Тем более, – невозмутимо сказал Бондарь, застегивая джинсы. Лишь после этого он соизволил обернуться. Покосился на выглядывающих из прихожей мужчин. Перевел взгляд на Лиззи. С подчеркнутой неохотой разжал губы. – Интересно, этот визит согласован с вашим руководством? Представляю, как отреагировали бы в Лэнгли на подобные действия своих сотрудников. Ты отдаешь себе отчет, что натворила, Лиззи Браво? – Бондарь кивнул на свой мобильник, лежащий на тумбочке. – Всю нашу беседу слушают – слушают с самого начала. Вам не уйти из гостиницы, господа американцы. И какая нелегкая занесла вас в эти края? Отсюда до Колымы рукой подать, между прочим. Или до Магадана.

Судя по реакции мужчин, они понимали по-русски. На кончике носа Шона возникла мутная капля, которую он не удосужился смахнуть. Джул выглядел уже не столь загорелым, как минуту назад.

– Ты блефуешь, – неуверенно заявила Лиззи. – Я следила за тобой от самой Москвы. Ты прилетел один, не так ли?

– Разумеется, – подтвердил Бондарь, развалившийся в кресле с дымящейся сигаретой в пальцах. – Зачем мне брать с собой кого-то, когда нашего брата в каждом городе хватает.

Шон все же вытер нос. Джул скрылся из виду. Судя по прекратившемуся шипению воды, решил закрутить кран. Словно это могло смягчить его вину при вынесении приговора.

– Я тебе не верю, – сказала Лиззи, беспомощно озираясь на напарника. – It is a dirty lie, Shon.

– Это не ложь, Шон, – возразил Бондарь, небрежно постукивая пальцем по сигарете, поднесенной к пепельнице. – Это правда. – Его широкая улыбка затронула губы, но не глаза. – Не пользуйся парфюмерией, когда идешь на задание. – Бондарь холодно посмотрел на Лиззи, бесцельно вертящую пистолет в руках. – Я сразу учуял посторонний запах в комнате. Где тут можно спрятаться? Под кроватью или в стенном шкафу. Впрочем, я не собирался играть с тобой в прятки. Установил аппарат на прием и отправился в ванную.

– Зачем? – быстро спросила Лиззи.

– Чтобы дать тебе время уйти, – пояснил Бондарь. – Мне не хотелось, чтобы ты пострадала. Я думал, что ты явилась просто обыскать номер.

– Откуда ты знал, что это именно я?

– Тебе рассказать все, что я знаю? Или позволишь мне сохранить некоторые профессиональные секреты при себе?

Лиззи была совершенно права, обвиняя Бондаря в том, что он блефует. Но он сыграл свою роль настолько естественно, что даже придирчивый Станиславский не посмел бы выкрикнуть свое бессмертное: «Не верю!»

И Лиззи сникла окончательно. Настолько, что была вынуждена присесть на краешек кровати. А когда сделала это, с надеждой взглянула на Бондаря:

– Как же быть теперь нам?

– Как же быть теперь вам? – насмешливо переспросил капитан, гася сигарету. – Честно говоря, не знаю. – Тут Бондарь нахмурился. – Для начала вели своему эскорту оставить нас наедине. – Он взял телефон, включил его и резко сменил интонацию. – Отбой, Левыкин. Двоих мужчин пропустить. Дама пока остается. – Бондарь вопросительно взглянул на американку. – Я тебя правильно понял? Ты не прочь задержаться?

– Нет, – ответила Лиззи, украдкой покосившись на гостеприимно откинутый угол одеяла.

– Оставайся на связи, Левыкин, – строго произнес Бондарь в глухо молчащую трубку и возвратил ее на тумбочку. – Ну? – прикрикнул капитан. – Чего ты ждешь, Лиззи? Выпроваживай недобрых молодцев и приступим.

– К чему? – Ее голос слегка охрип.

– К обмену опытом, – сказал Бондарь. – ФСБ и ЦРУ очень плотно сотрудничают в последнее время. Вот и мы попробуем.

– И все? – то ли настороженно, то ли разочарованно осведомилась Лиззи.

– Там видно будет.

– О'кей.

Американка отправилась шушукаться с напарниками, а Бондарь извлек из пачки новую сигарету. Нужно было успокаивать порядком потрепанные нервы. Ведь до последнего момента было не ясно, пустят ли американцы в ход оружие, или проглотят наспех придуманную легенду. Они проглотили. А сердце Бондаря колотилось так, словно по-прежнему находилось под прицелом.

Глава 11

Вербуйте, пока вербуется

Во Владивостоке было около трех часов утра, когда Бондарь подошел к открытому окну, чтобы выкурить первую за новые сутки сигарету. Не спалось. Дело было не только в смене часового пояса, однако Бондарь не собирался признаваться себе в этом.

Перед ним расстилалась бухта, позолоченная лунной дорожкой. Казалось, она наполнена не морской водой, а вязким черным мазутом, застывшим неподвижно в безветренной ночи. Корабли на рейде погасили почти все бортовые огни, отчего создавалось впечатление полной безжизненности пейзажа. Словно вымерла планета, оставшись один на один с бездонным космосом.

Мысли Бондаря автоматически перескочили на атомные бомбы. Неизвестный, сообщивший о них ФСБ, отправил аналогичное электронное письмо на сайт ЦРУ. Этим объяснялось присутствие во Владивостоке маленького отряда под командованием Лиззи Браво. Справедливо рассудив, что русские лучше справятся с расследованием, американцы предпочли установить слежку за Бондарем.

Судя по всему, защита компьютерной сети Лубянки имела серьезные изъяны. По признанию Лиззи, отправитель письма допустил оплошность, указав сразу два адреса через запятую. По электронным каналам послание улетело одновременно на сайты fsb.gov.ru и cia.gov.com. Остальное было делом техники. Американские кибергении сумели отследить конечный пункт назначения письма, переадресованного в оперативный отдел Управления контрразведывательных операций.

Затянувшись так, что с кончика сигареты полетели искры, Бондарь вспомнил недавнюю пресс-конференцию, устроенную начальником службы по связям с общественностью. Журналисты спросили его: «Правда ли, что ежегодное число хакерских атак на сайт ФСБ приближается к одному миллиону?» – «Правда, – вздохнул начальник. – Ежемесячно совершается около ста тысяч попыток взломать сайт, при этом половина их делается с территории иностранных государств. Однако все эти попытки безуспешны, поскольку специалисты ФСБ знают свое дело. Взломать наш сайт практически невозможно, – заявил оратор, – у него изначально очень высокий уровень защиты». – «Неужели зарубежные специалисты хуже наших?» – съехидничали журналисты. Расплывчатый ответ начальника службы по связям с общественностью прозвучал так: «Речь идет о самодеятельности так называемых хакеров, а не о происках иностранных разведок. Россия сейчас идет в русле общемировой практики, когда любая внутренняя информация располагается в замкнутых корпоративных сетях». Последняя фраза врезалась в память Бондаря по причине ее топорности. Его всегда коробило косноязычие высокопоставленных чиновников ФСБ. Уж если тебя поставили пудрить мозги общественности, то будь добр изъясняться понятно и доходчиво. Не надо «в русле общемировой практики», надо просто нормальным русским языком.

Хм, русским языком?

Бондарь рассеянно потрогал рубец на подбородке. Беседуя с Лиззи, он упустил из виду пару важных моментов. Болван! Стоит ли терять голову только из-за того, что какая-то бабенка предпочитает общаться в постели и без трусов? «Разбудить ее? – угрюмо размышлял Бондарь. – Или отложить разговор до утра? Да, так будет лучше. Уж очень неугомонная эта американская барышня. Все соки высосала».

Напрасно он вспомнил о существовании Лиззи. Недооценил правильность поговорки «не буди лихо, пока тихо». И оно, лихо, не заставило себя ждать.

Тишину в комнате нарушил встревоженный голос:

– Женя! Ты где, Женя?

Бондарь выбросил окурок и оглянулся. Кислое выражение его лица отчасти компенсировалось механической улыбкой.

Вспыхнула лампа настенного бра. Подслеповато моргающая Лиззи отбросила одеяло и села на кровати с поджатыми ногами. Поза намекала на то, что ей зябко и одиноко. Зажатые между коленями руки увеличивали и без того глубокую ложбинку между грудями Лиззи. Кулон на тонкой золотой цепочке совершенно исчез из виду. Перехватив взгляд Бондаря, Лиззи улыбнулась в ответ.

– Мой бюст увеличился, не так ли? Это не силикон. Я провожу много времени в плавательном бассейне и фитнесс-клабе.

– Клубе, – автоматически поправил Бондарь. – Выключи свет.

– Мне нравится смотреть на тебя, – заупрямилась Лиззи. – Ты такой сильный, такой красивый.

Ее улыбка изменилась, приобретя сходство с хищным оскалом. Глядя на эти влажные, безукоризненно ровные, белоснежные зубы, Бондарь словно наяву услышал, как скрипели они, безуспешно сдерживая рвущийся из груди Лиззи стон любви.

Задернув шторы, Бондарь сел в кресло и закурил, на мгновение представив себе укоризненную мину полковника Роднина. Ух и разозлился бы старик, узнай, как проводит время капитан Бондарь!

– Ты до сих пор куришь? – удивился он, когда Лиззи потянулась за пачкой сигарет и зажигалкой.

– У меня был хороший учитель. – Лиззи уселась на подлокотник кресла, спиной к Бондарю. Затянулась. Обернулась через плечо. Похвасталась, выпуская дым через ноздри: – И пить научилась я, как плотник.

– Сапожник, – буркнул Бондарь. – Полагаешь, это характеризует тебя с хорошей стороны?

– Я ведь работаю в России. – Плечи отвернувшейся Лиззи приподнялись и опустились. – Русские не могут без водки, приходится не отставать. Дошло до того, что коктейль «Кровавая Мэри» стал для меня слабым. Слишком много томатного сока.

Слишком много гонора, подумал Бондарь.

– Встань, – распорядился он.

– Хочешь смотреть на меня? – обрадовалась Лиззи.

– Насмотрелся уже. Просто не хочу, чтобы ты отсидела задницу на деревяшке. Полоса останется. Красная.

Американка вскочила, как ужаленная, и поспешила перебраться на кровать. Самоуверенности в ее глазах поубавилось, как того и добивался Бондарь. Нельзя допускать, чтобы женщина уповала на свои чары, иначе она становится слишком несговорчивой.

– Что будем делать дальше? – сухо осведомился Бондарь, глядя на Лиззи так, словно дело происходило не в гостиничном номере, а в рабочем кабинете во время делового совещания.

Она еще пыталась бодриться.

– То же самое, но в замедленном темпе, – пошутила она. – Иди ко мне.

– Мы враги, – напомнил Бондарь. – Перемирие не может длиться вечно.

– А если мы очень постараемся? – спросила Лиззи.

– Ты уже постаралась.

– О чем ты?

– Об этом. – Бондарь ткнул себя пальцем в скулу, на которой не осталось и следа после потасовки в ванной. – Полюбуйся на свою работу.

– Но там ничего нет, – воскликнула вытянувшая шею Лиззи.

– Рассказывай!

– Честное слово. Ничего не видно.

– Кому надо, тот увидит, – туманно произнес Бондарь. – Мне грозят большие неприятности за то, что после того, как ты на меня напала, я улегся с тобой в постель, вместо того, чтобы арестовать и передать в руки трибунала.

– Трибунала?

– Вот именно. Лубянка, трибунал, ГУЛАГ.

Бондарь снова блефовал, рассчитывая как следует застращать американку. ГУЛАГ! Подобно многим своим соотечественникам, наслышанным об ужасах советской тоталитарной системы, Лиззи не могла не знать этой грозной аббревиатуры, канувшей в Лету задолго до ее рождения. Тем не менее стереотипы были живучи. Американцы не видели особой разницы между ФСБ и КГБ, они полагали, что Россия по-прежнему представляет собой гигантский концлагерь, обтянутый колючей проволокой, вдоль которой бродят полярные медведи.

– Я здорово рискую, – продолжал Бондарь, сокрушенно качая головой. – Вот впаяют мне десять лет без права переписки, и что тогда? Погибать в снегах Сибири?

Болтая эту чушь, он внимательно наблюдал за Лиззи. Его слегка удивило, что она не проявляет ни волнения, ни испуга. Видимо, не удалось как следует сгустить краски. Тогда Бондарь перешел на драматический шепот:

– В Москве никогда не простят мне снисходительности, проявленной к вражеским агентам. Есть только один способ смягчить руководство. Мне нужна полная информация о порученной тебе операции. Понимаешь меня? – Бондарь выразительно посмотрел на американку. – Если я докажу, что провел эту ночь с толком, то никаких жестких мер не последует.

Лиззи печально усмехнулась:

– Используй меня в постели, Женя, используй по своему усмотрению. Но не надо использовать меня по службе. Это причиняет боль.

– О чем ты говоришь? – прикинулся изумленным Бондарь.

– Однажды ты уже рассказывал мне про ужасы КГБ, СМЕРШа и ГУЛАГа, – произнесла Лиззи с укором. – Я тебе поверила и была обманута, не так ли? Больше этот номер не пройдет.

– Жаль, – как ни в чем ни бывало сказал Бондарь. – Мне действительно нужна информация. Но не пытать же тебя.

– Пытай.

– Я с тобой не шучу!

– Я с тобой тоже.

С этими словами Лиззи опрокинулась на спину и вытянула руки вдоль туловища, давая понять, что полностью отдает себя во власть Бондаря. Он проглотил слюну. Это было очень заманчивое предложение. Но ночь подходила к концу, а Бондарь по-прежнему не знал ответов на многие вопросы. Как же быть?

– Выключи свет и ляг рядом, – тихо предложила Лиззи. – Обними меня. Соври, что ты меня любишь. Я сама тебе все расскажу. Без утайки. Я даже не возражаю быть завербованной советской разведкой.

– Российской? – пробормотал Бондарь, не заставляя себя долго упрашивать.

– Это имеет значение? – спросила задохнувшаяся от избытка чувств американка.

– Сейчас – ни малейшего.

Так оно и было. На некоторое время значение потеряло все, кроме неистового желания, охватившего два слившихся тела. Они стали одним целым, мужчина и женщина. И пока они были одним трепещущим целым, окружающий мир перестал существовать для них.

* * *

– Теперь ты понял, почему я осталась в ЦРУ? – спросила мокрая после душа Лиззи.

Сколько раз она прошептала на ухо Бондарю, что любит его? Сколько раз простонала то же самое? Прокричала? Прорыдала на грани обморока?

Он посмотрел на серый свет, проникающий в щель между шторами, и подумал, что предрассветные сумерки ничем не отличаются от сумерек вечерних. И те и другие таят в себе смутную угрозу. Такое освещение бывает в нехороших снах, когда знаешь, что вот-вот случится непоправимое.

– Ничего я не понимаю, – раздраженно произнес Бондарь.

– Я здесь из-за тебя, – сказала ему Лиззи. – Это было большой удачей для меня, когда выяснилось, что во Владивосток направляешься ты. Я оказалась лучшей кандидатурой. Только я могла опознать тебя.

– Но каким образом вы меня вычислили?

– Скажи спасибо своей ленивой секретарше с Лубянки.

– У меня нет секретарши, – возмутился Бондарь.

– Значит, это была секретарша твоего босса, – удовлетворенно заключила Лиззи. – Такая секретная организация, как ваша, не должна заказывать авиабилеты по телефону.

– В ЦРУ прослушиваются наши телефоны?

– По мере возможности. Точно так же, как вы контролируете наши звонки, когда имеете доступ, не так ли?

Бондарь ударил кулаком по смятой постели. Ну конечно! Американцы выяснили, что сведения, изложенные в письме, поручено проверить оперативному отделу ФСБ. Один из сотрудников отдела срочно вылетел во Владивосток, где происходила возня вокруг пресловутых атомных бомб. Даже участковому милиционеру под силу сопоставить и увязать столь красноречивые факты. Это сделали и спецы из Центрального разведывательного управления. Но не водят ли Бондаря за нос? Не провокация ли готовится с подачи американцев?

Он повернул голову к Лиззи и провел пальцем по ее лицу, повторяя очертания профиля. Движение было преисполнено нежности, которую Бондарь сейчас не испытывал. Тон капитана был обманчиво-равнодушен, когда он начал готовить почву для контрольного вопроса, обдуманного еще ночью:

– Как ты считаешь, Лиззи, мы на верном пути?

– О, да, – пробормотала зажмурившаяся американка. – Ночь без сна делает утренний секс умопомрачительным. Мы на верном пути. Продолжай в том же духе, Женя.

Рука Бондаря замерла там, где ее застала реплика. Под ладонью ощущалось участившееся биение сердца. Чужого сердца, хранящего немало тайн, некоторые из которых представляли для капитана ФСБ профессиональный интерес. К ним-то он и подбирался, когда произнес:

– Не торопи события, Лиззи. Сначала давай определимся в наших отношениях.

Американка уставилась на Бондаря с широко открытыми глазами:

– Разве мы не определились?

– Я имею в виду наши конторы. – Терпению и настойчивости Бондаря позавидовал бы любой преподаватель, толкующий с туповатым учеником. – ЦРУ и ФСБ. Вы оказываете нам содействие? Или противодействие?

– А как ты сам думаешь? – поинтересовалась Лиззи, чуть ли не мурлыкая от прикосновений ласкающей ее руки.

– Я подозреваю подвох с вашей стороны. Письмо не вызывает у меня доверия. – Перевернувшийся на живот Бондарь изобразил недоумение. – Странное оно какое-то. Может быть, наши специалисты неправильно перевели текст?

Задав этот вопрос, он внутренне напрягся. Если американка говорила правду, то в ЦРУ получили точную копию послания, с которым ознакомил Бондаря полковник Роднин. На русском, а не на английском языке. Что скажет на это Лиззи?

Она выдержала экзамен с честью. Приподнявшись на локтях, с обидой посмотрела на Бондаря:

– Хватит меня ловить, Женя. Письмо было написано по-русски. Могу процитировать наизусть. – Лиззи наморщила лоб. – Руководству ФСБ России. Срочно. Обращаюсь к вам, чтобы предотвратить готовящееся преступление. Надеюсь, вы отнесетесь к моему сообщению со всей значительностью…

– С ответственностью.

– Верно. Продолжать?

– Не надо. – Бондарь перекатился на спину и уставился на потолок. Было уже довольно светло. За окном все громче звучали птичьи голоса, время от времени шумели проезжающие мимо гостиницы машины. Владивосток просыпался, тогда как Бондарь бодрствовал через силу. Он устал от близости американки. Ему хотелось выставить ее из номера и остаться одному. Завод заканчивался. Это было тем более обидно, что до сих пор работа велась вхолостую. Каких конкретных результатов добился Бондарь? Не об оргазмах же американки рапортовать в Москву? Трибунала, конечно, не будет, однако строгого дисциплинарного взыскания не избежать. Как же вести себя дальше? Известить Роднина о происках ЦРУ или продолжать действовать на свой страх и риск? И как быть с американцами? Нейтрализовать их? Смириться с их присутствием? Тогда встреча с информатором пройдет под их присмотром, а это поставит задание под угрозу срыва.

Ну и головоломка! Бондарю казалось, что он увяз в трясине. Чем больше совершаешь телодвижений, тем сильнее увязаешь. Трясина серая – под стать рассвету. Вокруг ни души. Лишь деревья безмолвно тянутся к небу, растопырив уродливые обрубки пальцев. И безжизненный голос звучит над пустошью, монотонно причитая:

– Женя… Женя… Женя…

Вскрикнув от напряжения, Бондарь вырвался из болота и увидел Лиззи, склонившуюся над ним. Зыбкая граница между сновидением и явью просуществовала еще доли секунды, чтобы бесследно растаять в зашторенной комнате.

– Задремал, – хрипло покаялся Бондарь.

– Извини, что разбудила, – сказала Лиззи. – Но так надо. Я должна сказать тебе самое важное. – Она кивнула на мобильный телефон Бондаря. – Трубка разрядилась, и теперь нас никто не слышит. Сейчас ты узнаешь все. Надеюсь, ты не забыл, что я тебя люблю?

Бондарь лишь досадливо поморщился. Ему было неприятно, что он оставил телефон включенным. И ему вовсе не хотелось выслушивать романтические бредни американки.

– Давай спать, – предложил он. – Наобщались уже. На сегодня хватит.

– Не хватит, Женя, – возразила Лиззи, усаживаясь поудобнее. – И открой глаза, пожалуйста. Не слишком приятно совершать благородные поступки ради человека, который дрыхает при этом.

– Дрыхнет, – поправил Бондарь, неохотно принимая сидячую позу. Его рука нащупала пачку сигарет и оставила ее в покое. Проследившая за его движением Лиззи поощрительно улыбнулась:

– Правильно. Во всем необходимо соблюдать меру.

Бондарь вытащил сигарету, сунул ее в рот и прикурил.

– Говори, – коротко сказал он. – Я слушаю.

Лиззи прикрыла глаза, словно приняла позу лотоса специально для того, чтобы заняться утренней медитацией. Полному сходству с почитательницей йоги мешала ее хорошо развитая грудь. Все остальное соответствовало образу. Вплоть до поджарого живота и четко обозначившихся ребер под кожей.

– Это была волшебная ночь, – заговорила она после длительной паузы. – Незабываемая.

– Угу, – обронил Бондарь. – Особенно впечатляющим было начало. Когда ты набросилась на меня, как разъяренная фурия.

– Ревность, – передернула плечами Лиззи. – Обида. Уязвимая гордость.

– Уязвленная.

– Да, Женя. Уязвленная. Очень. Ты променял меня на другую.

«Я тебя не выбирал, чтобы менять», – мысленно ответил Бондарь, но придержал эти слова при себе. При всех своих недостатках американка не заслуживала грубого отношения.

– Другой больше нет, – сказал Бондарь. – Тамара умерла.

Сомкнутые веки Лиззи дрогнули.

– Знаю, – кивнула она. – Поэтому сейчас ты услышишь то, что услышишь. – Ее глаза широко распахнулись. Держась за разведенные колени, Лиззи подалась вперед, так что до дрогнувших ноздрей Бондаря донесся пьянящий аромат ее духов. – Я перехожу на твою сторону, Женя. Считай, что тебе удалось завербовать агента Си-ай-эй. Я помогу тебе, а потом ты заберешь меня из Владивостока в Москву. Обещаешь?

– Нет, – честно признался Бондарь. – У меня нет полномочий принимать решения такого рода.

– Хорошо, – согласилась Лиззи, как следует обдумав услышанное. – Тогда просто пообещай сделать все возможное, чтобы взять меня с собой.

Догоревшая до фильтра сигарета обожгла пальцы Бондаря. Дело принимало совершенно неожиданный оборот. Отправив окурок в пепельницу, капитан взял Лиззи за подбородок и притянул американку к себе, чтобы лучше видеть ее глаза.

– Торговаться будем потом. Сначала я хочу знать, что за товар ты предлагаешь.

– Информация, – не слишком внятно ответила Лиззи, которой было неудобно двигать нижней челюстью.

Бондарь заставил девушку вытянуть шею еще сильнее, а потом отпустил, распорядившись:

– Выкладывай.

Качнувшаяся назад Лиззи решительно тряхнула волосами:

– О'кей, слушай. Бомбы, о которых говорится в письме, действительно существуют. Мы провели тщательную спутниковую разведку Японского моря и обнаружили подозрительную яхту. На ней велись водолазные работы.

– А теперь не ведутся? – быстро спросил Бондарь.

– Нет, – подтвердила Лиззи. – Бомбы нашли и подняли на яхту. Они спрятаны где-то внутри. Как называется помещение под палубой?

– Трюм.

– Бомбы в трюме. Между Пхеньяном и яхтой поддерживается связь, которую мы слушаем сверху. – Сверкнув безукоризненно гладкой подмышкой, Лиззи ткнула пальцем в потолок. – Спутник постоянно контролирует яхту. Она называется «Летающая рыба».

– Летучая, – подсказал охрипший Бондарь.

– Кроме того, слежка ведется с американской субмарины. Как только яхта снимется с якоря, из Вашингтона последует приказ приступить к началу операции «Сиамские близнецы».

– Что за операция?

– Мы дойдем до этого, – пообещала американка. Живой интерес в глазах Бондаря прибавил ей уверенности. Мужчина находился в ее власти, и Лиззи хотелось растягивать удовольствие до бесконечности. – Сначала об экипаже яхты, – важно произнесла она. Заправляет всем Константин Ли, председатель Общества Российско-Корейской Интегрэйшн: интеграции. – Увлекшаяся Лиззи принялась раскачиваться вперед и назад, словно буддийский монах, читающий проповедь. – С ним связываются напрямую из дворца Ким Чен Ира.

– Корейцы, – пробормотал Бондарь, опуская глаза, чтобы не отвлекаться на посторонние мысли и ощущения. – Недавно я имел дело с одним корейцем. Он носил галстук, который заменял ему меч.

– В команде Председателя Ли тоже есть очень опасный человек. Его зовут Пьо. Из его телефонного разговора с Председателем следует, что человек, отправивший сообщения про атомные бомбы, убит. – Лиззи застыла, превратившись в матово поблескивающее изваяние. – Убит также русский инструктор, который обучал корейцев подводному плаванию и помогал поднимать со дна бомбы.

– Вы в курсе всех дел этой гоп-компании, – помрачнел Бондарь.

– У нас самая совершенная аппаратура в мире, – не без гордости напомнила Лиззи. – И мы очень заботимся о своей безопасности.

– А мы, получается, нет?

– Получается, не слишком, не так ли? Извини за прямизну.

– Продолжай. – На скулах Бондаря обозначились напрягшиеся желваки.

– Пожалуйста, – передернула плечами Лиззи. – Из-за убийства инструктора в экипаже «Летучей рыбы» произошел раскол. Пока ты спал, на мой телефон пришло экстренное сообщение. – В подтверждение своим словам Лиззи не поленилась перебраться на противоположный край кровати, поднять с пола полиэтиленовый пакет с вещами и извлечь оттуда крохотный розовый мобильник. – Капитан яхты, – включив телефон, она прочитала фамилию по слогам: – Капитан Лав-рю– хин бежал ночью. Вместе с ним корабль покинула большая часть корейцев. Жестокость Председателя отпугнула даже самых лояльных его сторонников. Он и те матросы, которые с ним остались, не умеют управлять яхтой. Судно по-прежнему стоит на якоре. А через день или через два на Японское море обрушится тайфун.

– Есть опасность, что яхту сорвет с якоря и выбросит на берег? – быстро спросил Бондарь. – Взрыватели бомб могут сдетонировать от удара?

– Рассматриваются разные варианты, – туманно ответила Лиззи.

– Какие?

– Я выложила почти все свои карты, но главные приберегла в рукаве.

В устах нагой, как Ева, женщины упоминание рукава прозвучало забавно, но Бондарь не улыбнулся. Дождавшись, пока Лиззи раздвинет тяжелые шторы и вновь повернется к нему, залитая солнечным светом, он почти взмолился.

– Ну? Не останавливайся на половине пути!

– Ты сам остановился на половине пути, Женя.

– Я?

– Конечно, – с вызовом подтвердила Лиза. – Не захотел дать мне слово, что заберешь меня с собой. А ведь я готова предать Америку ради тебя. То, что я рассказала, – цветочки. Пчелки будут впереди.

– Ягодки, – автоматически откликнулся Бондарь.

– Видишь, как несовершенен мой русский язык, Женя. – Лиззи шагнула: вернее, скользнула вперед с угрожающей грацией гоголевской панночки, приближающейся к оцепеневшему Хоме. – Будешь моим учителем? Я хочу услышать «да» или «нет».

– Пока что я не услышал от тебя ничего экстраординарного, – начал выкручиваться Бондарь.

– Не хитри, Женя. – Еще пара неуловимых шажков в направлении кровати. – Я с тобой откровенна и жду от тебя того же. Мы вместе? Или каждый сам за себя?

Это был трудный выбор. Бондарь, который еще недавно считал себя рыбаком, поймавшим золотую рыбку, неожиданно поменялся с американкой ролями. Теперь она забрасывала наживку. Такую соблазнительную, такую заманчивую.

Все-таки женщины здорово преуспели в искусстве обольщения, с тех пор как их прародительнице был преподан урок змеем-искусителем. А может, в райских кущах события развивались совсем не по тому сценарию, который описан в Библии? Уж ни Ева ли первой сорвала и протянула собеседнику яблоко?

Бондарь испытующе посмотрел на стоящую перед ним женщину, не слишком удачно изображающую ироничную безучастность. Отвергнуть ее предложение? Принять? Попробовать обвести ее вокруг пальца? Последнюю мысль Бондарь прогнал, словно назойливую муху. Он был не в состоянии подвести доверившуюся ему американку. Профессия разведчицы не сумела убить все то светлое, наивное и детское, что она носила в душе. Предать или даже просто обмануть Лиззи означало совершить подлость, за которую будет стыдно до конца дней. Военные хитрости допустимы, когда применяются по отношению к врагу. Влюбленные женщины в эту категорию не попадают. Даже если они имели несчастье родиться на противоположном полушарии.

– Я даю слово, – произнес Бондарь. Собственная торжественная интонация покоробила его, поэтому он поспешил подпустить в голос холодок. – Уедешь со мной, если не передумаешь. Понятия не имею, что из этого получится.

– Ох, Женя, – радостно взвизгнула бросившаяся к нему Лиззи. – Что-нибудь получится!

– Стоп, стоп! – Перехватив американку за талию, Бондарь усадил ее рядом и строго сказал: – Сначала о деле. Какие у вас планы насчет яхты?

– У них. Потому что у нас, – Лиззи ткнула себя в ложбинку между грудями, – у нас совсем другие планы.

– Не тяни резину. Утром у меня намечен поход в одно место.

– В корейский ресторан «Конбе»? – хитро ухмыльнулась Лиззи. – Напрасный труд. Даже не думай. Человека, назначавшего встречу, больше нет. Его ликвидировали, как я уже сказала.

«Одного человека нет, зато наверняка появился другой, – пронеслось в мозгу Бондаря. – Тот, которому поручено встретить гостей и направить их по ложному следу. Или убрать их, как убрали информатора. Неясно пока, как можно использовать эту ситуацию, но в ресторане побывать необходимо. Иначе получится, что я слетал на край света исключительно ради новой подружки».

– Ясно, – сказал Бондарь, поднося зажигалку к сигарете. – Но я всегда решаю сам, что мне делать, а что – нет. Учти это на будущее, коли мы вместе.

– Я учту, – пообещала Лиззи. – Я бы не полюбила тебя, будь ты другим. Не меняй своих привычек, Женя. Я не собираюсь пилить тебя, как это делают другие женщины.

– Не отвлекайся. Разговор идет не о тебе.

– Жаль. Но спорить не стану. Перехожу к главному. ЦРУ крайне обеспокоено ситуацией, сложившейся на яхте.

– Еще бы, – хмыкнул Бондарь, выпуская струю дыма.

– Ты не понимаешь, – страстно воскликнула Лиззи. – На этом этапе руководство не намерено мешать Председателю Ли сняться с якоря и выйти в открытое море. Скажу больше. Рассматривается возможность подослать на судно нового капитана.

– Какого черта? Вы намереваетесь помочь корейцам обзавестись ядерным оружием?

– Нет. Бомбы не попадут в Северную Корею ни при каких обстоятельствах. Субмарина атакует яхту в нейтральных водах.

– Давай без этих драматических пауз, Лиззи. Не испытывай мое терпение.

– О'кей. Представь себе: шторм, ночь. «Летучая рыба» незаметно пересекает границу. Ее останавливают легкой торпедой. Она идет ко дну вместе с «Сиамскими близнецами». Команда барахтается в море. – Лиззи изобразила, как, по ее мнению, это будет выглядеть. – Тонущих спасают. Субмарина забирает их и бомбы – для этого существуют водолазы.

– Дальше, – выдохнул вместе с дымом Бондарь, начавший осознавать всю степень коварства американских союзников по борьбе с международным терроризмом.

– Дальше все очень плохо, Женя. Арестованные матросы дадут показания о том, как пытались доставить ядерное оружие в Корею. У них российское гражданство, так что это будет выглядеть, как заговор двух государств. Россию обвинят в пособничестве преступному режиму Ким Чен Ира. После такого удара по престижу вам не оправиться. – Лиззи с сочувствием взглянула на Бондаря. – Украина потребует немедленного вывода Черноморского флота. Грузия блокирует ваши военные базы.

– К черту политические прогнозы! – оборвал американку Бондарь. – Я практик. Моя задача – не допустить, чтобы бомбы пересекли границу.

– Наша задача, смею напомнить. Ведь я собираюсь жить в России. – Лиззи с тревогой заглянула в глаза Бондарю, ища в них поддержку и понимание. – И я не хочу, чтобы Россию называли Империей Зла.

– Просто Империя звучит куда лучше.

– Не слишком громко?

– В самый раз, – убежденно произнес Бондарь. – Слушай, когда твои милые соотечественники перестанут делать нам подлянки? Атомные бомбы – это тебе не игрушки. С ними шутки плохи.

– В том-то и дело, – вздохнула Лиззи. – Окончательное решение о проведении операции было принято, когда выяснилось, что во Владивосток направлен только один сотрудник. Это свидетельствовало о том, что вы относитесь к угрозе сквозь пальцы, спустя свои рукава.

– Сквозь пальцы – смотрят, Лиззи. Спустя рукава – выполняют работу.

– Спасибо за подсказку, но сути дела это не меняет, не так ли?

– Так, – без энтузиазма согласился Бондарь.

– Ты известишь свое руководство?

– Не сегодня. Сперва нужно хорошенько разобраться в этой истории.

– Ты мне не доверяешь? – возмутилась Лиззи.

– Доверяй, но проверяй, говорят русские. Кроме того, мне еще никогда не доводилось обедать в корейском ресторане. – Глаза Бондаря остекленели, выдавая напряженную работу мыслей. – Скажи-ка, эти парни – Шон и Джул, – они находятся в твоем подчинении?

– До определенной степени. Как только со спутника обнаружат приближение тайфуна, деятельность нашей тройки на берегу будет приостановлена.

– Должно быть, Председатель Ли здорово психует на своей яхте, лишившейся капитана, м-м? – Казалось, Бондарь общается не с Лиззи, а сам с собой. – Без опытного морского волка за штурвалом его далеко идущие планы так и останутся планами. Это нам на руку.

– Женя, – тихо позвала Лиззи.

– Таким образом, засветившись в ресторане, я набираю дополнительные очки.

– Женя!

– Кроме того, это позволит избавиться от парочки соглядатаев, которые могут испортить нам всю обедню.

– Женя!!!

Не услышать этот негодующий окрик было невозможно. Бондарь поднял голову и тускло посмотрел на ерзающую рядом американку.

– В чем дело? – сухо осведомился он.

– По-моему, я заслуживаю награды, – заявила прильнувшая к нему Лиззи.

– Ордена, что ли?

– Достаточно будет, если ты уделишь мне хотя бы несколько минут своего драгоценного времени. На этот раз я хочу, чтобы мы сделали это так. – Американка проворно сменила позу. – Не возражаешь?

Бондарь взглянул на часы, потом на прогнувшую спину Лиззи. Возразить не хватило духу. В конце концов, ограничивая себя в куреве и выпивке, Бондарь не стал убежденным аскетом. После секундного колебания предложение было принято.

Глава 12

Особенности корейской кухни

Этим утром Он проснулся в отвратительном настроении. Чем это грозит, могла бы рассказать Его первая жена, бывшая актриса Сон Хе Рим. Впрочем, она уже давно выболтала все, что знала, после того, как задала стрекача со швейцарской фирмы. Японская пресса утверждает, что изменница ныне скрывается в Москве, где охотно демонстрирует шрамы, оставшиеся на память о семейной жизни. Это значит, что журналисты в любой момент могут опубликовать снимки интимных частей тела Сон Хе Рим, носящие отпечатки Его зубов. Какое безобразие! Какое бесстыдство! Полное падение нравственности. Что за гнусные времена, когда всякий сброд бесцеремонно вмешивается в личную жизнь Великих Людей?

Да, Он – велик. Он полон созидательной энергии, и эта энергия требует выхода. Отсюда некоторая, гм, горячность и повышенная сексуальность. Официально у Него два сына и одна дочь. Неофициально – более 100 детей, причем некоторые из них проживают в Европе. Во время правления отца Он часто инкогнито выезжал в Москву и Прагу. Надо полагать, старые московские и чешские шлюхи до сих пор в восторге от Его невиданной потенции. И следов укусов у них нет. Так почему бы журналистам не навести справки у них, вместо того, чтобы выведывать грязные подробности у сплетницы-жены?

Пнув служанку, чересчур долго возившуюся со шнурками Его туфель, Он вышел из спальни и пошел по дворцовому коридору, огромному, как железнодорожный тоннель. Ему нравилось прогуливаться здесь, под присмотром верных гвардейцев, прячущихся в нишах под потолком и за потайными дверями. Простор, максимум света и минимум мебели – вот стиль, которого должны были придерживаться архитекторы и декораторы, желающие угодить Ему. В тесных замкнутых помещениях Он испытывал панический ужас. Высота Его тоже пугала. Он давно не летал самолетами, перемещаясь на дальние расстояния исключительно в личном бронепоезде, замаскированном под пассажирский состав.

Как же иначе, когда вокруг столько врагов и предателей? Завистники, недоброжелатели, иностранные шпионы – все они спят и видят, как доберутся до величайшего из земных правителей. Не доберутся!

Однажды во время поездки на своем поезде по России Он выразил желание встретиться с семьей ветерана Великой Отечественной войны, когда-то спасшего Его самого и Его отца от верной гибели. Ведь, вопреки распространенному мифу, Он родился вовсе не на вершине горы Пэктусен на границе Кореи и Китая, а в селе Вятском близ Хабаровска. Его отец служил там командиром батальона 88-й отдельной бригады Советской Армии, мать была обрусевшей кореянкой. Он появился на свет в разгар войны, и если бы не вмешательство Небес, погиб бы в трехмесячном возрасте от руки японских милитаристов. Мысль о божественном провидении осенила Его, когда поезд остановился на маленькой русской станции. На перроне собралась куча жалких стариков, явившихся на встречу с Высоким Гостем. Среди них топтался и тот самый ветеран. Наверняка хитрец рассчитывал, что уйдет домой с горой подарков и набитыми карманами. С какой стати? За какие такие заслуги? Ветеран послужил лишь пешкой, слепым орудием в руках провидения. Мысль об этом удержала Его от необдуманного поступка. Возможно, то, что Он так и не вышел из вагона, снова спасло ему жизнь. Мало ли какие коварные планы вынашивали русские?

Ох уж эти русские! Непредсказуемые, лживые, подлые существа. Спускаясь по широкой лестнице на второй этаж, Он вспомнил, как сопровождал этой же дорогой знаменитую московскую певицу в безвкусной хламиде и с неопрятной копной волос на голове. То был конец восьмидесятых годов, когда Он, вопреки отцовской воле, увлекался эстрадной музыкой и постоянно приглашал в Пхеньян зарубежных звезд. Он платил им долларами, они платили Ему черной неблагодарностью. Московская певица разделила с Ним трапезу, но не постель, хотя сумма ее гонорара выражалась шестизначным числом.

А российский президент? Прибыл в столицу якобы с визитом дружбы, а на самом деле стал подпевать американским агрессорам. Предлагал закрыть программу ядерного вооружения в обмен на всяческие экономические льготы. Он этого русскому не забыл. Притворился, что согласен. А когда воодушевленный Иван отрапортовал о своих успехах на саммите лидеров «большой семерки», взял и пожаловался прессе, что президент России не понимает юмора. С ним пошутили, а он поверил, ха-ха.

Обеденный зал встретил вошедшего благоговейной тишиной. Слуги склонились в поклонах, держась на таком расстоянии, чтобы не мешать Хозяину и, одновременно, иметь возможность подбежать по первому взмаху Его руки. Расположившись за низким столом на любимой подушке, Он дал понять, что готов начать трапезу. В ту же секунду на блюде подали громадного морского окуня, жабры которого еще шевелились. Повар всегда резал и чистил рыбу так, чтобы не задеть жизненно важных органов. Пока неспешно выедалась жирная печень, рыбина яростно извивалась и била хвостом. Затем застыла, обессиленная болью.

«Вот она – жизнь и смерть, – подумал Он, вытирая губы шелковой салфеткой. – Был и нету. Важно, чтобы промежуток между этими двумя состояниями длился как можно дольше. И доставлял как можно больше удовольствия».

– Дальше, – скомандовал Он вполголоса. Согласно утвержденному накануне меню принесли дыню, доставленную из Китая, отбивную из датской свиньи, икру из Узбекистана и пирожки с рисом, приобретенные в Токио на сумму в сто долларов. Это были очень дорогие пирожки, учитывая, что полет личного повара Фухимото в Японию и обратно обошелся в полторы тысячи.

Японцы были врагами, а потому вкушать их блюда было приятно вдвойне. Как и пользоваться их женщинами. Повинуясь хлопку ладоней, в зал вбежали обнаженные по пояс японские девушки и выстроились вдоль стены, гадая, на кого из них сегодня падет выбор Хозяина. Он не спешил осчастливливать их. Для истинного Сына Страны Утренней Свежести они были хуже свиней. Мерзкие, тупые создания.

Почему они упорно не желают признать, что именно корейские ученые, путешественники, ремесленники и миссионеры принесли цивилизацию в Японию, а не наоборот? Зачем навязывают великому корейскому народу свою музыку, комиксы и мультфильмы? Чего они добиваются? Войны? Так они получат войну.

– Иди сюда, – шевельнул пальцем Он, остановив взгляд на самой юной японке, которой только-только исполнилось четырнадцать. Мелко семеня, она подбежала и упала на колени, ожидая дальнейших приказаний: – Да, мой господин.

– Ну-ка, скажи мне, кого ты видишь перед собой, – предложил Он, поднося к губам бокал с изысканным французским вином.

– Великого полководца, оплот справедливости и социализма, – заученно протараторила японка.

– Верно, но слишком сухо. Вы, японцы, считаете себя большими ценителями философии и поэзии. – Он хихикнул, давая понять, как веселит его подобное самомнение. – Докажи, что это действительно так. – Пока девушка лихорадочно соображала, а слуга наполнял Его опустошенный бокал, Он, по обыкновению, закусывал рисовым шариком, фаршированным редькой и квашеным огурцом. Покончив с этим приятным занятием, поочередно облизал все пять пальцев на левой руке. Насупился. Повысил голос: – Может, у тебя мозги не работают? Так и скажи. Я распоряжусь, чтобы их приготовили на ужин.

– Образ Твой подобен солнцу, – звонко продекламировала японка, – заслонить его нельзя. При любой погоде светит.

– Что ж, неплохо, – признал Он. – Но до настоящей поэзии далеко. Вот послушай, какие строки пришли мне в голову по поводу кока-колы. Все послушайте… – Прикрыв набрякшие веки, он произнес нараспев:

Ее имя застревает на кончике языка,

Ее цвет отвратителен, как цвет

канализационных стоков.

Америка легко льется в горло

И исчезает во тьме кишечника,

Оставляя только горький привкус,

Оставляя только пену в желудке…

По залу пронесся восхищенный шепот. Вместо того, чтобы польщенно улыбнуться, Он насупился еще сильнее. Обидно, когда твои мудрые мысли и высказывания замалчиваются мировой прессой. Например, на недавней пресс-конференции, на вопрос о дальнейших взаимоотношениях Кореи с Соединенными Штатами, Он изрек: «На добро ответь добром, на жестокость – сверхжестокостью». И что? Западные масс-медиа переврали Его слова, опубликовав лишь первую половину фразы. Получалось, будто бы Он заискивал перед Америкой, протягивая ей руку дружбы. Он, который всегда твердил, что лучший янки – мертвый янки! Беспощадно уничтоживший два миллиона внутренних врагов, дабы ни у кого не оставалось сомнений в том, какая незавидная участь ожидает врагов внешних. Почему они Его не боятся? Почему не трепещут при звуке Его имени? Как смеют высмеивать Его, рисовать на Него карикатуры, унижать Его в своих идиотских книжках и кинобоевиках? Просмотрев фильм, в котором Джеймс Бонд действовал против Северной Кореи, Он вышел из себя настолько, что вонзил шариковую ручку под ребра сидящего рядом министра культуры, а потом, как бешеный, плевал в сторону экрана. Вот эту историю лживая западная пропаганда распространила по всему свету. Им смешно? Им весело? Интересно, как они запоют, когда Он продемонстрирует всему миру, что действительно располагает ядерным оружием?

Когда же наконец это произойдет?

– Наберите номер Вал Лен Тина Ли и дайте мне телефон, – распорядился Он, перемалывая зубами рисовый шарик. Юная японка безмолвно следила за безостановочным движением челюстей своего господина. На ее груди багровел след от позавчерашнего укуса. Густо напудренное лицо было неподвижно, как гипсовая маска. Почти посмертная маска. С почти безжизненным взглядом.

* * *

По радио крутили песню за песней, а создавалось впечатление, что звучит одна и та же: бум-цик, бум-цик… В каюте было солнечно и свежо. Воздух, врывающийся в открытые иллюминаторы, постепенно вытеснял тошнотворный запах рвоты. Легкая качка, длившаяся всю ночь, почти прекратилась. Председателя Ли уже не мутило, однако он чувствовал себя измотанным и разбитым. На столе перед ним лежала толстенная книга, раскрытая на двадцать второй странице. Это был седьмой том романа Ли Мун Еля «Три царства». Корейский бестселлер штудировался Председателем Ли на протяжении всей сознательной жизни. До десятого тома он планировал добраться примерно к шестидесятилетию. Если линия судьбы не оборвется раньше. Возможно, прямо на борту арендованной яхты.

Замотанный в простыню Председатель Ли зябко передернулся и захлопнул иллюминатор. Потом переступил через голые ноги сидящей на полу Пом, обогнул стол и закрыл второй иллюминатор. Расхаживая по каюте, он напоминал ожившего мертвеца в саване. Когда он повернулся спиной к девушке, она быстро показала ему язык. Но когда Председатель направился обратно, она уже смотрела на него во все глаза – с преданностью и мольбой.

– Ничего не получается, господин, – пожаловалась Пом. – Мне не хватает гибкости. Нужно долго тренироваться, чтобы принять Позу Расщепленного Дерева.

– У тебя достаточно времени, – холодно произнес Председатель, занявший прежнее место за столом. – Еще целых пятнадцать минут, – уточнил он, сверившись с часами. – На твоем месте я бы провел эти минуты с толком.

Словно забыв о существовании несчастной Пом, он отложил книгу в сторону и уставился на расстеленную карту, бессмысленно вертя в руке циркуль. Измерять на карте было нечего – все давно мерено-перемерено, подсчитано и выверено до последнего миллиметра. Однако работа позволяла отвлечься от тревожных мыслей. Создавала иллюзии занятости чем-то полезным, важным. Тетрадный листок заполнялся цифрами. Сантиметры переводились в километры, делились на среднюю скорость яхты, превращались в часы и минуты. С поправкой на силу ветра и волн, которые будут относить «Летучую рыбу» на северо-запад, получалось, что путешествие займет менее суток. Но задача усложнялась наличием одного неизвестного.

Кто встанет у штурвала вместо сбежавшего капитана?

Председатель не опасался, что Лаврюхин побежит в милицию. Каким бы идиотом он ни был, он не может не понимать, что за соучастие в подготовке террористического акта по головке его не погладят. Нынче всех опасных преступников записывают в международные террористы. К сожалению, патриотов тоже гребут под эту гребенку.

– Чуть-чуть не получилась, – пропыхтела Пом, барахтающаяся на вытоптанном ковре.

– Не мешай, – прикрикнул на нее Председатель. Музыкальная программа, транслировавшаяся по радио, сменилась пятиминутным выпуском новостей. Они абсолютно не интересовали Председателя. Он ждал сводку погоды. Ах, если бы тайфун обошел Владивосток стороной! Тогда оставшаяся на берегу команда Пьо успеет подыскать замену Лаврюхину. Пока что результаты нулевые. И в ресторане «Конбе» никто не появился. Что это значит? Чекисты проигнорировали анонимное письмо? Или же они установили слежку за рестораном.

Не в силах совладать с нервами, Председатель несколько раз вонзил иглу циркуля в схематическое изображение залива на карте. Прогноз погоды оказался неутешительным. Ураган приближался. Завтра ночью или послезавтра утром разразится шторм, во время которого яхте надлежит сняться с якоря и направиться в нейтральные воды. Без капитана. Без опытных матросов. С десятком корейских юношей, оставшихся на борту. Их отвага и преданность велики, но в данном случае бесполезны.

– Господин! – пискнула задыхающаяся Пом.

Председатель опустил взгляд. Она все-таки справилась с задачей. Умудрилась забросить одну ногу за голову в полном соответствии с канонами на старинных гравюрах. Даже не верилось, что человеческое тело способно принять столь замысловатую позу. Председатель уже привстал, чтобы заняться раскорячившейся на полу девушкой, когда телефонный звонок заставил его тяжело упасть на стул. По этому номеру мог звонить только один человек. Тот, чье имя не принято произносить вслух.

– Двадцать первый на связи, – прохрипел Председатель. – Прошу прошения, с сегодняшнего дня – Двадцать Второй.

– Родина ждет, – произнесла трубка по-корейски.

– Я помню.

– Провидение посылает нам подходящую погоду, Двадцать Второй. Все готово к плаванию?

– Так точно, товарищ. – Председатель благоразумно прикусил язык. – Груз на судне.

– Что, хороши игрушки? – оживилась трубка.

– О, не то слово!.. Я еще таких игрушек не видел. Простые, надежные – ребенку дай, справится.

– Рад слышать, Двадцать Второй. Хорошие новости радуют сердце, а от плохих новостей в организме вырабатывается горькая желчь, сокращающая наши дни. Надеюсь, ты не собираешься огорчить меня плохими новостями?

Председатель, подыскивавший обтекаемые фразы для озвучивания своих сомнений, вторично прикусил язык. Он вовсе не хотел, чтобы в организме его собеседника вырабатывалась горькая желчь. Ему хватало своей собственной.

– Все идет по плану, – бодро доложил он, не замечая, что укололся циркулем до крови. – Жду подходящей погоды.

– Я тоже, – вздохнула трубка, прежде чем разразиться серией коротких гудков.

Председателю они напомнили злорадное хихиканье. Услышав голос Пом, он не сразу понял, чего она от него хочет. Разрумянившаяся, завернутая кренделем, она призывно глядела на него, причитая:

– Скорее, господин, скорее! Ногу судорогой сводит. Поза Расщепленного Дерева очень трудная.

Председатель встал, отбросил простыню, положил циркуль на стол. Заметив капельку крови на пальце, сунул его в рот. Посасывая палец, снова взял циркуль, подошел, встал над покряхтывающей девушкой.

– Я молодец? – с натугой спросила она.

– Нет, – ответил Председатель, опускаясь на колени. – Ты слишком долго возилась и расстроила меня этим. – Он все примерялся, пристраивался. – В моем организме выработалось много желчи, а она очень горькая, эта желчь, и требует выхода. Понимаешь, о чем я?

– Не понимаю, – пискнула Пом.

– Сейчас поймешь.

Председатель с сопением вонзился в разгоряченную физическими упражнениями девушку, а секунду спустя ее ягодицу проткнуло стальное жало циркуля. Спустя несколько секунд Пом уже не вскрикивала, а рыдала, а ее мучитель совершал свои механические движения: навалится – кольнет, навалится – кольнет. Он полагал, что имеет право на небольшую разрядку. А что полагала голосящая любовница, его не волновало. У каждого в этом мире своя роль, свое предназначение. Одни причиняют боль, другие ее терпят.

– Все идет по плану, – приговаривал Председатель с застывшими, как у мертвеца, глазами. – Все идет по плану, по плану…

Пьо редко бывал в ресторанах. Он вырос в бедной семье, которая не могла позволить себе излишества. Заведение, в которое он попал волею судьбы, представлялось ему поистине шикарным. В центре зала – миниатюрный фонтан с водопадом, столы вокруг в виде отдельных павильонов, обслуживающий персонал одет в национальные костюмы. Красота! Пьо настолько вжился в роль администратора, что, расхаживая по залу «Конбе», придирчиво проверял порядок. Соответствуют ли цены в меню тем, которые значатся на настенных табличках? Правильно ли отпечатаны названия фирменных блюд? Не лентяйничают ли официанты, оставаясь без присмотра?

Его даже беспокоило почти полное отсутствие посетителей. Мало кто заглядывал в «Конбе» среди бела дня. Поэтому, когда за одним из столов расположилась парочка, Пьо не обделил ее своим вниманием. Мужчина и женщина заявились в ресторан ровно в полдень – одновременно с выстрелом сигнальной пушки на стене владивостокской крепости. Оба навеселе, что заставило Пьо поморщиться. Мысленно обозвав посетителей русскими свиньями, он отвернулся. Это были явно не сотрудники ФСБ, которых он подкарауливал, дабы решить, что с ними делать дальше. Нетрезво хихикающие, с блудливыми глазами, явно проведшие ночь в разгуле и разврате.

Язык женщины, как отметил Пьо, работал не слишком уверенно. Иногда она была вынуждена замедлять речь, подбирая слова и старательно выговаривая те, которые были многосложными. Светлое пальто нараспашку, большие солнцезащитные очки лихо сидят на макушке, в руке – ресторанное меню, заменяющее женщине веер. Услышав, что мужчина называет ее Лизой, Пьо тут же мысленно уточнил: «шлюха Лиза». Он не любил женщин, но таких вот – самоуверенных, вызывающе беспутных, не скрывающих своей развратной натуры – ненавидел всем сердцем.

Спутник Лизы тоже не понравился Пьо. Вроде бы опрятный, но явно не заботящийся о своем внешнем виде. Волосы всклокочены, расстегнутая куртка сидит криво, на лице блуждает непонятная ухмылка, словно он не в приличное заведение заявился, а в какой-то бордель, намереваясь в первую очередь как следует похмелиться, а не пообедать. Зачем же тогда выбирать корейский ресторан с его многовековыми традициями? Желаешь похмелиться – ступай в забегаловку, где поднесут выпить-закусить без лишних церемоний.

Устроившийся в дальнем углу Пьо неодобрительно покосился на чересчур громко болтающую парочку. Мужчина и женщина обсуждали поданные им палочки для еды.

– Впервые вижу металлические палочки, Женя, – оживленно щебетала Лиза. – Такие длинные и тонкие, прямо как вязальные иглы.

– Спицы, – подсказал тот, кого женщина называла Женей.

Пьо мысленно подивился столь вопиющему невежеству. Каждый мало-мальски образованный человек знает, что корейцы, в отличие от японцев или китайцев, всегда пользовались металлическими палочками. В старину их изготавливали из серебра, потому что существовало поверье, что серебро темнеет при соприкосновении с ядом. Потом в ход пошла латунь, потом – нержавеющая сталь. Но при чем тут спицы?

Позвякав палочками, Лиза принялась придирчиво рассматривать круглую ложку на длинном тонком черенке.

– Похожа на нашу, но очень уж неудобная, – заключила она. – Наверное, в Корее только недавно начали пользоваться ложками и еще не сообразили, какая она должна быть.

Ну это ж надо! Пьо не удержался от пренебрежительного фырканья. А чем же тогда едят суп у него на родине? Может быть, спицами? Конечно, нет. Корейцы не случайно шутливо называют себя «нацией супа», и пользоваться ложками им не привыкать. В старину, например, когда хотели спросить, сколько человек у кого-нибудь в семье, спрашивали «а сколько у вас в доме ложек?» Выражение «отложить ложку» означало «умереть». Отбросить коньки, выражаясь по-русски. Точнее, копыта.

Поднявшись на ноги, Пьо направился к парочке, продолжавшей перешучиваться за своим низким полуметровым столом. Их, видите ли, веселило, что они никак не могут разместиться с достаточным комфортом. Беспрестанно меняя позы, посетители шуршали одеждой и толкали стол, нарушая идеальный порядок, в котором были разложены столовые приборы.

Отослав официантов к входу в кухню, Пьо представился и низко поклонился. Он сделал это, чтобы незаметно прикоснуться к ножнам, пристегнутым к лодыжке под правой штаниной. Подобные прикосновения придавали ему не только уверенности, но и хладнокровия, а хладнокровия-то ему как раз сейчас и не доставало. Удостоверившись, что верный нож на месте, Пьо поправил ложки, палочки и двузубые вилки, которые должны были лежать не перпендикулярно, а параллельно краю стола.

– Приветствую вас в нашем ресторане, дорогие гости, – произнес он церемонно. – Вы намереваетесь делать заказ или вас привело любопытство?

– А если и то и другое? – надула черезмерно ярко накрашенные губы Лиза.

– Любопытство, – мягко сказал Пьо, – лучше удовлетворять в музее. Там вам покажут нашу традиционную кухонную утварь, расскажут, почему деревянная посуда используется только для сладостей, и покажут бутыли из тыквы, в которых когда-то подавались горячительные напитки.

– Меня интересует, в чем подают горячительные напитки в данном заведении, – надменно произнес мужчина по имени Женя.

– И какие, – подхватила его спутница Лиза. Желание избавиться от обоих с помощью ножа было сильным, но пока что контролируемым. Имелись другие способы. Не вступающие в противоречие с уголовным кодексом.

– Боюсь, я не могу порекомендовать вам спиртное, – напыжился Пьо, становясь чрезвычайно официальным в своей белой сорочке и галстуке. – Вы и без того достаточно выпили.

– У вас тут тайное общество трезвенников? – с угрозой осведомился Женя.

– Тайное общество? Глупости!

– Тогда в чем дело?

– Мы принесли с собой деньги, – подключилась Лиза, – и хотим купить за эти деньги сервис. Что не так?

Ее тирада резанула слух Пьо. Странно она изъяснялась. Говорила вроде бы по-русски, но в то же время как-то не так. Он внезапно подумал, что его оценка посетителей могла оказаться ошибочной. А что если они попросту валяют дурака? Пьо внимательно посмотрел на женщину и перевел взгляд на ее спутника. На мгновение ему показалось, что светлые глаза мужчины очистились от хмельной поволоки, но в следующую секунду сомнения юркнули в самый темный уголок подсознания Пьо. Этот расхристанный и развязный тип по имени Женя, несомненно, находился далеко не на первой стадии опьянения. Белки глаз окрашены в нездоровый розоватый оттенок, из глотки вырывается запах перегара. О чем с ним толковать? И все же Пьо попытался объяснить русскому, почему тому не следует похмеляться в солидном ресторане «Конбе».

– Послушайте, – вежливо сказал Пьо, – вы находитесь не в том состоянии, чтобы соблюдать правила хорошего тона. Вам лучше уйти.

– Правила хорошего тона? – переспросил Женя. – Что вы под этим подразумеваете, милейший? Впервые вижу администратора ресторана, который стремится отвадить клиентов, вместо того, чтобы угостить их на славу. Понимаю еще, если бы мы явились сюда, чтобы тяпнуть по рюмочке и закусить сыром. – Женя толкнул плечом спутницу, требуя у нее подтверждения своим словам. – Но ведь мы не дрянную корейскую водку пришли пить. У нас задача поважнее.

– Какая? – вырвалось у Пьо. Услышав слово «сыр», он насторожился, как крыса, почуявшая вожделенный запах.

– Мы намереваемся хорошенько подкрепиться, – холодно ответил Женя. – В этом ресторане, а не в каком-то другом. Прямо сейчас. А правилам хорошего тона обучайте кого-нибудь другого. Сомневаюсь, правда, что вы в них что-нибудь смыслите, милейший.

Пьо дернул кадыком, глотая горькую горячую слюну. Он не привык, чтобы с ним разговаривали в подобном тоне. И кто? Какой-то русский пьяница, понятия не имеющий, что за корейским столом не принято брать посуду руками, стучать ложками или палочками, оставлять объедки и жевать с закрытым ртом, что считается проявлением неуважения к хозяевам. Да-да, жующие корейцы обнажают зубы, давая возможность оценить аппетит, с которым они поглощают блюда. А после трапезы дружно берутся за зубочистки, причем вежливый человек постарается извлечь изо рта как можно больше остатков пищи, дабы продемонстрировать, как хорошо и вкусно он поел.

– Делайте ваш заказ, – сипло предложил Пьо, низко опустивший голову, чтобы никто не мог прочитать выражения его лица. О, как страстно желал он услышать магическую формулу, ради которой безвылазно торчал в ресторане покойного Пак Киль Хуна. Корейский сыр с танхончским соусом… Что может быть глупее? И что может быть заманчивее?

Глава 13

Не такая уж великая американская мечта

Сегодняшнее утро окончательно убедило Лиззи Браво в том, что она не является стопроцентной американкой. Впервые мысль об этом посетила ее еще в школьные годы, когда в отличие от сверстниц она не любила шляться по магазинам, выискивая уцененные товары. Зачем дожидаться скидок, если понравившуюся вещь хочется приобрести и надеть сразу? Напрасно мать, кузины и школьные подруги убеждали Лиззи повременить. Она не понимала такого подхода. Ей не скидок хотелось, а красивых модных вещей. Изучая русский язык, она вычитала где-то поговорку «дорога ложка к обеду» и поразилась ее лаконичной точности. Вот именно! Ложка – к обеду, скидки – к старости, а в молодости нужно вовсю наслаждаться жизнью. Между тем с наслаждениями в Америке дела обстояли туго. Пресная пища, стерильный сервис, медицинский секс, выверенное общение. Хуже всего дело обстояло именно с сексом, к которому Лиззи была, мягко говоря, неравнодушна. Но в стране, где треть женщин вообще избегает близости с мужчинами, а половина мужчин предпочитают совершать затяжные романтические путешествия по порносайтам, получить разрядку было сложновато.

Взять хотя бы Кена Шелли, с которым Лиззи едва не связала свою судьбу. Они были помолвлены, считалось, что они без ума друг от друга. Незадолго до свадьбы Кен был особенно внимателен к Лиззи и однажды вечером повел ее в ресторан «Сибиллас», где они выпили по три джина с тоником, хотя обычно ограничивались двумя порциями. Потом Кен настоял, чтобы за ужином было выпито еще и шампанское, так что когда они добрались до автомобиля, оба были здорово навеселе. Лиззи слегка удивилась, что он не потащил ее на заднее сиденье, как это было у них заведено, а усадил рядом и, ведя машину из даунтауна, заговорил о том, что их отношения начинают терять остроту. «Я хочу получать от тебя оральный секс, детка, – твердо заявил он. – Нормальный оральный секс, такой, знаешь, когда парень ведет машину, а девушка делает ему приятное на ходу. Что может быть естественнее?» Лиззи не раз видела в кино сцены, подобные тем, о которых шла речь, но сомневалась, так уж ли естественно то, что предлагал Кен. Заметив ее колебания, он остановил машину, приобнял ее и заговорил. Это был пространный экскурс в будущую семейную жизнь. Оказывается, он знал не только, какой будет обстановка дома, который они приобретут в кредит, когда позволят финансы, но и планировал завести трех детей – двух чудных мальчиков и одну не менее чудную девочку. Для этого, полагал Кен, необходимо вести насыщенную сексуальную жизнь, а для того, чтобы она была предельно насыщенной, следует вносить в нее элементы разнообразия. В браке, говорил он, нужно время от времени «перезаряжать батареи», чтобы не выдохнуться. У Лиззи, по словам Кена, чувства были еще не вполне разбужены, и она, на его взгляд, была довольно прохладной сексуальной партнершей, в то время как свой собственный темперамент он считал страстным. «Поэтому придется развивать тебя, – бубнил Кен, – устраивая все эти сексуальные игры, с тем чтобы твоя страсть достигла моего уровня. Иначе нельзя, ибо для счастливого супружества совершенно необходимо, чтобы партнеры достигали кульминационного момента одновременно. Только таким образом волнующие вершины экстаза становятся в одинаковой степени достоянием обоих. Если же секс будет неполноценным, наши «батареи» ослабнут раньше гарантийного срока, а это неизбежно скажется на здоровье и работоспособности. Ты ведь не хочешь этого, детка?» – строго спросил Кен.

Доводы звучали убедительно, но Лиззи заподозрила, что лекции – не лучший способ, позволяющий парню добиться от девушки «something special» – чего-то особенного. Было трудно смириться с мыслью, что, проведя с Лиззи беседу, жених вывезет ее на ночной хайвэй, как следует разгонит автомобиль и скомандует: «Давай, детка, приступай». Конечно, она уже пару раз занималась этим, однако по собственной инициативе, а то, что предлагал Кен, смахивало на насилие над личностью. Примерно в этом духе Лиззи и высказалась, заявив, что подобный подход к сексу заставляет ее чувствовать себя расстроенной и напряженной. Стараясь не раздражаться, Кен вкратце повторил свои аргументы, присовокупив к ним новые. Лиззи была, по его словам, бессердечной девушкой, цепляющейся за свои эгоистические принципы. Кен считал это ханжеством и утверждал, что нереализованные сексуальные фантазии вредны для его здоровья. В конце концов, они были любовниками со стажем, так почему же им не вести себя так, как ведут себя любовники со стажем? Пусть сегодняшний вечер станет чем-то вроде печати, скрепляющей их доверительные отношения. Это как бы сделает их мужем и женой, заботящимися друг о друге.

«Пожалуй, он прав», – решила Лиззи и, собравшись с духом, сказала, что оральный секс на скорости девяносто миль в час – это действительно то, чего ей не хватает в настоящий момент. Просиявший Кен тронул машину с места и, многообещающе улыбаясь, сообщил, что он не сомневался в подруге, а потому захватил rubber little thing – «одну маленькую резиновую штучку».

Натянуто улыбаясь, Лиззи высказала предположение, что это не тот случай, когда следует предохраняться от беременности. «Предохраняться следует всегда, – возразил Кен. – Безопасность превыше всего. После приема пищи у тебя во рту скопилось множество бактерий, а я не хотел бы подхватить какую-нибудь кожную болезнь. Пойми меня правильно».

Лиззи поняла его правильно. Лихая поездка по хайвэю не состоялась ни с Кеном Шелли, ни с кем-либо еще из бравых соотечественников. А вскоре американцы, как таковые, и вовсе перестали интересовать Лиззи. У нее появился Бондарь, Женя Бондарь. Или, наоборот, она появилась у него?

Когда Бондарь возвратился в гостиничный номер с парой больших бутылок вина, со стуком выставил их на стол и предложил приступить к выполнению совместной операции, Лиззи опасливо покачала головой:

– Ого! Не многовато ли будет для старта?

– В самый раз, – заверил ее Бондарь.

– Мы не станем притворяться выпившими. Мы будем ими.

Несмотря на кривую усмешку, тронувшую его губы, он оставался собранным и сосредоточенным. Оперативная память мозга прокручивала в автоматическом режиме сведения, подчерпнутые за минувшие полтора часа. Прежде чем обзавестись вином, Бондарь зашел в ближайшее Интернет-кафе и добросовестнейшим образом просмотрел все сайты, посвященные навигации малых пассажирских судов.

Если при отходе от причала, у которого яхта стоит бортом, вы просто отдадите концы и дадите передний ход, корма может удариться о причал. Во избежание этого надо отвернуть или нос, или корму яхты от причала, а затем давать ход. На небольших яхтах один из матросов может оттолкнуться от причала отпорным крюком, но на более крупных судах следует пользоваться шпрингами.

«Стоп, – сказал себе Бондарь, вникая в эти премудрости. – Какие, на хрен, шпринги, когда «Летучая рыба» стоит в открытом море? Сосредоточься, Женя. Не засоряй мозги бесполезной ерундой. Тебе нужно разобраться, как действовать и какие команды отдавать после того, как будет поднят якорь. Наверное, в первую очередь следует завести двигатель. А потом?»

Ответ был четким и ясным:

Мотор яхты обычно оборудован рычагом переключения реверса и приводом дроссельной заслонки карбюратора (ручкой «газа»). В зависимости от его типа управление яхтой осуществляют либо штурвалом, либо поворотом самого двигателя как румпелем. У стационарного двигателя ключ зажигания находится в каюте, а рычаг реверса и «газа» – в кокпите.

Разобравшись с кокпитом и удостоверившись, что он не будет перепутан с кают-компанией или бушпритом, Бондарь возобновил процесс обучения. Текст, снабженный рисунками и схемами, укладывался в голове отлично. Минут через пятнадцать прилежный ученик усвоил основы переключения рычага реверса.

– От нейтрального положения «Б» в положение «В» – передний ход, – пробормотал он. – От нейтрального положения «Б» в положение «А» – задний ход. Чем дальше отклоняется рычаг, тем больше скорость.

Расположившийся за соседним монитором юнец с лицом утомленного жизнью суслика покосился на Бондаря с опаской и, пропустив нападение виртуального монстра, увидел надпись «Game Over». Для него это было равнозначно собственному некрологу. Волоча по полу грязные штанины джинсов, подросток отправился на поиски денег, а Бондарь, не замечая никого и ничего вокруг, продолжал штудировать веб-страницу.

Наиболее важный фактор, который необходимо учитывать при плавании, – суммарное воздействие ветра и течения. Эффект этого воздействия зависит от типа яхты, поэтому важно хорошо знать особенности дрейфа вашей яхты (см. стр. 175). Следует также учитывать влияние вращения гребного винта (см. стр. 174) и пользоваться им, где только возможно.

Обратившись к рекомендованным страницам, Бондарь «сфотографировал» соответствующие таблицы, после чего вернулся к прежней главе.

Для яхты, идущей под двигателем, характерно явление, называемое «заброс винтом». Его происхождение объясняется тем, что плотность воды увеличивается с глубиной, следовательно, нижняя лопасть гребного винта работает в воде большей плотности, чем верхняя лопасть. Таким образом создается эффект бокового гребка, который заставляет корму яхты двигаться в направлении вращения винта. Правый, или вращающийся по часовой стрелке, винт вызывает поворот кормы вправо при движении яхты вперед. При движении назад винт будет вращаться в противоположном направлении (против часовой стрелки) и корма будет двигаться влево. Этот эффект хорошо заметен на малом ходу и в наибольшей степени проявляется на заднем ходу. Если вы управляете малознакомой яхтой, то, прежде чем начинать маневрировать, надо лишний раз уточнить направление вращения винта.

Малознакомой, хм. Мягко сказано. Тем не менее, не позволяя себе расслабляться, Бондарь дочитал инструкцию до конца и, выходя из интернет-кафе, чувствовал себя достаточно подкованным для того, чтобы как минимум направить яхту в нужном направлении.

Уже неплохо. Главное, не перепутать все эти реверсы с траверсами после утренней попойки. Откупоривая бутылку, Бондарь, как ни в чем не бывало, болтал с Лиззи, однако его сознание функционировало в совсем ином, отнюдь не легкомысленном режиме. Он усваивал прочитанный материал и готовился применить его на практике. Это представлялось гораздо более сложной задачей, чем жать на спусковой крючок или крошить чужие челюсти.

Лиззи тоже не испытывала привычной уверенности в своих силах и возможностях. Надраться с утра? Это казалось куда более экстремальным развлечением, чем поездка с бойфрендом по американским скоростным автострадам. Каждый четвертый американец и каждая третья американка вообще не употребляли спиртных напитков. Половина жителей страны выпивала не чаще одного раза в неделю. До поездки в Россию Лиззи понимала под словом «выпивка» либо банку пива, либо маленький бокальчик вина, либо наперсток виски. И уж конечно, если бы год назад ей сказали, что она начнет пьянствовать прямо с утра, Лиззи сочла бы такое предположение крайне неудачной и крайне обидной шуткой. Но Бондарь не шутил. И вино, разлитое по казенным гостиничным стаканам, было самым настоящим.

– Бр-р, – передернулась Лиззи, ноздри которой оценили качество пойла раньше, чем это сделали вкусовые рецепторы рта. – Это ведь настоящая отрава, не так ли?

– Совершенно верно, – невозмутимо подтвердил усевшийся напротив Бондарь. – Отрава. Но не такая ядовитая, как та, которой умышленно и расчетливо спаивали американцев.

Лиззи озадаченно наморщила лоб. Она выросла в стране, где на улицах не встретишь пьяных, где даже распоследний бродяга отводит глаза, когда кто-то приблизится к уединенной скамейке, на которой он потягивает пиво из бутылочки, спрятанной в непрозрачном пакете. О каком же спаивании нации толкует Бондарь? Лиззи ни разу не видела настоящего алкоголика. Образ жизни ее соотечественников был здоровым. Очень здоровым. Исключительно здоровым.

– Кто и когда спаивал американцев? – спросила Лиззи, опасливо обхватывая стакан пальцами.

– Как кто? – удивился Бондарь в свою очередь. – Вы.

– Погоди. Это какая-то путаница. Мы, американцы, никогда не спаиваем друг друга. Это не в наших правилах.

– Тогда что ты скажешь по поводу индейцев?

– При чем тут Индия?

– Я говорю об индейцах, – обронил Бондарь, успевший не только осушить стакан, но и прикурить сигарету. – Redskins, краснокожие.

– Indians? – начала понимать Лиззи.

– Вот-вот. Коренные жители оккупированной вами страны. Команчи-апачи, сгубленные огненной водой. – Бондарь выпустил тугую струю дыма. – Доверчивые, как дети.

– Впервые слышу эту историю.

– Обычное дело для беззаботных янки. Пройдет десяток лет, так вы и Афганистан станете считать своим… Ирак, Иран…

– Я хочу считать своей Россию, – заявила Лиззи.

– Ну… – Бондарь поперхнулся от такой наглости. – Россию вам не завоевать, кишка тонка.

– Я говорю о себе. Только о себе. И я люблю, а не воюю. Тебя люблю.

Сделав такое признание, Лиззи с неожиданной лихостью выцедила вино, выковырнула сигарету из пачки и задымила, отдаленно напоминая несущийся под всеми парами паровоз. Вперед несущийся. Из пункта А в пункт Б, без остановок. Несмотря на угрозу слететь под откос.

Бондарю это понравилось. Поэтому, когда приняли на грудь еще по стакану портвейна, он не стал прерывать пьяную исповедь Лиззи.

– Женя, – говорила она, – я больше не хочу быть овощем, который лежит на ухоженной грядке. Америка – это заповедник для ленивых и слабых, это растительная жизнь. Если ты инвалид, или ничтожество, или серый индивидуум… personality, личность: то ты там выживешь, обязательно выживешь. Будет пособие, кредит, медицинская страховка, работа. Для любителей чуингама и поп-корна – рай. Для сильных, честных, искренних – душевая.

– Ты хотела сказать: душегубка, – пробормотал Бондарь, не без любопытства наблюдая за разрумянившейся американкой.

– О'кей, о'кей, – закивала она. – Чем лучше понимаешь это, тем страшнее. Наступил момент, когда я с ужасающей четкостью увидела будущее моего ребенка. – Лиззи щелкнула по стакану, напоминая, что он пуст и ждет очередного наполнения. – Вот он, мой ребенок… Сидит перед ти-ви, толстенький, гладенький и довольный, с пакетиком чипсов в руке или еще с какой-нибудь мусорной едой. Маленький попугай в клетке, который ничем не интересуется.

– Попугайчиков и у нас хватает, – был вынужден признать Бондарь.

– Но не целая же нация поп… попугайчиков! – ужаснулась уставившаяся в стол Лиззи. – Это по-настоящему отвратительно. Люди без тревог и огорчений – это уже не люди. Куки-ку…

– Чик-чирик?

– Птица поет по-разному, но человеком от этого не становится, не так ли?

– Это уже не Фрейд, это Хичкок какой-то получается, – усмехнулся Бондарь, откинувшись на спинку стула. – Но я готов рассеять твои страхи, Лиззи. Погляди в окно. Улица серая и убогая, обшарпанные многоэтажки, на балконах белье висит, повсюду мусор, бутылки… Оборванцы шляются, старые ханурики, малолетние беспризорники с волчьими повадками… И так изо дня в день, километр за километром. Пейзаж не меняется. Тебе он по нраву? Ты этого хочешь для себя, для своих детей?

Лиззи тряхнула волосами:

– Пусть! Пусть эта убогая, но настоящая жизнь, с трудами и лишениями. Нужно преодолевать, бороться. Нужно страдать.

– От Хичкока к Достоевскому. – Бондарь принялся вертеть сигаретную пачку, прикидывая, с какими интервалами следует курить, чтобы никотинового НЗ хватило до ночи. – Нет никакого смысла в страдании ради страдания, в борьбе ради борьбы.

– Но я хочу бороться! – горячо воскликнула Лиззи. – Я хочу рисковать.

– Займись экстремальным спортом. Привяжись к парапету моста и сигай вниз, пока не получишь свою дозу адреналина. Или на велосипеде гоняй по стройплощадке до посинения. Есть много разных способов. – Бондарь насмешливо посмотрел на американку. – Главное, накупить всяких шлемов, наколенников и налокотников, чтобы поменьше синяков и шишек.

– Это тоже будет в стиле попу… попугайчика.

– Да хоть в стиле чижика-пыжика, какая разница?

Бондарь уже откровенно издевался. Сочувствие к быстро захмелевшей американке как рукой сняло. Он не умел сочувствовать бесящимся с жиру. Он не мог представить себе Лиззи, самостоятельно вертящую ручку мясорубки, жарящую котлеты, выстаивающую очереди за справкой, втискивающуюся в переполненный автобус. Она придумала себе сказочку и возомнила себя главной героиней этой сказочки. Но все эти современные Золушки-Синдиреллы быстро сникают, обнаруживая, что на помощь не слетаются феи с волшебными палочками. Тыквы остаются тыквами, крысы – крысами, быт – бытом.

Лиззи призадумалась. С решимостью десантника, готовящего гранату к бою, откупорила вторую бутылку. Пососала порезанный палец. Заправила за уши непослушные пряди волос и негромко произнесла:

– Не смей говорить со мной так. Это не freak, не причуда. Я твердо решила остаться в России. И если у меня будут дети, то только от тебя, Женя.

– С какой стати? – возмутился Бондарь.

– Потому что я рождена в Ю-Эс-Эй и знаю, что это значит, – отчеканила Лиззи. – Я помню американскую школу. Иногда мне казалось, что я нахожусь в богатой лечебнице для недоумков. Счастливых недоумков. Сияющих, довольных собой. – Ее голос смолк, сменившись бульканьем разливаемого по стаканам вина, но длилось это недолго. – Знаешь, что такое «прайвэси», Женя?

– Право собственности?

– Да. Оно оберегает тебя, но с «прайвэси» ты как астронавт на Луне. Пространство без воздуха, ты в скафандре, – продолжала скривившаяся после очередной дозы Лиззи. – Нельзя ни к чему прикоснуться. Даже самым маленьким детям запрещено трогать друг друга. Изоляция. Инкубация. Режим. Утром – пшеничные хлопья, залитые молоком, вечером – разогретый ужин из супермаркета. Вечеринки, секс на заднем сиденье автомобиля, выпускное платье, колледж. – Лиззи совсем по-русски обхватила себя руками за голову и принялась мерно раскачиваться из стороны в сторону. – Рождественская индейка. День Благодарения. Вежливые вопросы, вежливые ответы, которые никто не слушает. Карьера, карьера, карьера. Депрессия. Одинокая старость… Кладбище – громадное поле для гольфа… Не хочу. – Лиззи уронила руки на стол и вскинула голову. – Не желаю умирать.

– От смерти не убежишь, – нахмурился Бондарь.

– Да, но умирать заживо глупо, не так ли? Есть знаменитый русский роман – «Живой мертвец». Это про стопроцентного американца сказано.

– Тебе будет трудно.

– Я знаю, – просто сказала Лиззи. – Мне и сейчас трудно. Я люблю тебя, как безумная, а это не может быть легко. Оказывается, любить больно, Женя. Ты не знал, да?

Бондарь залпом выпил портвейн, стиснул зубами сигаретный фильтр и только после этого ответил, видя перед собой нечто такое, что было недоступно затуманившемуся взору американки:

– У нас говорят: «Терпи казак, атаманом будешь».

– Кто таков казак? Кто атаман?

– Неважно. Просто терпи, Лиза.

– Хорошо. – Она кивнула. – Я согласна. Но ты всегда называй меня Лизой. Так легче. Так совсем почти даже замечательно.

Бондарь промолчал. Начинался пьяный бред, причем, женский пьяный бред, который действовал ему на нервы особенно сильно. Но игра стоила свеч. Даже если все было не «совсем почти даже замечательно», как изящно выразилась американка.

Бывшая Лиззи Браво.

Упившаяся до розовых соплей Лиза.

Глава 14

Мы выбираем, нас выбирают

К тому времени, когда Бондарь и Лиззи расположились за столом корейского ресторана, хмель мало-помалу выветривался из их разгоряченных голов, зато запах перегара усиливался. Киногерои часто обливаются водкой, имитируя опьянение, однако подобный трюк годится лишь для малых детишек. Администратор в белой сорочке и галстуке не походил на наивного простака, которого легко обвести вокруг пальца. Его взгляд был цепким и оценивающим, как у добермана, прикидывающего, как бы половчей вцепиться противнику в глотку. Бондарь с удовлетворением отметил возбуждение корейца при упоминании сыра. Этот тип, назвавшийся Пьо, явно поджидал тех, кому было адресовано анонимное письмо. Командировка перестала казаться пустой тратой времени. И операция, разработанная Бондарем при участии Лиззи, тоже была не напрасной.

По существу, она уже шла полным ходом. Можно было даже форсировать события, однако Бондарь предпочитал не делать этого. Он изучал обстановку. Анализировал поведение администратора и официантов. Старательно играл свою роль, дабы продолжение было таким же естественным, как начало.

– Рис, рис, снова рис, – бормотал он, проглядывая меню. – Странный вы народ, корейцы. И как только не надоедает есть одно и то же? Что, ваши повара не могут предложить никакого другого гарнира?

– Есть соя, – принялся перечислять Пьо, – сладкая фасоль, горох, печеные каштаны, маш…

– Что за маш такой?

– Зеленые бобы.

– А… – разочарованно протянула Лиззи.

– Хороши мы будем, если налопаемся с утра бобов, – фыркнул Бондарь.

– Да, водка с утра, конечно, полезнее для организма, – съязвил Пьо, сохраняя бесстрастное выражение лица. Его припухшие, почти лишенные ресниц веки беспрерывно мигали. Пришлось извлечь из кармана темные очки с треснувшим стеклом и спрятать за ними глаза. Это было проделано вовремя. Иначе посетители заметили бы злобное сверкание зрачков Пьо, когда прозвучало предположение, что мясные блюда в «Конбе» сплошь из собачатины.

Почему тупоголовые иностранцы убеждены, что в Корее с удовольствием поедают собак на завтрак, обед и ужин? Это вовсе не так. Жаркое или чаще суп из собачьего мяса – редкость, блюдо, рассчитанное на любителя.

– Собачатину, – сказал Пьо, – едят в основном мужчины, которые хотят повысить свою половую потенцию. – Поправив очки, он добавил: – Желаете попробовать? В особых случаях мы идем навстречу пожеланиям клиентов. Только дворняжку отлавливайте сами.

– Упаси бог! – воскликнула Лиззи. – С потенцией у нас и так все в порядке.

Бондарь заставил себя самодовольно улыбнуться, швырнул меню на стол, скрестил руки на груди и заявил:

– С меня хватит. Ни хрена не понимаю во всех этих ваших азиатских премудростях. Вот что, милейший… – Бондарь по-барски щелкнул пальцами. – Не сумел ты заинтересовать нас национальной кухней. Овощей я не хочу, ни вареных, ни тушеных. Морепродукты мне за время плаваний осточертели. Я только вчера сошел на берег, так что мне бы чего-нибудь сугубо земного, домашнего. – Бондарь сделал небольшую паузу, завершившуюся такими словами: – Тащи-ка ты нам что-нибудь выпить да корейского сыру на закуску. Сыр у вас найдется?

– Э? – Пьо давно ожидал этого момента, готовился к нему, однако был вынужден придержать рукой отвисшую нижнюю челюсть. – Как вы сказали?

– Глухой, что ли?

– Нет, но…

– Что? – приподнял бровь Бондарь, становясь высокомерным и неприязненным, словно принц крови, которому осмелился перечить кто-то из челяди. – Что – «но»?

– Может быть, – пробормотал Пьо, – может быть, вы пожелаете к сыру что-нибудь еще?

– Пожалуй. – Бондарь повернулся к спутнице. – Чего ты хочешь, Лиза?

– Я бы скушала йогурт, – нерешительно ответила она. – Необходимо восстановить кислотный баланс после принятия алкоголя.

– Йогурт, – понимающе кивнул Пьо. – Разумеется. Какой именно?

– Ханьжонский, – брякнула Лиззи. – Ой, нет…

– Тайваньский? – предположил Бондарь.

– Вспомнила! Тарх… Танхон… Танхончский.

– Угу, – пробормотал Пьо, облизывая губы.

– У вас есть танхончский йогурт? – с важным видом осведомился Бондарь.

– Есть, в Корее все есть.

– Тащи.

– Сию минуту.

Вместо того, чтобы броситься выполнять заказ, Пьо вскинул правую руку и поднял большой палец, подавая знак одному из официантов. Тот понимающе прикрыл глаза и исчез. Проследивший за ним Бондарь поскреб подбородок и вопросительно взглянул на Лиззи:

– Слушай, ну его к черту, этот йогурт. Да и сыру мне не хочется. Пошли отсюда.

– Пошли, – с готовностью откликнулась Лиззи.

– Вы останетесь, – заверил обоих Пьо, в правой руке которого, как по волшебству, возник необычный треугольный кинжал. – Вы свой выбор сделали, а теперь выбирать буду я. Понимаете, что я имею в виду, милейшие?

– Нет, – хором ответили Бондарь и Лиззи. В действительности они все отлично понимали. Хищник заглотил наживку. Проблема состояла в том, что выбраться из сомкнувшейся пасти всегда труднее, чем туда попасть.

При Бондаре не было пистолета. Можно было позаимствовать ствол у американки, но делать этого он не стал. Наличие огнестрельного оружия никак не вязалось с легендой, согласно которой Бондарь попал в «Конбе». Кроме того, Лиззи было строго-настрого запрещено демонстрировать приемы рукопашного боя, и она мужественно соблюдала договоренность, хотя приходилось ей не сладко. Пьо, усевшийся на циновку рядом с американкой, прижимал острие клинка к ее беззащитному левому боку. Надо полагать, с холодным оружием обращаться он умел и позаботился о том, чтобы в случае необходимости отточенная сталь вонзилась между ребер и достала до отчаянно бьющегося сердца Лиззи. Чтобы обезоружить или хотя бы обезопасить противника на пару секунд, ей было достаточно резко опустить левый локоть. Она не делала этого, выжидательно косясь на Бондаря. Ее верхняя губа взмокла от пота, а на виске отчаянно пульсировала голубая жилка.

– Спокойно, – сказал Бондарь, – не шевелись. Молодой человек шутит.

– Молодой человек не такой уж молодой, и он не шутит, – возразил Пьо, делая едва заметное движение вооруженной рукой.

– Ай, – не выдержала Лиззи. – Больно!

– Это хорошо, что больно. Я люблю, когда больно.

– Мазохист? – предположил Бондарь. Делая хорошую мину при плохой игре, он начинал жалеть о своем опрометчивом согласии взять с собой американку. Сидящая рядом, она преграждала путь к корейцу. Рвануть ее на себя и схватиться с Пьо? Но зал ресторана уже не был безлюдным, как несколько минут назад. У стен выстроились трое похожих друг на друга корейцев, держащих наготове внушительные кухонные тесаки. Здесь не собирались стрелять. Однако это не значило, что местная публика не пойдет на кровопролитие. Четыре пары узких глаз, наблюдающих за каждым движением пленников, свидетельствовали о хладнокровии и решимости корейцев. Равно как и голос, поданный Пьо после некоторого размышления.

– Вот что, – сказал он. – Ресторан закрыт, никто вам не поможет. Ведите себя хорошо, вы оба, если не хотите пойти на жаркое. Наши повара превосходно готовят свинину, но, полагаю, с человечиной тоже справятся. – Не переставая говорить, Пьо сгреб Лиззи за волосы на затылке и вынудил ее задрать голову. – Посмотри на горлышко своей подружки, Женя. Оно такое хрупкое, такое беззащитное. Стоит полоснуть по нему, и… – Треугольный клинок сверкнул в миллиметре от женской шеи. – И не будет на свете Лизы, связавшейся с любителем сыра и йогурта.

– Чего тебе от нас надо? – глухо спросил Бондарь.

– Я всего-навсего хочу угостить тебя отличным обедом, – ответил Пьо. – За счет заведения, разумеется. Во время совместной трапезы мы познакомимся поближе. Ты удовлетворишь мое любопытство, а я утолю твой голод. Взаимовыгодная сделка. – Тут кореец прервался, гнусаво промяукав несколько фраз на родном языке. Затем он снова обратился к Бондарю.

– Ну вот, заказ, с которым было столько мороки, я взял на себя. Остается принести извинения перед дамой, которая будет глотать слюнки, пока мы будем пиршествовать. Прошу нас простить, уважаемая Лиза. – Повинуясь приказу Пьо, двое корейцев скользнули к столу, подхватили американку под руки и отволокли ее в сторонку. Там, уложенная на пол лицом вниз, она затихла. Из-за того, что ее накрыли собственным пальто, она казалась покойницей. Очень достоверная иллюзия. Корейцы с тесаками в руках могли в любой момент прервать жизнь беспомощной жертвы.

Бондарь застыл. Рискованная игра, которую он затеял, перешла в критическую фазу. Теперь все зависело от его хладнокровия, выдержки и умения скрывать истинные чувства. Если он хорошо сыграет свою роль, то уже сегодня окажется на борту таинственной яхты «Летучая рыба» и познакомится с ее командой. Если допустит промах, то это закончится прискорбно, по крайней мере для доверившейся ему американки. Она этого не заслужила. Тем более что под угрозой находились теперь не только ее карьера и доброе имя, но и жизнь. Жизнь, повисшая на волоске.

Глава 15

Поспешишь – никого не насмешишь

В сравнении с американскими автомобилями, сто двадцать первая «Мазда» была тесновата. Интерьер салона не радовал глаз, скорее, наоборот. А чего еще можно ожидать от подержанной колымаги-пятилетки? Будь воля Шона, он никогда бы не взял в аренду эту развалюху. И не торчал бы на солнцепеке в грязном тупичке, провонявшем помойкой.

– Эй, Джул, – окликнул он напарника, – ты понимаешь, что происходит?

– А что происходит? – откликнулся тот, крутя ручку настройки приемника.

– Наш босс и ее странные приказы, – многозначительно произнес Шон.

– Плевать. – Отыскав старый добрый рок-н– ролл «Снова в СССР», Джул удовлетворенно засопел и откинулся на скрипучую спинку сиденья.

– А вот мне не плевать, Джул. Мне совсем не плевать. – Держась за руль, Шон наклонился, чтобы убавить громкость.

– Эта вчерашняя история с русским. Почему Лиззи осталась с ним? Держу пари, они провели ночь в одной постели. Теперь они воркуют, точно два голубка.

– Это был кошмарный долгий перелет, – жизнерадостно пропели динамики особым рок-н-ролльным голосом сэра Пола Маккартни.

– Тебе то что? – зевнул Джул. – Лично я доволен, что они заключили союз. Этот чокнутый русский мог запросто отдать нас на растерзание палачам из подвалов КГБ. Он этого не сделал. Живи и радуйся.

Я снова в эс-эс-эс-эр, ты не представляешь, как я счастлив.

– Я живу и радуюсь, – мрачно сказал Шон. – Но это не помешало мне сделать звонок полковнику Кимберли.

– Я тоже сделал звонок, – кивнул Джул, – и тоже поделился своими соображениями с полковником. Пусть принимает решение. От нас больше ничего не зависит.

– Вот именно. Нас поставили дежурить в таком месте, где мы не имеем возможности контролировать ситуацию.

– А я не хочу контролировать ситуацию, – признался Джул, после чего с чувством подпел Полу Маккартни: – От украинок кругом голова, они мне всех милей.

– Впереди автобус, позади фургон. – Шон раздраженно вскрыл пакет с круассанами, выбрал самый пухлый и запихнул его в рот. – Плохой обзор, плохое предчувствие.

– Не напрягайся, парень. Нам велено ждать, мы ждем. Какие проблемы?

Снова в эс-эс, снова в эс-эс, снова в эс-эс-эс-эр.

– Вот возьмут нас русские за задницу, тогда узнаешь, какие проблемы. – Это было произнесено с такой желчной интонацией, словно Шон жевал не сладкие круассаны, а внутренности выпотрошенного тунца. – Лично мне моя задница дорога, очень дорога. – Он поерзал на сиденье, сопя и чавкая. – Я ношу ее при себе не первый год, так что успел привыкнуть к ней, как к неотъемлемой части своей персоны. Это добротная, чистая, безотказная американская задница, под которой кое-кто пытается развести огонь. Меня это беспокоит.

– Послушай, парень, – занервничал Джул. – Мне моя задница дорога не меньше, но я не афиширую это. Пока нам платят, мы должны честно выполнять свой долг, а не устраивать истерики. Сохраняй мужество. – Подавая пример, Джул скрестил руки на груди, топая ногой в такт зажигательному мотиву.

Увези меня к заснеженным горам,

Папин покажи колхоз.

Там на балалайках

пусть сыграют нам,

Я растрогаюсь до слез.

– Пусть сначала дадут разумную цену за мое мужество, – проворчал Шон, когда Пол Маккартни исчерпал запас поэтических образов и вновь перешел к рефрену. – Бесплатно ничего в этом мире не бывает.

Вообще-то Джул был того же мнения, но почему-то реплика напарника вызвала у него острый приступ неприязни.

– Почему бы тебе не начать жевать с закрытым ртом? – спросил он. – И не будешь ли ты так любезен прекратить облизывать пальцы во время еды?

– Оставь мои пальцы в покое, парень, – ощетинился Шон. – Я же не указываю тебе, что делать с твоими собственными.

Проследив за исчезновением очередного круассана во рту напарника, Джул убежденно произнес:

– Я бы никогда не рискнул прийти с тобой в приличное место. Никогда.

– Вот как?

– Именно так, парень.

– Могу я узнать, почему? – выпятил грудь Шон.

– А ты не догадываешься? – удивился Джул, манипулируя тумблером радиоприемника.

– Нет, не догадываюсь. – Шон злобно скомкал шуршащий пакет и выбросил его в окно.

– Потому что ты задница, ослиная задница, – пояснил Джул, отыскав еще одну рок-н-ролльную мелодию.

– Я задница?

– Да. Самовлюбленная, лишенная мужества и хороших манер задница. По правде говоря, я буду рад, когда наша совместная работа закончится.

– А уж я как буду рад! – откликнулся Шон, лихорадочно отыскивая известные ему оскорбления. Таковые почему-то вылетели из головы. В итоге он не придумал ничего лучше, чем воскликнуть с интонацией выведенного из себя бойскаута: – Видел бы ты себя, парень! Вот уж урод, так урод. Смотреть на тебя противно. Ты же надеваешь носки под сандалии на манер умственно отсталого тинейджера из Оклахомы.

– Зато, – парировал Джул, – я не чавкаю за едой, как эгоистичная чикагская свинья.

– Бла-бла-бла, – пренебрежительно скривился Шон. – Какие мы нежные! Ты взрослый мужчина с яйцами или утонченная девица?

– Беспокойся о своих собственных яйцах, вот что я тебе скажу, парень.

– Мои-то как раз в полном порядке.

Джул хотел было ответить на это колкостью, но внезапно обнаружил, что гнев, распиравший его все это время, куда-то подевался. Будто воздух из шарика выпустили. Словно по заказу, закончился и агрессивный музыкальный номер, сменившись тарабарщиной русского диджея.

Выключив приемник, Джул вздохнул и мрачно констатировал:

– Это все вчерашний стресс, дружище. Извини, что я сорвался.

– Мы оба сорвались, – произнес, помедлив, Шон. – Чертовски трудно контролировать себя, когда над головой занесен меч КГБ.

– Где же эта распроклятая сука, которая нас подставила? – тоскливо спросил высунувшийся из «Мазды» Джул.

Лиззи он не увидел, зато наткнулся взглядом на щуплого азиата, который сидел на корточках возле багажника автомобиля. Заметив, что на него смотрят, азиат проворно выпрямился и что-то сказал, демонстрируя монетки на грязной ладошке. Надо полагать, пояснял, что собирал с асфальта рассыпавшуюся мелочь.

Заставив себя широко улыбнуться, Джул показал жестом: все в порядке.

Коротко поклонившийся азиат тут же припустился прочь, сверкая подошвами белых кроссовок.

Переулок опустел. Втянув голову внутрь «Мазды», Джул вопросительно посмотрел на напарника:

– Ты видел?

– Что я должен был видеть? – вздрогнул Шон.

– Какой-то китаеза прятался возле нашей машины.

– Что ты сказал?

Джул терпеливо повторил.

– Черт! – плаксиво произнес Шон, озираясь. – Нас подслушивали! За нами следят.

– Это не самое плохое, что может произойти, парень.

– Нужно было еще вчера сматываться отсюда!

– Сегодня тоже еще не поздно, – произнес Джул, словно бы размышляя вслух. – В конце концов, мы известили руководство о подозрительном поведении Лиззи. Кто даст нам гарантии, что она не предала нас, снюхавшись со своим русским Джеймсом Бондом?

– Никто. – Шон деловито смахнул пот с кончика носа.

– Вот видишь? Выходит, мы под угрозой разоблачения. Ни один нормальный агент не станет работать в таких условиях.

– Это точно.

– Исходя из этого, у меня возник план, – многозначительно сказал Джул, загорелое лицо которого приобрело нездоровый сероватый оттенок.

– Выкладывай свой план, – предложил Шон, – и мы сравним его с тем, который появился тут. – Он приложил палец к покрывшемуся испариной лбу. – Какой окажется лучше, таким и воспользуемся.

– Мой план простой и действенный, – продолжал Джул. – Ты заводишь эту чертову колымагу, и мы мчимся прямиком в аэропорт. Со скоростью сто миль в час, если это возможно.

– Девяносто миль – максимум, что можно выжать из «Мазды».

– Этого будет достаточно.

– Выходит, задница все же важнее мужества, парень, раз наши планы совпали, – беззлобно сострил Шон, воротничок рубахи которого потемнел от стекающего по шее пота.

– Важно и то, и другое, – рассудительно заметил Джул, – не сохранив задницу, мужества не проявишь.

– В точку, парень!

– Тогда вперед.

По-спортивному хлопнув по выставленной ладони напарника, Шон включил зажигание.

Жить ему осталось пять с половиной секунд – ровно столько же, сколько склонившемуся к приемнику Джулу. Прикрепленная к днищу граната не оставляла шансов на благополучный для американцев исход. Леска, протянувшаяся от кольца «РГД-5» к бетонному столбу, была с виду прозрачной и тонкой, но достаточно прочной, чтобы натянуться и выдернуть предохранитель, как только машина тронется с места.

А граната крепилась под бензобаком. А бензобак был заправлен под завязку.

А педаль газа была уже нажата…

Глава 16

За упокой живых и мертвых душ

Бондарь не питал ненависти к какой-либо нации или расе. Он не считал, что место рождения, цвет кожи, язык, вероисповедание или культурные традиции являются критерием оценки отдельно взятого человека или народа. Врагами России могут быть как иностранцы, так и русские. Друзьями – тоже. К сожалению, Бондарю чаще приходилось иметь дело с врагами. Не его вина, что на сей раз они оказались американцами. Шон и Джул выполняли свою службу, Бондарь – свою. Просто это получалось у него лучше. Может быть, он просто сильнее любил свою отчизну? Зачем американцы приехали в Россию? Перекраивать ее на свой лад? Вредить ей всеми доступными им способами? Отрабатывать высокие оклады? Это не имело значения. Шон и Джул не принадлежали к числу желанных гостей родины Бондаря. Они приехали сюда по собственной инициативе, руководствуясь какими-то собственными соображениями. Что ж, их право. Но в таком случае сотрудникам ЦРУ не следовало забывать, что интересы и права имеются не только у них. Они забыли. Ну и хрен с ними. Когда Лиззи направляла соратников на пост наблюдения, было еще не ясно, чем это закончится. У Бондаря был четкий план, он ему следовал, вот и все. Существование Шона и Джула не устраивало его. Оно не устраивало также Лиззи. По большому счету, решение подставить цэрэушников созрело в голове Бондаря уже после того, как американка перешла на его сторону. Так он и поступил, хотя никакого морального удовлетворения по этому поводу не испытал. Кроме того, нельзя было сбрасывать со счетов тот факт, что в первую очередь Бондарь рисковал своей собственной головой. Шон и Джул еще слушали музыку и лениво общались в автомобиле, когда корейцы, вооруженные ножами, повалили на пол Лиззи и ждали новых распоряжений своего главаря. Бондарь не побледнел и не вспотел, потому что не умел управлять своим кровообращением или органами внутренней секреции. Но изобразить дрожание пальцев и учащенное дыхание ему не стоило особого труда. Перевоплощение в насмерть перепуганного человека прошло успешно, судя по торжествующей ухмылке Пьо.

– Протрезвел? – спросил он, усаживаясь напротив Бондаря. – Это хорошо. Я не люблю пьяных, особенно пьяных русских. – Потрогав кончик кинжала, он признался: – Честно говоря, трезвых русских я тоже не люблю. Вы вырождающаяся нация. Слабая. Не пройдет и сотни лет, как половина ваших территорий будет принадлежать соседям.

«Уж не вам ли?» – спросил Бондарь мысленно.

– Что вам от нас надо? – повторил он свой предыдущий вопрос, повисший в воздухе.

– От русских? – Пьо склонил голову к плечу.

– От меня. И от нее. – Бондарь показал пальцем на свою лежащую ничком спутницу.

– Я уже говорил, Женя.

– Извини, но я не совсем понял.

– Что вы против нас затеваете? – спросил Пьо, следя, как усилиями официантов стол заполняется множеством керамических мисок, плошек и соусниц различной формы. Посуда была украшена рельефным орнаментом нежно-зеленого цвета.

– Мы ничего не затеваем, – произнес Бондарь, делая вид, что ему трудно говорить.

– Так я и думал, – кивнул Пьо, подхватывая палочками ломтик сырого осьминога. – Тогда кушай. Попробуй горбушу, угря. Или вот, – он постучал палочкой по вскрытой раковине какого-то моллюска.

– Что-то у меня пропал аппетит.

– Извини, но ничем не могу помочь. Сыра и йогурта в корейских ресторанах не подают. Ты не знал?

– Подозревал подвох, но… – Бондарь почесал затылок.

– Продолжай, – предложил азартно жующий Пьо.

– Жадность фраера сгубила.

– Кто фраер?

– Известно кто. Тот, кто теперь сидит, как последний кретин, и не знает, то ли он приглашен за стол, то ли его самого подадут к столу.

– Ха-ха-ха!..

От гомерического хохота Пьо закачались бумажные флажки и фонарики, которыми был украшен зал. Рисинки разлетались из разинутого рта корейца во все стороны.

Испытывая почти непреодолимое желание заткнуть ему глотку одной из рыбин, поданных к столу, Бондарь тихо сказал:

– Я бы тоже смеялся на твоем месте. А на своем мне не очень весело. Скорее, наоборот.

– Ху-ху-ху!..

Держась за живот, Пьо скорчился от смеха и принялся раскачиваться из стороны в сторону, едва не опрокинув раздвижную перегородку.

Бондарь мог бы беспрепятственно прикончить его кинжалом, забытым на столе, но лишь потупился, ничем не выдавая своих чувств. Не для того он затеял этот спектакль, чтобы прерывать его на середине.

Катающийся по полу Пьо успокоился не раньше, чем сломал карликовое деревце в декоративном садике размером с носовой платок. Переводя дыхание, он снял черные очки, водрузил их на чайник, вытер слезящиеся глаза и произнес, прерывая речь похохатываниями:

– Ты на славу развеселил меня, Женя. За это тебе полагается чашечка доброй корейской водки. – Выкрикнув заказ по-корейски, Пьо снова перешел на русский язык. – Никогда не предполагал, что чекисты – такой потешный народ.

– Чекисты? – перебил корейца Бондарь. – Да я их на дух не переношу!

– Похвально. – Закончивший вытирать глаза Пьо нацепил очки. Он все еще ухмылялся, однако теперь эта ухмылка была свирепой. – Тогда не стану произносить тост за прошлое и будущее КГБ. – Он поднял чашку с налитой официантом водкой. – Лучше выпьем за упокой души.

– Чьей?

Не дождавшись ответа, Бондарь выпил свою порцию едкой, обжигающей жидкости. Вкус оказался именно таким, каким должен был быть вкус водки, настоянной на ядовитой змее. Заспиртованная в бутылке, она походила на свернувшийся спиралью корень бурого цвета. Бондарь передернулся.

– Приятного аппетита, – улыбнулся Пьо. – Только что ты помянул самого себя. Теперь помяни подругу. Подними чашку, иначе официант тебе не нальет.

– Хватит, – твердо сказал Бондарь.

– А как же русские обычаи?

– Нет таких русских обычаев, чтобы пить за упокой души живых.

– Живы-ых, – протянул Пьо. – Это иллюзия, заблуждение. – Он взмахом отослал официанта с бутылкой и поцокал языком. – Вы оба только с виду живые, и продлится это недолго. Вряд ли тебя это обрадует, Женя, но дело в том, что я тоже на дух не переношу чекистов. До сих пор мне не довелось собственноручно прирезать ни одного из вас, но это дело поправимое.

– Послушай, – воскликнул Бондарь. – Я умею управлять судном, умею прокладывать курс и назубок знаю здешний фарватер, но шпионские игры для меня – темный лес. Я не фээсбэшник.

Тирада осталась без ответа. Повернувшись к подручным, Пьо отрывисто пролаял несколько фраз по-корейски. Облизнул губы. Обхватил ручку кинжала жестом убийцы, решившего перейти от слов к делу. Левой рукой снял треснувшие очки. Доверительно сказал Бондарю:

– Сейчас ты услышишь, как умеют кричать женщины, когда им больно, по-настоящему больно. Потом наступит твой черед, и мы сравним, чей голос громче.

Смех, завершивший эту тираду, был многообещающим. Смех психопата-садиста, убежденного в том, что никто не помешает ему предаваться любимому занятию.

Лиззи грубо перевернули на спину, задрали ей блузку, расстегнули пуговицу джинсов. Один кореец прижал ее руки к полу, второй оседлал американку, не давая ей возможности изменить позу.

– Спокойно, – сказал Пьо, заметив, как напружинился Бондарь. – Никто не собирается насиловать твою подружку. Убивать тоже. Продолжай трапезу, Женя. Попробуй эту морскую капусту. – Пьо ткнул кинжалом в темно-зеленую копну водорослей на блюде. – Она успокаивает нервную систему.

Кореец, сидящий на Лиззи, несколько раз чиркнул тесаком по ее инстинктивно втянувшемуся животу. Сдавленно вскрикнув, Лиззи повернула голову, умоляюще глядя на Бондаря. Ее глаза были неестественно большими. Как у девушек из японских мультфильмов. Участок кожи от пупка до белой каемки трусиков покрылся сеткой разрезов. Розовые, они постепенно наливались рубиновым цветом, но набухшие капельки крови не скатывались по животу. Разрезы были мелкими и не представляли угрозу жизни Лиззи.

– Отпустите ее, – попросил Бондарь, – я все расскажу.

– Не сомневаюсь, – важно произнес Пьо. – Но тебе придется поспешить. Я прикажу своим людям остановиться лишь тогда, когда услышу правду.

– Ай! – взвизгнула Лиззи. Пользуясь своим превосходством в силе, кореец, оседлавший жертву, оттянул пальцем ее трусики и сделал несколько дополнительных взмахов тесаком. При этом он весь подался вперед, стремясь хорошенько рассмотреть, что находится под одеждой Лиззи. Его сообщник тоже наклонился ниже. Едва не столкнувшись головами, они шумно засопели. В зале ощутимо запахло потом. Гадая, что за пакость затеяли корейцы, Бондарь перешел на взволнованную скороговорку, спеша изложить заготовленную легенду:

– Дело было так. Я сошел на берег без гроша в кармане. Тут эти двое подкатили. Говорят: платим штуку баксов за пустячную работу…

– Дайте мне свободу! – пронзительно крикнула Лиззи. – Моя кожа! Прекратите портить мою кожу, подонки!

– Она как-то странно разговаривает, – подозрительно прищурился Пьо. – Дайте ей свободу, хм. Звучит не по-русски.

– Лиза – эстонка, – быстро сказал Бондарь. – Но дело не в ней. Дело во мне. Я взял эти деньги… Я!

Кореец, сидящий на извивающейся девушке, извлек из кармана матерчатый мешочек, напоминающий кисет.

– Перец, – пробормотал Пьо.

– Да прекрати ты меня потчевать! – вспылил Бондарь, которому становилось все труднее контролировать свои эмоции.

– Перец в мешочке, – услышал он, – самый острый из всех, что существуют на свете. Молотый чили.

Корейцы, удерживающие Лиззи, вопросительно посмотрели на своего главаря. Тот выставил ладонь, давая понять, что спешить пока не следует. Обратил разрезы своих черных глаз на Бондаря и пояснил:

– Если посыпать ранку на теле этим перцем, то ожог в сравнении с этим покажется детской шалостью. Сосчитай, сколько порезов на животе Лизы. – Пьо покачал головой. – Ей не позавидуешь. Такая нежная кожа…

– Я взял деньги и получил поручение, – сказал Бондарь. – Мне было велено прийти в этот чертов ресторан и заказать сыр с йогуртом. Я не думал, что это может оскорбить корейцев.

– Нас трудно оскорбить, – философски молвил Пьо. – Мы привыкли скрывать свои истинные чувства.

– Да, этого у вас не отнять…

– У нас ничего не отнять, русский. Продолжай.

– Дальше все просто. – Бондарь умышленно сунул в рот сигарету не тем концом и выругался, сплевывая табачные крошки. – Вернее, мне казалось, что все будет просто.

– Я слушаю, – сказал Пьо, уставившись на притихшую Лиззи. В его взгляде не было и сотой доли того вожделения, которое полыхало в глазах подручных. Это был взгляд стервятника, знающего, что рано или поздно он получит свою добычу.

– Сделав заказ, – продолжал Бондарь, – я должен был посидеть еще немного, а потом покинуть ресторан.

– Так.

– Дойти пешком до самой набережной…

– Так.

– Повернуть обратно и проделать маршрут в обратном направлении…

– Так.

– Дальше все.

– И за такую ерунду тебе заплатили тысячу долларов? – удивился Пьо.

– Пока что я получил только задаток, – мрачно сказал Бондарь. – Вот деньги. – Он выложил на стол сотенную купюру, позаимствованную у Лиззи.

– Маловато.

– Была еще одна такая же бумажка, но…

– Прогулял, – подсказал Пьо.

– Было дело, – сокрушенно признался Бондарь. – Встретил Лизу, и началась у нас такая болтанка… Баллов на девять, не меньше.

– Тебе известно, зачем ты должен был явиться сюда, а потом гулять по городу?

– Вчера не думал об этом. Сегодня догадываюсь. – Бондарь закурил, делая короткие, жадные затяжки. – Меня использовали в качестве наживки. Эти сволочи хотели проследить, кто станет следить за мной после того, как я произнесу пароль. Вот же попался! – Кулак Бондаря врезался в согнутое колено. – Сам сунул голову в петлю, да еще Лизку прихватил. Не удержался. Соскучился по бабам в море, понимаешь?

– Не понимаю, – холодно ответил Пьо. – Мы, корейцы, никогда не совершаем глупостей из-за женщин.

– Завидую, – искренне произнес Бондарь.

– А вот я тебе нет.

– Самое главное забыл! – Восклицание сопровождалось хлопком по якобы бестолковой голове. – Эти двое! Они должны ждать меня поблизости.

– Зачем? – оживился Пьо.

– Чтобы расплатиться, когда я сделаю петлю и вернусь, – сказал Бондарь.

– Это вряд ли.

– Почему?

– Подумай сам, глупый, – улыбнулся с чувством превосходства Пьо. – Допустим, ты вышел из ресторана и отправился в сторону набережной. Допустим, я или кто-то из моих людей отправились за тобой следом. Все, мы засветились! – По лицу Пьо пробежала тень. – А этого допустить никак нельзя.

– Из-за чего хоть переполох? – спросил Бондарь, деликатно гася окурок на влажном донышке чашки. – Сыр какой-то, йогурт… Шпионские страсти?

– Не твое дело.

– Молчу, молчу.

– Ты замолчишь не раньше, чем я тебе прикажу, – ощерился Пьо. – Где эти двое? Как выглядят?

Не испытывая ни малейших угрызений совести, Бондарь описал Шона и Джула, их машину, предупредил, что эти ребята вооружены и наверняка очень опасны.

– Мы проверим, – процедил Пьо, но Бондарь понял, что первый раунд выигран. Мешочек с перцем исчез в том же кармане, откуда появился. Лиззи позволили встать и привести себя в порядок. Один кореец, пошептавшись с главарем, удалился. Оставалось лишь гадать, чем закончится его местная командировка. Вариантов было несколько, но сработал один. Какой именно – стало ясно, когда в отдалении приглушенно громыхнуло. Это был не первый майский гром. Бондарь не питал иллюзий на сей счет. Уж кому-кому, а ему частенько доводилось слышать взрывы.

Когда в переулке прогремел раскатистый взрыв, заставивший иномарку норовисто взбрыкнуть крупом и вновь обрушиться на все четыре колеса, улица совершенно преобразилось. В небо взмыли переполошившиеся птицы, на тротуары посыпались осколки выдавленных воздушной волной окон, пятеро или шестеро случайных прохожих дружно втянули головы в плечи и ахнули, после чего один мужчина, прикрывая голову, упал ничком на асфальт, а какая-то женщина, истошно визжа, бросилась наутек.

Лишь один человек, находившийся в дальнем конце переулка, не поддался общей панике – стройный, худощавый юноша, наблюдавший за происходящим так, как если бы перед ним развертывались события давным-давно виденного боевика. Внешность юноши выдавала в нем азиатское происхождение: иссиня-черные жесткие волосы, оливковый цвет кожи, изъеденные чаем зубы, пара неподвижных угольных глаз, отражающих внутренний мир не лучше, чем выпуклые спинки жужелиц. Момент взрыва юноша пропустил, потому что высматривал какие-либо настораживающие признаки в поведении окружающих. А когда полыхнуло, любоваться уже было нечем. Пассажиры иномарки превратились в обугленные трупы, тлеющие лохмотья их одежды порхали над ревущим пламенем, оседали на асфальт, газоны и провода.

Верещали, квакали противоугонные сирены припаркованных неподалеку автомобилей, отовсюду неслись встревоженные возгласы, кто-то вызывал по телефону пожарных и милицию, кто-то просто размахивал руками или вертел головой по сторонам, надеясь увидеть продолжение.

Среди всеобщего переполоха, разноголосого гвалта и бестолковой беготни, лишь один азиатский юноша проявлял полное спокойствие. Если бы кому-нибудь вздумалось отвлечься от созерцания небольшого, но красочного пожара, чтобы заглянуть в лицо виновнику переполоха, то этот кто-то был бы здорово озадачен. Он увидел бы перед собой человека, полностью убежденного в правоте своего дела. Ни проблеска сострадания во взгляде, ни тени сомнения на гладком лице: «Корея – превыше всего», – эту простую и ясную мысль вдалбливали в голову юноши чуть ли не с рождения, и он усвоил ее, как усваивают непреложную истину.

Японцы, американцы и русские препятствовали величию Страны утренней свежести, поэтому они являлись заклятыми врагами. «Запад» – это общее понятие тоже было враждебным. Несмотря на то что юноша долгое время прожил за пределами родины, он не обрусел даже на десятую часть своей загадочной азиатской души. Его преисполняла вера в собственную исключительность, его переполняла обида по отношению к тем, кто не желал признавать эту исключительность. Поскольку неуважительное отношение к Корее и корейцам позволяли себе во всем мире, то весь этот мир представлял собой враждебный лагерь. Ненависть по отношению к нему была расчетливой и холодной. Никакой слепой ярости, никакого явного презрения или негодования. Да и зачем пылкие чувства осоту, мало-помалу отвоевывающему жизненное пространство у иных, чужеродных культур? Они только мешают делу. Общему делу. Великому. Юноша, взорвавший автомобиль с двумя пассажирами, не испытывал ни малейших угрызений по этому поводу, поскольку это было для него так же просто и естественно, как уничтожить грызунов, клопов или жучков-древоточцев, приносящих родине один сплошной вред. Еще Ким Ир Сен сказал: «История нашего государства насчитывает пять тысяч лет; неудивительно, что за такой длительный срок мы нажили себе врагов больше, чем любая другая цивилизация». Юноша знал это высказывание и воспринимал его как непреложную истину. В учебнике истории, по которым обучались российские корейцы, утверждалось, что чуть ли не все Восточное полушарие принадлежит им по праву. Автор именовал корейцами все алтайские народы Дальнего Востока – чжурчженей, тунгусов, киданей, маньчжур. Японское море в учебниках фигурировало под названием Восточно-Корейского, Сахалин выдавался за бывшую северную провинцию Кореи, страницы пестрели намеками на «незаконную оккупацию» и необходимость восстановления «исторической справедливости».

Каждый честный сын своей великой родины восстанавливал историческую справедливость всеми доступными ему способами.

Вот почему корейский юноша равнодушно повернулся спиной к пылающему автомобилю и зашагал прочь, не обращая внимания на сбегающихся отовсюду людей. Он надеялся повидать на своем веку пожарища куда более грандиозные, чем то, которое взбудоражило затрапезный переулок Владивостока. Тем более что атомные бомбы уже ждали своего часа.

Глава 17

В темнице дуют ветры дальних странствий

Вход в подвал, куда отвели пленников, скрывался за раздвижной деревянной панелью. Обнаружить его постороннему было бы сложновато, да и вряд ли кому-то сейчас было дело до истинных виновников взрыва на владивостокской улице. Бондарь по собственному опыту знал, как беспорядочно и малоэффективно оперативное расследование на месте теракта, когда вокруг суетятся пожарные, врачи, зеваки, журналисты. Опросы возможных свидетелей и экспертизы взрывотехников дадут результаты не раньше, чем через сутки. Но нет никакой гарантии, что следователям удастся ухватиться за правильную ниточку. А если и так? Пока они увяжут взрыв автомобиля с рестораном «Конбе», много воды утечет. Хорошо, если только воды, а не человеческой крови.

– Болит живот? – спросил Бондарь, привалившись спиной к стене. Лиззи, не решившаяся опуститься на сырой бетон, отрицательно мотнула растрепанными волосами: «Нет. Но мне страшно».

– Это нормально.

– Что? Нормально?

– Но ты ведь теперь моя боевая подруга, – подзадорил американку сидящий на полу Бондарь. – Будь добра соответствовать. Привыкай к опасностям и лишениям.

– Что такое лишне… лишения?

– Это когда постоянно чего-то не хватает.

– Все отобрали, – пожаловалась Лиззи, шаря по карманам. – Ключи, телефон, деньги. Хорошо, что паспорт не при мне.

«Просто замечательно, – подумал Бондарь. – При наличии паспорта гражданки Соединенных Штатов сложно травить байки про свое эстонское происхождение».

Дернув стоящую рядом Лиззи за рукав, Бондарь заставил ее присесть на корточки и выдохнул ей в ухо:

– Не болтай лишнего. У стен бывают уши. – Затем Бондарь подтолкнул Лиззи вверх, давая понять, что она может встать.

Лиззи подчинилась. Лицо у нее было слегка растерянным. Видимо, не все русские идиомы доходили до ее сознания. Она опасливо оглянулась, словно ожидала увидеть здоровенное каменное ухо, обращенное к ней.

– Закурить бы, – пробормотал Бондарь, вытягивая ноги. Подвал был таким узким, что подошвы едва не уткнулись в противоположную стену. По всей вероятности, закуток предназначался для хранения неучтенного товара. Торец длинного помещения был заставлен ящиками с сигаретами, упаковками пива и кофе. Под потолком потрескивали и мигали неоновые трубки светильников. Бондарь не сомневался, что сумел бы проломить фальшивую перегородку и выбраться из импровизированной темницы. Однако его направили во Владивосток не для этого. В данный момент наверху решалась не только его собственная судьба – решалась судьба доверенной Бондарю операции. Корейцы оценивают, анализируют, взвешивают. Не исключено, что они также наблюдают за пленниками через потайные глазки видеокамер или подслушивают их разговоры. Пьо ни разу не отреагировал на слова Бондаря, позволяющие судить о его морской профессии. Значит ли это, что он не сделал для себя соответствующих выводов? Если до сих пор нет, то неплохо бы подтолкнуть его к нужному решению. «Летучая рыба» осталась без капитана, а штормовое предупреждение уже прозвучало. Корейцам позарез нужен человек, способный стать за штурвалом. «Позарез», – повторил Бондарь мысленно и вспомнил клиновидный кинжал Пьо. Кинжал, созданный специально для убийства, а не для чего-нибудь другого.

Поначалу, заслышав пространные разглагольствования Бондаря о ветрах дальних странствий, Лиззи вытаращила глаза и открыла рот, чтобы брякнуть какую-то глупость, но предостерегающий взгляд помог ей опомниться.

– Опять ты про свои корабли, – недовольно сказала она. – Ты все плаваешь, плаваешь, а я жду на берегу и скучаю.

– Такова женская доля, – пожал плечами Бондарь. – Но ты не расстраивайся. Вряд ли я еще когда-нибудь выйду в море. Вряд ли увижу снова, как пенятся волны за кормой.

– Решил начать новую жизнь? – спросила Лиззи с неподдельной радостью.

– Жизнь? Неужели ты не понимаешь, что мы не выйдем отсюда? – Бондарь подмигнул. – Нельзя было ввязываться в эту темную историю. Сомневаюсь, что нам поверили.

– Значит, нас убьют? – тихо выговорила Лиззи. – А мы будем сидеть и покорно ждать?

– Дату смерти изменить нельзя, Лиза, – торжественно и печально произнес Бондарь. – Ее не перенесешь, не отсрочишь.

– Но я не хочу умирать!

– Кто хочет?

– Давай кричать, стучать, – заволновалась Лиззи. – Пусть придет этот ужасный кореец в испорченных очках, пусть выслушает нас еще раз.

Американке не требовалось никаких усилий для того, чтобы полностью вжиться в свою роль. Она по-настоящему опасалась за свою жизнь. В принципе такой пессимистический подход был оправдан. Ведь, как ни крути, капкан, в который добровольно сунулись Бондарь и Лиззи, захлопнулся. Нужно было постараться, чтобы не просто выбраться из него, но и перехитрить противника.

– Эх, плавал бы я дальше и горя не знал, – мечтательно произнес Бондарь. – Муссоны, пассаты… – Решив, что разумнее не углубляться в малознакомую метеорологическую область, он продолжал, припоминая все, что запомнилось ему с детства по приключенческим романам. – Знала бы ты, Лиза, какой это восторг – поймать ветер и лететь вперед. – Подумав, что современные морские волки вряд ли ходят под парусами, Бондарь перешел к общим фразам.

Закатное солнце над волнами… Вахта у штурвала… Пенистый след корабля… Голубой атлас неба…

Терпеливо выслушав всю эту белиберду, Лиззи вздохнула:

– Да, без неба плохо. И на солнце я бы с удовольствием посмотрела. Интересно, который сейчас час?

Бондарь машинально взглянул на запястье, с которого после обыска исчезли часы, и буркнул:

– Понятия не имею.

– Зачем им понадобились наши вещи? – спросила Лиззи.

– Для коллекции. Может быть, в этом подвале когда-нибудь организуют музей.

– Какой музей?

– Краеведческий, – ответил Бондарь. – С экспозицией, посвященной замурованным заживо посетителям ресторана «Конбе».

– Ты меня лучше не пугай, – попросила Лиззи, пристраиваясь рядом. – Мне и так страшно. Корейцы такие жестокие.

– Что ты! Милейшие ребята. Гостеприимные, с чувством юмора.

– Мне не нравится юмор такого рода. Видел, как они заглядывали мне в трусы? Я чуть не умерла от стыда и отвращения.

– Напрасно, – сказал Бондарь, сохраняя каменное выражение лица. – Любопытство юношей носило отнюдь не физиологический характер.

– Не фи-зи-о-ло-ги-чес-кий? – переспросила Лиззи. – Что ты хочешь этим сказать?

– Секс тут ни при чем.

– Странно. Что же тогда корейцем понадобилось у меня в трусах? Они желали убедиться, что я не переодетый мужчина?

– Когда ты причесана и накрашена, никто не перепутает тебя с мужчиной, – заверил американку Бондарь. Ирония до нее не дошла. Но тема не представлялась Лиззи исчерпанной, а потому она наморщила лоб и призналась:

– Не понимаю.

– Национальные традиции, – безмятежно сказал Бондарь. – Корейцам понравилось твое белье, не более того.

– Женское белье? – не поверила Лиззи. – Тут замешан фетишизм?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Ребята рассказывали, что в Северной Корее шьют слишком некрасивые, слишком грубые мужские трусы. Они предпочитают носить женские. Конечно, не афишируя этого.

Собственная шутка не казалась смешной Бондарю, но он и не намеревался веселить кого-либо. Он надеялся, что темница прослушивается, и провоцировал Пьо на активные действия. В конце концов, если спектакль не удался, то все кончено. Умирать, так умирать. Желательно раньше, чем Бондарю и Лиззи придется ходить по нужде чуть ли не под себя. Не испытав муки жажды и голода. Не с опухшими от отсутствия никотина ушами.

– Верится с трудом, – сказала Лиззи, переварив услышанное. – Мужчина, которого они называют Пьо, превратился в настоящего головореза, когда перестал кланяться и улыбаться. Я не способна представить его в бикини.

Если бы Лиззи и поднапряглась, то все равно не успела бы. Ворвавшийся в каменный мешок Пьо не оставил места воображению. С перекосившимся от ярости лицом он первым делом подскочил к Бондарю, вздернул его на ноги и замахнулся кинжалом. Это был момент истины. Бондарь даже не подумал поставить блок или помешать корейцу каким-либо иным образом. Это противоречило избранному образу. Нетрезвый, деморализованный моряк не успел бы отреагировать так быстро. Бондарь тоже не стал реагировать. И принял удар, от которого у него потемнело в глазах.

– А еще говорят, что моряки сохраняют равновесие при любых обстоятельствах, – насмешливо сказал Пьо. – Какой ты неустойчивый, Женя. Как же ты держишься на палубе в шторм?

– Тут будет похлеще шторма, – буркнул Бондарь, сплевывая на пол сгусток крови, образовавшийся вокруг выбитого зуба. Хорошо, что боковой, но улыбаться теперь придется сдержанно. И жевать правой половиной челюстей.

– Теперь ты знаешь еще одну народную традицию корейцев, – произнес Пьо, стоя над Бондарем. – Мы не прощаем оскорблений в свой адрес.

– Извините его, – подала голос побледневшая Лиззи.

– Заткнись!

Пьо нежно погладил рукоятку кинжала, которой сбил русского с ног. Ему хотелось продолжить развлечение, но вряд ли Председатель Ли будет доволен, если его новый капитан явится на судно без зубов или с изуродованной физиономией. Придется отложить главное на потом.

– Ты действительно умеешь управлять яхтой? – спросил Пьо, прохаживаясь по узкому пеналу темницы. Молодой кореец с кухонным тесаком, преграждающий выход, пожирал глазами прижавшуюся к стене Лиззи. Словно ему действительно не терпелось завладеть ее нижним бельем. Американка ответила Пьо негодующим взглядом, в котором сконцентрировалась ненависть всего женского пола к извращенцам всех сортов.

– Умеешь? – повысил голос Пьо.

– Отчасти, – неохотно откликнулся Бондарь, вытирая губы.

– Что значит, отчасти?

– Я не капитан. Но за штурвалом стоять приходилось.

– Этого достаточно.

– Для чего?

– Один человек хочет нанять тебя на два-три дня, – загадочно произнес Пьо. – В качестве капитана, штурмана и лоцмана. Этот человек сказал мне по телефону, что ты можешь назвать любую сумму вознаграждения.

В этом не было ничего удивительно. Сумма вознаграждения в данном случае роли не играла. С Бондарем никто не собирался расплачиваться. Вот почему Председатель Общества Российско-Корейской Интеграции Константин Ли не торговался. Он заранее решил судьбу человека, который проведет «Летучую рыбу» через границу.

– Я уже вознагражден по полной программе, – проворчал Бондарь, скрывая интерес к затронутой теме.

Кислая мина удалась на славу. Тому способствовала потеря совершенно здорового зуба.

– У тебя нет выбора, – заявил Пьо, глядя на пленника сверху-вниз. – Или ты выходишь в море, или остаешься здесь.

– Я с тобой, Женя, – выпалила похорошевшая от отчаянной решимости Лиззи.

– А как же иначе? – надменно удивился Пьо. – Тебя это тоже касается. – Он перевел взгляд на сидящего у его ног Бондаря. – Ты можешь взять девушку с собой, а можешь оставить ее под мою личную ответственность. – Предложение сопровождалось мерзкой ухмылкой. – Решай.

«Что в лоб, что по лбу, – мрачно подумал Бондарь. – По мнению корейцев, Лиззи тоже персона нон-грата в этом большом прекрасном мире. Уж лучше она побудет под моим присмотром. Все больше шансов уцелеть в этой передряге».

– Решил, – сказал Бондарь.

– Почему ты не торгуешься? – прищурился Пьо.

– Я слыхал, что итальянцы мастера делать предложения, от которых невозможно отказаться. Вы их переплюнули.

– Хо-хо-хо.

Развеселившийся Пьо отступил назад, едва не напоровшись ягодицей на тесак подручного. Убить его в этот момент было проще простого, настолько просто, что Бондарь уставился на свой кровавый плевок и принялся считать до десяти, но этого оказалось мало (одиннадцать), слишком мало (двенадцать), катастрофически мало (тринадцать). На счет «двадцать два» Пьо вспомнил о существовании развеселившего его пленника. Все это время он перешучивался со своим подручным по-корейски, но внезапно посерьезнел и обратился к Бондарю на своем безупречном русском языке:

– Тебе заплатят десять тысяч за каждый день работы. Десять тысяч долларов, Женя. Ты прав: от таких предложений не отказываются.

– А если я не справлюсь? – спросил Бондарь, поднимаясь на ноги. Он делал это с преувеличенным трудом, будто выпавшие на его долю испытания сломили его физически и морально. Будто какой-то паршивый потерянный зуб выбил его из колеи. Сделал слабым и покорным.

– Как это, не справишься? – рассердился Пьо. – Ты моряк или не моряк?

– Все дело в том, что за судно и в каких оно водах находится, – сказал Бондарь, отряхиваясь. – Японское море я знаю, как свои пять пальцев, но за его пределами ориентируюсь слабо.

– Как раз то, что нужно, – прозвучало в ответ. – В шторм плавать приходилось?

– Ходить приходилось.

– Что значит, ходить? – насторожился Пьо. – Ты кто, Иисус Христос? По воде ходишь?

– Так мы говорим, – сказал Бондарь. – Хоть моряки не святые, а по морям они ходят – не плавают.

– Не морочь мне голову! Речь идет об очень важных вещах.

– О каких?

– Есть яхта. – Пьо уставился на Бондаря тяжелым, гипнотизирующим взглядом. – Сейчас она находится недалеко от Владивостока, а должна очутиться в корейских водах. Это все, что ты должен знать, Женя. Остальное тебя не касается.

– А пограничники? – изобразил волнение Бондарь. – Разрешение на пересечение границы имеется?

– Это тебя опять же не касается. Поплывете ночью, в шторм. – Кинжал Пьо очертил в воздухе некую волнистую линию. – Ожидается сильный шторм. Тайфун. Пограничники будут отсиживаться на берегу.

– Но…

– В детали тебя посвятят на борту яхты. Если пожелают. Выезд ночью, перед рассветом. Утром будете на месте, так что недолго осталось.

«Недолго осталось до чего? – безмолвно спросил Бондарь. – До предполагаемого окончания плавания, когда меня и Лиззи спровадят на корм рыбам?»

– Все это слишком неожиданно, – неуверенно произнес он.

– Вы хотите сказать, что мы будем торчать в этой каталаге всю ночь? – возмутилась Лиззи. – Здесь нет элементарной гигиены. Это антисанитарно!

– Вспомни еще о правах человека, – грубо осадил ее Пьо. – Что же касается гигиены, то, знаешь, где тебе ее предоставят в полном объеме? В морге. Обмоют и обработают химикатами так, что ни одна зараза больше не пристанет.

– Сначала разденут, – вожделенно хрюкнул парень с тесаком.

Довольные собственным остроумием, корейцы заржали, тогда как ни Лиззи, ни Бондарю было не до смеха.

К их облегчению, переговоры на этом завершились. Раздвижная панель закрылась, скрыв веселящихся тюремщиков от взоров пленников. Оставшись одни, они некоторое время прислушивались к удаляющемуся гоготу, а потом Лиззи прошептала, качая головой:

– Джизус! Какие бесчеловечные люди!

– Во-первых, – сказал Бондарь, – люди не могут быть бесчеловечными. Они просто люди, со всеми своими патологиями, маниями и пороками. Во-вторых, не поминай своего Джизуса.

– Потому что он нам тут не поможет, не так ли? – понимающе покивала Лиззи.

– Нет. Потому что в России он носит другое имя. Иисус.

– И… Иезус. Да, конечно. Я запомнила. Скажи, Женя. А правда, я быстро привыкаю к русскому образу жизни.

Лиззи вопросительно посмотрела на Бондаря. Он потер ушибленную челюсть и проворчал в ответ:

– Главное, чтобы не пришлось привыкать к русскому образу смерти.

Бондарь помолчал, подбирая слова, которые могли бы смягчить неожиданно вырвавшуюся фразу. Таких слов не нашлось. К сказанному добавить было нечего.

Не только счастливые часов не наблюдают. Несчастные – тоже. Особенно, когда у них нет часов.

Побродив по узкому подвалу, Лиззи сбросила пальто, постелила его на пол и села рядом с задремавшим Бондарем. То, как доверчиво положила она голову на его плечо, заставило Бондаря не только проснуться, но и вспомнить совсем другую женщину. Тамару.

– Поспи, – предложил он, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком грубо. – Силы нам еще понадобятся.

– Когда я с тобой, сил у меня хватает, – заверила его Лиззи. – Лучше расскажи мне о себе. Я знаю о тебе так мало, а хочу знать все.

Бондарь, намеревавшийся осадить ее, прикусил язык. Американка поставила на кон буквально все, включая жизнь. Отказалась от родины, карьеры, так называемых общечеловеческих ценностей, которыми якобы были сверху донизу напичканы ее соотечественники. Однажды она сделала нечто подобное, а Бондарь обманул ее ожидания. Это до сих пор лежало тяжелым камнем на его совести.

– Мне нечего о себе рассказывать, – тихо сказал Бондарь, снимая с губ волосы американки. – У нас, моряков, жизнь довольно однообразна. Полгода в море, месяц на суше. И опять все сначала.

– А чем ты занимаешься, когда сходишь на берег? – лукаво спросила Лиззи.

– Еду к тебе.

– Но мы познакомились недавно. А к кому ты ездил до меня? Чем занимался? Что ты любишь, что ненавидишь?

Бондарь кашлянул. Коварная, как все женщины, американка загнала его в угол. Корейцы, по всей видимости, продолжали слушать разговоры пленников, так что напускать на себя таинственность было бы ошибкой. Как же поступить? Отделаться от Лиззи общими фразами? Пичкать ее байками о штормах и дальних странах? Прикинуться спящим? Пока Бондарь перебирал эти варианты, в голову ему пришла совершенно неожиданная идея. Он не имел возможности рассказывать правду о себе, но в его памяти были свежи забавные эссе Тамары из журналов «Пи-Дженерейшн». Богатейший материал для человека с воображением.

– Что я люблю, что ненавижу, – повторил Бондарь, собираясь с мыслями.

– В первую очередь меня интересует, с кем и как ты проводил время до меня, – не унималась Лиззи. Ее реплика осталась без внимания.

– Люблю я курить, как ты успела заметить, – сказал Бондарь. – Было время, когда мне не хватало трех пачек в день. Тогда я завел себе портсигар из пушечной бронзы и перешел на дорогие сигареты «Морландс», набитые смесью балканского и турецкого табака. Это позволило ограничивать себя.

– Ты куришь «Монте-Карло», – заметила Лиззи. – И никакого портсигара у тебя нет.

– Я потерял его в Сингапуре, – сокрушенно сказал Бондарь. – Вместе с отличной зажигалкой «Ронсон» из оксидированной стали.

– Как-то странно от тебя слышать такие подробности.

– Почему?

– Ты не похож на мужчину, придавающего… придающего значение подобным мелочам.

– О! – воскликнул Бондарь. – Ты меня плохо знаешь.

– К сожалению. В тебе похоронено много сюрпризов. – Лиззи отстранилась, чтобы видеть Бондаря. – Мне трудно представить тебя с бронзовым портсигаром.

– Просто не мыслю себе жизни без подобных аксессуаров, – беззастенчиво соврал он.

– Я видела твои часы. Они…

– Дешевые?

– Простые, – дипломатично произнесла Лиззи.

– Раньше я носил водонепроницаемый хронометр «Ролекс», – брякнул Бондарь и вдруг вспомнил, что совсем недавно действительно был счастливым обладателем таких часов. Счастливым – потому что растяжной браслет однажды позволил превратить «Ролекс» в импровизированный кастет и это оказалось весьма кстати.

– Прямо Джеймс Бонд.

– Какой из них?

– А разве их несколько? – удивилась Лиззи.

– Сначала был английский, – пояснил Бондарь со знанием дела. – Настоящий джентльмен, глуповатый, но обаятельный. Потом за дело взялись американцы, превратившие агента 007 в полного кретина при смокинге и бабочке. Более того, скоро он появится на экранах в обличье негритоса, которому место на подмостках рэперского клуба в Гарлеме. Ни один нормальный мужчина не сочтет за комплимент сравнение с таким Джеймсом Бондом.

– Мне тебя не с кем сравнивать, – тихо промолвила Лиззи. – Наоборот, я всех сравниваю с тобой. Остальные проигрывают. Ты – мой герой.

– Тогда позвольте представиться – Бондарь, Женя Бондарь. Прошу любить и жаловать.

– Я люблю. Но не знаю, как это… жаловать. Жалеть?

– Боже упаси, – ужаснулся Бондарь. – Никогда не потерплю рядом женщину, которая вздумает меня жалеть.

– Договорились, – кивнула Лиззи. – Тогда сам пожалей меня.

– Боишься?

– С тобой – нет. Но…

– Может быть, замерзла? – не на шутку обеспокоился Бондарь, которому вдруг перехотелось зубоскалить. – Набрось мою куртку.

– Проблема не в этом, – сказала Лиззи, отвернувшись. – Мой блэддер…

– По-русски, пожалуйста.

– Даже не знаю, как сказать.

– Прямо, – посоветовал Бондарь. – Всегда говори прямо, как есть.

– Попробую, – вздохнула Лиззи. – Дело в том, что у женщин тоже есть, э-э… мочегонный пузырь, и иногда он переполняется. Стыдно признаться, но со мной приключилась именно такая беда.

– Это поправимо.

– Да? Не могу же я делать лужу в такой маленькой комнате. – Лиззи осеклась и сердито засопела.

– От тебя потребуется некоторая меткость, вот и все, – заявил поднявшийся на ноги Бондарь.

– Меткость? Из чего стрелять? В кого?

– В пивную банку.

– Wh-hat?

– Возьми из ящика банку, вскрой ее и…

– Ты сошел с ума! – вскричала Лиззи. – Только пива мне сейчас не достает!

– Его выльешь на пол, – безмятежно продолжал Бондарь, – а пустую посудину используешь в качестве горшка: или ночной вазы, как тебе будет угодно. Смелей. Я отвернусь.

– Нет!

– Что еще?

– Ты не просто отвернешься, ты закроешь глаза, – распорядилась Лиззи тоном полководца, отдающего последние распоряжения перед решающей битвой. – И уши ты тоже закроешь.

Тяжело вздохнув, Бондарь подчинился. Вздохнул он для видимости. На самом деле ему было приятно, что в его жизни снова появилась женщина, капризы которой он соглашался терпеть. Правда, было неизвестно, сколько продлится эта совместная жизнь. Подумав так, Бондарь снова вздохнул. Уже по-настоящему.

Глава 18

Особенности национального секса

На суше шла своя жизнь, в море – своя. Иногда они пересекались: люди питались морскими обитателями с таким же удовольствием, как рыбы – людьми. При этом ни те, ни другие не интересовались, кто и как проводит время в перерывах между трапезами.

Тем не менее глубины залива Петра Великого кипели жизнью не менее интенсивной, чем улицы раскинувшегося на берегу Владивостока. Залив был огромен и глубок, если не считать отмелей возле больших и малых островов, некоторые из которых представляли собой подводные нагромождения вулканических пород, едва возвышающихся над поверхностью моря. Между островами протянулись многочисленные скалистые гряды, напоминающие исполинские гребенки, направленные зубцами вверх. Местами они поднимались так высоко, что даже ребенок мог бы перебраться по каменным мостам от острова до острова. У подножия обросших мидиями гряд, на глубине 30–32 метров, ржавели остатки затонувших пароходов, катеров, шхун, которые не достигли берега. Внутри них было множество человеческих скелетов. Акулы, шныряющие над ними, выглядели здесь особенно зловеще и таинственно. Им было чем поживиться в заливе. Каменные лабиринты кишели кальмарами, осьминогами, трепангами, гигантскими бычками, прозванными за жуткую наружность морскими чертями. Бычки обладали повадками ворон или стервятников, жадно пожирая объедки, оставленные акулами. Их выпученные глаза служили исключительно для того, чтобы отыскивать добычу. Безжалостная, неуемная алчность являлась отличительной особенностью всех обитателей моря. Все они одновременно были охотниками и объектами охоты. Романтические названия – такие, как актинии, кукумарии или голотурии, – казались неуместными в этом царстве жестокости и боли. Их придумали люди, а природа позаботилась о том, чтобы ее чада выглядели пышно, ярко и нарядно. На быстротечном карнавале смерти спешили блеснуть все без исключения. Нежно и немножечко непристойно розовели гребешки Свифта, там и сям развевались жемчужные биссусные нити, сверкали шерифскими звездами золотистые пятиконечные патирии, отливали зеленым глянцем нежно-коричневые трепанги, мельтешили оранжевые мешочки асцидий, пылесосящих песок. Даже распоследний морской еж, слизывающий с камней слизь, был вовсе не таким черным, каким изображается на картинках в энциклопедиях. Его угольная раскраска мерцала десятками оттенков – от бирюзового до огненного. По-латыни это существо именовалось стронгилоцентротус нудис – невооруженный, голый морской еж. Тот, кто окрестил его так, должно быть, никогда не имел дела с острыми иглами, способными не только проткнуть руку любопытного исследователя, но и надолго засесть под кожей, вызывая нарывы и лихорадку. Многие, очень многие обитатели моря таили в себе яд, скалили зубы, разевали бездонные пасти, распускали щупальца, пускали в ход шипы, присоски, рвали, кусали, впивались, вгрызались, били разрядами электрического тока, жалили, заглатывали, переваривали жертв заживо. И все же самые страшные хищники водились не в морской пучине. Самые страшные хищники дышали кислородом, передвигались по суше на двух нижних конечностях и общались посредством разнообразных звуков, выражая тем самым чувства и желания, обуревающие их. Что-нибудь чувствовали они постоянно, желаний у них было множество, поэтому человеческие существа стремились к контактам с себе подобными. Им казалось, что окружающие созданы специально для того, чтобы разделять их чувства и потакать их желаниям. Они использовали друг друга от рождения до смерти, преследуя свои эгоистические цели. У особей женского пола это получалось лучше, чем у прямоходящих самцов, и самцы понимали это, поэтому при каждом удобном случае отыгрывались на самках.

К их числу принадлежал Константин Ли, председатель корейской общественной организации Владивостока.

Бедняжка Пом радовалась тому, что ее мучитель отложил циркуль, однако в каюте имелось еще предостаточно разнообразных предметов, с помощью которых можно колоть, бить, хлестать и даже резать. Этим вечером Пом случайно вспомнила свое настоящее имя и осознала его истинный смысл. Трепещущий Лепесток. Жалкий комочек плоти, который ничего не стоит смять и уничтожить.

– Символика нашего флага несет в себе… несет большую смысловую нагрузку, – сказала тоненьким голоском Пом. – Белое полотнище олицетворяет чистоту помыслов, сине-красный круг в центре – бесконечное сущее Дао, вечное во времени.

– Во времени и пространстве, – мягко поправил Председатель девушку. После звонка Пьо, доложившего, что временный капитан «Летучей рыбы» найден и вскорости будет доставлен на борт, настроение Председателя пошло в гору. Однако напряжение, которое он испытывал все это время, требовало выхода. Вот почему на сон грядущий Председатель принял не снотворное, а возбуждающее средство. Пятнадцать минут назад он позабавился с Пом, а теперь начинал испытывать новый прилив возбуждения. Экзамен был устроен для того, чтобы девушка не расхолаживалась в перерывах между случками. Чтобы не забывала: ее единственное предназначение состоит в ублажении своего господина. Любыми способами. Днем и ночью. Ежеминутно, ежесекундно. – Ладно, оставим монаду в покое, – произнес Председатель, почесывая одной босой ногой другую. – Все равно сущность энергий Инь и Янь невозможно постичь слабым женским умом. Расскажи-ка мне о триграммах по углам полотнища. Выучила ли ты, что они означают?

– Да, – поспешно сказала Пом, бросив взгляд на толстую книгу, которой Председатель уже дважды бил ее по голове. Это происходило еще днем, но в ушах девушки до сих пор звенело при каждом наклоне или резком повороте. В настоящий момент она не двигалась, стоя навытяжку.

Разлегшийся на койке Председатель милостиво кивнул:

– Похвастайся-ка своими глубокими познаниями о главной святыне родины.

Легко сказать! От дневной взбучки из головы Пом вылетели не только сведения о корейском флаге, но и многое другое. И за что ей такое наказание? Уж лучше бы ей было велено почистить Председателю уши или промежности между пальцами ног.

– В левом верхнем углу, – защебетала Пом, – находится знак Цянь – творчество. В нижнем правом – Кунь.

– Что же он означает? – поинтересовался Председатель.

– Самоотверженность?

– Правильно. Самоотверженность и самоотдача. Качества, которых тебе не хватает. Продолжай.

Краешком глаза Пом заметила, что Председатель вновь готов перейти от теории к практике, и ей захотелось расплакаться. Она успела возненавидеть своих предков, придумавших столь замысловатые и сложные позы для сношений. Создавалось впечатление, что основатели корейских династий были такими же садистами, как Председатель. Чего только не напридумывали они в стремлении унизить женщину! Попробовали бы сами закинуть ногу за голову или выдержать вес другого человека, стоя на мостике. Извращенцы проклятые. Чтоб им всем перевоплотиться в девушек и испытать на собственной шкуре прелести подобного секса!

– В правом верхнем углу, – сказала Пом, – находится знак погружения. Кань. Он…

– Погружение, – глубокомысленно повторил Председатель, – проникновение в самую суть. – Ложись-ка на пол, Пом. Сейчас я научу тебя позиции под названием Змеиный Клубок. – Дождавшись, когда приказание будет выполнено, Председатель заплел ноги девушки чуть ли не морским узлом и, налегая на нее влажным брюхом, спросил: – Чувствуешь? Вот что такое проникновение и самоотдача.

– О! – простонала Пом, в полной мере почувствовавшая и то, и другое. – Вы такой неутомимый, мой господин. Я таю от счастья и задыхаюсь от страсти.

Она не врала. По европейским меркам, Председатель Ли был мужчиной низкорослым и невзрачным, но хрупкой корейской девушке казалось, что навалившаяся на нее туша весит целый центнер. Изнемогая, она покряхтывала и вскрикивала от избытка болезненных ощущений. Распалившийся Председатель дергался, как припадочный, но завершать свое дело не спешил. Особые снадобья обеспечивали ему почти неиссякаемую энергию и неутомимость. Он вел себя, подобно ополоумевшему кролику, способному растягивать удовольствие до бесконечности.

– Двигайся, – приговаривал Председатель, – двигайся.

Превозмогая себя, Пом подчинилась. Никогда еще ей не хотелось чьей-нибудь смерти, как теперь. Она была готова задушить Председателя собственными руками, но знала, что не справится, а потому лишь мечтала о том, как сделает это однажды. Ненависть к нему смешивалась с ненавистью к родителям, пожертвовавшим родной дочерью ради собственного благосостояния.

Это произошло во время празднования шестидесятилетия отца. Назывался юбилей «хвегап», на него съехалось множество гостей. Облаченный в свой лучший костюм отец торжественно восседал во главе стола, принимая денежные подношения от родственников, друзей и соседей. Вот тогда-то и появился Константин Ли с долларами в конверте. Вручая подарок юбиляру, он многозначительно посмотрел на Пом и произнес трехстишие, смысл которого раскрылся значительно позднее:

Не скорби по хрупким цветам,

Которые срывают другие.

Лучше в небо смотри.

«Ах, как тонко, ах, как мудро», – льстиво запричитал отец, спрятавший конверт подальше от посторонних глаз.

– Позвольте, уважаемый, ответить вам стихами, пришедшими мне в голову. Они не столь совершенны, как те, что были произнесены вами, но, надеюсь, вы оцените смысл, вложенный в них: «Облако, плывущее рядом с солнцем, непременно прольется благодарным дождем».

Благодарный дождь пролился: в виде слез бедняжки Пом. Неоднократно. Взрослые заключили взаимовыгодную сделку, а отдуваться выпало ей, юной девушке, рожденной для счастья, как рождается птица для полета. Птицу посадили в клетку, ощипали, а теперь потрошили заживо.

– Хэх-хо! – приговаривал Председатель, налегая сверху. – Хэх-хо! – Обильные капли его трудового пота падали на разгоряченное лицо зажмурившейся Пом.

«Только бы не циркуль, только бы не циркуль», – молила она Всевышнего, исправно напрягаясь и расслабляясь в такт движениям Председателя.

Девушка не знала, к какому именно богу обращается. Может быть, к целому божественному сонму кви-син? Значит, заодно к владыке сонма Ханыниму. К всемогущим духам Большой Медведицы и Полярной звезды, к обитателям гор и вод, к тигроподобному Хосину, к сороказубому Будде, ко всем сразу и ни к кому в отдельности.

Только бы не циркуль!

Небеса услышали мольбу Пом. Пытка закончилась. Председатель изменился в лице, задергался, заскрежетал зубами, в экстазе закатил зрачки, отчего его глаза превратились в два жутковатых бельма припадочного.

– Ах-хо, – облегченно прорычал он, обрушившись на девушку всей своей потной тушей. Пом тоже застонала: от усталости и отвращения.

Председатель наконец оставил ее в покое и, не потрудившись хоть как-то привести себя в порядок, принялся дозваниваться кому-то на берегу. Связь была плохая, ему пришлось одеться и подняться на палубу. Оставшись одна, Пом посидела немного на полу, потом встала, чувствуя себя разбитой и опустошенной. Ее первым побуждением было принять душ, чтобы смыть с себя запах чужого пота, но вместо этого она приблизилась к шкафу и заглянула на полку со своими вещами. Здесь хранилась крохотная статуэтка Будды, вырезанная из дерева. Стремясь завоевать его расположение, Пом покрыла фигурку золотой краской и повсюду носила ее с собой. Когда девушке никто не мешал, она окуривала своего маленького Будду дымом ароматических свечек. Поверье гласило, что, когда он услышит обращенные к нему мольбы, его правое ухо почернеет. Однако статуэтка упорно не желала меняться. Будда не спешил осчастливить Пом своими дарами или избавить ее от несчастий. А чего еще ожидать от того, кто посвятил жизнь своему собственному спасению?

Выбросив статуэтку в море, Пом постояла возле открытого иллюминатора, ожидая каких-нибудь последствий. Кара за святотатство не последовала. Волны по-прежнему лениво облизывали борта яхты, в голубом небе громоздились безмолвные облачные башни, переругивались чайки, травили анекдоты матросы. Ничего не изменилось. Тогда Пом прихватила со стола циркуль и отправилась в маленькую душевую кабинку. На ее одежде отсутствовали карманы, однако имелось множество складок, среди которых можно было припрятать циркуль. Пом знала, как распорядится им, когда станет совсем невмоготу. Председатель привык спать на правом боку, лицом к стене. Очень удобно. Если поднести металлический стержень к отверстию ушной раковины и резко вогнать его туда, то Председатель даже не успеет проснуться. Достаточно будет как следует ударить по циркулю чем-нибудь тяжелым, например увесистым томом романа «Три царства», столь любимого Председателем.

Поворачиваясь вокруг своей оси под жиденькими струями душа, Пом хихикнула.

– В правом верхнем углу флага, – прощебетала она, – находится знак Кань, символизирующий погружение и проникновение. Я хорошо усвоила твои уроки, мой господин. Очень скоро ты убедишься в этом.

Глава 19

Буря! Грянет буря!

Прошел день, вечер, настала ночь. Под конец она сгустилась до почти непроглядного мрака, словно решила держаться до последнего в противостоянии неизбежному появлению утренней зари. Выведенные из подвала на свежий воздух, Бондарь и Лиззи дышали полной грудью, восполняя недостаток кислорода в крови. В окружающих домах почти не было светящихся окон – близился рассвет, и сон сморил даже самых заядлых полуночников. По пустынной улице не проносились машины, пешеходы словно вымерли. На столбе, под которым стояли Бондарь и американка, горела лампочка, но ее тусклый свет иссякал по пути до земли. Пахло далеким дождем. Корейцы, сопровождающие пленников, не произнесли ни слова. Когда подъехал обшарпанный «Ниссан-патруль», нахохлившийся за рулем Пьо тоже ограничился жестом: садитесь, мол. Все слова были сказаны, повторять их заново не имело смысла.

Один кореец устроился рядом с главарем, второй втиснулся на заднее сиденье рядом с Лиззи. Она как можно ближе пододвинулась к Бондарю, занявшему место у правой дверцы, и пожаловалась:

– Тесно.

– Скоро все закончится, – пообещал капитан. Услышав эти слова, Пьо обернулся через плечо. «Ты абсолютно прав, Женя, – говорил его взгляд. – Скоро все закончится. Для вас – навсегда». Произнесенная им вслух фраза прозвучала совсем по-другому. – Надеюсь на ваше благоразумие, – сказал он. – По пути машину могут остановить милиционеры, и тогда у вас может возникнуть искушение…

– Все искушения уже возникли и были отвергнуты, – перебил корейца Бондарь. – Будь у меня такое желание, я бы попытался бежать, как только нас вывели на улицу. Не трать время на лекции, Пьо. Поехали.

Тот недовольно буркнул что-то по-корейски, и его сосед принялся протирать тряпкой запотевшее ветровое стекло. Не дожидаясь, пока работа будет завершена, Пьо тронулся с места.

Попетляв по ночным улицам Владивостока, «Ниссан» вырвался на загородное шоссе и полетел вперед, изредка обгоняя грузовики. За окнами мелькали черные деревья и сопки, очертания которых проступали на фоне постепенно сереющего неба. Через некоторое время Пьо включил «дворники», смахивающие со стекла скупые капли дождя. Монотонный ритмичный скрип навевал сон. Понимая, что в пути его не ждет ничего интересного, Бондарь задремал. Капитана разбудила тряска. Небо просветлело, но сохраняло унылый серый цвет. «Ниссан» тяжело скакал по колдобинам проселочной дороги. Бросив взгляд на спидометр, Бондарь определил, что позади осталось сорок пять километров пути, но это ему ни о чем не говорило. Как и покосившийся указатель на поселок Нижняя Бухта, пронесшийся за окном.

– Подъезжаем? – спросил Бондарь, бережно придерживая подпрыгивающую на плече голову Лиззи.

– Да, – коротко обронил Пьо.

Некоторое время джип ехал вдоль железнодорожного полотна, потом взял влево и очутился на еще более узкой и раздолбанной дороге. Она представляла собой колею, на которой не сумели бы разъехаться два автомобиля. Протянувшиеся над колеей ветви деревьев со скрежетом цеплялись за крышу джипа, словно стремясь не пропустить путешественников дальше. Вскоре окна помутнели от брызг никогда не просыхающих луж.

– Где мы? – спросила проснувшаяся Лиззи, тщетно пытаясь сориентироваться на местности.

– В заповедных местах, – ответил Бондарь, когда стало ясно, что корейцы удовлетворять ее любопытство не намерены.

– Что-то вроде национального заповедника, не так ли? Охрана редких животных и растений?

– Сохранение российских дорог в их первозданном виде.

Как бы в подтверждение слов Бондаря, «Ниссан» по самые дверцы нырнул в озерцо бурой воды и, вздымая фонтаны, успешно форсировал преграду.

Это было последнее серьезное препятствие на пути. Вскоре джип проехал под покосившейся деревянной аркой с выцветшими буквами, складывавшимися в непонятно кому адресованную надпись: «Добро пожаловать». За воротами начался вполне приличный асфальт, обсаженный разросшимися кустарниками. За ними промелькнуло несколько заброшенных строений, которые могли быть как сараями, так и бараками. Примерно через сотню метров асфальтовая полоса оборвалась, и под колесами захрустел гравий. Впереди, между деревьев, Бондарь увидел отблеск водной глади.

Пьо остановил машину, выключил двигатель.

– Дальше пешком, – бросил он.

Спустившись по склону, они уперлись в низкий проволочный забор, прошли гуськом сквозь узкую калитку и вышли к дощатой пристани. Рядом торчала давно не перекрашиваемая будка, возле которой возвышалась груда сваленных вверх дном лодок. От заболоченной заводи слева доносилось утробное кваканье лягушек, а впереди, насколько хватало глаз, расстилалось море. Было оно сегодня неприветливое и слегка взволнованное.

– Сейчас заправимся и в путь, – сказал Пьо, выведя спутников на пристань.

– Отлично, – бодро откликнулся Бондарь.

Лиззи промолчала, опасливо ступая по доскам, некоторые из которых совершенно прогнили и грозили провалиться под ногами. Море внизу плескалось и хлюпало. Звуки нагоняли тревогу. Словно под пристанью притаилось громадное чудище, почуявшее добычу.

Один из корейцев остался на берегу, преграждая пути к отступлению. Второй удалился вместе с Пьо, смерив на прощание Лиззи столь красноречивым взглядом, что она поплотнее закуталась в свое порядком перепачканное пальто.

– Что будет дальше? – тихо спросила она.

– Положись на меня, – ответил Бондарь, почти не разжимая губ.

– На яхте должен быть телефон, – сказала Лиззи. – Как думаешь, нас выручат, если ты найдешь возможность связаться с Моск…

– Ш-ш… Это не твоя забота.

– Почему ты не хочешь меня успокоить? Нас никто не слышит, и здесь нет стен с ушами.

– И все равно лучше помалкивать, – произнес Бондарь, с удовольствием закуривая одну из трех возвращенных ему сигарет. – Или беседовать на отвлеченные темы.

– Что значит отвлеченные? – нервозно спросила Лиззи.

– Можешь поговорить со мной о погоде, например.

– Очень увлекательно… – Лиззи осмотрелась по сторонам. Округу застилал туман, низкое свинцовое небо готовилось пролиться дождем. Солнце едва-едва угадывалось за сплошной пеленой туч. – Плохая погода, – констатировала Лиззи, стараясь не замечать, как глухо звучит ее голос в мутном сыром воздухе. – Погода скверная.

– Тем лучше, – пожал плечами Бондарь. – Не было бы ненастья, не было бы и погожих дней.

– Почему?

– А что бы тогда считалось хорошей погодой? Все время тепло, светло, безветренно. С чем сравнивать?

– Это обязательно – сравнивать? – наморщила нос Лиззи.

– Безусловно, – твердо ответил Бондарь. – Не увидишь ночи, не оценишь рассвета. Элементарно, Лиза. Тот, кто все это придумал, – Бондарь очертил в воздухе окружность, охватывающую все, что попадало в поле зрения, – тот, кто создал и запустил нашу Землю на орбиту, позаботился о том, чтобы не давать нам киснуть от скуки и не скучать самому. Представь себе, что у тебя все ровно, гладко, без неожиданностей и потрясений. – Бондарь смахнул с плеча американки прицепившуюся паутину и соринки. – Ты ни о чем не думаешь, ни о чем не беспокоишься, хрустишь себе чипсами и поплевываешь в потолок.

– И что здесь плохого? – удивилась Лиззи.

– Плохого в этом ничего нет, – согласился Бондарь. – Но стала бы ты смотреть шоу, участникам которого абсолютно нечем заняться? Я имею в виду так называемое реалити-шоу. У игроков нет поводов для ссор, они живут на всем готовеньком, их вообще ничего не колышет. Тоска зеленая, верно? – Дождавшись утвердительного кивка, Бондарь заключил: – Вот режиссеру и приходится придумывать всякие штучки, чтобы расшевелить эту публику.

– Режиссеру? – Лиззи посмотрело на небо. – Что же получается? – Она зябко поежилась. – Мы все живем кому-то на потеху? Мне не нравится такая мысль. Она обидная.

– При желании можно выйти из игры, – сказал Бондарь, роняя окурок в щель между досками. – Рассказать тебе одну историю?

– О, да! Обожаю разные истории.

– Жил-был когда-то такой принц, Гаутама, – заговорил Бондарь. – Отец у него был сказочно богатым, и он решил устроить сыну сплошной праздник длиною в жизнь. Принц имел все, о чем только можно мечтать, а царские слуги оберегали его от тягот внешнего мира. В общем, это был рай на земле, но однажды Гаутама случайно стал свидетелем чьих-то похорон, и безоблачное существование для него закончилось. – Бондарь невесело усмехнулся. – Как сказал поэт: «Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо, если все так плохо?»

– Не совсем понимаю: какой кроха, какой сын?

– Принц Гаутама. Отец ему что-то соврал. Но встревоженного принца это не устроило, он нарядился в рубище и отправился странствовать по свету. Навидался всякого, нахлебался прелестей жизни…

– Нахлебался, – задумчиво повторила Лиззи. – Это звучит не очень пристойно, не так ли?

– В общем, хлебнул лиха. – Бондарь повернулся на треск заведенного мотора, увидел лодку, плывущую к пристани, и заговорил быстрее. – Сел принц-бродяга под деревом, пораскинул мозгами и решил, что лично ему вся эта карусель не нравится. Вокруг сплошные страдания, бедствия, болезни. Одни мрут, другие убивают, третьи на всех остальных наживаются. И Гаутама сказал себе: «Все, с меня хватит. Я выхожу из игры».

– Но как? – Лиззи посмотрела по сторонам, словно надеялась обнаружить некий чудесный выход. – Суицид?

Бондарь тихонько засмеялся, привлекая американку к груди:

– Зачем суицид? Гаутама твердо решил, что ему в нашем мире делать больше нечего, и – фьють! – испарился с бренной земли. Теперь его называют Буддой. Считается, что он достиг просветления и попал прямиком в нирвану.

– Может, и мне попробовать стать святой? – то ли в шутку, то ли всерьез спросила Лиззи.

– Попробуй, – ответил Бондарь в той же манере. – Только учти, Гаутама просидел под своим деревом всю жизнь. Лично меня такая перспектива не устраивает. Уж лучше я буду играть в эту игру без правил, чем куковать под баньяном и ждать у моря погоды.

С этими словами Бондарь сунул руки в карманы и направился к причалившей лодке. Лиззи двинулась за ним. Похоже, ее тоже не устраивал способ освобождения, придуманный Буддой. На капитана Бондаря надежд было больше. Лиззи понятия не имела, какой способ освобождения предложит он, но была готова последовать за ним хоть в огонь.

Пьо повернул ручку газа до упора. Вода под кормой моторной лодки забулькала, закипела. Приподняв нос, лодка помчалась, утюжа волнистые складки на поверхности бухты. Пьо вел ее по широкой, плавной дуге, направляясь в открытое море.

– Как пахнет! – восхитилась Лиззи, жадно глотая просоленный воздух.

– Море, – пожал плечами Бондарь.

– Тут оно не очень глубокое, – крикнул расположившийся на корме Пьо, – но утонуть можно запросто. Чуть что не так, и – бултых!

Судя по гнусной ухмылке, эта мысль была ему приятна.

Бондарь нахмурился. Ему ничего не стоило столкнуть корейца в воду, но ему приходилось отказывать себе в маленьких удовольствиях. Вплоть до выкуривания лишней сигареты. Вспомнив о существовании полковника Роднина, Бондарь повеселел. Добраться бы до телефона и дать о себе знать, а там российско-корейская интеграция пойдет столь стремительными темпами, что только держись! Если же позвонить Роднину не удастся, то придется завершать операцию самостоятельно. Единственная возможность остановить «Летучую рыбу» – посадить ее на мель или утопить.

– Ты хорошо плаваешь? – спросил Бондарь у сидящей рядом Лиззи.

– За меня не беспокойся, – бодро ответила она. – Все-таки я подруга моряка.

Слова, срывавшиеся с ее губ, уносились назад, туда, где пенился след за кормой. Волосы Лиззи лихо развевались, подобно маленькому знамени на ветру. Бондарь подумал, что до сих пор ему не приходилось жалеть о наличии такой союзницы. Отважная и отчаянная, она полностью разрушала стереотип американской женщины. Если это было исключение из правил, то очень приятное исключение.

Моторка завалилась на правый борт и, обогнув мыс, вырвалась на открытое пространство. Здесь встречный ветер усилился, на волнах появились редкие барашки. Ослепительно-белые, они резко контрастировали с общим свинцовым фоном. Лица плывущих на лодке людей сделались мокрыми от водяной пыли. Бесконечные прыжки по волнам вызывали легкую тошноту и отбивали охоту болтать языками попусту. Да и о чем было говорить? Берег уплывал назад, исчезая в туманной дымке. Пьо, не снимая ладони с румпеля, смотрел вперед. Двое молодых корейцев выглядели весьма бледно, обнаруживая тем самым явное отвращение к морским путешествиям. Когда Бондарю надоедало смотреть на них и на море, он задирал голову, но видел там лишь сплошную серую пелену, не радующую взор. Так продолжалось до тех пор, пока на горизонте не появилась крошечная белая точка, постепенно увеличивающаяся в размерах. Вскоре стало ясно, что это яхта, стоящая на рейде в полумиле от маленького островка. Она не отличалась изяществом линий – широкий корпус и приземистые надстройки свидетельствовали о ее грузности, но Бондарь решил, что именно так и должно выглядеть настоящее морское судно, годное для плавания в открытом океане, а не только вдоль пляжей и набережных.

– Отныне это твой корабль, – с пафосом сказал Пьо Бондарю. – Команда «Летучей рыбы» тоже в твоем распоряжении. Только от тебя зависит, вернешься ли ты отсюда на берег или… – Пьо многозначительно плюнул в воду.

– Я вернусь, – пообещал Бондарь. Покосился на спутницу и уточнил: – Мы вместе вернемся. У нас много дел на суше.

– Конечно, – осклабился Пьо.

Издали яхта казалась безлюдной, но едва они подошли к ней поближе, как на палубе появились пара юрких, как обезьяны, корейцев и что-то приветственно закричали. Пьо сбавил скорость и начал разворот, чтобы подойти к борту по касательной. Когда смолкло тарахтение мотора, лодка запрыгала на волнах, словно оторвавшийся сигнальный буй.

На палубе появился невысокий узкоплечий мужчина с массивной головой и щетинистыми волосами, зачесанными назад. Светлый френч полувоенного образца делал мужчину похожим то ли на Мао, то ли на Ким Ир Сена, и выдавал его стремление выглядеть подчеркнуто мужественно. Черные глаза на обветренном лице, наполовину прикрытые веками, смотрели сонно и высокомерно. Уголки губ были опущены в капризной или, скорее, надменной гримасе, а слова, которые он процедил сквозь зубы, воспринимались как подачка, брошенная нищим:

– Поднимайтесь.

Было очевидно, что прибывших встречает Председатель Ли собственной персоной.

– Я могу считать себя на довольствии прямо с сегодняшнего дня? – спросил Бондарь, задрав голову вверх.

Председатель посмотрел на него так, словно видел перед собой умеющего разговаривать муравья или комара.

– Вперед, – прошипел Пьо, делая угрожающее движение кинжалом. – Здесь не принято повторять приказания дважды.

– Десять тысяч долларов в сутки? – не унимался Бондарь.

Прошло не менее минуты, прежде чем Председатель соизволил кивнуть. Оставалось поймать болтающийся в воздухе трап и начать восхождение на борт не слишком гостеприимного судна.

Палуба «Летучей рыбы» была не просто грязной, она производила отталкивающее впечатление. Ступив на нее, Бондарь заметил пятно засохшей блевотины и что-то подозрительно смахивающее на потеки размазанной по доскам крови. Экипаж состоял из молчаливых корейцев, которым можно было дать от двадцати до тридцати лет. Несомненно, Председатель был старше всех не только по рангу, но и по возрасту.

– Евгений, – представился Бондарь. Его протянутая рука повисла в воздухе.

– Ты не на дружеской вечеринке, – сердито напомнил перебравшийся через борт Пьо.

Прежде чем произнести эти слова, он взял в руку кинжал, который до этого держал в зубах, по-пиратски.

Следующей поднималась Лиззи. Она была намного легче мужчин, так что ветер всласть поиздевался над ней, раскачивая трап из стороны в сторону.

– Качает, – пожаловалась она, когда Бондарь помог ей ступить на палубу.

– Вы любовники? – разлепил бледные губы Председатель. В его зрачках вспыхнуло что-то похожее на отблеск интереса.

– Даже больше того, – ответила Лиззи, стараясь не падать духом под тяжестью сфокусировавшихся на ней взглядов.

– Что это значит?

– Я обещал жениться на ней, – вмешался Бондарь, – когда мы возвратимся во Владивосток.

– Если возвратитесь, – отчеканил Председатель. – Люблю точность формулировок.

– Надеюсь, Лиза возвратится в любом случае.

– Намый чхинуван-е танджи, – саркастически произнес Пьо.

– Что ты сказал? – осведомился Бондарь.

– Чужие родители болеют, а он свой мизинец режет. Есть такая пословица, Женя.

– Она связана с существовавшим в старину поверьем, – вмешался Председатель, скрестивший руки на груди. – Считалось, что если сын разрежет мизинец и даст выпить каплю крови больным родителям, то они непременно поправятся.

– Какое отношение это имеет ко мне и Лизе? – удивился Бондарь.

– Изречение употребляется применительно к людям, проявляющим чрезмерную заботу о других, тогда как им следовало бы подумать о себе. – На губах Председателя возникла не то чтобы улыбка, но намек на нее. – Смысл пословицы тебе понятен, Женя?

– Вполне, – подтвердил Бондарь. – Я все схватываю на лету.

– Да, он быстро учится, – хихикнул Пьо. – Скоро станет совсем ученый.

– Хакча тве-ги джоне ингани твера, – наставительно произнес Председатель. – Прежде чем стать ученым – стань человеком.

– На этот счет можете быть совершенно спокойны, – буркнул Бондарь. – Я человек.

– Вот как?

Председатель уперся в него своим тяжелым подозрительным взглядом. Новый капитан ему определенно не нравился. Чересчур прямо и независимо он держался. От него исходило ощущение внутренней силы. Скулы, подбородок, высокий лоб с выпуклыми надбровными дугами, прямая линия губ: черты лица Бондаря свидетельствовали об огромной, скрытой от глаз жизненной энергии или мощи духа, – эту мощь было трудно оценить или определить ее границы. Но больше всего настораживали Председателя глаза русского: большие, ясные, широко расставленные и затененные густыми черными бровями, что говорило о недюжинности натуры. Цвет их, серо-голубой, поражал изменчивостью, переливаясь, как китайский шелк в лучах солнца. Председатель не мог с уверенностью сказать, темные у Бондаря глаза или же светлые. Мрачные, словно хмурое свинцовое небо, они отливали стальным блеском. В них ощущался холод, однако на самом дне полыхал тот обжигающий, властный огонь, который притягивает и покоряет женщин, заставляя их сдаваться восторженно, радостно и самозабвенно.

Решив, что с Бондарем нужно держаться начеку, Председатель уставился на его спутницу.

Даже в своем грязном пальто она сохраняла безотчетную грацию женщины, знающей, насколько совершенна ее фигура. Лизе было около тридцати, но ее красота еще не была тронута увяданием. Самым прекрасным в ней показались Председателю волосы – коротко стриженная русая грива, в которую хотелось запустить пальцы.

«Однажды, – сказал он себе, – я так и сделаю. Схвачу эту красотку за волосы и поволоку по палубе в укромный уголок. На виду у всех. Хорошая наука для тех, кто слишком высоко задирает нос».

– Красивая женщина, – сказал Председатель.

– А мне другие не нужны, – нахально заявил Бондарь.

– Мне тоже. Но, помимо красоты, женщины должны обладать и другими положительными качествами.

– Какими? – полюбопытствовала Лиззи, убирая с лица растрепанные ветром пряди волос. В том, как она проделала это, не чувствовалось кокетства. Председатель позволил себе широкую улыбку, при виде которой оживился бы любой стоматолог, испытывающий недостаток в клиентах.

– Покорность, – сказал он. – В первую очередь.

– Было бы кому покоряться, – сказала Лиззи, демонстративно беря Бондаря под руку.

– Скромность, – продолжал Председатель.

– С этим случаются перебои, но…

Закончить Лиззи не успела.

– И гибкость, – перебил ее Председатель, меняя положение переплетенных на груди рук. – Не в переносном смысле, в прямом. – Он приосанился, отчего стало заметным брюшко, обтянутое френчем. – Кореянки проявляют настоящие чудеса гибкости. – Он переключил внимание на Бондаря. – А твоя дама сердца? Какова она в постели? Поделишься со мной?

Это был вызов. Умышленное оскорбление. Пробный шар, за которым должны были последовать другие. Председатель желал знать, чего можно ожидать от незнакомца, чтобы вести себя с ним соответственно.

– Моя дама – это моя дама, – отчеканил Бондарь. – И то, что происходит между нами, касается только нас двоих. По правде говоря, мне очень нужны деньги, но ради них я готов не на все.

– А ради жизни? – быстро спросил Пьо, зашедший за спину Бондаря. Не обернувшись, тот адресовал ответ стоящему напротив Председателю:

– Как любой нормальный человек, я боюсь смерти. Но не настолько, чтобы жить слизняком. – Между нахмуренными бровями Бондаря возникла глубокая горизонтальная складка. – Если вы не нуждаетесь в моих услугах, можете убить меня. Если я вам нужен, то соблюдайте хотя бы видимость приличий. Возможно, я старомоден, но делиться своими женщинами с кем бы то ни было не привык.

Лиззи благодарно взглянула на Бондаря и вцепилась в его рукав с такой силой, что едва не обломала ногти. Председатель, проследивший за ней, расплылся в неожиданно благожелательной улыбке.

– Ну-ну, не стоит так волноваться, – произнес он мягко. – Никто не собирается отнимать у тебя возлюбленную, Женя. До тех пор, – Председатель вскинул указательный палец, подчеркивая важность сказанного, – до тех пор, пока ты, Женя, служишь на благо нашему общему делу, ни один волосок не упадет с твоей головы. То же самое касается твоей очаровательной избранницы.

– Тогда все нормально, – проворчал Бондарь, принимая свободную позу.

– Вынужден тебя огорчить, – скучно молвил Председатель. – Наше знакомство лишь начинается, и я ничего не знаю о твоих профессиональных качествах. Давно ли ты сдавал экзамены, Женя? Полагаю, с той поры прошло немало времени. Так вот, сейчас тебе предстоит выдержать еще один экзамен. Самый главный. – Председатель приподнял редкие брови. – Догадываешься, о чем идет речь?

– Я должен буду доказать, что умею обращаться с этой посудиной? – предположил Бондарь.

– Ты должен будешь доказать, что находишься на судне не в качестве балласта, – прозвучало в ответ. – Потому что балласт выбрасывают за борт. Предусмотрительные люди избавляются от него.

– Чем раньше, тем лучше, – вставил Пьо.

– Если выяснится, что ты привез на «Летучую рыбу» не того человека, который мне нужен, – сказал ему Председатель, – то общий вес балласта увеличится на… Сколько ты весишь, Пьо?

– Шестьдесят три килограмма, – сдавленно доложил кореец.

– Итак, общий вес балласта увеличится на шестьдесят три килограмма, – бесстрастно подытожил Председатель.

В то же мгновение все члены команды, находящиеся на палубе, одновременно обнажили клинки, напоминающие по форме тот, который носил при себе Пьо. Это было внушительное зрелище, но на Бондаря оно произвело скорее успокаивающее впечатление. Ни один из корейцев не воспользовался огнестрельным оружием. Никто не выхватил ни пистолета, ни автомата, ни карабина. Одолеть целую чертову дюжину противников голыми руками Бондарь не надеялся, однако ничто не мешало ему тоже обзавестись каким-нибудь холодным оружием.

В том случае, если экзамен не будет провален на первом же этапе.

Как бы предлагая Бондарю расслабиться и не брать дурного в голову, Председатель провел его по палубе, рассказывая о достоинствах «Летучей рыбы» и ее оснащении. Технические характеристики сводились к габаритам и осадке яхты, мощности дизеля, грузоподъемности и максимальной скорости.

– Вот только не знаю, – посетовал Председатель, – двадцать пять узлов в час – это много или мало?

Обернувшись, Бондарь увидел двух корейцев, следовавших за ним, как тени. В отдалении маячило бледное лицо Лиззи, оставшейся под присмотром Пьо. Сказать, что американка выглядела встревоженной, значит, ничего не сказать. Ободряюще подмигнув ей, Бондарь ответил:

– Один узел соответствует одной морской миле.

– Вот как? – восхитился Председатель. – А я все гадал, что за узел такой? Кстати, в морской миле, кажется, полтора километра?

– Тысяча восемьсот пятьдесят два метра, – уточнил Бондарь. – Детские вопросы. Подобные сведения известны каждому второму любителю кроссвордов.

– Любишь кроссворды?

– Не могу сказать, чтобы очень.

– Но иногда их разгадываешь, – предположил Председатель.

– Когда больше заняться нечем, – ответил Бондарь.

– Бьюсь об заклад, такое случается нечасто, а? При такой бабе, как Лиза…

– Мы разговариваем о бабах?

Под лопатку остановившегося Бондаря уткнулось холодное острие выставленного вперед клинка.

Не моргнув глазом, Бондарь перехватил чужую руку, сделал неуловимое круговое движение и, не обращая внимания на сдавленный вопль противника, продолжил:

– Должен ли я сделать вывод, что выдержал экзамен?

Председатель с любопытством посмотрел на скорчившегося у его ног юношу.

– Вывих или перелом? – осведомился он.

– Перелом, – заверил его Бондарь.

– Скорее всего, открытый.

– Джиу-джитсу? – Председатель потолкал подошвой рукоять вонзившегося в палубу кинжала.

– Самбо.

– Зачем моряку приемы самбо?

– Во время кругосветных плаваний всякое случается, – пояснил Бондарь. – То драка в порту, то разборки в матросском кубрике. Среди нашего брата ведь всякий народ попадается. Бичи, беглые зэки, психи. Помнится, один алкаш на меня с гарпуном бросился.

– И что? – живо спросил Председатель.

– Не знаю, как алкаш, а гарпун утонул. Я их вместе за борт отправил.

Второй кореец, на которого глядел рассказывающий эту историю Бондарь, заметно напрягся и расставил ноги пошире.

– Справился бы с ним? – осведомился Председатель.

– Я бы и с Пьо справился. И с его людишками.

– Что ж не бежал?

– Десять тысяч в сутки. – Бондарь мечтательно улыбнулся. – Никогда таких деньжищ в руках не держал. Сколько продлится плаванье?

Председатель ткнул пальцем в скулящего охранника и что-то приказал остальным. Когда раненого подняли и увели, стало ясно, что однозначного ответа на вопрос Бондаря не последует.

– Кто знает, – пожал плечами Председатель. – День, два, неделя. Припасов хватает, пресной воды – полные баки, топлива – тоже. Остается ждать у моря погоды.

– На море погоды, – поправил собеседника Бондарь. Реплика пришлась Председателю не по вкусу.

– Вот что, – сказал он, топнув ногой о палубу. – Это низ, а еще есть верх, ясно?

– Не очень, – признался Бондарь.

– Небо и земля, – пустился в объяснения Председатель. – Небо всегда сверху, при любых обстоятельствах. Все земное просто подчиняется. Наверное, европейскому уму трудно схватить эту простую истину, поэтому скажу проще. – Председатель поморщился, давая понять, как неприятно ему снисходить до низкого интеллектуального уровня собеседника. – Здесь ничего не делается без моего позволения или одобрения. Самовольство карается – карается строго и незамедлительно. Если кто-нибудь на моем корабле делает то, что мне не нравится, я не прошу прекратить, я просто приказываю: «Отставить». Ни на секунду не забывай об этом, Женя. – Председатель постучал согнутым пальцем по груди Бондаря. – На первый раз я тебя прощаю. Но следующая твоя выходка повлечет за собой наказание. Ты меня понял, Женя?

Бондарь утвердительно кивнул:

– У меня нет возражений. Эта яхта ваша, а я на ней капитан. Вернее, временно исполняющий обязанности капитана.

– Я господин, а ты слуга, – поправил его кореец. – Эта формула точнее выражает суть наших взаимоотношений. Кроме того, я до сих пор не знаю, годишься ли ты в капитаны. Ступай в рубку, Женя. Совершим пробное плавание.

Пренебрежительной мине Бондаря позавидовал бы самый опытный морской волк, которому предложили позабавиться с игрушечным корабликом. На самом деле его сердце сжалось от тревоги. Лиззи по-прежнему находилась в окружении корейцев, так что любое неверное движение Бондаря было чревато трагическими последствиями. Вполне предсказуемыми последствиями, учитывая общее количество ножей на «Летучей рыбе».

На небе, как и на палубе яхты, было неспокойно. Облака, вытянувшись длинными полосами, летели от востока к западу, в воздухе пахло грозой. Шторм еще не начался, однако волны усилились. Ветер срывал с гребней пену и уносил вслед за низкими облаками. Над темной зыбью мелькали белые чайки, оглашающие округу печальными стонами. Линия горизонта тонула в дымке, зато черный остров, возле которого была пришвартована яхта, виделся удивительно отчетливо. Он напоминал черную лоснящуюся тушу кита, усеянную множеством птиц. «Врезаться в него прямо сейчас? – спросил себя Бондарь. – Ничего не выйдет. Заметив, что я держу курс на скалы, корейцы сделают все, чтобы помешать мне, а времени на вторую попытку не будет».

– Знаешь, как называется этот остров? – спросил Председатель, проследивший за задумчивым взглядом Бондаря.

Это был весьма неожиданный и опасный вопрос. Человек, часто плававший в здешних водах, не имел права отвечать отрицательно. Бондаря выручила карта, приклеенная полосами скотча к стеклянному куполу рубки. Сложенная до размеров журнала и покрытая прозрачным целлофаном, она хранила на себе множество пометок. Отметки имелись также непосредственно на целлофановой поверхности – это были крохотные дырочки, оставленные, по всей видимости, иглой циркуля. Покосившись на них, Бондарь сунул в рот сигарету и перевел взгляд на своего экзаменатора.

– Остров Мельникова, – сказал он. Председатель хмыкнул.

– Правильно. Ты меня приятно удивил, Женя.

– Не велика премудрость, – буркнул Бондарь. Чертовски хотелось курить, но он не спешил щелкать зажигалкой. Манипуляции с сигаретой понадобятся, когда испытание вступит в решающую фазу. Секунды, затраченные на затяжки и стряхивание пепла, позволят скрыть неизбежную неуверенность движений новичка, впервые вставшего за штурвал. Инстинкт позволял Бондарю твердо держаться на ногах, преодолевая качку, однако одного только инстинкта было мало для того, чтобы разобраться со множеством приборов, находившихся в рубке.

– Ну, – нетерпеливо произнес Председатель. – Чего ты медлишь? Снимайся с якоря и обогни остров.

– Плохая затея, – сказал Бондарь, глаза которого безостановочно скользили по панели управления, сопоставляя увиденное с теми схемами и рисунками, которые надежно хранились в памяти.

– Что конкретно тебе не нравится? – насторожился Председатель.

– Во-первых, двигатель на яхтах подобного класса расходует до пятидесяти литров горючего в час, – сказал Бондарь.

– О горючем не беспокойся, его хватит. Что еще?

– В такую погоду опасно дрейфовать вблизи от скал.

– Да? – Председатель посмотрел на остров, окруженный бурлящим прибоем. – Но зачем же дрейфовать, когда есть двигатель? Ветер и волны не такие уж сильные, чтобы выбросить нас на берег.

– Я даже не знаю, какая осадка у «Летучей рыбы», какой у нее киль. – Продолжая разглядывать приборы, Бондарь досадливо ударил кулаком по штурвалу. – Чем мельче осадка, тем сильнее судно подвержено воздействию ветра.

– Не попробуешь, не узнаешь, – решительно сказал Председатель. – Будем фаталистами. Отдавай приказ поднимать якорь, и вперед. Пора переходить от теории к практике.

– Только не надо подлавливать меня на мелочах, – попросил Бондарь.

– Какие мелочи? Кто тебя подлавливает?

– Подъем якоря на судне автоматический. Вот. – Палец Бондаря прикоснулся к кнопке с надписью «elevator». – Что сейчас требуется от команды, так это контроль за работой двигателя. У вас есть механики? Пусть спускаются вниз. – Переместив незажженную сигарету из одного угла рта в другой, Бондарь добавил: – Между прочим, на приличных кораблях механики не шастают из машинного отделения к штурвалу и обратно.

– С чего ты взял, что мои механики бывают в рубке? – раздраженно осведомился Председатель.

– Следы. Натоптали здесь. – Бондарь показал на грязный пол. – Кто из нас должен распорядиться, чтобы в рубке прибрали? Трудно управлять судном в шторм, когда ноги скользят по машинному маслу.

Поколебавшись, Председатель высунулся наружу и отдал соответствующий приказ. Мытье пола заняло не так уж много времени, но Бондарю этого хватило. Он успел сориентироваться в многообразии ручек, кнопок, рукояток, рычагов и клавишей. Во всяком случае, в это хотелось верить. Бондарь верил. Ничего другого ему не оставалось.

Когда все завершилось, и «Летучая рыба» вновь встала на якорь, Председатель Ли провел тыльной стороной ладони по лбу и обнаружил, что рука совершенно мокрая. Отчасти тому виной была водяная пыль, отчасти – обильный пот, неоднократно прошибавший Председателя на протяжении рискованного эксперимента.

Теперь волнениям пришел конец. Новый капитан успешно справился с задачей. Не раз и не два Председатель корил себя за то, что не присматривался к действиям сбежавшего Лаврюхина. Следовало с самого начала проявить предусмотрительность, поинтересовавшись, как осуществляется управление яхтой. Председатель не сделал этого вовремя, однако частично исправил свою ошибку. Он пристально следил за каждым движением Бондаря, запоминая, что и в какой последовательности тот делает, снимая судно с якоря, включая двигатели, описывая широкую дугу вокруг острова. Обладай Председатель хотя бы поверхностными познаниями в области навигации, он без труда раскусил бы, что за штурвалом стоит дилетант. Но Председатель являлся не просто дилетантом, а полным профаном, так что маневры, осуществлявшиеся Бондарем, не вызвали его нареканий. Не насторожила его и тщательная проверка всех приборов перед стартом. Ведь даже садясь за руль незнакомого автомобиля, человек должен освоиться, прежде чем почувствовать себя в своей тарелке. Что уж говорить о такой громадине, как морское судно, где одних электрических датчиков не меньше десятка? Плюс всевозможные термометры, компас, барометр, тумблеры включения сигнальных огней, прожектора, рации.

Осваиваясь, Бондарь не поленился включить радар, предоставив Председателю возможность полюбоваться зеленой черточкой, наматывающей круги на экране под пронзительный писк электроники. Затем очередь дошла до эхозонда и радиоприемника. Лишь после этого Бондарь запустил гребной винт и взялся правой рукой за рычаг с черным набалдашником. Всего таких рычагов было два, и Председатель решил, что они служат на яхте чем-то вроде педалей газа. Передача, как он отметил про себя, была зубчатой, и для смещения рычагов в нужное положение требовалось значительное усилие.

– Это полный ход? – спросил Председатель, указывая на надпись «max».

– Да, но у нас ведь не регата намечается, – грубовато ответил Бондарь. Дымящаяся сигарета мешала ему полностью сосредоточиться на управлении яхтой, но он со своей задачей справился.

Когда «Летучая рыба» двинулась вперед, рассекая волны под острым углом, Председатель окончательно понял: теперь ничто не остановит его. Бондарь выглядел несколько скованным, хотя держался за штурвал уверенно, мало-помалу огибая островок. Развернутая к ветру левым бортом, яхта закачалась сильнее, но потом поплыла ровнее и быстрее, оставляя за кормой широкий пенистый хвост. Прежде чем завершить маневр, судно прошлось на полной скорости так, что брызги летели во все стороны. Когда двигатель смолк, стало слышно, как свистит ветер и плещутся волны внизу. Затем загремела цепь кормового якоря.

– Мы стояли в ста метрах отсюда, – капризно заметил Председатель, весьма скупой на похвалы и комплименты.

– Вы хотите, чтобы я вернулся на прежнее место? – спросил Бондарь, приготовившись включить зажигание.

Председатель вытер лоб, посмотрел на блестящую от пота руку, сунул ее в карман и отрицательно качнул головой.

– Не надо. Сойдет и так.

– Значит, вопрос об оплате моих услуг решен?

– Решен. Ты получишь свои деньги.

– Как насчет небольшого аванса? – оживился Бондарь.

– Это лишнее, – ворчливо произнес Председатель. – Посреди моря деньги тратить некуда.

– Скорее бы на берег.

– О, ждать долго не придется. Мы отплываем в шторм, а он уже не за горами.

И действительно, близилась буря. Ветер все крепчал, облака сменялись лохмотьями туч, темную поверхность моря все чаще прорезали белые гребни волн. Казалось, таинственная глубина океана норовит выглянуть наружу, закипая от долго сдерживаемого гнева.

– К завтрашнему утру начнется настоящий ураган, – сказал с видом знатока Бондарь.

– Ошибаешься, – возразил Председатель. – Синоптики обещают ураган лишь завтра вечером или ночью. В ближайшие часы нас ожидает всего лишь небольшая болтанка. – Он вытащил из кармана мобильный телефон. – Но это уже не имеет значения. Хочешь кому-нибудь позвонить, Женя?

– С удовольствием, – не стал скрывать радости Бондарь.

– Вынужден тебя разочаровать. – Неумело размахнувшись, Председатель швырнул телефон в море. Необходимость в связи с сушей отпала. Докладывать в Пхеньян было нечего. Когда бомбы попадут по назначению, Председатель лично отрапортует об успешном выполнении операции. В противном случае никакие слова, никакие заверения не помогут ему сохранить жизнь. Это была та ситуация, о которой говорят: «мосты сожжены». – Пути назад нет, Женя, – с пафосом произнес Председатель. – Забудь о прошлом, о будущем, забудь о том, что где-то есть земля, на которой тебя помнят и ждут. Отныне существует только «здесь» и «сейчас». Через минуту я прикажу вывести из строя рацию, а также утопить моторную лодку, и тогда оборвется последняя ниточка, связывающая нас с внешним миром.

– Здесь и сейчас, – повторил Бондарь.

– Ну да, – подтвердил Председатель, не спуская с Бондаря глаз. – Главный принцип дзен-буддизма.

Ему очень хотелось увидеть на лице русского капитана признаки тревоги или растерянности, но тот обманул его ожидания.

– Здесь и сейчас пора обедать, – сказал русский с ленцой, казавшейся настолько же естественной, насколько естественным было все, что делал этот человек. Никто даже не мог заподозрить, какой ценой дается Бондарю эта непринужденность. И не должен был заподозрить.

Глава 20

Попытка – пытка

Проследовав за Председателем на бак и спустившись по трапу вниз, Бондарь чудом не расшиб голову о низкие переборки. В длинном узком коридорчике качка ощущалась сильнее, чем на палубе, и Лиззи, которой не приходилось пригибаться, дважды приложилась плечом об стену. Внутри яхты было темно и грязно, но все же Бондарь нашел возможность польстить провожатому:

– У вас почти идеальный порядок. Как на военном корабле.

– Да? – удивился Председатель.

– Совершенно не ощущаются запахи с камбуза, – светски улыбнулся Бондарь.

– А почему они должны ощущаться?

– На камбузе готовится пища, верно?

– Вот вы о чем.

– Конечно, – поддержала Бондаря Лиззи. – У меня, например, на свежем воздухе разыгрался звериный аппетит.

Председатель остановился и с интересом уставился на нее:

– Это правда, что вы родом из Прибалтики?

– Эстонка, – похвастался Бондарь, спеша предупредить какую-нибудь промашку со стороны спутницы.

– Почему не блондинка? – строго спросил Председатель. – Я слышал, что все эстонки светловолосы.

– Поэтому приходится краситься, – нашлась Лиззи. – Чтобы хоть как-то выделяться.

– Обычно женщины поступают наоборот. Осветляются.

– Я – не обычная женщина.

– Заметно.

Воспользовавшийся паузой, Бондарь задал давно волновавший его вопрос:

– Скажите, я могу осмотреть трюм?

– Зачем тебе? – насупился Председатель.

– Хотелось бы поточнее определить водоизмещение «Летучей рыбы». Кроме того, очень важно размещение груза в трюме. – Бондарь принял озабоченный вид. – Если топливо хранится в кормовой части, нос яхты может задраться слишком высоко.

– С топливом все в порядке, – пробурчал Председатель. – У нас бортовые баки, длинные.

– Прямо под нами? – ужаснулась Лиззи. – И мы в любой момент можем взлететь на воздух?

– Не исключено, не исключено.

Обронив эту загадочную фразу, Председатель дошел до конца коридора и толкнул дверь, ведущую в непрезентабельную кают-компанию, выкрашенную в тусклый грязно-зеленый цвет.

Перешагнув порог, гости увидели длинный стол, два холодильника, кресла с засаленными подлокотниками и несколько убогих копий Айвазовского на стенах. Оттолкнув ногой громыхающий сервировочный столик на колесах, Председатель занял место во главе стола и ухмыльнулся:

– Джин с тоником не предлагаю. На корабле вообще нет спиртного.

– Вы очень любезны, – саркастически откликнулась Лиззи. Попытка усесться в царственной позе едва не закончилась для нее плачевно. Колыхающийся под ногами пол отрицательно сказывался на координации движений, и если бы не Бондарь, американка плюхнулась бы мимо кресла.

– С выпивкой все ясно, но как насчет обеда? – спросил Бондарь, занимая место рядом.

Он обратил внимание на то, что кресла для кают-компании подобраны с учетом того, что они должны быть как можно более устойчивы во время качки. Наверное, их позаимствовали в ресторане какого-нибудь большого океанского лайнера. Приземистые, с низкими спинками, надежными подлокотниками и широко расставленными ножками кресла как нельзя лучше подходили для посиделок во время штормов.

– Чем нас будут кормить? – осведомилась Лиззи, слегка освоившаяся за кренящимся в разные стороны столом.

– Бьюсь об заклад, вы мечтаете о горячем! – воскликнул Председатель, потирая руки. – Жирная тресковая уха, макароны по-флотски, какао со слоеными пирожками.

Заприметив насмешливые искорки в глазах корейца, Бондарь предположил, что тот попросту издевается над гостями, и оказался прав.

Достав из буфета две небольшие плоские коробочки размером примерно 15 сантиметров на 25, Председатель метнул их по поверхности стола, со словами:

– Ловите.

– Что это? – удивилась завладевшая коробочкой Лиззи.

– Тосирак.

– Впервые слышу.

– Неудивительно для эстонки, – пренебрежительно заметил Председатели. – А вот в моей стране тосирак пользуется огромной популярностью. Его любят все, от мала до велика.

– Сухой паек, – определил Бондарь, снявший плотно пригнанную крышку первым.

– Корейцы называют это готовым обедом. Тосирак берут с собой на работу и в школу, в поход и на стадион…

– У нас такие штуковины называются коробками для завтраков, – сообщила Лиззи. – Точно такие же отделения для разных блюд. Когда я училась в…

Предусмотрительно наступив американке на ногу, Бондарь завладел инициативой.

– Какие-то засушенные черви, – пробормотал он, трогая содержимое тосирака пластмассовой вилкой.

– Это лапша, – нахмурился Председатель. – Высококачественная лапша, которая все чаще заменяет нам рис.

– Ее заливают кипятком и добавляют специи из специальных пакетиков, – сообразила Лиззи. – Китайская лапша быстрого приготовления. Однажды я пробовала такую…

– Вздор! Подобную чушь способна сказать только женщина, глупая женщина! – Возмущенный Председатель напыжился и побагровел. Его шея раздулась до такой степени, что стоячий воротник френча врезался в кожу, как ошейник. – Китайская лапша, подумать только! Перед вами настоящая корейская лапша, самая лучшая в мире.

Будучи патриотом, Председатель Ли ни на секунду не сомневался в правдивости своих слов. Однако, если бы он обратился к истории, ему пришлось бы попридержать восторги. Когда в 1940 году эта лапша впервые появилась в Корее, местные остряки окрестили ее «рамэн» – в честь распространенной тогда марки немецкого цемента. Это был намек на серый цвет изделия и на его исключительную твердость. Со временем качество лапши улучшилось, но не настолько, чтобы лидировать на мировых рынках.

Предположив, что затронутая тема по какой-то причине неприятна владельцу яхты, Бондарь вторично придавил ступню американки к полу и полюбопытствовал:

– Эта коричневая субстанция в круглой ячейке – соус?

– Да, – успокоился Председатель. – В комплект входят также маринованные овощи и пулькога.

– Название экзотической рыбы, не так ли? – постаралась загладить оплошность Лиззи. – Вкусно, наверное.

– Пулькога – это корейский шашлык, – огорошил ее Председатель. – Стыдно не знать таких элементарных вещей. – Он встал, с грохотом отодвинув стул, и едва не упал, сделав несколько вынужденных шажков по накренившемуся полу кают-компании. – Обедайте без меня. Вынужден покинуть вас, потому что меня всегда раздражает вопиющее невежество европейцев. – Опираясь растопыренными пальцами о стену, Председатель двинулся к выходу, не переставая брюзжать на ходу. – Что такое пикули или анчоусы они знают, а национальная корейская кухня для них тайна за семью печатями.

– Кипяток, – всполошилась Лиззи. – Прикажите подать нам горячей воды.

– Если вас не затруднит, – смягчил формулировку Бондарь. Держась за дверь, Председатель смерил обоих недовольным взглядом и отчеканил:

– Затруднит. Обойдетесь без кипятка. Пусть холодная сухая пища послужит вам уроком. Я умею и люблю обучать правилам хорошего тона всех, кто в этом нуждается. А теперь разрешите откланяться.

Ударившись поочередно об оба дверных косяка, Председатель удалился.

Прислушиваясь к шуму, с которым он пробирался по коридору, Лиззи не удержалась от улыбки. Бондарь же был угрюм и собран. Поводов для веселья в создавшейся обстановке он не усматривал. Ни единого.

Предоставленная в их распоряжение каюта оказалась тесной, как монашеская келья. Помимо двухэтажной койки здесь умещался лишь колченогий стул, пара картонных ящиков с разным хламом да навесной шкафчик, дверцы которого грозили слететь с хлипких петель. Нечего и говорить, что Лиззи не отпустила Бондаря наверх, а уложила его внизу и для верности навалилась на него всем телом. Грязный тюфяк был застелен пальто американки, однако вся остальная одежда осталась на ней, несмотря на многочисленные протесты и увещевания. Бондарь был неумолим. Заниматься сексом в подобной обстановке было все равно что питаться сырой лапшой без соли.

Последний довод если не убедил Лиззи, то заставил смириться. Вытянувшись поверх Бондаря, она ограничивалась тем, что прикасалась к нему и смотрела на него. Оказалось, что при наличии определенных чувств этого вполне достаточно. А еще американка поняла: еще никогда ее счастье не было таким близким и таким недостижимым.

– Женя, ах, Женя, – приговаривала она.

Пальцы у нее были нежные-нежные, а глаза грустные-грустные.

– Не думай о плохом, – предложил Бондарь, позаботившись о том, чтобы в его голосе не проскользнули нотки неуверенности, которую он испытывал.

– Я думаю о хорошем, – откликнулась Лиззи. – Думаю о нас, о том, что мы вместе. Мне хорошо, хотя я знаю: мы не выберемся отсюда, – закончила она упавшим голосом, осторожно прикасаясь к щетине на подбородке Бондаря.

Его сердце сжалось и заколотилось о ребра сильнее. Давало себя знать тоскливое предчувствие, поселившееся в потемках души. Бондарю было все труднее и труднее думать о задании, с которым он прилетел во Владивосток. Помимо бомб, в мире существовала женщина, доверчиво прильнувшая к его груди. Ее нужно было защитить и уберечь. Только он может это сделать. Никто другой.

– Глупости, – проворчал Бондарь, перебирая пряди волос, щекочущие его лицо. – Две трети дела сделано. Осталось чуть-чуть.

– Чуть-чуть нам осталось быть вместе, – печально произнесла Лиззи.

На шею Бондаря упала слезинка. Вряд ли она была такой уж горячей, но он вздрогнул, как если бы его обожгли каплей расплавленного металла.

– Вместе нам осталось быть так долго, что я тысячу раз успею тебе опротиветь, – сказал Бондарь.

– Никогда! – воскликнула приподнявшаяся на локтях Лиззи. Было видно, как блестит влажная дорожка, прочерченная слезой на ее щеке.

Яхту мерно поднимало и опускало, но от этого не возникала иллюзия, будто находишься в раскачивающейся колыбели. Представить себя безмятежно отдыхающим в гамаке тоже не получалось. Уж слишком громко трещали и поскрипывали все сочленения суденышка.

Опасливо оглядев ходящую ходуном каюту, Лиззи переползла чуточку выше, нашла губами ушную раковину Бондаря и спросила шепотом:

– Нас и здесь могут подслушивать?

Он нежно обхватил ее голову руками, приподнял и утвердительно закрыл глаза: «Да».

– Уши у стен?

– Да.

Лиззи снова прильнула к Бондарю и, обдавая его жарким дыханием, призналась:

– Не понимаю, как тебе удалось справиться с управлением? Ты ведь не миллионер?

«Нет», – безмолвно согласился Бондарь.

– Значит, личной яхты у тебя никогда не было?

Бондарь заставил Лиззи повернуть голову набок, чтобы добраться до ее аккуратного ушка. Произнес едва слышно:

– Я действовал на автопилоте.

– Хитро! – хихикнула Лиззи.

– Ты не поняла. Просто есть такое выражение. – Поскольку речь зашла о вещах отвлеченных, Бондарь заговорил чуть громче. – Что помогает смертельно пьяному человеку добраться домой, когда он уже абсолютно ничего не соображает? Мы говорим – автопилот.

– А, понимаю, – закивала Лиззи. – Пьяных и детей на Руси господь бережет, не так ли?

– Угу, – подтвердил Бондарь.

– Дети, да. Их нужно беречь. Но почему пьяницы?

– Сие не ведомо.

Подумав немного, американка предположила:

– Если у вас такой добрый Бог, то, может быть, он бережет также влюбленных женщин?

– Обязательно, – серьезно ответил Бондарь. – В первую очередь.

– Даже иностранок?

– Ну какая ты иностранка, Лиза? Эстония – не так уж давно отделилась и стала самостоятельной.

– Зато очень, очень самостоятельной, не так ли?

Что можно было возразить на это? Пуститься в объяснения, что добрососедскими отношениями с Россией в Эстонии даже не пахнет? Что там воздают почести бывшим эсэсовцам, тогда как ветеранов Великой Отечественной гноят в тюрьмах? Что русских откровенно выживают из страны, присваивая их имущество? Что в Прибалтике насаждается откровенный фашизм?

Да, именно так, на бывшей территории СССР проходил финал необъявленной войны «цивилизованного» Запада против «варварской» России. И любые демарши прибалтов, любые провокации и наглые выпады, увы, отвечали законам военного времени. Недавнее выступление министра иностранных дел Эстонии было лучшим тому подтверждением. Суть речи сводилась к тому, что страна присоединилась к НАТО для того, чтобы в составе альянса поставить русских на место. «Мы уверены, что Вашингтон защитит нас от Москвы, распинались эстонские политики. – Для нас НАТО – гарант защиты демократии. Мы считаем США союзником в своем противостоянии России. Следующее десятилетие должно стать решающим. Война в Ираке – это лишь прелюдия к свержению всех посткоммунистических режимов. Поэтому Эстония всегда будет на стороне США. Наши войска – это и есть войска НАТО, а наши базы – это американские базы».

Ничего этого Бондарь вслух не произнес. Он просто предложил Лиззи представить себе свору бродячих собак, облаивающих прохожего. Среди них есть вожак, есть крупные псы, а есть шавки, норовящие тяпнуть исподтишка. Сами по себе эти шмакодявки не представляют собой угрозы. Но в случае заварухи именно они бросаются на людей первыми.

– Ты подразумеваешь эстонцев, не так ли? – спросила Лиззи.

– Я подразумеваю шавок, – проворчал Бондарь. – Всего лишь шавок, сбивающихся в стаи.

Нежность, которую он испытывал к ластящейся к нему американке, внезапно испарилась. Что ж, на войне как на войне. Бондарь сомкнул веки, давая понять, что пустопорожняя болтовня его утомила. На передовой полагается отсыпаться при каждой удобной возможности.

Бондарь провалился в сон.

Его разбудил дикий вопль, прозвучавший где-то совсем рядом. Преисполненный боли и ужаса, вопль эхом отдавался в мозгу, хотя, когда Бондарь высвободился из объятий Лиззи, было уже тихо. Сон? Дурацкий кошмар?

Обувшись, Бондарь встал. Потревоженная Лиззи повозилась немного и замерла на койке, чем-то напоминая маленькую девочку, которая так долго играла в прятки, что ее неожиданно сморил сон. Тишину нарушало лишь беспрерывное хлюпанье воды за бортом, да поскрипывание яхты, переваливающейся с волны на волну. Успокоившийся Бондарь потянулся за сигаретами, но из-за переборки снова раздался шум. По коридору протопали несколько пар бегущих ног, зазвучали возбужденные голоса, потом прорезалась гневная тирада говорящего по-корейски Председателя, перемежаемая приглушенными воплями и рыданиями. Плакала молодая женщина или, скорее, девушка.

Гадая, кто это может быть и что вообще происходит на судне, Бондарь скользнул к двери и приник к ней, ловя каждый звук, каждое слово. Разумеется, причина суматохи так и осталась для него тайной. Бондарь не знал корейского языка, а проявлять излишнее любопытство остерегался. Оставаясь на своем посту, он услышал приближающийся гомон. Создавалось впечатление, что по коридору волокут кого-то, обмениваясь негодующими репликами. Судя по жалобным всхлипываниям, доставалось той самой незнакомке, которую прежде Бондарь не видел.

Дождавшись, пока шумная процессия минует дверь и начнет подниматься по трапу, Бондарь перебрался к иллюминатору и высунул голову наружу. Солнце пряталось за сплошной стеной туч, но было ясно, что оно клонится к горизонту. Волнующееся море выглядело сумрачным, пустынным и грозным. Сначала до слуха Бондаря доносился лишь разбойничий посвист ветра в снастях, но вскоре долетели обрывки возбужденного разговора на палубе. Бросив взгляд на спящую Лиззи, Бондарь решил отправиться наверх. Не гребцом же на галере он был, лишенным права подышать свежим воздухом! Приноравливаясь к кульбитам яхты, Бондарь выбрался в коридор и двинулся к выходу. Пол мерно накренялся под его ногами, вынуждая перемещаться слегка враскорячку. Надеясь, что до конца путешествия у него не успеет выработаться специфическая морская походка, Бондарь поднялся по трапу и очутился на мокрой палубе. Помимо него здесь находились еще шестеро: Председатель, пять его узкоглазых приспешников и совсем еще юная кореянка. Стоя на коленях, она что-то быстро тараторила, умоляюще глядя на мужчин. Чаще всего повторялись слова «пу-ди» и «че-бал». Смысл страстной речи девушки был понятен без перевода. Она просила ее отпустить и не наказывать строго.

– Добрый вечер, – окликнул собравшихся Бондарь.

Головы синхронно повернулись в его сторону, и он увидел, что вся левая щека Председателя перепачкана кровью. Окровавленной была и тряпица, которую кореец прижимал к уху. Весь его наряд состоял из оранжевого халата с черными иероглифами. Но больше всего поражало то, что в свободной руке Председателя посверкивал циркуль.

– Ступай к себе, – раздраженно велел он. – Без тебя разберемся.

– Меня разбудили крики, – пояснил Бондарь, осторожно приближаясь к корейцам. – Что случилось?

– Тебя это не касается.

Гневный жест, которым сопроводил свое утверждение Председатель, едва не опрокинул его на палубу. Двое парней тут же придержали Председателя под локти, сверля Бондаря предостерегающими взглядами. Остальные трое запустили руки за пазуху.

– Спасите меня, – с отчаянием выкрикнула девушка, которая говорила по-русски без малейшего акцента. – Меня хотят утопить!

– За что? – изумился Бондарь, остановившийся в двух шагах от направленных на него кинжалов.

– Она лжет, – презрительно произнес Председатель. – Никто не собирается ее топить.

Повинуясь его окрику, один из парней опрокинул заверещавшую девушку на палубу и принялся орудовать ножом, награждая ее все новыми и новыми порезами.

«Повторяется история с перцем?» – предположил Бондарь, ничем не выдавая клокочущей в груди ярости. Раздетая до дешевых хлопчатобумажных трусиков, девушка все больше походила на несчастную жертву, исполосованную когтями тигра.

– Эта мерзкая гадина, – воскликнул Председатель, – гадина, которую я пригрел на своей груди, пыталась меня убить.

– Я нечаянно, – захлебывалась рыданиями девушка, на которую он указал пальцем, – нечаянно, неча… неча…

Молодой садист с ножом лишь ускорил движния, перевернув несчастную лицом вниз. Бешеная злоба, распиравшая Бондаря, заставила его потупить взгляд. Он не имел права вмешиваться. Его миссия заключалась в спасении десятков или даже сотен человеческих жизней, а не в защите незнакомой кореянки, истязаемой ублюдками.

– Взгляни, – предложил Председатель.

– Что? – слепо вскинул голову Бондарь.

– Циркуль. Пом хотела вогнать мне его в ухо. Видишь, что она со мной сделала? – Председатель отнял от лица тряпку, демонстрируя изуродованную ушную раковину. – И это в ответ за все то хорошее, что я сделал для Пом и ее семьи! Нет справедливости в нашем мире, нет.

Он пнул ногой юношу с ножом, веля тому прекратить экзекуцию, и произнес несколько фраз по-корейски. Не прошло и минуты, как возле свернувшейся калачиком девушки шлепнулась бухта пенькового каната. Он походил на гигантского волосатого удава, свернувшегося кольцами.

«Я не желаю знать, что будет дальше, – сказал себе Бондарь. – Константин Ли, будь он проклят, абсолютно прав. Меня это не касается. Еще не хватало, чтобы офицер ФСБ вмешивался в разборки азиатских садомазохистов. Разворачивайся на сто восемьдесят градусов и ступай прочь, Женя. Слишком многое поставлено на карту, чтобы изображать из себя благородного рыцаря».

– Она же совсем еще ребенок, – произнес Бондарь, испытывая мучительное раздвоение личности. – Простите ее.

– Что? – взвился Председатель. – Простить? Кто ты такой, чтобы мне указывать? Девчонка получит по заслугам. Возмездие должно быть неотвратимым… и разнообразным.

– Почему?

– Потому что неотвратимость дисциплинирует.

– Я спросил, почему возмездию необходимо разнообразие, – кротко пояснил Бондарь. Его ноги тем временем делали вкрадчивые незаметные шажки. Делали помимо воли Бондаря. Сами по себе.

– Я каждый раз караю по-новому. – Взгляд Председателя сделался вдохновенным и безумным. – Виновный не должен даже догадываться о том, что его ждет. Чтобы казнь заставала его врасплох, неожиданно и драматично. – Председатель хищно посмотрел на истекающую кровью девушку. – Думаешь, я велю повесить тебя на рее, и дело с концом? Или тебя утопят, предварительно связав по рукам? Не-ет, Пом. Так просто ты от меня не отделаешься.

«Да он полный псих, – понял Бондарь. – Маньяк, дорвавшийся до власти. Кто его остановит, если не я?»

– Стоять! – прозвучало за спиной. – Еще шаг, и тебе конец.

Медленно обернувшись, Бондарь увидел подкравшегося сзади Пьо. В неизменной белой сорочке хотя и без солнцезащитных очков, кореец выглядел, словно франт, вышедший на вечернюю прогулку. Если бы не черный огонь, полыхавший в его зрачках. Если бы не воспаленные веки и нервный тик потенциального пациента психиатрической клиники.

С грацией прирожденного танцора или бойца Бондарь сместился в сторону, чтобы одновременно видеть перед собой и Пьо, и парней, заслонивших своего вожака. Все они вооружились своми широкими треугольными кинжалами. Таким образом, против Бондаря было обращено шесть клинков, а у него имелось лишь две пустые руки.

Закутавшийся в халат Председатель торжествующе рассмеялся:

– Твоя наглость пока что не столь велика, чтобы карать ее смертью, но если ты не угомонишься, русский, то я прикажу отрезать тебе нос и уши. Потом тебя перебинтуют и поставят к штурвалу. Ты этого добиваешься?

«В распоряжении этого подонка атомные бомбы, – напомнил себе Бондарь. – Две атомные бомбы, которые попадут в руки еще более страшных людей, чем те, которых ты видишь перед собой. Опомнись! Немедленно извинись и беги отсюда. Обними свою ненаглядную Лиззи и думай о том, как уберечь от смерти ее, а не чужую наложницу».

– Что вы намереваетесь делать с Пом? – спросил Бондарь, стараясь не смотреть в полные мольбы и надежды глаза девушки.

– Я мог бы не удовлетворять твое любопытство, – насмешливо ответил Председатель, – но я все же сделаю это. Девчонку обвяжут канатом и бросят в море.

«Они собираются наблюдать за тем, как Пом станет барахтаться за бортом, пока соленая вода будет разъедать ее раны», – догадался Бондарь. Он уже намеревался ретироваться, когда услышал продолжение.

– В заливе полно акул, – пояснил Председатель. – Привлеченные запахом крови, они непременно подплывут поближе. Можешь не уходить, Женя. Останься. Я передумал. Вместе нам будет интересней понаблюдать за этим маленьким спектаклем. – Председатель, поддерживаемый двумя приспешниками, заложил руки за спину, выпятив живот. – Давно хотел выяснить, действительно ли акулы такие кровожадные, как принято считать? Если на них просто наговаривают, то с Пом ничего не случится. Разве что простудится во время купания. Эй!

По команде Председателя двое корейцев умело обвязали стенающую девушку канатом и поволокли к борту. Третий выступил вперед, зорко следя за каждым движением Бондаря. Пьо тоже не дремал, трогая языком холодную сталь кинжала. На его губах блуждала загадочная улыбка.

– Погодите! – вырвалось у Бондаря. – Оставьте девчонку в покое! Я предлагаю другое развлечение.

– Какое? – заинтересовался Председатель.

– Пусть он, – кивок в сторону Пьо, – отрежет мне нос, как было сказано. Или снимет скальп.

– Хм, звучит заманчиво. – Девушка и оба ее мучителя замерли, раскачиваясь вместе с яхтой. – Звучит заманчиво, но я придумал кое-что покруче, – закончил Председатель, все сильнее ожесточаясь с каждым произнесенным словом. – Зачем мне твой скальп? Зачем нос или уши? Пусть лучше Пьо тебя кастрирует. Засушишь свои яйца и преподнесешь в подарок своей эстонской шлюхе. На долгую память. Потому что трахать ее с сегодняшнего дня будет кто угодно, кроме тебя.

– Вы? – мрачно осведомился Бондарь.

– Почему бы и нет? Я знаю полторы сотни таких пикантных поз, которые вам, русским, и не снились. Почему-то мне кажется, что Лиза – добросовестная ученица. А еще мне кажется, что без мошонки ты ей станешь не нужен.

– Посмотрим. Пусть Пьо попробует.

Голос Бондаря был негромок, однако залившиеся хохотом корейцы почему-то услышали его. Услышали и напряглись.

– Рассчитываешь на приемы самбо? – криво усмехнулся Председатель. – Что ж, никто тебя за язык не тянул: Пьо!

– Да, господин? – откликнулся кореец.

– Когда я хлопну в ладоши, можешь начинать. Желание гостя для нас закон. – Председатель не удержался от издевательского смешка. – Но и себе я не привык отказывать тоже. А посему… – Все, включая Бондаря, напрягли слух. Нос яхты вздымался и опускался, вздымался и опускался. – А посему – нарушил паузу Председатель, – кастрация не исключает аттракциона с акулами. Пусть и то, и другое происходит одновременно. Каждому – зрелище по вкусу. Ну, с богом!

Глава 21

Когда победа означает поражение

Неизвестно, какого именно бога имел в виду психопат по имени Константин Ли, но был его бог жесток и беспощаден. По условному сигналу люди на раскачивающейся палубе «Летучей рыбы» пришли в движение. Завизжала, забилась подхваченная на руки Пом. Рассредоточились трое охранников Председателя. Пошел на Бондаря Пьо, приговаривая:

– Советую тебе добровольно снять штаны и смириться с неизбежным, Женя. А то как бы не повредить тебе что-нибудь кроме яиц.

Пропустив сказанное мимо ушей, Бондарь молча маневрировал на неустойчивом дощатом ринге, дожидаясь подходящего момента для контратаки. Он знал превеликое множество приемов рукопашного боя, умел наносить удары кулаками, локтями, коленями и стопами, владел искусством бросков, подсечек, болевых и удушающих захватов. Кто сказал, что оружие способно поражать и убивать эффективней, чем человеческие конечности?

Бондарь сам по себе был оружием. Надежным. Безотказным. Смертельно опасным.

Корейцы, выставившие перед собой остро отточенные треугольники стали, были абсолютно уверены в своем превосходстве. Возможно, после сегодняшней схватки их мнение на сей счет изменится. Если, конечно, они не выпустят Бондарю кишки раньше, чем он расправится с ними.

Смеркалось, однако было еще достаточно светло, чтобы не опасаться подлого удара ножом из темноты. Бондарь отчетливо видел, как полетело за борт тщедушное тельце Пом, обмотанное канатом. Гнев бросил его в направлении парней, швырнувших в море беспомощную жертву, но капитан был вынужден отступить перед ощетинившейся клинками шеренгой.

Воспользовавшись заминкой, зашедший слева Пьо предпринял атаку, и Бондарь снова пошел по кругу, уворачиваясь от выпадов противников. Ему мешали сосредоточиться крики о помощи, звучавшие со стороны моря. Кроме того, он подозревал, что корейцы могут наброситься на него всем скопом, и это не позволяло полностью сосредоточиться на поединке с Пьо.

Казалось, общая свалка неминуема, но в критический момент прозвучал властный голос Председателя, напомнившего подчиненным о дисциплине.

Ответом ему было глухое ворчание. Точно так отреагировала бы свора собак на команду «фу!», завидя перед собой матерого серого хищника. Губы корейцев непроизвольно кривились, обнажая десятки целых и порченных зубов. Им не терпелось сорваться с места и проучить зарвавшегося русского. Лишь страх перед главарем удерживал их на месте – удерживал, словно натянутая до предела цепь.

Убедившись, что угроза общей атаки миновала, Бондарь переключил все свое внимание на неотступно следующего за ним Пьо. В своей раздувающейся на ветру белой рубахе кореец отчетливо выделялся на фоне потемневшего моря. Там, среди вздымающихся волн, появлялась и исчезала маленькая голова притихшей Пом. Девушка больше не кричала, не звала на помощь.

– Чего ты ждешь, Пьо? – возмутился Председатель, придерживая полы халата, норовящие распахнуться на ветру.

Подстегнутый окриком, кореец двинулся вперед. Судя по его преобразившемуся лицу, он больше не намеревался продолжать затянувшуюся игру в кошки-мышки. Прекратилось и картинное поигрывание ножом. Теперь Пьо держал оружие в чуть отведенной назад руке, прикрытой корпусом. И все равно до настоящего профессионала ему было далеко, как отметил про себя Бондарь, застывший на месте.

– Я давно ждал этой минуты, – признался Пьо, надеясь заметить на лице противника признаки парализующего ужаса. – С самого начала.

– Так вперед, – предложил Бондарь, следя то за глазами корейца, то за положением его ног.

При колющем ударе снизу-вверх человек стремится выложиться в полную силу и занимает такую позицию, чтобы иметь возможность сделать шаг вперед. Именно это стремление выказывали щегольские лаковые туфли Пьо. Он ведь не имел возможности просто так взять да кастрировать Бондаря, готового оказать сопротивление. Сначала ему требовалось нанести противнику рану, например поразить его в живот, плечо, бедро, чтобы добиться преимущества за счет болевого шока.

Усыпляя бдительность Пьо, Бондарь развернулся к нему всем туловищем, как бы предлагая воспользоваться своей неосторожностью. Кореец купился на этот дешевый трюк, не мог не купиться.

Резкий шаг вперед, сиплый выдох, выпад, сверкание стали у самого солнечного сплетения. Все это Бондарь видел не раз, так что у него даже содержание адреналина в крови не слишком повысилось. Перехватив вооруженную кинжалом руку за запястье, он резко отклонился назад и так же резко боднул головой переносицу зажмурившегося Пьо.

Крак! Звук получился сухой и звонкий, как от столкновения двух бильярдных шаров у кромки стола. Кость в кость.

– Иго сан? – пролепетал ошеломленный Пьо, после чего его понесло на каблуках прочь, с закатившимися под брови глазами и отвисшей нижней челюстью.

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, – буркнул завладевший чужим кинжалом Бондарь.

Теплая рукоятка послушно легла на его ладонь по диагонали и замерла, удерживаемая лишь безымянным пальцем и мизинцем. Остальные пальцы пока что бездействовали, поскольку их задача состояла в том, чтобы направлять клинок в цель. Только профаны хватают нож всей пятерней, лишая себя возможности менять направление.

Приходя в себя после сокрушительного удара, Пьо помотал головой, разгоняя пелену, застилающую взор. Он помаленьку приходил в себя и скорее всего удержался бы на ногах, если бы дело происходило на твердой земле. Очередной наклон палубы застал его врасплох. Стремясь во что бы то ни стало сохранить равновесие, Пьо сделал пару шажков назад, наткнулся на леер и вскрикнул, предчувствуя конец.

– Держите его, – завопил Председатель, внезапно позабывший, что его родной язык отнюдь не русский.

Пятерка корейских самураев ринулась на помощь Пьо, но тот уже падал за борт, оглашая округу тоскливым протяжным воплем. Лишь подошвы мелькнули в нескольких сантиметрах от протянувшихся к ним рук. А потом стало тихо, и в этой тишине прозвучал плеск обрушившегося в воду тела.

Корейцы стремятся сохранять достоинство при любых, самых неблагоприятных обстоятельствах. Потеря лица для них столь же болезненна, как и для японцев. До сегодняшнего дня Председатель пребывал в уверенности, что способен контролировать себя всегда и везде, однако это оказалось заблуждением. Он не затопал ногами только по той причине, что опасался разделить участь своего верного соратника, однако в остальном вел себя подобно вздорному мальчишке, у которого отобрали любимую игрушку. Щеки Председателя тряслись, а изо рта брызгала слюна, когда, уставившись на Бондаря, он закричал, путая русские и корейские слова:

– Мо-ру-ге-сум-ни-да!.. Не понимаю, кем ты себя возомнил!.. Муво-им-ни-ка?.. Что происходит? – Председатель воздел к небу маленькие кулачки, замахал ими, призывая гром и молнии на голову Бондаря. – Танг-шин-иру-мун? – негодовал он. – Джеймс Бонд какой выискался!

– Пьо тонет, – волновались сгрудившиеся у леера корейцы, – тонет!

Бондарь, расположившийся спиной к рубке, на которой висели два пробковых спасательных круга, предупредил: – Либо вы вытащите из воды девчонку, либо Пьо пойдет ко дну.

– Ставишь мне условия? – прошипел Председатель.

– Естественно.

Никто из собравшихся на палубе не обратил внимания на лоснящуюся тушу рыбы-молота, скользящую среди хаотичного нагромождения волн. Барахтающаяся в холодной воде Пом тоже не видела приближающейся акулы, поскольку в глазах у девушки помутилось от усталости и страха. Первым опасность заметил Пьо, оповестивший об этом душераздирающими криками.

– Спасите!

Очутившись за бортом, он мгновенно пришел в себя и, не дожидаясь помощи соратников, поплыл к девушке. Мысль схватиться за канат и продержаться на нем до того, как наверху начнут действовать, казалась Пьо спасительной. До тех пор, пока в двадцати метрах от него не вынырнула уродливая акулья голова с широко расставленными глазами.

Многообещающе взглянув на человека, акула скрылась из виду. Завороженно следя за серповидным плавником, вспарывающим волны, Пьо повернул обратно, крича во всю силу своих нахлебавшихся воды легких:

– Спасите!.. Акула!.. Спаси-ите-ее!!!

Реакция Председателя была незамедлительной. Бегло оценив обстановку, он принялся отдавать приказы:

– Вы четверо, ты, ты, ты и ты. Взять русского! А ты… – Поймав за рукав пятого юношу, он понизил голос, хотя в этом не было никакой необходимости. Бондарь ни бельмеса не понимал по-корейски, да и не до Председателя ему было.

Обступая капитана со всех сторон, узкоглазая четверка готовилась ринуться в атаку, чтобы повалить Бондаря на палубу и получить доступ к спасательным кругам – тот же превратился во взведенную пружину, успевая следить за каждым из противников, постепенно прижимающих его к рубке.

Поединок на ножах состоит из двух-трех выпадов, после которых кто-то неизбежно выходит из строя. Тут важно не промахнуться и не подставиться. Но еще важнее правильно выбрать момент и направление контратаки.

– Смелее, – бормотал Бондарь, выбирая козла отпущения, – смелее, молодые люди. Идите сюда, ну? Кто хочет попытать счастья?

Молодые люди, похоже, не стремились самоутвердиться и уступали друг другу право первого удара. Это не понравилось Бондарю, поскольку на палубе вот-вот могло появиться подкрепление. Поощряя корейцев к более решительным действиям, Бондарь занялся тем, чего не стал бы делать ни один мастер рукопашного боя. Небрежно двигая кистью руки, Бондарь, разворачивая клинок то так, то эдак, поигрывал им, перебирал рукоятку пальцами. Пару раз он сделал вид, что чуть не выронил кинжал, и этот обманный трюк возымел действие. Наиболее отважный кореец ринулся на Бондаря, издавая протяжный устрашающий клич:

– Ай-йян-нья-аааа!

Это было довольно грамотное нападение – почти непредсказуемое, решительное, стремительное. Кинжал корейца взметнулся от правого колена вверх и, едва не вспоров куртку Бондаря, сверкнул в сантиметре от кончика его носа. На этом короткий поединок завершился. Зрители не сразу поняли, почему юноша стоит столбом со вскинутой рукой, и дружно ахнули, когда сообразили, что клинок отпрянувшего Бондаря обагрен кровью. Он полоснул противника от незащищенной подмышечной впадины до пупа, и кореец оцепенел – не столько от боли, сколько от шокирующей мысли, что все кончено. Не имея представления о том, насколько опасна его рана, кореец выронил кинжал и скрючился, подвывая так тоненько и горестно, словно близость смерти превратила его в маленького мальчика, оплакивающего свою судьбу.

В душе у Бондаря не вспыхнуло ни самой крохотной искры жалости. Краешком уха он слышал истошные крики Пом, уголком глаза он видел, как акула проплыла совсем рядом. Когда чудище разворачивалось для нового захода, его белесое брюхо сверкнуло в сумерках, но этого Бондарь уже не видел. Используя согнутую спину раненого в качестве трамплина, он прыгнул на нее, оттолкнулся и впечатал подошву в ближайшую узкоглазую физиономию. Физиономия клацнула зубами и опрокинулась. Упавшего навзничь корейца следовало бы добить, но времени у Бондаря не было. Он спешил расправиться с остальными, чтобы успеть вытащить из воды бедняжку Пом. Даже застывшая фигура Председателя не интересовала Бондаря. Он делал то единственное, что подсказывал ему инстинкт – защищал слабого, побеждал сильного.

– Н-на!

Как только в поле зрения Бондаря возник третий противник, он принялся рубить наотмашь, кромсая чужие пальцы, запястье и бицепсы. Не успел парень выронить нож из искалеченной руки, как дело дошло до его товарища, совсем потерявшего ориентацию во времени и пространстве, – этот русский действовал не просто быстро, он двигался со сверхъестественной скоростью и проявлял такую же сверхъестественную интуицию.

Ф-фыр. Ф-фыр. Ф-фыр. Трижды взмахнул кореец ножом, имитируя чужую тактику, и трижды промахнулся, даже вскользь не задев увивающегося вокруг него Бондаря. Затем последовали короткие, обжигающие вспышки боли, следующие друг за другом почти без пауз. Почувствовав, как холодная сталь пронзает бедро, юноша упал на одно колено и захлопал глазами, пытаясь понять, как и когда приключилось с ним это несчастье. В следующую секунду он озадаченно уставился на свою разрезанную по диагонали футболку. Последний удар лишил его возможности видеть одним глазом, но это уже не имело значение. Время, отведенное корейцу на то, чтобы воспринимать окружающий мир, истекло. Не издав ни звука, он рухнул лицом вниз, бессмысленно хватаясь за рукоять кинжала. Но не существовало такой соломинки, которая была способна удержать человека, затягиваемого в омут небытия.

Очередная нить жизни оборвалась, а смерть еще только входила во вкус.

Пробираясь к борту, Бондарь на всякий случай сунул нож под ребра подвернувшемуся корейцу, а потом напрочь забыл о предосторожности. Было уже темно, и он не видел, что происходит в море, но вглядываться туда Бондарь не стал. Не это требовалось от него, совсем не это. Вцепившись обеими руками в канат, Бондарь рывками потащил его на себя, надеясь вытащить Пом раньше, чем ее нога или рука перекочует в акулью пасть.

– Остановись! – крикнул Председатель, зачем-то поднявшийся в рубку.

– Да пошел ты! – пропыхтел Бондарь. Канат выбирался из воды на удивление легко, будто ему самому не терпелось вернуться на родной корабль. Причина прояснилась, когда в темноте вспыхнул луч прожектора, позолотивший гуляющие по морю волны. Бондарь выругался и бросил канат, мокрый конец которого оказался измочаленным, словно побывал между зубьями шестеренок. Вода в круге света бурлила, кипела, пузырилась. На поверхности не было ни Пом, ни Пьо, зато из глубины то и дело возникали отвратительные черные рыла, терзающие лохмотья мяса. Одна обезумевшая от алчности акула вцепилась в товарку и по-бульдожьи задергала головой, норовя отхватить кусок побольше. Бондарь отвернулся и, прикрывая глаза от беспощадного света, окинул взглядом поле боя. Двое врагов лежали на раскачивающейся палубе, и просоленные доски не успевали впитывать струящуюся кровь. Остальные держались на безопасном расстоянии, сгрудившись возле входа в нутро яхты. Было непонятно, чем они там занимаются. Нехорошее предчувствие толкнуло Бондаря к кучке корейцев, но его остановил голос Председателя:

– Еще один шаг, и Лизе конец. Хочешь проверить, клюют ли акулы на перекрашенных блондинок?

Приглушив накал свечения, прожектор повернулся в нужном направлении, давая Бондарю возможность оценить серьезность угрозы. Его глаза отчетливо рассмотрели окруженную корейцами Лиззи, однако отказались поверить увиденному. Признать, что к ее горлу приставлены ножи, означало признать поражение.

– Что скажешь? – крикнул Председатель сверху.

Медленно повернув голову, Бондарь уставился на круг слепящего электрического света и произнес:

– Ее отпускают, я остаюсь.

– Куда отпускают? – сардонически расхохотался Председатель. – К акулам? Вплавь? На яхте нет ни одной шлюпки, моторка покоится на дне. Я же предупреждал, Женя. Путей назад нет. Только вперед. – Он ткнул пальцем в южном направлении. – Родина ждет.

Оставшиеся в живых корейцы засмеялись, хотя и не слишком весело. Ухмылялись даже те, которые отведали бондаревского ножа. Лишь мертвые хранили безразличное молчание. Покосившись на них, Бондарь вдруг понял, что должны были испытывать гладиаторы, стоящие на залитой кровью арене. Их победа всегда оказывалась на проверку химерой. Избавляясь от одних врагов, ты приобретаешь других. А небесные судьи только и ждут повода показать опущенные вниз большие пальцы.

– Не бойся за меня, Женя! – крикнула Лиззи, делая отчаянные попытки вырваться. Казалось, ее удерживают не грязные мужские руки, а щупальца гигантского осьминога.

– Это было недоразумение, – обратился Бондарь к черному силуэту на крыше ярко освещенной рубки. – Вы погорячились, я тоже. Мы оба погорячились.

– Ты подал мне отличную идею, – обрадовался Председатель. – Слыхал русскую поговорку про клин, который клином вышибают? Так вот, Женя, горячие головы остужают чем-нибудь таким же горячим. Как тебе мой парадокс?

Не понимая, о чем идет речь, однако подозревая, что ничего хорошего от выдумок Председателя ожидать не приходится, Бондарь поспешил сменить тему:

– Зачем вам Лиза? Пусть спускается в каюту, а я хоть сейчас стану к штурвалу. Хватит на сегодня приключений. Вашим парням требуется перевязка и отдых.

– За них-то я не переживаю, – пробормотал Председатель, вальяжно спускаясь по трапу на палубу. – А вот твое ближайшее будущее представляется мне не слишком радостным, Женя. Видишь эту штуковину? – Председатель осклабился, постукивая по ладони длинной полированой палкой полутораметровой длины. – Такими дубинками когда-то забивали котиков на лежбищах. Потом расскажешь, каково приходилось бедным животным. Если очухаешься. Повернись-ка ко мне спиной, Женя, и опусти руки по швам. В противном случае даме твоего сердца перережут глотку.

– Без проблем, – пожал плечами Бондарь, выполнив требуемое.

Это была та самая хорошая мина при плохой игре, которая не дает покоя романистам. «Иногда, – невесело подумал Бондарь, – ничего иного не остается. Только делать хорошую мину при проигранной партии».

– Женя! – прозвучал тревожный окрик Лиззи. Почти одновременно на беззащитный затылок Бондаря обрушился чудовищный удар, сваливший капитана на палубу.

«Хорошо, что не в висок», – промелькнула мысль в готовом отключиться мозгу. Но это была глупая и даже нелепая мысль – ничего хорошего не происходило и не предвиделось.

Глава 22

Без одной минуты смерть

На пустынной площадке собралось около ста человек, среди которых Бондарь узнал тех, кого считал своими заклятыми врагами. Компания смотрелась весьма колоритно, однако озирающийся по сторонам Бондарь искал взглядом Лиззи, и только Лиззи.

– Изнываешь от нетерпения? – спросила шикарная дама, поигрывая хрустальным мундштуком со вставленной сигаретой. – Ничего, скоро ты встретишься со своей шалавой. Вот только обрадуешься ли ты этому?

Дама сказала что-то еще, но ее голос утонул в грозной музыке, доносящейся из-за спины. Бондарь обернулся и обнаружил прямо за собой жерло туннеля, из которого он появился. По толпе, наблюдавшей за ним, прокатился невнятный шум.

– Где она? – закричал Бондарь.

– Какой ты рассеянный сегодня, – хихикнул похожий на медведя бородатый чеченец. – Оглянись-ка еще раз, – предложил рыжий тип с непомерно толстой шеей.

– Разуй глаза, – грубо посоветовала черноволосая гречанка в окровавленной тунике.

Бондарь зачарованно повернулся вокруг оси. Туннель исчез, сменившись заснеженным эшафотом. На нем не было ничего, кроме брезентового полотнища, скрывающего очертания загадочного неодушевленного предмета. Достигая приблизительно метровой высоты, предмет напоминал конус с округленной вершиной.

Нет! Бондарь задохнулся от предчувствия беды. Возле брезента валялись пустые канистры и ведра. Сюда носили воду. Зачем она понадобилась на скованной морозом горной вершине?

– Ты когда-нибудь присутствовал на открытии памятников? – насмешливо спросил Председатель, сменивший светлый френч на черный, как у Фантомаса.

Бондарь вздрогнул. Он вдруг понял, что находится на эшафоте. Памятник. Изваяние. Ледяная скульптура.

Когда он стал подниматься по ступеням, зрители стали подзадоривать его одобрительным гулом, свистом, улюлюканьем, жидкими аплодисментами.

– Тебе предоставляется право снять покрывало, любимый, – печально молвила Тамара Галишвили. – Мой Бонд, Джеймс Бонд. Я предчувствовала, что ты променяешь меня на другую женщину, но не предполагала, что это будет так скоро и так больно. Теперь твоя очередь испытать боль. Извини.

– Вздор, – прохрипел Бондарь. – Мне не бывает больно. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Тогда иди и смотри, любимый, иди и смотри.

С трудом переставляя негнущиеся ноги, он подошел к брезенту и наклонился. Собственная тень была черной, как силуэт летучей мыши, агонизирующей на белом листе. Приподняв брезент, Бондарь всмотрелся в черты женского лица, проступающего сквозь ледяную глыбу. Прозрачная оболочка была довольно тонкой и, наверное, хрупкой. Но разбивать ее было поздно. Замерзшей Лиззи ничто не могло помочь, ничто. Она спала. Спала вечным сном.

Бондарь опустился на колени и поцеловал ледяные уста.

– Интересно, о какой спящей царевне толкует твой дружок? – спросил прохаживающийся по кают-компании Председатель. Успев сменить светлый френч на черный, он походил на работника похоронной конторы. Его тень перепрыгивала со стены на стену, повторяя движения пошатывающейся фигуры. Словно огромный ворон кружил по комнате. Ворон, заполучивший долгожданную добычу.

Не ответив, Лиззи уронила голову на грудь, изображая обморок. Говорить с Председателем было не о чем. Все, на что была способна Лиззи, – это сожалеть о своей беспечности. Ей было стыдно и горько. Ее схватили сонную, беспомощную, не способную оказать достойное сопротивление. Но разве это оправдывало Лиззи в глазах Бондаря? Из-за нее он оглушен и связан. Как же теперь помочь ему – любимому мужчине, пожертвовавшиму собой ради нее, Лиззи Браво? Она искала способы и не находила их. В руках Председателя не было оружия, однако добраться до него Лиззи не надеялась. Не случайно же ее и Бондаря усадили на кресла и крепко-накрепко привязали кусками каната сантиметровой толщины: руки – к подлокотникам, ноги – к стальным трубчатым ножкам. Туго перетянутые запястья Лиззи набухли и посинели, растертые лодыжки саднили и, похоже, кровоточили. За левым ухом пульсировала, набухая, шишка, и каждый резкий поворот головы вызывал тупую боль, сопровождающуюся тошнотой.

«У меня сотрясение мозга, – равнодушно констатировала Лиззи. – Странное дело. Еще месяц назад я бы с ума сходила от беспокойства за свое драгоценное здоровье. Каждый нормальный американец боится гематомы, поскольку медицина утверждает, что на месте гематомы часто возникает раковая опухоль. Мне же плевать на возможные последствия. И рак мне нипочем. Дело не в отваге, а в том, что есть вещи пострашнее злокачественных опухолей. Например, смерть».

Украдкой взглянув на Бондаря, который не переставал бредить, Лиззи внезапно осознала: его жизнь ей дороже собственной жизни. Это было настолько невероятное и неожиданное для американки открытие, что она чуть не заплакала. Ах, как поздно она узнала, что такое любовь. Не та любовь, о которой без конца поют все, кому не лень. Настоящая. Всеохватывающая. Доставляющая не столько радость, сколько страдания.

Никогда в жизни Лиззи Браво не испытывала настолько мощных, настолько прямолинейных, чистых, незамутненных чувств. Отношение к Бондарю выражалось знаком «плюс», это было абсолютно положительное чувство. Ненависть к Председателю сконцентрировалась на противоположном полюсе, она была сплошным отрицанием. Все остальное, существовавшее между плюсом и минусом, не имело особого значения.

«Вот она, знаменитая загадка русской души, – подумала Лиззи. – Эти люди бросаются из крайности в крайность, потому что постоянно разрываются между любовью и ненавистью. В них заложены качества величайших святых и величайших грешников. Сумею ли я ужиться среди них?»

«Нет, – ответил бесстрастный внутренний голос. – Не сумеешь. О какой жизни может размышлять человек, обреченный на смерть?»

Ответить Лиззи не успела. Ей был адресован совсем другой вопрос, произнесенный вслух.

– Долго ты еще будешь прикидываться? – раздраженно поинтересовался Председатель, которому надоело прохаживаться вокруг стола и сидящих за ним пленников. – Ты ведь в сознании, я знаю.

Лиззи молчала, сохраняя неподвижность.

– Что ж, посмотрим, насколько хорошо ты справляешься со своей ролью.

Уловив угрожающие нотки в голосе корейца, она приоткрыла один глаз, наблюдая за ним сквозь ресницы. Держа в руке странный нож, напоминающий очертаниями акулий плавник, он приблизился к пленнице и, сопя, принялся кромсать ее кофточку.

Это напоминало безумный хэппенинг в «Карнеги-холле», на котором однажды присутствовала Лиззи. Одна участница уселась на стул посреди сцены, положила рядом ножницы и предложила зрителям поочередно отрезать клочок ее одежды. От желающих не было отбоя. Закончилось тем, что артистка осталась в чем мать родила, а перевозбужденные мужчины устроили ей настоящую овацию.

Лиззи Браво никогда не мечтала о популярности такого рода.

– Прекратите немедленно, – прошипела она, когда лезвие ножа добралось до пояса ее джинсов.

– Почему шепотом? – удивился Председатель, не прерывая своего занятия. – Не хочешь нарушать покой своего благородного рыцаря? Похвально, похвально. – Треугольный клинок вспорол штанину до лодыжки, остановившись в сантиметре от пут, удерживающих Лиззи. То же самое повторилось со второй штаниной.

– Извращенец проклятый, – сказала Лиззи, когда ее ноги оголились. – Все вы тут извращенцы. Добираешься до моего нижнего белья?

– О чем ты? – нахмурился Председатель.

– Я все знаю, – процедила Лиззи. – Вы носите женское белье под мужской одеждой. Не стыдно?

– Бред какой-то…

Нож поочередно перерезал бретельки бюстгальтера, затем – тесемку трусиков. Завершивший работу Председатель удовлетворенно щелкнул языком и заявил:

– Никакая ты не блондинка и никогда блондинкой не была.

– Вы испортили мою одежду только для того, чтобы убедиться в этом? – возмутилась Лиззи.

– О нет, – заверил Председатель американку. – У меня совсем другие планы. Ты когда-нибудь видела, как подсмаливают свиную тушу?

В словарном запасе Лиззи не нашлось такого слова «подсмаливают». Однако упоминание свиной туши ей определенно не понравилось. Никакой женщине оно не пришлось бы по нраву, тем более в таком контексте. Уж не намек ли это на недостатки фигуры?

– Вы бессовестный человек, – процедила Лиззи. – Вам не стыдно?

– Мне? – Председатель вперился в Лиззи взглядом из-под полуопущенных век. – Почему мне должно быть стыдно? Ведь это не я раскорячился здесь, как на унитазе, со спущенными штанами. Не я стану верещать, когда меня будут подсмаливать заживо.

– Что значит подсмаливать?

Любопытство подвело Лиззи. Она прикусила язык слишком поздно. Когда вопрос уже прозвучал, вызвав неподдельное изумление Председателя.

– Ты спрашиваешь, что такое подсмаливать? – переспросил он. – Любопытно, любопытно. Давно живешь в России?

– Нет, – ответила Лиззи после некоторого колебания. Ей казалось, что она поступила правильно, поскольку только таким образом можно было оправдать незнание местных обычаев. Она ошиблась.

– Может быть, ты никогда не пробовала русского сала? – оживился Председатель.

– Пробовала, – осторожно произнесла Лиззи. – Оно мне не понравилось.

– А как насчет эстонской кухни? Какое блюдо самое вкусное?

– Их так много…

– И все-таки. – Председатель плотоядно улыбнулся. – Я слышал, у вас необычайно популярен рижский пудинг с черноплодной рябиной…

Это был тупик. Ловушка. Неуверенно, как если бы она чувствовала под ногами готовую разверзнуться трясину, Лиззи пробормотала:

– Терпеть не могу национальную кухню.

– Так я и думал, – кивнул Председатель. Его глаза приняли сосредоточенное выражение. Он вплотную приблизил свою физиономию к лицу пленницы, так что их носы едва не соприкасались друг с другом, и вкрадчиво поинтересовался: – Тогда давай поговорим о чем-нибудь другом. Не хлебом единым живет человек, верно? – Каждое слово, срывающееся с губ Председателя, было окутано смрадным дыханием. – Итак, Эстония. Маленькая страна на берегу Балтийского моря. Или я ошибаюсь? Ну да, Эстонию омывает Северный Ледовитый океан. Моржи, белые медведи. И маленькая девочка Лиза, бродящая среди сугробов. Она не любит эстонскую кухню, но знает родной язык. Я угадал?.. Как будет по-эстонски «медведь»?..

– В моей семье разговаривали на русском языке, – заявила отвернувшаяся Лиззи.

– Что может быть естественней! – воскликнул Председатель. – Великий русский язык! Язык Пушкина и Тараса Шевченко. Ты учила в школе стихи Шевченко?

– Я была плохой ученицей. У меня плохая память.

– Но название своего родного города ты знаешь?

– Знаю, но не скажу.

– Почему? – спросил распрямившийся Председатель.

– Не хочу, – отрезала Лиззи.

– И правильно. Что за удовольствие сразу получить ответы на все свои вопросы? – Председатель направился к выходу. – Сначала поиграем в допрос отважной эстонской партизанки, попавшей в лапы НКВД. Вспомним свой родной язык и город. Выясним, в конце концов, чем отличается обычное сало от подсмоленного. – Председатель открыл дверь. – Я скоро. Вот только заправлю лампу и вернусь.

И снова Лиззи брякнула, не удержав язык за зубами:

– Куда вы собираетесь заправлять лампу?

– Узнаешь, – зловеще пообещал Председатель. – Скоро все узнаешь, эстонка по имени Лиза. На собственной шкуре.

Вряд ли что-то могло обнадежить американку сильнее, чем открывшиеся глаза Бондаря. Едва закрылась дверь за Председателем, как он вскинул голову и быстро произнес:

– Запираться бессмысленно. Расскажи этому ублюдку правду. Вали все на меня. Пусть разбирается со мной.

– Женя, – обрадованно прошептала Лиззи, – Женечка! Я так счастлива, что с тобой все в порядке.

– Прибереги телячьи нежности на потом, – грубо оборвал ее Бондарь.

– Оно будет – потом?

– Прекрати! Скажи мне, ты поняла свою задачу?

– Да, но…

– Отлично, – кивнул Бондарь, не удержавшись от болезненной гримасы.

– Повторяю: вали все на меня. Не скрывай, что я из ФСБ.

– Ни за что! – с жаром воскликнула Лиззи. – Ты ранен, у тебя до сих пор течет кровь из ушей, а я в полном порядке. Пусть допрашивают меня. Пусть даже изнасилуют, пусть! Ты ведь не бросишь меня за это?

– Изнасилуют, – мрачно повторил Бондарь. – Не надейся отделаться так легко. Тут сейчас такое начнется.

– Что?

– Пытки, Лиза, настоящие азиатские пытки. Правда, при помощи современных средств, что дела не меняет.

– О какой лампе говорил этот ужасный человек?

– О паяльной, – просто ответил Бондарь. – Вот почему не смей отпираться или врать. Говори все, как есть.

– Но тебя убьют! – вскричала Лиззи. Ответ был преисполнен горечи:

– Конечно, но не сразу. Хотел бы я умереть прямо сейчас.

– Ты не имеешь права пасировать перед трудностями, Женя!

– Пасовать, Лиза, – поправил американку Бондарь, – па-со-вать.

– Все равно не имеешь права, – упрямо сказала Лиззи.

– Ну-ка, посмотри мне в глаза.

– Смотрю.

– Ты видишь в них страх?.. Растерянность?.. Отчаяние? – продолжал Бондарь.

– Нет, – выдохнула Лиззи.

– Тогда положись на меня. Делай, как я тебе говорю. Никакой самодеятельности. Никаких самопожертвований.

– Я постараюсь.

– Нет, Лиза, – отрезал Бондарь. – Ты не постараешься. Ты в точности выполнишь все, о чем я тебя попросил.

– Ладно, – не слишком решительно пообещала Лиззи.

– Не слышу уверенности в голосе!

– Ладно, ладно.

– Еще раз, – потребовал поднявший брови Бондарь.

– It’s O.K.

– Вот так-то лучше.

– Но за это ты должен честно ответить мне на один вопрос, – заявила Лиззи. – Честно и прямо.

– Я готов, – наклонил голову Бондарь. Он поторопился. Потому что услышанное озадачило его до глубины души.

– Я действительно толстая? – спросила Лиззи с таким видом, будто вошла в ледяную воду.

– Тебя волнует это? Сейчас?

Бондарю показалось, что он ослышался. Если бы не привязанные к подлокотникам руки, он бы непременно вытер кровь, скопившуюся в ушных раковинах. Лиззи шумно сглотнула слюну и подтвердила:

– Да, Женя. Меня очень волнует, действительно ли я такая толстая, как намекал этот мерзавец. Конечно, – призналась она, опустив глаза, – почти всякая девушка старше двадцати пяти лет не обходится без пары унций лишнего жира, но сравнивать меня со свиной тушей – это уж слишком.

Приступ гомерического хохота чуть не опрокинул Бондаря вместе с креслом. Сказалось нервное напряжение последних часов. Он смеялся так весело, так заразительно, что вскоре и Лиззи присоединилась к нему, сначала опасливо, потом все смелее и смелее. Походили они при этом на парочку безумцев. А как еще они могли вести себя в столь безумной ситуации?

– Веселитесь? – спросил Председатель, вернувшийся в кают-компанию с механической паяльной лампой. – Завидую вам. – Поставив уродливый агрегатик на пьяно шатающийся стол, Председатель быстрыми нажатиями плунжера подкачал воздух и добавил: – Хотя не очень. Почему-то мне кажется, что сейчас вам станет не до смеха. – Председатель чиркнул спичкой и поднес к горелке. Из нее вырвался десятисантиметровый язык голубоватого пламени. – Работает, – восхитился он. – Такая старая, а работает. Умели же раньше делать вещи. Со знаком качества.

– Сделано в СССР, – произнес Бондарь.

Председатель никак не отреагировал на реплику. Взял пышущую огнем лампу за ручку, обогнул стол и приблизился к Лиззи. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как стучат ее зубы да зловеще шипит пламя.

– Беседовать станем, – пояснил Председатель. – Говорить. По душам.

– Вы за это ответите, – пригрозила дрожащая Лиззи.

– М-м? Перед кем?

– Перед Соединенными Штатами Америки.

– Возможно, – равнодушно сказал Председатель. – А возможно, Америка сама заплатит по долгам. К ней накопилось много, очень много претензий.

Председатель поставил лампу подальше от края стола, приподнял, кряхтя, кресло с пленницей и развернул к себе.

– Вот что, – мрачно проговорил Бондарь. – Давайте обойдемся без цирковых аттракционов. Я готов говорить правду. – Председатель снова вооружился лампой и окинул Лиззи взглядом художника, оценивающего натурщицу. – Волос на теле практически нет, – сказал он, но настоящему совершенству нет предела. Пожалуй, начнем отсюда.

Председатель наклонился, но тут же отпрянул, ошеломленный воплем Лиззи. У Бондаря даже зазвенело в ушах, настолько пронзительным и громким голосом обладала его избранница.

– Нет! Не смейте! Вы не имеете права обращаться с пленниками таким образом. О ваших варварских пытках узнает сам американский президент!

– Прекрати молоть ерунду, – рявкнул Бондарь, по вискам которого ползли капли пота. – Давай по существу, Лиза. Про электронное письмо, про слежку за яхтой, про то, что я являюсь капитаном ФСБ.

– Всего лишь капитан? – огорчился Председатель. – Досадно, но ладно. – Он погасил горелку и присел на корточки перед американкой, держась за ее расставленные колени. – А какой чин у тебя, перекрашенная блондинка?

Зажмурившись, чтобы не видеть маячащую перед ней физиономию, Лиззи Браво заговорила. Вначале она останавливалась, как бы спрашивая себя, стоит ли быть с корейцем абсолютно откровенной, но Бондарь подгонял ее, понимая, что секретные сведения уже не имеют значения. Яхту раскачивало все сильнее, волны гулко ударялись в борт, паяльная лампа скользила по столу, как живая. Каким бы ни был конец драмы, а наступит он задолго до рассвета. Либо смертью Бондаря и Лиззи, либо крушением «Летучей рыбы»: либо одновременной гибелью яхты и всех, кто на ней находился. Запираться и юлить не было смысла. Все было просто, предельно просто.

– Ну, что ж, – протянул Председатель, когда Лиззи умолкла, прикусив губу. – Будем считать, что мисс американка заслужила некоторую передышку. – Он встал и повернулся к Бондарю. – Теперь твой черед, капитан Женя. Сухопутный капитан, столь сведущий в приемах самообороны как с оружием, так и без оного. Тебя взбодрить? Или обойдемся без огонька?

Радуясь, что кореец оставил Лиззи в покое, Бондарь заговорил.

Рассказ занял десять минут, еще столько же времени ушло на наводящие вопросы и уточнения. Обдумав все, что рассказали пленники, Председатель насмешливо произнес:

– Что ж, товарищи шпионы, я поздравляю вас с тем, что наша беседа прошла столь гармонично. Дело могло осложниться, будь это сугубо мужской разговор. Дамы в таких случаях весьма полезны, согласен, Женя?

«Ты еще не знаешь, что такое настоящий мужской разговор», – зловеще отметил про себя Бондарь и неохотно разомкнул плотно стиснутые челюсти, чтобы процедить:

– Согласен. Что дальше?

– Дальше? – Председатель попробовал пальцем лампу. – Дальше опять будем разводить огонь.

– Какой в этом смысл? – возмутился Бондарь. – Зачем пытки, когда ты и без них все знаешь?

– Зачем пытки? Ты не понимаешь? Что может быть увлекательнее? – Председатель извлек из кармана френча спичечный коробок и потряс его в воздухе, заинтересованно прислушиваясь к тарахтению внутри. – Во мне сохранилось много детского, непосредственного, Женя, – сообщил Председатель. – Мальчиком я любил жечь муравьев и отрывать лапки кузнечикам. Спустя годы насекомые мне наскучили, тогда я заменил их людьми, вот и все. Просто наступил ваш черед. – Он благожелательно улыбнулся и положил коробок на стол. – А что, есть возражения?

Лиззи задергалась в своем кресле, но боль в запястьях и лодыжках заставила американку утихомириться.

– Ты не справишься с яхтой, – напомнил помрачневший Бондарь Председателю. Тот торжествующе засмеялся:

– Ошибаешься. Я внимательно наблюдал за тобой, когда ты разыгрывал из себя опытного морского волка. И теперь справлюсь с «Летучей рыбой» сам.

– А если нет? – скучно спросил Бондарь. Судя по дрогнувшим щекам Председателя, такое предположение пришлось ему не по нраву.

– Увидим, – заявил он. – Я намереваюсь провести маленькие испытания прямо сейчас. Сниму корабль с якоря, проплыву сотню метров, и тогда…

– Не слишком ли рискованно? – полюбопытствовал Бондарь таким тоном, словно речь шла о какой-то отвлеченной проблеме, никак не затрагивающей его лично.

– Я рискую на протяжении многих лет, и пока что удача мне улыбалась. – В подтверждение своим словам Председатель мимолетно обнажил зубы, бессознательно скопировав оскалившегося бульдога. – Короче, я намерен исполнить свой замысел, пока не разыгралась настоящая буря.

– Мы не станем желать вам удачи, – обронила Лиззи. Ее губы от беспрестанных покусываний сделались ярко-вишневыми.

«Словно вареньем все это время объедалась», – подумал Бондарь.

– И правильно сделаете, – кивнул Председатель. Схватившись за привинченный к полу стол, чтобы не упасть, он пояснил:

– Если пробный рейс пройдет удачно, я вернусь и закончу начатое. – Он показал подбородком на лампу и спичечный коробок, елозящие по раскачивающемуся столу. – Молитесь о том, чтобы я оказался некудышним штурманом. В этом случае придется отложить забаву до лучших времен, а тебя, Женя, поставить к штурвалу.

Председатель уставился на Бондаря.

– Выкуси! – прорычал капитан, жалея, что не имеет возможности показать жестом, какой именно предмет имеется в виду. Но Председатель его понял. Он внимательно посмотрел на американку и произнес:

– Тогда я попрошу товарища Лиззи Браво помочь мне убедить тебя, Женя, не упрямиться понапрасну. Женщины уязвимы и впечатлительны. Может быть, для начала я сожгу Лиззи волосы на голове, а может, что-нибудь другое. – Председатель лучезарно улыбнулся. – Будь уверен, Женя, она будет кричать так самозабвенно, так страстно, как никогда не делала этого в постели. Ты не сможешь ей отказать.

– Я не закричу! – возразила Лиззи. Мужчины, состязающиеся в прочности скрестившихся взглядов, не удостоили ее вниманием. Точно так же они отнеслись бы к заверениям маленькой девочки, решившей никогда не спать, чтобы не видеть ночных кошмаров. Трогательно, но неубедительно.

– А ты не допускаешь такой возможности, что бомбы взорвутся от удара о скалу? – спросил обретший прежнее хладнокровие Бондарь. – Сколько мегатонн у нас под ногами, Константин Ли? Представляешь, как они рванут при столкновении с островом?

– Во-первых, – рассудительно ответил Председатель, – бомбы не снабжены запалами. Запалы хранятся отдельно, поэтому бомбы безопасны, как бревна. – Во-вторых, посадить «Летучую рыбу» на мель у меня столько же шансов, сколько у тебя, Женя. Ты ведь сам признался, что никогда не управлял кораблями и абсолютно не знаешь фарватера.

– Но некоторый опыт у меня все же появился, – заметил Бондарь.

Все это время он пытался ослабить путы на руках и ногах, однако морской канат не поддавался усилиям. Создавалось такое впечатление, что узлы затянулись даже крепче.

– Минут через двадцать мы окажемся в равных условиях, – заявил Председатель. – И как только я решу, что мой опыт ничем не уступает твоему, настанет Время Проявления Истинной Сущности Человека.

Высокопарное выражение принадлежало Тому, чье имя не принято произносить вслух. В отличие от большинства других афоризмов Величайшего оно не цитировалось в учебниках, книгах и газетах. Его знали лишь просвещенные. Такие, как Константин Ли.

Сегодня на родине о нем помнили, на него возлагались большие надежды. А завтра? Все зависело от успеха предприятия. Стоит Председателю Ли обмануть надежды своего главного и единственного господина, как для него самого наступит Время Проявления Истинной Сущности Человека.

Время пыток.

Ходили слухи, что ни один допрос государственной важности не проходил без личного участия Величайшего. В одном из Его кабинетов висел специальный халат, покрытый бурыми пятнами, и лежала циновка, которую тоже никогда не отмывали от подобных пятен. Когда Он выходил из своего кабинета, одетый в этот халат, со свернутой в рулон циновкой под мышкой и шел подземными коридорами, об этом сразу становилось известно. Даже видавшие виды сотрудники Разведывательного Отдела Генерального Штаба Армии замолкали и склонялись над столами, боясь привлечь к себе внимание Величайшего.

Шепотом рассказывали, что он входил в камеру, аккуратно расстилал циновку и усаживался напротив мужчины или женщины, прикованных к столбу пыток. Внимательно глядя в глаза жертвы, Он тихо произносил номер какой-нибудь из Шестидесяти Шести Процедур, Способствующих Откровенности. Специалисты с ходу понимали, что от них требуется, и принимались за дело. А Величайший не отрывал глаз от лица жертвы, вдыхая запахи слез, пота и крови, как аромат душистых цветов. В зависимости от того, насколько менялось выражение лица допрашиваемого, отдавался приказ об изменении пытки (например, номер 22 или номер 40), после чего истязания возобновлялись. Когда силы и самообладание покидали жертву и начинались мольбы о милосердии, Величайший приговаривал отеческим голосом: «Ну-ну, товарищ, не надо плакать. Расскажи мне все, и страдания прекратятся. Хочешь, чтобы все поскорее закончилось? Поверь, я тоже этого хочу. Говори правду, и тебя уведут отсюда. Тебя ждет мягкая удобная постель, ты уснешь и забудешь обо всем, обо всем».

Но если Величайший видел в глазах жертвы упрямство, Он укоризненно произносил другие слова: «Ты глуп, а глупые люди обречены на страдания. Боль, которую ты перенес, – это только начало, пустяк. Не веришь? Тогда, товарищ, мы будем вынуждены попробовать что-то другое».

Специалисты снова меняли инструменты и методы пытки, а Величайший сидел и наблюдал, как сознание и жизнь медленно покидают человека.

Но подобное случалось очень редко. Мало кто обладал такой силой воли, чтобы пройти до конца круги ада подземных застенков, мало кто отказывался подчиниться отеческому голосу, сулящему тишину и покой. Истязаемые почти всегда сдавались, потому что Величайший инстинктивно угадывал момент, когда взрослый сильный человек превращался в беспомощного ребенка, способного лишь хныкать и размазывать сопли по лицу.

Иногда Председатель Ли представлял себе, как подобная метаморфоза происходит с ним самим, и тогда смерть в открытом море казалась ему куда предпочтительнее провала операции. Он твердо решил перерезать себе глотку в случае катастрофы, но это не избавило его от постоянного тягостного страха, поселившегося в сердце. Истязания других людей отчасти приглушали этот страх, хотя не рассеивали его полностью. И все же это было лучше, чем ничего. Чужие унижения и страдания помогали забыть о том, что Председатель может очутиться в точно таком же незавидном положении. Так почему проклятый русский и его американская потаскушка упорно не желают унижаться и молить о пощаде? Почему они не вопят от ужаса, не проявляют должного уважения к Председателю, не обещают исполнять его малейшие прихоти? Что есть в них такого, чего не достает ему самому? И подчиняясь непреодолимому стремлению проникнуть в тайну чужого мужества, Председатель тихо спросил:

– Скажите правду, вам не страшно? Вы не хотите попросить меня о снисхождении? – В его взгляде появилось что-то похожее на жалобное выражение. – Вы, оба, ну, скажите же что-нибудь! Не сидите, как две бесчувственные мумии. Что вы думаете о своем поражении? Разве вы не считаете, что я обставил вас по всем статьям?.. Я, – Председатель ударил себя кулаком в грудь, – я переиграл ФСБ и ЦРУ, вместе взятые! Как вам такая горькая пилюля? Не стоит поперек горла?

– Насчет пилюль, – обронил Бондарь, глядя на распаренную физиономию Председателя. – Без них тебе действительно не обойтись, Константин Ли. – Вся твоя биография – сплошная история болезни. Прогрессирующая паранойя, вот как это называется. Навязчивый бред. Мания величия плюс мания преследования в одной упаковке. Лечиться не пробовал? – Бондарь улыбнулся уголком рта. – По глазам вижу, что нет. Так я и думал. Чего еще ожидать от бешеной собаки, брызгающей слюной? Медицина тут бессильна. Таких, как ты, Константин Ли, отстреливают. Впрочем, есть еще один выход – самоубийство. Параноики часто кончают с собой. Привяжись к якорю и прыгай в воду, пока тебя не лишили такой возможности.

С каждым словом Бондаря лицо Председателя все сильнее искажалось гневом, глаза наливались кровью, пот градом катился с подбородка, рот приоткрылся, обнажая расставленные веером зубы, струйка слюны поползла и повисла над стоячим воротником френча.

Бондарь видел, что довел корейца до исступления, и сделал это намеренно. Нужно было добиться того, чтобы Председатель совершенно потерял голову от гнева. Чтобы выскочил из каюты, как ошпаренный, оставив на столе паяльную лампу и спички.

Результат превзошел все ожидания. Шумно хватая ртом воздух, Председатель метнулся в угол, схватил уже знакомую Бондарю дубинку и пустил ее в ход, выкрикивая что-то невразумительное. Наносимые удары были столь яростными, что Лиззи зажмурилась, не в силах наблюдать за тем, как избивают ее любимого. Председатель неистовствовал долго. Один раз ему даже пришлось поднимать с пола кресло вместе с привязанным Бондарем. Наконец дубинка выпала из усталой руки и с грохотом покатилась по пляшущему под ногами полу.

– Для начала хватит, – пропыхтел Председатель, вытирая вспотевшие ладони о штаны. Пошатываясь, как пьяный, он добрался до двери и обратился к Лиззи через безжизненно мотающуюся голову Бондаря: – Думаю, продолжение будет более впечатляющим. Когда твой дружок очнется, передай ему, что я предвкушаю новую встречу. К утру вы оба превратитесь в обугленные трупы. Интересно, акулам придется по вкусу мое угощение? Подозреваю, что до сих пор им не предлагали полакомиться поджаренной человечиной.

Лиззи снова закрыла глаза. Дверь хлопнула, как закрывшаяся крышка гроба.

Бондарь с трудом поднял голову и попытался улыбнуться разбитым ртом.

– Неужели было обязательно доводить его до бешенства? – выкрикнула Лиззи с отчаянием.

– Обязательно.

– Но зачем, зачем?

– Чтобы товарищ председатель не успел подумать, – не слишком внятно ответил Бондарь.

Лиззи с ужасом посмотрела на его расквашенное лицо:

– Ты весь в крови.

– Порядок, – хрипло произнес Бондарь. – Не беспокойся. Человечество мы спасем. Если не все, то некоторую его часть.

– Кого ты имеешь в виду?

– Тебя и себя, кого же еще.

– У тебя есть план? – приободрилась Лиззи.

– Само собой. Как только вернусь в Москву, сразу же отправлюсь в стоматологию. – Бондарь сплюнул и поморщился, услышав костяной стук прокатившегося по полу зуба.

– Плохой план, Женя. Неправильный.

– У тебя есть лучше?

– Тебе надо к хирургу, а не к стоматологу, – решительно произнесла Лиззи. – Бровь рассечена, переносица распухла…

– Голова обвязана, кровь на рукаве, – пробормотал Бондарь, – след кровавый стелется по сырой траве.

– Эй, эй! Ты опять бредишь?

– С чего бы мне бредить? Череп вроде не проломлен. – Бондарь подвигался, оценивая масштаб полученных увечий. – Плечо, правда, побаливает, и дышать трудновато.

– Неудивительно, – сказала прослезившаяся Лиззи. – Ведь этот узкоглазый колотил тебя, как ненормальный. Я слышала треск.

– У него лопнули штаны от усердия? – попробовал отшутиться Бондарь.

– У тебя ребра хрустели!

– Ерунда. До свадьбы заживет.

Лиззи подалась вперед так порывисто, что едва не упала вместе с креслом:

– До свадьбы? До какой свадьбы? С кем?

Слишком опасная была затронута тема, чтобы развивать ее дальше. Не ответив американке, Бондарь посмотрел на лампу. Каждое движение головой отдавалось болью, словно ею вдосталь поиграли в футбол, прежде чем присобачить обратно. Однако серьезных травм не наблюдалось, насколько можно было судить, не имея возможности пошевелить ни рукой, ни ногой. Константин Ли дубасил беззащитного пленника неумело, в слепой ярости.

– Так, – задумчиво произнес Бондарь. – Полагаю, у нас все получится.

– Хотелось бы, – сказала Лиззи. Она неотрывно наблюдала за Бондарем, испытывая странную смесь сочувствия и восхищения. Глаза на его перепачканном кровью лице заплыли, отчего казались сонными, однако напряженная линия челюсти свидетельствовала о крайней степени сосредоточенной решимости. Лиззи буквально кожей чувствовала, как Бондарь собирает волю в кулак. Концентрирует ее. Накапливает силы перед отчаянным броском.

Это не было иллюзией. Когда Бондарь снова взглянул на Лиззи, его глаза блестели, как у влюбленного юноши, способного перевернуть мир.

– Спички, – сказал он, кивнув на стол. – Я спровоцировал товарища председателя, чтобы он не додумался сунуть коробок в карман. Теперь нам обоим предстоит физическая разминка. Делай, как я. – Бондарь принялся осторожно раскачивать свое кресло, сантиметр за сантиметром приближая его к столу. – Получается?

– Угу, – пропыхтела Лиззи, осваивающая новый способ передвижения.

– Твоя задача – подобраться ко мне вплотную. Только, не упади, ради бога. Иначе все пропало.

– Что?

– Не будем тратить время на разговоры, – прерывисто произнес Бондарь. – Следует поспешить, не то лампа совсем остынет.

Ничего не понимая и думая, что затея напоминает какую-то странную детскую игру, Лиззи стала осторожно раскачиваться в нужном направлении. Иногда волны помогали ей, а иногда мешали. Вскоре американка приноровилась к их ритму, и дело пошло на лад. Широко расставленные ножки кресла охотно скользили под уклон, когда пол каюты наклонялся в сторону Бондаря.

Сам он, добравшись до стола, сильно откинулся назад и резко бросился грудью на стол. Хватая коробок, он сильно ушиб подбородок, зато крепко стиснул его зубами. Вставшее на дыбы кресло попыталось опрокинуться на спинку, но Бондарь сумел укротить его, всем весом налегая на подлокотники.

Шурух! Передние ножки ударились об пол и застыли, как вкопанные. Кресло было слишком тяжелым, чтобы реагировать на качку. Бондарь был слишком осторожен и расчетлив, чтобы упустить свой шанс.

Лиззи до самого конца не верила в успех, однако они сделали это. Сделали вместе. Ее до сих пор сотрясала нервная дрожь. Еще бы! Малейший просчет, одно неверное движение – и все пошло бы насмарку. Лишь сверхъестественное спокойствие Бондаря помогло американке выполнить все, что от нее требовалось. В том, как сблизились их лица, когда спичечный коробок переходил из мужского рта в женский, не было ничего сексуального, однако грудь Лиззи окаменела, пока Бондарь зубами снимал с нее лоскуты разрезанного бюстгальтера, Лиззи старательно глотала набегающую слюну. Ни в коем случае нельзя было намочить коробок, зажатый между зубами – ни при каких обстоятельствах.

Лиззи справилась с этой задачей. Непонятно как, но справилась. И Бондарь, соорудивший перед собой кучу тряпья, одобрительно сказал:

– Молодец. Умница.

– Га-га-гу, – промычала Лиззи, из оскаленного рта которой торчал спичечный коробок. Что означало: «Стараюсь».

– Всегда носи хлопчатобумажное белье, – наставительно сказал Бондарь. – Оно горит значительно лучше, чем синтетика.

– Го-га-го-гу-га-го-гэ? – переспросила Лиззи. Она не знала, что такое «хлопчатобумажное».

– Коттон, – пояснил Бондарь. Заметив, что Лиззи намеревается что-то добавить, капитан предостерегающе помотал головой. – Дискуссия отменяется. Сейчас нам предстоит самое трудное. Выдвини языком середину коробка так, чтобы я мог достать оттуда спички. Не волнуйся, дыши ровно, не делай резких движений. – Бондарь подмигнул Лиззи, что выглядело довольно жутковато при его разукрашенной физиономии. – У тебя получится. Что-то вроде первого целомудренного поцелуя. Губы каменные, двигается только язык.

Их головы снова соприкоснулись. Так продолжалось несколько раз, пока Бондарь не выложил на стол три спички. Правда, поджечь остатки лифчика с первой попытки не удалось. Лиззи покрепче стиснула коробок, а Бондарь зажал в зубах спичку. Наконец приноровившись к амплитуде качания, Бондарь чиркнул серой о серу, высек пламя и поднес его к уголку тряпочки.

Дыма получилось больше, чем огня, однако Бондарь заявил, что это даже хорошо. По его словам, поджигание паяльной лампы могло занять минуты три. Капитан взялся за дело одновременно с рокотом двигателей, оповестивших о том, что яхта снялась с якоря. Бондарь попросил Лиззи повернуть кресло правым боком, набрал полную грудь воздуха и повторил испытанный трюк с броском на стол. Лиззи услышала, как заскрежетали многострадальные зубы любовника, вцепившегося в железную ручку лампы, чтобы придвинуть ее вплотную.

Возня с вентилем и плунжером продолжалась довольно долго. Бондарь попеременно действовал губами и подбородком, а кровь капала на стол и тряпки тлели все слабее. И все же лампа была поднесена к костерку, после чего раздалось знакомое ровное шипение пламени. Бондарь мгновенно отпрянул, но огненный язык успел лизнуть его изуродованное лицо. Американка, ожидавшая услышать болезненный возглас, вытаращила глаза, когда до нее донеслось почти равнодушное:

– Порядок. Теперь еще одно испытание, Лиза. – Бондарь слабо улыбнулся. Готова к неприятным ощущениям?

– Конечно, – сказала Лиззи.

– Тогда поехали.

Бондарь вытянул шею и прикусил ручку лампы. Казалось, эта тяжесть вывихнет ему челюсть или выломает передние зубы, однако капитан успешно снял лампу со стола и поднес пламя к веревке, удерживающей руку Лиззи на подлокотнике кресла.

– Ох, – вырвалось из ее груди. Бондарь изо всех сил старался держать лампу ровно, чтобы пламя било только в одно место, но качка и неимоверная усталость мешали ему. К концу процедуры запястье Лиззи представляло собой один сплошной ожог, а ее искусанные губы сменили вишневую окраску на фиолетовую.

И все-таки дело было сделано.

Как только перегоревшие путы упали на пол, Лиззи подхватила лампу, фактически, выроненную Бондарем.

– Скорей, – пробормотал он, прислушиваясь к тарахтению двигателя. Действуя одной рукой, Лиззи принялась пережигать веревки на его руках и ногах. Бондарь сидел молча, прикрыв веки. Создавалось впечатление, что его организм перенасытился болью и отказывается реагировать на многочисленные ожоги. Лиззи даже заподозрила, что Бондарь попросту задремал или отключился, но в нужный момент он открыл глаза и сказал:

– Благодарю за службу.

– Что ты, что ты! – отозвалась она. – Это тебе спасибо!

– Нужно говорить: «Служу Советскому Союзу». – Бондарь отобрал у Лиззи лампу, погасил ее и со стуком поставил на стол.

– Советского Союза давно нет, – напомнила американка, испугавшись, что ее возлюбленный тронулся рассудком. – И почему ты меня не развязываешь?

– А зачем? – глухо спросил разминающий конечности Бондарь. Левая рука работала со скрипом, норовя повиснуть плетью. Даже кровавая маска не могла скрыть смертельной бледности, разлившейся по лицу Бондаря, когда он совершил пару опрометчивых движений. – Это не приключенческий боевик, – выдавил он из себя, – это жизнь. Тебе что, не терпится обмыть лицо героя водой и наградить его благодарным поцелуем? А потом неплохо бы принять освежающий душ, выпить по стаканчику старого доброго виски «Хайг-энд-Хайг» и заняться бурным сексом на поле боя. Так, что ли?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Женя, – пролепетала потрясенная Лиззи, увидев, как Бондарь направляется к двери. – Ты меня бросаешь?

– Черт, совсем забыл. – Капитан повернул обратно.

– А я уже думала, что так и останусь сидеть связанная, – призналась Лиззи со слезами на глазах.

– Конечно, останешься. Куда ты денешься? – Прихватив дубинку, Бондарь решительно двинулся в обратном направлении.

– Женя! – крикнула Лиззи. – Не ходи туда один! Это опасно!

– Дату смерти изменить нельзя, я уже говорил. Значит, надо идти.

Обернувшийся Бондарь подмигнул американке. На его лицо нельзя было смотреть без содрогания.

– Ты… ты хочешь сказать, что тебя убьют? – спросила Лиззи, едва ворочая онемевшим языком.

– С чего ты взяла, что я говорю о дате своей смерти? – удивился Бондарь. – По-моему, на корабле хватает куда более достойных кандидатов в покойники.

Не добавив к сказанному ни слова, он вышел.

Первыми подвернулись под горячую руку Бондаря трое корейцев, карауливших выход на палубу. Они собрались в предусмотрительно открытом кубрике, из которого просматривался полутораметровый отрезок коридора. Один, памятуя о фантастическом умении пленника обращаться с ножом, вооружился подводным ружьем и даже успел опробовать его, дважды пробив перегородку стальной стрелой. Двое раненых корейцев не разделяли многословных восторгов своего товарища. Наспех перебинтованные, они сидели на койке, вперив тусклые взгляды в дверной проем. Потеря крови, усугубленная морской болезнью, придала их желтым лицам зеленоватый оттенок. Раненым корейцам больше не хотелось сражаться, не хотелось мстить русскому, не хотелось куда-то плыть и надеяться неизвестно на что. Парень с подводным ружьем безостановочно тараторил, а они отмалчивались. Каждый из этих двоих таил в глубине души нехорошее предчувствие. До появления Бондаря корейцы полагали, что оно вызвано опаской перед усиливающимся штормом. Естественное чувство. Оба не умели плавать. Оба до колик боялись акул и прочих чудищ, обитавших в морской пучине. Но эти страхи отошли на задний план, когда в кубрик ворвался человек, которого корейцы мысленно считали мертвым: ну, почти что мертвым. Ведь он был оглушен, связан, избит, деморализован. Он должен был смириться и покориться судьбе. Но он не смирился.

Это походило на страшный сон.

– Убирайся! – истерично взвизгнул юноша с искромсанными руками и пальцами. Схватить нож он был не в состоянии да и не пытался. Он просто хотел, чтобы русский демон скрылся из виду. Исчез. Испарился.

– На пол, – тихо сказал Бондарь. – Уткнулись носом в пол и закрыли глаза.

Не отрывая глаз от занесенной дубинки, юноша с перебинтованным туловищем грохнулся на четвереньки и растянулся на полу первым, причитая:

– Мы сдаемся, мы сдаемся.

Следующим улегся тот, который предложил Бондарю убираться. Он искренне сожалел об этой бестактности, но никаких других русских слов припомнить не получалось. Оставалось лежать ничком и считать секунды до того момента, когда дубинка обрушится на незащищенную макушку, сокрушив ее, как ореховую скорлупу.

– Тебе особое приглашение требуется? – спросил Бондарь у третьего корейца. Тот, машинально держа ружье, опустился на колени, тараторя:

– Мы ничего не имеем против тебя, ничего. Это все Председатель. Плохой человек, очень плохой. Если ты убьешь его, все будут только рады.

– Сколько вас на корабле? – нахмурился Бондарь.

– Здесь трое, – ответил кореец, – и семеро наверху. Вместе с Председателем.

– Ключ от двери есть?

– Извините?

– Ключ, – отчеканил Бондарь. – От этой двери. Чтобы я мог вас запереть.

– А! – обрадовался корееец. – Понял! Ключ на гвоздике, слева от вас. Это очень правильная мысль – закрыть нас в каюте. – Парень нервно хихикнул. – Я бы никогда не догадался.

Бондарь осмотрел врезной замок, убедился, что он не отпирается изнутри и сказал:

– Предупреждаю, яхта скоро затонет. Откройте иллюминатор и будьте начеку.

– Можно мы наденем пробковые жилеты? – деликатно спросил кореец. – Они хранятся в рундучке под кроватью.

– Вот видишь, тебе в голову тоже приходят удачные мысли, – не удержался от улыбки Бондарь. – На прощание дарю еще одну хорошую идею. Не пытайтесь взломать дверь и выбраться из кубрика раньше времени, договорились? А теперь присоединяйся к боевым товарищам и будь тише воды, ниже травы.

– Да-да.

Суетливые движения корейца, его по-собачьи преданный взгляд едва не усыпили бдительность Бондаря. Он и сам не сообразил, какие внутренние резервы позволили ему вскинуть дубинку одновременно с металлическим щелчком подводного ружья. Отбитая снизу стрела плашмя врезалась в потолок. Еще до того, как она упала на пол, Бондарь резко опустил руку. Это было логическое завершение замаха, скорее импульсивное, чем рассчетливое. Кореец с раскроенным черепом безропотно упал туда, куда ему было велено, и затих. Его раскинутые ноги и руки слабо шевелились, но причиной тому были не сокращения мышц, а непрерывное покачивание судна. Предположив, что горе-стрелок вряд ли воспользуется одним из пробковых жилетов, хранящихся в рундучке под кроватью, Бондарь вышел, тщательно запер дверь, выбросил ключ и побрел к трапу.

На палубе творилось невообразимое. Гигантские качели, устроенные стихией, подбрасывали яхту и швыряли ее вниз, словно бумажный кораблик. Порывистые шквалы ветра срывали с волн белые клочья фосфорической пены, темнота была наполнена тяжелым гулом, громыханием, шипеньем и свистом. Бондарю казалось, будто он очутился внутри какого-то адского механизма, предназначенного исключительно для уничтожения всего, что не является порождением моря и неба.

Несмотря на ослепительные проблески молний, мрак, окружающий яхту, был почти непроглядным. Лоснящиеся громады волн казались отлитыми из вязкой смолы. То засасывая «Летучую рыбу» по самые леера, то подбрасывая ее на головокружительную высоту, волны издавали грозное хищное рычание. Очутившееся в их власти суденышко скрипело и трещало, словно готовые развалиться от перегрузки качели. Никакие американские горки не могли сравниться с тем, что вытворяла яхта при каждом очередном крене. Проваливаясь в разверзшуюся пучину, она почти скрывалась под водой, а выскакивая пробкой на поверхность, вновь становилась игрушкой многометровых волн. Тем не менее двигатель работал бесперебойно. Председатель оказался способным учеником. Держась за поручни и плюясь горькой водой, Бондарь всмотрелся в темноту. При вспышке очередной молнии он увидел несколько блестящих человеческих фигур, собравшихся возле рубки. Дождавшись, пока очередная волна перехлестнет через палубу, Бондарь устремился вперед. Он ничего не кричал – это было бессмысленно при той какофонии, которая бушевала под открытым небом. Он не пригибался на бегу и не осторожничал – в подобных маневрах тоже не было проку.

Маневр предстоял один, единственно важный. Добраться до рубки раньше, чем на палубу обрушится новая волна, способная смыть Бондаря, как беспомощную козявку. Добраться и уцепиться за что-нибудь. Вот и вся тактика. Вот и вся стратегия.

Следуя ей, Бондарь ринулся вперед. Развить по-настоящему хорошую скорость мешали не только потемки, ветер и скользкие доски под ногами, но и адская боль во всем теле. Грудь изнутри жгло треснувшее ребро, голова раскалывалась при каждом резком движении, ныло левое плечо, перед глазами расплывались радужные круги. Однако Бондарь не давал себе пощады и преодолел две трети палубы раньше, чем его заметили корейцы. Только один из них держал в руке кинжал, именно блеск лезвия привлек недоброе внимание Бондаря. Яхта зарылась бортом в воду, так что на последнем этапе бежать пришлось вдоль шаткого косогора, – бежать прямо на выставленный клинок.

Прижавшийся спиной к рубке кореец издал предостерегающий возглас. Надо полагать, он не хотел убивать. Надо полагать, умирать ему не хотелось тоже. Подпрыгнув на бегу, Бондарь превратился в живой снаряд. Обе его подошвы обрушились на противника, словно молот. Затем яхту накрыло бурлящей волной. Пальцы Бондаря, вцепившиеся в стальной трос, едва не разорвались пополам, – настолько сильным было стремление моря утащить капитана за борт.

Когда вспененная вода сошла, Бондарь обнаружил, что никакого корейца поблизости нет, отсутствует также и дубинка, зато кинжал никуда не делся – торчит себе в правой ступне, не позволяя ступить на ногу. Ладно, черт с ней, с ногой. Главное, теперь Бондарь снова вооружен, следовательно, очень опасен.

Он вытер лицо рукавом куртки. Трескучий электрический разряд в небе осветил рубку и четверку мокрых корейцев, жмущихся друг к другу. При взгляде на этот моментальный черно-белый снимок стало ясно, почему уцелели только эти четверо и почему они не набрасываются на Бондаря скопом. Напуганные разгулом стихии, парни обвязались канатом, концы которого были пропущены сквозь прутья трапа. С такой надежной страховкой можно было не опасаться волн. Правда, оставался еще Бондарь, а корейцы уже успели убедиться, что этот человек пострашней самого страшного урагана.

Переждав очередной потоп, Бондарь выплюнул воду и крикнул:

– Где остальные?

– Унесло-о-о, – долетело в ответ.

Что ж, задача несколько облегчалась. Вернее, легче становился тот камень, который предстояло взять на душу.

Бондарь наклонился. Услышав звериный рев, перекрывший шум бури, корейцы задрожали, словно температура внезапно упала до минусовой отметки. Казалось невероятным, чтобы подобный леденящий кровь звук способен исторгать из груди обычный человек, из плоти и крови. Может быть, эти русские слеплены из какого-то иного теста? Может быть, у них отсутствуют нервные окончания, заставляющие нормальных людей испытывать ужас, боль, отчаяние, усталость? Выходит, что так. Иначе почему этот спятивший Бондарь не потерял сознание, выдернув нож, насквозь проткнувший ногу? Зачем взял его в зубы, сделавшись похожим на отчаянного пирата? И что означает его многообещающее подмигивание? Корейцы не нашли ответов на вопросы, лихорадочно возникающие в мозгу. Не осталось времени. Яхта накренилась, подставляясь могучему валу. Бондарь оглянулся. Вертикальная стена воды надвигалась со спины, ежесекундно усиливая предостерегающий рокот. Инстинкт самосохранения визжал: «Цепляйся за трос, цепляйся скорей!»

Бондарь посмотрел на трап перед собой. На блестящие лица привязанных к трапу корейцев. Стиснул зубы покрепче и принял стойку ныряльщика.

Обрушившийся на палубу поток швырнул Бондаря вперед, как щепку. Расчет оказался верен, хотя удар о железо едва не вышиб из капитана дух. Вспоминая потом этот эпизод, он не мог с уверенностью сказать, каким чудом удержался на трапе, но чудо произошло. Более того, кинжал остался в зубах Бондаря, когда, захлебываясь, он потерял сознание. Потом чернота отхлынула. Бондарь обнаружил, что он завис прямо над четверкой кашляющих корейцев. Увидел витки пропитавшегося водой каната: оранжевые жилеты поперек тщедушных торсов.

– Поздравляю, – прохрипел Бондарь, перерезая импровизированный ремень безопасности всюду, куда мог дотянуться, свесившись вниз головой.

Секундой позже о металлические ступени звякнули лезвия кинжалов, запоздало выхваченных корейцами. Поспешивший вскарабкаться выше Бондарь пнул ногой наиболее назойливого и, выпустив уже бесполезный клинок, погрузился в белоснежную пену. Еще несколько раз обрушивались волны на яхту, и всякий раз, когда та выныривала на поверхность, одним корейцем становилось меньше.

Вот и все, отстраненно подытожил Бондарь, когда остался на трапе один. Все его четыре конечности намертво переплелись с перилами и перекладинами, тогда как противники держались лишь с помощью рук. Не мешай им оружие, борьба за жизнь продлилась бы дольше. Оставалось проверить, насколько живуч хранитель древних традиций в кимирсеновском френче. Константин Ли. Председатель разгромленного общества корейско-русского противостояния.

Переждав накат водяной горы, Бондарь развернулся, чтобы забраться в рубку, но Константин Ли был тут как тут, словно чертик из табакерки. Издав воинственный клич, он прыгнул вниз, сшиб Бондаря, и два сцепившихся в смертельной схватке тела покатились на палубу.

Председатель решил умереть. Обнаружив, что русскому удалось освободиться от пут, он понял, что исправить уже ничего нельзя. Он вспомнил голос, сказавший по телефону: «Родина ждет». Родина действительно ждала. Открыв вместо объятий двери всех своих застенков и пыточных камер. Не заглушив двигатель, не застопорив штурвал и даже не поставив «Летучую рыбу» на автопилот, он высунулся из рубки и с ненавистью уставился на блестящую кожанку русского. Как получилось, что капитан Бондарь встал у него на пути? Как удалось ему разрушить ту пирамиду власти и беспрекословного подчинения, на вершине которой стоял Председатель? Все рухнуло, рухнуло окончательно и бесповоротно. Но Константин Ли не собирался погибать в одиночку под обломками своей маленькой империи. В нескольких десятках километров находился густонаселенный город, а совсем рядом, на «Летучей рыбе», в отдельном тайнике хранились запалы к атомным бомбам, способным уничтожить и Владивосток, и все окружающие порт поселки. Безумная затея? Как бы не так! Тому, кто самостоятельно освоил принципы управления морским судном, будет не так уж сложно справиться с куда более простым механизмом. «И я справлюсь, – подумал Председатель, изготовившийся к прыжку. – Справиться бы только сначала с русским».

Оружия в рубке не было, поэтому действовать пришлось голыми руками. Председатель уповал на внезапность нападения и на слабость раненого противника. Он норовил перегрызть ему глотку или выдавить глаза пальцами, он стремился добраться до чужой мошонки.

Бондарь яростно сопротивлялся, однако силы его были на исходе, это ощущалось по вялости его движений, затрудненному дыханию, помутившемуся взгляду. Пока что еще он умудрился подминать Председателя и одновременно выдерживать напор набегающих волн. Но как долго выдержат его ноги, обвившиеся вокруг растяжки мачты? Минуту, другую? Потом набежит волна, подхватит сцепившихся мужчин, повлечет их к гибельному краю.

Председатель был готов к этому. Если их смоет, то он и Бондарь пойдут ко дну вместе – такова была программа-минимум. По большому же счету Председатель предпочел бы не утонуть, а раствориться в атомной вспышке, как в нирване. Чем не достижение великого освобождения? Пара ядерных зарядов – это не пущенная пуля. Что может быть грандиознее и величественнее такого добровольного ухода из жизни?

Бондарь же думал не о смерти, притаившейся в трюме яхты, не об агрессивной политике Северной Кореи, не о начальстве, не о собственной карьере или выгоде. Сложные взаимоотношения между Россией и Америкой его тоже не занимали, потому что эти и все другие названия и определения превратились в пустой звук.

Был Бондарь. Был хрипящий и извивающийся под ним враг. Была Лиззи, брошенная на произвол судьбы. Вот ради нее-то и старался Бондарь в первую очередь. Он защищал свою женщину, мстил за ее страдания, заботился о ее безопасности. Он вел себя, как поступали десятки и сотни первобытных предков, вынужденных сражаться за избранницу. Такие эмоции, такие побудительные мотивы не опишешь в отчетах, рапортах и докладных записках. В них не признаешься командирам и сослуживцам, их принято скрывать от окружающих. Мысли о Лиззи не были ясными и отчетливыми. Скорее, это были образы, запечатленные сознанием.

Доверчивое выражение осунувшегося, усталого, но все равно прекрасного и дорогого лица Лиззи. Набор ее улыбок – от самых язвительных до совершенно искренних. Глаза, легко меняющие подозрительный прищур на наивное хлопанье ресницами. Манера старательно выговаривать малознакомые слова. Самоотверженность, с которой Лиззи отдавалась Бондарю и отрекалась от благополучного прошлого. Она попросила взять ее за руку и увести из прежнего знакомого мира в мир новый, неведомый, непредсказуемый. И она не хныкала по пути, как бы говоря: «Веди меня, владей мной, поступай как знаешь».

Мог ли Бондарь обмануть ее ожидания? Нет, нет и еще раз нет. Стремление спасти ее заменяло иссякшие силы. Вот только анестезии от нарастающей боли не было у Бондаря. И когда левая рука окончательно отказалась повиноваться ему, он понял, что конец близок. Было обидно уступать столь невзрачному, столь гнусному противнику, однако все шло к тому, что верх одержит безумный кореец. Удары в его злобную физиономию не достигали цели. Кулаки Бондаря были ватными, его мышцы потеряли упругость, чугунная голова клонилась вниз. А потом вышла из-под контроля раненая нога, и бурный поток, накрывший суденышко, подхватил пару крохотных человечков, уставших цепляться за жизнь.

Вместе с ледяным душем в выбитое окно врывались непрерывный скрежет, грохот, посвист ветра, оглушительное шипенье волн и жалобные стоны «Летучей рыбы», варящейся в адском котле. Лежащая на полу Лиззи подумала, что звукорежиссерам фильмов о катастрофах не мешало бы лично поприсутствовать на месте событий. Их суперсовременные синтезаторы не способны передать и десятой части тех диких звуков, которые звучат в центре урагана. А еще Лиззи думала о том, что ее дантист пришел бы в ужас, узнав, как использует она свои красивые, ухоженные, идеально ровные зубы. Грызет ими грязные излохмаченные веревки, словно дикарка или даже животное. Грязная, лохматая, с обломанными ногтями, покрытая царапинами, порезами, синяками и ссадинами. При виде такой Лиззи Браво коллеги из ЦРУ, несомненно, кинулись бы наутек, потому что они всегда поступают так перед лицом опасности. Ни один из них не способен вести себя, как вел себя русский офицер Бондарь, Женя Бондарь. Ради этого мужчины Лиззи была готова пожертвовать не только зубами или ногтями. Обе руки и одна нога были уже свободны, но ходящий ходуном пол и тяжелое кресло усложняли окончательное освобождение от пут. Неистово теребя многочисленные узлы, Лиззи перекатывалась по кают-компании, ударялась о стол и переборки, охала, ахала, даже поругивалась.

Затраченные усилия окупились сторицей. Кресло, обмотанное обрывками веревок, осталось валяться на полу, а Лиззи, не обращая внимания на растертые до крови запястья и щиколотки, устремилась в коридор, на ходу избавляясь от сковывающих шаги лохмотьев джинсов. Американку шарахало то об одну стену, то о другую, но не это задержало ее по пути. Вынужденная остановка была вызвана грохотом, произведенным выбитой дверью. Роняя шурупы, щепки и детали замка, дверь ударилась о стену, обрушилась на пол, а следом за нею в коридоре появился корейский юноша с забинтованной грудью. Тот самый, который самозабвенно резал живот Лиззи и живо интересовался ее нижним бельем. Приноровившаяся к амплитуде качки, Лиззи с ходу совершила два размашистых прыжка, крутанулась на босой пятке и лягнула корейца с такой яростью, что любознательного юношу как ветром сдуло.

Заглянув в кубрик, Лиззи увидела плавающего в луже крови мертвеца и полуоглушенного юношу, скорчившегося рядом. Третий кореец наполовину вылез в иллюминатор и, повиснув там, энергично вилял задом, протискивая в узкое отверстие тело, обвязанное спасательным жилетом.

– За ним, – скомандовала Лиззи, когда беглец беззвучно провалился во мрак.

– Я не умею плавать, – пожаловался юноша, прикрывая грудь еще одним жилетом.

– Дай мне такой же, – потребовала Лиззи.

– Больше нет. Возьмите мой.

Искушение воспользоваться предложением было велико, но американка отрицательно качнула головой. В конце концов, она умела плавать. И ее мысли были заняты отнюдь не способами спасения собственной шкуры.

– Вы красивая, – восхищенно пробормотал юноша, глаза которого, вопреки природе, были не узкими, а совершенно круглыми.

– Никогда еще не выслушивала комплименты от мужчин в женском белье, но все равно спасибо, – с достоинством произнесла Лиззи. – А теперь вытри нос и пошел вон! И не забудь прихватить life-belt.

– Что?

– Спасательный пояс! – рявкнула американка, делая угрожающее движение.

Юноша вскочил и юркнул в иллюминатор с проворством спугнутого ужа. Лиззи с таким же змеиным проворством выбралась на палубу. Там не было ни души. Весь окружающий мир состоял из неистово раскачивающейся яхты, мрака и волн, набегающих из этого мрака. Голая и мокрая, как лягушка, Лиззи поползла в направлении рубки, где надеялась отыскать Бондаря. Ее окатывало водой, оглушало, швыряло из стороны в сторону, переворачивало, волокло, ударяло. Что-то огромное, дикое, враждебное, свирепое терзало американку. Этому не было видно конца, и все же, пользуясь каждой передышкой, Лиззи поднимала гудящую голову и высматривала человека, без которого мир был слишком ужасен и враждебен. Лиззи никогда бы не увидела его снова, если бы не вспышка молнии.

Бондарь висел на одной руке, держась за леер из последних сил. Висел над бушующим морем, а над ним самим возвышалась фигура в лоснящемся черном френче. Председатель уже замахнулся каким-то блестящим железным стержнем, намереваясь обрушить свое оружие на пальцы Бондаря. Кажется, это был циркуль, самый обычный циркуль. Только такой псих, как Константин Ли, мог таскать в кармане подобные предметы. И только в его воспаленном мозгу могла возникнуть безумная идея лишить Лиззи возлюбленного.

На доли секунды опережая волну, американка прыгнула вперед, распрямившись в стремительном коротком полете. Подобно стреле, выпущенной из лука, Лиззи ударила вытянутыми руками в ненавистную спину Председателя и рухнула вместе с ним за борт, преследуемая бурлящим потоком.

Наблюдай кто-нибудь за происходящим из безопасного далека, он решил бы, что Бондаря смыло в море той же волной, однако это было не так. Он сам разжал пальцы. И даже оттолкнулся от борта ногами, чтобы поспеть за Лиззи. Как будто Бондарь со своей поломанной рукой и разбитой головой мог ей хоть чем-то помочь. Как будто чужая жизнь была важнее собственной.

Окончательно освободившаяся яхта устремилась дальше, молотя винтом то воду, то воздух. Опустевшая, как корабль-призрак, несущийся по волнам из ниоткуда в никуда. Вокруг были только хаос и буря, буря и хаос. «Летучая рыба» рыскала носом из стороны в сторону, словно за ее штурвалом стоял какой-то упившийся ромом капитан, но капитана не было. Никого не было. Ни живых, ни мертвых, ни даже полуживых или полумертвых.

Неизвестно, куда плыла покинутая яхта с двумя атомными бомбами в трюме. Неизвестно, где оказалась бы она на исходе ночи, через сутки, через неделю, месяц. Возможно, с проплывающих мимо кораблей ее принимали бы за «Летучего Голландца». Возможно, ее затерло бы льдами Арктики или разбило о безлюдные скалы необитаемого острова. Вариантов было сколько угодно, хотя Провидение, как всегда, остановило выбор на одном. Подарив яхте четыре минуты и двадцать две секунды свободного плавания, оно направило ее форштевень прямо в пузатый борт рыболовецкого траулера «Голубой лангуст». Столкновение сопровождалось ужасным грохотом и паникой всех, кто нес вахту на «Лангусте». Штурман траулера до последней секунды пытался увернуться от идущей без опознавательных огней и сигналов яхты, но опыт и выдержка оказались бессильны. Ноги штурмана оторвались от пола, руки выпустили штурвал. Падая, он тоскливо подумал, что глубина здесь небольшая, но и тридцати метров хватит, чтобы команда «Голубого лангуста» утонула до прибытия помощи. На каком расстоянии от терпящих бедствие кораблей находятся те, кто поймает сигнал «SOS»? Сколько времени им понадобится, чтобы добраться в указанный квадрат залива Петра Великого? Когда они обнаружат траулер и протаранившую его яхту? А до рассвета оставалось два часа с небольшим. Это было сопоставимо с вечностью. Вполне сопоставимо.

Лиззи открыла глаза. Ее бросало из стороны в сторону. Ничего не было видно – только вода.

– Женя!!! – попробовала крикнуть американка, но открывать рот было ошибкой.

Хлебнув холодной горько-соленой воды, опомнившаяся Лиззи забила руками и ногами, но поглотившее ее море не собиралось так просто отказываться от добычи. Где верх, где низ? Где левая сторона, где правая? Ничего не было. И воздуха в легких тоже оставалось чуть-чуть. Гаа-с-сп!

Искаженный мукой голос принадлежал ей, Лиззи. Спасительный вдох сделала тоже она. А человека, вытащившего ее за волосы, звали Бондарь. Его лицо было таким бледным и бескровным, что казалось отлитым из серебра. Вокруг вздымались черные водяные горы, но внизу их мощь ощущалась слабее, чем на колышущемся суденышке. Они не захлестывали, они поднимали и опускали, поднимали и опускали.

Рука, качающая колыбель? Зачем же так часто, так неумолимо? Кому принадлежит эта властная рука? Почему она не останавливается, почему не дает захлебывающейся Лиззи передышки?

Га-ааа-сп!

Глоток воздуха пронзил легкие, словно раскаленный прут. Еще одна порция кислорода: порция жизни, дарованная Лиззи не свыше, не тем, кто яростно тряс вселенную, – ей не позволяла пойти ко дну совсем другая рука – рука Бондаря.

– Больше не тони, – прохрипел он.

– Же… – Лиззи хлебнула воды. – Женя!

– Молчи. Греби… Держись…

Настал черед Бондаря погрузиться во мрак. Не колеблясь, Лиззи нырнула за ним, нащупала воротник и потянула наверх. Кто сказал, что тонущие губят друг друга в смертельных объятиях? Кто выдумал, что возможности человеческого организма ограничены, что воля к жизни угасает одновременно с сознанием? Посмотрели бы они на мужчину и женщину, затерявшихся посреди расходившегося моря. Подсчитали бы, сколько раз один поддерживал другого. А потом бы уж рассуждали о возможностях людей. Не просто каких-то абстрактных людей. А людей любящих. Способных на самопожертвование.

Бондарь и Лиззи стали единым организмом. Когда он выбивался из сил, она гребла за двоих. Когда отключалась Лиззи, работал в аварийном режиме Бондарь. Впрочем, они уже давно перестали соображать, кто есть кто. Три руки на двоих, четыре ноги, две ослепшие, оглохшие головы. Чудо-юдо морское. Загадка природы. В какой-то момент Лиззи пришла в себя и обнаружила, что ее поддерживает на плаву спасательный жилет с большим дутым воротом, развернутым задом-наперед. Вместо того, чтобы обрадоваться, она горестно вскрикнула и дико посмотрела по сторонам, боясь не увидеть того, кто совершил для нее очередное чудо. Но Бондарь был прямо за спиной, он тоже держался за жилет американки и показывал мимикой, что все в порядке. На произнесение хотя бы коротенького междометия сил не было. Последние резервные запасы ушли на то, чтобы освободить жилет от тела захлебнувшегося корейца. Бондарь совершенно не удивился, наткнувшись в воде на утопленника. Он удивился лишь тому, что сумел справиться с ремнями, опоясывающими тело. Если, конечно, тот незначительный всплеск эмоций, который испытал Бондарь, возможно классифицировать как удивление. На свете не существует аппаратуры, способной зарегистрировать столь слабые импульсы. Не изобретены также приборы, измеряющие степень упорства, на которое способен человек, решивший бороться не на жизнь, а на смерть. Или как раз не на смерть, а на жизнь?

Когда Бондарь в очередной раз вырвался из забытья, было светло. Волны заметно уменьшились в размерах, порывы ветра ощущались как умеренные, в прорехах между свинцовыми тучами угадывались белые облака. Пусть не небо, но все-таки. Облепленная волосами голова Лиззи раскачивалась справа. Никто никогда не обучал американку этому искусству, но она спала, умудряясь не разжимать посиневших пальцев, вцепившихся в спасательный пояс.

Это был добротный жилет марки «Круиз», с сигнальным свистком в кармашке и флюоресцентными вставками. Его создатели, как могли, позаботились о том, чтобы обладатель жилета был виден издалека. Но при своем весе 1 килограмм 200 граммов, жилет был способен выдержать максимально стокилограммовую нагрузку. Вот почему американка лишь держалась за жилет, не налегая на него всем весом. В первую очередь она позаботилась не о своей безопасности, не о своем комфорте.

– Лиззи, – еле слышно вымолвил Бондарь. – Пора меняться местами, Лиззи.

Она открыла глаза. Глаза были обведены синими кругами, а губы были фиолетовыми.

– Зови меня Лизой, – прошептали эти губы. – По-другому не надо.

Помогая друг другу, они сняли жилет с Бондаря и надели его на американку.

– Мы спасены, слава господу, – пробормотала она, когда Бондарь пристроился рядом.

– Я потерял бомбы, черт бы их подрал, – прохрипел он.

– Не потерял.

– Что?

– Я вижу кончик мачты над волнами, – пояснила Лиззи. – Это «Летучая рыба».

Охваченный надеждой, Бондарь оперся о плечи американки, приподнялся и угрюмо плюхнулся обратно. – Это не «Летучая».

– Спасал меня, спасал, а потом чуть не утопил, – возмутилась Лиззи.

– Лучше бы я сам утонул! – Обрушившийся на воду кулак Бондаря поднял столб брызг.

– Не отчаивайся, Женя.

– А что я должен, по-твоему, делать?

– Сюда плывет лодка, – продолжала Лиззи чужим, омертвелым за минувшие сутки голосом. – Прямо к нам.

– Корейцы? – насторожился Бондарь.

– Судя по щетине и растянутым свитерам – русские. Эй, русские! – слабо выкрикнула Лиззи, вскидывая руку из воды. – Мы здесь, русские! Мы свои-и!

Шлюпка то возникала на гребнях волн, то исчезала из виду, но все же постепенно приближалась. Минут через пятнадцать уже можно было различить угрюмые физиономии гребцов и широкоплечего бородача с биноклем. По мере того, как шлюпка увеличивалась в размерах, сидящие в ней мужчины ухмылялись все шире и шире, расцветали прямо на глазах, точно видели перед собой лучших друзей или близких родственников. Это было странно и даже подозрительно, однако Бондаря беспокоила только одна неотвязная мысль.

– Вы не столкнулись по пути с яхтой? – крикнул он голосом простуженного забулдыги. – «Летучая рыба» называется.

Его и шлюпку разделяли каких-нибудь пятнадцать-двадцать метров, так что он был услышан и понят.

– Столкнулись, – громко подтвердил бородач с биноклем. – Точнее говоря, это она налетела на нас ночью. До рассвета пробоину латали, мать ее, русалку, в хвост и гриву. – Бородач насторожился. – А что, вы с «Летучей»?

– Мимо проплывали, – пискнула Лиззи.

Гребцы дружно заржали, цепляясь веслами. Шлюпку понесло в сторону.

– Где она? – надсаживал глотку Бондарь. – В какую сторону поплыла?

– А ну, не отвлекаться, дон-жуиры хреновы, – прикрикнул бородач на матросов. Потом ответил на вопрос: – Яхта пошла курсом зеро-зеро-хрен– догонишь.

– Это как? – изумилась взмывшая на гребень волны Лиззи.

– На дно, значит, – охотно пояснил бородач. Шлюпка опять завиляла, словно на веслах сидели неопытные новички, а не здоровенные матросы. Когда она выровнялась, до нее было рукой подать, но Бондарь не мог ждать, пока его вытащат из воды.

– Координаты известны? – спросил он с надеждой.

– До десятой доли секунды, – заверил Бондаря бородач. – Мне эту ночь не забыть нипочем, смертью пропитан воздух.

Развернувшаяся боком шлюпка унеслась вверх. Провалившемуся в ложбину Бондарю подумалось, что гребцы поступают неосмотрительно, собравшись вместе у левого борта. Шлюпка опасно накренилась, но тут бородач заматерился так витиевато, что матросы мигом попадали на лавки. Бондарь облегченно перевел дух.

– Теперь я спокоен, – шепнул он американке, когда их обоих подбросило к низкому небу. – Зная координаты, ничего не стоит добраться до затонувшей яхты. Как только попаду на корабль, сразу свяжусь с Москвой. – Так что все в порядке, – улыбнулся он, обнаружив, что теперь шлюпка парит над их головами. – Все нормально, Лиза.

– За исключением одной маленькой детали, – откликнулась она.

– Какой? – приподнял бровь Бондарь.

– Мне надоело, что на меня пялятся чужие мужчины, – решительно заявила Лиззи. – Я понимаю, что для тебя есть вещи поважнее, чем моя нагота, но не все разделяют твою точку зрения, Женя. – Ее голос преисполнился сарказма. – Не будешь ли ты так добр взять у меня жилет и одолжить мне свою куртку? На время.

Опомнившийся Бондарь взялся за дело столь резво, что едва не пошел ко дну в трех метрах от спасительного борта, но обошлось. Теперь и в самом деле все было нормально. Несмотря на ожоги и разъеденные солью раны. Несмотря на сломанные кости. Правда, кожанка Бондаря оказалась коротковата для Лиззи Браво, хотя лично сам капитан этого не заметил. Как только его выволокли из воды, он рухнул на дно шлюпки и заснул мертвецким сном. Лиззи свалилась рядом, успев лишь положить руку на тяжело вздымающуюся грудь Бондаря. Казалось, для них все кончилось, но на самом деле для них все только начиналось.

Усмехающиеся матросы дружно посмотрели на спасенную парочку, после чего так же дружно посуровели и отвели глаза, хотя такой команды не было. А бородатый шкипер вместо того, чтобы выругаться, вздохнул и крякнул:

– Дела-а…

И этим было все сказано.

Content

Сергей Донской
Дату смерти изменить нельзя

Глава 1 Заседание объявляется открытым

Глава 2 Что значит задать перцу

Глава 3 Похмельный синдром на лубянке

Глава 4 Корейский сыр с танхончским йогуртом

Глава 5 К чему приводит несоблюдение техники безопасности на производстве

Глава 6 Тайн у японского моря становится чуточку больше

Глава 7 Москва – Владивосток: с запада на восток

Глава 8 На краю света

Глава 9 Пришел, увидел, получил

Глава 10 Мужчины и женщина

Глава 11 Вербуйте, пока вербуется

Глава 12 Особенности корейской кухни

Глава 13 Не такая уж великая американская мечта

Глава 14 Мы выбираем, нас выбирают

Глава 15 Поспешишь – никого не насмешишь

Глава 16 За упокой живых и мертвых душ

Глава 17 В темнице дуют ветры дальних странствий

Глава 18 Особенности национального секса

Глава 19 Буря! Грянет буря!

Глава 20 Попытка – пытка

Глава 21 Когда победа означает поражение

Глава 22 Без одной минуты смерть