Сергей Донской

В России жить не запретишь

Глава 1

Увидеть Париж и не умереть

Он выпил свой первый бокал вина «У Фуке» ровно в два часа пополудни и отправился дальше, не чувствуя ровным счетом ничего. Невозможно серьезно напиться во французском кафе.

Кто бросил крылатую фразу: «Увидеть Париж и умереть»? Слишком просто. Другое дело – провести в Париже неделю и не подохнуть от скуки. Выйдя на залитую солнцем маленькую площадь, он закурил и побрел дальше, лениво размышляя, чем заняться. Бесцельная прогулка. От завтрака в кафе «Пэ» и до бокала в бистро «У Фуке» минуло ровно пять часов. Столько же времени осталось до ужина. Жена поведет его в ресторан, который значится в ее списке, составленном с помощью путеводителя по городу. «Вефур», «Канетон», «Лука-Картон» и «Кошон д’Ор» они уже посетили. Сегодня их ждет трапеза в «Мишелине», «Тур д’Аржане» или даже в «Максиме». Они могут себе это позволить. У них медовый месяц и уйма денег. «Вернее, у моей жены уйма денег», – поправился он, после чего сигарета загорчила до такой степени, что ее пришлось выбросить в урну.

Если уж просаживать деньги в Париже, то собственные. Протянуть жене меню и карту вин, небрежно произнести: «Можешь выбрать все, от чего женщины моментально становятся счастливыми и толстыми». Ей останется лишь засмеяться и воскликнуть: «Но я не хочу толстеть!» – «А быть счастливой?» Ответ утвердительный. Ради этой великой цели они и прилетели во Францию. Чтобы американка Лиззи Браво почувствовала себя счастливой.

Подавив горестный вздох, Бондарь свернул в направлении площади Пигаль. Какая разница, куда шагать? Лишь бы скорее вечер наступил, а за ним – ночь, когда перестанут донимать мысли о работе. Отпуск слишком затянулся. После лечения в госпитале Бондарю было приказано набираться сил и ни о чем не думать. Интересно, как себе это представляет начальство? Может быть, ему следует погрузиться в летаргический сон? В анабиоз? Упиться до потери памяти? Наглотаться снотворного? Легко сказать: ни о чем не думать! Если бы Париж не обманул ожиданий Бондаря, тогда еще куда ни шло. Но в этом городе давно не пахло мушкетерами, зато отовсюду тянуло алжирской парфюмерией, китайской кухней, марокканскими апельсинами, турецкими сладостями, индийскими пряностями. Любой мегаполис – это всегда вавилонское столпотворение. Гибрид венецианского карнавала с восточным базаром. Париж?! С таким же успехом это мог быть Лондон, Стамбул или Нью-Йорк. Бондарь взглянул через дорогу на вереницы полированных иномарок, ослепительно блестящих на солнце. Повсюду одно и то же. Настоящее лицо города можно увидеть только в течение двух часов – между пятью и семью утра. Потом он тонет в ревущем потоке металла, с которым не способны соперничать ни старинные здания с черепичными крышами, ни широкие зеленые бульвары.

Зайдя в кафе, Бондарь сел в кресло и вытащил сигаретную пачку, когда приблизившийся официант вежливо предупредил:

– Здесь не курят, монсеньор.

– А пиво пьют? – осведомился Бондарь на умышленно плохом французском.

– Конечно, – сверкнул намечающейся лысиной официант. – Какое пиво предпочитает монсеньор в это время дня?

– Крепкую «Балтику».

– Простите?

– Это вы меня простите.

Сдерживая раздражение, Бондарь встал и пошел прочь. Официант не был виноват, что в кафе не завезли «Балтику» и что в заведении запрещалось курить. Париж не был виноват в том, что Бондарю надоело маяться от безделья. И все же, проходя мимо урны, он швырнул в нее смятую пачку «Монте-Карло». Кажется, в Монако тоже говорят по-французски? Вот и пусть говорят. Что касается Бондаря, то его уже тошнило от французского языка и вообще от Европы. Зато у него появилась определенная цель. Отыскать в Париже табачную лавку, торгующую российскими сигаретами.

* * *

В половине восьмого, как следует угостившись вовсе не «Балтикой» и даже не сухим вином, Бондарь вошел в казино «Тиара». За столом для игры в рулетку сидело всего несколько человек, охваченных не столько азартом, сколько скукой и дремой.

– Я могу сделать ставку? – спросил Бондарь у юркого человечка, который в эту минуту готовился бросить в вертушку шарик из слоновой кости.

– Да, вы, безусловно, можете сделать ставку, – важно ответствовал человечек.

Бондарь достал из кармана четыре жетона по сто евро и придвинул их крупье.

– На «красное».

Крупье составил жетоны аккуратной стопочкой, подправил их своей лопаткой и закрутил колесо. Не прошло и минуты, как обедневший на 400 евро Бондарь перешел в другой зал, где имелся надежды маленький оркестрик, троица симпатичных подсадных уточек в сильно декольтированных платьях и длинная барная стойка. За ней сидел на высоком табурете вдрызг пьяный мужчина, которого одна из «уточек» безуспешно тянула к игровому столу. Роли крупье исполняли здесь симпатичные девушки, одетые в одинаковые элегантные пепельно-серебристые костюмы с меховыми воротничками.

Бондарь намеревался попытать счастья в «блэк джек». Игра, очень похожая на знаменитое «очко». В детстве Бондарь частенько предавался этой забаве. Только тогда пацаны ставили на кон копейки или даже спички, а теперь предстояло рискнуть горстью фишек по сто евро каждая. Отпускные и зарплата Бондаря за два месяца. Четверть его личных сбережений уже перекочевала в кассу «Тиары».

Так держать! Серебристо-пепельная девушка, которую Бондарь окрестил про себя Чернобуркой, приняла ставку и распечатала колоду. Невозможно было понять, что она делает с большим профессионализмом: тасует карты, улыбается или принимает позы, наиболее выгодно подчеркивающие ее фигуру.

– Желаю вам выиграть, мсье, – оскалилась Чернобурка.

– Я намерен проиграться в пух и прах, – сказал Бондарь по-русски.

– Простите?

– Мысли вслух. Не обращайте внимания.

Ловким движением рук Чернобурка зашуршала картами, сдав две Бондарю, а одну оставив себе. Ему пришли валет и десятка. Он поднял глаза на выжидательно замершую Чернобурку и отрицательно качнул головой. Против его двенадцати очков она набрала шестнадцать, но, поколебавшись, взяла еще одну карту. Это был король. Перебор. Бондарь принял причитающиеся жетоны и две очередные карты. У него было семнадцать, и он снова покачал головой. Чернобурка открыла даму, потом пришли туз и девятка – опять перебор. Жетонов возле Бондаря прибавилось. Решительно выдвинув их на середину стола, он коротко произнес:

– На все.

На этот раз у него оказалось девятнадцать, он лихо прикупил двойку и, против ожидания, оказался обладателем выигрышной комбинации.

– Поздравляю, мсье, – сверкнула улыбкой Чернобурка. – Попытаете счастья еще?

– Нет, – сказал Бондарь, вставая. – Мне слишком везет. И в любви, и в карты.

– Может повезти еще сильнее, – сказала Чернобурка, глядя ему прямо в глаза. – Если не за карточным столом, то в постели.

– Спасибо на добром слове.

Бондарь повернулся спиной и к удаче, и к олицетворявшей ее француженке. Прежде чем покинуть казино, он подошел к бару и заказал себе рюмку бурбона «Олд Грэндэд» с родниковой водой, как это делала на сон грядущий Лиззи. И осведомился с ее же неподражаемой интонацией:

– Откуда эта вода?

Бармен сделал серьезное лицо и ответил:

– Из Труа. Нам ее каждый день привозят свежую. Не волнуйтесь – она настоящая.

Бондарь выложил на стойку жетон стоимостью пятьдесят евро и со столь же серьезным лицом сказал:

– Не сомневаюсь. Сдачи не надо.

* * *

Гостиничный номер, где проводили медовый месяц Бондарь и Лиза, был выдержан в светло-голубых тонах с отделкой из темно-синего и белого цветов. Это был очень удобный, очень элегантный номер, обставленный дорогой современной мебелью из светлого дерева. Переступив порог, Бондарь улыбнулся, попутно вспомнив, как недавно лишился пары зубов во Владивостоке и как снова обзавелся ими в московском стоматологическом кабинете. Улыбка пропала даром. Лиззи спала, свалившись поперек кровати в том самом наряде, в котором отправилась утром на экскурсию с соотечественниками-американцами. Теперь они были для нее бывшими соотечественниками, а сама она откликалась на имя Лиза. Елизавета Бондарь – это звучало неплохо.

Раздевшись, Бондарь отправился в ванную, где принял ледяной душ. Это было проделано отчасти в знак протеста против манеры Лизы часами киснуть в горячей воде, покрытой душистой пеной. Впрочем, это была одна из немногих прежних привычек, которые она сохранила. Не самая плохая, между прочим. Лучше очень красивой женщины может быть только очень красивая и чистая женщина. В этом плане Лиза вполне устраивала Бондаря. Она устраивала его и во многих других отношениях. Можно ли было назвать это беззаветной любовью, обожанием, страстью? Вряд ли. Но Бондарь по-своему любил американку, связавшую с ним свою судьбу. Чтобы остаться с ним, Лиззи Браво предала интересы не только ЦРУ, но и всех Соединенных Штатов Америки. Благодаря ей Бондарь выполнил свое последнее задание. Благодаря друг другу они оба не погибли на корейской яхте, захваченной ураганом. Бракосочетание являлось логическим продолжением владивостокского приключения, хотя не было столь опасным и рискованным.

Вернувшийся в комнату Бондарь натянул джинсы, развалился в кресле и закурил «Тройку» – единственные русские сигареты, какие сумел раздобыть в Париже. Чтобы преуспеть на западных рынках, отечественным производителям следовало выпускать не только «Русскую тройку», а «Матрешку», «Балалайку» и «Мишку на Севере». Лениво размышляя об этом, Бондарь поглядывал сквозь дымовую завесу на свою молодую жену, сморенную усталостью. Вокруг нее валялось множество нераспакованных кульков и фирменных пакетов с покупками. Хорошо, что руководство ФСБ приняло решение предоставить убежище бывшей цэрэушнице в обмен на сотрудничество и ценную информацию. Плохо, что у Лиззи Браво не конфисковали ее проклятые кредитки, позволяющие ей швырять деньги направо и налево. И куда только смотрят власти США?

– Лиза, – позвал докуривший сигарету Бондарь.

– А? – Она проснулась мгновенно, как кошка, заслышавшая голос хозяина. – Ты уже вернулся? Я не слышала. – Лиза села и захлопала глазами. – Устала, как волк, и уснула, как бревно без задних ног.

– В России волки голодные, а не сонные, – сказал Бондарь. – А у наших бревен не бывает ног, ни задних, ни передних.

– Я всегда спросонья все путаю. – Она бодро вскочила. – Сейчас приведу себя в порядок, и отправимся ужинать.

– Сядь.

– Почему такой тон? Ты мной недоволен? – Опустившаяся на кровать Лиза нервно переплела пальцы. – Это из-за того, что я весь день провела в поездках? Не сердись. – Она скорчила умильную гримаску очаровательной девочки, знающей, что ей простят любые проступки. – У нас подобралась такая чудесная компания. И потом, это был очень удачный шопинг. Я приобрела тебе массу красивых вещей.

– Скупка, – сказал Бондарь.

– Что? – вскинула брови Лиза.

– Шопинг по-русски – скупка.

– Это имеет значение?

Она была чертовски хороша собой. Именно поэтому Бондарь нахмурил брови.

– Никакого, – сказал он. – Но я хочу знать, сколько денег ты потратила на массу красивых вещей для меня.

– Точно не знаю, – растерялась Лиза. – Две тысячи долларов. Или две с половиной.

Бондарь достал из пиджака ворох купюр и положил их на стол со словами:

– Возьми все. Мне надоело, что ты за меня платишь. Меня тошнит от так называемых изысканных блюд.

– Но я тебя люблю! – воскликнула Лиза. – Мне для тебя ничего не жалко. Разве ты не понимаешь, что этими деньгами ты ставишь меня в неловкое положение? – Она показала пальцами на банкноты из казино.

– Надеюсь, не в большей степени, чем ты меня, – отрезал Бондарь, выразительно покосившись на покупки. – Парижское танго на этом закончено. Мы возвращаемся домой.

– Как? А наш медовый месяц?

– Медовый месяц продолжается. – Бондарь взглянул на часы. – Если ты ограничишься сегодня душем вместо ароматизированной ванны.

– Сколько дается времени? – деловито спросила Лиза, избавляясь от одежды.

– Пять минут.

– Я не о том.

– О чем тогда? – удивился Бондарь.

– Сколько времени продлится медовый месяц? – уточнила Лиза, на которой не осталось ничего, кроме той части туалета, которую женщины снимают в последнюю очередь.

– Как скажешь. – Бондарь пожал плечами.

– Тогда до глубокой старости, о’кей?

Ответом ей была невольная улыбка. Воодушевленная Лиза ринулась в ванную с таким проворством, словно ей и столь долгий срок представлялся несправедливо коротким.

Глава 2

Бандитская власть минус электрификация всего лагеря

Горное ущелье в лучах восходящего солнца выглядело столь же величественно, сколь крошечной казалась человеческая фигурка, карабкающаяся по отвесной ледяной стене, образовавшейся из застывшего водопада. Дело происходило в районе Киберийского перевала в Афганистане, а человеком, зависшим над пропастью, был Джеймс Бонд, агент британской секретной службы под номером 007. К обеим его рукам было привязано по ледорубу, на горных ботинках сверкали «кошки», за спиной торчал черный рюкзак, придававший Бонду сходство с пауком. Вонзая когти «кошек» в гладкий лед, он то и дело замирал, чтобы проводить взглядом откалывающиеся глыбы, долго сверкающие всеми своими гранями, прежде чем исчезнуть на дне ущелья.

– Ух-х, чуть не погиб, – говорил он в таких случаях. Или: – А ведь у кого-то работа попроще… – А то и просто: – Ого, круто!

При этом секретному агенту удавалось качать головой и придавать лицу выражение мрачной решимости.

Так продолжалось до тех пор, пока ему не осталось преодолеть последние тридцать футов, отделяющие его от вершины. Как только он вогнал ледоруб в полую стену, она содрогнулась и обрушилась, открывая потрясенному взору мощный поток воды, низвергающийся вниз. Бонд повис на кожаном ремешке второго ледоруба, по-прежнему воткнутого в лед. Его прищуренные глаза отразили лихорадочную работу мысли. Помедлив, он принялся раскачиваться вперед-назад, словно маятник. Когда амплитуда колебаний сделалась достаточно широкой, он замахнулся свободным ледорубом, пытаясь вбить его по другую сторону от водяного потока. Удар – промах, еще удар – снова промах.

А ремешок, обхвативший запястье, вот-вот лопнет…

А ледоруб, удерживающий Джеймса Бонда, кренится все сильнее и сильнее…

– Ого, круто, – забормотали, защелкали языками боевики, сгрудившиеся возле телевизора, установленного в темной землянке.

– А ведь у кого-то работа попроще! – воскликнул юнец с бородкой Че Гевары, отличающийся пытливым умом и сообразительностью.

Джеймс Бонд, раскачивающийся над бездной, никак не прокомментировал ситуацию. Проклятый ремешок таки оборвался. Отчаянный бросок – и вот уже секретный агент повис на другом ледорубе, но ледяная корка внезапно трескается, как яичная скорлупа, и вырвавшийся на свободу водопад без помех обрушивается вниз, где с грохотом разбивается о чудовищные валуны.

Куда делся Бонд, непонятно. Экран погас, дивидишный плеер выключился.

* * *

– Опять у них генератор барахлит, – процедил полевой командир Алхан, изгой тейпа Шалоевых, принявший кличку Черный Ворон, дабы подчеркнуть свою полную обособленность от тяготящих его родственных уз. Вороны живут одиноко, но зато независимо и долго. Их не заставляют вершить кровную месть, как того потребовали однажды от четырнадцатилетнего Алхана Шалоева. Не по годам рассудительный, он взвесил свои шансы и решил, что некоторые древние обычаи просто глупы. Разве разумно выступать с дедовской двустволкой в руках против самого многочисленного тейпа в округе? Нет, сказал себе рано повзрослевший Алхан, и остался жив. Нынче ему было под тридцать, и он надеялся, что впереди его ждет столько же лет благословенной Аллахом жизни.

– Никуда не годится, – произнес он по-чеченски, наблюдая за тем, как разочарованные боевики переглядываются, почесывая косматые бороды.

– Сколько это будет продолжаться? – гомонили они, поглядывая на главаря.

– Тихо, – распорядился Черный Ворон.

Он едва шевельнул губами, но был услышан. Командир на то и командир, чтобы подчиненные ловили каждое его слово. Смерив боевиков выразительным взглядом, Ворон выбрался на поверхность и посмотрел в сторону землянки, где был установлен генератор. То, как обращались с агрегатом местные умельцы, никуда не годилось. Сегодня выключился видик, завтра гикнется компьютер. Непорядок. Черный Ворон был близок к тому, чтобы стать обладателем секретнейшей информации командования федералов. По правде говоря, сама информация интересовала его куда меньше, чем четыре миллиона долларов, выделенные спонсорами на проведение операции. В действительности парень, взявшийся похитить штабной компьютер, запросил намного меньше. Таким образом, Черный Ворон намеревался неплохо обогатиться на сделке. Он даже оговорил себе щедрую премию на тот случай, если разведданные окажутся очень уж ценными. А как это проверишь без генератора, являющегося единственным источником электрического питания в горах?

– Проблемы, опять проблемы, – проворчал Ворон, подвешивая на плечо автомат.

В последнее время денежные потоки, стекающиеся в Чечню, значительно поредели. Выбить на Западе сколько-нибудь приличную сумму стало сложно, качество и количество проводимых акций, соответственно, снизилось. Прошли те благословенные времена, когда в распоряжении сепаратистов находился весь республиканский бюджет и многочисленные благотворительные фонды, когда боевики безнаказанно грабили поезда и склады, а их командиры имели десятки рабов, гаремы и дворцы, в которых припеваючи жили, пока русские солдаты прочесывали «зеленку».

Теперь приходилось торчать в горах, питаться всухомятку и кормить вшей, как каким-то отверженным абрекам. Где справедливость?

Насупившись, Ворон зашагал через лагерь, рассеянно прислушиваясь к тому, как гравий скрежещет под его новехонькими ботинками с высоким берцем. Обувь ладная, легкая, с усиленной подошвой, чтобы без помех по горам бегать. Американцы в такие ботиночки своих десантников нарядили, когда те в Афганистане в войну играли, но и братьев-чеченцев не забыли, уважили. А камуфляж на воинстве Ворона – турецкий, выгодно отличающийся от русского и по рисунку, и по качеству ткани. Молодцы иностранцы, хоть и скуповаты. Не дают захлебнуться освободительной борьбе чеченского народа. Знай себе: постреливай, жги, взрывай, режь. Об остальном иностранные разведслужбы позаботятся. Куда им, разведслужбам, без Ворона и ему подобных? Чем оправдывать свое существование, на каком основании требовать все новых и новых денежных вливаний?

Всем денежные вливания нужны, буквально всем. А Черному Ворону – в первую очередь. Остановившись возле входа в землянку, он взял «АК» на изготовку и негромко окликнул:

– Эй…

Из лаза выбрался перепачканный Нахим, покосился на автомат и нервно попросил:

– Послушай, убери своего «красавчика», а?

– Что с генератором? – спросил Ворон.

– Заартачился, – ответил Нахим.

– Ты ведь слышал, что в лагерь скоро доставят компьютер, правда?

– Слышал, слышал, – буркнул Нахим, отворачивая физиономию.

– Ты ведь знаешь, что компьютер работает от электричества, – с нажимом продолжал Ворон.

– Кто не знает? Только я не волшебник. И не неверный, которого нужно подгонять оружием.

– Ты будешь мне указывать? Ты?

– Почему бы и нет? – передернул плечами Нахим. – Каждый мужчина имеет право голоса. Чем пугать меня «красавчиком», лучше бы на установке генератора не экономил. Нельзя было нанять специалистов?

Это было произнесено резким, почти вызывающим тоном. Можно было бы понять намаявшегося с техникой Нахима, войти в его положение… Если бы не десятки наблюдающих за командиром глаз. Не зря воины Аллаха называют себя волками, они волки и есть. Каждый только и ждет, когда вожак стаи проявит слабину, чтобы попытаться занять его место.

– Мне не нравится, как ты тявкаешь, пес, – процедил Черный Ворон, обхватывая указательным пальцем спусковой крючок.

Только теперь Нахим понял, что должно произойти с секунды на секунду. Высокий, в тщательно подогнанном камуфляже, очень бледный, он поднял руки в примирительном жесте:

– Все, командир. Умолкаю.

– Умолкаешь, – подтвердил Ворон и, оскалившись, дал длинную очередь с бедра, не позволяя задергавшемуся стволу задраться к небу. Из груди Нахима полетели кровавые ошметки, затем лопнула голова, содержимое которой расплескалось во все стороны.

– Ага! – вопил Ворон. – Ага-га!

Внезапно автомат в его руках сухо щелкнул и смолк. Понятное дело, увлекся, разрядил сразу все патроны, которые оставались в магазине. Ворон сплюнул и повел налившимися кровью глазами по сторонам. Всякий раз, когда ему приходилось убивать, он чувствовал себя так, словно нажевался дурманящего наса, смешанного с известью. В венах бурлило, в груди бухало, в глотке першило от невероятной сухости.

Боевики, ошеломленные расправой, молча смотрели на окровавленный труп Нахима. Даже самые свирепые волки понимают, когда разговариваешь с ними на языке силы. Ворон любовно погладил свой автомат и горделиво расправил плечи. Он воин Аллаха, а не тот сопливый мальчишка, которого Нахим когда-то учил плавать, лазить по скалам и выискивать мины. У него черная разлапистая борода, у него волосы перехвачены зеленой лентой с арабской вязью и эмблемой волка, у него в руках автомат с пристегнутым к стволу гранатометом. Он Черный Ворон.

Трепещите, неверные!

Правоверные – тоже.

Глава 3

Раздевай и властвуй

Подъезд сиял чистотой. На лестничной площадке, куда вынес его бесшумный лифт, не было ни соринки. Никто здесь не плевал на пол, не бросал окурки и не пачкал стены, пытаясь выразить свое представление о прекрасном рисунками или словами. Причиной тому была высочайшая сознательность жильцов дома, у которой, в свою очередь, тоже имелась своя причина соблюдать порядок: «глазок» камеры слежения, притаившийся под потолком. Стараясь не обращать на нее внимания, он пригладил волосы и чинно нажал кнопку звонка, отозвавшегося птичьей трелью. На его симпатичном лице застыло выражение безграничной порядочности и скромности. В свои двадцать три года он выглядел настоящим пай-мальчиком, чем-то смахивающим на повзрослевшего Маленького Принца из сказки Экзюпери. Но в правом кармане его стильных брючат хранился предмет, с которым не станет ходить по городу ни один пай-мальчик, похожий на принца.

Он и не был принцем. Звали его Никита Сундуков, Ник, в английском и московском просторечии. Всякий раз, когда пальцы Никиты касались предмета, спрятанного в кармане, он заставлял себя вытаскивать руку наружу, но очень скоро она снова оказывалась там, и эта постоянная борьба его нервировала. Приходилось снова и снова говорить себе: «Держись естественно». В тот момент, когда дверь распахнулась, он как раз вытащил правую руку из кармана, закончив это порывистое движение приветственным жестом:

– Хай!

– О, приветик! – обрадовалась Лариска.

Она предстала перед гостем в одних трусиках и топике – как бы по случаю летней жары, а на самом деле рассчитывая по-скоренькому соблазнить его своими веснушчатыми прелестями. Вот же корова, подумал Никита с ненавистью. Толстая рыжая корова с отвисшим задом и томными глазами. Морду от шоколада да пирожных как после пчелиных укусов разнесло, на лбу прыщей – давить не передавить, а туда же – очаровательницу из себя строит.

– Хорошо выглядишь, – улыбнулся он.

– А то! – фыркнула Лариска.

Заносчивая, самовлюбленная тварь. Еще бы – генеральская внучка, хоть и круглая сирота. Причем ее дед не какой-нибудь замшелый отставник, строчащий мемуары о своем героическом прошлом, а заместитель начальника штаба Северо– Кавказского военного округа. Шишка. Раз в неделю прилетает из Ростова в Москву чуть ли не на персональном самолете, дабы заняться воспитанием любимой внученьки. Деньжат ей подкинет, по головке погладит и скорей за город, на охоту с боевыми товарищами, как будто ему в Чечне бесконечная пальба не осточертела. Пока любимый дедушка таким образом расслабляется, Лариска дома торчит, якобы готовясь к поступлению в вуз. Хотя в голове у этой рыжей коровы совсем другие мысли бродят. Бесконечные случки с мужиками – вот и все ее университеты. Такой оторве не гранит науки грызть, а искусственные приапы испытывать на прочность.

– Ну, что вылупился? – кокетливо спросила Лариска, давно успевшая отступить в глубь прихожей, тем самым освобождая доступ к своему телу.

– Тобой любуюсь. – Никита улыбнулся так широко, что даже челюсти заныли. – Ты у меня просто секс-бомба какая-то, а не ученица. Но лучше бы ты оделась, иначе наши с тобой занятия получатся сегодня несколько сумбурными.

Шутливо погрозив Лариске пальцем, он переступил через порог, захлопнул за собой дверь, поставил на пол вместительную спортивную сумку с фирменной надписью «Найк».

– Что это? – удивилась она, уставившись на сумку. – Ты куда-то уезжаешь?

– Павел Игнатьевич дома? – спросил он в свою очередь, заглядывая в квартиру через Ларискино плечо.

– Давно уехал, – заверила его Лариска, нетерпеливо встряхнув грудью. К своему прискорбию, Никита досконально знал, как она выглядит, Ларискина грудь: два куска сырого теста, посыпанные табачной крошкой и украшенные чем-то вроде колечек бледной диетической колбасы.

Настоящее убожество в сравнении с бюстом Никитиной супруги. Однако у Алисы не было деда-генерала, и в этом она уступала Лариске.

– Никак не застану Павла Игнатьевича, – погрустнел Никита. – Все на лосей охотится?

– На лосей, на кабанов, какая разница? – Лариска хихикнула. – Главное, чтобы не на тебя.

– Смешно. – Никита действительно издал смешок, напоминающий натужный кашель. – Значит, ты одна?

– Одна, одна. Дед только завтра к вечеру вернется, не раньше. – Лариска пнула сумку ногой. – Так что у тебя там? Какие-нибудь шпионские заморочки, признавайся?

– Ну да, меня ведь зовут Бонд, Джеймс Бонд. – Он приосанился, выпятил подбородок и немного постоял так, красуясь, после чего пояснил совсем другим, будничным голосом: – К сожалению, в сумке ничего интересного нет. Всякое барахло: спортивный костюм, детективы, тапочки. Друга в больнице нужно проведать, у него прободение грыжи… Я хотел сказать: язвы.

– А-а, – разочарованно протянула Лариска. – Жаль. Лучше бы ты действительно был крутым-прекрутым Джемсбондом.

Именно так: «Джемсбондом». Чего еще можно ожидать от этой тупой рыжей коровы?

– Тогда уж лучше сразу Гарри Поттером, – отшутился Никита, проходя в огромную генеральскую гостиную, люстра которой вполне сгодилась бы для антуража не самого малого академического театра.

– Не-а, Гарри Поттер не катит, – промурлыкала Лариска, отираясь рядом. – У него писюнчик ма-аленький, а у тебя… ого!

– Ай! – взвизгнул он, пойманный ее нетерпеливой рукой за промежность. – Прекращай эти глупости, Лара.

Она неохотно отстранилась. По ее глубочайшему убеждению, величайшей глупостью было чинно сидеть, выслушивая всю ту англоязычную туфту, с которой заявился Ник. Однако даже такая самая дрянная девчонка способна вести себя хорошо ради достижения своих целей. Что касается Лариски, то цель у нее была только одна, а терпеть она собиралась не слишком долго.

* * *

Метод обучения английскому языку, которым пользовался Никита Сундуков, был прост, как грабли. Основная часть урока отводилась под чтение английского текста с переводом. Никита гордился этим методом, позволявшим не только совершенствовать собственное произношение и лексику, но и получать за это неплохие деньги. Поскольку на данном этапе он читал пухлый роман о Джеймсе Бонде, то Лариска была обречена прослушать целую главу о похождениях непотопляемого супершпиона.

– Первыми встревожились голуби, – с чувством переводил Никита. – Громко хлопая крыльями, они взлетели и укрылись на деревьях с листьями. За ними последовали пчелы, жужжа неистово. Что произвело такую импрессию? Сердце сидящего в кустах Бонда сильно забилось. Он принялся внимательно осматривать клумбу Букингемского дворца в поисках разгадки… Разгадка обнаружилась очень скоро. Оказывается, прямо посреди клумбы высунулся перископ, замаскированный под розу на длинном стебле. Лепестки цветка раскрылись, и линза размером с шиллинг уставилась чуть ли не в глаза затаившему дыхание Бонду.

– Может, на сегодня хватит? – спросила Лариска, которая никогда не бывала в парке Букингемского дворца, а потому не могла представить себе всю степень опасности, нависшей над королевской семьей.

– Ты не хочешь узнать, что будет дальше? – изумился Никита. – Шпионская база, оборудованная в самом сердце Лондона!

– А я и так знаю, что будет дальше, – заявила Лариска, очищая банан. – Дыхание Джемсбонда, как всегда, участится, по его спине побежит дрожь, он ощутит смесь восторга охоты и чувства опасности.

– Хм, примерно так, – согласился Никита, сверившийся с текстом. – Как ты догадалась?

– У него постоянно учащается дыхание и сильно бьется сердце. Ему нужно снять кардиограмму, твоему Джемсбонду.

– Тебя забыли спросить…

Нахмурившийся Никита пробежал пару абзацев глазами, но, спохватившись, вновь вернулся к перископу. Пока он читал книгу по-английски, Лариска умяла банан и распечатала коробку «Рафаэллы». К тому моменту, когда дело дошло до перевода, конфет в коробке осталось на самом донышке.

Лариска зевнула и уставилась в окно. Какое ей дело до клумбы, которая, оказывается, была снабжена не только перископом, но и люком с моторчиком? Чем ее, Лариску, могут заинтриговать подозрительные типы, выбирающиеся из подземелья? Она насторожилась, лишь заслышав, что коварные шпионы не только держат в руках пистолеты, но и передвигаются среди розовых кустов на приспособлениях, напоминающих снегоступы.

– Затем, – провозгласил замогильным голосом Никита, – выстроившись в линеечку, они пошли по аллее к дворцу. Было что-то ужасно зловещее в том, как мягко они ступали в тени, осторожно, по очереди поднимая и опуская большие, обвязанные ремнями ноги…

– Не понимаю. – Лариска вытерла перепачканные шоколадом губы. – Какие еще снегоступы?

– Снегоступы, они вроде широких лыж, – терпеливо пояснил Никита.

– Зачем?

– В книге говорится зачем.

– А я не поняла.

– Чтобы не приминать траву, – вздохнул воздевший глаза к потолку Никита. – Чтобы не оставлять следов. Неужели не ясно?

– Совершенно не ясно, – сказала Лариска, сползая с дивана. – Этих дебилов в снегоступах моментально вычислит первый встречный и позвонит в полицию. Лето же! Травка зеленеет, пчелки жужжат. Жарко…

Иллюстрируя сказанное, Лариска сбросила топик и пошла на вскочившего из-за стола Никиту, расставив руки на манер курятницы, ловящей цыпленка.

– Урок не закончен, – заволновался Никита, сохраняя между собой и полуголой Лариской безопасную дистанцию.

Благо площадь комнаты позволяла маневрировать сколько угодно долго – тут было где развернуться. Плацдарм, а не квартира, подумал Никита отстраненно. Военный полигон. Стены фотографиями военачальников увешаны, есть даже Буденный (правда, без шашки) и маршал Жуков (вылитый народный артист Ульянов). Вся эта героическая компания уставилась на происходящее немигающими глазами, в которых чудилось немое осуждение. Как будто на заседании военного трибунала находишься, честное слово!

– Домашнее задание выучила? – спросил Никита, когда, запыхавшись, оба замерли друг против друга, разделенные яйцеобразным палисандровым столом, на котором, если бы не обилие хрустальных ваз, впору танковые сражения устраивать.

– Тхерез носинг… – начала Лариска и поморщилась, махнув рукой. – А, ну тебя, не буду. Язык сломать можно.

– У тебя ведь скоро экзамен, – напомнил Никита.

– Я контрактница, – отмахнулась она. – Экзамены – одна видимость. Иди ко мне скоренько. Киска соскучилась по своему котику.

Не дождавшись ответа на свой страстный призыв, киска снова устремилась в обход стола, но упрямый котик улизнул и, по-прежнему соблюдая дистанцию, наставительно произнес:

– Делу время – потехе час. Или, как говорят американцы, «business before pleasure». Повтори.

– Отвяжись, – буркнула Лариска, раздраженная тем, что ей так и не удалось добиться своего. – Голова болит. Занятия отменяются.

Дело начало приобретать неожиданный оборот, опасный. Стоит разгореться ссоре – и все предыдущие старания псу под хвост.

– Скажи то же самое по-английски, – вкрадчиво потребовал Никита, огибая стол.

– Не хочу, – упорствовала Лариска.

– Ай донт вонт, – поправил он ее, приближаясь на расстояние вытянутой руки.

– Перебьешься.

– Не перечь старшим.

– Ой, на каких-то пять лет старше, а воображает из себя, а воображает! – фыркнула почувствовавшая свою власть Лариска.

– Все-таки я мужчина, – напомнил он, поддевая пальцем резинку ее трусов.

– Что-то не чувствуется. – Лариска опустила глаза, следя за манипуляциями его пальца. Ноздри ее конопатого носа раздулись, как у заправской кокаинистки.

– Кроме того, я твой репетитор, – продолжал Никита с напускной строгостью. – Как будет по-английски «не хочу»?

– Я хочу, я как раз сильно хочу.

– Сейчас не об этом.

– Об этом, об этом, – заверила Лариска, стискивая Никитину ладонь влажными ляжками. Рука словно внутри горячего пирога оказалась. С пылу с жару.

– Ай донт вонт, – тоскливо произнес он, безрезультатно пытаясь высвободить моментально взопревшую руку. Он почувствовал себя так, будто ему предложили препарировать огромную раскорячившуюся лягушку, к тому же живую, чрезмерно активную и неважно попахивающую. С трудом проглотил ком, набухший в горле, покрепче сцепил зубы, закрыл глаза. Ничего, это в последний раз. Скоро его мучения закончатся. Еще немного, еще чуть-чуть. Последний бой, он трудный самый.

– Сделай мне хорошо, – взмолилась задыхающаяся Лариска. – А потом я тебе.

Одна перспектива хуже другой, бр-р! Никита Сундуков передернулся. Лучше бы эта толстая корова видеокассеты с шейпингом смотрела, чем изощренную порнографию! Наверное, в Интернете не осталось ни одного эротического сайта, куда она не успела сунуть свой любопытный конопатый нос. Кстати, именно благодаря этому обстоятельству их отношения зашли так далеко… Так далеко, что дальше некуда…

* * *

Помнится, они чинно сидели в кабинете Ларискиного деда, который, как обычно, отсутствовал, всецело посвятив себя отстрелу то ли диких щетинистых кабанов, то ли не менее диких боевиков. Тема разговора была вполне безобидная – источники пополнения словарного запаса. Главное, твердил он, прохаживаясь по кабинету, ни в коем случае нельзя пользоваться всеми этими переводческими программами, которых сейчас в сети пруд пруди.

– Почему? – поинтересовалась позевывающая Лариска.

– Это порочная практика, – сказал Никита.

– Порочная? – В ее глазах появились слабые проблески интереса.

– Ну да, – подтвердил он. – В Интернете масса сайтов, которые предложат тебе перевести любой текст, но ты ведь от этого умнее не станешь, верно?

– Глупее тоже, – заметила Лариска и вдруг нетерпеливо поерзала на своем стуле. – Слушай, а давай поглядим, как у них это получается. Ну, у электронных переводчиков.

Он пожал плечами:

– Зачем? Говорю же тебе: это порочная практика.

– А мне интересно. – Она хихикнула. – Ну-ка, отвернись. Я врублю комп.

– Тоже мне, секрет! – недовольно сказал Никита. – Я что, не знаю, как компьютер включается?

– Не забывай, что мой дед особо важная персона. Этот «Пентиум» так закодирован, что только держись. Если, к примеру, его включит кто-то посторонний, то сработает сигнал оповещения, и ровно через три минуты бедолагу сцапают на месте преступления. Дед ведь сюда всякую секретную информацию закачивает, когда дома работает.

– Тогда ну его к лешему, – сказал Никита, уставившись в угол и опасливо прислушиваясь к характерному гудению за своей спиной.

– Деда?

– Его сверхсекретный компьютер. Не трогала бы ты эту развалину, а?

– Развалина? У-у, чеченцы за наш «пентюх» миллион долларов выложили бы, не торгуясь, – важно заметила Лариска. – Так дед говорит. Он сейчас над планом крупномасштабной антитеррористической операции работает. – Произнеся сложную фразу буквально по слогам, Лариска заговорила быстрее: – Я, конечно, полюбопытствовала, не удержалась. Знаешь, сколько одних только десантников будет задействовано? Целая дивизия, вот.

– Военные тайны меня не интересуют, – поспешно заявил Никита. – И близкое знакомство со спецслужбами не входит в мои планы. – Его тон сделался тревожным. – Слушай, а вдруг сигнализация и впрямь сработает, что тогда?

Лариска захихикала:

– Не бойся. Все коды и пароли мне давно известны. – Заклацали бойко нажимаемые клавиши.

– Откуда?

– От верблюда.

– И все же?

– Дедуля опасается, что у него старческий маразм вот-вот начнется, поэтому перестраховался, записал пароли на бумажечку, а бумажечку всегда под рукой держит… Держал, – поправилась Лариска. – Потом сжег в пепельнице, как Штирлиц.

Никита осуждающе покачал головой:

– Вот застукает тебя однажды дед за компьютером, будешь знать.

– Уже застукал. На прошлой неделе. Я не удержалась, дописала в проект приказа по округу один пунктик. – Признание сопровождалось смешливым похрюкиванием.

– Какой пунктик?

– Добровольно сдавшихся в член к пепенцам считать изменниками Родины…

– Ты хотела сказать: в плен к чеченцам?

– Да нет же. Именно в член. – Последовала еще одна порция похрюкивания. – Дед сначала орал как оглашенный, а потом хохотал до слез. После того как я ему слово дала, что больше к его компьютеру не прикоснусь.

– А сама продолжаешь в прежнем духе, – укорил Никита Лариску.

– Конечно. – Она даже вроде как удивилась.

– Зачем тебе это? У тебя что, собственного компьютера нет? – рассеянно спросил он, пытаясь понять, по какой причине его уши сделались вдруг горячими, а дыхание участилось, как у спешащего куда-то человека. Еще никогда эфемерное понятие «миллион долларов» не казалось ему столь реальным и доступным, почти осязаемым.

– Почему нет? – удивилась Лариска еще сильнее. – Есть. Только мне нравится делать то, что запрещено. От этого особый кайф получаешь, разве нет?

– Не знаю, не знаю…

– Зато я знаю. Запретный плод всегда сладок. Ты в детстве когда-нибудь за взрослыми подглядывал?

– Гм, у меня, видишь ли, были несколько иные интересы.

– А у меня те самые. Сколько себя помню. – Зачирикал, засвиристел включенный модем, и через минуту Лариска скомандовала: – Все, можешь поворачиваться.

Никита посмотрел на нее, сидящую за генеральским компьютером, со все возрастающим интересом. Два вопроса всплыли в его сознании, один за другим. Первый: «С какого же возраста она не только подглядывает за другими, но и сама занимается этим?» И второй: «Как бы я сам распорядился секретной информацией, хранящейся в допотопном компьютере, если бы у меня имелся доступ?» – «Да уж придумал бы как, – живо откликнулся внутренний голос. – Миллион долларов – это тебе не фунт изюму. Чемодан денег, который с готовностью выложат сводолюбивые пепенцы… то есть чеченцы».

– Ну что, – осведомился Никита, покашливая и непроизвольно потирая ладони, – нашла переводчика?

– Кое-что поинтересней нашла, – похвасталась Лариска, уставившись в экран, видимый только ей одной. – Взгляни-ка.

Он поднялся с кресла и направился к письменному столу, бормоча на ходу:

– Если ты намереваешься посвятить меня в план секретной операции штаба Северо-Кавказского округа, то не стоит.

– Лично мне он тоже до лампочки, – заверила его Лариска. – Меня другое волнует. Если бы ты только знал, как волнует.

– Что именно? – спросил Никита, останавливаясь за ее спиной.

– Разве такое бывает? – Она постучала ноготком по стеклу экрана. Он не сразу сообразил, что за штуковина красуется перед его глазами, а когда понял, поспешно отвернулся, ощущая, как кровь приливает к его щекам.

– Ты гляди, гляди, – возбужденно потребовала Лариска, ловя Никиту за рукав. – Прямо жеребец, а не мужик.

– Убери эту гадость! – крикнул он, поражаясь тому, как сипло звучит его голос. Точно мороженым на холоде объедался несколько часов кряду.

– Гадость? – изумилась Лариска. – Что естественно, то не безобразно, глупый. У тебя ведь тоже нечто подобное имеется, а?

– Не твое дело.

– Как же не мое, когда очень даже мое!

Вот тут-то она его и прихватила по-настоящему. Уже не за руку. А через несколько минут, когда они, задыхаясь, лежали на полу кабинета, прислушиваясь к бешеному биению своих сердец, Никита Сундуков отчетливо понял, что это судьба. Нет, не случайно он нанялся репетитором именно в дом Павла Игнатьевича Конягина, а не в какой-нибудь другой. И спутался с генеральской внучкой тоже не напрасно. Компьютер, напичканный секретными сведениями, был тем самым кладом, найти который мечтает каждый. У всякого товара есть свой купец, нужно только подсуетиться, чтобы груда электронных блоков, проводов и деталей превратилась в не менее внушительную кучу денег.

И он подсуетился. Все продумал, просчитал, подготовил. Осталось сделать еще один шаг, самый главный. Решающий. Тот, после которого назад уже не повернешь…

* * *

Никитины размышления были прерваны воплями, очень напоминающими те, которые могла бы издавать изловленная хорьком курица, уже полузадушенная, но все еще бешено трепыхающаяся. Ее руки вцепились в его волосы, норовя выдрать их с корнем. Всякий раз, когда Лариска выгибалась дугой, ее влажные ягодицы отклеивались от кожаного дивана с неприятным чмокающим звуком.

Он с отвращением оторвался от ее сотрясаемого крупной дрожью тела и вытер губы тыльной стороной ладонью.

– Ми… миленький, – пролепетала она, продолжая подергиваться. – Ко… котик мой.

– Ко-кошечка моя, – передразнил Никита. – Ку-курочка.

До Лариски, зациклившейся на собственных ощущениях, его ядовитый мессидж не дошел. Колыхаясь на диване бледной медузой, она потянулась к нему:

– Иди ко мне…

– В другой раз. – Никита встал и, волоча по полу съехавшие на лодыжки брюки, поплелся в ванную.

– А ты разве не хочешь? – изумилась она, приподнявшись на локтях.

– Потом, – пообещал он, сверяясь с часами. – Самое время заняться английским, только теперь без всяких фокусов.

Очутившись в ванной, он первым делом плюнул в свое отражение и не вытирал плевок до тех пор, пока хорошенько не прополоскал рот, изведя добрую половину тюбика зубной пасты. На языке остался стойкий вкус мяты. Как будто он весь день эту чертову мяту жевал… с тухлой селедкой вперемешку. Он опять сплюнул, на этот раз в раковину. Досуха вытер зеркало, воспользовавшись одним из полотенец. Натянул брюки, не забыв приласкать пальцами предмет, хранившийся в правом кармане. Снова взглянул на часы. Охранники, дежурящие в подъезде, всегда заносили в журнал время прибытия и убытия каждого визитера. Уроки английского в генеральской квартире длились, как правило, два часа, так что не стоило нарушать эту добрую традицию. Вселенского хая, разумеется, не миновать, фамилия исчезнувшего репетитора будет объявлена во всеросийский розыск, но это будет уже потом, когда Ларискин дед вернется домой. Когда будет уже поздно. Слишком поздно.

– Then it’s far too late, – произнес Никита с чувством, расчесывая растрепанные Лариской волосы.

Неприятный привкус во рту улетучился, собственное отражение нравилось ему все больше и больше. Красивый, опрятный, стильный, уверенный в себе молодой человек, твердо знающий, чего он хочет в этой жизни и как этой цели добиться. Человек действия. Пути к отступлению готовы, приобретен новый паспорт, на его владельца записана квартира в далеком украинском городке с разбойничьим названием Бендеры. Его там сам Интерпол не сыщет, не то что сиволапая российская милиция. А годика через два-три, когда все забудется, он, может быть, возвратится в Москву. Если, конечно, не предпочтет осесть где-нибудь за границей, благо деньги скоро появятся, много денег. Сознание этого бодрило не хуже освежающего душа, который он, впрочем, так и не принял.

* * *

Обдумывая операцию, Никита Сундуков учел все, кроме того, что он, по сути, ставит крест на прежней жизни. На клубных тусовках и вечеринках, на вояжах по модным бутикам, на премьерах и презентациях, на полезных и приятных знакомствах, на супруге Алисе, в конце концов. Сегодня, когда предстояло перешагнуть последнюю черту, он вдруг отчетливо понял, как труден и тернист будет его путь к богатству. Похоронить себя в глуши в расцвете лет – на такое самопожертвование способен не каждый.

Никита Сундуков оказался способен. Он был морально и физически готов доказать это. Осознание этого факта помогло ему вернуться в гостиную с расправленными плечами и гордо поднятой головой.

– Как настроение? – весело осведомился он. – Готова к трудовым свершениям?

– Да хоть прямо сейчас, – оживилась Лариска, даже не подумавшая набросить на себя какую-нибудь одежонку. – В жизни всегда есть место подвигу. – Ее приподнятые ладонями груди выжидательно уставились на него.

– Нет! – предостерегающе воскликнул Никита, поспешно отведя взгляд в сторону. – Здесь у меня не получится. Обстановка не та. Давай перейдем в кабинет для разнообразия.

Его пальцы стиснули предмет, спрятанный в кармане.

– Знаю я это разнообразие, – надулась Лариска. – Опять станешь вокруг дедова «пентюха» кружить, как коршун, а на меня ноль внимания. Ты, случаем, не спереть комп задумал?

– Разве я похож на мелкого жулика?

Его улыбка получилась не слишком искренней, но зато очень широкой. Как у голливудского актера Леонардо ди Каприо, на которого он мечтал походить с тех пор, когда детство с его сказками о маленьких принцах осталось в прошлом. Подталкивая Лариску к двери в кабинет, он снова взглянул на часы, готовясь к завершению последнего урока. Его рука нащупала и обхватила костяную рукоятку «золлингеровской» бритвы. Округлая, изящно изогнутая, рукоятка удобно устроилась в стиснутой пятерне.

– Карманный бильярд? – хихикнула Лариска, наблюдая за суетливыми движениями Никитиной руки под тканью брюк.

– Что? – Он непонимающе приподнял брови.

– Шары перебираешь?

– Шары, какие шары?

– Мохнатые.

– Э-э…Послушай, Лара, что-то я неважно себя чувствую, честное слово. – Никита пригладил свободной рукой растрепавшиеся волосы. – Пот прошибает, в глазах темно… Кажется, занятия придется перенести. – Он приложил свободную руку к животу и слегка согнулся. – Будь так добра, позвони на пост, чтобы меня без лишней волокиты из подъезда выпустили.

– Понос прихватил? – нахмурилась Лариска.

– Понос?.. При чем тут понос? – Никита снова взглянул на часы. – Боюсь, это приступ аппендицита.

– Так давай вызовем «Скорую»!

– Никаких «скорых»! Я просто хочу отлежаться дома.

Лариска наморщила лоб:

– Странный ты какой-то…

– Я – странный?! – воскликнул Никита. – Да, я странный… Это из-за живота. Ты, пожалуйста, позвони на пост и не забудь напомнить охранникам, что я с сумкой, не то примут за какого-нибудь воришку – и в кутузку.

– А что, очень даже может быть.

Лариска захихикала, скаля свои попорченные сладостями зубы. Никита тоже осклабился, но тут же скорчил болезненную гримасу.

– Звони, котик, – простонал он. – Мне действительно плохо. Хочешь, чтобы я умер у тебя на глазах?

– Типун тебе на язык, – рассердилась Лариска, хватая телефонную трубку.

Пока она беседовала с охраной, Никита стоял рядом, держась за ее левым плечом, а как только трубка легла на место, коротко взмахнул выхваченной бритвой: раз, другой, третий… Несколько секунд Лариска стояла неподвижно, лишь кровь струилась между ее пальцев, которыми она обхватила шею. Потом она посмотрела Никите в глаза и издала жуткий хрипящий звук, который иногда можно услышать в испорченных водопроводных трубах:

– Грл-л-л?

Никита попятился, бормоча:

– Ну-ну… Все в порядке, что ты… Не надо кричать…

– Бла-бла-аа…

Захлебывающаяся кровью Лариска никак не хотела падать, продолжала топтаться на месте, сипя и булькая, как будто непременно желала сказать нечто важное напоследок, а о чем им теперь было говорить? Зачем?

– Прекращай это, – взмолился Никита, пытаясь избавиться от бритвы.

Ручка липла к ладони, бритва никак не желала закрываться, пришлось изрядно повозиться, прежде чем она исчезла в заранее приготовленном пакетике, а когда это наконец произошло, Лариска мягко осела на пол. Взглянув на нее, Никита сразу понял, что лучше бы он этого не делал. Зияющая на ее горле рана походила на второй рот, разинутый в немом крике. Ярко-красная кровь не просто текла оттуда, а выплескивалась судорожными толчками, разливаясь вокруг сидящей на полу девушки маслянисто поблескивающей лужей. Зато ее широко раскрытые глаза совершенно утратили прежний блеск. И веснушки с кожи почему-то исчезли, даже на тех участках тела, которые не были перепачканы красным…

* * *

По пути через Москву Никита дважды останавливал машину и высовывался наружу, не в силах подавить приступы тошноты. Зато на душе было спокойно. Он знал, на что шел, когда умыкнул генеральский компьютер. Теперь всего несколько часов отделяли его от заветной цели – восьмисот тысяч долларов, в которые, после длительных торгов, был оценен старенький «Пентиум» невесть какого поколения. Собственно говоря, в комиссионке эту развалину вряд ли удалось бы сбыть даже за полтыщи, но информация, хранящаяся в электронных недрах компьютера, оказалась поистине бесценной. Никита догадывался об этом с самого начала и не прогадал. Он вообще редко когда прогадывал, Никита Сундуков. Вскормленый американскими окорочками и гамбургерами, вспоенный пепси-колой, повидавший на своем веку больше голливудских фильмов, чем сновидений, он твердо усвоил, что неудачникам в этом мире делать нечего. Или ты распихиваешь локтями ближних и успеваешь к добыче первым, или тебя оттирают на обочину жизни, туда, где тебе остается лишь жевать сопли на митингах таких же убогих да обиженных, как ты сам. Третьего не дано. Кто не успел, тот опоздал. Кто опоздал, тому – оттопыренный средний палец перед носом. Поимей ближнего своего, пока ближний не поимел тебя самого – вот главная заповедь для тех, кто хочет преуспеть в этой жизни. Отсюда жизненное кредо: подешевле купи, подороже продай, остальное приложится. Не можешь купить – укради, но все равно продай. Неважно что, неважно кого, лишь бы за реальные бабки.

Представляя себе пачки долларов, Никита глянул на системный блок, упакованный в сумку. Громоздкая, угловатая штуковина размером с чемоданчик – теперь таких уже не производят. Таскаться с этой тяжестью не слишком приятно. Кто-нибудь другой на месте Никиты попытался бы скачать информацию, заложенную в генеральский «Пентиум», на дискеты или на компактный диск и… был бы схвачен на месте преступления с поличным. Он действовал иначе, ведь компьютер был снабжен не только различными степенями защиты, но также хитрой системой оповещения о том, что включение произвел кто-то чужой, не знающий всех кодов и заморочек. Никита слыхал про подобные штуки. Ты утапливаешь кнопку «Пауэр», а внутри компьютера автоматически оживает «маячок», имеющий питание от электрической сети. Все, ты спекся. За тобой гонятся, отслеживая твое местонахождение с помощью специальных приборов. Ты еще наивно радуешься своей добыче, а по тебе уже тюрьма плачет. «Лубянка-а, сгубила молодость мою»… Или Таганка. Или что-то другое сгубила, кажется, талант. Кстати, насчет талантов. Возможно, Никитина жена сумела бы проникнуть в электронные недра компьютера, что называется, без шума и пыли, но она же могла стать опасной свидетельницей. Зачем Никите такая обуза? Он взял компьютер как есть, прямо с торчащими в гнездах шнурами, которые змеились по полу и норовили запутать ноги улепетывающего Никиты. А тут еще кровь, слишком много крови. Ее натекло на паркет столько, что пришлось скакать через кабинет на манер кузнечика. Вот был бы номер, если бы Никита выперся в вестибюль подъезда с перепачканными кровью подошвами, оставляющими за ним цепочку красных следов! «Молодой человек, что это такое?» – «Где?» – «У вас за спиной». Осталось бы только оглянуться через плечо и сделать изумленное лицо: «Ой, надо же! Наверное, в краску наступил». Впрочем, охранники не стали бы слушать этот жалкий лепет, а просто скрутили бы Никиту на выходе и переломали ему все кости до приезда милиции. Парни здоровенные, морды злодейские, кулачищи тверже ананасов. Один такой звезданет промеж глаз, мало не покажется.

Машину тряхнуло. Никита съехал к тротуару, опасаясь, что его вот-вот вывернет наизнанку. Предусмотрительно распахнув дверцу, он откинулся на подголовник и принялся считать сперва до ста, потом еще до пятидесяти. Тошнота отступила, сменившись потоками пота, такого обильного, что через минуту одежда Никиты промокла насквозь, хоть выкручивай. Ничего, пот – это не кровь, сказал он себе. Ради заветного куша можно и попотеть. Перед мысленным взором Никиты развернулась панорама океанского побережья – пальмы, белый песочек, подтянутые девчонки в трусиках-тесемочках. Все, как одна, загорелые, все маслянисто блестят, и среди них ни одной веснушчатой, вот что приятнее всего. Когда он, Никита, очутится на подобном пляже, он первым делом сведет знакомство с парочкой таких блестящих красоток и устроит себе праздник для души. Он ведь уже почти богач. Осталось лишь произвести обмен генеральского компьютера на доллары. Кого-то интересуют военные операции штаба Северо-Кавказского военного округа, а у него, у Никиты, другие запросы. Ему наличные подавай, да побольше. Плевать ему на генерала Конягина, плевать на всяких там Шамилей Басаевых, с которыми тот якобы воюет. У Никиты своя собственная операция, многоходовая. Задолго до своего последнего визита к Лариске он вышел через знакомых на представителя чеченской диаспоры в Москве и осторожненько намекнул на возможность заполучить сведения, интересующие свободолюбивых сынов гор. Встреча состоялась в ресторане. Чеченец, то ли владелец казино, то ли бандит – кто их нынче разберет, – выслушал туманную речь собеседника с непроницаемым лицом, закинул в рот маслину и молча удалился, но утром следующего дня Никите позвонили и, не тратя времени на пустопорожние разговоры, продиктовали номер мобильного телефона некоего Алхана Шалоева. Ох, и помотал же тот Никите нервы! Надменный, упрямый, как горный баран, Алхан для начала сбил цену генеральского компьютера до восьмисот тысяч баксов, а потом заявил, что обмен должен быть произведен у доверенного человека, которого зовут Руслан Гелхаев. Никите это не понравилось. Гелхаев был мафиози, не самым авторитетным, но оттого только более опасным и непредсказуемым. Встречаться с этим типом в неприступном загородном особняке Никите абсолютно не хотелось. «Нашли дурака! – нервно хохотнул он тогда. – Нет уж, никаких вояжей за черту города. Мы совершим обмен в людном месте, которое я назову». – «Ты не способен назвать даже места собственной могилы, шелудивый пес», – рявкнула трубка. «На таких условиях я отказываюсь от сделки», – с достоинством заявил Никита. – «А от жизни? – вкрадчиво осведомился Алхан. – От жизни ты тоже отказываешься? Если нет – приезжай к Руслану. Не хочешь – оставайся дома. Тебя найдут. Скоро». – «Эй, что за дела? Мы так не договаривались!» – «Договаривались, – холодно возразил Алхан. – Ты сказал, что продаешь товар. Я сказал: покупаю. Держи слово, если ты мужчина. Иначе плохо будет. Очень». – «Но…» – пролепетал Никита. «Деньги готовы, расчет на месте, адрес я тебе назвал. Всё». В трубке заныли сигналы отбоя. Придя в себя, Никита принялся лихорадочно обдумывать сложившуюся ситуацию. Отказываться от сделки было нельзя. Не только из-за нависшей опасности. Ведь помимо угроз прозвучала и весьма приятная новость: деньги готовы, расчет на месте…

Очень скоро этот самый расчет будет произведен. Никита бросил взгляд на циферблат своих часов, снял машину с тормоза и тронулся в путь. Вперед, только вперед! Через несколько часов Ларискин дед вернется с охоты, сунется в свой кабинет и обнаружит внучку с перерезанным горлом. Если на месте от инфаркта не загнется, то непременно поднимет тревогу. Начнется переполох, кутерьма. Как в том детском стишке: ищут пожарные, ищет милиция… Никита нервно хихикнул. Ищите-свищите ветра в поле.

Нехорошо, конечно, что Лариску пришлось… того, но, как говорят в Америке, ничего личного, это только бизнес. Хоть и вздорная была девчонка, а все же ее жаль, искренне жаль. Никита прислушался к себе, пытаясь определить, в какой именно области его организма скопилась жалость, но почувствовал лишь тяжесть в мочевом пузыре. И это его вполне устраивало.

Глава 4

Развод по-чеченски

– Ну? – Руслан Гелхаев вопросительно посмотрел на племянника, возникшего в дверях тренажерного зала. По утрам здесь надлежало крутить педали бесколесного велосипеда и перебирать ногами на полосе беговой дорожки, не ведущей никуда. Руслан терпеть не мог физических упражнений, однако заниматься спортом ему порекомендовали в кремлевской клинике, а разве можно не доверять тамошним врачам, берущим за прием четыреста долларов? За право консультироваться у них пришлось выложить кругленькую сумму на закупку медицинского оборудования да еще оплатить рекомендации двух заслуженных артистов и одного ничем не прославившегося госчиновника из Министерства культуры. Затраты того стоили. Теперь Руслан имел доступ в самую элитарную больницу столицы, поддерживал в организме витаминный баланс и начинал каждое утро в собственном тренажерном зале. А какой-то двоюродный племянник, седьмая вода на киселе, осмеливался прерывать процесс оздоровления организма. Мнил себя дядиным любимчиком. Хлопал своими телячьими глазищами и требовал к себе внимания.

– Ну! – раздраженно повторил Руслан, переставая вращать педали. Это емкое русское словечко постоянно звучало в доме, хотя общаться здесь было принято исключительно по-чеченски. Все, кому выпала честь обитать в стенах гелхаевского особняка, являлись выходцами из одной и той же маленькой, но очень независимой республики, где, как в Греции, было все… кроме денег. Их приходилось добывать в ненавистной России.

– Там тебя Ник дожидается, дядя, – развязно доложил Ильяс. – Говорит, дело срочное. Заводить его?

– Какой еще Ник? – вкрадчиво спросил Руслан, который, как глава тейпа, не мог допустить, чтобы его тревожили по пустякам. Находись под ним горячий скакун, а не велотренажер, он бы обязательно привстал в стременах. За отсутствием таковых пришлось просто распрямиться, высвобождая из-под живота добрую половину ляжек. Знающие люди, завидя Руслана Гелхаева в столь воинственной позе, непременно рассыпались бы в тысячах извинений и поспешили удалиться, раболепно пятясь, но желторотый Ильяс продолжал как ни в чем не бывало:

– Никита Сундуков, дядя, так его зовут. Он сказал, что у вас назначена встреча. Одет во все фирменное, просто супер-пупер. – Это было произнесено по-русски, поскольку фраза не переводилась на древний чеченский язык.

– Супер-пупер, значит? – переспросил Руслан, тяжело соскакивая на пол. Шелковая ткань спортивного костюма издала шуршание, напоминающее то, с каким подкрадывается к беспечной жертве преисполнившаяся ядом змея.

– У-у, не то слово! – воскликнул Ильяс, темпераментно всплеснув руками. – Крутняк. – Восхищенно поцокав языком, он добавил: – Атыпад, полны атыпад!

Племянник продолжал тараторить по-русски, переиначивая отдельные слова на чеченский лад. При этом паршивец ухмылялся до ушей, чуть ли не подмигивая своему разгневанному дяде. Подобная вольность в обращении позволялась далеко не каждому. Во всяком случае, не сопливому юнцу, который пока что проедал больше, чем приносил в общий котел.

– Подойди сюда, мой мальчик, – сказал Руслан, маня племянника пальцем, похожим на волосатую сосиску.

– Да, дядя? – В карих глазах Ильяса промелькнули первые признаки беспокойства. Он послушно сделал несколько шагов вперед, однако вплотную к главе рода приблизится не рискнул, замер поодаль.

– Ближе, – потребовал Руслан.

Для своих шестидесяти лет он находился в неплохой форме, но делать слишком резкие движения все же остерегался, берег суставы, которые к старости сделались туговатыми и непослушными. Стоит возомнить себя по-прежнему молодым, как суставы – щелк! – напоминают о том, что здоровье, в отличие от богатства, с годами не приумножается, а убывает.

– Я слушаю, дядя, – промямлил Ильяс, остановившись на расстоянии вытянутой руки.

Он уже ни капельки не походил на того задорного джейрана, каким носился по громадному дому Гелхаева, ловя на себе восхищенные и завистливые взгляды многочисленной челяди. Шелудивый шакал, трепещущий перед грозным барсом, – вот кого напоминал племянник теперь. Может быть, именно поэтому Руслан не наградил Ильяса парочкой заслуженных оплеух. Лишь ухватил его двумя пальцами за нос, хорошенько прищемил и принялся раскачивать его из стороны в сторону, приговаривая:

– Не распускай язык, когда тебя об этом не просят, щенок!.. Будь скромен и учтив, яйцевислый сын безмозглого барана!

– Мой отец не баран! – гнусаво запротестовал Ильяс. Чувствуя, что дядин гнев идет на убыль, он помаленьку осмелел: – Ты не смеешь называть его бараном.

Руслан в глубине души понимал, что перегнул палку, но только усилил хватку, поскольку главе тейпа не пристало признавать собственные ошибки.

– Твой отец, – гудел он, – и мой двоюродный брат был достойным, уважаемым человеком. Он принес нашему роду много пользы. А что сделал хорошего ты, желторотый индюшонок? Кто ты такой, чтобы тявкать в присутствии старших, щенок?.. А?.. А?..

При каждом новом восклицании Руслан яростно дергал прищемленный нос племянника то влево, то вправо, так что очень скоро его пальцы сделались липкими. Пришлось брезгливо вытереть их о футболку Ильяса. Тот покосился на испачканную грудь и заговорил на родном языке, часто шмыгая покрасневшим носом:

– Великодушно извини меня, дорогой дядя, но я хотел как лучше. Этот Ник неспроста явился. Он волнуется и утверждает, что дело срочное, прямо-таки неотложное. А в руке у него сумка, очень большая, вместительная сумка. Вот я и подумал: а вдруг там что-то важное? Вдруг дядя обрадуется известию, которое я ему принесу?

Высказав столь мудрую мысль, Ильяс скромно потупился.

– Да, я обрадовался, – задумчиво произнес Руслан. – Но настоящие мужчины должны сдерживать чувства. Не так ли?

– Так, именно так, – подтвердил Ильяс, ничего не понявший из туманной дядиной речи.

– Поэтому, когда будешь сопровождать гостя, не улыбайся и не трещи, как сорока. – Руслан подтолкнул племянника к выходу. – Никита Сундуков не должен заподозрить, что его тут ждут с нетерпением. Просто спустись вниз и помани его пальцем. Молча.

– Куда его проводить? – посуровел Ильяс. – В столовую? В ваш кабинет?

– Сюда, – распорядился Руслан. – Сумку Никита пусть тащит сам, а ты иди быстро, не останавливайся.

– Понял, дядя. Все будет исполнено в лучшем виде.

– Надеюсь, ты хотя бы с этим поручением справишься, мой мальчик.

– Я с любым поручением справлюсь, – горделиво произнес Ильяс.

– Хочется верить, – сказал Руслан. – Пора бы тебе наконец заняться каким-нибудь полезным делом, мой мальчик. Не то я отправлю тебя на кухню готовить пищу вместе с женщинами. Ты ведь не жалуешься на аппетит, а? Такой молодой, здоровый, кушаешь за двоих, а работать совсем не хочешь. – Руслан снова толкнул племянника в грудь, на этот раз сильнее. – Стыдно! Иди и подумай о том, как жить дальше, чтобы не позорить свой род.

Сам никогда не стыдившийся никого и ничего, Руслан Гелхаев укоризненно покачал головой и вздохнул так тяжело, словно нравственные проблемы были самыми сложными из всех, какие ему приходилось решать в качестве одного из полутора сотен московских авторитетов.

* * *

Оставшись один, он тщательно вытер полотенцем руки, шею и в последнюю очередь разгоряченное лицо. Снял отсыревший спортивный костюм, набросил халат, затянул под мохнатым животом поясок. Вид получился не самый презентабельный, как легко было убедиться, поглядевшись в зеркало. Но кто они такие, эти русские мальчики-колокольчики, чтобы с ними церемониться? Никита Сундуков наверняка расфуфырен, как павлин, на голове черт-те что и сбоку бантик. Стиль жизни у него такой – выпендриваться. Вот пускай и лезет из кожи вон, стараясь понравиться ему, Руслану Гелхаеву. А он волен принимать просителя так, как ему заблагорассудится. Хоть сидя на унитазе.

– Милости прошу! – крикнул Руслан по-русски, заслышав деликатный стук в дверь.

И тут же повернулся к этой самой двери спиной, делая вид, что полностью поглощен изучением показателей своего велотренажера. Накрутил педали всего на каких-то три километра, а умаялся на все сто, вот такая неутешительная арифметика получалась. Настроение от нее не улучшалось, совсем наоборот. Визитер, возникший за гелхаевской спиной, нерешительно перетаптывался, покашливал, шуршал одежками. Маялся. Это тебе не на дискотеках гарцевать, мстительно подумал Руслан и, выждав еще несколько секунд, обернулся. Лицо его выражало безмерное удивление, радость и восхищение, когда он, попеременно двигая бровями, воскликнул:

– Ай, кого я вижу!

Видел он перед собой не бог весть кого: смазливого заморыша, вырядившегося, как на цирковой манеж. Переливающиеся брючки в обтяжку, маечка-безрукавка сеточкой, сам голыми плечиками поигрывает, а на плечиках – японские драконы, хвост одного из которых заметно смазан.

– Я к вам по делу, господин Гелхаев, – заявило это чудо природы, ставя сумку у порога.

– По делу? – огорчился Руслан. – Что ж, ладно. Будем о делах говорить. В моем доме любое желание гостя – закон.

Плюхнувшись на единственное в помещении кресло, Руслан выжидательно уставился на подрастерявшегося заморыша.

Тому сесть было не на что. Разве что на пол. Или верхом на велотренажер, чего он явно делать не привык.

– Слушаю. – Руслан нетерпеливо шевельнул бровями.

В свою очередь, визитер подвигал челюстью, давая понять, что подобный прием его не слишком вдохновляет.

– Я тот самый Ник, который созванивался с Алханом Шалоевым…

– Знаю Алхана Шалоева. Уважаемый человек. И что же ты хочешь от меня, Мик?

– Я Ник. Вообще-то, меня зовут Никитой, но…

Руслан прищурил один глаз:

– Чего ты хочешь от меня, Ник, которого вообще-то зовут Никитой?

– Ну как же! – Никита занервничал. – Я по поводу плана военной операции.

– Мы тут не воюем, – с достоинством произнес Руслан. – Мы занимаемся бизнесом, платим налоги, немножечко благотворительностью занимаемся. С чем ты явился? Хочешь мне предложить какой-нибудь выгодный коммерческий проект?

– Именно для этого я и приехал, – зачастил облегченно заулыбавшийся Никита. – С выгодным коммерческим проектом. У вас деньги, у меня товар. Надеюсь, что, как серьезные мужчины, мы сдержим данные друг другу обязательства.

Руслан покачал головой:

– Извини за прямоту, но в своем наряде ты больше на «голубого» смахиваешь, чем на мужчину. Признайся, зачем ты так одеваешься? Шлюха на панели и та выглядит пристойней, чем ты.

– Я не «голубой», это просто имидж, – пояснил Никита с натянутой улыбкой. – Не зря ведь говорят, что весь мир – театр, а мы в нем всего лишь актеры.

– Кто говорит?

– Точно не помню. Кажется, это высказывание Шекспира.

– А если я тебе скажу, что мир – это один большой сортир, ты тоже станешь повторять мои слова, как попугай?

– Мы отклонились от темы, – заметил Никита, переминаясь с ноги на ногу. – Повторяю: я пришел с деловым предложением.

Руслан одарил его тяжелым взглядом:

– Ну-ну. Предлагай, раз ты такой деловой.

– Пожалуйста. Я принес компьютер с интересующей вас информацией. – Никита пнул ногой сумку. – Платите и забирайте.

– Уж не за лоха ли ты меня держишь, Ник? – сладко улыбнулся Руслан. – Уж не на бабки ли пытаешься развести?

– Как вы могли подумать такое? – ужаснулся Никита. – Я просто принес то, что было заказано. Знали бы вы, какой ценой мне достался этот чертов компьютер!

– Поговорим о цене позже. Сейчас подключи компьютер и покажи мне информацию, которая в нем хранится.

– Это невозможно.

– Почему? – помрачнел Руслан.

– Доступ закодирован, – пояснил вспотевший Никита. – Нужен специалист, который подберет код и взломает защитную систему. Я предупредил об этом Алхана, он в курсе.

– Мне об этом ничего не известно.

– Как?

– А вот так, – отрезал Руслан. – Есть информация – есть деньги. Нет информации – денег нет.

– Я чувствую, что напрасно пришел к вам, – просипел Никита. Уголок его рта подергивался, словно зацепленный рыболовным крючком.

– Ты правильно чувствуешь, – подтвердил Руслан.

– В таком случае вынужден откланяться.

* * *

Никита уже подхватил сумку и повернулся к хозяину дома спиной, когда властный окрик заставил его вздрогнуть и замереть на месте.

– Стой! Ты думаешь, что можешь уйти просто так, без моего разрешения? Ошибаешься. Достаточно мне пальцем пошевелить, чтобы ты в этом убедился. У меня в подвале всегда есть место для тех, кто пытается вести со мной нечестную игру.

– Никто никаких игр не ведет! – воскликнул Никита, стремительно разворачиваясь вокруг своей оси. – Это какое-то чудовищное недоразумение. Не моя вина, что компьютер заблокирован. И в чем вообще проблема? Наймите хакера, он вам за пару часов нужные файлы откроет и выложит.

– Что-что? – Руслан тяжелым коршуном взмыл с места, подлетел к отшатнувшемуся гостю, поймал его за подбородок, притянул к себе. – Что ты сказал? Это я должен хакера-шмакера искать? Это я должен файлами-майлами заниматься? Тогда зачем ты нужен? Кто ты такой?

Он знал, что его покрасневшие глаза мечут молнии, но даже удвоил накал своего взгляда. Он видел, что слетающая с его губ слюна обжигает парализованную жертву, как серная кислота, и потому не убавлял желчности. И дышал чесноком прямо в трепещущие перед ним ноздри. И умышленно утрировал свой кавказский акцент, поскольку ему нравилось коверкать русский язык, ему нравилось пугать людей до смерти, нравилось подчинять и властвовать. Он считал Москву своим городом. Он считал москвичей своими рабами. А почему бы и нет? Наполеона и Гитлера отсюда турнули, а он, Гелхаев, остался. Он жил в русской столице припеваючи и был убежден, что его многочисленные потомки тоже пустят корни именно здесь, а не где-нибудь еще. С каждым годом их становится в Москве все больше и больше. Чеченско-русская война была выиграна давным-давно, ее победители захватили русскую столицу без единого танка, даже без особого кровопролития. Сознание этого наполняло Гелхаева чувством безграничного превосходства.

– Кто ты такой? – продолжал разоряться он. – Петушок на палочке, вот кто ты такой! Сверну тебе башку собственными руками! Хочешь?.. Хочешь, а?

– Отпустите, господин Гелхаев, – взмолился Никита. – Извините, если что не так ляпнул. Простите.

– Там видно будет, – сказал Руслан, успокоившийся так же внезапно, как вспылил. – Справишься с компьютером, так и быть, ступай на все четыре стороны. А нет…

Умышленно оборвав фразу на середине, Руслан вернулся на место, вальяжно раскинулся в кресле.

Никита откашлялся и окинул тоскующим взглядом тренажеры, словно ища поддержки у этих немых свидетелей своего поражения. Чем они могли помочь в этой ситуации, бездушные, мертвые механизмы? Ровным счетом ничем. Приходилось выкручиваться самостоятельно.

– Я попробую все исправить, – пробормотал Никита.

– Он попробует! – возмутился Руслан, пуча и без того выпуклые глаза, иссеченные кровавыми прожилками. – Принес вещь, а пользоваться ею не умеет. Что за народ? – спросил он у потолка и, не прочитав там ответа, сокрушенно покачал головой. – Несерьезный народ, безответственный. Вот велю сейчас тебе язык вырвать, балабол, будет тебе наука!

– Господин Гелхаев… – Голос Никиты упал до страстного шепота. – Теперь я понимаю свою ошибку. Но я найду хакера и все улажу, честное слово.

– Почему сразу так не сделал? – строго спросил Руслан.

– Не догадался. – Никита прижал руки к груди. – Дайте мне сутки, и компьютер будет разблокирован. Я ведь не о расторжении сделки прошу, а об отсрочке.

– Не знаю, что у тебя в штанах, – сказал Руслан, устремив взгляд на ширинку собеседника, – но в голове пусто, хоть шаром покати. Кто же тебя отсюда отпустит? – Он сокрушенно покачал головой. – Эх, надо было с самого начала вырвать тебе язык, как я и собирался. Тогда ты не сказал бы то, что сказал. Но слово не воробей, нет. – Набрякшие веки Руслана опустились, скрывая выражение его глаз. – У слов не бывает крылышек.

– Погодите, погодите, – заволновался Никита.

– Что я сказал такого? Отсрочка влечет за собой моральный ущерб. Плюс неустойка. Ты должен мне сто пятьдесят штук баксов, Ник. У тебя есть при себе такие деньги?

– Это нечестно!

– Честно, – возразил Руслан. – Ты не выполнил своих обязательств и поплатился за это. Я бы сказал: пусть это станет тебе уроком на будущее, но не скажу. Потому что у тебя нет будущего, Ник.

Никита дико огляделся по сторонам. Разум отказывался верить происходящему. Как быть? Где искать деньги? Твои друзья могут хлопать тебя по плечу, давать понюхать «кокс» из заветной трубочки и доверительно сообщать координаты халявных презентаций, но денег не одолжат, тем более – таких денег. Что же получается? Получается амба. Вдруг балаганная музыка смолкает, карусель резко останавливается, и – финита ля комедия. Карнавала нет, карнавал закончился.

Руслан, казалось, читал сумбурные мысли Никиты Сундукова.

– Ну что скажешь, артист? – ухмыльнулся он. – Жизнь – это театр? Нет?

Никита медленно покачал головой:

– Не театр. Скорее, сортир, как вы изволили выразиться. Один огромный общественный сортир, в котором любой может вляпаться в дерьмо.

– Вот! – Руслан воздел палец к потолку. – Кажется, ты начинаешь понимать. А с человеком, который понимает, можно иметь дело. Где ты собираешься раздобыть деньги? Когда? У тебя есть ровно минута, чтобы сказать правду. Время пошло.

Никита пошевелил омертвелыми губами:

– Простите меня, господин Гелхаев. Забирайте компьютер даром, и давайте считать, что никакой договоренности не было. Ради бога, господин Гелхаев…

Приблизившись, Руслан потрепал по щеке обращенное к нему лицо и с притворным участием поинтересовался:

– Ты какого бога имеешь в виду, Ник? Своего? Нашего?

– Все равно какого, – промямлил Никита. – Без разницы.

– Выходит, в бога ты не веришь, нет, – печально заключил Руслан. – Это плохо. Как же я могу доверять твоим словам? – Он пнул сумку. – Может быть, это совсем не тот компьютер, о котором мы договаривались? Может быть, внутри его нет ничего интересного, а?

– Тот компьютер, тот, – заволновался Никита, преданно глядя на чеченца.

– Отключить защиту компьютера сложно? – быстро спросил тот. – Пароли подобрать сложно? Правду говори. Обманешь – пожалеешь, ох, пожалеешь…

– Если честно…

– Честно. Меня обманывать не надо, Ник. Я не люблю, когда меня обманывают.

– В компьютерных программах я не ас, – недолго колебался Никита. – Но у меня есть жена, она в этих делах разбирается. – Он заговорил быстрее. – Я усажу ее за компьютер. Алиса справится. У нее есть некоторый опыт подобного рода.

* * *

Никита Сундуков распинался не менее пяти минут. За это время он едва не вывихнул свои переплетенные пальцы и прикусил нижнюю губу чуть ли не до крови. Вернувшийся в кресло Руслан Гелхаев принял вальяжную позу, изображая безразличие, которого он на самом деле не испытывал. Ему было очень важно угодить Алхану Шалоеву по прозвищу Черный Ворон. Отряд Ворона контролировал территорию, на которой находились нефтяные скважины клана Гелхаева. Никакой симпатии к этому отморозку Руслан не испытывал, однако, по воле Аллаха, был вынужден не только считаться с Вороном, но и оказывать тому разного рода услуги. Как же иначе? Сегодня ты отказываешься сотрудничать с человеком, запятнавшим свое имя позором, а завтра на твоем подпольном нефтехранилище случается пожар, и тогда вопросы чести отходят на задний план, а первоочередное значение приобретают понесенные тобой убытки. Помогать полевому командиру боевиков небезопасно, но отказывать ему в помощи – это уже безрассудство чистой воды. Обычно просьбы Черного Ворона были не слишком обременительными. Подкинуть деньжат или оружие. Укрыть в Москве парочку боевиков, приехавших с каким-то заданием. Сбыть миллион-другой фальшивых долларов, присланных из Ичкерии. Поставка Ворону напичканного военными секретами компьютера выходила за рамки обычных взаимоотношений. Руслан никогда не занимался подобными вещами и не хотел брать на себя ответственность. В принципе ничего не мешало найти программиста, способного взломать электронную защиту, расшифровать коды, подобрать нужные пароли. Но что, если овчинка выделки не стоит? Что, если Никита Сундуков спер не тот компьютер? Что, если генерал хранил на нем всякую ерунду, а не важные документы? Нет уж, думал Руслан, пусть Черный Ворон сам разбирается в этой темной истории. Инициатива исходила от него, значит, ему и карты в руки. Руслан просто переправит ему компьютер вместе с живым ключиком. Лучше не придумаешь. Никита Сундуков останется в доме в качестве заложника, а его жена Алиса отправится в Ичкерию.

Как выяснилось из Никитиного рассказа, она имела некоторый опыт работы программистом. Более того, она являлась начинающей хакершей. Не так давно Никита влез в долги и упросил Алису проникнуть в операционную систему какого-то банка, чтобы скачать оттуда требуемую сумму. Поначалу она наотрез отказалась участвовать в подобной афере, но после того, как Никита разыграл попытку самоубийства, от ее моральных принципов камня на камне не осталось. Единственное, чего не сумел он, так это заставить Алису действовать быстрее, чем позволяла ее квалификация.

– Однако в конечном итоге она справилась, – закончил Никита исповедь. – Следовательно, не подведет и теперь.

– Девочка тебя сильно любит? – поинтересовался Руслан. – Она ради тебя горы готова свернуть, верно?

– Выходит, так. – Никита скромно потупился.

– А ты ее?

– Безумно, просто безумно.

– Но себя все-таки любишь немножко больше, правда?

– Как вам сказать…

– Никак не говори, – успокоил Руслан напрягшегося охламона. – Просто позвони своей Алисе и попроси ее срочно приехать сюда. Если она исправит твою ошибку, считай, что я списал половину твоего долга.

– Как, только половину? – дернулся Никита.

– Кредит всегда чего-нибудь да стоит, – пояснил Руслан, массируя колени. – В том числе и кредит доверия. Ты ведь не подведешь меня, Ник? Ты ведь не хочешь, чтобы мое отношение к тебе изменилось в худшую сторону?

– А Алиса? С ней все будет в порядке?

– Главное, чтобы с тобой все было в порядке, верно?

Руслан отвернулся, прекрасно зная, каким будет выбор. В тот самый момент, когда Никита упомянул имя своей жены, он сдал ее, подставил вместо себя. Теперь разыгрывает терзания, чтобы не выглядеть законченным подонком и трусом. Что ж, знакомая поза. В нее становятся почти все, кто предает своих близких. Главное, делать вид, что ничего особенного не происходит. Дождавшись, пока Никита закончит разговор по мобильному телефону, Руслан поощрительно улыбнулся ему и спросил:

– Ну что, скоро ты познакомишь меня со своей женой?

– Алиса приедет часа через полтора, – поведал Никита, заламывая пальцы, суставы которых щелкали, как кастаньеты. – Даже не знаю, правильно ли я поступил? Что теперь будет?

– Э, нашел о чем беспокоиться! – Руслан пренепрежительно фыркнул.

– Когда Алиса явится, мы для начала посидим за столом, пообщаемся, познакомимся поближе и… – чеченец хитро прищурился, – и, может быть, даже станем друзьями.

– Друзьями…

– Ну да!

Если бы животные обладали даром речи, то именно так могли бы звучать диалоги некоторых из них. Например, диалог удава с кроликом.

Глава 5

Алиса в зазеркалье

Вечерело, облака на оранжевом небе сделались фиолетовыми, машины на шоссе еще не включали фары, но уже прибавляли скорость, как будто опасаясь оказаться застигнутыми темнотой в пути. Глядеть на мир сквозь лобовое стекло, усеянное следами погибшей мошкары, было неприятно. Напрашивалось невольное сравнение человека с этими козявками, которые среди себе подобных тоже считались сильными, умными, уверенными в себе созданиями. И где они теперь? Только мокрые кляксы от них остались.

«Интересно, что от меня останется? – подумала Алиса и тут же себе ответила: – Вот уж нет, ни капельки неинтересно. Чего мне меньше всего хочется, так это знать, как именно я буду выглядеть после того, как настанет мой черед». Она вздохнула. Водитель внимательно посмотрел на нее в зеркальце заднего вида, проехал пару сотен метров по прямой и неожиданно принял вправо, выводя машину на проселочную дорогу, тянущуюся вдоль лесополосы.

– Пора сделать остановку, – заявил он. – Перекусим, разомнемся немного. Как думаешь, Ильяс?

– Давно пора, – согласился парень, расположившийся на заднем сиденье рядом с Алисой. – Ты как? – спросил он у нее. – Не против?

– Почему я должна быть против? – равнодушно откликнулась она. – По-моему, все за меня давно решили.

– Умная девушка, молодец, – обрадовался водитель, продолжая зыркать на Алисино отражение. – Я знал, что с тобой не будет проблем.

Ильяс, симпатичный кавказский юноша, поощрительно похлопал девушку по колену:

– Главное, не перечь нам, и все будет хорошо. Доставим тебя заказчику в лучшем виде. Разминка на свежем воздухе еще никому не вредила.

– Какая еще разминка?

– А ты не догадалась? Групповая! – выкрикнул водитель.

Смех, последовавший вслед за этим уточнением, напомнил Алисе истерический хохот африканской гиены из передачи про диких животных. С той лишь разницей, что звук в автомобильном салоне не выключался. От веселящегося водителя нельзя было избавиться, переключившись на другой канал. Все было взаправду. Все было очень и очень серьезно.

– Убери лапу, – потребовала Алиса, обнаружив, что пятерня Ильяса плотно прилепилась к ее коленке. Еще один персонаж мира животных. Нежничающий павиан. Гамадрил, обуреваемый страстью. – Убери, слышишь, ты, – повторила она, пытаясь разжать пальцы, обхватившие ее ногу.

Вместо того чтобы подчиниться, Ильяс неожиданно запустил руку Алисе под юбку и выругался, когда она стиснула колени:

– Не строй из себя целку, биляд!

Такой милый чернявый паренек с кроткими оленьими глазами и красиво очерченными губами… До этого момента Алиса находила в нем лишь один изъян: то ли припухший, то ли великоватый от рождения нос. Теперь ее мнение резко изменилось.

– Эй, мы так не договаривались! – крикнула она, стремясь отодвинуться от наседающего соседа как можно дальше. – Гелхаев обещал, что меня никто и пальцем не тронет.

– Все правильно, – подтвердил водитель, выруливая на облюбованную прогалину. – Разве кто-то собирается трогать тебя пальцем?

Эта реплика развеселила Ильяса до такой степени, что несколько секунд спустя он уже изнемогал от смеха.

Жизнерадостные Алисе попутчики попались, нечего сказать. Они выкуривали папиросу с анашой примерно каждые полтора часа, так что поводов для веселья у обоих было хоть отбавляй. Корова дорогу перейдет – смешно, велосипедиста обгонят – еще смешнее, беззащитную девушку удалось довести до слез, так это вообще умора.

– Выходи, – сказал Ильяс Алисе, повизгивая от полноты чувств. – Сейчас ты убедишься, что в штанах у меня не палец, нет.

– У меня тоже, – похвастался водитель, пряча ключи зажигания в карман. – Ты как увидишь, так сразу ахнешь. Будешь до самой старости вспоминать…

В принципе, Алиса знала о существовании группового секса не понаслышке. Когда выходишь замуж за творческую личность типа Никиты Сундукова, нужно быть готовой ко всяким неожиданностям. Например, к тому, что твое сокровище, нанюхавшись кокаину, объявит себя бисексуалом и поведет себя соответствующим образом, путая собственную жену с другом детства. Или вообще предложит разделить брачное ложе с каким-нибудь совершенно посторонним типом, неизвестно почему находящимся в их доме. Надо быть последней идиоткой, чтобы связать судьбу с одним из представителей клубной тусовки, но Алиса поступила именно так, хотя считалась вполне разумной девушкой, неплохо разбиравшейся в программировании и поэзии, симпатичной, целеустремленной, честолюбивой. Честолюбие ее и подвело. Очень уж хотелось ей перебраться из Костромы в столицу. Перебралась. Выскочила замуж за Никиту. Сделала два аборта. Лишилась способности рожать и провинциальных иллюзий. Озлобилась. Зачерствела душой. Приучилась оценивать все с учетом курса доллара. Бежать бы, бежать сломя голову из этого краснозвездного Вавилона, да только домой не тянуло. Родители звали обратно, при виде фотографий улыбающегося Никиты плевались, твердили, что связь с ним закончится плохо. Алиса лишь отмахивалась, полагая, что хуже, чем есть, быть не может. Оказалось, еще как может. Это стало ясно сегодня, когда Никита заманил Алису в гости к Руслану Гелхаеву, где фактически продал ее в рабство. Может быть, лишь временно, в это очень хотелось надеяться. Но, учитывая то, как нахально вели себя люди Гелхаева, они уже считали Алису своей собственностью. Безраздельной.

– Выходи, – повторил Ильяс, гарцуя снаружи, как кахетинский жеребец.

Ширинку он успел расстегнуть, и, судя по возбужденному виду, никаких просьб и уговоров слушать не желал. А желал он только одного, желал сильно, сомнений по этому поводу уже не оставалось. Водитель, имени которого Алиса не знала, ловко перегнулся через спинку сиденья и ухватил ее за волосы, приговаривая:

– Ты что, русского языка не понимаешь, сучка? Вылазь. Если вздумаешь упрямиться, дальше в багажнике поедешь, а отдерем мы тебя по-любому, так что не упрямься.

– Пусти, – потребовала Алиса, чувствуя, как на глазах выступают слезы жгучей боли и такой же жгучей обиды. – Я сама.

– Другой разговор, – обрадовался водитель, разжимая пятерню. – Сама – это правильно. Снимай трусы, и всем будет хорошо, все будут довольны.

Но Алиса не оправдала ожиданий чеченцев. Выбравшись наружу, она попятилась, не позволяя наброситься на себя с двух сторон одновременно.

– Ты чего? – обиженно спросил Ильяс. – Договорились же по-хорошему.

– Она хочет, чтобы ее сначала немножечко побили по попке, – сказал водитель, расстегивая брючный ремень. – Я знаю, многие русские девушки это любят.

Ильяс вооружился кое-чем посущественней: уродливым на вид пистолетом, который был направлен Алисе в живот с дружеским пожеланием:

– Раздевайся и иди сюда… Нет, лучше ползи на карачках.

В ее груди стало пусто и холодно, но это было вызвано не только страхом. Теперь к нему присоединилась еще и решимость, то самое безрассудное упрямство, которое заставляет нас побеждать… и идти на верную гибель.

– Как я понимаю, вам невтерпеж, да? – спросила Алиса непривычно звонким голосом.

– Уй, невтерпеж, – признался водитель, приближаясь к ней довольно скованной походкой, вызванной тем, что расстегнутые штаны успели сползти до колен.

– Тогда вам придется трахать друг друга, мальчики, – сказала Алиса с веселой злостью. – Уж не знаю как: поочередно или одновременно.

– Что ты сказала? – Лицо Ильяса перекосилось, а пистолет в его руке опасно задергался. – Ты думаешь, мы с тобой шутки будем шутить?

– Нет, шутить вы больше не будете. – Глаза Алисы превратились в узкие смотровые щели. – Вы вернетесь на свои места, и мы поедем дальше. Тогда я выполню то, о чем попросил меня Руслан Гелхаев. В противном случае я просто откажусь заниматься вашим проклятым компьютером. Выкручивайтесь сами.

– Ты знаешь, что с тобой за это сделают? – осведомился замерший на полпути водитель.

– Догадываюсь, – кивнула Алиса. – Примерно то же самое, что собираетесь сделать вы. Так что терять мне нечего.

– Ты не догадываешься, нет, – покачал головой водитель. – С тебя в лучшем случае шкуру спустят, а потом на муравейнике плясать заставят. Черный Ворон шутить не любит.

– Я тоже шутить не люблю. Но еще больше я не люблю, когда мной пытаются помыкать всякие ублюдки. Поэтому я сейчас побегу, а ты, – палец Алисы указал на Ильяса, – стреляй из своего пистолета. И объясняй потом Ворону, как вышло, что ты не доставил меня до места назначения. Может, с вас самих шкуру спустят, а? Может, вы сами на муравейнике станцуете?

– Она над нами издевается, – предположил водитель с обиженной миной.

– Она берет нас на понт, эта шлюха.

– Давай проверим. – Алиса заставила себя пренебрежительно усмехнуться. – Попробуйте меня трахнуть, попробуйте убить. А потом посмотрим, кто кого брал на понт. Лично я не блефую. А вы?

Парни переглянулись, обменялись парой чеченских фраз, после чего водитель, сверля несостоявшуюся жертву ненавидящим взглядом, принялся пристраивать свой ремень на место.

– Садись в машину, – распорядился Ильяс, конопляную жизнерадостность которого как ветром сдуло. – Мы хотели тебя немножечко разыграть, не обижайся.

– Не обижайся, – поддакнул водитель, но, когда Алиса проходила мимо, не удержался и ткнул ее кулаком под ребра. – Тварь!

У нее в глазах потемнело от боли, однако она удержала готовый вырваться наружу стон.

– Еще одна такая выходка, – она распрямилась, держась за бок, – еще одна такая выходка, и наш договор будет расторгнут.

Парни опять залопотали по-своему, после чего водитель занял свое место за рулем, хлопнув дверцей так сильно, что корпус машины еще долго раскачивался на подвесках.

– Смотри, – предупредил Алису Ильяс, забираясь на сиденье. – Если не справишься с делом, которое тебе поручено, я позвоню дяде и попрошу отдать тебя нам.

– Пожалуйста, – буркнула она, забираясь в машину последней. – Только пусть тогда и Никитушка мне компанию составит. Он ведь клялся быть со мною в радости и горести, до гробовой доски.

– Не любишь мужа, а? – прищурился Ильяс.

– Во всяком случае, я его не ненавидела, – сказала Алиса, уставившись в окошко. – А это уже немало.

Ей было не до разговоров на отвлеченные темы. Она вспоминала все, что успела узнать о взломе кодов, и молилась о том, чтобы ничего не перепутать. Мрак, сгущающийся снаружи, выглядел не таким уж беспросветным в сравнении с тем, что творилось у нее в душе и мыслях. Вот где было темно, так уж темно. И лишь один лучик высвечивался в этом темном царстве. Вера в свою звезду.

* * *

Насколько можно было понять из туманных объяснений Руслана Гелхаева, задача Алисы заключалась не во взломе какой-то сверхсложной компьютерной системы, защищенной специальными магнитными картами, ключами или даже биометрическими приборами, считывающими отпечатки пальцев пользователя. Ей предстояло столкнуться с традиционными методами защиты. Взломать два-три пароля, чтобы снять блокировку введенных в компьютер данных, разархивировать их и отключить систему сигнализации. Легко ли это сделать? И да, и нет. Обычно пароль содержит не менее четырех-пяти букв, однако он может включать в себя строчные и заглавные буквы вперемешку с цифрами. Все зависит от изобретательности владельца компьютера. Движимый тщеславием, он мог воспользоваться своей фамилией или датой рождения, и тогда расколоть этот орешек будет парой пустяков. Но если пароль построен на полусловах, на ключевых фразах, на интерактивной последовательности «вопрос – ответ», то придется хорошенько поломать голову… Или за тебя это сделают другие, сказала себе Алиса. Проломят голову тебе и поищут другую, посообразительнее.

Неужели все так серьезно? Не то слово. Серьезней не бывает. Она покосилась на Ильяса, издающего во сне звуки, напоминающие ворчание собаки. Злобный цепной пес, от которого не дождешься пощады. Водитель ничем не лучше, он только и мечтает о том, чтобы Алиса допустила промашку. Но, даже если у нее все получится, то где гарантии, что ее отпустят с миром, даже не изнасиловав на прощание? Мало ли что обещал Руслан Гелхаев в перерывах между тостами. Он остался далеко, в Москве, а машина с каждым километром приближается к дикой Чечне, где свои понятия о чести и справедливости. «Это бог меня наказал, – уныло подумала Алиса, завороженно следя за сиянием встречных фар. – Не нужно было ввязываться в темные махинации, идя на поводу у Никиты». Мало того, что он ее на преступление толкнул, уговорив скачать деньги с чужого электронного счета, так он же ее чеченцам продал. Вот она, черная неблагодарность. Теперь Никита небось в каком-нибудь клубе развлекается, а Алиса катит неведомо куда в сопровождении двух бандитов, готовых разорвать ее на части при первой возможности. Они злопамятны и коварны. Не слишком ли грубо она их отшила? «Жалеешь? – ехидно спросил внутренний голос. – Боишься, что тебе твою несговорчивость припомнят? Ну, так не все еще потеряно. Разбуди Ильяса и попроси прощения. Скажи, что готова загладить свою вину. Он и его напарник долго уговаривать себя не заставят, они над тобой сжалятся. Вот только ублажать их придется не раз и не два, и обращаться с тобой станут, как с половой тряпкой».

– Ни за что, – прошептала Алиса сквозь стиснутые зубы.

– Что ты сказала? – встрепенулся Ильяс. Водитель с интересом уставился в зеркало заднего обзора и предположил:

– Она, наверное, передумала. Хочет попросить нас сделать еще одну остановку. Потом ведь будет поздно.

– Ты за дорогой следи, – посоветовала ему Алиса. – Попадем в аварию – с тебя спросят. Дело ведь срочное?

– Спрашивать с тебя будут, сука, – осклабился Ильяс. – Ты просто не знаешь, что за человек Черный Ворон. Он оправданий слушать не станет. Не сумеешь компьютер взломать, тебя саму на запчасти разберут, до последнего винтика.

Вот те на! Этот чеченец, проживающий не в горах, а в центре Москвы, похоже, убежден, что Алиса станет колдовать над компьютером с помощью отвертки или каких-нибудь хитроумных отмычек. На самом деле ее единственными инструментами будут собственные пальцы, бегающие по клавиатуре. Если код состоит из случайной последовательности символов, то это еще полбеды, пальцы до кровавых волдырей не сотрешь. Гораздо большую сложность представляют собой полуслова, созданные даже не человеком, а процессором. Ты придумываешь легко запоминающийся пароль, к примеру, «секрет», а компьютер превращает его в маловразумительное «секр.,1DYWnt», и разгадывать такую головоломку очень утомительно. Еще хуже иметь дело с ключевыми фразами, которые легко запоминаются, но зато плохо угадываются человеком, понятия не имеющим, о чем идет речь. Допустим, владелец увлекается творчеством Сэлинджера, допустим, ему ничего не стоит воскресить в памяти строчку «Cat– cher in the rye», но посторонний мозги набекрень свернет, пока догадается, что за фраза применена в качестве шифра. Тем более, если из нее будет составлен акроним, когда в пароле задействуются лишь первые буквы слов: «citr»…

Алиса вздрогнула, выведенная из задумчивости голосом водителя.

– Через полтора часа будем на месте, – объявил он через плечо. – Там нас встретят люди Ворона, дальше тебя поведут пешком. Не вздумай, сука, кому-нибудь жаловаться по пути.

– Она не станет, – томно произнес Ильяс, успевший прикурить очередную дурманящую папироску. – Мы ведь можем все так повернуть, что она сама виновата останется. И вообще, надо было ее шлепнуть при попытке к бегству. – Сделав несколько коротких быстрых затяжек, он задержал дым в легких и добавил сдавленным голосом: – Еще не поздно.

– Так давай! – воскликнул водитель, сбрасывая скорость. – Ты это хорошо придумал. Отдерем ее по первое число, а потом шлепнем. Совместим приятное с полезным.

На протяжении двадцати томительных секунд Алиса сидела ни жива ни мертва, ожидая окончательного приговора. Он не последовал. Затянувшись еще раз, Ильяс закрыл глаза и пробормотал:

– Ну ее на хер. Успеется.

– Ладно, тогда я в обратную дорогу бутылку шампанского захвачу, – пообещал водитель. – Даже две.

– Побереги денежки, – сказала ему Алиса. – Меня споить не удастся, не надейся.

– А кто тебя собирается спаивать? – вяло удивился Ильяс. – Бутылки тебе между ног загоним, по одной в каждую дырку.

– Но не сразу, – мечтательно произнес водитель, – не сразу.

– Еще одна острота подобного рода, и я выпрыгну на ходу, – сказала Алиса, встретившись взглядом с отражением его глаз.

– Молчу, молчу, – быстро сказал он, изобразив на лице улыбку, самую фальшивую из всех, какие когда-либо доводилось видеть Алисе.

«Нужно будет потребовать у Черного Ворона, чтобы обратно меня отвезли другие люди, – подумала Алиса. – Он не откажет мне, если я оправдаю его надежды. Только бы память не подвела да знаний хватило. Опыт тут не поможет, его почти нет, опыта. Есть лишь теория, которую предстоит применить на практике». Пользуясь тем, что конвоиры оставили ее в покое, Алиса опять напрягла память, выуживая там сведения, от которых зависела ее жизнь. Не приведи господь столкнуться с кодировкой, построенной по принципу «вопрос – ответ». Ты пытаешься открыть документ, а компьютер просит назвать девичью фамилию троюродной сестры владельца, вышедшую впоследствии замуж за его киевского дядьку, и ты садишься в калошу. Иногда компьютер с коварством иезуита сам предлагает несколько вариантов ответов, устраивая своеобразную викторину. Делаешь ошибку, и перед твоими глазами всплывает ехидная надпись: «Ответ неверный. В доступе отказано». Для Алисы это будет равносильно смертному приговору. Казнить, нельзя помиловать. Она незаметно вытерла вспотевшие ладони об юбку, приказывая себе: «Не смей раскисать, не смей, не смей!» Владелец компьютера совсем не обязательно пошел по сложному пути. И гении, и безнадежные тупицы одинаково теряются, когда надо принимать быстрые решения. Как только компьютер впервые запрашивает пароль, владелец, вместо того чтобы погрузиться в долгие раздумья, выдает первое, что приходит на ум. Так что пароли, как правило, создаются впопыхах, а менять их потом лень. Таким образом, ключевые фразы и слова извлекаются из мыслей, которые плавают на поверхности сознания: о себе, любимом. Даты рождения, знаки Зодиака, имена родственников и сожителей – вот обычный набор слов, из которых составляются пароли.

Алиса попыталась представить себе человека, сидящего за компьютером. Лишь бы он не оказался малограмотным. Ты уже почти разгадал слово, ты подставляешь нужные буквы, а компьютер снова и снова отвергает твои варианты ответа. Почему? Да потому, что какой-то кретин написал «Iwanoy» вместо «Ivanov». На выяснение этого можно потратить кучу времени, а ведь Алиса будет работать не в тиши кабинета. Скорее всего, за ее спиной поставят какого-нибудь бородатого горца с кинжалом, который станет дышать в затылок и флиртовать на свой манер… с расстегнутой ширинкой. «Боже мой, боже мой, – подумала Алиса с отчаянием. – Куда же ты вляпалась, дура бестолковая? Твоя жизнь зависит от сочетания клавиш, а их бесконечно много, миллионы, может быть, даже миллиарды. Можно потратить годы в поисках одного-единственного слова, но их у тебя нет, хакерша доморощенная. День, два от силы. А потом?» «Суп с котом», – прошептал внутренний голос.

Не самый скверный сюрприз, который может преподнести судьба. Конечно, если в качестве кота не сварят заживо лично вас.

Глава 6

Отдых до полного изнеможения

– Ты опять ругался во сне, – печально сообщила Лиза. – Опять с кем-то воевал?

– Сильно ругался? – полюбопытствовал закинувший руки за голову Бондарь.

– Ужас как сильно. Уши в трубочки свернулись от твоего мата.

Лиззи уже вполне освоилась в роли супруги сотрудника российских спецслужб и выражалась как русская. Возвращение в Москву пошло ей на пользу, она быстро избавилась от замашек, которые так раздражали Бондаря в Париже. Однако сам он по-прежнему не находил себе места. Даже в родных стенах, которые перестали быть такими уж родными.

Его супермягкая подушка валялась на полу, а дивная персиковая простыня свилась в жгут, как будто с ее помощью намеревались совершить побег. Куда? Откуда? Бондарь находился дома, а не в тюрьме. Почему же так тошно ему было в последнее время, почему так муторно?

Все дело в ремонте, которому подверглась квартира во время свадебного путешествия. Совершенно преобразившаяся, вылизанная, выхолощенная, сверкающая неземной чистотой космического корабля, парящего в безвоздушном пространстве. Чужая мебель, масса бесполезной электроники, дурацкие безделушки. Это была золотая, очень комфортная и красивая клетка, но все равно клетка. Лежащая рядом с Бондарем женщина чувствовала себя здесь как дома. Ему же казалось, что он находится в гостях.

– Я так и не спросил, в какую сумму обошлось все это великолепие, – буркнул Бондарь, обводя взглядом спальню.

– Пусть тебя это не волнует, – таинственно улыбнулась Лиззи. – У меня солидные сбережения. Их еще надолго хватит.

– Жаль.

– Что в этом плохого?

– Никогда не думал, что перейду на содержание к иностранке.

– Во-первых, – прищурилась Лиза, – я полноправная россиянка. Во-вторых, мы полноправные супруги. У нас теперь все общее, не так ли?

По лицу Бондаря было заметно, что его мысли витают где-то далеко отсюда.

– Помнишь, как пахло море во время урагана? – спросил он.

– Конечно, – помрачнела Лиза. – Это был ужасный шторм. Мы с тобой чуть не утонули.

– Ветер, волны, простор… Не то что здесь.

Бондарь повернулся к распахнутому окну, откуда тянуло утренней прохладой, липовым цветом и бензиновой гарью.

– Если хочешь, можем совершить еще одно путешествие, – предложила наблюдающая за мужем Лиза. – К океану, например.

– Хватит с меня подобных вояжей, – отрезал Бондарь. – Надоело.

– Может быть, и я тебе надоела?

Лиза приподнялась на локтях. Простыня прикрывала лишь ее бедра, да и то условно. Якобы целомудренный жест лишь усугубил ситуацию. Почти полностью обнаженная Лиза смотрела на Бондаря и ждала. Он поскреб колючий подбородок, откликнувшийся на это движение сухим наждачным шорохом, и поинтересовался:

– Ответ давать в письменной форме?

– Устно. Между прочим, я уже почистила зубы.

– Между прочим, я еще нет.

Бондарь встал, потянулся и отправился в ванную комнату. Вид у него при этом был унылый. Словно ожидал его не бурный утренний секс с красивой женщиной, а опостылевшая рутина.

* * *

Между словами «хочется» и «надо» пролегает целая пропасть. Ее приходится преодолевать ежедневно, иногда неоднократно. Часто даже не замечая этого. Буднично так, без всякой патетики. К примеру, ты цедишь по утрам оранжад или йогурт, хотя с гораздо большим удовольствием опрокинул бы пару кружек пива. Принимаешь участие в обсуждении всяких финтифлюшек, возникающих в квартире как по мановению волшебной палочки. Обедаешь в ресторанах, ужинаешь в романтической обстановке при свечах, завтракаешь в постели с дурацким подносом на ногах. После чего сжигаешь излишек калорий в той же постели единственным доступным тебе способом. Не отталкивать же ту, которая посвятила себя тебе, посвятила целиком и без остатка? Тогда отвечай ей взаимностью и не забывай при этом радостно скалиться, будто всю жизнь только и мечтал о подобном времяпрепровождении.

– Задание понял? – спросил Бондарь у своего зеркального двойника.

– Так точно, – угрюмо отрапортовал тот.

– С такой рожей, – сказал Бондарь, – не женщин ублажать, а диких собак динго распугивать. Ну-ка, улыбнись, капитан.

– Так? – осведомилось отражение.

– Больше энтузиазма!

– Так?

– Сойдет, – кивнул Бондарь, пустил воду погорячее и принялся намыливать щеки.

Лизе нравилось, когда он был гладко выбрит. Правда, ей нравилось также, когда он кололся щетиной. Она любила Бондаря всякого – веселого и мрачного, спящего и бодрствующего, ласкового и сердитого. Он был для нее не просто мужем. Он заменил ей прошлое и будущее, поскольку ради него Лиззи Браво отказалась от великой американской мечты. Если разобраться, то Бондарь не сожалел о том, что взял ее в жены. Его угнетали лишь кредитные карточки, посредством которых Лиза устраивала их судьбу. А еще больше угнетало сознание того факта, что он, российский офицер, не имеет возможности взять инициативу на себя. Денег, которые платили Бондарю на Лубянке, не хватило бы даже на установку пластиковых окон, не то что на евроремонт, оплаченный Лизой. Вот почему улыбаться становилось с каждым днем все труднее. Скорей бы на работу, чтобы не чувствовать себя попавшим в вечный цейтнот. Раны, травмы и ожоги, полученные Бондарем во Владивостоке, давно зажили, так какого же черта его заставляют жить в тепличных условиях? Будь прокляты эти идиотские термины: адаптация, реабилитация, релаксация…

– Мастурбация! – сердито произнес Бондарь, возвращаясь в спальню.

Лиза успела не только избавиться от простыни, но и приготовить кофе, аромат которого был настолько же восхитителен, насколько обманчив.

– Разумеется, без кофеина, – констатировал Бондарь, не спеша развалиться на кровати в позе римского патриция.

– Разумеется, – подтвердила Лиза. – Мы должны заботиться о своем здоровье.

– Я терпеть не могу эту бурду! – заявил Бондарь, упершись кулаками в бока, обмотанные полотенцем.

– Хорошо, – прозвучало в ответ, – перейдем на настоящий кофе.

– И ресторанная пища у меня в печенках сидит!

– Я учусь готовить, – тихо произнесла Лиза, – ты же знаешь.

– А если ты все-таки купишь тот дурацкий сиреневый «фиатик», на который положила глаз, – громыхал Бондарь, – то не жди, что я подойду к нему ближе, чем на десять шагов!

– Хорошо. – Чем громче звучали упреки, тем тише становился голос поникшей Лизы. – Никаких «Фиатов». Я могу ездить на метро. Я все могу, Женя. – Она вскинула взгляд, в котором не было обиды, а была только готовность услужить. – Между прочим, сегодня на ужин у нас пирожки.

– Какие пирожки? – остолбенел Бондарь.

– Настоящие. С капустой и картошкой. А завтра я собираюсь клеить… лепить пельмени. – Лиззи поджала ноги к подбородку и обхватила их руками. – Потерпи немного. Не так легко поменять прежний стиль жизни на новый. Но я стараюсь, я изо всех сил стараюсь. Мне просто нужно время.

– Чего-чего, а этого добра у нас навалом. Море времени.

– Мне оно нравится, – робко призналась Лиза. – В нем невозможно утонуть.

– Ты так считаешь? – усмехнулся Бондарь, отбрасывая полотенце.

Его голос смягчился, хотя убежавший в сторону взгляд не позволял определить, насколько потеплели его глаза. Лиза и не пыталась. В такие моменты она теряла способность анализировать и вообще мыслить рационально. Да и можно ли требовать этого от влюбленной до потери памяти женщины?

Глава 7

Алиса в стране чудес

С тех пор как Алиса вышла из остановившейся машины, произошло так много событий, что они не укладывались в голове. Она понятия не имела, где именно очутилась, в блиндаже или в землянке, да и какое это имело значение? Как подземную нору ни назови, она от этого краше не станет. Особенно, если у тебя нет уверенности в том, что ты когда-нибудь выберешься из этой берлоги на свет божий. Здесь царил сумрак, пахло сырой землей и немытыми мужскими ногами. Вместо кроватей стоял сплошной деревянный настил с разложенными на нем тюфяками. На них здесь спали вповалку, они были набиты сеном. Навострив уши, можно было услышать, как внутри тюфяков беспрестанно шуршат какие-то насекомые, может быть, даже мыши. В любой другой день они навели бы на Алису страх, но сегодня она их не боялась, ни тех, ни других. В этом мире водились существа пострашнее мышей и тараканов. Эти существа разговаривали на чеченском языке, расхаживали с автоматами наперевес, глядели на Алису, как на свою законную добычу, и прятали ухмылки под густой растительностью, покрывающей их лица. Она находилась в горах. В самопровозглашенной республике Ичкерия. Расстояние отсюда до Москвы измерялось не сотнями километров и даже не тысячами. Миллионы световых лет пролегали между двумя этими точками земного шара. А у Алисы не было машины времени, чтобы перенестись обратно. И землянка, в которую чеченцы проводили девушку, перемигиваясь, пересмеиваясь, норовя залезть ей под юбку, напоминала могилу. Слишком большую могилу для маленькой, одинокой, напуганной жертвы. Склеп, провонявший грязными ногами будущих убийц Алисы. Она осторожно втянула воздух ноздрями и подумала, что собственный запах ей тоже не слишком нравится. Как много отдала бы она за возможность очутиться дома, в своей ванной комнате, омываемая струями душа, окутанная ароматом шампуня… Вдали от этих простых благ цивилизации Алиса мгновенно превратилась в неопрятную замарашку, волосы которой торчали как пакля, а ногти на руках очерчивала траурная кайма. Ничего удивительного. Если городскую девушку всю ночь напролет гнать бегом через заросли, по всяким косогорам да лощинам, не позволяя перевести дыхания, то она неизбежно утратит лоск, которым привыкла гордиться. После подобного путешествия ей, этой несчастной девушке, просто необходимо привести себя в порядок. То, что такой возможности не было, окончательно добивало Алису. У нее отобрали сумочку, в которой хранились так необходимые каждой женщине вещи, а когда ранним утром, на подходе к лагерю она попросила вернуть ей хотя бы щетку для волос, один из конвоиров дружелюбно сказал ей:

– И так сгодишься. У нас тут даже горная козочка – красавица. А уж ты… – Не договорив, он чмокнул губами и закатил глаза под лоб, как припадочный, который вот-вот начнет пускать пену изо рта.

– Но мне необходимо причесаться! – воскликнула Алиса, чувствуя, что находится на грани истерики. – Я не могу ходить с такими космами на голове.

– Какие космы, зачем? – удивился второй конвоир, совсем юный паренек, похожий на пастушка из какой-нибудь доброй детской сказки. – Очень хороший прическа, очень красивый.

– Это прическа? – крикнула Алиса. – Это?

Она, чуть не плача, принялась ерошить свои и без того спутанные волосы, пытаясь вытрясти из них сосновые иголки, клочья паутины и всякий лесной мусор, но слезы застыли в ее глазах замороженными капельками, когда она услышала:

– Еще раз заорешь, я тебе прикладом все зубы выбью. – Это произнес первый конвоир, с физиономией немолодого Бельмондо, ни разу в жизни не побывавшего в бане или парикмахерской и к тому же начисто лишенного знаменитого французского шарма.

– А волосы все равно лучше сбрить, – рассудительно заметил юный пастушок, усевшийся на корточки так, чтобы можно было беспрепятственно заглядывать под юбку заложницы. – Тогда вошки не заведутся.

– Во… вошки? – Руки Алисы упали плетьми.

– Ага, – подтвердил юнец, небрежно сплевывая. – У кого волосы чересчур чистые – тому беда. Вошки таких за версту чуют.

– Главное, чтобы у нее мандавох не было, – рассудительно сказал второй конвоир, ожесточенно почесывая свою дремучую бороду. – Эй, девка, у тебя мандавох нет?

– У меня СПИД, – заявила Алиса, изо всех сил стараясь придать своему голосу как можно больше убедительности. – Третья стадия, – добавила она, понятия не имея, существуют ли у этой болезни какие-то стадии и чем они характерны.

– Мне твой СПИД во! – Бородач небрежно щелкнул пальцами по ширинке своих грязных штанов. – Мне главное, чтобы не чесалось.

– Вот что, немедленно ведите меня к своему командиру, – потребовала Алиса, не желая беседовать на сексуальные темы с двумя вооруженными чеченцами.

– Ты только с командирами трахаешься? – осклабился бородач. Зубы у него были коричневые, как будто принадлежали не живому человеку, а скелету, долгие годы пролежавшему под открытым небом. Его сходство с Бельмондо моментально улетучилось.

– Ты не переживай, тебе у нас будет хорошо, – заверил Алису юнец с едва прорезавшимися усиками. – Напоим, накормим.

– Уж я накормлю-у, – многообещающе протянул бородач, снова огладив свою засаленную ширинку жестом удалого балалаечника.

– Подонок! – возмутилась Алиса. – Тоже мне, герой-любовник нашелся!

– Я предупреждал, – сказал бородач, прежде чем ударить ее по губам. Не автоматным прикладом, правда, а жесткой, как деревяшка, ладонью, но легче от этого не было. Теперь, когда Алиса проводила языком по верхним резцам, ей казалось, что они шатаются, а во рту ощущается тухловатый привкус крови.

Но почистить зубы не представлялось возможным. У посаженной в землянку Алисы не было ничего, кроме той легкой одежонки, в которой она приехала в гости к Руслану Гелхаеву. Маечка на тонюсеньких бретельках, босоножки да розовая юбчонка, едва прикрывавшая трусики. Проклятый Сундуков, которого она называла теперь только по фамилии и никак иначе, даже словечком не намекнул жене о том, в какое далекое, в какое опасное путешествие она отправляется. Ей не позволили заехать домой за вещами, пообещав, что обеспечат всем необходимым, наврали с три короба, усыпили бдительность, навязали свою волю. Каждый шаг по этой скользкой дорожке был роковым, каждый шаг приближал Алису к той пропасти, на дне которой она очутилась. Отсюда не было выхода. В конце этого тоннеля не мерцал свет. «Все пропало? Нет, – подумала Алиса, – не все. Пропала только ты, дурочка. Весь мир продолжает существовать, он живет своей жизнью, как ни в чем не бывало, но тебя в нем нет».

* * *

Она убрала волосы с лица и огляделась, словно надеясь обнаружить выход из тупика, в который ее загнали. Помимо деревянного настила с тюфяками, в землянке имелись ящики, заменяющие стол. Небрежно очищенный от объедков и всякого мусора, он служил помостом для старенького «Пентиума», снабженного облупленной клавиатурой, такой же неприглядной «мышкой» и на удивление современным монитором, плоским, почти белоснежным, с большим экраном. Компьютер не работал, хотя все его провода были вставлены в соответствующие гнезда и подключены к переносной розетке с тройным разъемом. Электрический ток подавался по шнуру, исчезавшему в отверстии под потолком. Хорошо бы на нем удавиться, подумала Алиса, продолжая осмотр своей мрачной темницы. Стены землянки украшали глянцевые страницы порнографических журналов. Кукольные личики красоток, их силиконовые бюсты и подбритые лобки были изуродованы круглыми дырочками, в которых угадывались пулевые отверстия. Кто-то имел обыкновение расстреливать девиц перед сном, а может, поутру, для повышения жизненного тонуса. «Интересно, – вяло подумала Алиса, – сколько времени пройдет до того момента, когда и со мной сотворят нечто подобное, поставив к стенке? И будет ли это самым страшным из всего, что мне предстоит пережить в этой вонючей норе? На одном из этих тюфяков, набитых травяной трухой, кишащей паразитами. Под улюлюканье обитателей землянки, ни один из которых не откажет себе в удовольствии отыметь беззащитную русскую девушку». Одно ужасное унижение Алиса уже пережила, и воспоминание о нем до сих пор обжигало ее изнутри. Настолько сильно обжигало, что, прикоснувшись пальцами к щекам, можно было ощутить, как они полыхают лихорадочным жаром. А сколько впереди подобных испытаний?

Сколько может девушка выдерживать нарастающую тяжесть в мочевом пузыре? Час, два часа, десять? Все зависит от того, как долго она сумеет терпеть жажду. Алиса посмотрела на упаковку полуторалитровых бутылок с минералкой, оставленную заботливыми чеченцами возле ящиков с компьютером. Да, водой ее снабдили на много суток вперед, но прикасаться к ней было опасно. Не потому, что вода была отравленной, нет, дело вовсе не в этом. Просто, утолив жажду, человек начинает испытывать другую физиологическую потребность, противоположную. Именно это произошло с Алисой вскоре после прибытия в лагерь боевиков… Доставившие ее конвоиры смешались со своими собратьями и все вместе лениво переговаривались на чеченском языке, не забывая разглядывать гостью глазами изголодавшихся дикарей, впервые увидевших стриптизершу. Выносить эти взгляды было все равно что стоять на сильном сквозняке, от которого кожа покрывается пупырышками, а соски затвердевают настолько, что рельефно выделяются под тонкой тканью маечки. Стараясь прикрывать грудь то одной рукой, то другой, Алиса напилась предложенной родниковой воды, от которой сразу заломило зубы, и застыла на поляне, глядя поверх косматых голов возбужденной публики. Она надеялась, что вскоре появится тот самый Черный Ворон, к которому ее направили, и уведет ее подальше от своего живописного воинства. Возможно, он обойдется с ней не так, как обошелся бы принц крови с заблудившейся в его владениях незнакомкой, но оказаться во власти вожака все же лучше, чем чувствовать себя добычей целой волчьей стаи. Так думала Алиса, еще надеясь, что сравнение со стаей – лишь образ. Она не знала, что чеченские боевики зовут себя нохчами, то есть волками. Она просто дожидалась Алхана Шалоева по кличке Черный Ворон, рассчитывая на его покровительство, уже почти готовая стать его наложницей. И вскоре он вышел на поляну, сухощавый, смуглый, чернобородый, с зеленой повязкой на голове. Напыщенный и важный, словно эмир, наслаждающийся восхищенными взглядами своих подданных. Обойдя вокруг Алисы, как вокруг невиданной доселе кобылки, он покровительственно потрепал ее по щеке и произнес по-русски:

– Хорошая девочка. Что ты умеешь и любишь трахаться, вижу. Как зовут тебя, помню. Но скажи мне, насколько хорошо ты разбираешься в компьютерах?

– Я программист, – ответила Алиса, понятия не имея, стоит ли откровенничать с бородатым незнакомцем, на повязке которого изображен воющий волк, а в глазах пляшут искорки, готовые полыхнуть огнем ярости.

– Ты глупая, да? – осведомился Черный Ворон, осматривая пленницу с ног до головы. – Дурочка? Тебе задают вопрос, разбираешься ли ты в компьютерах, а ты отвечаешь: «Я программист». Что с того? Человек может быть хоть дантистом, хоть окулистом, хоть…

– Артистом, – подсказали из рядов зрителей.

– Туристом, – подал голос кто-то шибко эрудированный.

– Туристом, – согласился Черный Ворон, вперив в пленницу взгляд, полный ядовитой издевки. – И при этом он либо хороший компьютерщик, либо плохой. Ты кто?

– Программист и компьютерщик – это одно и то же, – выдавила из себя Алиса, переминаясь с ноги на ногу. Не слишком легко перечить человеку, на плече которого болтается потертый автомат. Человеку, на которого с уважением глядят около трех десятков таких же вооруженных, таких же бородатых головорезов.

Удивительное дело, но Ворон, вместо того чтобы разгневаться, дружелюбно ухмыльнулся.

– Руслан Гелхаев обещал мне опытного хакера, – сказал он, поглаживая Алису то по шее, то по подбородку. – Сначала я рассердился на него: зачем пытается подсунуть мне бабу вместо настоящего специалиста? А теперь я даже рад. – Обведя лукавым взглядом свое воинство, Ворон выкрикнул пару фраз по-чеченски, после чего перевел их на русский, специально для вздрогнувшей пленницы: – Люблю смелых девушек, которые пытаются разговаривать со мной с гордо поднятой головой. Таких особенно приятно ставить раком.

– У-у-у-у, – восторженно взвыли собравшиеся на поляне нохчи. – Ай-яй-аааа!..

– В твоем распоряжении сутки, – продолжал Ворон, с удовольствием наблюдая за тем, как меняется выражение лица пленницы. – Скоро должны починить генератор, и тогда ты сможешь приступить к работе. Каждые три часа будешь докладывать мне об успехах. Не сможешь похвастаться успехами, тогда пеняй на себя. Сначала за тебя возьмусь я. – Ворон ударил себя кулаком в грудь. – Потом они. – Кивок в сторону подчиненных. – Потом у тебя опять будет время для работы… после чего новый доклад, и так каждые три часа.

– У-у-у-у, – уже не выли, а ревели боевики, темперамент которых во много раз превосходил темперамент почитателей корриды.

– В таком темпе вы меня быстро загоните в гроб, – произнесла Алиса неестественно ровным тоном. – Зачем тогда запускать генератор, потом возиться с компьютером? Беритесь за меня прямо сейчас. Чем я могу вам помешать? Вас вон сколько, а я одна.

– Предпочитаешь обслужить нас сразу? – изумился Ворон, вцепившись пальцами в хрупкую ключицу пленницы.

– Лучше уж сразу, чем растягивать сомнительное удовольствие. – Алиса заставила себя решительно тряхнуть волосами. – Приступайте. Только зачем было тащить из Москвы программиста? Сговорились бы с какой-нибудь местной шлюхой, которая крепка не головой, а совсем другим местом. В этом смысле я не слишком удачная находка, предупреждаю заранее.

Некоторое время Ворон продолжал терзать плечо пленницы, словно решая про себя, как бы побольнее наказать ее за дерзость, а потом неожиданно улыбнулся:

– Ладно, у тебя будут целые сутки. Ровно двадцать четыре часа.

– Без перерывов на «доклады»? – пожелала уточнить Алиса.

– Без, – подтвердил Ворон, улыбаясь нехорошей улыбкой садиста, вынужденного отложить истязание жертвы на некоторый срок.

– У-у-у, – разочарованно загудели боевики, впрочем, заткнувшиеся сразу после того, как их вожак словно бы невзначай повел стволом автомата вдоль первых рядов зрителей.

– Когда включат генератор? – спросила Алиса, стараясь придерживаться сухого, деловитого тона.

– Скоро, – заверил ее Ворон. – Может, желаешь пока перекусить, чтобы не отвлекаться потом?

– Да, было бы неплохо. А еще…

– Что еще, красавица?

– Туалет, – тихо сказала Алиса, продолжая оглядываться по сторонам. Ей ни разу не удалось опорожнить мочевой пузырь по пути в лагерь, и теперь он должен был вот-вот лопнуть. Как терпение его обладательницы, которое не было безграничным.

– Наш туалет здесь, – сказал Ворон, указывая рукой на заросли, обступившие поляну. – Но тебя в лес я отпустить не могу, потому что тогда ты обязательно попытаешься удрать, и мне придется тебя убить. Поэтому писай прямо здесь. – Приглашающий жест Ворона был полон едва прикрытой издевки. – Ты ведь хочешь писать, я тебя правильно понял?

– А если не только?

– Если не только, то справляй нужду тоже здесь. Потом уберешь, – милостиво добавил Ворон.

– Но… но я не могу, – пролепетала Алиса.

– Значит, не очень хочешь! – крикнул ей тот самый безусый юнец, который сопровождал ее в лагерь. Глаза у него сверкали, как две черные бусины, вымоченные в масле. Он пожирал этими маслянистыми глазами пленницу и часто сплевывал под ноги набегающую слюну, напоминающую по виду мыльную пену.

– Значит, не очень сильно хочешь, – поддержал юнца Ворон, оглаживая свою черную бороду. – Как только желание становится нестерпимым, оно само прокладывает себе дорогу, так говорят наши мудрецы.

– Как горный поток! – крикнул другой боевик, лишь немногим старше первого.

Алисе было не до кавказских премудростей.

– Пусть ваши люди отвернутся, – потребовала она, чуть ли не топая ногой.

– Пусть, – равнодушно согласился Ворон.

– Скажи им.

– Они меня не послушают.

– А почему они тебя должны слушать? Может быть, ты им сестра, мать, невеста?

– У-у-у! – негодующе взвыли боевики.

– Вот видишь, – нравоучительно сказал Алисе Ворон, – ты для них никто, пустое место. Будь ты им сестрой, они бы не осмелились даже на твои голые коленки глядеть, потому что это большой грех. Но ты не чеченка и не мусульманка. Ты русская, так что не жди к себе уважения.

– И стесняться не надо! – крикнули из толпы с ужасающим акцентом. – Ты для нас все равно что ослица.

– Уведите меня отсюда, – потребовала Алиса, не поднимая глаз. – Я ничего не хочу.

– Так я тебе и поверил, – засмеялся Ворон. – Надеешься напустить лужу где-нибудь в укромном уголке? Не выйдет.

– Уведите!

– Не смей повышать голос, женщина.

– Я не повышаю.

– И не смей требовать.

– Я не требую. Я просто прошу. Пожалуйста. – Алиса молитвенно сложила руки на груди. – Я очень прошу вас.

– Ладно, придется войти в твое положение, – проворчал Ворон, ухмыляясь в бороду. – Ты ведь на самом деле очень хочешь по-маленькому, а сделать это стесняешься. Поэтому мои люди тебе помогут.

Отвернувшись, он что-то крикнул по-чеченски. Не прошло и полминуты, как Алиса, ошеломленная, онемевшая, похолодевшая от ужаса, оказалась опрокинутой на траву. Один боевик держал ее за руки, второй сидел на ней верхом, но почему-то в штанах, не делая попыток изнасиловать беспомощную жертву. Она поняла, что происходит, когда его твердое колено, обтянутое засаленным камуфляжем, уперлось в низ ее живота.

– Ай! – вскрикнула Алиса, не столько от боли, сколько от стыда.

Резкого нажатия на мочевой пузырь оказалось достаточно, чтобы она напрудила в трусы, как в детстве, хотя, когда Алиса была маленькой, ей не приходилось сталкиваться с заросшими до глаз выродками, на которых нет никакой управы. С выродками, которые повсюду утверждают свое право сильного. Которые при каждой возможности измываются над слабыми, потому что ничего другого они в этой жизни делать не любят и не умеют.

– Мерзавцы, – плакала Алиса, ощущая, как горячо, как мокро сделалось под ее розовой юбчонкой, перепачканной зеленью травы. – Как вам не стыдно, мерзавцы!

Ее мучители только ржали, перемигиваясь и почесываясь грязными волосатыми лапами.

– А почему нам должно быть стыдно? – надменно удивился подбоченившийся Черный Ворон. – Разве кто-нибудь из нас ходит под себя? Нет. Это делают лишь скоты.

– И русские! – крикнули из толпы.

– Не просто русские, а любые неверные, – поправил подсказчика Ворон, после чего счел нужным сделать еще одно уточнение: – Которые приравниваются Аллахом к самым тупым и грязным животным.

– К свиньям! – выкрикнули хором несколько боевиков.

Что могла возразить им одинокая униженная девушка, сидящая на земле в перепачканной юбке и мокрых насквозь трусах? Что она не свинья? Что они сами грязнейшие и гнуснейшие из существ, сотворенные господом? Ее мнение ничего не значило. Ее слова ничего не стоили. Как и ее горючие слезы. Как и ее бестолковая жизнь.

Глава 8

Офицеры, офицеры, ваши сейфы под прицелом

Утро понедельника началось для генерал-майора Воротюка с очередного испытания воли и мужества: вход в штаб Северо-Кавказского военного округа оказался блокирован группой контрактников, которые выглядели и вели себя, как сущие махновцы: орали, свистели, размахивали пустыми бутылками и другими предметами, годящимися для нанесения увечий различной степени тяжести. «Надо было через черный ход», – мелькнула запоздалая мысль, но генерал уже выбрался из джипа и попал в окружение разгоряченных мужиков, приехавших в Ростов-на-Дону за деньгами, которые причитались им за участие в антитеррористических операциях. Водителя и адъютанта моментально оттерли на самый задний план, где, возможно, уже награждали тумаками, а может, и чем посущественней. Водитель ухал глухо, как филин, а молодой адъютант звонко призывал коменданта, которого поблизости не наблюдалось. Дело принимало скверный оборот. Контрактников, насевших на генерала Воротюка, было около сотни, и каждый стремился переорать другого:

– Я уже три месяца жду…

– Я четыре…

– Мы с Нового года свои «боевые» получить не можем…

– Нам каждому по семьдесят-девяносто тысяч рублей причитается…

– Гоните деньги, командиры хреновы…

Генерал Воротюк ввинтил мизинец в ушную раковину и веско произнес:

– Деньги следует получать в расположении своих подразделений, не иначе. Все вопросы решайте по месту службы, в Гудермесе или Шали.

– Уже решали!..

– На хрен!..

– Вор на воре сидит…

– Да что с ними разговаривать, давить их, крыс штабных…

– Взять, и на фонарный столб, вниз головой…

– За яйки, за яйки его…

Ситуация стремительно накалялась. Пришло время повысить голос.

– А-атставить! – гаркнул Воротюк, энергично проталкиваясь к двери. – Нечего здесь митинговать, товарищи военнослужащие!

– Мы не митингуем, мы с голодухи подыхаем, ты, толстая морда…

– Брюхо к позвоночнику прилипло…

– Вы на его брюхо поглядите, мужики…

– Ого! Жир бы ему порастрясти не мешало…

– А вот щас порастрясем! А вот щас ка-ак возьмем за руки, за ноги…

Осаждаемый со всех сторон, Воротюк потерял фуражку с высокой тульей, но не присутствия духа.

– Люди в форме геройской Российской армии не должны противостоять друг другу! – выкрикивал он, наливаясь пугающей свекольной краснотой. – Пропустите меня! Я немедленно свяжусь с представителем президента в нашем округе. Он приедет и во всем разберется.

Упоминание столь важной персоны произвело на толпу магическое воздействие. Похоже, президентский ставленник был одним из немногих высоких чинов, которым здесь еще доверяли. Одобрительно гомоня, контрактники начали расступаться. Закрепляя победу, Воротюк по-ленински выбросил руку вперед и крикнул:

– Все по домам! Командование военного округа немедленно приступит к рассмотрению ваших жалоб. – Уже отгородившись от бунтовщиков фигурами перепуганных часовых и дежурного по штабу, он злорадно добавил: – За несанкционированные митинги – трибунал. Зачинщики ответят по всей строгости закона.

Ввалившись в гулкий прохладный вестибюль, Воротюк, оскальзываясь на мраморных плитах, устремился к лифту. Генеральские глаза, ослепленные солнечным светом снаружи, еще не успели привыкнуть к царящему в здании полумраку. Уловив справа передвижение предупредительно скособочившейся фигуры, Воротюк пожаловался:

– Деньги им подавай, воякам хреновым!..

Как выяснилось, это было весьма опрометчивое заявление.

– Репортер «Независимой газеты», – представился шагающий рядом пижон в шортах, после чего выставил перед собой микрофон. – Вы считаете требования контрактников несправедливыми?

– Убери! – рассвирепел Воротюк. – Ты бы еще свой член мне под нос сунул!

Взмах генеральской руки – и микрофон полетел прочь. Пока репортер ползал по полу, выискивая утерянный поролоновый набалдашник, Воротюк протиснулся в кабину лифта и поехал наверх, угрюмо разглядывая свое отражение в зеркале. Волосы всклокочены, верхняя пуговица мундира на честном слове болтается, щеки багровые, а нос между ними – бледной поганкой торчит. Славное начало рабочего дня. Но то ли еще будет, ой-ей-ей!

* * *

Своего заместителя Павла Игнатьевича Конягина, дожидавшегося в приемной, Воротюк как бы не заметил, пронесся раскаленным докрасна метеором мимо и скрылся в кабинете, постаравшись хлопнуть дверью как можно сильнее. Получилось. Но не успел еще отвалившийся пласт штукатурки рассыпаться по полу мелким крошевом, как дверь снова приоткрылась. В образовавшуюся щель на манер здоровенного раскормленного кота протиснулся заместитель. Свесил повинную голову на грудь, развел руками, на которых старческие пигментные пятна перемешались с веснушками:

– Прости, Николай. Сам не знаю, как такое могло случиться.

– Не знаеш-шь, Павлуш-ша? – прошипел Воротюк. – Тогда я тебе объясню. Водку жрать до потери пульса не надо. Мозги пропивать не надо. Тебе кто разрешал секретные данные дома хранить, а? Может быть, я?

– Ну, прости подлеца, – гудел Конягин. – Я уж и так за дурость свою поплатился. Горе у меня, сам знаешь. Похороны сегодня. Внученька моя, Ларочка…

– Ты меня на жалость не бери, не бери! Наломал дров, а теперь в кусты? – Воротюк всем весом обрушился на испуганно пискнувшее кресло, запустил палец в ухо и, остервенело вращая им, продолжал: – Похороны отменяются. Самолета не дам, даже не проси.

– Как же так? – опечалился Конягин. – Как же я без самолета? Все уже договорено, место на кладбище выкуплено, оркестр заказан…

– Тогда сам ложись в могилу вместе с внучкой. Сразу.

– Но…

– Не перебивай, Павлуша! – прикрикнул Воротюк. – Некогда тут рассусоливать. Ситуация критическая. Действовать надо.

– Я туда и назад, – взмолился Конягин. – Нельзя ведь, чтоб Ларочку без меня похоронили. Не по-людски это…

– По-людски мы жили, пока погоны со звездами не нацепили, – жестко произнес Воротюк, буравя другое ухо. – Теперь у нас одни сплошные законы военного времени. Хоть родина, может, и не в опасности, зато мы с тобой на направлении главного удара.

– На острие атаки, – подсказал Конягин.

– Вот-вот. Врагов у нас не счесть, и пока они не сдали нас главкому, мы должны все опасные вопросы закрыть. Навсегда. – Воротюк оставил уши в покое, чтобы грохнуть по столу обоими сведенными вместе кулаками. – Пока твой компьютер неизвестно где болтается, не будет тебе ни похорон, ни поминок, ни других праздников. Решение окончательное, обсуждению не подлежит.

– На компьютере девять степеней защиты, – робко напомнил Конягин, по-прежнему не решаясь сесть под тяжелым взглядом начальника. – Не банка бычков в томате. Просто так не вскроешь.

– Но его уже дважды включали, Павлуша, – язвительно напомнил Воротюк. – Не где-нибудь, в Чечне. Разведка доложила: модем подсоединен к мобильнику Руслана. Он, падла, через твою персоналку в Интернет залазил.

– Ничего, до секретных файлов не докопается. Там код на коде, пароль на пароле…

– Любой хакер их как семечки перещелкает. Сегодня специалиста найти не проблема. Раньше кадры решали все, а теперь – деньги. Кто платит, тот заказывает музыку. Хоть государственный гимн, хоть похоронный марш. А у нас с тобой сплошное «Прощание славянки», трепать ее, колотить. Знаешь, какие слова на эту мелодию хорошо ложатся? В жо-опу клю-унул жареный пету-ух…

Пользуясь тем, что запевший Воротюк уставился в окно, Конягин бочком приблизился к его столу и тихонько опустился на стул, стараясь держаться как можно незаметнее.

– На Ворона выйти тоже не проблема, – сказал он, покашливая. – Маячок-то функционирует. Отправим на место пару «вертушек» и покрошим всех к чертовой бабушке.

– А компьютер? – желчно поинтересовался Воротюк. – Его другому полевому командиру подарим?

– Поручим десантникам забрать…

– Нет, ну ты от водки своей совсем уже одурел! – заорал Воротюк, выкатывая глаза и до предела напрягая голосовые связки. – У тебя ж башка не варит совсем!.. У тебя ж мозги проспиртованы, как в той кунсткамере!..

– Это ты зря, – обиделся Конягин, трогая ладонью макушку с венчиком белесых волос. – Я дело говорю, Николай.

– Дело? Дело в военной прокуратуре заведут, если облажаемся. А вдруг Ворон с компьютером исчезнет, а? Или не в меру любопытный воин решит его в кустах припрятать до лучших времен? – Кровь успела отлить от лица Воротюка, но он все еще был излишне румяным, а его чувствительный нос шевелился, как у крысы, принюхивающейся к источнику опасности. – Но хуже всего даже не это, Павлуша. Об огласке ты подумал? О том, какая вонь в округе поднимется, если, не приведи господь, «чехи» вертолет накроют? У тебя есть полномочия войсковую операцию без согласования с командующим проводить? Нет? Ну и я такую ответственность на себя не возьму, не надейся…

Выпустив пар, Воротюк как-то весь обмяк за своим столом, даже вроде постарел, уменьшился, а генеральские звезды на его погонах казались сегодня тусклыми, хотя летнее солнце исправно освещало кабинет, и шторы были раздвинуты.

– Что же делать? – растерянно спросил Конягин. Впервые за последние часы ему стало жалко не столько бедняжку Ларочку, сколько себя самого. Перед строем под барабанный бой, конечно, не расстреляют, но и в отставку с почестями не проводят. Тоскливо сделалось Павлу Игнатьевичу, муторно. Словно объявили ему дату его собственной кончины, и дата эта была уже не за горами. – Что делать? – повторил он уже с настоящим отчаянием.

– Ты меня спрашиваешь, Белинский?

– Чернышевский, – машинально поправил Конягин. – «Что делать?» написал Чернышевский.

Воротюк этому замечанию как будто даже обрадовался, тут же оторвал пуговицу, неряшливо болтающуюся на кителе, шмякнул ее об пол и заявил:

– Ну, тогда тебе и карты в руки, коли ты такой у меня грамотный заместитель. Я с сегодняшнего дня, между прочим, в отпуске. Поеду рыбачить на Волгу-матушку, эх, хорошо… Правда, – продолжал он со злорадной ухмылкой, – через пару дней меня обратно вызовут, но это не беда, это терпимо.

– Зачем вызовут? – тупо спросил Конягин, в голове которого заворочались тяжелые, как каменные жернова, мысли.

Воротюк притворился удивленным:

– Как зачем? С тобой, ворюга, разбираться. Рапорт о твоем разжаловании подписывать. – Поднявшись из-за стола, он прошелся по кабинету, ковыряясь то в одном ухе, то в другом. Казалось, он полностью погружен в приятные размышления о предстоящей рыбалке, но стоило Конягину напомнить о своем существовании робким покашливанием, как генерал-майор стремительно развернулся к нему и подбоченился. – Думаешь, я с тобой по одной статье пойду? Надеешься, что я в наших с тобой махинациях признаюсь? Нет, шалишь, Павлуша, шали-и-ишь. Бонивур не вынесет двоих, как говорили древние греки.

– Боливар, – вызывающе возразил Конягин, тоже выпрямляясь во весь рост. – Боливар не вынесет двоих. Это не греки сказали, но все равно очень верное замечание. Я, Николай, тоже не лыком шит. Дам показания, что ты меня к финансовым нарушениям собственной властью понуждал, и пусть тогда обоих судят. Поглядим еще, кто из нас на коне окажется, а кого прокуратура взнуздает.

В кабинете сделалось тихо, лишь яростное сопение двух высокопоставленных мужей нарушало молчание, пока к Воротюку не вернулся дар речи.

– Сядь! – приказал он, весь полыхая опасным малиновым жаром. – Сядь и не возникай, а гонор свой для баб побереги.

Конягин догадался, что сейчас будет выложен козырь, крыть который ему нечем.

– Я… – начал было он, но начальник договорить ему не позволил, перебил грубо:

– Что «я»? Пипипка ты от руля, хоть и генерал. Сядь, говорю. Читай.

Поймав брошенную ему газету, Конягин выхватил взглядом один только жирный заголовок – «ОБЩАК СЕВЕРО-КАВКАЗСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА», – после чего не просто опустился на стул, а рухнул, едва не проломив сиденье. Текст статьи никак не укладывался в его сознании, хотя буквы маячили прямо перед глазами. Черные, расползающиеся. Как мухи, слетевшиеся попировать на чужих похоронах.

* * *

Конягин осторожно положил под язык таблетку нитроглицерина, так же осторожно водрузил на нос очки, напряг зрение. Нет, не померещилось. Речь в статье действительно шла о СКВО. И первая ее глава называлась не как-нибудь, а «КТО-КТО? КОНЬ В ГЕНЕРАЛЬСКОМ ПАЛЬТО».

– Не могу, – пожаловался он, едва двигая омертвелыми губами. – Не вижу ни хрена, Коля. Тут про меня написано? Про нас с тобой?

– Ну, фамилий автор пока что не приводит, – проворчал Воротюк, успевший возвратиться на прежнее место за столом. – Все больше намеками оперирует. До поры до времени.

– До поры до времени? А потом?

– Ты забыл, что все наши банковские проводки в твой компьютер заложены? Суммы перечислений, счета, коды, названия всех зарегистрированных нами фирм. – Воротюк рванул узел сделавшегося ему тесным галстука. – Думаешь, я из-за плана операции психую? Да пусть «чехи» им подавятся, с нас взятки гладки. План «липой» объявить можно: дезинформация это, мол, специально Ворону подброшенная. Но если хоть одна собака про остальное пронюхает… Если хоть одна падла глубже копнет…

– Ох, не приведи господь, – выдохнул Конягин, находясь гораздо ближе к обмороку, чем в тот миг, когда понял, что пульс на руке внучки не бьется.

Воротюк с тревогой взглянул на обмякшего подчиненного:

– Эй, ты как? Медиков вызвать?

– Не надо, – просипел Конягин, массируя грудь. – Вроде отпустило.

– У меня тоже сердечко ни к черту, – признался Воротюк, притронувшись почему-то к животу, выпирающему из-под кителя. – Особенно теперь.

– Еще бы. Столько всего навалилось.

– Но раскисать нельзя, Павлуша, ой нельзя. Действовать нужно. Четко и оперативно.

– Как действовать? Бежать? Прятаться?

– Дурья твоя башка. Ты что, кабан-подранок? Как побежал, так, считай, уже в преступники записался. Нет, дорогой мой товарищ, отступать нам нельзя, отступать нам теперь некуда. Хоть и не Москва за нами, а ситуация в чем-то схожая. Как говорится, ни шагу назад. Стоять насмерть!

– У тебя есть план? – спросил Конягин с просыпающейся надеждой.

– Есть, – кивнул Воротюк, – конечно, есть. Вот прочитай статейку, а потом я тебе свои соображения изложу. Но учти, – начальник штаба поднял палец, – в отпуск я все равно уеду. Ты промашку дал, ты и исправлять должен. Со всей, понимаешь, ответственностью. Потому как в случае чего история тебя не простит.

– Да мне на нее, на историю…

– Мне тоже, – перебил Воротюк. – Однако мы ее все же творим собственными руками. Лепим, можно сказать. Из всякого подручного дерьма. Вчера, допустим, этим занимался я, а теперь настал твой черед. Ясно?

– Ясно, – промямлил Конягин. Соврал. Ничего ему ясно не было, наоборот, сплошной туман крутился в голове, мысленная неразбериха и почему-то отзвуки похоронного марша.

От газеты пахло не типографской краской. Следственным изолятором в Лефортове. Окурком сигареты, выпрошенной у следователя. Тюремной парашей или баландой, мало чем отличавшимися друг от друга.

Конягин поморгал глазами, заставляя себя сосредоточиться на статье.

Как сообщило РИА «Новости» руководитель пресс-службы Минобороны России, в самом ближайшем будущем министр обороны намерен посетить Северо-Кавказский военный округ. Такова официальная версия. Однако, согласно информации, полученной нами из достоверных источников, министр посетит СКВО вовсе не для для того, чтобы уделить все свое внимание вопросам боевой подготовки в летний период и обустройству частей…

Конягин с силой потер занемевшую шею, погонял во рту подслащенную нитроглицерином слюну. Худо ему было. Пожалуй, даже хуже, чем когда увидел Ларочку, застывшую в луже крови. Несчастная девочка… Жила себе, радовалась, шоколадки кушала, к поступлению в институт готовилась, и вдруг нате вам: допрыгалась… Подвела деда под монастырь, соплячка!

– Изучил? – нетерпеливо спросил Воротюк.

– Я тебе что, штабной писарь? – обиделся Конягин.

– Тогда читай-читай. У меня через два часа самолет.

«Чтоб ты не долетел», – мысленно пожелал начальнику Конягин. Но без злобы, машинально. На эмоции сил не осталось. Их едва-едва хватало на то, чтобы вникать в смысл статьи.

Один из аудиторов Счетной палаты России, с которым негласно встретился наш корреспондент, сообщил, что его коллеги зафиксировали крупные финансовые нарушения в ходе ревизии по Северо-Кавказскому военному округу. Только за период с октября 2004 года по май 2005-го общий объем хищений исчисляется в сотнях миллионов рублей.

По словам сотрудника ревизионной комиссии, о результатах проверки было доложено министру обороны, который признался, что с такими откровенными хищениями Россия не сталкивалась с 1995 года…

* * *

– Ну, как тебе это? – мрачно спросил Воротюк у задыхающегося Конягина, уронившего газету на стол.

– Клевета, – пропыхтел тот. – Наглый поклеп. Эти журналюги думают, что так легко миллиарды слямзить. Ну, попользовались чуток, так большая часть средств все равно по прямому назначению пошла. – Конягин обиженно шмыгнул носом. – Разве ж я тут бы сейчас сидел, если бы такую хренову тучу денег огреб?

Воротюк согласно кивнул:

– Вот и я так думаю. Взять бы этих пепперони за шкирку – и в нашу гарнизонную тюрьму, недельки так на две.

– Папарацци, а не пепперони. Но взять бы их за шкирку не мешало. Мы бы им свободу с гласностью показали, выродкам.

– Сейчас не до праздных мечтаний, – напомнил Воротюк, запуская палец в ухо. – Что-то предпринимать надо, Павлуша, стрелки переводить. Проверки сами по себе процедура неприятная, но по документам все чики-пики. Если и привлекут кого-то, то не нас с тобой.

– Не нас с тобой, – эхом откликнулся Конягин, впервые за весь разговор попытавшийся улыбнуться.

– При условии, что не всплывет твой долбаный компьютер!

Слабая улыбка на губах Конягина превратилась в болезненную гримасу.

– Черт, – сказал он. – Как же все это некстати.

– Не то слово, Павлуша, не то слово, – печально подтвердил Воротюк. – Однако способ закрыть тему есть. Один-единственный.

– Какой?

– А как Александр Македонский рубил концы, помнишь?

– Он гордиев узел рубил, а не концы.

– Тем более! – воскликнул Воротюк, воздев перепачканный желтым палец. – Мы тоже должны действовать решительно. По-македонски. – Генеральская ладонь рассекла воздух столь воинственно, что на столе зашевелились бумаги, тронутые воздушным вихрем. – Высадим в Чечне десант. Небольшую группу захвата из десяти-пятнадцати человек. Задача перед бойцами должна быть поставлена, сам понимаешь, какая. Сколько времени тебе понадобится на то, чтобы сформировать такую зондеркоманду?

– Нам не зондеркоманда требуется, – прошептал Конягин, подчиняясь внезапному наитию.

– Вот как? – Воротюк заинтересованно пошевелил бровью. – А кто тогда за компьютером отправится? Эскадрон гусар летучих?

– Эскадрон нам тем более не пригодится. Чем больше людей будет задействовано в операции, тем больше языков станут болтать о ней, согласен, Николай?

– Резонно. Что же ты предлагаешь? Снарядить в Чечню какого-нибудь супермена-одиночку? – Воротюк хохотнул, давая понять, что лично он в суперменов не верит.

– Нам нужен парень из другого ведомства, – произнес Конягин тихо. – Не армейский спецназовец, не сотрудник ГРУ. У меня есть такой на примете. Капитан ФСБ Бондарь Евгений Николаевич. О нем ходят легенды, а он в настоящий момент не у дел. Боевые ранения залечивает.

– Ты в своем уме, Павлуша? Доверить фээсбэшнику компромат на самих себя? Да он твой компьютер в два счета раскурочит, информацию своим сольет, а нас с тобой – под колпак. – Воротюк тяжело задышал. – Бред сизой вороны. Ни в какие ворота не лезет.

– А если капитан не вернется с задания? – предположил Конягин. – Если он с компьютером сгинет? Тогда как?

Воротюк подпрыгнул так резво, словно из сиденья его кресла внезапно высунулся острый шип:

– Нет, ты определенно спятил! ФСБ как тот дракон о ста головах. Одну срубишь, а остальные в тебя вцепятся и порвут, как Тузик – грелку. Что за нелепые идеи? Сколько вчера на грудь принял, признавайся?

– Норму, – отрезал Конягин, взгляд которого стал застывшим, как у человека, находящегося в гипнотическом трансе. – Это к делу не относится. Ты вникай, вникай, Николай. Фээсбэшника нужно использовать втемную. Он сейчас в отпуске мается, небось не знает, чем себя занять.

– И поэтому ринется в Чечню на чужих дядей работать?

– Почему нет? Предложим ему негласно послужить Родине. В частном порядке, так сказать, на договорной основе. Денег посулим, лапшу на уши навешаем.

– Как же твоему Бондарю лапши на уши навешаешь, если он такой ушлый? – недоверчиво прищурился Воротюк.

– В деле ушлый, – пренебрежительно скривился Конягин. – В житейских ситуациях – простофиля, иначе давно ходил бы в полковниках.

– Определенный резонанс в твоих словах есть.

– Резон.

– И резон, соответственно. – Воротюк заерзал на месте. Если в его кресле и торчал шип, то теперь он как бы вминал его задницей обратно. – И что, он сейчас свободен, твой герой-одиночка?

– В длительном отпуске, – ответил Конягин.

– На него можно положиться?

– Больше не на кого.

– Меня интересует его квалификация.

– Сейчас удовлетворю твое любопытство, – пообещал Конягин, вставая. – Схожу за личным делом этого Бондаря. Я давно за ним наблюдаю, с тех пор, как он со спецназовцем ГРУ в Севастополе на пару работал. Как чувствовал, что парень нам однажды пригодится.

Конягин тяжело направился к выходу.

– У тебя и на меня дело заведено? – крикнул Воротюк ему вдогонку.

Заместитель замер. Обернулся через плечо и отрицательно покачал головой. А начальник штаба вместо облегчения почувствовал такой приступ изжоги, что, оставшись один, согнулся пополам в своем кресле, нашептывая искривившимися губами:

– Ох, доля моя проклятая! Устал я жить в этом сраном гадюшнике, ох, устал. Помереть бы, да так, чтобы разом, без боли… Но ведь не дадут, не позволят…

Кого он имел в виду? Уж не ангелов ли небесных, в которых сроду не верил?

* * *

К тому моменту, когда Конягин возвратился в кабинет с тощей папочкой в руках, генерал-майор Воротюк успел не только справиться с припадком отчаяния, но и опрокинуть полстакана неразведенного спирта. Точнее говоря, сначала он принял на грудь, а потом уж расслабился. Свекольная окраска генеральской физиономии сделалась от этого только интенсивнее, зато на сердце полегчало. Хоть песни пой. «Из полей уносится печаль, из души уходит прочь тревога…»

– Ну, что там у тебя? – спросил Воротюк, перемалывая зубами миндальный орешек. – Хвастайся, заместитель.

Ноздри Конягина чутко шевельнулись:

– Кажется, водочкой попахивает.

– У тебя одно на уме, Павлуша. – Тон начальника был сух и укоризнен. – Не до водки сейчас. Излагай.

– Вот, тут все написано.

Представив себе, как он станет читать дело, отлавливая одним глазом расползающиеся строчки текста, Воротюк возвратил придвинутую папку обратно:

– Доложи устно. Ты же знаешь, я на слух лучше воспринимаю.

– Да знаю, знаю, – проворчал Конягин, косясь на шкаф, в котором начальник держал запасы спиртного, столь же регулярно пополнявшиеся, сколь и опустошавшиеся.

– Тогда докладывай, – поторопил Воротюк, тоже поглядывая в сторону заветного шкафа. – Четко и ясно, без лирики. А то начнешь заливать, как тот соловей российский, славный птах…

По правде говоря, его не слишком занимало досье, принесенное заместителем. Какая разница, где бывал и чем занимался этот капитан Бондарь, если жить ему осталось всего ничего? Как и Конягину. Таких проколов прощать нельзя, не то за первым последует второй, а там пошла писать губерния… Или плясать?.. Гадая об этом, Воротюк благосклонно кивал, по мере сил и возможностей вникая в биографию капитана ФСБ.

Первое, на что обратил его внимание заместитель, это отличная физическая подготовка Бондаря. В молодости он активно занимался борьбой, боксом и плаванием, позже зарекомендовал себя великолепным стрелком, мастером рукопашного боя и вообще человеком, умеющим переносить боль и экстремальные нагрузки. Если бы не страсть к курению, то Бондаря можно было бы смело записывать в отряд космонавтов. Правда, одно время он частенько баловался спиртным. Причиной тому была трагическая гибель жены и четырехлетнего сына. Они попали в автокатастрофу, когда сидевшая за рулем Наталья Бондарь попыталась разминуться с мчавшимся по встречной полосе «Саабом». В служебных записках сослуживцев утверждалось, что капитан винил в случившемся себя, поскольку настоял, чтобы жена обзавелась водительскими правами. Неделю спустя ее не стало, а Бондарь заимел привычку регулярно закладывать за воротник и проводить ночи у могил на Новодевичьем кладбище.

– Впрочем, это длилось недолго, – заметил Конягин, перелистывая страницу. – В штопор капитан не сорвался, взял себя в руки. Вскоре ему было поручено расследования теракта в клубе «Приход», где взрыв унес жизни шестнадцати столичных лоботрясов. Организаторы прожили после этого совсем недолго.

– Туда им и дорога, – напыщенно произнес Воротюк и полуприкрыл веки, давая понять, что слушает заместителя с неослабным вниманием.

Карьера Бондаря развивалась стремительно. Уже через месяц после уничтожения террористической организации в Москве он отправился в эстонский городок Пярну, где ликвидировал изобретателя опаснейшего бактериологического оружия. Затем последовала операция по обнаружению в Астрахани секретной лаборатории, перерабатывавшей афганский опий.

– Наконец, – провозгласил Конягин, – командировка в Крым. Там Бондарь и капитан ГРУ Константин Кардаш охотились за сверхсекретным гидроакустическим прибором, похищенным с российской подлодки.

– Успешно? – приоткрыл глаза Воротюк.

– Более чем. Украина до сих пор требует компенсации за утопленный пограничный катер. Не в восторге украинцы и от пребывания Бондаря в Одессе-маме. Он там целую гору трупов наворотил. – Конягин сверился с текстом. – Дальше в лес, больше дров. Сначала Грузия, следом – сочинский горнолыжный курорт, от которого камня на камне не осталось. Наконец, дальневосточный рейд.

– Что там?

– Там Бондарь отыскал пару атомных бомб… и нынешнюю жену. Богатая американка, приобщающая капитанишку к шикарной жизни. Он приобщаться не желает, но, как свидетельствуют аналитики из разведотдела, комплексует по поводу своей несостоятельности.

– Сексуальной? – оживился Воротюк.

– Потенция у Бондаря как раз очень даже высокая, – разочаровал его Конягин. – Дело в финансовом положении. Бондарю претит, что он оказался на содержании богатой жены.

– Что ж, это хорошо, – кивнул Воротюк после непродолжительной паузы. – Нам это на руку. Но, думаю, Бондаря надо не только материально заинтересовать. Хорошо бы на патриотической струнке сыграть. «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой» и тому подобное. Улавливаешь мою мысль?

Ноздри Конягина, втянувшие усилившийся запашок перегара, затрепетали.

– Улавливаю, – подтвердил он. – Конечно, улавливаю.

– Где сейчас этот Бондарь находится? – продолжал расспрашивать Воротюк. – Чем занимается?

– В Москве скучает, – доложил Конягин. – Американку свою потрахивает…

– Это само собой, это я понимаю. – Побарабанив пальцами по столу, Воротюк решил, что самое время подвести черту: – Значит, так, кандидатуру Бондаря предложил ты, за него отвечаешь тоже ты. Подход к нему ищи уважительный, нахрапом не действуй. Непременно аванс выдай, но не забудь намекнуть, что речь идет о деле государственной важности. И полная конфиденциальность. Это будет частный подряд.

– Насчет подряда, – быстро сказал Конягин. – По какой статье аванс проводить?

– По карманной статье, Павлуша, по карманной. Заплатишь Бондарю из личных сбережений. Это твоя головная боль. – Предвидя возражения, Воротюк насупился. – Не вздумай жмотничать. Упустишь капитана – сам в Чечню полетишь, в качестве Рэмбо. Кстати, в деле его фотографии имеются?

– Имеются, – буркнул Конягин. Подъем, который он испытывал еще минуту назад, сменился полным упадком. Годы брали свое.

– Дай-ка взглянуть, – потребовал Воротюк, протягивая руку с требовательно шевелящимися пальцами.

– Пожалуйста.

– Спасибо, Павлуша. За все спасибо.

Завладев снимками, хранившимися в специальном конверте, генерал-майор разложил их перед собой и сосредоточенно засопел. Капитан Бондарь оказался черноволосым красавчиком с чересчур правильными чертами лица и картинным шрамом на подбородке.

– Не вызывает у меня доверия этот субъект, – заявил Воротюк, отодвигая фотографии подальше. – Джеймс Бонд какой-то, а не оперативный работник.

– Именно так называют его на Лубянке, – обронил Конягин.

– Ну, это их дело. Меня капитан Бондарь никаким боком не касается. И вообще, больше меня в свои делишки не впутывай, Павлуша. Ты у нас охотник по натуре, а я рыбак. – Воротюк заулыбался. – Меня Волга-матушка дожидается… Моя удочка торчком, девки падают ничком, хе-хе.

– Остался бы, Николай, – просительно прогудел Конягин. – Вместе оно как-то надежней.

– Ага, нашел дурака. – Воротюк опять захихикал, грозя заместителю пальцем. – Знаешь, какие на Волге белорыбицы обитают? Как возьмешь такую за жабры… у-у, ни в сказке сказать, ни пером описать. Титьки – двумя руками не обхватишь.

– У белорыбицы? – усомнился Конягин. – Титьки?

– Еще какие!

– Где это видано?

– Места надо знать, Павлуша, заповедные места.

Воротюк встал, давая понять, что разговор закончен. Он выглядел вполне беспечно, только подвижный бледный нос по-прежнему ходил ходуном, как у принюхивающейся крысы. Впрочем, негоже сравнивать русского генерала с каким-то там беспородным пацюком. У крыс не бывает лоснящихся щек бурячного цвета. И золотых пистолетов они не имеют, и спирт вместо воды не употребляют, и штабами не командуют. Жрать да пакостить – вот их единственное призвание. Имеются в виду крысы. О генералах разговор особый.

Глава 9

Воистину воскрес

Часы показывали половину девятого вечера. Лиза, сунувшаяся к мужчинам с предложением выпить кофе, была вежливо выдворена из комнаты и теперь раздраженно гремела на кухне всем, что попадалось под руку, производя звуки, какие умеет производить только очень раздраженная, очень сердитая женщина, родившаяся и выросшая в России. В распахнутую балконную дверь проникала вечерняя прохлада, а вместе с ней запахи листвы, бензиновой гари и щей, которые то ли прокисали, то ли готовились где-то по соседству. В обновленной квартире Бондаря царили совсем другие ароматы: ласкающие обоняние, щекочущие тщеславие. Ему было неловко за то, что он, оперуполномоченный ФСБ, обитает в обстановке, подходящей скорее преуспевающему дельцу. Хотя вряд ли визитер привык к спартанскому образу жизни. Как-никак это был генерал… если верить предъявленным документам. Какого лешего ему тут понадобилось? По какой причине он предпочел встретиться в неофициальной обстановке? Каким образом вышел на Бондаря и почему обратился к нему, вместо того чтобы воспользоваться услугами соответствующего армейского подразделения? Слишком много вопросов, на которые пока нет ответа. Провокация? Розыгрыш? Вербовка? Нет, похоже, ни то, ни другое, ни третье. Что же тогда получается? Неужели в штабе Северо-Кавказского военного округа не придумали ничего лучше, как сделать ставку на человека с Лубянки?

Гадая о причинах такого странного решения, Бондарь не забывал обдумывать само генеральское предложение. Интуиция подсказывала: не сахар. Больше напоминает сыр в мышеловке… Наживка, которую так и подмывает заглотить. Не от жадности, не с голодухи, а для того, чтобы вновь ощутить вкус риска, азарта, борьбы, победы, всего того, без чего мужчина превращается в бездумный агрегат по переработке пищи. Слишком долго длился вынужденный простой Бондаря. Слишком большая озабоченность состоянием его здоровья со стороны руководства. Ему велели приобретать прежнюю форму и ждать вызова. Он приобретал, он ждал, он маялся. Ничего не менялось. Жизнь Бондаря сделалась бесцельной. То, как обошлись с ним на Лубянке, смахивало на изощренную пытку.

Скука, неопределенность, суета сует и всяческая суета. Все сильнее угнетала Бондаря и та опека, которой пыталась окружить его урожденная Лиззи Браво. Когда он не сочинял мысленно вызывающих рапортов полковнику Роднину, он изобретал всевозможные способы доказать, что не находится на иждивении у молодой жены. Требовалось во что бы то ни стало превзойти Лизу на бытовом поприще, а чем еще утрешь американке нос, как не долларами? Поступившее от генерала Конягина предложение было подозрительно, но заманчиво. Как же поступить Бондарю с приманкой? Отвергнуть ее? Равнодушно отвернуться? Или все же испытать судьбу, а заодно себя самого? Как ты, капитан Бондарь? Не разучился дергать смерть за усы? Не разъелся на буржуйских харчах? Не хочешь ли заняться чем-нибудь поинтереснее чтения шпионских романов? Пришлый генерал поерзал на стуле, закинул ногу на ногу и нарушил затянувшееся молчание.

– Итак, что скажешь по поводу моего предложения, капитан? – спросил он.

Манера общаться, несомненно, генеральская: напорист, преисполнен чувства собственного достоинства, властен, по-сановному хамоват. Гостя Бондарь окрестил про себя «сивым мерином»: и фамилия соответствующая, и масть. В молодые годы Конягин наверняка был рыжим, а теперь на память об этой счастливой поре только веснушки остались. Шевелюра поредела, покрылась сединой, как инеем. Щеки обвисли на манер бульдожьих, однако до пускания старческих слюней было еще далеко. Генерал, он и в Африке генерал. Цивильный костюм сидит на нем, как на корове седло – хоть и подогнан идеально, а все равно кажется неуместным. Выправка военная, взгляд властный, голос зычный. С таким можно иметь дело. Но нужно ли?

* * *

– Долго мы будем играть в молчанку? – недовольно осведомился Конягин, утомившийся быть объектом пристального изучения хозяина квартиры.

– Ваше предложение очень смахивает на авантюру, – сказал Бондарь. – На сомнительную авантюру.

– Дело государственной важности не может быть авантюрой.

– Еще как может. Особенно, если человек, толкующий о делах государственной важности, предпочитает действовать не по официальным каналам, а частным образом. К тому же не вполне трезвый человек.

– А ты наглец, капитан, – восхитился Конягин.

Бондарь отрицательно качнул головой:

– Я не наглец, просто предпочитаю прямо говорить, что думаю. Даже если мой собеседник представляется генералом или маршалом.

Стул под поменявшим позу Конягиным негодующе взвизгнул.

– Я действительно генерал, и я действительно заместитель начальника штаба округа, – заявил он. – Ты можешь удостовериться в этом, как только согласишься вылететь со мной на место событий. Надеюсь, поданный для нас двоих самолет убедит тебя больше, чем предъявленные тебе документы?

– Я тоже надеюсь, – сказал Бондарь. – А еще я надеюсь, что за штурвал самолета сядете не вы лично. Не хотелось бы мне по пьяной лавочке в какой-нибудь нью-йоркский небоскреб врезаться.

Конягин пропустил подначку мимо ушей, во всяком случае, никак на нее не отреагировал.

– Это значит «да»? – напористо спросил он.

– Это значит, что человеку вашего положения как-то несолидно уклоняться от ответов на задан– ные вопросы. Если вы начинаете темнить в самом начале, то что будет дальше?

– Ты о чем, капитан?

Бондарь усмехнулся:

– На моей памяти всего один случай, когда генерал снизошел до того, чтобы осчастливить меня личным визитом. Но то был совсем другой генерал, и он явился ко мне не под хмельком.

– Я приехал к тебе прямо с поминок, – глухо сказал Конягин. – Сегодня хоронили самого близкого мне человека. – Его левый глаз коротко дернулся и застыл на манер стеклянного. – На похороны я не успел, но несколько чарок за упокой души единственной внучки опрокинул, было дело. В чем я еще должен отчитаться перед тобой, капитан?

– Вы мне ничего не должны, товарищ генерал. Я вам – тем более.

Бондарь произнес эти слова намеренно жестким, даже грубоватым тоном. Не кисейные барышни беседуют – офицеры из серьезных ведомств. И тема разговора у них серьезная, тут не до сюсюканий, не до взаимных расшаркиваний. Какое кому дело до чужих похорон? Они оба пока что живы, и каждый преследует на этом свете свои цели.

– Хорошо сказано, – проворчал генерал. – Тут ты абсолютно в точку попал, капитан. Никто никому ничего не должен. Мое дело предложить, твое право отказаться. Родина без нас не пропадет, не сумеем подсобить мы, другие найдутся.

Он сделал вид, что собирается встать, и Бондарь отлично видел, что это лишь уловка, но, злясь на себя, не удержался от вопроса:

– Почему вы обратились ко мне? Насколько мне известно, ваше главное разведуправление пока что не расформировано.

Генеральское седалище вернулось на место.

– Да пойми ты, капитан, не имею я права вдаваться в такие подробности. Задание в общих чертах тебе известно: в руки полевого командира по кличке Черный Ворон попали документы, которые могут быть использованы против нас. В штабе очень хотят вернуть их обратно, но без лишней помпы, негласно. Если поручить операцию армейскому спецназу, то информация может просочиться к боевикам, а мы не должны дать им ни одного шанса перепрятать компьютер.

– В вашем штабе сидят предатели?

– Предатели не навешивают на себя соответствующие таблички, – напыжился Конягин. – Конкретно я не подозреваю никого, но сейчас ни на кого положиться нельзя, абсолютно ни на кого.

– Поэтому-то вы и обратились к человеку, которого в первый раз видите? – саркастически спросил Бондарь.

– Я обратился к человеку, который никоим образом не может слить информацию заинтересованным лицам, – парировал Конягин. – К офицеру из чужого ведомства, да. Но к надежному, проверенному офицеру.

– Проверенному кем?

– Константином Кардашем. Помнишь такого?

Бондарь кивнул:

– Прошлый год. Севастополь. Совместная операция Минобороны и Федеральной службы безопасности. Такое не забывается.

Конягин перевел дух:

– Слава тебе господи!

– Давайте не будем вмешивать господа, – поморщился Бондарь. – Людям нашей профессии мистика ни к чему.

– А мистика здесь ни при чем. Я исхожу из чисто практических соображений. Ты человек порядочный, значит, довериться тебе можно. – Конягин принялся загибать пальцы. – В чине старлея бывал в Грозном, язык и специфику Чечни знаешь не понаслышке. Плюс ко всему – оперативник, а не канцелярская крыса. То есть и снайпер, и боец, и специалист по выживанию, и врач, и сапер…

– И общественник, и хороший семьянин, – перебил увлекшегося генерала Бондарь. – Не надо эту бодягу разводить. Мне прекрасно известно, что представляет собой специалист моего класса. Но я также знаю, что таких в Главном разведывательном управлении всегда хватало. Выбирай любого отставника.

– Ошибаешься, капитан, – возразил Конягин. – Большинство армейских спецназовцев, уйдя в отставку, в таких структурах прописались, что связываться с ними просто опасно. Киллеры, антикиллеры – у них своя обедня, а у нас, военных, своя. Нынешних ветеранов разговорами о долге и чести не проймешь.

– Классного специалиста проще купить. Без рассуждений о высоких материях.

– За те пятьдесят тысяч долларов, которые я уполномочен тебе предложить? Не смеши меня, капитан. В Москве можно срубить в пять раз больше, знай только обоймы меняй да использованные стволы сбрасывай.

– То есть вы решили купить меня по дешевке? – заключил Бондарь.

– Хрена с два тебя купишь! – гаркнул Конягин. – И меня тоже. Ни по дешевке, ни втридорога. – Он понизил голос: – Если хочешь знать, то мой выбор на тебе остановился потому, что наши с тобой взгляды на предназначение офицерства совпадают. Ты согласишься, ты уже согласился, я вижу. – Генеральский голос упал до хриплого шепота. – Потому что для тебя не само задание важно, а принцип. Разве я не прав, капитан? Разве не подмывает тебя снова сунуться в пекло и разворошить его так, чтобы тамошним чертям тошно стало?

– Давайте лучше насчет оплаты, – сухо сказал Бондарь. – Надеюсь, деньги вперед?

Конягин зашелестел извлеченным из кармана пакетом.

– Здесь четверть суммы. В рублевом эквиваленте. Сам понимаешь, штаб округа не коммерческий банк. – Генерал горестно вздохнул, выпуская деньги из рук. – Если бы ты знал, капитан, чего мне стоило такую сумму наличными раздобыть…

– Не знаю и не хочу знать, – отрезал Бондарь. – Когда я получу остальное?

– Сразу по возвращении, – пообещал оживившийся почти до суетливости Конягин. – Если что, деньги будут выплачены твоей жене, не сомневайся.

– Сомневаюсь.

– Да ты что? За кого ты меня принимаешь?

– Успокойтесь, никто вас в нечестности не обвиняет… Пока, – добавил Бондарь после секундного колебания. – Но никаких трагических случайностей я не допускаю, а потому они отменяются. Деньги получу я и только я, из рук в руки. Жене совсем не обязательно знать, кто и за что мне платит.

– Понятное дело, – прогудел Конягин с облегчением. – Но это же на самый крайний случай. Ты понимаешь, о чем я толкую, капитан?

– Нет, товарищ генерал, не понимаю. Я обязан вернуться, и я вернусь. Никаких «но» быть не может.

– Завидую твоей уверенности.

Левый глаз Конягина то мелко подрагивал, то диковато выпучивался. Словно он видел этим беспокойным глазом нечто такое, о чем его собеседник даже не догадывался. Наблюдать за этим тиком было неприятно, и Бондарь притворился всецело поглощенным пересчитыванием рублевых купюр.

* * *

У него вертелось на языке множество вопросов, на которые он не рассчитывал получить ответы. Кому именно в штабе потребовались документы? Каким образом они перекочевали в старенький компьютер, захваченный чеченцами? Это и в самом деле сведения государственной важности или же компромат на кого-то из сильных мира сего? Действительно ли Бондарю предлагают послужить Отечеству, или он должен спасти шкуру очередного зарвавшегося золотопогонника?

Вместо того чтобы задавать эти риторические вопросы, Бондарь решил прояснить для себя сугубо практическую сторону дела.

– Как осуществляется выход на отряд Ворона? – спросил он, швырнув деньги на диван.

Конягин повозился, устраиваясь на стуле поудобнее. Догадался, что переговоры с упрямым капитаном переходят в завершающую стадию. Он уже не просил, не убеждал, не увещевал. Ставил перед подчиненным задачу, вводя его в курс дела ровно настолько, насколько считал нужным. Поглядывая на него, Бондарь слушал, впитывая, как губка, не только слова, но и жесты, оговорки, интонации. Чуяла его душа, что дело, возможно, не просто темное, но и нечистое. Чуяла… и не протестовала. Потому что конечная цель – уничтожение одного из самых жестоких полевых командиров – оправдывала средства. Черт с ним, с компьютером и хранящейся в нем информацией. Предстоящая расправа с Черным Вороном – вот что занимало мысли Бондаря. Вор должен сидеть в тюрьме, а бандит должен лежать в земле. Всякий раз, когда в мире осуществляется этот нехитрый принцип, нормальным людям становится чуточку легче. Известные гуманисты и правозащитники разбили бы столь примитивную теорию в пух и прах, они бы многое могли порассказать о ценности любой человеческой жизни, о свободе выбора, о том, что насилие порождает насилие. Но Бондарь никогда не общался с профессиональными гуманистами, он их, честно говоря, недолюбливал. Они не проживали в горных селениях, подвергающихся налетам чеченских боевиков, они предпочитали демонстрировать широту своих взглядов в хорошо охраняемых телестудиях. Посади председателя общества защиты диких животных в клетку с голодными волками, и он запоет совсем другие песни. Точно такая метаморфоза грозит любому гуманисту, оказавшемуся нос к носу с террористом.

Так что пусть говорят, коли языки хорошо подвешены. Бондарь предпочитал действовать, и в настоящий момент его занимало «что» и «как», а не «отчего» и «почему». Он выяснил, что похищенный компьютер снабжен радиомаяком, который при включении в сеть посылает постоянный сигнал, засекаемый со спутника. Это означало, что в нужный момент местонахождение лагеря боевиков будет зафиксировано с точностью до пятидесяти метров. Бондарь узнал также, что искомый «Пентиум» имеет ряд характерных признаков: зигзагообразную царапину на правом боку корпуса и два сигаретных ожога на крышке. «А ведь компьютер принадлежит «сивому мерину», – сообразил он, ничем не выдавая своей догадливости. – Уж слишком точным росчерком изобразил генерал конфигурацию царапины. Вот тебе и дело государственной важности. Впрочем, плевать. Все эти тайны мадридского двора меня не касаются. Мне бы до Ворона и его своры добраться, да живым уйти, да деньги Лизе вручить. Не век же на довольствии жены числиться».

– Компьютер уничтожишь только в самом крайнем случае, – продолжал инструктаж Конягин. – При тяжелом ранении. Или попав в окружение. Но все же постарайся его забрать, капитан.

– Снаряжение? – коротко спросил Бондарь.

– Все, что необходимо, – питание, снаряжение, оружие – будет выдано на месте. Список составишь сам.

– Отход?

– Вызовешь «вертушку» по рации. Тебя подберут максимум через час.

– Мне понадобится интенсивная тренировка, – сказал Бондарь. – Стрельба и рукопашка. Пусть со мной ваши спецы по полной программе поработают.

– Заметано, – ухмыльнулся Конягин. – У разведчиков это называется «мордой по стиральной доске водить». Но в полную силу заняться тобой они не успеют, времени будет в обрез. Как только боевики включат компьютер, тебя доставят на место, а там, сам знаешь, уже не до тренировок.

– Я знаю. – Взгляд Бондаря был холоден. – Когда отправка на базу?

– Да хоть сейчас. – Конягин взялся за мобильник. – Распоряжусь приготовить самолет к вылету.

– Позже. Пришлете машину к одиннадцати.

– Она уже у подъезда. Собирай вещички, и поехали.

– Нет. – Бондарь распрямился перед успевшим подняться генералом. – Встретимся в одиннадцать.

– Так не пойдет, – запротестовал Конягин. – Получается, что я сам должен в машине торчать, вашего капитанского высокоблагородия дожидаючись?

– Решать вам. Я должен попрощаться с женой. По-человечески.

Прежде чем заговорить, Конягин был вынужден придержать пальцами трепещущее веко.

– Слушай, не выламывайся, капитан. Долгие проводы – лишние слезы. Укладывай бельишко, и в путь. Сухим и мокрым пайком я тебя обеспечу, будь спок.

Бондарь молчал и смотрел, смотрел и молчал. С таким же успехом можно было взывать к благоразумию восковой фигуры.

– Как знаешь, – раздраженно бросил Конягин, направившись к выходу из комнаты. – Жду внизу. Буду премного благодарен, если сумеешь освободиться раньше, капитан.

– Я выйду в двадцать три ноль-ноль, – произнес Бондарь голосом, начисто лишенным всяческих эмоций. – Если вас что-то не устраивает, найдите себе другого специалиста… по персональным компьютерам.

– Нашел бы, – проворчал Конягин, – да некогда.

Уже очутившись на лестничной площадке, он оглянулся на захлопнувшуюся за ним дверь и прошептал:

– Будь у меня хоть сто исполнителей, я бы теперь только тебя выбрал, капитан Бондарь… Бывший капитан Бондарь…

* * *

Порой у людей появляется такое чувство, будто они родились заново. Некоторые мужчины испытывают подобную эйфорию после хорошей баньки. Другие – на Новый год, когда шампанское еще только откупорено и в голове пузырятся всякие светлые мысли о том, что завтра же нужно бросить курить и начать новую, осознанную, правильную жизнь. Бондарь переживал подобные подъемы перед каждым опасным заданием. Сегодня он чувствовал себя воскресшим. Будто целую вечность провел в небытии и вдруг очнулся снова, готовый действовать, рисковать, побеждать… И проигрывать, если придется. Ставкой, как всегда, была собственная жизнь.

– Кто это был? – спросила Лиза, когда он возник на кухне.

– Так, один старый приятель. На охоту зовет. Очень кстати. – Бондарь потянулся. – Давно пора размяться.

– На охоту. Та-ак.

– А что, обычное дело. Я раньше часто ездил.

– Знаю. В Грузию, на Дальний Восток…

– Есть места получше, – прикинулся непонимающим Бондарь.

– Где именно? – приподняла бровь Лиза.

– Тут неподалеку.

– А точнее?

– Определимся на местности. – Бондарь подавил зевок. – Отправляемся в одиннадцать.

– Откуда?

– За мной заедут.

– Наглая ложь, – отчеканила Лиза, приблизившаяся к окну. – Никто за тобой не заедет. Твой старый приятель тебя внизу дожидается. Ему, наверное, припечатало поохотиться.

– Приспичило, – машинально поправил Бондарь. – А что здесь странного? В кои-то веки мужик на свободу вырвался. Радуется.

– Он не радуется, – возразила Лиза, – он злится.

– С чего ты взяла?

– Вижу. Он вышел из подъезда, забрался в машину и сидит там, как сыч.

– Плохо Москву знает, – соврал Бондарь, доставая из холодильника минералку. – Кроме того, у него денег при себе чересчур много, чтобы по ночной столице гулять. У нас ведь не Вашингтон.

– Вот там, – продолжала Лиза, – может быть, и обитают доверчивые ослицы, которые позволяют морочить себе голову. Но я не из их породы. Я чувствую: затевается что-то опасное.

– Ну, определенный риск, конечно, есть, – согласился Бондарь, свинчивая крышку с бутылки. – Время такое. То гаишники остановят, то выбоины на дорогах, то встречные машины дальний свет врубят. – Он озабоченно нахмурился. – Глаз да глаз нужен.

– Не морочь мне голову, – тихо попросила Лиза. – Лучше просто откажись от поездки.

Бондарь, приложившийся к бутылке, едва не поперхнулся.

– Чего ради? Приятель не поймет, обидится. Кстати говоря, он мне большую сумму задолжал. Часть отдал. Деньги на столе в гостиной. – Бондарь подавил новый зевок. – Триста тысяч рубликов тебе на хозяйство, остальное мне на карманные расходы.

Лиза покачала головой:

– Тут что-то не так, я чувствую.

– У вас слишком богатое воображение, миссис Лиззи Браво, – произнес Бондарь на безупречном английском языке.

– У меня не воображение, а женская интуиция, – возразила Лиза по-русски.

– Еще хуже. Пялиться в темноту и причитать: «Ой, кажется, там что-то есть», – вот что такое хваленая женская интуиция.

– В темноте всегда что-то есть, только вы, мужчины, этого не замечаете. – Лиза помолчала немного, прислушиваясь к себе, и убежденно заявила:

– У меня душа не на месте, Женя.

– Никто не знает, где место для этой самой души. Зато желудок вот он, родимый. – Бондарь похлопал себя по плоскому животу и попытался сменить тему разговора: – А не попить ли нам чайку на прощание?

Лиза шутливый тон принять не смогла или не захотела.

– Я поеду с тобой, Женя.

Это был даже не шепот, а едва заметное движение губ, но на то мужчина и существует, чтобы чутко реагировать на любые мелочи в поведении любимой женщины.

– Нас едет пятеро. – Для убедительности Бондарь растопырил пальцы на правой руке. – В машине куча снаряжения, все хлещут пиво и наперебой рассказывают анекдоты. Про евреев и гомиков, про наркоманов и неверных жен. Просто обхохочешься. – Бондарь скорчил кислую мину. – Особенно, когда речь заходит про «новых русских».

– Я даже анекдоты про ковбоев готова слушать, лишь бы поехать с тобой, – сказала Лиза.

– А про ментов? Ты знаешь, что такое анекдоты про ментов?.. Пьяный милиционер не может открыть кильку в томате, орет: «Откройте, милиция!» Мусоропровод – это проводы милиционера на пенсию… Преследуя преступника, сержант Полищук выстрелил в воздух, но не попал…

– Прекрати! Мне не до анекдотов.

– Нашего водителя такими просьбами не проймешь, – заверил Бондарь Лизу. – Он расскажет тебе все, что знает про ментов и Чапаева, а потом включит «Радио шансон» и начнет подпевать во всю глотку… «Мама-мама-мама, вот какая драма, поутру нас снова замели… Милая мамаша, жизнь – копейка наша, увезли меня на край земли…» – Прохрипев эти строчки, Бондарь сокрушенно вздохнул. – Через полчаса ты уже чувствуешь себя каким-то шелудивым уркой в автозаке, а через час мечтаешь совершить побег.

Лиза с сомнением поглядела на веселящегося мужа:

– Что-то ты расходился не в меру, Женя. Ой, чует мое сердце, что добром твоя поездка не кончится…

– Слушай, ты говоришь точь-в-точь, как любая русская баба, – восхитился Бондарь.

– Правда?

– Правда!

– Приятно слышать.

Лизин голос был по-прежнему тих, но она слабо улыбнулась, и Бондарь поспешил закрепить успех.

– Мое сердце тоже кое-что чувствует! – бодро воскликнул он. – Придется мне отправляться в путь-дорогу не солоно хлебавши. Скажи, ты этого добиваешься?

– Солоно хлебавши? Ну почему вам, русским, всегда хочется острых ощущений? – Лиза вопросительно вскинула голову. – Соленое, горькое, кислое… Обжигающее, ледяное… Из крайности в крайность. Из стороны в сторону…

– Вверх, вниз, – продолжил Бондарь. – Как на волнах Японского моря, помнишь? Русские горки. – Он привлек Лизу к себе. – Мне казалось, что тебе тогда было не только страшно. Что ты испытывала также необъяснимое упоение. Я ошибаюсь?

– Нет. Но штиль мне все-таки нравится больше, чем шторм.

– Тогда плавай в бассейне с подогревом.

– С тобой, – прошептала Лиза.

– Со мной тебя ждут сплошные житейские бури, я предупреждал, – заметил Бондарь без тени улыбки. – Встречи и расставания.

– Но я не хочу расставаться! – В голосе Лизы зазвенело отчаяние.

– А встречаться? Одно без другого невозможно.

– Как же быть?

– Жди меня, и я вернусь, – мягко произнес Бондарь, – только очень жди.

– Хорошо, – смирилась с неизбежным Лиза. – Тогда давай посидим на дороженьку, по вашему обычаю.

– Ты, как всегда, все напутала.

– Разве?

– Ну конечно, – серьезно подтвердил Бондарь. – На дорожку не сидят, а лежат.

– Вы лжете, товарищ капитан! – Подхваченная на руки Лиза счастливо засмеялась. – Нет такой традиции в России.

– Значит, она сейчас появится, гражданка американка.

Бондарь не обманул. Традиция появилась и настолько понравилась обоим, что была закреплена еще раз. А посидеть на дорожку не привелось. Времени на подобные пустяки не осталось.

* * *

По пути на военный аэродром молчали. Водитель с совершенно деревянным на вид затылком крутил баранку, ни разу не взглянув на своих пассажиров. Генерал Конягин и капитан Бондарь не смотрели друг на друга, притворяясь, что поглощены созерцанием ночной столицы, полыхающей рекламным пожаром. Наполеон не сумел взять Москву, но почти два века спустя это сделали рекламные ковбои «Мальборо» и мифические обладатели «Харлей-Дэвидсонов». По своему воздействию реклама сродни нейтронной бомбе, решил Бондарь. Люди испарились, исчезли, вместо них остались бездушные оболочки, потребляющие навязываемые им сигареты, кофе и чипсы. Они предпочитают жевать, а не говорить. Не случайно любимым выражением россиян сделалось словосочетание «как бы». Мы как бы вместе тусуемся, и это на самом деле очень здорово, как бы. Призраки в мире иллюзий. Блуждающие духи. Зомби, понятия не имеющие, для чего они появились на свет божий. Натолкнувшись взглядом на очередного плакатного счастливца, утверждающего, что он живет полной жизнью лишь благодаря питательному шампуню, Бондарь пожелал ему облысеть к чертовой матери. Может, тогда парень сообразит, что голова ему дана не только для отращивания ухоженных волос. Почешет он свою лысую репу и подумает: н-да, вокруг много вещей поважнее перхоти. Если это когда-нибудь произойдет, то не здесь, решил Бондарь, обозревая потянувшиеся мимо московские окраины. Пустыри, заставленные бетонными коробками домов, заводские ограды, исписанные любителями кратких изречений, безлюдные автостоянки, темные арки и подворотни. Здесь начиналась настоящая Россия, лишенная столичного лоска, мишуры и макияжа.

– Это наша родина, сынок, – проворчал Конягин, на которого вид спальных районов подействовал еще более удручающе, чем затянувшееся молчание в салоне автомобиля. Не дождавшись от спутника ответной реплики, он счел нужным пояснить: – Хохма есть такая, про лягушек. Детеныш спрашивает, почему они в болоте живут, а отец ему отвечает: это, мол, наша родина, сынок. Люби такую, какая есть.

– С лягушек спрос невелик, – откликнулся Бондарь, притворившийся, что он не понял смысла нехитрой притчи. – Вот когда люди земноводным уподобляются, то это плохо.

– Ты кого имеешь в виду?

– Людей, уподобляющихся земноводным.

– Гм.

Так и не уяснив для себя, был ли это выпад в его адрес, Конягин на всякий случай насупился и оборвал беседу. Уже на летном поле, куда машину пропустили беспрепятственно, задержавшийся возле трапа генерал бросил на спутника испытующий взгляд, надеясь увидеть почтительное выражение на его лице. Но перед ним была лишь непроницаемая маска. Бондарь полностью перевоплотился в того, кем был на самом деле. В профессионального бойца. В человека без тени. В совершенное орудие уничтожения. Генерал Конягин, его самолет и многочисленная свита оставили Бондаря равнодушным. Удаляющиеся огни Москвы не вызвали у него ни грусти, ни сожаления.

Его лучшие годы прошли не здесь. Да и были ли они, лучшие годы?

Когда самолет набрал высоту и лег на курс, мерно гудя моторами, Бондарь заставил себя уснуть. Это был лучший способ избавиться от нервозности, которую испытываешь перед операцией. Пробудившись ровно через сорок минут, как это и было запланировано, Бондарь встретился взглядом с нахохлившимся в дальнем углу Конягиным. Похоже, тот уже не раз приложился к своей пижонской серебряной фляжке, и мускулы его лица обмякли, размазались, как на мутной фотографии. Но генеральские глаза еще не подернулись пьяной поволокой, и их выражение Бондарю не понравилось. В них была усталость, затаенная боль и тоскливая обреченность человека, дошедшего до последней черты. Что разъедало и грызло его изнутри? Горечь утраты близкого человека? Предчувствие собственной кончины? А может быть, не до конца утопленная в алкоголе совесть? Впрочем, самим собой Конягин оставался не дольше секунды. Стоило ему обнаружить, что спутник проснулся и наблюдает за ним, как от его хмельной расслабленности и след простыл. Приподняв фляжку, он спросил, перекрывая гул двигателей своим зычным, полным уверенности голосом:

– Отметить знакомство не желаешь, капитан?

– Отметим, когда я вернусь, – сухо ответил Бондарь.

– Гляди, – пожал плечами Конягин. – Дело хозяйское. Только генералы не каждый день капитанов из личных запасов угощают. Знаешь, что у меня тут налито? – Он встряхнул фляжкой.

– Новомодная текила? – предположил Бондарь.

– Бери выше. Армянский коньяк, настоящий, по спецзаказу изготовленный. Бутылка обходится в триста пятьдесят долларов.

– Выходит, вы меня за семь ящиков коньяку наняли, товарищ генерал?

Конягин, запрокинувший фляжку, поперхнулся и долго откашливался, после чего пояснил:

– Я коллекционный коньяк ящиками не покупаю, капитан. Это подарок.

– Вам совсем не обязательно передо мной оправдываться, – заверил его Бондарь. – Каждый решает сам, что ему пить и сколько. Вы можете хоть ноги в коньяке мыть, мне-то какое дело?

Произнеся эти слова, он уткнулся в иллюминатор, чтобы не слушать дальнейшие разглагольствования генерала. Вежливость и общительность в функции боевых машин не входят, извините.

Глава 10

Проверка боем

Генерала Конягина увезли с летного поля на сверкающем лаком джипе, уже довольно пьяного, но оттого только более надутого и высокомерного. Бондаря же дожидался урчащий бронетранспортер, водитель которого рванул с места так резво, словно всю жизнь мечтал поучаствовать в гонках Париж – Дакар. Насчет Бондаря у него явно имелись какие-то инструкции, потому что, поздоровавшись, он не проронил больше ни слова, зато включил на полную громкость раздолбанный радиоприемник. Пришлось послушать десяток русских шлягеров, среди которых самым назойливым оказался «Да и нет не говори, а любовь мне подари», едва не доведший Бондаря до легкого умопомешательства. Потом заголосили сразу пять молоденьких девушек, потерявших единственного, ненаглядного, а их сменила маститая певица, пока что своего милого как раз не встретившая. «Где ты, где ты? – надрывалась она. – Приди скорей в мои мечты. Я подарю тебе цветы как символ вечной красоты». Бондарю было заранее жаль мужика, который попадется на эту удочку. Цветы-то он, возможно, и получит, но от него потребуют совсем других подарков, гораздо более дорогих и существенных. От светских дам символами вечной красоты не отделаешься. Высосут, как омарову клешню, и устремятся на поиски новой добычи. «От любви не убежишь, милый мой, ты зря дрожишь, это будет, словно сон, ты поймешь, что ты влюблен…» Принявшее эстафету девичье трио заголосило так звонко, что Бондарь, не дожидаясь рефрена, поспешил воззвать к непрошибаемой водительской спине:

– Сержант, если тебе не жаль моих ушей, то пожалей хотя бы собственные мозги.

– А чего их жалеть? – удивился водитель, приглушив радио.

– Засохнут ведь от такой музычки.

– Нет, не засохнут. Я с седьмого класса попсу слушаю, а башке хоть бы хны.

В подтверждение своих слов водитель опять вывернул регулятор громкости на полную мощность, обрушив на Бондаря очередную порцию любовной лирики: «Улетай, прилетай, но скучать мне не давай, обнимай, не зевай, это наш с тобою май…» «Де-де-де-дех» вторили вокалисту то ли ударные, то ли пустые жестянки, перекатывающиеся по полу бэтээра. «Рум-тум-тум-тум» – откликался то ли синтезатор, то ли карбюратор. Одним словом, это была поездка не того рода, о которой остаются приятные воспоминания. Вывалившись из железного чрева бронетранспортера, Бондарь с наслаждением вдохнул ночной воздух и поднял лицо к звездам, проглядывающим сквозь частокол сосен. Хотелось верить, что у братьев по разуму, обитающих там, в космических далях, не существует ни хит-парадов, ни развязных ведущих, умеющих молоть языком значительно лучше, чем думать. Иначе зачем налаживать с ними контакты? Чтобы обогатиться записями каких-нибудь несравненных поп-кумиров из созвездия Тау-Кита?

Нет уж, спасибо, мы своими сыты по горло, подумал Бондарь, оглядываясь по сторонам. Похоже, он находился на территории военного городка, хотя до ближайших светящихся окон было не меньше двух километров. Бронетранспортер уже катил прочь, слева полыхал костер, возле которого не было ни души, хотя постороннее присутствие все же ощущалось – кожей, кончиками волос, настороженно ощетинившихся на затылке. Выискивать взглядом того, кто наблюдал за ним из темноты, Бондарь не стал, предпочитая разыгрывать из себя штатского недотепу. С него взяли слово сохранять цель прибытия в тайне, а слово нужно держать, пока другая сторона соблюдает свои обязательства. Бондарь старался поступать именно так и поэтому, любуясь звездным небом, не испытывал страха перед вечностью и неотвратимостью смерти. Его совесть была чиста, насколько она может быть чистой в этом бренном мире, сотворенном из самой обыкновенной грязи.

– С прибытием, – сказали ему.

Обернувшись на голос, Бондарь увидел седого мужчину, выросшего за спиной бесшумнее гриба. Покрытый несмываемым бурым загаром, одетый в камуфляж без знаков различия, он производил впечатление человека, дружить с которым гораздо приятнее, чем враждовать.

– Евгений, – представился Бондарь, пожимая протянутую руку.

– Реутов. Полковник спецназа Главного разведывательного управления Генштаба России. – Мужчина испытующе прищурился. – Фээсбэшного племени, как я полагаю?

Уловив неприятный запах лука, исходящий от собеседника, Бондарь поспешно сунул в рот сигарету и сказал:

– Извините, распространяться на подобные темы не уполномочен.

– Какие могут быть извинения? – Реутов пожал плечами. – Мне и так все ясно. Я ваших с первого взгляда вычисляю. «Пиджак», но не кабинетный. – Его прищур сделался дружелюбным. – К «чехам» один пойдешь? Без прикрытия?

– Люблю гулять в одиночестве, – сказал Бондарь, чиркая зажигалкой.

– Ну-ну. – Реутов повел его к костру. – Помощь какая-нибудь нужна? – спросил он через плечо.

– Меня обещали обеспечить всем необходимым.

– Снаряжение готово, сам подбирал. Что еще?

– Потренироваться бы. В полную силу.

– Сколько у тебя времени? – поинтересовался Реутов, усаживаясь возле огня.

– Думаю, совсем мало, – уклончиво ответил Бондарь, следуя его примеру.

– Жаль, – сказал Реутов. – Погонял бы тебя на славу. Признайся, давно на подножном корму жить не доводилось? На деревьях спать, марш– броски с полной выкладкой совершать, стрельбы чередовать с рукопашкой?

– Скажу одно: в последние годы я все больше в городских условиях работаю.

– Как долго?

– Сколько помню себя, – отрезал Бондарь, – а память у меня короткая.

– Учту, – кивнул Реутов. – Но если не хочешь на вопросы отвечать, то меня, старого служаку, послушай. Это ведь тебе не возбраняется?

– Да вроде бы нет.

В наступившей тишине было слышно, как трещат в огне пылающие сучья да сухо постреливают угольки, выбрасывая в темноту россыпи алых искр. Мужчины, освещенные костром, походили на два неподвижных изваяния, лишь глаза их искрились, отражая отблески пламени.

Две пары рубиновых огоньков в ночи.

* * *

Когда Реутов заговорил, то вид у него был такой, словно он не к сидящему напротив обращается, а к темной стене леса за спиной Бондаря:

– Что такое нынешний штаб округа и какие в нем дела творятся, рассказывать не стану, ты не маленький, сам соображаешь, что к чему… любитель одиноких прогулок. – Реутов пасмурно улыбнулся. – И высоким армейским чинам я бы на твоем месте не доверял.

– Почему? – коротко спросил Бондарь.

– Генерал Конягин, поручивший тебя моим заботам, чувство меры давно потерял, вместе с совестью. Я полагаю, что командовать ему недолго осталось, как и самому начштаба Воротюку. Уж очень оба увлеклись, рылами дуб подрывая, по уши перепачкались, не отмыться. – Реутов хохотнул, хотя было заметно, что ему совсем не весело, скорее наоборот.

– Хотите мне что-то конкретное сообщить? – спросил Бондарь, сохраняя нейтральное, почти безразличное выражение лица. – Я в баснях не силен, плохо воспринимаю всяческие иносказания. Что за дуб?

– Тот самый, с которого желуди сыплются. В виде звезд на погоны и всяческих привилегий.

– А если без аллегорий?

Реутов сплюнул в костер.

– Скажу напрямик. Я вояка. Выполняю приказы. Один из них, тот, что касается отправки тебя к черту на кулички, мне не нравится, но выполнить его я обязан. А ты? Тебя ведь присяга не держит, субординация не поджимает. Почему бы тебе не отказаться? – Реутов подался вперед. – Дело темное, почестей не сулящее. Сошлись на понос, на радикулит с коклюшем и поезжай домой. Никто тебя не осудит.

– Еще как осудит, – возразил Бондарь.

– Кто?

– Тот, кто мне каждое утро в глаза смотрит, когда я бреюсь. Собственное отражение. Его ведь не проведешь, товарищ полковник. Я слово дал.

– Ну да, ну да, – закивал Реутов, морщась как от зубной боли. – Сам когда-то таким же был. Честь, долг, верность данному слову…

– Разве это плохо? – спросил Бондарь.

– Как тебе сказать. – Реутов помялся. – Взять хотя бы меня, я в полковниках до сих пор хожу, потому что слишком долго во всякие идеалы верил. А мог бы давно в генералы выбиться.

– Без чести и совести? – Тон Бондаря был подчеркнуто ровным.

– Их тысячи, таких вариантов. Но вот беда, все они приводят к одному результату. На свет появляется очередной баловень судьбы с надутыми щеками. А ты исчезаешь. Тебя, прежнего, нет. – Реутов подбросил в огонь сучьев и, наблюдая за взметнувшимися языками пламени, глухо произнес: – Тебя подставят, как пить дать подставят. Грязная игра затевается, поверь. Шансов у тебя вернуться – ноль целых ноль-ноль– ноль тысячных. Вот какого исчезновения тебе следует опасаться, парень. Физического.

– Убить меня не так-то просто, – сказал Бондарь, задумчиво поджигая один прутик за другим. – Вот вы бы сумели, товарищ полковник?

– Хм, если ты тот, за кого я тебя принимаю, то насчет рукопашки не уверен, – признался Реутов. – Староват я для подобных упражнений.

– А как насчет стрельбы?

– Ну, тут мне равных мало, это я тебе без бэ говорю. – Седой спецназовец не сдержал самодовольную улыбку. – В тире молодняк меня еще обставит, за счет острого зрения. Но на пересеченной местности я царь и бог.

– Давайте попробуем? – предложил Бондарь, изображая всем своим видом ленцу и расслабленное благодушие. – Изобразим Онегина с Ленским. Надеюсь, часовые на выстрелы не сбегутся?

– На территорию спецназа ни одна падла без предварительного согласования не сунется, – заверил его Реутов, дыша луком. – У нас тут свои правила внутреннего распорядка.

– И дозоры свои, – продолжил Бондарь, догадываясь, что с самого начала полковника страхуют его орлы, которым велено не обнаруживать своего присутствия.

– Допустим. – Взгляд Реутова сверлил собеседника, словно пытаясь проникнуть в его мысли. – Только как мы стреляться станем? Холостыми патронами, что ли?

– Меня один хороший инструктор на Алтае иначе натаскивал. Берешь в левую руку мишень, в правую – ствол. Кто больше дырок в чужой мишени наделал, тот и победил.

– А если я тебе плечо прострелю, как бы ненароком? – предположил Реутов. – Тебя ведь тогда на задание не пошлют, верно?

– Попробуйте. – Бондарь ответил полковнику прямым взглядом. – Но у нас на Алтае такое правило было: кто заденет противника, тот считается проигравшим.

– Заметано, – сказал Реутов, вставая. – Жди меня здесь, я скоро. Ты какой пистолет предпочитаешь?

– Лишь бы не китайской сборки.

– Подобного дерьма не держим-с. Предлагаю «пээсэмы», годится?

– Именно то, что надо, – кивнул Бондарь. – Пистолетик легкий, плоский. А для того, чтобы картонку продырявить, крупный калибр не обязателен.

– Но учти, – предупредил Реутов уже на ходу, – если ты мне одну из своих малокалиберных пуль между глаз засадишь, то жить тебе после этого всего ничего. Тебя с самого начала на мушке держат.

– Состояние привычное, товарищ полковник, – беззаботно откликнулся Бондарь. – Я всю сознательную жизнь у судьбы под прицелом. Это даже бодрит.

Прежде чем исчезнуть в темноте, Реутов обернулся и отчетливо произнес:

– Красиво сказано, но предупреждаю наперед: специалистов уважаю, пустобрехов и мудозвонов презираю до пятого колена.

– Тогда у нас есть шанс подружиться, – бросил Бондарь ему вдогонку.

– Если живы останемся.

* * *

Условились сходиться вблизи освещенного костром пятачка, кто откуда вынырнет, без всяких джентльменских отсчетов, без жребия и очередности. Все, как в реальном ночном бою, только вместо голов или сердец под пули подставляются картонки. Их заготовили размером с развернутую книгу, договорившись держать эти своеобразные мишени на отлете, подальше от жизненно важных органов, как мрачно высказался Реутов. Похоже, он уже жалел, что затеял эту спонтанную дуэль, и только профессиональная гордость не позволяла ему пойти на попятный. Палить по едва белеющим в темноте мишеням – опасное занятие. То ли сам на пулю нарвешься, то ли случайно в противника попадешь. Будут разряжены две полные обоймы, прозвучат шестнадцать выстрелов. Много ли шансов не попасть друг в друга и не обзавестись сквознячком в черепной коробке? По прикидкам Реутова получалось: нет, таких шансов не много.

– Ты меня как сопливого пацана на подначку купил, – раздраженно сказал он перед тем, как противники разошлись в разные стороны.

– Откажитесь, – равнодушно предложил Бондарь. – Это даже не будет засчитано как поражение.

– Может, ты мне еще и фору дашь? – запальчиво спросил Реутов.

– А что, есть такая необходимость?

– Ты меня достал, любитель одиночных прогулок.

– Пока еще нет, – ухмыльнулся Бондарь, – но достану обязательно.

Наградив его убийственным взглядом, Реутов быстро двинулся прочь, после чего неожиданно исчез, как сквозь землю провалился. Ни один сучок не хрустнул под его ногами, но Бондарь тоже умел ходить не только по паркетам лубянских кабинетов. Скользнув за ближайший куст и обозначив там свое присутствие легким качанием веток, он описал короткую дугу и затаился за сосновым стволом, готовясь встретить Реутова несколько раньше, чем тот мог предположить. Внезапность – залог успеха. Застигнуть противника врасплох – значит выиграть те самые доли секунды, которые и решают исход боя. Бондарь втянул ноздрями воздух, проверяя, насколько хорошо он различает запахи. В последнее время он сократил количество выкуриваемых сигарет, и обоняние заметно улучшилось. Это было весьма кстати. Глаза могут подвести в темноте, но нос и уши – никогда. И сейчас они исправно улавливали малейшие звуки, тончайшие оттенки запахов, струящиеся в темноте. Бондарю даже казалось, что он может определить, каким одеколоном пользуется невидимый снайпер, страхующий полковника через прицел ночного видения. Он чувствовал себя самым настоящим хищником, вышедшим на охоту. Оборотнем, таящимся под человеческой личиной. Бесплотной тенью. Пистолет, опущенный стволом вниз, чтобы стрелять навскидку, был снят с предохранителя и взведен заранее. Знай себе, жми на спусковой крючок, а остальное за тебя автоматика сделает, поскольку перезарядка «ПСМ» производится за счет энергии отдачи затвора. Хорошая машинка, надежная, безотказная, подумал Бондарь, лаская пальцами рифленую рукоять.

Этот пистолет ижевских умельцев издавна взяли на вооружение офицеры всевозможных силовых ведомств, поскольку небольшие габариты и вес оружия позволяли прятать его прямо во внутреннем кармане пиджака, как какой-то портсигар.

Выстрелы из «ПСМ» звучат сухо и сравнительно негромко. Такой пистолет не годится для стрельбы перекатом со спины на живот, когда палишь почти наугад, стремясь деморализовать противника шумом, прежде чем влепить пулю между его ошеломленно раскрытых глаз. И все же это почти идеальное оружие для ближнего боя. Несмотря на малую толщину рукоятки, она сидит в ладони как влитая, а спусковой крючок отзывается на малейшее напряжение указательного пальца. Минимальная отдача предотвращает подбрасывание ствола при стрельбе, позволяя добиться почти безупречной кучности стрельбы. Из положения сидя с упором Бондарь запросто мочалил «яблочко» мишени, установленной в десяти метрах. А пробивная сила пули калибра 5,46 мм была такова, что с расстояния пяти шагов она дырявила сорок слоев кевлара и пронзала телеграфные столбы чуть ли не насквозь.

При попадании из «ПСМ» в жалкую картонку ее должно было вырвать из руки и отбросить далеко назад, поэтому Бондарь заблаговременно просунул палец в заготовленное отверстие. Он надеялся, что полковник тоже поступил так, иначе поединок закончится после первого же выстрела.

А еще он надеялся, что за время вынужденного простоя не забыл тех автоматических навыков, которые приобрел на оперативной службе в ФСБ. Нанявшись на временную работу к чужому «хозяину», он не чувствовал себя предателем, и все же было в этом что-то унизительное. «Так или иначе я служу Родине», – убеждал себя Бондарь, но в глубине души понимал, что лишь выполняет волю зажравшихся генералов… Понимал и гнал эти мысли прочь, чтобы не потерять того эмоционального и физического подъема, без которого победить очень трудно, даже если твой противник условный и речь идет не о жизни и смерти, а о прямоугольнике гофрированного картона.

* * *

Реутов выдал себя не случайным шорохом и даже не промелькнувшей в темноте мишенью, которую он слишком поздно догадался развернуть ребром к предполагаемому противнику. Напрасно он угощался лучком – в ночном лесу запах лукового перегара улавливался за десяток шагов. Оценив положение полковничьей фигуры, скользящей в обход куста, за которым никого не было, Бондарь хорошенько оттолкнулся от земли и прыгнул вперед, одновременно нажимая на спусковой крючок. До падения ничком он успел выстрелить ровно три раза, как это и предписывалось инструкцией по проведению ближнего боя. В горизонтальном полете он ни разу не отвел глаз от развернутой наискось картонки, и ее троекратное подрагивание не ускользнуло от его внимания: он попал, попал, попал! Реутов открыл огонь с секундным запозданием, «ПСМ» в его руке захлебывался торопливыми выстрелами, как охрипший от ярости пес. Кка… кха… кха… кха… Похоже, раздосадованный собственной оплошностью полковник целился не столько в мишень, сколько в державшего ее противника. Это была инстинктивная реакция, но Бондарь тоже действовал инстинктивно, и это получалось у него значительно лучше. Чужие пули еще продолжали впиваться в хвою, на которую упал Бондарь, а он, кувыркнувшийся через голову назад, уже сидел поодаль, ведя ответный огонь, озаряющий темноту почти непрерывными оранжевыми всполохами.

Кха-кха-кха-кха! Патроны в его пистолете закончились чуть раньше, чем опустел магазин Реутова, и Бондарь поспешно вскинул картонный прямоугольник повыше, давая противнику возможность отвести душу напоследок. Всего две пули пронзили его мишень, и они были последними. Голос, прорезавший наступившую тишину, прозвучал так, будто устами полковника спецназа говорил обиженный ребенок, неизвестно когда и как обзаведшийся мужским басом:

– Ты поддался! Ты специально держал мишень так, чтобы я попал!

– Ничего подобного, – возразил Бондарь, вставая. – Все было по-честному.

– Врешь, сукин сын! Сначала вертелся ужом, а в последний момент застыл, как истукан.

– Если бы я не сделал этого, вы бы меня самого продырявили по запарке.

Смущенно крякнув, Реутов сунул «ПСМ» за пояс и, разглядывая свою картонку, глухо спросил:

– Сколько раз я попал? Три? Четыре?

– Два, – не стал лукавить Бондарь. – Слишком долго пристреливались.

– Я не пристреливался, я мазал! – рявкнул Реутов, тыча пальцем в отверстия, оставленные пулями противника. – Ты проделал восемь дырок. Все по центру, кружкой накрыть можно. А я? – Он выхватил картонку из руки Бондаря, взглянул на нее и отшвырнул в сторону, бормоча: – Позор, позор на мою седую голову!

– Рановато вам в старики записываться, товарищ полковник.

– Самое время, – отрезал Реутов, направляясь к костру.

Прежде чем последовать за ним, Бондарь подобрал обе мишени, мельком оглядел обе и заключил:

– Победителя нет. Мы оба убиты. Один двумя пулями, другой восемью. Какая разница?

– Утешаешь? – Реутов плюхнулся на землю и застыл в позе медитирующего йога.

– Констатирую факты.

– Фуякты!

– Сегодня повезло мне, завтра повезет вам. Судьба – индейка.

– Звездейка!

Бондарь швырнул мишени в пламя, положил «ПСМ» рядом с владельцем и, присев на корточки, сказал:

– Забудьте. Это была детская забава. Устройте мне настоящую тренировку. Объявите меня «куклой», и пусть ваши парни поработают со мной в полную силу.

– Рехнулся? – желчно осведомился Реутов.

– Надеюсь, что нет, – ответил Бондарь. – Хотя иногда возникает подозрение, что да.

– У меня возникает аналогичное подозрение. – Засопевший Реутов окутался луковым ароматом. – Даже не подозрение. Уверенность.

* * *

Он знал, о чем говорил. Подобные тренировки, когда против бойцов выставляется настоящий пленник, готовый изо всех сил бороться за свою жизнь, всегда заканчиваются одинаково – смертельным исходом. Выстоять в рукопашной против спецназовцев невозможно, хотя «куклы» пытаются, яростно обороняясь выданными им топорами, ножами, кастетами, ломами. Когда юный Реутов был курсантом, в качестве таких противников выходили осужденные на смертную казнь зэки, которым все равно терять нечего. Если по истечении двадцати секунд зэк оставался живым и был в состоянии назвать собственное имя, он мог рассчитывать на возвращение в свою одиночную камеру. Но таких на памяти Реутова не было. Один-два удара, и грешная душа отправлялась туда, куда ей было предписано свыше. Курсантам ГРУ не рассказывали, куда именно, а они и не спрашивали. Их единственным богом являлся инструктор, и только его заповеди имели значение. В рукопашном бою с подобными головорезами Бондарю не устоять. Против него пойдут в ход все смертельные приемы, которых в запасе у спецназовцев вагон и маленькая тележка. Это все равно, что стравливать бойцовских собак, челюсти одной из которых скованы намордником. Исход схватки известен заранее. Будь ты у себя на Лубянке лучшим из лучших, продержись ты на ногах хоть целый час, но рано или поздно волкодавы из ГРУ тебя достанут, используя свое преимущество. Если не убьют, то покалечат. А какой потом прок от сломанной «куклы»? Никакого.

– Предлагаю просто поспарринговать с моими орлами, – буркнул Реутов, давая зарвавшемуся фээсбэшнику возможность пойти на попятный. – Это, знаешь ли, тоже не семечки на завалинке лузгать.

– Там, где я окажусь, тренировочных боев не предвидится, – сказал Бондарь. – Я несколько месяцев не участвовал в настоящем деле. Хочу прийти в норму.

– Как знаешь. Считай, уговорил, на свою голову.

– Ну, спасибо.

– Командир разведроты мой кореш, – продолжал Реутов. – Я ему на ушко шепну, чтобы до смертоубийства дело не доводил, так что будь спок.

– Это лишнее, – нахмурился Бондарь. – Время каждой схватки можно ограничить минутой, а работают пусть в полную силу. Иначе смысла нет в этой затее.

– Не дури! Уделают ведь!

– Поглядим.

– Да что тут глядеть! – Едва успевший успокоиться Реутов опять повысил голос. – «Кукла» для того и существует, чтобы валить ее любыми способами. Это же будет неравный бой, как ты не понимаешь? Ты на тот свет спешишь, что ли?

– Мне пока и здесь хорошо, – сказал Бондарь, глядя на дотлевающий костер. В его зрачках опять плясали рубиновые огоньки. Точно такие же отражались в глазах полковника. Может быть, именно поэтому он произнес:

– Вот что, любитель одиночных прогулок. Если завтра останешься в живых, то я тебе один секрет раскрою. Стоящий секрет. Я бы даже сказал: бесценный. Это будет тебе мой подарок. – Поколебавшись, Реутов добавил: – Хотя вряд ли ты выстоишь. Даже если очень постараешься.

– И все же я постараюсь, – сказал Бондарь, поднимая глаза к звездному небу.

Выражение его лица было торжественным. Словно он клятву давал. В том, что намеревается жить ныне, присно и во веки веков.

Глава 11

Проба «пера»

Бондарь вынырнул из небытия ровно в четыре тридцать утра, как и приказал себе, прежде чем отключиться. Ему требовался полноценный отдых, и он его получил.

Поднявшись на ноги, он смахнул с волос сосновые иголки и огляделся. За рыжими стволами виднелись корпуса казарм, ангары, приземистые строения автопарка. Подлесок, в котором переночевал Бондарь, примыкал к расположению военной части, но было очевидно, что праздношатающиеся сюда не забредают. Соваться к спецназовцам ГРУ – все равно что по вольеру с дикими хищниками прогуливаться. Бондарь непроизвольно нахмурился, извлекая из кожаного чехла нож, врученный Реутовым. Превосходное оружие. Незаменимое, надежное, безотказное, годящееся на все случаи жизни. В развинчивающейся рукоятке ножа имелся пластмассовый патрон, в котором хранились рыболовные крючки, иголки с нитками, натертые воском спички, обрезок карандаша, лейкопластырь и даже миниатюрный скальпель, снабженный пинцетиком для удаления пуль.

Полюбовавшись так называемым ножом разведчика, Бондарь срезал сосновую веточку, ободрал с нее кору и добросовестно измочалил зубами конец, получив своеобразную зубную щетку. Никогда не знаешь, когда тебе доведется снова попасть в ванную комнату, а умирать с нечищенными зубами – последнее дело.

– И вообще умирать – последнее дело, – пробормотал Бондарь, покончив с процедурами личной гигиены. – Самое последнее, – добавил он, возвращая нож в кожаный чехол.

Он в совершенстве владел как НР (ножом разведчика), так и НРС (ножом разведчика специальным). Последний очень смахивает на обычный клинок: длинный, относительно узкий, снабженный рукоятью с ограничителем. Но специальный нож разведчика имеет также хитрую кнопочку, при нажатии на которую лезвие вылетает из рукоятки на семь-десять метров. Ни один разведчик не отправится на задание без этого надежного и бесшумного оружия, крепящегося в ножнах на голени правой ноги, на поясе или на левом плече. Кстати, судя по зарубцевавшимся и совсем свежим отметинам на сосновых стволах, окружающих Бондаря, подлесок служил своеобразным полигоном для отработки приемов с ножом.

– С какого же вы расстояния метаете свои жала, ребятки? – прошептал Бондарь, озираясь.

Утоптанный пятачок земли находился ровно в девяти шагах от мишени. Все правильно. Ножи никогда не метают с четного количества шагов, иначе лезвие не вонзится в цель. Азбука спецназа. В соответствии с ней проводятся и остальные тренировки. Обучение личного состава обращению с холодным оружием начинается в шеренге: шаг вперед, назад, вправо, влево, удар с подскоком, удар из положения согнувшись. Затем отрабатываются более сложные приемы: выпады ножом на ходу и на бегу, поражение неподвижных или качающихся чучел…

И, наконец, одушевленных объектов. Заменить бойцам одну из таких «кукол» и предстояло сегодня Бондарю. Вот почему он так тщательно осматривал территорию, пытаясь определить, насколько опытными будут его нынешние противники. Судя по отсутствию обмотанных ветошью палок, ящиков с глиной и истыканных лезвиями автомобильных покрышек, безупречная техника удара здесь не отрабатывалась. Что ж, оно и к лучшему. Бондарь вовсе не горел желанием закончить сегодняшнее утро с полоской заточенной стали между ребер. Он и завтрашний день намеревался провести без подобного украшения, и послезавтрашний, и всю оставшуюся жизнь, сколько бы там ее ни отмерили таинственные властители людских судеб. Проделав достаточное количество отжиманий, приседаний, кувырков и кульбитов, Бондарь отыскал трухлявый пень со скопившейся внутри водой, ополоснул лицо и с удовольствием напился. Желудок попытался заявить свои права на полноценный завтрак, но Бондарь проигнорировал его недовольное бурчание. Слишком много заморских яств съедено за последние недели. Пришла пора великого поста. Ранение в набитое жратвой брюхо – почти верная смерть, так что лучше поголодать. Дело привычное и даже полезн… Мысль была оборвана шорохом за спиной. Бондарь крутнулся на месте волчком; в конце этого разворота выхваченный из чехла нож уставился острием в сторону предполагаемого противника. Противник, умостившись на ветке, смотрел на Бондаря черными глазами-бусинками и невозмутимо жевал что-то, нисколько не беспокоясь за сохранность своей серенькой шкуры. Белке было плевать на человека, застывшего внизу с ножом на изготовку. Ее нисколько не заботило, что он в совершенстве владеет любым существующим на земле оружием, современным и древним. Ее не волновало также, что он умеет обращаться со всеми видами транспорта, знает несколько иностранных языков, обладает изощреннейшей техникой рукопашного боя, разбирается в электронике, способен сотворить мощное взрывное устройство из самого скромного набора подручных средств, а если понадобится, то убьет врага и просто голыми руками. Профессиональный воин, способный перевоплотиться в боевую машину за считаные доли секунды, смотрел на нахального зверька и улыбался. Если бы в этот момент Всевышний окликнул Бондаря и поинтересовался: «Ну, дитя мое, так в чем же все-таки смысл твоего поганого существования?» – то ответ последовал бы незамедлительно: «Чтобы никто никого не боялся – нигде и никогда. Чтобы любая мелюзга могла безбоязненно пялиться на кого угодно, зная, что не поплатится за это жизнью. И чтобы слово «убийство» исчезло из всех словарей, раз уж ты не в состоянии отменить понятие «смерть», Господи». Ты удовлетворен ответом? Тогда продолжай наблюдать за нами сверху и ни во что не вмешивайся, потому что мы, люди, сами во всем разберемся. Рано или поздно, Господи. Иначе зачем было заселять нами эту опасную и неприветливую планету, скажи на милость? Не орешки же щелкать, верно?

* * *

Реутов прикатил в сером «рафике», двигатель которого ревел не хуже танкового, так что приближение его не расслышал бы разве что глухой. Следом за полковником из автобуса высыпало отделение из трех бойцов под командованием низкорослого сержанта с перебитым носом и ушами, напоминающими жеваные-пережеваные, мятые-перемятые вареники. Уставившись на скромно стоящего в сторонке Бондаря, он ткнул в него желтым от никотина пальцем и поинтересовался:

– Это, что ли, наш завтрак? Его как, сразу схавать или растянуть удовольствие?

– Убери свой вонючий палец, – посоветовал ему полковник, явно находящийся не в лучшем расположении духа. – Не то прикажу откусить его и засунуть туда, где ему самое место.

– В задницу, что ли? – хохотнул сержант, делая вид, что шутка его развеселила.

– Если у тебя имеется передница, то место тебе не в разведроте, а в портовом борделе, – прорычал полковник.

На лицах притихших бойцов не возникло даже тени глумливой усмешки. Разведчики – наипервейшие нарушители армейской дисциплины, но своих командиров отделений, взводов и рот они чтут свято: свой лейтенант, свой сержант для них бог и царь. За малейшее ослушание следует жесточайшая расправа, в ходе которой зубы провинившихся летят во все стороны, с красной юшкой вперемешку. Зато в остальные моменты отношения между командирами и рядовым составом дружеские, почти панибратские. Они ведь вместе гостят у черта на куличках, а там без взаимовыручки никак. Разведчику лучше без оружия остаться, чем без плеча друга, подумал Бондарь, бегло оценивая экипировку прибывших. Их вооружение ничем не отличалось от того, с каким ходят в бой обычные пехотинцы. Складные «калаши» с укороченным стволом, подствольники ГП-25, гранаты в подсумках. Помимо этого, у каждого на поясе висел стреляющий нож НРС, без которого ни один уважающий себя разведчик даже по малой нужде не выйдет.

Те, которые выстроились шеренгой перед Бондарем, носили ножи слева. Поскольку профессиональный выпад является продолжением выхватывания оружия из ножен, можно было ожидать, что разведчики попытаются полоснуть противника слева-направо, от себя, по диагонали. Это движение рефлекторно, оно отработано в ходе многочасовых тренировок – сначала резиновыми ножами, затем стальными, уже не на учебной площадке, а в траншеях, в штурмуемых домах, в лесных зарослях, на горных склонах. Вряд ли парни, побывавшие там, станут импровизировать, тем более что они абсолютно уверены в своем превосходстве. Возможно, после сегодняшнего урока некоторые из них постараются разнообразить свою технику. Когда-нибудь это сохранит им жизнь. Отведя взгляд от переминающихся с ноги на ногу бойцов, Бондарь посмотрел на приблизившегося Реутова.

– Руки не подаю, – хмуро предупредил тот, остановившись напротив, – как самочувствие, не спрашиваю. Ты сейчас дезертир, которого нужно как следует проучить. Трус и предатель. У ребят руки чешутся от желания вывернуть тебя наизнанку.

– Лучше бы вы меня беглым зэком объявили, – проворчал Бондарь, которому не понравилась отведенная ему роль.

– Еще скажи: насильником несовершеннолетних. Думаешь, мне вид твоих выпущенных кишек настроение поднимет?

Произнеся эту приглушенную тираду, Реутов повернулся к разведчикам:

– Вот ваш клиент, парни. Сам нашкодил, сам себе и наказание выбрал. Покажите ему, где раки зимуют и каково им там приходится.

Реутов снова обратился к Бондарю, чтобы предупредить свистящим шепотом:

– Шибко не зарывайся. Проведи пару боев один на один, и хватит с тебя. Ребятишки только что из «зеленки», где почти целый взвод остался. Злобствуют.

– Это хорошо, что злобствуют, – улыбнулся Бондарь, прежде чем крикнуть разведчикам: – Подходите с ножами, мужики. Хоть по одному, хоть коллективно. У меня нынче прием граждан по личным вопросам.

– Ух, борзый какой! – недобро восхитился сержант.

– Оно в бою в штаны наложило, а тут вякает, – поддержали его подчиненные. – Ты, малый, какие ножи имеешь в виду, деревянные или резиновые?

– Деревянными задние проходы себе прочищайте, – посоветовал Бондарь, умышленно накаляя обстановку. – Наилучшее средство от запоров после перловки.

– Тю, шо за дела? – воскликнул верзила с ярко выраженной малоросской внешностью. – Ему тут цирк, чи шо?

– Я сейчас из него клоуна сделаю, – пообещал сержант, делая шаг вперед. – Он у меня до скончания века лыбиться будет, от уха до уха, падла такая.

– Стоять! – рявкнул Реутов, одарив Бондаря испепеляющим взглядом. – Разве была команда рыпаться?

– Так никаких нервов не хватит его слушать, – стал оправдываться сержант. – Язык бы ему укоротить.

– По самую шею, – подсказал малоросс.

– Отставить! – ощерился Реутов. – Схватка продолжается до первой крови, получивший ранение считается выбывшим. И если хоть одна тварь попытается нарушить это правило, – Реутов повысил голос до надсадного крика, – то я сам возьмусь за нож и располосую умника на ремни. Как поняли, защитники Родины?

Ответом ему было глухое ворчание. Точно так отреагировала бы свора собак на команду «фу!», завидя перед собой матерого серого хищника. Губы разведчиков кривились, обнажая оскаленные зубы. Было заметно, что им не терпится сорваться с места и проучить говорливого незнакомца, уронившего офицерскую честь. Лишь субординация удерживала каждого на месте, словно натянутая до предела цепь. Цепь невидимая, но абсолютно надежная, как и многие другие нити, с помощью которых манипулируют людьми в этом подлунном мире.

– Цып-цып, – поманил Бондарь сержанта, самого взбудораженного, самого негодующего из всех.

– Я с ним один на один, можно? – спросил тот, умоляюще взглянув на полковника.

– Можно жену свою раком долбить, – ответил Реутов, – если, конечно, она соседом не востребована для тех же целей.

– Разрешите? – поправился сержант, суча ногами так, словно ему не терпелось опорожнить мочевой пузырь. – Разрешите, товарищ полковник, – повторял он. – Ну разрешите, а?

– Давай.

Повинуясь отмашке Реутова, сержант двинулся вперед, моментально преобразившись. Ни намека на недавнюю расхлябанность, ни одного развязного или лишнего движения. К Бондарю подбирался опытный боец, который не станет тратить время на картинное поигрывание ножом. Его, кстати, сержант вытащил заранее и теперь держал в чуть отведенной назад руке, прикрытой корпусом. Почти профессионал, одобрительно подумал Бондарь, продолжая стоять на месте. Клинок как бы сам по себе скользнул в его ладонь, лег на нее по диагонали и замер, удерживаемый двумя пальцами.

– Что, дезертир, – спросил сержант, описывая широкую дугу возле поворачивающегося вокруг своей оси Бондаря, – очко жим-жим?

Вооруженный не просто ножом, а кинжалом с двусторонней заточкой, он пару раз рассек им перед собой воздух, надеясь заметить на лице противника признаки парализующего ужаса.

Ничего путного из этой затеи не вышло.

– Позаботься о профилактике своего собственного очка, парень, – сказал Бондарь. – Способ я уже подсказал. Если деревяшки покажется мало, воспользуйся шомполом.

– Через минуту ты перестанешь зубоскалить, – пообещал сержант. – Будешь звать врача и мамочку, но повидаться с ними уже не успеешь. Я ж тебя выпотрошу, как карпа, дезертир поганый.

Сделав шажок вперед, он наложил большой палец на торец рукоятки, явно готовясь закончить бой одним точным ударом, после которого первая кровь будет литься до тех пор, пока не вытечет до последней капли.

* * *

Станет целиться в грудь или в горло, догадался Бондарь, следя то за глазами сержанта, то за положением его ног. При колющем ударе снизу вверх человек стремится использовать весь вес своего тела и делает шаг вперед. Именно это намерение выказывали пыльные ботинки сержанта, перетаптывающиеся вокруг да около. Сам он присматривался к кадыку Бондаря. Ведь при ранении в живот противник способен продолжать бой, если только не потеряет сознание от болевого шока. А удар в сердце, защищенное грудной клеткой, требует не только значительного усилия, но и выверенной до миллиметра точности. Сержант, по достоинству оценивший профессиональную стойку Бондаря, не хотел рисковать. Поединок на ножах состоит из двух-трех выпадов, после которых один из бойцов выходит из строя. Тут важно не промахнуться и не подставиться. Балетные па пусть выделывают киногерои с волевыми подбородками. Поощряя сержанта к более решительным действиям, Бондарь занялся тем, чего не станет делать ни один мастер рукопашного боя. А именно: принялся совершать небрежные движения кистью руки, разворачивая клинок то так, то эдак, постоянно меняя положение пальцев, перебирающих рукоятку.

– Фраер, – понимающе ухмыльнулся сержант. Он полагал, что этого достаточно для вынесения смертельного приговора. – Н-на!

Резкий шаг вперед, сиплый выдох, сверкание стали у самого носа. Все это Бондарь видел не раз, у него даже содержание адреналина в крови не повысилось. Отклонившись назад, он подбил локоть противника вверх, а сам нырнул вперед, боднув головой сержантскую переносицу. Крак! Звук получился сухой и звонкий, как от столкновения двух бильярдных шаров у кромки стола. Сержанта понесло на каблуках прочь, с закатившимися под брови глазами, с отвисшей нижней челюстью. Если парень намеревался запечатлеть самые значительные моменты своей воинской службы на фотографиях, то этот кадр был бы лишним, он испортил бы впечатление от просмотра дембельского альбома. Отважные сержанты-разведчики не должны падать на задницу, как неуклюжие бабы в гололед. Они также не должны ронять ножи, которыми обещали выпотрошить врага. И уж тем более негоже командиру отделения фотографироваться с расквашенным носом, который у него и до того не блистал изяществом линий. Особенно, если, не продержавшись в сидячем положении даже трех секунд, он опрокидывается назад, с размахом ударяясь затылком о землю, которую присягал защищать верой и правдой.

– Первая кровь! – провозгласил Реутов голосом массовика-затейника, подозрительно повеселевшего после недолгой отлучки за кулисы. – Следующий, сказал заведующий!

– Трое, – сказал Бондарь, демонстрируя соответствующее количество пальцев.

– Окружайте его, мужики!

Маленький отряд возглавил рослый малоросс, на верхнюю губу которого так и просились вислые усы в пышном кобзарьском стиле. Возможно, именно отсутствие таковых сделало его человеком нервным, вспыльчивым и горячим. Не дожидаясь, пока товарищи обойдут противника слева и справа, он ринулся в лобовую атаку, намереваясь разделаться с Бондарем первым же диагональным ударом снизу вверх. Это был очень хороший удар, почти непредсказуемый, мощный, стремительный. Ручища нападающего взметнулась от правого колена и, едва не вспоров Бондаря ножом, приготовилась проделать обратное движение, чтобы перерубить ему запястье или локтевой сгиб. Любой разведчик знает, что колющие и режущие удары по рукам являются основой защиты и нападения. Не менее важно уметь превращать конец одного движения в начало второго. Все это было известно верзиле не понаслышке, но вряд ли он был готов к тому обескураживающему открытию, что противник умеет делать то же самое, только в два раза быстрее.

– Оп!.. Оп!..

Клинок Бондаря полоснул сначала по правому бицепсу малоросса, затем вскользь приласкал его левое предплечье. Это были не смертельные ранения, нанесенные лишь для того, чтобы обездвижить чересчур длинные конечности верзилы, но он побледнел так, словно ему рассекли бронхиальную артерию, проходящую над внутренней частью локтя. Словно жить ему осталось не более двух минут. Отправив его в нокаут коротким крюком слева, Бондарь кувыркнулся вперед, уходя от рубящего удара по затылку. Набегавший с противоположной стороны боец жалобно вскрикнул, почувствовав, как холодная сталь пронзает его бедро. Раненая нога подкосилась, он упал на одно колено и захлопал глазами, пытаясь понять, как и когда приключилось с ним это несчастье. Попади нож пятью сантиметрами выше, и он истек бы кровью раньше, чем ему наложили жгут, но Бондарь не собирался убивать ни этого парня, ни тех двоих, которые уже валялись на земле, ни того, который еще только подступал, подстегивая себя истеричной руганью:

– Да я ж тебя… Да ты ж сейчас…

– Соберись, парень, – предложил Бондарь. – Вспомни, чему тебя учили.

Не прислушавшись к совету, боец продолжал делать частые беспорядочные выпады, настолько энергичные, что воздух вокруг него раскалился до критической температуры.

– Остынь, – увещевал его Бондарь, легко уклоняясь от взмахов клинка.

– Это ты у меня остынешь… В морге… Уп?

Боец заткнулся, вытаращившись на свой располосованный по диагонали комбинезон. Бондарь позаботился о том, чтобы клинок не задел ни одного жизненно важного органа, но вид у раны был действительно впечатляющий. Замахнувшись еще раз, Бондарь вынудил бойца инстинктивно заслонить пах руками, после чего аккуратно смазал его по кончику подбородка левым кулаком.

– Стоп! – заорал Реутов, хотя в этом не было никакой необходимости. Бондарь поднял руки, давая понять, что добивать раненых не намерен, чай не на гладиаторской арене стоит.

– С ними все в порядке, – сказал он, восстанавливая сбившееся дыхание, – не переживайте. Подштопаются немного и снова в строй.

– За них-то я не переживаю, – пробормотал Реутов, оглядывая свое потрепанное, деморализованное воинство. – А вот твое ближайшее будущее представляется мне не слишком обнадеживающим. Жаль. Такой боец пропадет ни за что ни про что. – Полковник ГРУ поманил Бондаря пальцем. – Идем-ка…

– Куда?

– Я пообещал тебе кое-что и намерен сдержать обещание.

Заинтригованный Бондарь сунул клинок в ножны и поспешил за удаляющимся Реутовым.

* * *

Седой полковник заговорил не раньше, чем они остановились на пустынной прогалине, где только сосны да лесные обитатели могли стать свидетелями беседы.

– Тебе когда-нибудь доводилось слышать про удар отсроченной смерти? – услышал закуривший сигаретку Бондарь.

– Краем уха, – признался он, сдерживая недоверчивую усмешку.

Реутов был подчеркнуто серьезен, его глаза прятались в тени надбровных дуг, не позволяя определить их выражение.

– Внешне все выглядит как смерть от инфаркта или от кровоизлияния в мозг, – промолвил он. – Такой, знаешь, универсальный «инсульт– привет». Скоропостижный кондрашка. – Реутов ухмыльнулся. – Истинная же причина кроется в особом ударе. Точнее, это даже не удар, а прикосновение. Соображаешь, о чем я толкую?

Бондарь неопределенно пожал плечами. Да, он был наслышан об этой чертовщине. О ней туманно сообщали различные древнекорейские, древнеяпонские и древнекитайские источники, переведенные для пользования сотрудников ФСБ. Бондарю же «прикосновение отсроченной смерти» всегда казалось красивым вымыслом, легендой, мифом. Никто не сомневается, что хорошо сконцентрированный и нанесенный в нужное место удар может отправить человека на тот свет – это может продемонстрировать почти каждый знаток восточных единоборств. Но как поверить в то, что легкое прикосновение, почти незаметное для жертвы, может привести – через час, через сутки, месяц или даже через год – к летальному повреждению внутренних органов? Это не кирпичи об голову крушить, не руку в песок по локоть вгонять, это уже что-то из области сверхъестественного.

– Ты не ответил, – сурово напомнил Реутов.

– Касание отсроченной смерти, угу, угу, – пробормотал Бондарь, энергично затягиваясь табачным дымом. – Кажется, прием практиковался мастерами Шаолиня. Они отлично знали человеческую анатомию и безошибочно поражали любую смертельную точку противника.

Ответ породил пренебрежительную мину на лице Реутова:

– Ты слышал звон, да не знаешь, откуда он, любитель одиночных прогулок. Поражается не любая точка смерти, а совершенно определенная, в зависимости от времени суток. – Реутов машинально провел рукой по ребрам, как по клавишам аккордеона. – Кровь подходит близко к поверхности тела в разное время дня и ночи по– разному. Необходимо знать законы ее циркуляции, чтобы нанести удар в соответствующее место. Не зря на Востоке говорят: «Наша смерть рассчитывается не только по звездам над головой, но и по росе под ногами».

– Вас тренировал настоящий китаец? – полюбопытствовал Бондарь.

– Какой идиот запустит в спецназ ГРУ настоящего китайца? – возмутился Реутов. – И как только подобная глупость может прийти в голову? Признайся, у вас на Лубянке много чистокровных азиатов?

– Ни одного.

– То-то же. Наш инструктор был выходцем из Хабаровского края, проверенным, надежным. Согласно легенде, он являлся тренером школы восточных единоборств, хотя, конечно, ничему особенному гражданских не учил…

– Понятно, – обронил Бондарь, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

– Ничего тебе не понятно, – возразил Реутов. – Ты вникай… Однажды инструктора пригласили помериться силами китайские мастера ушу, объявившие его шарлатаном. Их было четверо, и все они после схватки слегли в больницу, хотя видимых повреждений ни у кого не было. Провели на больничных койках месяц – ровно столько, сколько посулил инструктор перед схваткой. – Реутов впился взглядом в глаза Бондаря. – Он их не убил, не покалечил, а просто вывел из строя на заранее определенный срок, представляешь? – Завистливый вздох. – Сам я на такое не способен. Но нанести удар отсроченной смерти могу. Это делается так называемым «кулаком демона», когда вперед выдвигается второй сустав среднего пальца…

– Так? – Бондарь выставил вперед руку, пальцы которой были сложены соответствующим образом.

– Так, – кивнул Реутов. – А теперь опусти руки и приготовься. Я продемонстрирую тебе, как это делается.

– Гм, заманчивая перспектива. И через сколько времени я умру?

– От моей руки… ну, скажем, через пять минут двадцать секунд…

– Гм! – повторил Бондарь.

– Но это будет временная смерть, – закончил Реутов. – А кого, когда и на сколько отправишь на тот свет ты сам, меня не касается. Это твое личное дело. Готов?

– Готов.

– Тогда приготовься умереть, любитель одиночных прогулок.

Глава 12

Боец смертельного назначения

Полковник Реутов не только обучил Бондаря коварному приему, но и снарядил его в путь по высшему разряду. Даже небольшую сумму денег на всякие непредвиденные расходы выдал, сопроводив сей щедрый жест пожеланием: «Ни в чем себе не отказывай». Теперь денежные сбережения вместе с липовым удостоверением капитана милиции хранились в непромокаемой и несгораемой сумке-поясе, плотно облегающей бедра Бондаря. Все остальное уместилось в рюкзаке за его спиной. Что у вас, ребята, в рюкзаках? Честно говоря, ничего интересного: белье, фляга с водой, сухпаек, маскировочная сеть «Крона», маска-чулок, портативная рация, всякая мелочовка. От спального мешка и даже от обыкновенной брезентовой подстилки для ночлега Бондарь решительно отказался, напомнив полковнику, что он не в турпоход по лермонтовским местам собирается, а всего лишь к чеченским боевикам в гости, где задерживаться не намерен. Тщательная подготовка лежбищ, выстланных хвоей и занавешенных масксетью, в планы Бондаря не входила. Безмятежный сон часиков эдак по восемь в сутки – тоже. Все расчеты строились на предельно простой математике: возьми быт, отними комфорт, в итоге останется самое необходимое. Хотя, конечно, самое необходимое – это все же удача, подумал Бондарь, петляя между древесными стволами.

Его бег через подлесок на склоне горы был нетороплив, зато почти бесшумен, чтобы потревоженные птицы не подняли гвалт на всю округу, предупреждая чеченцев о приближении непрошеного гостя. Все здешние обитатели были заодно, все настроены против одинокого чужака, вторгшегося в их владения. Каждый сучок норовил хрустнуть под его подошвой, каждая ветка целилась ему в глаза, но он продвигался все дальше и дальше, и его сердце билось мерно, как часовой механизм взрывного устройства.

Тики-так, тики-так… Тщательно подогнанная амуниция не сковывала движений, не натирала кожу, не выдавала своего владельца предательским бряцанием. Автомат, пистолет, несколько запасных обойм, подсумок с гранатами да нож – вот и весь арсенал, который захватил с собой Бондарь, решивший, что всякие там «шмели» да «мухи» не облегчат жизнь, а очень даже осложнят ее на труднопроходимой местности. Не до жиру, быть бы живу. Его вполне удовлетворял тот минимум оружия, который у него имелся, и он почти не побеспокоился о пропитании, поскольку рассчитывал справиться с заданием быстро и сегодня же, в крайнем случае завтра вызвать вертолет, который унесет его с захваченным компьютером обратно. Останется лишь получить причитающиеся деньги и возвратиться домой с победой. Несмотря на то, что в последнее время Бондарь чаще всего действовал в городских условиях, военно-полевое обмундирование сидело на нем, как вторая кожа. Спасибо полковнику Реутову, снабдившему его современнейшим комплектом боевой одежды, новехонькой, упакованной в полиэтилен, пахнущей добротной материей и такой же добротной краской.

Бондарь с удовольствием погладил ткань рукава, испещренную желтыми, бурыми и болотными пятнами. Эластичный комбинезон со множеством карманов и карманчиков идеально облегал фигуру, не стесняя движений. Грудь и спину комбинезона защищал голландский таврон, куда более прочный, чем пресловутый кевлар, из которого делают бронежилеты по лицензии американской компании «Дюпон». Тавроновая ткань, легкая и прочная, запросто противостояла удару пули, выпущенной из «макарова», а также осколкам гранат и мин. Правда, ощущение человека, защищенного слоями таврона, при попадании пули приятными не назовешь. Однажды Бондаря расстреляли в упор, так он при этом чувствовал себя так, будто его лупят в грудь ломом, круша ему ребра и оставляя на теле один огромный кровоподтек. Тот комбинезон, в котором Бондарь шел теперь, был значительно усовершенствован. Во-первых, тут присутствовала прокладка из пористого эластика, смягчающая удары пуль или осколков. Во-вторых, поскольку пропотевший таврон быстро теряет прочность, он был упакован под хлопком в водонепроницаемый нейлон. Все вместе весило прилично, однако Бондарь предпочитал таскать на себе лишний груз, вместо того чтобы прогуляться налегке и обзавестись пулевыми отметинами. Наличие синяков на теле еще как-то объяснить можно, а как объяснишь Лизе происхождение дополнительных отверстий в теле?

Бондарь ухмыльнулся на бегу, но тут же нахмурился, приказывая себе не расслабляться, а действовать с удвоенной, нет, лучше с утроенной осторожностью. Почти не сбавляя скорости, не оскальзываясь, не оступаясь и не сбиваясь с курса, он продолжал бежать вперед. Ему было отлично известно, как трудно придерживаться прямого пути в лесу, где нужно то бурелом обогнуть, то под ветви поднырнуть, то между стволами протиснуться. Бондарь знал, что ноги так и норовят вынести его на открытое пространство, где побольше света. Причем левая нога, делающая шаги чуточку короче, заставляет отклоняться вправо, и так может продолжаться до тех пор, пока бегущего не развернет на сто восемьдесят градусов и не понесет по кругу. Вместо того, чтобы постоянно сверяться с компасом, теряя темп и время, Бондарь просто привычно корректировал маршрут, то и дело заставляя себя отклоняться левее. Он делал это автоматически, через равные промежутки времени. В противном случае тридцатикилометровый отрезок пути, который ему предстояло пробежать, закончился бы совсем не там, куда он стремился. Чтобы чеченские волки не учуяли его раньше времени, пришлось высадиться из вертолета подальше от лагеря. Шум моторов разносится в горах далеко, слухи – еще дальше, еще быстрее. Бондарь вывалился на ходу с пятиметровой высоты, пока вертолет делал вид, что выискивает подходящее место для посадки. Произошло это в так называемом четырнадцатом квадрате, хотя Бондарю это ни о чем не говорило. Генерал Конягин продемонстрировал ему лишь маленький фрагмент карты Чечни, заявив, что этого будет вполне достаточно. Судя по масштабу, зеленое пятно, изображенное на топографическом листе, можно было обойти за полдня хорошей ходьбы: это и был тот самый лесной массив, где базировались боевики Черного Ворона. А начинался он с опушки дубовой рощи, как выяснил Бондарь, преодолев еще десяток километров. Устроив себе небольшой привал, он сверился с компасом, забросил ноги на снятый рюкзак и, лежа на спине, постарался восстановить по памяти фрагмент карты, показанной ему генералом. Синяя ниточка ручья пересекала зеленую кляксу рощи почти параллельно курсу Бондаря, и, судя по рельефу местности, этот ручей протекал по дну оврага. Слева роща примыкала к сосновому бору, справа граничила с горным отрогом. С военной точки зрения, место для лагеря было выбрано бездарно, наобум. Но к чему Черному Ворону осторожничать? Его ведь никто особо не ищет, да и чего его искать, когда он весь как на ладони? Сегодня со спутника бородавку на носу интересующего субъекта разглядеть можно, а уж скопища террористов – и подавно. Пункты их базирования наперечет известны военному командованию. Почему лагеря боевиков атакуют выборочно – большой вопрос. Тот самый вопрос, ответ на который никакой порядочный офицер знать не желает, потому что правда слишком тяжела, чтобы носить ее на сердце.

Так что к черту правду, сказал себе Бондарь. У тебя появилась возможность добраться до одного из чеченских бандитов, вот и доберись, вцепись ему в глотку, а спрашивают и отвечают пускай участники телевизионных ток-шоу. Вообразив себя участником одного из них, Бондарь ухмыльнулся.

– Как вы расцениваете инициативы либеральной общественности по проведению переговоров с лидерами чеченских сепаратистов? – осведомился он у верткой пичуги, пристроившейся на ветке прямо над ним.

Пичуга склонила головку набок, не зная, как расценивать этот идиотский вопрос. Пришлось поискать к ней иной подход:

– Верите ли вы в необходимость признания независимости самопровозглашенной республики Ичкерия?

Взглянув на Бондаря, как на круглого идиота, пичуга сорвалась с ветки и, резво махая крылышками, исчезла среди листвы. Похоже, она не питала иллюзий насчет мирных инициатив. Проводив ее взглядом, Бондарь подумал, что во многом он солидарен с нигилистически настроенной птичкой. Правда, аппетит от этого не страдал. Бондарь расстегнул рюкзак и занялся приготовлением обеда, который вполне мог стать последним до возвращения на «большую землю». Поколдовал над брикетиком сухого спирта, занявшимся синим пламенем, нагрел пару баночек из сухпайка, добавил в них по кубику куриного супа, выпил похлебку и спросил сам у себя:

– Думается, сэр, теперь вы не отказались бы от чашечки хорошего крепкого кофе и пары сигар?.. – Помолчав пару секунд, Бондарь откликнулся своим обычным голосом: – Думается, только последний мудак станет баловаться кофе с сигарами в непосредственной близости от логова лесных братьев.

Привычка разговаривать с собой возникла у Бондаря давным-давно, во время многодневных одиночных рейдов, когда лишь подобное бормотание под нос помогало осознавать, что ты не исчез, не растворился, что ты – это ты, а не плод собственного воображения. Подобные диалоги никоим образом не мешали Бондарю действовать в соответствии с заданной программой. Следы нехитрого пиршества были методично уничтожены – не было никого и нет в тылах чеченских боевиков. Взвалив на спину рюкзак, Бондарь попрыгал, удостоверяясь, что не выдаст себя случайным звуком, проверил, как сидит в ножнах клинок, как висит на плече взведенный автомат. Задрал голову к синему небу, по-кошачьи жмурясь на солнце. Шепнул себе:

– Ну, с богом. Ни пуха ни пера.

Подумал-подумал и ответил:

– К черту.

Бог, черт… Как будто от всевышнего или от сатаны зависело ближайшее будущее капитана Бондаря, а не от его собственного умения.

* * *

Преодолев перебежками открытое пространство лощины, он углубился в рощу и двинулся по ней уже шагом, с оглядкой, выискивая наметанным глазом возможные растяжки и мины. Любая кочка, любой кустик могли оказаться роковыми. Ты думаешь, что перед тобой нить паутины серебрится, а это тонюсенькая проволока, прикосновение к которой смертельно. Даже если успеешь отпрыгнуть за ствол дерева раньше, чем тебя изрешетит осколками, шум взрыва предупредит боевиков о приближении чужака. Ни один зверь не подорвется на мине: только люди не замечают ловушек, расставленных другими людьми.

Значит, следовало перевоплотиться в зверя. «На время, только на время», – сказал себе Бондарь, шагая по лесу мягко и упруго, как хищник, вышедший на охоту. Задействованы были не только глаза и уши, нос тоже работал вовсю, вынюхивая подозрительные ароматы. Застоявшийся воздух в летнем лесу долго хранит запахи, а опытному человеку ничего не стоит выделить среди них миазмы человеческого пота, кала, мочи, табака, лука, перегара, дезодоранта.

Пока ничего не указывало на присутствие в роще боевиков, но Бондарь продвигался вперед так, словно каждую секунду был готов укрыться от автоматной очереди, пущенной из засады. Дыхание непроизвольно замедлилось, легкие привычно контролировали его, не позволяя воздуху с шумом вырываться наружу. Слух, зрение и обоняние пока что сканировали пространство вхолостую, но интуиция уже подсказывала, что враг где-то близко. Опасный враг. Безжалостный. Готовый резать тебя на куски только за то, что ты разговариваешь на другом языке и молишься другому богу. Что ж, как говорится, на ловца и зверь бежит. Опасный зверь. Инстинкт самосохранения которого развит столь же хорошо, как инстинкт прирожденного хищника. Беззвучно сбежав на дно оврага, Бондарь обнаружил, что по его дну протекает не просто ручей, а целая горная речушка. Значит, до лагеря рукой подать, поскольку вряд ли боевики станут таскаться за водой издалека, когда можно обосноваться вблизи от воды. В подтверждение этому предположению на глаза стали попадаться то грязные газетные клочки, то окурки сигарет с фильтром, то даже смятые кульки из-под орешков и чипсов. «Красиво жить не запретишь, – подумал Бондарь. – Но умеете ли вы красиво умирать, граждане бандиты?»

Услышав в отдалении голоса, он перешел с шага на перекат, подтягиваясь от одного куста к другому на манер огромной пятнистой гусеницы. Как бы беспечен ни был Черный Ворон, а посты вокруг своего логова он расставил. Лагерь был совсем близко – по воздуху заструился запах дыма и жарящегося на костре барашка. Изречение «хлеб да каша – пища наша» придумали не воины Аллаха. Трое из них, закатав штанины, стояли в реке босиком, остужая накалившиеся в ботинках ступни. Шум горного потока почти не заглушал их голоса. Словарного запаса, которым располагал Бондарь, было вполне достаточно, чтобы разбирать беззаботно-ленивую речь чеченских боевиков. Двое из них, совсем еще молокососы, жаловались, что им надоела баранина. Третий, мужик в годах, одетый в засаленные спортивные штаны, корил их за привередливость.

– Воин должен есть то, что ему ниспошлет Аллах, – нравоучительно говорил он. – Пусть это будет даже просто кусок брынзы и черствая лепешка. Или угощение в лучшем московском ресторане.

«А от дохлого осла уши попробовать не желаешь, воин?» – мысленно спросил Бондарь, следя за троицей сквозь листву густого орешника. Старший чеченец его телепатического посыла не воспринял, продолжая поучать молодежь:

– Баранина – самое чистое, самое благородное мясо. Я всякое пробовал, но вкуснее нет ничего.

– А правда, что человечина сладкая? – спросил юноша с бородкой молодого Че Гевары. Дожидаясь ответа, он по-журавлиному переступал с ноги на ногу в ледяном потоке. Наставник в спортивных штанах зачерпнул речную воду в пригоршни, с удовольствием напился, вытер бороду тыльной стороной ладони и сказал:

– На самом деле человечье мясо не сладкое, а самое обыкновенное. Оно просто кажется другим.

– Почему? – удивились оба юноши одновременно.

– Потому что ты не барашка кушаешь, а врага! – Бородатый чеченец поднял указательный палец. – Я пробовал человеческую печень, я пробовал человеческое сердце, я знаю.

– Я тоже хочу попробовать, – признался юноша, у которого вся растительность на лице умещалась под острым носом.

– Попроси Ворона отрезать тебе самый сочный кусок от этой девки, которая над компьютером колдует. – Как ее зовут? Анфиса?

– Нет, Алиса…

Заслышав слово «компьютер», произнесенное по-русски с ужасающим акцентом, Бондарь напрягся. Что за Алиса тут замешана? Не хотелось бы сводить с ней счеты. Убивать женщин всегда противно, даже если это прибалтийские снайперши, отстреливающие русских солдат за деньги. В середине девяностых годов таких в Чечне водилось немало. Однажды, будучи еще лейтенантом, Бондарь собственноручно удавил подобную тварь, но чувствовал себя после этого паршиво. Как если бы беременной канарейке голову открутил, только еще хуже. Надеясь, что разговор на интересующую его тему будет продолжен, он напряг слух, стараясь не пропустить ни одного слова, ни одной реплики. Некоторое время чеченцы возбужденно посмеивались, решая, какие куски пленницы являются наиболее лакомыми, после чего юноша с нежным пушком на верхней губе мечтательно воскликнул:

– Ох, скорее бы уже завтра!

– Тебе так не терпится скушать женскую грудь? – толкнул его в бок местный Че Гевара, штаны которого заметно вздыбились спереди.

– Или какой-то кусок посочнее? – предположил старший бородач, давясь хохотом.

– Думаете, я поверил в эти сказки? – обиделся самый молодой из компании. – Девок имеют, а не едят. Мне не терпится поиметь Алису, а до завтра еще так много времени. Слишком много.

– Скоро выходим, – печально сказал его молодой товарищ, бросив взгляд на солнце, проглядывающее сквозь листву. – Пока до Грозного сбегаем, пока обратно вернемся, тут все кончится. Алиса сделает свое дело, Ворон насладится ею сам и отдаст тем, кто останется охранять лагерь.

– Тогда она до нашего возвращения не доживет, – мрачно подытожил пожилой бородач. – Их тут с Вороном человек десять наберется, они ее заездят до смерти.

Бондарь механически отметил про себя, что дело иметь придется с неполной дюжиной чеченских боевиков. Остальных, которые собираются наведаться в Грозный, возможно, перехватят регулярные войска, но это уже чужая забота. Ему, Бондарю, важно не сплоховать здесь. Он продолжал прислушиваться к разговору чеченцев, гадающих, умрет ли несчастная пленница вскорости или все же дождется их возвращения.

– Бабы живучие, – неуверенно сказал самый юный из выродков.

– Живучие? – усмехнулся тот, что постарше. – Враки. Мрут, как мухи. Уже на пятом заходе совсем шевелиться перестают, приходится их ножами колоть.

– В прошлом году одна вообще захлебнулась, – напомнил бородач. – Сами понимаете чем.

Бондарь ожидал какой угодно реакции, только не той, которая последовала после секундного раздумья:

– У, жаль меня там не было! – воскликнул юниор. – Такой момент упустил.

– И еще один упустишь, – подначил товарища Че Гевара.

– А ты нет? Мы все лишимся удовольствия. Разве это справедливо?

– Может быть, Аллах нам поможет, – произнес пожилой бородач. – Внушит Ворону, что в Грозный можно отправиться послезавтра. Тогда Алиса никуда от нас не денется. Но простирается ли милость Всевышнего так далеко?

Все трое одновременно погрустнели, как дети, которым сказали, что праздник откладывается на неопределенный срок. Загребая ногами воду и поднимая фонтаны брызг, они двинулись через речушку, которая в самом глубоком месте доходила им до колен. Бондарь бесшумно вытащил нож, проклиная себя за беспечность. Сказывались годы работы в городских условиях. В первую очередь следовало выяснить, где хранится оружие противника, а потом уже устраивать засаду. Теперь трое чеченцев шли прямо на Бондаря, потому что их ботинки и автоматы были сложены у подножия того самого куста, за которым он притаился. Даже если удастся обойтись без стрельбы, отсутствие троицы не пройдет незамеченным во время общей трапезы. Как же быть?

Выход из создавшейся ситуации нашелся совершенно неожиданно. Вместо того чтобы сразу приблизиться к кусту и нарваться на притаившуюся там смерть, боевики остановились, повернулись к Бондарю спинами и синхронно спустили штаны. Он уж решил, что те собрались подмыться в речке, поскольку обращаться к Аллаху имеет право лишь чистый мусульманин, но подергивание мужских фигур не имело ничего общего со священнодействием. Это был сеанс коллективной мастурбации. Пока истосковавшиеся по женской ласке боевики ухали, сопели и крякали, каждый на свой лад, Бондарь благополучно сменил место лежки и принялся созерцать насекомых, снующих в траве на уровне его глаз. Наблюдать за деловитыми букашками было куда приятнее, чем за двуногими созданиями, ведущими себя, как обитатели обезьянника. Бондарь с огромным удовольствием прикончил бы всех троих, но они были нужны ему живыми. Эти ублюдки доведут его прямиком до лагеря, избавив от необходимости высматривать притаившихся часовых. Они уже удовлетворили похоть и теперь споласкивали руки, обмениваясь шутливыми репликами. Нормальные с виду люди, в которых не сразу распознаешь примитивных приматов. Однако, если не сокращать их поголовья, то Земля постепенно превратится в Планету Обезьян, с нравами, царящими в вольерах павианов да бабуинов. Бондарь предпочитал жить по человеческим законам, так что брать кого-либо в плен он не собирался. В остальном – как получится.

* * *

Одного барана на тридцать с лишним едоков оказалось мало: в считаные минуты от него остались лишь рожки да ножки, после чего гомонящая орава принялась уплетать болотного цвета похлебку, заедая ее тушенкой из банок. Так могли поступить только дикари: сначала накинуться на вкусненькое, а потом уж набивать животы чем придется. Но те люди, за которыми следил притаившийся на дереве Бондарь, были значительно хуже дикарей. Так называемый цивилизованный мир вооружил их самыми современными видами оружия, наградил высоким званием борцов за свободу… и стал наблюдать сквозь пальцы за их дальнейшими действиями, потакая им при малейшей возможности. Это наполнило дикарей чувством превосходства и полной безнаказанности. Не случайно чеченские боевики обнаглели до такой степени, что регулярно снимали на видеокамеры сцены пыток и казней, не пряча при этом свои ухмыляющиеся физиономии. Рожи, поправился Бондарь мысленно. Хари. Морды.

Вычислить Ворона в скопище бандитов, пирующих вокруг костра, было несложно: подтянутый черноволосый мужчина с зеленой повязкой на голове выделялся среди прочих властными жестами, высоко поднятой головой, горделивой осанкой. Осталось проследить, в какую из четырех землянок главарь войдет после обеда – секретный компьютер наверняка находился под его личным присмотром… Вместе с девушкой Алисой, которую ждет лютая смерть в объятиях темпераментных гамадрилов.

Продолжая следить уголком глаза за Вороном, Бондарь еще раз прошелся взглядом по территории лагеря. Норы землянок попытались соединить ходами сообщения, но лишь одну траншею докопали до конца, а остальные бросили, оставив лопаты торчать в земле. Какой-то умник догадался повесить на ветку дуба зеленую тряпку мусульманского знамени, которое не реяло на ветру, а уныло свисало вниз, вряд ли наполняя сердца ваххабитов чувством гордости за их великую миссию. Маскировочную сеть над лагерем натянуть не удосужились, полагая, что густые кроны деревьев отлично скрывают место от обзора с воздуха. Зато над костром был устроен корявый навес, призванный частично рассеивать дым и гасить искры в ночи. Довольно глупая затея, учитывая количество мусора, разбросанного вокруг лагеря. Обнаружить его было не сложнее, чем чирей на заднице.

– Ох и обнаглели же вы, сволочи, – покачал головой Бондарь, глядя на удалых боевиков, неспешно встающих с земли и собирающихся в толпу, отдаленно напоминающую шеренгу. – Дома взрываете, вертолеты сбиваете, в Грозный наведываетесь как к себе домой…

Черный Ворон действительно прохаживался перед своими воинами, отдавая им последние инструкции. Бондарь обратил внимание, что жестикулирует вожак только левой рукой, потому что правую старается не отрывать от автомата, висящего на плече. Это означало, что его авторитет непререкаем лишь до тех пор, пока в его магазине остаются патроны. Стоило повнимательнее приглядеться к лицам бойцов, внимающих Ворону, и сразу становилось ясно: среди них немало таких, которые спят и видят себя на его месте.

Борцы за независимость, мать вашу. Патриоты хреновы. Пауки в банке.

Только осторожность помешала Бондарю презрительно сплюнуть вниз. Где-то поблизости могли таиться часовые, хотя, учитывая общий бардак, скорее всего, они находились возле костра, выковыривая волокна баранины из зубов. Неплохо бы их вычислить и убрать в первую очередь, чтобы не наткнуться ненароком при отходе из лагеря. Впрочем, это не столь важно. Как только отпадет необходимость таиться, Бондарь сможет пользоваться огнестрельным оружием, а при таком раскладе он готов был сразиться хоть со всем воинством Ворона, слишком неряшливым, суетливым и бестолковым, чтобы представлять собой реальную угрозу. Махновцы, архаровцы на кавказский лад. И это с ними не может справиться военная машина великой России? Бред, полный бред, подумал Бондарь, качая головой. Страна, победившая фашизм, не имеет права пасовать перед горсткой опаршивевших бандитов, шляющихся по горам и лесам. А если это происходит, то что-то неладное творится в Российском государстве. Неужели рыба, так долго гнившая с головы, уже благополучно протухла до кончиков плавников? Неужели еще чуть-чуть – и Россию растерзают орды иноземных варваров?

– Надеюсь, я до этого не доживу, – прошептал Бондарь. – Надеюсь, вы тем более до этого не доживете, – добавил он, глядя на чеченских боевиков.

Две трети их уже направлялись в лес, постепенно выстраиваясь в затылок друг другу. Восемь человек во главе с Вороном остались на поляне, провожая уходящих отнюдь не печальными взглядами. В их распоряжении оставались запасы еды, выпивка, девушка, которую можно будет поочередно насиловать, покалывая ее ножами, пока она не умрет от обилия впечатлений. Но все это были детские игрушки в сравнении с тем сюрпризом, который ожидал их в самом ближайшем будущем.

– Я иду, – предупредил Бондарь, соскальзывая с дерева с непринужденной грацией большой кошки.

Он увидел все, что хотел увидеть. Он узнал все, что должен был узнать. Теперь он шел искать, и горе тому, кто не успеет спрятаться.

Глава 13

Алиса здесь больше не живет

В землянке потемнело: это спускающаяся фигура на мгновение заслонила дневной свет, после чего перед Алисой появился Черный Ворон, баюкающий на плече свой неизменный автомат.

– Трусы просушила? – спросил он, ухмыляясь.

– Просушила, – ответила Алиса, постаравшись придать своему голосу независимую интонацию. – Только вы лучше о гигиене своих архаровцев беспокойтесь. А то несет от них, как от оживших мертвецов. Падалью.

– Падалью, – повторил Ворон. – Твое счастье, что нас сейчас никто не слышит, иначе мне пришлось бы убить тебя на месте. Не смей оскорблять чеченских воинов, идиотка. Между прочим, настоящий чеченец подмывается несколько раз на дню, даже находясь в плену у русских. Правда, так бывает в настоящей тюрьме, а не в зиндане, где чистой воды не дождешься.

– Что такое зиндан? – спросила Алиса, машинально покосившись на упаковку минералки, дожидающуюся, пока жажда пленницы не станет сильнее ее здравого смысла. Ворон проследил за ее взглядом, коротко хмыкнул и пояснил:

– Зиндан – это яма. Глубиной четыре-пять метров. Все, что ты видишь со дна ямы, это небо, маленький клочок неба.

– А мне отсюда даже неба не видно, – напомнила Алиса. – Значит, ваша землянка еще хуже зиндана.

– Ты так считаешь? – Ворон криво улыбнулся. – Года два назад меня арестовали в горном селе Тевизан. Арестовали, избили и бросили на дно ямы, вырытой на территории сорок пятого полка МВД. Все федералы, сколько их там было, ходили испражняться и мочиться в новую яму. – Глаза Ворона сделались похожими на пару угольков, тлеющих в полумраке. – А в перерывах они просто стояли вокруг и плевали вниз, – глухо продолжил он. – Ты полагаешь, что после этого я стану обращаться с русскими пленниками как– то иначе?

– Но я-то вам ничего плохого не сделала…

– Разве это что-то меняет? Как я могу не ненавидеть русских? – Ворон скрипнул зубами. – Вы всегда жили в Чечне, работали на наших заводах, в наших колхозах, хоронили своих стариков в нашей земле. А когда началась война, все русские, которых мы считали добрыми соседями, ходили по нашим домам вместе с федералами и тыкали пальцами: вот эти меня притесняли, вот эти и эти. Хватайте их, они ваххабиты. Чеченцев увозили, а потом их находили либо искалеченными, либо мертвыми, либо не находили вообще. А вы, русские, вселялись в наши дома, садились за наши столы, спали на наших кроватях.

– Неправда! – воскликнула Алиса. – Я никогда не бывала в Чечне.

– Значит, здесь побывал твой дед, отец, дядя, племянник, соученик, просто знакомый, знакомый твоего знакомого. Это уже не важно. – Ворон насупился. – Любая несправедливость порождает ненависть, а ненависть порождает месть. Необратимую, как горный поток. Вы никогда нас не победите, сколько бы вас ни было. Мы сметем вас с лица земли, затопим ваши города и села.

– Почему? – вырвалось у Алисы, смутно почувствовавшей реальность угрозы, заключенной в словах чеченца, возвышающегося над ней в полумраке землянки. – Нас много, а вас мало.

Ворон приосанился:

– Постарайся понять. Вы, русские, при встрече говорите друг другу «здравствуйте», что означает «будь здоров, не кашляй», только и всего. В наших же краях люди, когда здороваются, говорят: «Марш вохыл», что означает «ходи свободным»! Мы свободолюбивый народ, нас долго в зиндане не удержишь, мы обязательно вырвемся и отомстим обидчикам. – Ворон явно хотел развить эту тему, но, осекшись, провел ладонью по макушке и угрюмо заключил: – Мы гордый народ, так и знай. Мы никому не позволим безнаказанно гадить себе на голову.

Алиса представила себе, каково пришлось этому гордому горцу в яме, среди нечистот своих врагов, и недавний инцидент на поляне показался ей не таким значительным. Да и Черный Ворон предстал перед ней в несколько ином качестве. Болезненно самолюбивый человек, для которого пребывание в русском нужнике страшнее смерти. Наверное, до сих пор спит и видит, как режет головы своим обидчикам, свидетелям своего позора. За что ему любить русских? С какой стати ему относиться с сочувствием к москвичке, попавшей в его руки? И все же можно попытаться его приручить, подумала Алиса, следя за выражением лица стоящего напротив мужчины. Хотя бы немножечко смягчить его ожесточившееся сердце.

– А как будет по-вашему «до свидания», Алхан? – спросила она таким непринужденным тоном, словно находилась в столичном клубе, а не в той грязной дыре, куда ее запихнули.

– Зачем тебе знать? – подозрительно спросил Ворон.

– Но ведь вы меня отпустите, когда я разберусь с компьютером, ведь вы сдержите слово, правда?

– Допустим.

– Тогда было бы здорово попрощаться с вами на родном языке, – мягко пояснила Алиса. – Чтобы мы расстались как друзья.

– Ты хи-итрая, – протянул Черный Ворон. – Ты о-очень хитрая. Но сейчас тебе понадобится ум, а не хитрость… Слышишь? – Он поднял палец к земляному потолку. – Ду-у-у… Это генератор починили, так что включай компьютер. – Ворон взглянул на золотые часы, поблескивающие на его волосатом запястье. – У тебя двадцать четыре часа, время пошло.

Алиса послушно нажала кнопку «Power», дождалась характерного звукового сигнала, свидетельствующего о начале загрузки, а потом окликнула направившегося к выходу Черного Ворона.

– Все же скажите мне, как будет «до свидания»?

– Не просто хитрая, а слишком хитрая, – сердито проворчал он, – и слишком настырная.

Не менее десяти томительных секунд Алиса видела перед собой лишь спину, обтянутую пятнистой курткой, потом над ней возник профиль полуобернувшегося Ворона.

– Ну, если хочешь знать, мы прощаемся так: «Адэкюэль».

Последнее слово было произнесено каким-то странным, изменившимся тоном, но Алиса не придала этому значения. Она едва сдерживала торжествующую улыбку. Все-таки ей удалось наладить контакт с этим бородатым дикарем! Он снизошел до человеческой беседы с пленницей, а значит, еще не все потеряно. Не зверь же он, в конце концов, не чудовище, не оборотень. Люди всегда могут договориться. Особенно, если они говорят на одном языке.

– Запомнила? – спросил Ворон, разворачиваясь к Алисе всем корпусом. – Адэ…

Ей хотелось подпрыгнуть от радости, но она ограничилась тем, что слегка приподнялась на цыпочки.

– Как-как?

– Адэкюэль. Что означает: «чтоб жизнь твоя лучше была».

– Адэкюэль, – повторила Алиса тоном старательной ученицы. – Чтобы твоя жизнь была лучше…

– Чем смерть, – закончил Ворон.

– Чем… Что?

– Смерть.

Слово прозвучало одновременно с клацаньем автомата, направленного в грудь отпрянувшей пленницы. Это смерть щелкнула зубами, коротко, отрывисто.

– Почему? – воскликнула Алиса в отчаянии. – За что?

– Мне кажется, будет разумнее подыскать другого хакера, – пояснил Ворон, не спеша укладывая согнутый указательный палец на спусковой крючок. – Мужчину, а не болтливую бабу. Который умеет держать язык за зубами.

– Но… Но…

Алиса лихорадочно искала подходящие доводы или оправдания, однако в голове было совершенно пусто: ни нужных аргументов, ни связных мыслей. Словно внезапно подкравшаяся смерть первым делом сожрала ее мозги. И теперь готовилась к продолжению трапезы, многообещающе облизываясь, не спуская с жертвы пылающих головешек глаз… глаз Черного Ворона, язвительно предложившего:

– Ну, скажи мне «до свидания». Что же ты молчишь, такая бойкая, такая хитрая сука?

– А… – Звуки застревали в сузившейся гортани девушки.

– Адэкюэль, – подсказал Ворон. Ответом ему был насмешливый шепот, принадлежавший не онемевшей Алисе, а бесплотному призраку:

– Занятия закончены. Последний звонок.

Все, что сумела Алиса, так это попятиться и сесть на тюфяк, совершенно не позаботившись о том, чтобы одернуть задравшуюся юбчонку. Ее глаза были готовы выскочить из орбит. Такого она еще никогда не видела. Только что в землянке находились двое: она и Черный Ворон. Теперь за спиной чеченца стоял незнакомый мужчина, который возник тут вопреки всем законам физики. Он не заслонил собой свет, проникая под землю, он не перемещался в пространстве, он просто материализовался, не произведя ни единого звука, если не считать насмешливого шепота, адресованного Ворону:

– Последний звонок.

Так не бывает, оцепенело подумала Алиса, ущипнув себя за ляжку. Однако человек-призрак, человек без тени не исчез. Одной рукой он удерживал запрокинутую назад голову чеченца, а в другой сжимал нож, на сверкающем острие которого повисла темная капелька крови. Заросшая волосами шея Черного Ворона блестела, как будто ее отлакировали, но это был не лак, а кровь. Его автомат свободно болтался на ремне, а руки висели вдоль туловища, как неживые. Почему, как? – спросила себя Алиса. И провалилась в глубокий обморок.

* * *

Бондарь начал действовать, когда долгий летний день плавно сменился таким же долгим летним вечером. Черный Ворон спустился в свою землянку, двое боевиков скрылись в другой берлоге, еще двое, позевывая, шатались вокруг лагеря, что заменяло здесь патрулирование. Остальные спали, развалившись прямо на земле, кто в тени, кто, наоборот, подставив лица солнечным лучам, просеянным сквозь листву. Всего их было девять человек, каждый со своим именем, характером, каждый со своей биографией. В том, что все эти разные люди, родившиеся в разных местах, в разное время, должны были умереть почти одновременно, здесь и сейчас, заключалась единственная справедливость, доступная капитану Бондарю.

Он настиг часовых, когда те, испытывая тяжесть в набитых пищей животах, уселись рядышком на пригорке, обмениваясь то репликами, то совершенно нечленораздельными звуками. Оба умерли со спущенными штанами, что считается большим позором для мусульман. Оба умерли в кучах собственного дерьма, предлагая мухам выбирать, какое именно угощение придется им по вкусу больше. Их веки еще подрагивали, а пальцы скребли землю, когда Бондарь с окровавленным ножом в руке отправился дальше. Через несколько минут он добрался до четверых боевиков, разлегшихся под деревьями. Ни одному из них не было суждено очнуться от сладкого послеобеденного сна. Кому-то виделось, как он, маленький, убегает от волка, кто-то женился, кто– то хоронил родителей, кто-то просто плескался в море, которого ни разу не видел. Нормальные сны, нормальные человеческие эмоции. Но Бондарь убивал этих людей не за то, что им снилось, а за то, как они жили, поэтому его рука ни разу не дрогнула, а взмахи клинка были выверенными и точными, как у хирурга, удаляющего раковые опухоли.

Покончив с боевиками, он бесшумно приблизился к землянке, завешенной дырявым одеялом, за которым ровно гудел генератор и звучали голоса двух местных умельцев, хваставшихся друг перед другом своими познаниями в области современной техники.

– Видал, брат, как здорово я справился с этой штукой?

– Нет, брат, это я нажал нужную кнопочку.

– Э-э, что ты говоришь такое, даже обидно слушать! Кнопочка тут ни при чем. Вот он, краник, который был повернут неправильно. Я его поставил на место, и чик! Заработало!

– Выдумываешь ты все. Дело было в кнопочке. Как только я нажал ее, забегали огоньки и загудело. А твой краник ничего не значит.

– Ты, брат, наверное, обидеть меня хочешь. Наверное, считаешь себя таким умным-умным, а меня таким глупым-глупым?

– Никто не говорит, что ты глупый. Ты умный, ты очень умный. Но все же я старше тебя на три года, а потому немножечко умнее.

Эти препирательства могли длиться до бесконечности, но слушать похвальбы двух темных недоумков надоело уже на первой минуте. Поднырнув под одеяло, Бондарь очутился в душной полутемной норе, освещенной лишь керосиновой лампой, посмотрел в две пары бессмысленных глаз, отражающих огонек этой лампы, и артистично взмахнул ножом: сначала снизу-вверх, потом – наоборот, потом – как бы дважды перечеркивая дело рук своих. Оба вскочивших при появлении Бондаря боевика синхронно схватились за свои окровавленные глотки и запоздало попытались кричать, хотя какие, к чертям собачьим, могут быть крики с перерезанными трахеями, аортами и голосовыми связками! Они даже увидеть своего убийцу не могли из-за крови, заливающей им глаза: это был результат двух последних взмахов, в общем-то, лишних, зато профессиональных. Бондарь глядел в ослепшие глаза своих жертв до тех пор, пока они не рухнули поочередно на пол, а потом невозмутимо обтер клинок об рукав трупа, лежавшего ближе, и двинулся на поиски Черного Ворона. Сперва он собирался подарить бандитскому главарю несколько лишних минут жизни, чтобы вытянуть из того какие-нибудь сведения о компьютере, но, прислушиваясь к диалогу внутри землянки, понял, что промедление может стоить жизни невидимой девушке Алисе, совсем потерявшей голос от страха. Немудрено, учитывая, что Ворон успел передернуть затвор своего автомата и, судя по всему, был готов потянуть спусковой крючок на себя.

– Ну, скажи мне до свидания, – предложил он с издевкой. – Что же ты молчишь, такая бойкая, такая хитрая сука?

– А… – просипела бедняжка Алиса в тот самый момент, когда Бондарь закончил спускаться по земляным ступеням и застыл у входа.

Он скользнул в землянку в тот самый момент, когда Ворон попрощался с девушкой по-чеченски, и Бондарю пришло в голову, что он тоже должен произнести что-то приличествующее случаю.

– Занятия закончены, последний звонок, – прошептал он, полоснув врага по горлу и продолжая стоять за его спиной на тот случай, если бы фактически мертвого противника пришлось использовать в качестве щита. Но подручных Ворона в землянке не было, а глядела на Бондаря лишь чумазая девушка Алиса, которая осела на нары и, похлопав ресницами, не придумала ничего лучше, чем упасть в обморок.

– Не беда, – утешил ее Бондарь. – Все самое интересное ты уже увидела.

Ее брови страдальчески нахмурились, а губы протестующе скривились: она не считала, что стала свидетельницей чего-то действительно интересного.

Не торопясь приводить ее в чувство, Бондарь уложил мертвеца таким образом, чтобы он не мешал свободно перемещаться по землянке, и, отыскав взглядом компьютер, подошел к нему. Клавиатура, «мышка» и монитор были отброшены за ненадобностью. На импровизированном столе из ящиков остался лишь системный блок с сигаретными ожогами на крышке. Не доверяя зрению, которое часто подводит людей в полумраке, Бондарь провел рукой по правому боку корпуса и нащупал там ту самую царапину-молнию, о которой говорил генерал Конягин.

Цель достигнута, подумал он без всякого воодушевления. Осталось запихнуть «Пентиум» в полупустой рюкзак, удалиться от лагеря на десяток километров, там связаться по рации с людьми Конягина и дожидаться вертолета. Дело сделано, а радости нет. Вместо души пустота, черная дыра, заполнить которую нечем. Из меланхоличной прострации его вывел тихий голос очнувшейся девушки.

– Вы меня не убьете? – спросила она.

– Ты ведь Алиса, верно? – осведомился в свою очередь Бондарь, расположившись таким образом, чтобы видеть одновременно и компьютер, и вход, и девушку, массирующую виски.

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказала она.

– Ты на мой – тоже.

Когда Бондарь опасался показаться чересчур сентиментальным, он всегда прибегал к грубому, отрывистому тону. Именно так он разговаривал сейчас.

– Тебя зовут Алиса, верно?

– Ну да, – призналась девушка, усаживаясь на краешке нар, под которые еще недавно была готова юркнуть от страха. Проследив за тем, как Бондарь освобождает системный блок от проводов и поднимает его, чтобы определить вес ноши, она осторожно поинтересовалась: – Вам компьютер нужен или информация, которая в нем хранится?

– А что?

– Если только информация, то достаточно развинтить корпус и вытащить установленные диски. Хотите, помогу?

Зрачки Бондаря испытующе сузились:

– Лучше признайся честно: ты с боевиками заодно была?

– Вы что, очумели? – обиделась Алиса. – Заложница я. Мне приказали взломать коды и пароли пользователя за сутки. А потом меня пообещали… пообещали… – Она замолчала, потупив взгляд.

– Дальше можешь не рассказывать, – буркнул Бондарь, ставя компьютер на место. – Скажи одно: ходить самостоятельно можешь?

– Что я, калека?

– Тебе объяснить, что портит походку девушек, побывавших в плену у банды террористов? – жестко спросил Бондарь.

– Спасибо, не надо, – отвернулась Алиса. – Со мной все в порядке.

Это-то и было странно. Почему ее не тронули? С одной стороны, русоволосая девушка, сидящая на тюфяке, совсем не походила ни на чеченку, ни на походную подстилку покойного Ворона. С другой стороны, то обстоятельство, что с нее до сих пор не сорвали юбку, настораживало. Не мешало проверить, что за Алиса такая, с чем ее едят.

– Халагатта, – прикрикнул на нее Бондарь.

– Что-что? – изумилась она.

– Давай вставай, – неохотно перевел он на русский. – Некогда тут рассиживаться. Не на Манежной площади.

– Вы москвич? – обрадовалась Алиса. – А на каком языке вы со мной заговорили? На чеченском? Почему? Вы не похожи на чеченца.

– Решил проверить тебя на вшивость, – неохотно признался Бондарь.

– Вы что! Быть того не может! – Запустив пальцы в волосы, Алиса помотала головой. – Нет, нет. Они бы не успели…

– Они? Кто они?

– Вши. Вы ведь их имели в виду?

Хотя сохранить серьезное выражение лица было не просто, Бондарь все же его сохранил. И сказал с этим серьезным выражением:

– Оставь свою прическу в покое и иди сюда. Поможешь вытащить эти чертовы диски.

Глава 14

Странники в ночи

При ближайшем рассмотрении девушка оказалась чуточку старше, чем казалось издалека. Волосы то ли выгоревшие, то ли неравномерно окрашенные. Не по-девичьи густые брови, далекий от совершенства нос, потрескавшиеся губы. Назвать Алису писаной красавицей было бы явным преувеличением, и все же у нее имелось два козыря, перебивающие все прочие недостатки. Пышущая здоровьем молодость и идеальная, с точки зрения Бондаря, фигура. Талия Алисы была такова, что, вздумай она перепоясываться, ей было бы достаточно собачьего ошейника. Стройная, как манекенщица, однако не изнуряющая себя диетами, если таковые манекенщицы существуют на свете. Широкоплечая, но при этом не чрезмерно узкобедрая. С парой налитых грудей, которые вряд ли прикроешь ладонями. Ничего удивительного в том, что Бондарь разглядывал девушку чуточку дольше, чем того требовала ситуация. Похоже, любопытство было взаимным. Правда, пока он пытался определить изменчивый цвет Алисиных глаз, она неотрывно смотрела на клинок, который он по-прежнему держал в руке. Потом раздался ее шепот, показавшийся Бондарю необычайно громким:

– Если вы собираетесь откручивать винты своим ужасным ножом, то вряд ли я смогу быть вам полезной.

– Почему? – удивился он. Плечи Алисы приподнялись и опустились.

– Потому что я опять брякнусь в обморок, – призналась она.

Бондарь нахмурился:

– Мне некогда возиться с кисейными барышнями. В обмороки падай без меня, пожалуйста.

Клинок завертелся юлой, выкручивая винты на крышке системного блока. Затем к работе подключилась Алиса. Не прошло и двух минут, как на протянутую ладонь Бондаря легла черная коробочка.

– Это так называемый винчестер, – услышал он. – Жесткий диск, содержащий информацию. Его можно установить на любой другой компьютер.

– Сколько времени понадобится, чтобы получить доступ к информации? – спросил Бондарь, бережно укладывая винчестер внутрь рюкзака.

– Понятия не имею. Честно говоря, не думаю, что я справилась бы с этой задачей.

– Зачем же взялась?

– Меня подставили.

– Подруги? – Бондарь понимающе усмехнулся. Он мало что знал о женской дружбе, но подозревал, что это нечто вроде вынужденного симбиоза смертельно ядовитых змей разной породы.

Алиса вскинула голову и, глядя ему в глаза, отчеканила:

– Не подруги, а муж.

По воздействию это напоминало неожиданный удар в солнечное сплетение. Во всяком случае, на мгновение у Бондаря перехватило дыхание, а во рту появился привкус желчи. Чтобы хоть немного сбить эту горечь, он изрек самое банальное из всего, что пришло ему на ум:

– Милые бранятся – только тешатся.

– Мы не милые, – тихо возразила Алиса. – Мы просто законные супруги. В наших паспортах стоят соответствующие штампы, вот и все.

– Вот и все, – откликнулся эхом Бондарь, в паспорте которого тоже стоял соответствующий штамп. Не следовало забывать об этом. Если делать стойку на каждую девицу в маечке с просвечивающимися сосками, то на работу не останется ни сил, ни времени. – Вот и все, – приговаривал Бондарь, тщательнейшим образом проверяя застежки и крепления рюкзака, который почему-то упорно не желал запрыгивать на плечи. Пришлось подхватить рюкзак за лямку и так поволочить его к выходу, свет за которым успел приобрести предзакатный оттенок.

– Вы даже не попрощаетесь? – звонко спросила Алиса.

Бондарь обернулся. Ее одинокая фигурка выражала полное отчаяние, но с места она так и не сдвинулась, видимо, не приучившись бегать за мужчинами покорной собачонкой.

– Чао, бамбино, сорри, – брякнул Бондарь, взмахнув рукой.

Собственный ернический тон показался ему пошлым, неуместным. Он хотел было объяснить Алисе, что не имеет права брать ее с собой, что таскаться по горам с девчонкой в босоножках на платформе – безумие чистейшей воды, что вертолет прилетит только за ним, а не за его случайными знакомыми… Но он ничего не успел сказать, потому что Алиса опередила его. Не просьбой. Не жалобным возгласом. Все, что она произнесла, это:

– Чао. Но я не бамбино.

– Не понял? – напрягся Бондарь.

– Я не бамбино, не мальчик, хотя и девочкой меня назвать нельзя. – Алиса изобразила на лице нечто вроде беззаботной улыбки. – Замужняя женщина, как-никак. При законном супруге, который заслал меня в гости к чеченским террористам.

– Долго ты там собираешься стоять? – заорал на нее Бондарь.

– А где я должна стоять? – опешила Алиса.

– Нигде. Ты должна идти за мной следом, не отставая от меня ни на шаг. Или ты предпочитаешь остаться здесь?

– Вы берете меня с собой?

– Я должен тебе это тысячу раз повторить? – язвительно осведомился Бондарь. – Не дождешься. Я повторять не люблю и не буду.

Прихватив чеченский автомат с подствольным гранатометом, он выбрался из землянки под открытое небо, едва сдержав желание отфутболить круглую, как мячик, жабу, метнувшуюся ему под ноги. Ах, какие мы милосердные! Жалеем жаб, жалеем посторонних девушек! Еще неизвестно, как отреагирует Конягин на сообщение о том, что Бондарь возвращается не один, а в обществе подозрительной спутницы. Но не бросать же ее здесь на верную погибель? Или же бросать как можно скорее?

– Ты где? – рявкнул Бондарь, обнаружив, что за его спиной никого нет.

– Здесь, – донеслось из землянки. – Никак не могу перешагнуть через… через его ноги.

– Ты Ворона имеешь в виду? Он же мертвый!

– Потому и не могу, что мертвый, – виновато откликнулась Алиса.

Пришлось возвращаться обратно, брать ее на руки и выносить наружу. Бондарь не слишком удивился, обнаружив, что от вызволенной из плена девушки пахнет отнюдь не майскими розами, но ноздри его непроизвольно сжались, и это не осталось незамеченным.

– Отпустите, – потребовала Алиса, как только они оказались на осыпающихся ступеньках, ведущих наверх. – Немедленно отпустите.

При этом она задрыгала ногами так яростно, что Бондарь едва не потерял равновесие.

– Да пожалуйста, – буркнул он, разжимая объятия.

Едва удержавшаяся на ногах Алиса поспешно отдалилась на пару шагов и предложила:

– Теперь ведите.

– Командую здесь я, – предупредил Бондарь. – Вот некоторые из моих инструкций, требующие неукоснительного соблюдения. Держаться за моей спиной не далее как в двух метрах. Не пищать, не спотыкаться, не ныть.

– Есть, товарищ командир! – Алиса браво выпятила грудь и приложила к виску сложенную козырьком ладонь. При виде ее Памеле Андерсон следовало бы обрядиться в бесформенный балахон и никогда больше не позировать со своим знаменитым бюстом наголо.

– Руку к пустой голове не прикладывают, – проворчал Бондарь, глаза которого машинально покосились не на руку и не на голову девушки, а на ее маечку, натянувшуюся так туго, словно под ней спрятали пару воздушных шариков. – Отставить разговоры. За мной.

Он стремительно двинулся вперед, не собираясь делать поблажек едва поспевающей за ним Алисе. Он был зол на нее, зол на себя, зол на судьбу, которая свела их в столь неподходящее время, в столь неподходящем месте. Лишь когда они добрались до берега реки, которую предстояло перейти вброд, Бондарь снизошел до разговора со своей запыхавшейся спутницей.

– Босоножки сними. Намокнут – идти не сможешь. Скользко.

– Слушаюсь и повинуюсь. – Выполнив распоряжение, Алиса спросила, глядя на быстрое течение, серебрящееся в почти полной темноте: – Тут глубоко?

– Воробью по колено, – успокоил ее Бондарь. – А теперь закрой рот. Звуки над рекой далеко разносятся, особенно вечером.

– Молчу, – прошептала Алиса. – Ой, какая вода холодная… Ой, мамочки.

– Ш-ш!

Примерно до середины речушки дошли без шума, а потом за спиной Бондаря раздался такой отчаянный плеск, словно его спутницу схватил огромный аллигатор, норовящий уволочь ее на дно. Стремительно обернувшись, он увидел, что Алиса раз за разом погружается в воду с головой, упираясь в каменистое дно руками. Ее розовая юбчонка стояла над водой колом. Выныривая, девушка издавала звуки, напоминающие перестук кастаньет – это клацали ее зубы. Загребая воду ногами, Бондарь бросился к ней, схватил за плечи и поставил вертикально.

– Что это еще за номера? – яростно прошипел он. – Ты не на Черноморском побережье.

– Я з-знаю, – проскулила мокрая, как цуцик, Алиса, содрогающаяся от холода. – Но мне обязательно нужно было окунуться, понимаете?

– Не понимаю! Ты не смеешь своевольничать. Ты моя тень, ясно?

– Я т-тень, – послушно кивнула Алиса, отбивая зубами дробь за дробью. – Н-но оч-чень ч-чистоплотная т-тень.

– Идиотка, – бурчал Бондарь, выволакивая ее на противоположный берег. – Экстремалка ненормальная. Вода в реке ледяная, а переодевать тебя не во что. И спирта нет, чтобы тебя растереть.

– И н-не н-надо, – ответила Алиса. Улыбка ее была отважной, а губы – синими, почти фиолетовыми.

– Где твои босоножки?

– Т-течением унес-сло.

– Лучше бы тебе голову унесло, – сказал Бондарь в неожиданной для себя учительской манере. Скинув рюкзак, он достал оттуда две пары толстых шерстяных носков и бросил их к ногам девушки со словами: – Надевай. Босиком ты и километра не пройдешь.

– С-с-спасибо, – пискнула Алиса.

– Может, белье мое наденешь? – грубо спросил Бондарь.

– К-какое белье?

– Трусы, какое же еще. На тебя великоваты будут, зато сухие.

– Ни за что! – Дрожь из голоса Алисы моментально улетучилась.

– Почему? – непонимающе нахмурился Бондарь. – Можно какой-нибудь веревочкой перепоясать, чтобы, гм, крепче держались.

– Я же сказала: я не бамбино. – Алиса яростно помотала мокрыми волосами, кончики которых хлестнули ее по щекам. – Девушки не ходят в мужских трусах на веревочке.

– Ох и упрямая же ты, – заключил Бондарь, демонстративно отвернувшись от спутницы. – Хлебну я с тобой лиха.

Голос его был преисполнен недовольства, а на губах блуждала улыбка, которую, хвала господу, никто не видел. Очень уж неуместная она была. А потому – совершенно дурацкая. С профессиональной точки зрения внезапно вспыхнувшая симпатия к Алисе была форменным безобразием. Со всех других точек зрения Бондарю это нравилось, и он ничего не мог с собой поделать.

– Готова? – спросил он сухим, почти неприязненным тоном.

– Готова, – подтвердила Алиса. – В этих носках я чувствую себя последней дурой, но я все равно готова. Командуйте.

– Тогда двинулись.

Бондарь зашагал вперед, предлагая Алисе следовать за ним.

– Погодите, – попросила она.

– Что еще? – обернулся он. – Не накупалась?

– Накупалась. Просто мне нужно туда… в кусты.

Все, на что оказался способным капитан Бондарь, это махнуть рукой – обреченно, устало, с видом человека, вынужденного смириться с нелепой судьбой. Зато выражение его глаз было как у человека, который своей судьбой как раз очень и очень доволен.

* * *

Поляна, выбранная Бондарем для привала, постепенно переходила в горный склон, вздымающийся кверху все круче и круче, словно окаменевший девятый вал, который однажды обрушится вниз. Земля утратила дневное тепло, и воздух от этого казался довольно свежим, хотя на самом деле ночь была по-южному теплой, ласковой, бархатистой. Звезды, похожие на алмазное крошево, заполняли все небо, от края до края. Стоило лишь задуматься об их предположительном количестве, как голова начинала слегка кружиться, а ноги – подкашиваться. Во всяком случае, так казалось Алисе, запрокинувшей лицо к небу. Второй переход за сутки основательно вымотал ее, кроме того, давала знать себя бессонная ночь. Она сидела на теплой земле, глядела на далекие звезды, слушала, как возится с рюкзаком ее неразговорчивый спаситель, и пыталась понять, что за удивительные голенастые птицы носятся вокруг, задевая ее своим оранжево-зеленым оперением. Когда они сделались очень уж агрессивными, Алиса вздрогнула, отпрянула и… обнаружила, что уже не сидит, а лежит, свернувшись калачиком, чем-то заботливо укрытая, под надежной охраной загадочного мужчины, с которым она была на «ты», но который от этого не стал ни ближе, ни предсказуемей.

– Долго я спала? – спросила Алиса хрипло.

– Два часа, – ответил Бондарь, продолжая сидеть к ней боком.

– Носки протерлись, – печально сообщила Алиса, разглядывая то одну пятку, то другую.

– Не беда, отсюда нам уже идти никуда не придется, – успокоил ее Бондарь.

– Мы останемся здесь навсегда?

– Мы улетим по воздуху.

– Ха, так не бывает, – неуверенно сказала Алиса, вскинув глаза к звездному небу. – Что-то не видать ни ангелов, ни шестикрылых серафимов.

Профиль Бондаря сохранял полную неподвижность.

– Я вызвал по рации вертолет, – сказал он. – За нами прилетят через восемь часов. Можешь спать дальше. Я тебя разбужу, не сомневайся.

– Становится прохладно. – Обнаружив, что она укрыта грубой пятнистой курткой, Алиса села, набросив ее на плечи. – Хочешь, я насобираю веток для костра?

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Это не те края, где безопасно разводить огонь в ночи. Это Чечня. Тут выжить трудней, чем в амазонских джунглях.

– Ты бывал в амазонских джунглях? Может быть, и с крокодилами сталкивался? – Проследив за неопределенным пожатием плечей собеседника, Алиса хмыкнула. – Сталкивался. Значит, профессионал. Солдат удачи.

Бондарь впервые повернул к ней лицо.

– Что тут плохого? – спросил он. – По-моему, воевать – это самое подходящее занятие для мужчины.

– Убивать людей? – язвительно уточнила Алиса.

– Уничтожать врагов рода человеческого, – возразил Бондарь.

– Не надо прятаться за красивыми словами. Суть-то от этого не меняется. На самом деле занимаешься тем, что убиваешь людей.

В молодости легко быть категоричной. Это – белое, это – черное, все строится на контрастах, а промежуточных оттенков не существует. Обычно Бондарь тоже старался жить по принципу «да или нет». Но сегодня его покоробило заявление вызволенной из плена девушки.

– По-твоему, Черный Ворон был человеком? – спросил он. – Кому-то в мире стало хуже от его смерти?

– Меня ни в чем убеждать не надо, – заверила его Алиса, выставляя перед собой растопыренные пятерни. – Ты поступил так, как поступил. Твое полное право.

Бондарю стало обидно. Когда тратишь на человека время, силы и нервы, то рассчитываешь, как минимум, на элементарную благодарность. Надеешься, что перед тобой распахнут душу, а натыкаешься на стену сплошного непонимания. Остается лишь развернуться и уйти, хлопнув дверью… если таковая имеется. Если же нет, ты остаешься сидеть там, где сидел, и даже пытаешься делать вид, что ничего не произошло.

– Жрать хочется, – проворчал Бондарь. – Составишь мне компанию? Конечно, если моральные принципы позволят тебе принять шоколад и галеты из рук человека, которого ты считаешь убийцей.

– Позволят, – заверила его Алиса. – В последний раз я нормально поела позавчера днем, когда Сундуков зазвал меня в гости к этому проклятому Руслану Гелхаеву. Хотя голодать мне не привыкать. Дома, например, я давно ничего не готовлю. У нас с Сундуковым в холодильнике, кроме напитков, ничего нет, представляешь?

Она захихикала, предлагая Бондарю посмеяться вместе, но он лишь буркнул:

– Повезло вашей кошке.

– Какой кошке? – опешила Алиса. – У нас нет никакой кошки.

– Потому-то я и говорю, что ей повезло, – сказал Бондарь, шуруя в рюкзаке. – Раз ее у вас нет, то она не сдохнет с голоду. Не знаю, правда, как долго протянет твой законный муж, Сундуков. Надеюсь, он достаточно упитан.

– Ты представляешь его себе толстым? – поинтересовалась прищурившаяся Алиса.

– Никак я его себе не представляю.

– Между прочим, он очень стройный и всегда выглядит так, словно сошел с обложки журнала.

– Юмористического? – съязвил Бондарь, протягивая Алисе полплитки шоколада и целлофановую упаковку сверхкалорийных галет.

– Модного, – парировала она. – Девушки при виде таких парней, как Сундуков, писают кипятком.

– Где?

– Мало ли где… В клубах, например.

– Ну и запах, должно быть, стоит в ваших клубах.

– Запах что надо. Клубный. Мы в «Тауэре» обычно оттягиваемся. – Алиса впилась зубами в галету. – Заведение не такое фешенебельное, как «Мост», но и не такое отстойное, как «Проект», где конопляный дым столбом стоит. Все тусовщики Москвы непременно в «Тауэре» отмечаются. Мол, Ося и Киса были тут. Иначе ночь прошла впустую.

– Странная это порода – тусовщики. – Бондарь хмыкнул и покачал головой. – Как лемминги, которых стадный инстинкт гонит в пропасть.

– Лемминги погибели ищут, а молодежь – удовольствий, – возразила Алиса, азартно хрустя сухарями. – Как же нам без движухи, без рейва? Зачахнуть можно от тоски… Ты когда-нибудь бывал в ночных клубах?

Бондарь тихонько засмеялся:

– Посмотри на меня. Разве там мое место?

Алиса поняла его реплику по-своему.

– Ерунда. Ты же не в этом комбинезоне по городу ходишь, верно? Главное, не тушеваться. Держись так, словно футболка на тебе, как минимум, от «Гуччи», а джинсы – из коллекции Кел– вина Кляйна, тогда не будешь выглядеть фриком.

– Фриком?

– Ну, белой вороной. – Алиса забросила в рот квадратик черного шоколада. – В тусовке лучше не выделяться, тем более в модном клубе. У входа непременно дежурит так называемый фейс-контролер. Стоит ему пошевелить пальцем, как охранники тут как тут, с рациями и оружием наготове.

– И часто такое шевеление пальцами происходит? – поинтересовался Бондарь.

– Все зависит от того, как ты держишься, – авторитетно произнесла Алиса. – Мне кажется, у тебя проблем на входе не будет.

– Не будет. Мне в ночных клубах делать нечего.

– А я бы сейчас с удовольствием в «Тауэр» заглянула.

– По текиле соскучилась?

– Нет, я бы заказала коктейль «Моджито». – Алиса мечтательно зажмурилась. – Несколько капель гаванского рома, содовая, лайм, мята и жженый сахар.

– Разве это вкусно? – усомнился Бондарь.

– При чем тут вкус, когда модно. «Моджито» – писк сезона. В клубах принято делать то, что считается стильным.

– Кем?

– Что «кем»?

– Кем считается? – уточнил Бондарь.

– Ну… – Помявшись, Алиса призналась: – Самими же завсегдатаями и считается. – Вид у нее при этом был несколько растерянный, словно ее озадачило собственное открытие.

– А если все станут хрен без соли жевать, то это тоже будет стильно? – не унимался Бондарь.

– Зачем же хрен? В «Тауэре», между прочим, неплохая кухня, «фьюжн» называется. – Алиса слегка поморщилась, продолжая хрустеть сухарями. – Сундуков однажды уговорил меня попробовать одно блюдо. «Ну-ка, – говорит, – угадай, киска, что ты ешь?» Я думала – овощное рагу, а оказалось – ящерица с тушеным авокадо в горчичном соусе. – Алиса неуверенно добавила: – Нормально. Правда, тем вечером я была очень голодна.

– Знаешь, – честно сказал Бондарь, – если бы меня кто-нибудь вздумал ящерицей угостить, я бы ему эту ящерицу и скормил. Без всякого авокадо.

– Не любишь экзотику?

– Вот настоящая экзотика, – Бондарь сделал размашистый жест. – Перед тобой. Большой суровый мир, от которого только вы как тараканы по щелям прячетесь. Драйв, рэйв…

– По правде говоря, – медленно заговорила Алиса, – по правде говоря, если бы мне предложили на выбор: либо шляться по продвинутым клубам, либо сидеть дома с детишками, то я выбрала бы последнее. – Поразмыслив немного, Алиса понизила голос: – Не безвылазно, конечно. И при наличии отца этих самых детишек.

– Займись перевоспитанием Сундукова, – предложил Бондарь, прикуривая сигарету.

– Лучше ты сам займись моим перевоспитанием, – откликнулась Алиса.

– С какой стати?

– Потому что я – вот она. Только руку протяни.

* * *

Алиса бабочкой вспорхнула с земли и распрямилась напротив Бондаря. Прическа у нее была, как у русалки, которую изловили темной ночкой и наспех обкорнали портновскими ножницами. Просторная куртка напоминала покроем хламиду. Юбка грязная, мятая, на торчащих из нее ногах – царапины и ссадины. Бондарь никогда не думал, что при виде такой девушки у него пересохнет во рту. Однако теперь, глядя на Алису снизу вверх, он заподозрил, что голос его может зазвучать с настораживающей хрипотцой. Так и вышло, когда Бондарь грубо спросил:

– Что ты уставилась на меня, как фейс-контролер из ночного клуба? Хочешь что-то сказать?

– Хочу, – кивнула Алиса.

– Так говори.

– Говорю… Можешь взять меня, если хочешь.

– Я и так тебя взял, – выдавил из себя Бондарь, в глотке которого образовалась настоящая Сахара, а в висках застучали крошечные барабаны судьбы. – Взял тебя с собой.

– Я не о том.

– Зато я о том.

– Ты не хочешь меня? – удивилась Алиса.

– Ты разве ящерица в горчичном соусе? – осведомился Бондарь. – Порция кактусовой водки? Коктейль с жженым сахаром?

Вместо того чтобы обидеться, Алиса присела рядом. Когда она погладила Бондаря по волосам, ему захотелось удержать ее за руку, но вместо этого он отстранился и повысил голос:

– Хочешь отблагодарить меня за спасение? Давай тогда подсчитаем все до мелочей, чтобы не продешевить. Я вызволил тебя из плена, я дал тебе две пары носков, шоколад, галеты, воду, куртку, – перечислял Бондарь, загибая пальцы. – Да, действительно, за тобой должок, девочка. Ты можешь расплатиться. Прямо сейчас. Знаешь, как? Ложись поскорее спать и избавь меня от своего присутствия.

– Глупо, – сказала Алиса.

– Что именно? Глупо отказываться от дармового угощения? – Спина, обращенная к ней, окаменела. Словно Бондарь превратился в заколдованную статую, ожидающую, когда с нее снимут чары.

– Глупо вести себя так. – Алиса взяла его за плечо и осторожно потянула, вынуждая обернуться. – Ты ведь не мальчик, тебе уже за тридцать, если я не ошибаюсь.

– Не ошибаешься, – сухо подтвердил Бондарь. – Мне за тридцать, и у меня есть жена. Ты это хотела узнать? Так знай. Мне скрывать нечего. Я не дама бальзаковского возраста, чтобы наводить тень на плетень.

– Конечно, ты не дама, – согласилась Алиса. – Ты мужчина в полном смысле этого слова. Ты спас меня. Но, как сказал один умный человек, мы в ответе за тех, кого приручили. Ты ведь спас меня не для того, чтобы бросить на произвол судьбы? – Алиса подтянула колени к подбородку, обхватила ноги руками и стала похожа на маленькую девочку, которой зябко, страшно, одиноко и которая непременно хочет показать взрослому дяде, насколько ей зябко, страшно, одиноко. – Я не претендую на многое, – рассуждала она. – Мне просто нужен человек, на плечо которого можно опереться. Думаешь, мне приходится сладко в Москве? Думаешь, меня так уж привлекает та мишура, которая зовется тусовкой?

– Полагаю, что да, – ответил Бондарь, однако это был не тот случай, когда чья-то реплика была способна помешать исповеди.

– Блестит, сверкает, переливается всеми цветами радуги… – Алиса изобразила в воздухе нечто большое и объемное. – А на поверку это всего лишь мыльный пузырь, пшик. Лучше не знать, что кроется под этой яркой оболочкой. Там, внутри, сплошь гниль, грязь, мертвечина. Не лица – маскарадные маски. Не улыбки – оскалы.

– Так какого черта ты влезла в это болото? – снова не сдержался Бондарь. – Клубы, сорванные башни, съехавшие крыши, паскудное свингерство с кем ни попадя… Выбирайся, пока не поздно. Бросай своего Сундукова и дуй в Калугу.

– Я родилась в Костроме.

– Тем более. В Москве пропадешь. Тот же Руслан Гелхаев станет тебя искать. – Голос Бондаря приобрел звучание яростного клокотания двигателя, вынужденного работать на холостых оборотах. – Ты хоть понимаешь, в какую историю вляпалась, девочка? Там, – взмах в темноту, – остались трупы чеченских боевиков и долгая память о хакерше, исчезнувшей вместе с секретным компьютером. Это не шуточки. Тебе придется исчезнуть либо в буквальном смысле, либо в переносном.

Алиса упрямо тряхнула волосами:

– Лучше сразу умереть, чем заживо гнить в захолустье.

Бондарь досадливо поморщился. Надеяться услышать что-нибудь иное было глупо. Современная девушка, что с нее возьмешь. Все они были для него инопланетянками. Гостьями из будущего, обитающими в ином измерении.

– Как знаешь, – буркнул Бондарь.

Алиса, по-птичьи наблюдавшая за ним, хмыкнула:

– И вообще, зачем загадывать наперед? Сейчас мы вместе, вот и все, что можно сказать наверняка. Зачем громоздить стену условностей там, где прекрасно можно обойтись без нее? Хочешь, раздень меня. Хочешь, я разденусь сама. Это будет просто и честно.

– Я давно вышел из того возраста, когда бросаются на первую попавшуюся юбку, – отрезал Бондарь, убирая остатки трапезы. – И в утешительных призах не нуждаюсь.

– Вот как? – вежливо удивилась Алиса.

Заготовленная язвительная улыбка так и не появилась на ее губах. Вдруг стало слышно, как громко все это время звучал тысячеголосый хор цикад, вторящий неслышимой, но нескончаемой музыке космоса. Разглядывая окрестности, залитые молочным лунным светом, Алиса ощущала беспредельную тоску от осознания того, что эту ночь и все последующие тоже она обречена проводить одна, совсем одна. Во враждебном мире. Под чужим небом, на котором висит чужая, чудовищно бледная, чудовищно холодная луна.

– Обними меня, Женя, – попросила Алиса. – Вместе нам станет хоть чуточку теплее.

Бросив взгляд на ночное светило, Бондарь поразился тому, насколько схоже оно окраской с лицом, белеющим напротив. Подобно Алисе, луна тоже чего-то ждала. Уплаты какого-то неведомого Бондарю долга?

– Мне не нужно от тебя ничего, – произнес он, после чего сомкнул челюсти так сильно, что услышал скрип собственных зубов.

Это было проделано слишком решительно, чтобы убедить Алису. Усмехнувшись, она взяла его руку и положила на свою грудь, под майку. У нахмурившегося Бондаря перехватило дыхание. Словно к ледышке прикоснулся. Алиса жалобно вскрикнула, когда он смял ее грудь, делая это значительно настойчивей и грубее, чем все те мужчины, которых Алиса знала прежде. Голос его был начисто лишен нежности, как и прикосновения.

– Ни черта ты не греешь, девочка, – равнодушно произнес Бондарь. – Холодная.

– Так отогрей! – выкрикнула с отчаянием Алиса.

– С тобой скорее сам замерзнешь к чертовой матери.

Бондарь убрал руку и встал, глядя не на растерянную девушку, а на белый диск луны в серебрящемся небе.

– Вернись, – капризно потребовала Алиса, чувствуя себя маленькой девочкой, которой напомнили ее место. Девочка долго расхаживала в маминых туфлях на высоких каблуках, и взрослый мужчина был так мил, что подыгрывал ей, притворяясь очарованным, но внезапно наваждение закончилось, стало стыдно, горько и обидно. – Иди сюда, слышишь! – взмолилась Алиса.

– Спи, – бросил Бондарь через плечо. – Ночь в июле только шесть часов.

Уходя в темноту, он так и не обернулся. Потому что, если бы Алиса догадалась позвать его еще раз, он вряд ли устоял бы перед искушением. К счастью, она не догадалась. Так почему Бондарь не испытал ничего похожего на счастье или хотя бы на облегчение?

Глава 15

И вновь продолжается бой

Конг-конг-конг-конг…

Спросонья было совершенно непонятно, что за настойчивый механический рокот разносится над округой, и пробудившаяся Алиса недоуменно захлопала глазами, выискивая источник шума. Конг-конг-конг-конг…

Может быть, это рокочет взошедшее над долиной солнце? – подумала Алиса, садясь на примятой за ночь траве. Она еще не вполне проснулась, так что в ее голове бродили всякие странные фантазии. Например, мысль о том, что никакого Жени рядом нет, зато вот-вот налетят яркие голенастые птицы, пригрезившиеся на этом самом месте вчера. Или что все видимое вокруг является лишь продолжением сна, причем не приятного, расслабляющего, а тревожного, томительного, грозящего какой-то катастрофой.

– Женя!

Конг-конг-конг-конг… Все громче, все ближе.

– Женя! – окликнула Алиса снова, готовясь вскочить на ноги.

– Сидеть, – приказал Бондарь, возникший поблизости как из-под земли. – Не вставая, ползи за камни. Спрячься там и не высовывайся, пока не скажу.

– Что-то не так?

– Нужно всегда действовать, как будто что-то не так. Только тогда все будет в порядке.

– Но разве это не тот вертолет, которого ты ждешь? – спросила Алиса, разглядев вдали пятнышко, темнеющее на фоне ярко-голубого утреннего неба.

– Брысь за камни! – прикрикнул на нее Бондарь.

Он больше не был опекуном и старшим товарищем. Перед Алисой стоял тот самый страшный человек, которого она увидела в бандитской землянке. Непреклонный, жестокий, собранный, беспощадный. Способный, не моргнув глазом, перерезать глотку любому, кто встанет у него на пути.

– Марш отсюда! – повторил он.

– Да, да…

Встрепенувшись, Алиса поползла на четвереньках к каменной россыпи, возле которой они ночевали. Выбеленные дождем и солнцем валуны походили на кости какого-то ископаемого чудища. Укрывшись среди них, Алиса почувствовала себя непривычно маленькой и уязвимой. Наверное, все дело было в вертолете, стремительно увеличивающемся в размерах. Зависнув над лощиной, он казался снизу огромным, словно автобус. Теперь Алиса была не просто маленькой, а крошечной, как козявка под занесенной подошвой великана. Вертолет рокотал прямо над ее головой. Темно-зеленый, с красной звездой на днище, усеянном заклепками, он обрушивал вниз рев двигателей и шквал ветра. Поднявшиеся вокруг вихри, в которых кружились пыль, камешки, былинки и щепки, трепали Алисины волосы, как выгоревшую траву. То ли придерживая их, то ли прикрывая голову обеими руками, она осторожно посмотрела вверх и увидела, как вертолет смещается назад, неуклюже разворачиваясь к Бондарю правым бортом. Задрав тупое рыло вверх, он замер метрах в тридцати над землей, продолжая гнать волны ветра, но уже не такие сильные.

Боковая дверь вертолета скользнула в сторону. В проеме появился бритый наголо мужчина с мегафоном в левой руке. Его рубаха цвета хаки полоскалась на ветру, как будто ее теребили, пытаясь разодрать в клочья, невидимые руки. Он поднес мегафон к губам и посмотрел на фигурку стоящего внизу Бондаря. Алиса тоже взглянула на него. Несмотря на то, что на каждом его плече висело по автомату, Бондарь не производил грозного впечатления. Слишком маленький в сравнении с темно-зеленой махиной, развернутой к нему боком. Слишком уязвимый и одинокий.

В это мгновение мужчина с мегафоном заговорил.

– Задание выполнено? – Его голос звучал громко и отчетливо, перекрывая шум винтов. «Механический голос бога. Очень злого бога, очень коварного и мстительного», – пронеслось в мозгу Алисы.

Она увидела, как Бондарь кивнул. Все правильно. Наверх ему было не докричаться, поэтому он предпочел изъясняться жестами. Между прочим, не слишком приветливыми. Мужчина с головой-черепом опять заслонил нижнюю половину лица мегафоном, чтобы требовательно пролаять:

– Я сам знаешь от кого. Где та девушка, о которой ты нам сообщил?

Бондарь показал большим пальцем через левое плечо. Совсем не туда, где притаилась Алиса. Вот и хорошо, подумала она. Ей очень не хотелось, чтобы ее увидели сверху. Жалкую, растрепанную, сидящую на корточках среди шершавых валунов.

– Значит, вас двое? – не унимался глас небесный.

Бондарь утвердительно кивнул и вскинул руку с двумя растопыренными пальцами, точно показывал знак победы.

– Пусть выходит, – предложил мужчина с обритым черепом.

«Нет, лучше вы спускайтесь», – показал Бондарь приглашающим жестом.

– А где груз?

Похлопывание по рюкзаку.

– Тот самый?

Кивок.

– Ты уверен?

Еще один кивок.

– Тогда будем вас забирать, приготовьтесь.

Алиса облегченно перевела дух. Злой бог оказался просто лысым дядькой, дружелюбно машущим сверху ручкой. Никто никого приносить в жертву не собирался, все это были глупые домыслы. Алиса видела перед собой российский военный вертолет с красной звездой. Она находилась на чеченской земле, которую ей не терпелось покинуть. Неожиданно для себя она встала во весь рост и помахала лысому дядьке в ответ.

– Я тут!

Яростный взгляд оглянувшегося Бондаря толкнул ее так, что она чуть не упала. Или тому виной были упругие воздушные волны, расходящиеся от винта вертолета? Это не имело значения. Главное, что Алиса скоро попадет домой, где можно будет принять ванну, привести себя в порядок, переодеться, нормально поесть. Все хорошо в меру, в том числе и романтика. А если уж совсем честно, то ну ее на фиг, такую романтику, после которой у тебя все тело в царапинах, волдырях и комариных укусах. Да здравствует цивилизация! Не в силах сдерживать эмоции, Алиса снова замахала руками, энергично, как матрос, подающий сигналы бедствия c палубы тонущего корабля.

– Вижу вас! – прокричал в мегафон ее спаситель. – Оставайтесь на месте. Сейчас развернемся и выберем место для посадки.

Алиса понятливо закивала, испытывая сильнейшее желание заскакать на одной ножке или сбросить юбку и покрутить ею над головой. Ее переполняло чувство восторга. Путешествие по зазеркалью подходило к концу. Алисина душа пела, заглушая рокот вертолета, унесшегося по широкой дуге прочь, чтобы возвратиться снова. Непременно возвратиться снова. Для этого, собственно говоря, он и прилетел.

* * *

Это был «Ми-28», двухместный боевой вертолет выпуска 1986 года. В те давние, почти былинные времена он превосходил любые зарубежные аналоги, включая знаменитый американский «Ан-64», или «Апач», как его называли военные.

Разумеется, «Ми» побывал в Афганистане, где уничтожил множество живой силы и техники противника, а сам возвратился на родину своим ходом, почти без повреждений. Ни один вертолет мира не мог соперничать с ним по неуязвимости. «Двадцать восьмерка» была и оставалась единственной винтокрылой боевой машиной, имеющей полностью бронированную пилотскую кабину. Стеклянный колпак выдерживал прямое попадание пуль калибром до 12,7 миллиметра и осколков снарядов. Поразительная неуязвимость «Ми-28» обеспечивалась также за счет взаимозаменяемости одних элементов другими. Двигатели вертолета могли работать в автономном режиме и были размещены так, что между ними умещался главный редуктор. Если бы они все же были выведены из строя, то экипаж, не покинувший кабину с парашютами, имел шансы уцелеть благодаря уникальной аварийной системе. Амартизационная стойка и энергопоглощающие кресла позволяли летчикам выдержать падение на землю с полукилометровой высоты.

В данном случае экстремальных ситуаций не предвиделось. Все, что требовалось от майора Жгутова, это отыскать в горах мужика и бабу, которые чем-то проштрафились перед начальством. Рассчитывая удрать на вертолете из чеченского пекла, они должны были остаться тут навсегда.

– Давай на разворот, – приказал пилоту Жгутов, привычно оглаживая бритый череп. – Подойдешь вон к тому пригорку на бреющем, зависнешь, развернешься по моей команде, сядешь. Все ясно?

– А зачем разворачиваться? – удивился пилот. – Я и так готов произвести посадку.

– Задницей на сковородку, – сострил Жгутов. – Разворот нужен для захода на цель, умник.

– Вы собираетесь стрелять?

– Нет. Я сюда по ягоду малину прилетел.

– Но мне сказали, что мы должны забрать эту парочку, – занервничал пилот. – Я думал, они со спецоперации возвращаются.

– Индюк тоже думал, – буркнул Жгутов. – Многие думали, но ни до чего путного не додумались. Так что оставь эту моду – умничать. Никому она не нужна.

Обращаясь к пилоту, он разглядывал сверху обоих кандидатов в покойники. Мужчина стоял на широко расставленных ногах, с рюкзаком за спиной, с двумя автоматами слева и справа. Девушка в розовой юбчонке, высунувшаяся из-за камней, отчаянно махала руками: вот она я, вся как на ладони, убейте меня скорее, товарищ майор. Тени, отбрасываемые обеими жертвами, были по-утреннему четкими и длинными. Одна неподвижная, мужская. Вторая суетливая, женская.

– Лично меня карьера думающего индюка не привлекает, – продолжил ход рассуждений Жгутов. – Мы в армии не для того, чтобы обсуждать приказы, а для того, чтобы их выполнять. Или у тебя какое-то особое мнение?

– Никакого особого мнения у меня нет, – быстро сказал пилот. – Вот демобилизуюсь, тогда, может, появится.

– А коли ты пока не на гражданке, то давай разворачивайся. Скорость набирать не надо. Просто веди машину на бреющем. Остальное моя забота.

– Блядство, – выругался пилот, выполняя приказ. – Только вчера все внутри вылизал, надраил.

– И что? Зачем ты мне это рассказываешь?

– Так кровищи в техотсеке натечет по колено! Два трупа – не шуточки. Ведро крови.

– «Груза 200» не будет, – успокоил парня Жгутов. – Вещички заберем, и всех делов. Трупы нам без надобности. Пусть их волки едят.

– А кто они, эти двое? – повеселел пилот. – Предатели? Пособники террористов?

– Именно так. Пособники. Во всяком случае, приказано считать их таковыми.

– Может, тогда я их сам?

В принципе, пилот мог справиться с заданием без Жгутова. «Ми-28» был вооружен тридцати– миллиметровой пушкой, выпускающей от трехсот до восьмисот снарядов в минуту. Кроме пушки, в боевое оснащение вертолета входили управляемая ракета «штурм» класса «воздух—поверхность», четыре блока неуправляемых реактивных снарядов среднего калибра плюс контейнеры с гранатометами, закрепленные на четырех точках подвески. Поиск, распознавание цели и наведение пушки осуществлялись с помощью станции, снабженной телеканалом с двадцатикратным увеличением. Для стрельбы летчик надевал специальный шлем с целеуказателем. Куда обращено лицо, туда поворачивается и ствол. Прицел и спусковой механизм работали синхронно, бесперебойно, любо-дорого посмотреть. Предвкушая забаву, пилот нахлобучил шлем, сделавшись похожим на Робокопа из старого фантастического боевика.

Жгутов осуждающе покачал головой. Как мальчишка, честное слово! Применять всю огневую мощь вертолета против двух людей было равносильно стрельбе по воробьям из пушки. Как бы здорово противник ни управлялся со своими автоматами, выжить у него шансов не было.

– Так я долбану? – азартно спросил пилот.

– Гляди, как бы я тебя не долбанул. – Показав кулак, Жгутов взялся за пулемет Афанасьева, установленный на вертолете по старинке, вместо четырехствольного вращающегося блока. – Начинай заход! – крикнул он, изготовив оружие к стрельбе. – Идем на предельно малой высоте.

– Десять метров? – уточнил поскучневший пилот.

– Пятнадцати будет достаточно, – заверил его Жгутов. – При условии, что ты заткнешься и будешь молчать до тех пор, пока я не разрешу тебе раскрывать рот. Как понял, товарищ летчик?

– Вас понял отлично, – откликнулся пилот.

– Тогда пошел!

Вертолет нацелился акульим рылом на травянистый откос и плавно поплыл вперед, будто скользя вниз по незримому тросу.

«Падлы, выродки, сволочи», – заводил себя Жгутов, ругаясь этими и многими другими, куда более емкими словами. Это помогало ему заглушить голос совести. Что-то она сегодня много себе позволяла, совесть. Требовала от Жгутова немедленно оставить гашетку пулемета в покое и убираться восвояси. «Приказ есть приказ, – твердил он про себя. – Я не вправе обсуждать его или ставить под сомнение слова заместителя начальника штаба. Генерал Конягин сказал, что заброшенный в Чечню мужик – подонок, что он скурвился, что он сливает оперативную информацию Черному Ворону. Смотрит, сука, на сослуживцев своими честными-пречестными глазами и подставляет их, оповещая боевиков о планах командования. Сколько же наших хлопцев погибло, попав в засаду по его милости?» Ответить на этот вопрос Жгутов не мог. Он вообще сомневался, что подобный ответ может дать кто-либо. Он просто продолжал накручивать себя, стремясь забыть о главной причине, побудившей его отправиться на задание. Возможная отставка. Конягин намекнул Жгутову: мол, приказывать не имею права, так что решай сам. У тебя, мол, своя голова на плечах, майор. И погоны к ней в дополнение.

Погоны, мать их так! Куда ж без них военному человеку? Жгутов взялся за гашетку, еще не целясь, а просто прилаживаясь к пулемету, хобот которого послушно уставился на две крошечные фигурки, стоящие уже не порознь, а рядом. Очень удобно. Одна очередь – и все закончится. Еще минута, ну полторы от силы.

– Что за телка? – спросил пилот развязным тоном бабника, вышедшего на уличную охоту. – Сексуальная террористка? Разносчица, хе-хе, мочеполового насморка?

– Прибалтийская снайперша, надо полагать, – зло произнес Жгутов, повторяя шитую белыми нитками легенду Конягина. – Мы таких в Грозном с крыш сбрасывали. Или гранату им в гнездо запихивали, со снятой чекой… Ненавижу!

Приступ гнева был так силен, что на мгновение у Жгутова потемнело в глазах. Не на девчушку в розовой юбке он злился, а на себя самого, готового перечеркнуть ее молодую жизнь. Но ему нельзя на пенсию, он через месяц-другой подохнет от тоски, подохнет в страшных муках, аки служебный пес, отравленный крысиным ядом. Он не годится для гражданской жизни, все, что он умеет, это воевать. Например, метко стрелять из любых видов оружия, включая крупнокалиберный пулемет Афанасьева. Поймав взглядом две человеческие фигуры, выросшие до размеров поставленной вертикально сигаретной пачки, майор Жгутов приготовился нажать на гашетку.

– Рановато, – усомнился пилот. – Нужно еще чуток выждать, чтобы наверняка. Чтобы сразу обе башки – вдребезги.

– Заткнись, ты! – рявкнул Жгутов. – Заткнись!! Заткни-и-и-ись!!!

Сотрясаясь вместе с пулеметом, он продолжал орать, потому что проклятый голос совести оказался чересчур назойливым, чересчур громким – не перекричишь.

* * *

Глазомер у Бондаря был безупречен. Его зрение автоматически вычисляло правильное расстояние до различных объектов. Словно в голову встроили некую мысленную шкалу, позволяющую сличать и сравнивать видимые объекты.

…Крупные предметы выглядят ближе мелких, находящихся на той же линии… Яркая окраска скрадывает расстояние, темный цвет расстояние увеличивает… Летающие объекты при значительном удалении выглядят совершенно безобидно, однако это может быть лишь иллюзия…

– Зачем они улетели так далеко? – тревожно выкрикнула Алиса, следя за вертолетом, медленно двигающимся вдоль линии горизонта.

Зачем тебе такие большие зубы, бабушка?

– Иди-ка сюда, – позвал Бондарь девушку, стараясь не выдать голосом охватившее его волнение.

Вертолет действительно отдалился почти на полтора километра. Словно унесенный ветром. Словно перед заходом на цель. Бондарь прищурился. Сейчас он и Алиса видны из кабины вертолета едва-едва. Их жесты и лица станут различимыми не раньше, чем до них останется метров четыреста. С семидесяти метров можно будет разглядеть точки их глаз, а с двадцати – белки и зрачки. Но пулемет, установленный на вертолете, откроет огонь несколько раньше… Откроет огонь. «Неужели?» – спросил себя Бондарь. Оценил траекторию боевой машины, вспомнил странное выражение лица бритого мужика с мегафоном и ответил:

– Разумеется.

– Что, разумеется? – насторожилась Алиса, теребя его за рукав.

– Отпусти мою руку, мешаешь. – Бондарь сердито высвободился. – Ближе чем на метр не приближайся, чтобы мы не сковывали движения друг друга. По моей команде срываемся с места и бежим.

– Куда?

– Навстречу вертолету, конечно. Как только я крикну: «Пора», сворачивай вправо и падай. Не двигайся, головы не поднимай, на меня не обращай внимания, что бы ни случилось.

– А что может случиться? – В голосе Алисы прорезались первые истеричные нотки.

– Нас попытаются убить.

– И убьют, – пискнула Алиса. – Бежим, Женя!

– Стоять. – Бондарь оценивающе взглянул на девушку, прикидывая, не пойдет ли ей на пользу хорошая пощечина. – Никто нас не убьет. Мне умирать нельзя, меня дома ждут. – Если побежать сейчас… Если побежать сейчас, то стрелять тоже начнут прямо сейчас. Если же дать вертолету возможность приблизиться, чтобы бить наверняка, то очень скоро мы исчезнем из поля видимости пулеметчика. Лишь бы не из пушки шарахнули, – тихо добавил Бондарь после секундной заминки.

– А если из пушки? – быстро спросила Алиса. – Тогда все, да?

– Нет. Тогда как раз ничего. Совсем ничего.

Вертолет неумолимо приближался, гоня впереди себя вал механического рокота, отдающегося эхом от скал за спинами Бондаря и его спутницы. Семьсот метров… шестьсот… четыреста пятьдесят… триста…

– Приготовиться.

Команда была отдана одними губами, на выдохе, и, хотя грохот вертолетных двигателей уже почти достиг своего апогея, Алиса услышала.

– Ох и сваляем же мы дурака, если тот лысый дядька вовсе не собирается в нас стрелять! – воскликнула она не в состоянии молчать перед лицом надвигающейся опасности.

– Тот лысый дядька уже взялся за пулемет, – сказал Бондарь, взгляд которого сделался немигающим, почти остекленевшим. – Он собирается подойти как можно ближе. Скорее всего, зрение у него неважное. Значит, скверный стрелок. – Плевок под ноги. – Скверный вояка. – Еще один плевок. – Мразь, одним словом.

– А в нескольких словах? – спросила стучащая зубами Алиса.

– Мразь, каких мало… ВПЕРЕД!!!

Схватив девушку за предплечье, чтобы задавать ей направление бега, Бондарь сорвался с места, набирая максимальную скорость. Пулеметная очередь обрушилась сверху с некоторым запозданием: уловка сработала, невидимого стрелка ввели в заблуждение мирные позы живых мишеней. Ра-та– та-та! Даже не пули, а настоящие стальные болванки пропахали борозду в каменистой почве, поросшей травой. Свистящий грохот вертолета почти заглушал очередь, но зато было очень хорошо видно, как летят в воздух вывороченные комья земли, осколки камней, измочаленные стебли. Фонтанчики пыли слились в одну сплошную полосу. Казалось, веер пуль вот-вот пересечется с бегущими фигурами, срежет их, как две былинки, но они поднырнули под днище вертолета мгновением раньше. Очередь хлестнула по земле за их спинами, словно разъяренный великан плетью беглецов достать попытался. Пулемет смолк. Вертолет накренился.

– Пора! – заорал Бондарь, толкая Алису вправо.

Он тут же забыл о ее существовании. В целом мире остался только он и «Ми-28», начавший разворот над его запрокинутой головой. Шквал ветра бил Бондарю в лицо, норовя содрать кожу, выдавить глаза, вывернуть наизнанку наполнившиеся воздухом легкие. Он не чувствовал этого. Он не слышал оглушающего грохота. Зато он видел, как перед его слезящимися глазами возникает борт накренившегося вертолета. Борт с отодвинутой дверью. С зияющим черным провалом.

Припавший на одно колено Бондарь не сводил с него взгляда, а его руки продолжали начатую работу. Граната уже нырнула в ненасытное жерло подствольника. Сознание отметило щелчок ее фиксации, не слышимое ухом. Не с левой руки, как принято, а с правой Бондарь вскинул автомат и нажал на спусковой крючок гранатомета. Хлопнул детонатор. Взлетевшая под острым углом граната исчезла в дверном проеме вертолета.

Мгновения до взрыва показались вечностью, но он все же прозвучал – короткий, торжествующий, как рык хищника, добравшегося до добычи. Упавший ничком Бондарь посмотрел вверх. Странно перекособочившийся вертолет несло туда, откуда он прилетел, но было ясно, что управляют им не руки пилота, а совсем другие силы, неподвластные человеку. А еще в небе летел предмет поменьше: быстро-быстро перебирающий ногами лысый мужчина в дымящихся штанах и выпростанной офицерской рубахе. Казалось, он мчится куда-то на невидимом велосипеде, но иллюзия длилась недолго.

Его падение с двадцатиметровой высоты было беззвучным, хотя перед самым приземлением бритоголовый успел издать отчаянный вопль. Полторы минуты спустя рухнул потерявший управление «Ми-28». Эхо от громоподобного взрыва еще долго гуляло по округе. После чего мир наполнился совсем другими звуками.

– Надо же, – поразилась Алиса, отплевываясь от пыли, набившейся в рот и нос, – я слышу, как жужжат пчелы.

– Почему бы им не жужжать? – удивился в свою очередь Бондарь. – Им тут раздолье.

– А нам?

«А нам, куда ни кинь, всюду клин», – ответил Бондарь мысленно.

– Нам даже лучше, чем пчелам, – произнес он вслух.

– Почему?

– Потому что мед собирать не надо.

Пережидая приступ истерического хохота, опрокинувшего Алису на спину, Бондарь молча смотрел на клубы черного дыма, валившего от останков вертолета, и думал, что пчелы все же имеют некоторое преимущество. За ними не идет охота, им не надо добираться до Москвы, и, главное, у них нет рюкзаков с компьютерными дисками, содержащими смертельно опасную информацию. Так что сбор меда в сравнении с человеческими проблемами – ерунда. Если бы люди могли самостоятельно выбирать, кем им быть при очередном воплощении, то многие из нас сейчас бы не головы над своим житьем-бытьем ломали, а жужжали бы, носясь от цветка к цветку… Жарко… Тихо… Во рту сладко-сладко… Тьфу! Бондарь сплюнул и закурил, не спеша утешать дохохотавшуюся до слез Алису. Ему всегда было трудно видеть плачущих женщин. Возникало смутное чувство вины за то, что он – один из тех сильных, храбрых, уверенных в себе мужчин, которые властвуют в этом мире. В мире, устроенном мужскими стараниями таким образом, что их спутницы жизни постоянно страдают и льют слезы.

Глава 16

Генералы, россияне, ваши звезды не сияют

Это была детская комната в квартире, где он жил в незапамятные времена, когда был еще не тучным генералом с пигментными пятнами на руках, а худеньким востроносым мальчонкой – доверчивый взгляд, рыженькие бровки-запятые, застенчивая улыбка. Мальчонка совсем один, больше в квартире никого нет, и это плохо, это очень плохо. Потому что – сумерки. В комнате горит тусклый электрический свет, от которого в душе бродит тревога. Под кровать лучше не заглядывать, он понимает это, однако все же свешивает голову, смотрит. Под кроватью беспорядок и мусор. Там клочья паутины, грязное тряпье, сломанные машинки, безголовые солдатики. Серые комочки, которые с первого взгляда показались ему свалявшейся пылью, превращаются в копошащийся мышиный выводок. Зверьки абсолютно не реагируют на присутствие человека. Деловито снуют туда-сюда – мелкие, как горох, и крупные – каждая величиной с клубок серой пряжи. Приходится срочно вооружаться шваброй, чтобы разогнать это отвратительное скопище грызунов. Но когда он, стоя на четвереньках, принимается орудовать шваброй под кроватью, его берет оторопь. Мыши превратились в лягушек и жаб, до предела разинувших пасти, усеянные иглами острых зубов. На угрожающие движения швабры они отвечают дружным шипением. Он стремительно запрыгивает на кровать и лежит, обмирая от отвращения и ужаса. Отныне придется жить вместе со всей этой прыгуче-ползучей мерзостью, передвигаясь по дому украдкой. Стоит раздавить какую-нибудь лягушку, и произойдет непоправимое. А ведь свет вот-вот погаснет – тогда он будет обречен бродить по квартире в потемках. Такой маленький, всеми забытый, всеми покинутый. Совсем один среди шипящих тварей, усеявших весь пол и наглеющих с каждой минутой.

– Мама! Ма-а-ама!!!

Разбуженный собственным воплем, Павел Игнатьевич Конягин открыл глаза, после чего, не веря своему счастливому спасению, еще некоторое время лежал неподвижно. Сердце, которое вначале было готово выскочить из груди, постепенно переходило на будничный, размеренный ритм. Солнце уже поднялось над горизонтом, в зашторенной спальне было довольно светло, так что пережитый во сне кошмар мало-помалу отделялся от яви. Никаких мышей и тем более жаб вокруг не наблюдалось. За окном тарахтела газонокосилка, щебетали неугомонные пичуги, вдали надрывался молочник. Почти успокоившийся Конягин сел на кровати и, сотрясаясь от непрерывных зевков, принялся соображать, что же может означать приснившаяся ему живность. С мышами все ясно – это тайные недруги, а их вокруг генерала всегда хватало. Но саблезубые лягушки? Что сулят они? Скорее всего, всякие хвори с напастями. Тьфу ты, только этого еще не хватало! Поднявшись с кровати, Конягин вдел ноги в тапки и вышел из спальни на балкон, где трижды прошептал скороговоркой:

– Куда ночь, туда и сон…

Смутная тревога осела где-то внутри. Умиротворенно щурясь, Конягин принялся обозревать свои владения, занимающие два с половиной гектара южной окраины Ростова-на-Дону. В цветастых трусах гулял ветерок, над головой голубели небеса, перед глазами плясала солнечная рябь, позолотившая кроны яблонь и груш. «Ах, хорошо, ах, славно», – расчувствовался Конягин. Куда ни глянь – всюду пестреют цветы, над ними деловитые пчелы кружатся, еще выше мелькают быстрокрылые стрижи. Никаких злобных тварей из ночных кошмаров. Рай, сущий рай. Особенно, если взираешь на мир не из окна московской квартиры, а с балкона загородного особняка, откуда до штаба двадцать пять минут езды. Жаль, Ларочка не захотела перебираться к деду.

Сгубила ее столица, заманила, засосала, как трясина. Одна фотография в рамочке на память о любимой внученьке осталась. Вернувшийся в комнату Конягин взял фотографию в руки, поднес к прослезившимся глазам. Ларочка на снимке еще совсем малютка, в коротеньком платьице с бабочками, в беленьких гольфиках. Сердце будто сжало тисками, воздуха в мире стало маловато. Но, по мере того, как Конягин занимался будничными делами и делишками, тоска по внучке сменилась тревогой о собственном будущем. Курсируя между туалетом, ванной и спальней, Конягин гадал, ехать ли в штаб прямо сейчас или погодить маленько, дождавшись сперва звонка от верных людей. Сегодня утром проблема с похищенным компьютером должна благополучно разрешиться. Отставной капитан Бондарь выполнил поручение и даже вызвал вертолет, на котором намеревался улететь из чеченского пекла. «Дудки! – мстительно подумал Конягин. – Зачем ты тут нужен, чересчур независимый, чересчур строптивый капитан? Лучше уж оставайся там, где находишься. О тебе позаботятся… Уже позаботились», – поправился Конягин, бросив взгляд на часы. Девятый час. Это означало, что Бондарь вот уже семьдесят четыре минуты как мертв вместе с хакершей, которую чеченцы усадили за компьютер. Вот-вот об этом доложит по телефону майор Жгутов, наверняка мечтающий не только о подполковничьих, но и о генеральских звездах… Он думает, носить их почетно и приятно. Самоуверенный болван! Кому-кому, а Конягину хорошо известно, что такое карабкаться на вершину военной власти и какие усилия требуются, чтобы там удержаться. Всю жизнь он только тем и занимался, что сталкивал вниз других, не позволяя обойти себя. Полагался исключительно на собственные силы, не доверяя никому. Был один в поле воин. А во время передышек хлестал водку, тоже, как правило, в одиночку. Жаль, что недолго осталось удерживать захваченную высоту. Годы. Ох-хо-хо, как же их много, прожитых лет… и все псу под хвост.

* * *

Конягин тяжело сел за письменный стол, на котором безмолвствовал мобильный телефон. Голова после вчерашнего не то что трещала, но побаливала, напоминая о себе при каждом резком движении. Еще одна примета старости. В молодости если уж сон – то без задних ног. А коли бессонница одолеет, то можно ночь с пользой за картишками с нужными людьми провести или какую-нибудь смуглянку-молдаванку запустить под одеяло. А теперь? Сопишь, нервничаешь, потеешь, ворочаешься с боку на бок, пытаясь хотя бы помечтать о чем-то светлом, а мечтать-то, оказывается, не о чем. И тогда начинаешь принимать сорокаградусное снотворное ереванского рóзлива. Браться за бутылку в последнее время приходится почти каждую ночь. Неудивительно, что потом зубастые лягушки снятся, а голова наутро тяжелая.

Конягин прищурился на сияющее за окном солнце. Рабочий день почти в разгаре, а он сидит как сыч, и ничего ему делать не хочется, все ему опротивело. Нет, кое-какие радости жизни еще есть, возразил себе Конягин, привычно поворачиваясь к бару в виде огромного глобуса. Армянского коньяка там не осталось, но на нем белый свет клином не сошелся, верно? А если и сошелся, то пора его выбивать… другим клином. Откинув полусферу глобуса, Конягин заглянул в бар и вздрогнул, словно прикоснулся к оголенному электрическому проводу. На дне, спрятавшись среди бутылок, сидела буро-зеленая жаба с раздувающимися боками. Лапы подобраны под брюхо, глаза блаженно зажмурены, пупырчатая кожа лоснится. А на шее – что ужасней всего – алый бант повязан, будто это и не жаба вовсе, а милый котенок. Погладь меня, Павлик. Слышишь, как я умею мурлыкать? Ур-р… ур-р… Конягин с вывертом ущипнул себя сначала за левую ляжку, потом за правую. Это было правильное решение. Во-первых, отвратительное видение тут же исчезло. Во-вторых, на шум не сбежалась всполошившаяся челядь, так что не пришлось никому объяснять, что это за жаба такая, которую видит только хозяин дома.

Та самая. Белая горячка, которая у военного люда имеет устойчивый цвет хаки. Марширующие чертики, похожие на оловянных солдатиков, всякая нечисть с противогазными харями, теперь вот – земноводное. Последний звонок, мрачно подумал Конягин, утирая липкий пот, струящийся по лицу. Пить больше нельзя ни грамма. Иначе однажды исчезнет не привидевшаяся тебе чертовщина, а ты сам. Сделав несколько жадных глотков водки прямо из горлышка, он приблизился к зеркалу и взглянул на свое отражение, взглянул беспощадно и прямо, как прежде смотрел лишь на рядовых и младший офицерский состав. Старик из зазеркалья ответил ему точно таким же взглядом. Им нечего было скрывать друг от друга. Они оба знали правду, генерал Конягин и его отражение. Еще совсем немного – и стремительное падение с пьедестала. Впереди прощальные учения, пара газетных снимков с подретушированными подглазьями, десяток рапортов с мольбами не отправлять в отставку. Потом забвение и бессонные старческие ночи на необъятной кровати, под которой обитают призраки прошлого. В качестве эпилога – обширный инфаркт миокарда. Самое страшное, что поделать с этим ничего нельзя.

– Не хочу! – выкрикнул Конягин с отчаянием. – Помоги, а? Сотвори чудо, ну что тебе стоит?

Иконописный лик Христа, к которому он обратился, был темен и мрачен. Спаситель не спешил откликаться на суетные мольбы всяких хмельных генералов. Конягин-то в господа бога вроде как веровал, да только к нему самому доверие бога было утрачено, вот в чем проблема. Общечеловеческая проблема, констатировал Конягин. Не дождавшись ответа на свой страстный призыв, он обвел взглядом пустую комнату. Не на кого было надеяться, не у кого просить помощи. Хоть давай объявление в газету. Мол, так и так, готов продать душу хоть самому дьяволу в обмен на молодость и былое здоровье. Посредников прошу не беспокоиться…

– Обращаться в любое время, чем раньше, тем лучше, – закончил мысль Конягин, жадно присосавшись к бутылочному горлышку.

Телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Водка полилась по подбородку на грудь, распространяя вокруг едкий запах. Перекосив лицо, Конягин уставился на трубку, чуть ли не подпрыгивающую от нетерпения. Уж очень ей хотелось огорошить хозяина какой-то новостью.

– Да, – бросил он в телефон, надеясь услышать короткий доклад майора Жгутова.

В ответ щелкнуло, грюкнуло, заскрежетало, потом протяжно завыло, словно там, в трубке, вовсю гулял ветер. Сразу сделалось зябко и неуютно. Так бывает, когда сидишь возле нерастопленного камина. Из него дует, а сырые дрова никак не желают заниматься.

– Слушаю! – рявкнул Конягин. Ему почудилось, что из телефонной трубки действительно тянет сквозняком, хотя, конечно же, ничего подобного не было и быть не могло. – Слушаю, черт подери!

– Алё-у, – донеслось сквозь какофонию помех.

Голос принадлежал мужчине. Искаженный до неживого жестяного звучания, он показался Конягину абсолютно незнакомым, хотя свой номер он кому попало не давал.

– Кто говорит? – Он приложил воющую трубку к другому уху.

– Я насчет командировки в Чечню, – сообщил мужчина, то ли умышленно игнорируя, то ли просто не расслышав заданный вопрос.

– Насчет… – Конягин опустился в кресло, потому что ноги у него сделались слабыми-слабыми. Особенно после того, как незнакомый голос проинформировал его про гибель вертолета «Ми-28», на котором майор Жгутов вылетел за компьютером. Компьютер исчез. Вместе с Бондарем. Вместе с сопровождавшей его девкой. Вместе с надеждами на благополучный исход операции.

Допив водку, Конягин тут же откупорил еще одну бутылку, поставил ее на стол. Выложил рядом наградной пистолет Макарова, украшенный золотым гербом СССР. Взял в руки обманувший ожидания телефон. Пробежался пальцем по клавишам, попискивающим так, словно это были сигналы о случившемся бедствии. Прежде чем набрать последнюю цифру номера, он выпил водки и подмигнул внучке, улыбающейся ему с портрета в рамочке. Ларочкино изображение было мутным. Как слезы, выступившие на глазах пьяненького деда.

* * *

Бывший доходный дом Афремова на Садово-Спасской улице в Москве мало изменился с тех пор, когда его квартиры сдавались внаем на заре двадцатого века. Все те же восемь полноценных этажей с пилястрами, добротная кровля, робкие намеки на башенки. Но это чисто внешнее впечатление. Внутри же все давно стало совсем, совсем по-другому. За сотню лет интерьер здешних квартир преобразился. Никаких тебе пережитков эпохи в виде этажерок, торшеров и абажуров, никаких пуховых перин или плюшевых скатертей с кистями, ни одного пузатого самовара и уж тем более – замызганного керогаза. Зато изобилие импортных телевизоров и видеомагнитофонов, пылесосов и компьютеров. Пользуются этими и многими другими благами цивилизации не какие-то там замшелые учителя гимназий или коллежские асессоры, а вполне современные люди, следящие за курсом доллара и стоимостью барреля нефти. Герои нашего времени, не боящиеся ни черта, ни дьявола, а одной лишь налоговой инспекции. Не задающиеся глупым вопросом «Что делать?», поскольку ответ давно известен. Жить– быть, добра наживать, есть-пить, чтобы другим в рот не попало. Такие вот нынче пироги, такие вот конфетки-бараночки. Прогресс – великая вещь. Выйдешь раньше на улицу, и что хорошего там увидишь? Сплошные кадеты с корнетами, семинаристы с гимназистами да кисейные барышни, способные лишь кадрили отплясывать или польку-бабочку. Корсеты, лорнеты, эполеты, штиблеты. Скучно, господа. Взгляду не за что зацепиться. На углу доходного дома усатый городовой с саблей мается или в лучшем случае пролетка с пьяненьким кучером на облучке. В подъезде какой-нибудь швейцар торчит, нахлебавшийся квасу с тараканами: «Чего изволите-с?» – «А денег побольше изволим-с. Есть у тебя они, хрыч бородатый? Нет? Ну так не возникай. Изыди, тень прошлого». Нынче призраки не в почете, нынче жизнь бьет ключом. На Садово-Спасской благодать, раздолье. Сверкающие иномарки туда-сюда шастают, магазины от заморских товаров ломятся, повсюду раскрепощенная молодежь пиво на ходу хлещет. Ближе к ночи можно запросто проститутку недорогую подыскать, ближе к утру – пьяненького киноартиста встретить. Все тут имеется, и для тела, и для души, буквально все.

Потому-то и любят здешние обитатели свою улицу, гордятся ею. Это вам не Мытищи какие– нибудь. Обувь на прохожих преимущественно добротная, штаны у мужчин немнущиеся, женские наряды по причине жаркой погоды сведены к минимуму. Походки – деловитые. Взгляды – уверенные. Лица… Нет, в наше время на лица посторонних людей лучше не заглядываться, а то не так поймут. Давайте лучше близлежащими зданиями полюбуемся. Вот хотя бы вышеупомянутым доходным домом. Его глухая боковая стена громадным рекламным щитом украшена: загорелый джентльмен со своей джентльменшей нечто импортное курят, а зубы у обоих при этом все равно почему-то белые, и на рак легких они явно не жалуются. На фасаде скромная мемориальная доска: так и так, мол, здесь в 1932–1933 гг. размещалась Группа изучения реактивного движения. Ну и кому это теперь нужно? И кто помнит, что в 1904 году здание архитектора Шишковского считалось одним из самых высоких в Москве? Где сейчас этот самый Шишковский О.О. или тот же Афремов Ф.А., для которого он дом отгрохал? В точности неизвестно, но наверняка в тех краях ни нового телесериала не увидишь, ни на презентацию не попадешь, ни даже самым паршивеньким телефоном не обзаведешься, чтобы принимать эсэмэски от родных и близких. Да и кто станет слать сообщения на тот свет, скажите на милость? Помер, так помер. Был да сплыл. Так что давайте наслаждаться жизнью, господа, покуда есть такая возможность. Особенно, ежели для того имеются все предпосылки. Вот как у обитателя трехкомнатной холостяцкой квартиры на восьмом этаже афремовского дома, славно погулявшего накануне по поводу своего отъезда на Волгу, куда он якобы убыл, да не прибыл. Для того и изобретена мобильная связь, чтобы держать свое истинное местонахождение в тайне – от жены, от подчиненных, от вышестоящего начальства. Именно для этих целей была приобретена генерал-майором Воротюком московская квартира, о существовании которой не знала ни широкая, ни узкая общественность… Ночью в этой квартире Воротюк отрубился, поутру продрал глаза и теперь бродил по комнатам в темно-бордовом бархатном халате на голое тело. То, ради чего он укатил в столицу, получалось у него только по утрам. Возраст. Но зато как получалось! Истраченные деньги того стоили. Мелодичный призыв звонка заставил Воротюка вздрогнуть и поспешно направиться к двери. Это могла быть только долгожданная девушка по вызову, каких в Москве тьма-тьмущая, а в Поволжье – днем с огнем не сыщешь.

Заглянув в «глазок», Воротюк нервно заскрежетал замками и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы пропустить гостью. Это была проститутка Марина Сорокина, явившаяся, чтобы подарить клиенту свою тридцатую профессиональную любовь за отчетный период. Из-за того, что внутри ее постоянно хлюпало, настроение у Марины было не ахти. Оценивающе взглянув на свекольную физиономию Воротюка, на его подвижный бледный нос, она извлекла из сумочки упаковку презервативов «Пинкер-тонус», выложила их на стол, стянула через голову платье и приготовилась к неизбежному.

– Что происходит в большом мире? – галантно осведомился Воротюк. – Как погода? Как дышится?

Марина пожала плечами. Она ненавидела всех клиентов, но больше всего – разговорчивых. К чему эти дурацкие вопросы? В большом мире крутятся большие бабки, погода – жаркая, а дышится в Москве, как всегда, тяжело. Стоит ли открывать рот, чтобы разглагольствовать об этом?

– Ты смотришь на меня, как какая-то Калигула, – проговорил Воротюк, роняя халат на пол. – В точности не знаю, чем она была знаменита, по-моему, она превращала мужиков в соляные столбы. Взглядом, – уточнил он, жадно наблюдая за тем, как Марина избавляется от трусов. Господи, сколько лишних слов!

– Один соляной столб я уже вижу, – игриво улыбнулась Марина, бросив взгляд на вялый отросток, подергивающийся под волосатым брюхом Воротюка. Эта штука была копией его носа.

– Двадцать восемь сантиметров в рабочем состоянии, – самодовольно усмехнулся он.

– Фантастика!

Присевшая на корточки Марина принялась упаковывать отросток в прозрачную оболочку презерватива. Зажмурилась. Набрала в грудь побольше воздуха. Неохотно разлепила напомаженные губы.

* * *

К ее облегчению, все закончилось очень быстро. Не прошло и двух минут, как запыхавшийся Воротюк прижал к уху мини-трубку японского телефона.

– Здравствуй, Николай, – молвила она голосом Конягина.

– Привет, Павлуша.

Воротюк стянул с себя потяжелевший презерватив, глянул на его содержимое и сокрушенно цыкнул зубом: спермы было на самом донышке, хотя в последний раз генерал тешил плоть месяца три назад.

– Ушицой балуешься? – Голос Конягина звучал вроде бы бодро, но не так, как обычно.

– Какой еще ушицей? – насторожился Воротюк.

– Двойной, наверное. Из белорыбицы.

– С чего ты взял?

– Чмокаешь в трубку, аппетитно так.

– Тебе показалось, – буркнул Воротюк, выбрасывая презерватив в форточку.

– Ну и как там на Волге? – равнодушно спросил Конягин.

– На Волге? – Воротюк проводил взглядом улизнувшую в ванную проститутку Марину. – Замечательно. Тут, знаешь, что ни утес, то темным мохом оброс.

– Стеньки Разина челны на простор речной волны выплывают?

– Члены выплывают, – рассердился Воротюк, которому все меньше нравилось настроение заместителя. – Ты с утреца поддал, что ли?

– Самую малость. Наркомовские сто грамм.

– А не обкомовские полкило, случаем?

– Хо-хо-хо, насмешил!

– Веселиться потом будем, когда проблема уладится. Как наши дела, Павлуша?

– Наши дела швах, – бодро доложил Конягин. – Можно сказать, накрылись мы с тобой медным тазом, Николай. Как говаривала моя покойная внучка, амбец подкрался незаметно…

– Но-но! – прикрикнул Воротюк. – Не смей раскисать раньше времени. Сейчас вся надежда на тебя.

– Надежды юношей питают, – хихикнул Конягин. – Только мы с тобой давно из пионерского возраста вышли. Старперам, вроде нас с тобой, в следственном изоляторе – хана.

Вздрогнувший Воротюк неумело перекрестился, после чего заговорил увещевающим тоном, каким принято разговаривать с тяжело больными, психически ненормальными и детьми:

– Ты, как я погляжу, не в форме, Павлуша. Давай поступим так. Поспи, приведи себя в порядок, а потом перезвонишь, ладно? – Воротюк посмотрел в направлении двери ванной комнаты, где скрылась проститутка. – Меня, честно говоря, время поджимает.

– Еще как поджимает, – подтвердил Конягин. – Я бы выразился так: подпирает. Приперло уже… К стенке.

– Что за шутки?

– Какие могут быть шутки, когда взрывпакет в желудке. Капут нам, Николай. Хана. Капитан-то компьютер забрал.

– Какой капитан? Этот твой… м-м, Джеймс Бонд с Лубянки?

– Его зовут Бондарь, Евгений Бондарь. Думаю, ты скоро о нем услышишь. Очень скоро. Раньше, чем тебе хотелось бы.

– В чем дело? – занервничал Воротюк, которому вдруг приспичило немедленно облачиться в халат и запахнуть его поплотнее. – На что ты намекаешь?

– Я послал по душу Бондаря вертолет с верным мне человеком, майором Жгутовым, – пояснил Конягин, выдержав еще одну паузу. – Он бесследно исчез.

– Жгутов? Вертолет?

– Бондарь. Хотя можно сказать, что Жгутов и вертолет исчезли тоже. Взорвались они, вернее, капитан их взорвал. Такие вот пироги, Николай. С вишневыми косточками.

– Отставить пироги! Ты внятно излагай, – потребовал Воротюк. – Не тяни слона за хобот.

– Психуешь? – спросил Конягин. – Правильно делаешь, что психуешь. Повторяю еще раз, специально для слабонервных. Капитан Бондарь выполнил поручение и вышел на связь. Я сказал Жгутову, что капитан – осведомитель Черного Ворона, а его девка – «белый чулок», ну, чеченская снайперша. Жгутов сделал вид, что поверил, и вылетел на ликвидацию.

Халат соскользнул с забегавшего по комнате Воротюка.

– Куда все-таки запропастился Бондарь с компьютером? – заорал он. – Откуда взялась посторонняя девка?

– У-эх, – крякнул Конягин с наслаждением. – Хор-роша, зараза!

– Кто?

– Водочка. Насчет девки не знаю, врать не стану.

– Ты совсем охренел? – Воротюк замер, наливаясь тяжелым, удушливым, предгрозовым спокойствием. – Почему жрешь водку, вместо того чтобы искать капитана? Если он приволочет компьютер в ФСБ, нам кранты. Точнее, не нам – тебе, лично тебе, Павлуша. Делом-то займется военная прокуратура, а не какая-то другая. А уж я найду способ утопить тебя, как слепого котенка… Замочу в сортире – пикнуть не успеешь!

– Ой, как страшно, – шутовски заблажил Конягин. – Что же мне делать, товарищ генерал– майор? Как искупить свою вину? Какие будут ваши указания, товарищ начштаба?

– Не юродствуй, мудак. – Встретившись взглядом с проституткой, вышедшей из ванной, Воротюк жестом отправил ее обратно. – Слушай меня и запоминай, – продолжал он, понижая голос до еле слышного гудения. – Нужно объявить, что на территории Чечни под видом милиционера действует террорист, бандит и насильник, которого следует изловить, а еще лучше – уничтожить. Мол, он вооружен и очень опасен, а потому живым брать его не обязательно, понимаешь меня, Павлуша? – Воротюк опустился на стул, словно разговор с бестолковым подчиненным совершенно вымотал его. – Брось весь личный состав на облаву, пусть прочесывают лес, устраивают засады, ищут его с «вертушек». Компьютер потом отыщется среди личных вещей убитого.

– Могу предложить другой вариант, – заявил Конягин.

– Ну-ка, ну-ка?

– Хорошо бы на Бондаря чеченских боевиков натравить. Сообщить им, что это он Черного Ворона убил, дать его приблизительные координаты…

– Умно! – воскликнул Воротюк. – Очень умно! Действуй, Павлуша. Развивай наступление на обоих фронтах одновременно.

– Нет, – возразил Конягин уже не приподнятым, а каким-то замогильным голосом. – Бесполезно все это. Уйдет Бондарь. Уже ушел.

– Вздор! Из четырнадцатого квадрата просто так не выберешься! – Воротюк осекся, сраженный внезапной идеей. – Слушай, а капитан больше на связь не выйдет? Можно было бы его запеленговать и…

– Вот и пеленгуй, Николай. Флаг тебе в руки.

– Какой флаг?

– Известно какой. – Конягин пьяно продекламировал: – Знамя красное трепещет на ветру, незаметно я им сопли подотру…

– Гляди, как бы тебе твое веселье боком не вышло, – процедил Воротюк с угрозой. – Как бы тебя в гробу красным знаменем не накрыли.

– Не пугай меня, Николай. Я свое отбоялся, отдрожал. Отхожу на заранее подготовленные позиции, образно выражаясь.

Конягин умолк. После продолжительного бульканья в трубке опять раздался его голос, очень тихий, очень усталый, почти безжизненный:

– Дальше сам кашу расхлебывай, Николай. Прощай, боевой товарищ. Не поминай лихом.

– Что значит: прощай? – взвизгнул Воротюк таким пронзительным голосом, словно был он не генералом, а бабой, рядившейся в генеральские одежды.

– А то и значит, – тоскливо произнес Конягин. – Время доставать пистолеты.

– Какие пистолеты?

– Наши, Николай, наши. Те самые, которыми мы так гордились… Мы ими гордились, и они нам пригодились. – Выдавший стишок Конягин непроизвольно хихикнул. – Кумекаешь, о чем я толкую?

Воротюк вспомнил. Как только в стране началась свистопляска под кодовым названием «Перестройка», он и Конягин обзавелись именным оружием с золотыми изображениями Государственного герба СССР на рукоятках. Партия пистолетов Макарова была выпущена к 23 февраля 1968 года, когда армия праздновала свое пятидесятилетие. Все тогдашние маршалы были награждены такими «пээмами». Когда они погибли под обломками рухнувшего Советского Союза, на смену им пришли новые командиры, обладавшие новым мышлением, о котором так часто говорил Горбачев. Высший офицерский состав, обрядившийся в фуражки с эсэсовскими тульями, мародерствовал без страха и упрека, как будто дело происходило не в родной стране, а на вражеской территории. Почетные именные пистолеты с гербами из чистого золота были лишь каплей в море награбленного генералами, но зато каплей яркой, ласкающей взор, радующей душу. Воротюк остановил выбор на личном «ПМ» Буденного. Конягин обзавелся пистолетом Ворошилова. Таблички с выгравированными фамилиями маршалов были заменены соответствующими; кроме того, ценные трофеи обзавелись курками и спусковыми крючками, отлитыми из золота высшей пробы. Переплюнуть Саддама Хусейна с его инкрустированными золотом пистолетами и автоматами не удалось, однако Воротюк и Конягин диктатору не завидовали и правильно делали. С ними ведь никто не воевал, никто их не преследовал, не отлавливал, не обвинял в преступлениях перед народом. Можно сказать, до сегодняшнего дня оба генерала жили припеваючи, в свое удовольствие, в боевых действиях не участвуя, пороха не нюхая. И вдруг эта странная фраза: «Время доставать пистолеты».

– О чем ты? – спросил Воротюк.

– О том, что напрасно мы с тобой чужие пистолеты присвоили, Николай, ох, напрасно, – откликнулся замогильным голосом Конягин. – Теперь маршалы нас расстреляют без суда и следствия. Как врагов народа.

– Ты о чем? – переиначил вопрос похолодевший Воротюк.

– Не понимаешь?

– Не понимаю, Паша!

– Сейчас поймешь, – прошептала трубка. – Слушай…

Воротюк застыл. Хлесткий звук выстрела… Слабый стон… Глухой стук… Тишина… Мертвая тишина.

– Павлуша! – запоздало крикнул Воротюк, после чего отнял онемевшую трубку от уха. Он сделал это так поспешно, словно оттуда могла брызнуть кровь, пролившаяся за тридевять земель от Москвы.

Глава 17

Кошки-мышки с судьбой-злодейкой

Дым от сбитого вертолета стоял коромыслом. Черный столб поднимался в небо почти вертикально, словно оповещая возможных преследователей о местонахождении Бондаря и его спутницы. В том, что рано или поздно они появятся, можно было не сомневаться. В очередной раз повторилась непрерывная история предательств, измен и подлостей, начавшаяся с сотворения Адама и Евы и продолженная их сыновьями, нареченными Авелем и Каином. Генералы решили избавиться от Бондаря. Мавр сделал свое дело, мавр должен был уйти. Не на все четыре стороны, не куда глаза глядят. На тот свет. В мир иной. Ломать голову над причинами столь резкой перемены в планах Конягина и его приближенных не было смысла. Взывать к его совести – тем паче. Вместо этого, припоминая топографические линии виденной однажды карты, Бондарь размышлял, куда лучше податься. Как тот витязь на распутье, которому, в принципе, без разницы, в какую сторону сворачивать, лишь бы подальше от верной погибели.

Не было только пути назад.

Обратиться за помощью на Лубянку Бондарь тоже не мог. Это была его личная авантюра, так что выкручиваться следовало собственными силами. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих? Что ж, в таком случае остается держаться на плаву до последнего.

Бондарь докурил сигарету, воткнул окурок в землю, прикрыл его камешком и посмотрел на Алису:

– Успокоилась?

– Надеюсь, – сказала она, вытирая слезы кулаками.

Она проделала это совершенно по-мальчишески: зло, решительно, резко. Ее перепачканные травяной зеленью колени кровоточили, майка зияла множеством дыр, юбчонка перекрутилась задом наперед. Взгляд Бондаря задержался на ее протершихся до дыр носках. Путешествие с босой девушкой по предгорьям Кавказа не сулило ничего хорошего ни ей самой, ни тому, кто взялся ее сопровождать. То есть ему, капитану Бондарю.

– Отсюда надо уходить, – сказал он. – Но сначала сменим твой имидж.

– При чем тут имидж?

Алиса так и не дождалась разъяснений. Оставив ее одну, Бондарь молча сбежал вниз по откосу, а через несколько минут возвратился, чтобы швырнуть перед ней офицерскую рубаху и ботинки.

– Одевайся, – велел он. – Штаны на господине офицере подгорели, но зато все остальное в целости и сохранности.

– Ты снял это с мертвеца? – спросила Алиса, медленно поднимаясь на ноги.

– Нет, с медведя. Шлялся, знаешь ли, в военной экипировке поблизости, форсил.

– Не смешно. Я ни за что не оденусь в одежду мертвого.

– Иначе нельзя, – холодно возразил Бондарь. – Неизвестно, сколько километров нам придется пройти. Не в таком же виде. – Он скептически взглянул на Алису. – Твоего наряда часа на полтора хватит в лучшем случае.

Она приподняла рубаху двумя пальцами и тут же уронила обратно:

– На рукаве кровь…

– И на воротнике тоже. Ну и что?

– Я не смогу…

– Еще как сможешь.

– А я говорю тебе: нет!

– А я говорю тебе: да!

– Нет!

– Да!

Бондарь неожиданно развернул Алису к себе спиной и рванул на ней майку, тут же разползшуюся в клочья. Перебросил через ее плечо рубаху с заблаговременно оторванными погонами. Подтолкнул в направлении груды камней со словами:

– Прежде чем надевать ботинки, тщательно обмотай ноги. На туалет у тебя ровно семь минут. Замешкаешься, будешь догонять меня вприпрыжку. Если, конечно, ты сообразишь, в каком направлении я ушел.

– Ну и убирайся, – топнула ногой Алиса.

– Счастливо оставаться. – Бондарь повернулся к ней спиной.

– Подожди! – вырвалось у нее.

– Ладно, жду. Осталось шесть минут сорок две секунды.

– Я тебе не солдат!

– Шесть минут тридцать восемь секунд.

– Меня просто бесит твоя бесцеремонность!

– Тридцать пять секунд…

– Обращаешься со мной, как со своей собственностью!

– Тридцать секунд…

– Только попробуй меня здесь бросить, – угрожающе произнесла Алиса, метнувшись к валунам.

– А я тебя не брошу, – пробормотал оставшийся один Бондарь. – Повода не будет. Ты управишься за четыре с половиной минуты.

Он ошибся всего на двенадцать секунд.

* * *

Второй привал сделали после полудня, когда Алиса по-собачьи вывалила язык и уже чуть не припадала на четвереньки. Рубаха на ней потемнела от пота, но, в общем-то, смотрелась неплохо. Куда лучше, чем державшаяся на честном слове маечка, решил Бондарь. Бродить по безлюдным местам в компании полуголой девушки – слишком трудное испытание для мужчины, решившего стать порядочным семьянином.

– Как ноги? – спросил он.

– Они разве у меня есть? – простонала свалившаяся на траву Алиса. – Лично я никаких ног не чувствую.

Они у нее были. Природа позаботилась о том, чтобы ни один нормальный мужчина не забывал об этом волнующем обстоятельстве.

– Это как раз хорошо, что ты не чувствуешь ног, – обронил Бондарь.

– Ха! – саркастически воскликнула Алиса. – Куда уж лучше!

– Я серьезно говорю. – Бондарь сунул в рот травинку, заменяющую ему сигарету. – Вот если бы ты сбила ноги ботинками до кровавых мозолей, то ты бы их постоянно чувствовала. Каждую секунду. – Он швырнул Алисе рюкзак и посоветовал: – Разуйся и положи ноги повыше, чтобы кровь отливала.

– Зачем разуваться, если скоро опять в путь?

– Все равно придется перематывать портянки заново.

– Портянки! – Алиса то ли всхлипнула, то ли усмехнулась. – Это была майка от «Готье». Знаешь, сколько она стоила?

– Понятия не имею, – пожал плечами Бондарь, меланхолично грызя стебелек.

– Двенадцать тысяч рублей.

– Твои собратья по разуму умрут от зависти, когда узнают, как ты распорядилась маечкой от «Готье».

– Лишь бы я не умерла, – откликнулась Алиса, забрасывая ноги на рюкзак. – Сил моих больше нет.

– Это поправимо.

– Каким образом? Хочешь сделать мне массаж?

– Личного массажиста из меня не получится, – сухо произнес Бондарь, – не то образование. Зато я знаю другие средства от усталости.

– Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит, – продекламировала Алиса, закидывая руки за голову. Подмышки у нее успели ощетиниться молодой порослью, и, странное дело, выглядело это довольно возбуждающе.

Приподняв одну из ее ног, бессильно раскинутых поверх рюкзака, Бондарь пошарил внутри и извлек индивидуальную аптечку со стандартным набором медикаментов.

– Что там имеется? – полюбопытствовала Алиса, косясь на кожаный футляр. – Мне бы какого-нибудь яду, желательно, быстродействующего. Чтобы не мучиться. – Она томно посмотрела на Бондаря. – Мужчина, не угостите даму цианистым калием?

– Цианистый калий вреден для здоровья, – ответил Бондарь.

– Для здоровья вредно буквально все.

– Ошибаешься. Вот, например, таблетки для обеззараживания воды. – Удовлетворенно хмыкнув, он сунул упаковку в нагрудный карман. – Кинь такую в любую лужу и пей сколько влезет, только грязь процеживать сквозь зубы не забывай.

– Мы будем пить из луж?

– А ты полагаешь, что здесь под каждым кустом припрятана упаковка тонизирующих напитков?

– Джин-энд-тоник сейчас бы не помешал, – мечтательно протянула Алиса.

– Есть вещи получше, – сказал Бондарь, вскрывая упаковку боевого стимулятора. – Попробуй-ка. – Он протянул девушке две таблетки и фляжку, воды в которой осталось на самом донышке. – Проглотишь, запьешь, через пять минут кузнечиком запрыгаешь.

– Это что-то вроде экстази?

– Экстази пусть ваши диджеи заглатывают, чтобы языком трепать без перерыва, – проворчал Бондарь. – У тебя на ладони так называемые боевые стимуляторы. Плохие командиры пичкают ими солдат перед атакой. У самых слабых силы появляются, у трусливых – бесстрашие.

– А как поступают хорошие командиры? – спросила Алиса, недоверчиво разглядывая белые, в серую крапинку, таблетки.

Бондарь выбросил измочаленную травинку, уставился вдаль и ответил:

– Они сами по себе стимуляторы.

– Значит, ты не очень хороший командир, – констатировала Алиса, запивая подношение водой из фляжки. – Ты не в силах заразить меня собственным примером.

Бондарь ухмыльнулся. Эта городская девушка продолжала хорохориться, что говорило в ее пользу. Многие современные мужчины уже давно раскисли бы, проявляя себя безвольными слизняками, раздавленными тяжестью выпавших на их долю испытаний. А Алиса держалась. Шутила. И если уж плакала, то утирала глаза отнюдь не женским жестом.

– Я не в силах заразить тебя своим примером, – сказал Бондарь, – потому что ты никудышный вояка. Но в разведку я бы с тобой пошел.

– Я с тобой тоже, – призналась Алиса. – Если быть точной, то уже пошла. Спасибо, что возишься со мной.

– Благодарить будешь, когда возвратимся домой.

– Я хоть сейчас готова. – Алиса многозначительно повела бровями.

– Энергия бьет через край? – вкрадчиво осведомился Бондарь. – Молодая кровь играет?

– Что-то вроде того.

– Тогда подъем, – скомандовал Бондарь, выдергивая рюкзак из-под расслабленных ног девушки.

– Наконец-то, – обрадовалась Алиса. – А то твои стимулирующие таблетки подействовали на меня весьма специфическим образом. Признайся, ты не возбудитель мне подсунул, Женя?

– Будешь много болтать – накормлю слабительным, – пригрозил Бондарь и отвернулся.

От его спины веяло таким холодом, что Алиса не решилась прильнуть к нему хоть на секундочку, как того хотелось.

* * *

Дождь, как это часто бывает в горах, собрался неожиданно. Еще несколько минут назад облачные хмари клубились вокруг далеких горных вершин, а теперь голубизна неба сменилась серой пеленой, поглотившей краски и звуки летнего дня. Сделалось сумеречно, хотя до вечера было еще далеко. Сразу за редкой линией кустов, перед которой остановились путники, начиналась пологая долина. В ее нижней части виднелись обгоревшие останки вымершего поселка. Присмотревшись, можно было заметить проходящую мимо дорогу. Автомобилей на ней не было, если не считать ржавого автобуса без колес. Судя по проросшей в колеях траве, здесь давно никто не ездил. И не жил.

– Как дела? – спросил Бондарь, обернувшись к присевшей на корточки Алисе.

– Отлично, – соврала она.

На ее бледных щеках рдели розы лихорадочного румянца, лоб лоснился от испарины, на висках и шее проступили вздувшиеся вены. Действие стимуляторов заканчивалось, начинался период так называемого «отходняка», схожий с сильнейшим похмельем.

– Еще полчасика выдержишь? – спросил Бондарь.

– Хоть десять часов, – пропыхтела Алиса. – Особенно, если ты дашь мне еще парочку своих волшебных таблеток.

– Не дам, – покачал головой Бондарь. – Подстегивать непривычный к физическим нагрузкам организм опасно.

– Я больше не могу, – призналась Алиса, роняя голову на грудь.

В том, что она совершенно вымоталась, не было ничего странного. Удивительно было как раз то, что она доплелась до места очередного привала. Стоило лишь взглянуть на ее ноги и представить себе, сколько весят надетые на них ботинки, чтобы восхититься выносливостью девушки. Однако Бондарь не привык восхищаться вслух. Вместо этого он буркнул:

– Если станет совсем невмоготу, скажи. Я тебя понесу.

Алиса подняла завешенное волосами лицо:

– Как жених невесту?

– Как Ленин – бревно.

– Сравнивать девушку с бревном некрасиво.

– Беру свои слова обратно, – сказал Бондарь. – Я понесу тебя, как мешок с картошкой.

– Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент. Вот если бы я сравнил тебя с мешком авокадо, тогда другое дело.

Алиса фыркнула. Бондарь снова раздвинул листву, вглядываясь в открывшуюся взору долину. Возможно, когда-то здесь функционировал нелегальный нефтезаводик, гнавший вонючий желтый бензин, за который платили пахучими зелеными купюрами. Теперь это раздолье закончилось. Поселок был уничтожен то ли враждующими тейпами чеченцев, то ли федеральными войсками, но факт оставался фактом: единственным уцелевшим зданием была приземистая кошара на отшибе, криво прилепившаяся к пригорку. Ее прохудившаяся крыша сулила хоть какое-то укрытие от дождя, первая капля которого уже упала на щеку Бондаря. Сам он предпочел бы переночевать под открытым небом, но, покосившись на девушку, принял иное решение:

– Идем. Впереди нас ждет ужин и кров над головой.

– А двуспальная кровать? – осведомилась Алиса, разгибая поясницу с грацией столетней старухи.

– Качественный секс взбодрил бы меня немного.

– Качественный секс загнал бы тебя в могилу, – отрезал Бондарь, успевший привыкнуть к шуточкам подобного рода.

– Так убей меня, – оживилась Алиса, – я не против.

– Если мне и хочется кого-нибудь прикончить, так это твоего супруга.

– С ним я сама разберусь. Ты не тронешь его и пальцем, договорились?

– Дело хозяйское, – буркнул Бондарь.

Его взгляд не выражал ровным счетом ничего. Так смотрят хищники, притворяющиеся, что их абсолютно не интересует ускользнувшая из-под носа добыча.

* * *

Некоторое время они молча шагали по косогору, вздрагивая от попаданий дождевых капель, холодных и тяжелых, как свинец. Серая пелена окутала долину. Попадавшиеся по пути валуны походили на кости и черепа доисторических чудовищ. Было очень тихо, только редкий дождь шуршал по одежде. Приближающаяся кошара была окружена утоптанной землей, сквозь которую до сих пор не сумела пробиться трава. Но запаха навоза не ощущалось, и овечьего блеяния не было слышно. Здесь царило запустение. Глядеть на крохотные черные окошки кошары было неприятно. Словно в глаза слепцу заглядываешь. Всеми покинутому слепцу, спятившему от одиночества.

– Не слишком уютный домик, – заметила Алиса, когда они проникли на территорию пустого загона, окруженного полуразвалившейся оградой. – Как могут люди жить в таких лачугах, не понимаю.

Бондарь хотел сказать, что в заброшенной кошаре когда-то обитали овцы, а не люди, но промолчал. Потому что из дверного проема материализовалась как раз вполне человеческая фигура. Это была пожилая чеченка, красные веки которой жутковато контрастировали с траурным одеянием.

– Здравствуйте, добрые люди, – произнесла она на почти чистом русском языке.

– Мир твоему дому, – сказал Бондарь, снимая автомат с предохранителя.

– Ай, – вскрикнула Алиса, пятясь, как будто перед ней возникло привидение.

– Не бойтесь, я тут одна. – Чеченка обнажила в улыбке вполне еще здоровые зубы. – Заходите, гостями будете.

– Там видно будет, – туманно сказал Бондарь, пытаясь определить, что за женщина находится перед ним и чем она здесь занимается.

Она словно прочла его мысли, махнув рукой в сторону ржавых останков автобуса:

– В нем ехали двое моих сыновей, дочь, мать и отец. И еще много родственников. Солдаты сказали: будем вас эвакуировать. Посадили в автобус и стали стрелять из пушки. Всех сожгли.

Голос чеченки был совершенно бесстрастным. Словно она тоже сидела в расстрелянном автобусе, а потом воскресла, но уже начисто лишенная каких-либо эмоций.

– Сочувствую тебе, – произнес Бондарь, заглядывая в кошару. Стволы его автоматов были направлены вверх, но указательные пальцы лежали на спусковых крючках.

– Мне твое сочувствие ни к чему, – ответила чеченка. – Меня жалеть не надо, мне здесь хорошо. Как приходит лето, прихожу сюда и разговариваю со своими. День, два, неделю. Сколько захочу, столько и разговариваю.

Сумасшедшая? Сообщница бандитов, заманивающая доверчивых путников в западню? Бондарю никогда не доводилось сталкиваться с женщинами-боевиками, но на всякий случай он получше присмотрелся к незнакомке, как поступил бы при встрече с любым чеченцем в возрасте от десяти до ста лет.

Боевика можно вычислить по нескольким приметам. Материя на его правом плече потерта от постоянного ношения автомата, само плечо опущено ниже левого. Последняя фаланга указательного пальца отмечена мозолью, оставленной спусковым крючком. Левая рука вечно полусогнута, как бы придерживая цевье автомата, рукав характерно лоснится. Поры кожи забиты пороховой копотью, поэтому лица часто кажутся чумазыми. Одним словом, стрелок стрелка видит издалека.

Чеченка, перехватив изучающий взгляд Бондаря, подтянула длинные рукава растянутой кофты и показала ему свои растопыренные пальцы:

– Смотри. Я никогда не держала в руках огнестрельное оружие.

– Вижу, – буркнул Бондарь и неожиданно нырнул в кошару. Его глаза буравили полумрак, ища какие-нибудь подозрительные детали, но, похоже, здесь действительно никого не было. Клочья полусгнившей соломы, дырявые корзины, несколько овечьих шкур, развешанных на шестах. Под самой крышей тянулся настил, служивший чем-то вроде чердака. Пахло тленом и запустением. Шестое чувство подсказывало Бондарю, что здесь никто не прячется, но для очистки совести он все же решил обойти кошару, где намеревался провести ночь. Правда, присутствие чеченки означало, что спать придется вполглаза, потому что незнакомым людям в диких краях доверять нельзя. И все же худая крыша лучше, чем никакой. Особенно, когда на твоем попечении изнемогающая от усталости девушка.

Сдавленный возглас Алисы застал Бондаря на дощатом настиле под крышей, куда он забрался по шесту с перекладинами. Недолго думая, он нырнул в щель между жердями крыши и, очутившись снаружи, похолодел от ужаса. Черная вдова, вооружившись вилами, надвигалась на отступающую Алису, явно намереваясь проткнуть ее насквозь. Впрочем, хватило бы даже царапины, нанесенной ржавыми остриями. Этими вилами выволакивали из кошары дохлых овец и делали аборты живым. В результате орудие труда превратилось в настоящее бактериологическое оружие, которым можно было прикончить десяток девушек вроде Алисы.

– Женя! – крикнула она, с трудом увернувшись от яростного выпада чеченской фурии.

– Не подпускай ее к себе!

Стрелять по мечущимся внизу фигурам было слишком опасно, тем более что дождь уже хлестал вовсю, а хорошенько прицелиться у Бондаря возможности не было: жерди крыши под его тяжестью трещали и прогибались. Сделав на них нечто вроде стойки гимнаста, раскачивающегося на брусьях, он швырнул тело вперед и приземлился в паре метров от орудующей вилами чеченки. Это был смертельный номер. Чеченка предугадала его маневр. Как только Бондарь взмыл в воздух, она ринулась наперехват, намереваясь наколоть летящее тело на зубцы. Ее подвела подмокшая подстилка из прелой соломы, разъехавшаяся под ногами. Ударившись затылком о землю, чеченка на мгновение сомкнула веки, а когда открыла глаза вновь, перед ними мерцала сталь клинка.

– Дай сюда, сука, – потребовал нависший над нею Бондарь, берясь одной рукой за древко вил.

– Нет, – каркнула чеченка.

– Да.

Вырванные вилы улетели на крышу кошары, после чего острие ножа коснулось аорты на жилистой шее, мокрой от дождя.

– Не смей! – завопила Алиса. – Она больна.

– Она чуть не убила тебя…

– Чуть-чуть не считается!

– И убьет при первой возможности, – закончил свою мысль Бондарь. – Оставлять ее в живых все равно что согревать змею на груди.

– Так пусть уходит, – предложила Алиса. – Отпусти ее, Женя.

– Я уйду, – сказала чеченка, веки которой покраснели еще сильнее, хотя на них не проступило ни одной слезинки. – Я уйду, и больше вы меня никогда не увидите. Клянусь памятью своих детей.

Несколько долгих секунд Бондарь смотрел на нее, распластавшуюся у его ног под проливным дождем. Внутренний голос твердил ему: «Убей гадину, убей, убей! Как ни прискорбно, но иного выхода нет». А сердце требовало: «Пощади женщину… Пощади несчастную вдову, безутешную мать… Она безумна, но ты должен понять ее горе, должен простить… Потому что в ее трагедии есть толика и твоей вины тоже… Все русские виноваты перед чеченцами, точно так же, как те виноваты перед русскими. Пора разрывать этот замкнутый круг. Хватит кровопролития. Вспомни христианские заповеди. Не суди… Не убий… Подставь щеку… Черт побери, как же это трудно – быть православным!

– Вставай, – проворчал Бондарь, даже не подумав подать чеченке руку. После случившегося у него не было желания проявлять галантность.

– Спасибо, сынок, спасибо, милый, – зачастила она, поспешно вскакивая на ноги и поправляя сбившуюся назад косынку.

– Я тебе не сынок, овца красноглазая.

– Женя! – укоризненно крикнула Алиса.

– Что «Женя»? Эта гадина собиралась проткнуть тебя насквозь, а я должен с ней миндальничать?

– Нужно уметь проявлять милосердие.

– И великодушие, – глухо добавил Бондарь, понимая, что совершает ошибку, может быть, непоправимую.

– И великодушие, – подтвердила Алиса. – Посмотри на эту пожилую женщину. Ты с ней собираешься воевать? Лучше бы пожалел ее.

– Спасибо, деточка, – прошелестела черная вдова, пятясь. – Меня жалеть не надо, меня Аллах уже пожалел. Лишил меня ума, скоро лишит памяти. Больше не вернусь сюда. Тут никого нет, все кончилось.

Сгорбившись, она устремилась прочь, готовясь вот-вот раствориться за пеленой дождя.

– Куда же вы? – окликнула ее Алиса. – Переждите хотя бы грозу.

– Это не гроза, – прокричала чеченка. – Ты еще не знаешь, что такое гроза в наших горах.

С этими словами она исчезла, а Бондарь еще долго стоял на пороге кошары, вслушиваясь в шум дождя. Почему-то ему казалось, что прощальная тирада чеченки должна завершиться раскатами ведьмовского хохота, но лишь водяные струи шуршали вокруг, монотонно, как в начале всемирного потопа.

* * *

Бондарь велел себе проснуться в два часа ночи и открыл глаза как раз вовремя, что его абсолютно не удивило. Привычка – вторая натура. Он осторожно повернул голову. Алиса спала, прижавшись к его боку, будить ее ужасно не хотелось, но он все же потрепал ее по плечу:

– Эй, просыпайся, кавказская пленница.

– С ума сошел? – заныла она, пытаясь свернуться на сене калачиком.

– Р-разговорчики! – И до сих пор в голосе Бондаря было трудно распознать хотя бы одну нежную нотку, а теперь его тон сделался и вовсе безжалостным. – Подъем!

– К чему такая спешка? – осведомилась Алиса, осоловело хлопая ресницами. – Неужели приступ непреодолимой страсти? Что ж, готова соответствовать. – Она энергично потянулась, сделавшись похожей на кошку, опрокинувшуюся на спину.

Бондарь отвел взгляд и отчеканил:

– Прекрати кривляться. Мы уходим.

– Куда? – изумилась Алиса.

– Неважно. Просто уходим.

– Вот прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – кивнул Бондарь.

– Ночью?

– Если тебе не хочется уходить ночью, то можешь назвать этот час предрассветным. Так будет поэтично.

– Но вокруг сыро! – капризничала Алиса. – Мы промокнем и простудимся.

Бондарь взял ее за плечи, развернул к себе лицом и произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Черная вдова, которая встретила нас с вилами в руках, уже наверняка направила сюда своих недобитых родственников. Это даже хорошо, но оставаться здесь нельзя. Насморк излечим. Смерть – необратима.

– Ты сказал: «Это даже хорошо»? – недоверчиво спросила Алиса.

– Именно так.

– Тебе не терпится уничтожить еще десяток-другой чеченцев?

– Этим займутся другие, – сказал Бондарь.

– Кто?

– Скоро узнаешь. А теперь собирайся.

– Голому собраться – только подпоясаться, – пожала плечами Алиса, поднимаясь на ноги.

Дождь давно закончился, тучи уплыли в неведомые края, лунное сияние проникало в кошару сквозь каждую дыру, освещая ее молочным призрачным светом. Выбравшись наружу первым и дождавшись Алису, Бондарь вручил ей трофейный «АКМ», сопроводив жест словами:

– Стрелять я тебя научил, так что будь добра носить оружие сама.

– У тебя автомат лучше, – завистливо сказала Алиса, пристраивая «АКМ» на плечо.

– «Калаш» как «калаш». – Бондарь хмыкнул.

– У него рожок больше, чем у моего.

– Соображаешь.

– Тут ума большого не надо.

– Ум нужен при любых обстоятельствах, – возразил Бондарь. – Смекалка тоже. Вот, гляди, к моему автомату приспособлен магазин от ручного пулемета Калашникова. Он вмещает в себя на пятнадцать патронов больше, чем автоматный.

– То есть сорок пять штук, – без труда подсчитала Алиса.

– Так точно. – Бондарь медленно двигался вокруг кошары, вглядываясь в темноту. – Жаль только, что калибр у патронов 5,45, а не 7,62, как раньше, – продолжал он. – Это наши конструкторы во время войны в Афгане намудрили, на американскую винтовку «М-16» ориентируясь. Но у «пятерки» рассеивание сильнее и отклонение очень уж значительное.

– Отклонение – это плохо, – понимающе кивнула Алиса. – Встречаешь мужчину, влюбляешься в него по уши, а он, оказывается, оружием интересуется больше, чем девушками. Неужели пальба настолько увлекательнее секса?

– Еще одно слово о сексе, – предупредил Бондарь, – и я поведу тебя через самые густые заросли, какие попадутся по дороге. Это будет что-то вроде отрезвляющего душа. А потом мы устроим марш-бросок километров эдак на десять. И завтракать будем в ужин, причем не сегодня, а завтра.

– Закалка – закалкой, но о половом воспитании молодежи тоже забывать не следует, – сказала Алиса тоном прилежной ученицы.

Бондарь, привыкший к ее выходкам, лишь фыркнул. Переход через залитую лунным светом равнину производился короткими перебежками. Припадая к влажным валунам, Бондарь косился на подражающую ему Алису и думал, что они могли бы стать отличной парой. А совершая очередной рывок, он ни на секунду не забывал о том, что она рядом, и невольно подлаживался к ее манере бега. Довольно странное занятие для разведчика, находящегося на вражеской территории.

– Привал, – сказал Бондарь, когда они достигли скалистой гряды и, пройдя около полукилометра на север, наткнулись на удобную во всех отношениях расселину. – Там должно быть сухо. – Он указал на каменистый козырек, напоминающий обломок гигантской пемзы. – Ложись спать.

– Светает, – тихо сказала Алиса, не сдвинувшаяся с места. – Сто лет не видела утреннюю зарю. Жалко пропускать.

Бондарь хотел напомнить ей о необходимости полноценного отдыха, но вместо этого смущенно кашлянул и признался:

– Мне тоже.

– Сейчас тут тишь, да гладь, да божья благодать, – задумчиво промолвила Алиса. – А скоро начнется война. Стрельба, взрывы, черный-черный дым в небе…

– Как ты догадалась? – спросил Бондарь.

– Чего же от тебя еще ждать? Мне только любопытно, как ты все это собираешься устроить.

– Сейчас твое любопытство будет удовлетворено в полной мере. Смотри.

– Куда? – встрепенулась Алиса.

– Вниз. Кошару, в которой мы пережидали дождь, окружают бандиты. – Бондарь повернул голову девушки в нужном направлении. – Несчастная вдова, которую ты пожалела, поступила именно так, как я предсказывал.

– И что теперь? – испугалась Алиса, вглядываясь в темные заросли, окаймляющие долину.

– За нами охотятся российские вояки из штаба и чеченские боевики, так? – Бондарь ухмыльнулся.

– Ну да. Что здесь забавного, не понимаю?

– Я намереваюсь столкнуть их лбами.

– Каким образом? – спросила Алиса с сомнением в голосе.

– Сейчас свяжусь по рации со своими работодателями и назову им координаты кошары, в которой мы якобы находимся. Скажу, что мы окружены чеченцами, пусть нас спасают.

– Ты думаешь, твои работодатели примчатся на выручку?

– Конечно, нет. – Улыбка Бондаря сделалась широкой, как у Чеширского кота. – Они опять попытаются уничтожить нас. Пусть прилетают. Тут работы непочатый край.

* * *

Красное солнышко выкатилось на небо румяным колобком, который некому проглотить. Из укрытия, где засели Бондарь и Алиса, открылись такие дали, что дух захватывало, но их взгляды были прикованы к равнине, по которой передвигались боевики, разбившиеся на три примерно равных отряда. В каждом было от десятка до дюжины человек, вооруженных автоматами, ручными пулеметами и даже гранатометами, прозванными военным народом «мухами».

– Да, вовремя мы оттуда смылись, – пробормотала Алиса.

До чеченцев было далеко, но она невольно понизила голос, словно опасаясь, что ее могут услышать. Немудрено. Наблюдая, как на тебя охотятся мрачные бородатые горцы, вооруженные до зубов, ты становишься предельно собранной и осторожной. И мысленно благодаришь бога за то, что охотники окружают место, где тебя нет. Или человека, стараниями которого ты не превратилась в легкую добычу. Алиса предпочитала благодарить Бондаря, хотя вслух произносила совсем другие слова:

– Что-то они не спешат, – удивлялась она, обнаружив, что вместо того, чтобы немедленно атаковать кошару, боевики залегли за естественными укрытиями и ждут неведомо чего.

– Хотят взять нас живыми, – невозмутимо пояснил Бондарь. – Чтобы позабавиться хорошенько, вытягивая из нас какую-нибудь ценную информацию или деньги.

– Вот и брали бы нас, спящих, тепленькими, – сказала Алиса, как будто речь шла о совершенно посторонних людях.

– А вдруг мы не спим? Завязывается бой. Мужчина и женщина, вместо того чтобы сдаться в плен, погибают от пуль. Или стреляются сами, желая избегнуть нечеловеческих пыток. Как тогда быть бедным чеченским воинам? Убираться восвояси, не солоно хлебавши?

– Можно подумать, ты их жалеешь.

Глаза Бондаря сделались холодными, как льдинки.

– Если я и жалею о чем-то, – сказал он, – то лишь о том, что не могу уничтожить всю эту плесень собственноручно.

– Ты уверен, что вертолеты прилетят? – спросила Алиса, скользнув взглядом по лазурному небосклону.

– Почти, – сказал Бондарь. – Полагаю, рацию, по которой я выходил на связь, исправно пеленговали. Хотя я могу ошибаться.

– И что тогда?

– Тогда нам придется здорово попотеть, выбираясь из этого квадрата. Чеченцы возьмут наш след не хуже гончих. Им в этих горах каждая тропка знакома, каждое ущелье.

– Очень оптимистично, – сказала Алиса, в горле которой набух горячий комок. Ей не хотелось умирать. Даже мысль о смерти в такой погожий день причиняла почти физическую боль.

– Между прочим, поводов для оптимизма немало, – заметил Бондарь.

– Можешь назвать хоть один?

– Просто слушай и смотри. Представление начинается.

Где-то далеко за горами нарастал, постепенно ширясь, рокот моторов. На несколько секунд он пропал, заглушенный горным отрогом, но потом шум возник снова, уже значительно ближе и явственнее.

– Летят! – воскликнула Алиса, давая выход накатившему облегчению.

Рука Бондаря предостерегающе стиснула ее плечо:

– В укрытие.

Схоронившись под поросшим мхом каменным козырьком, накрывавшим часть темной расщелины, они услышали усиливающийся грохот двигателей, сопровождавшийся пронзительным свистом турбин. Вынырнув из-за скалистого гребня прямо над их головами, тройка боевых вертолетов нырнула вниз, устремившись в долину с одиноким строением кошары. Их тени мчались внизу, не разбирая дороги, как спущенные с поводков псы. Алисе показалось, что до ее ушей доносятся гортанные голоса растерянных чеченцев, а потом все утонуло в таком оглушительном грохоте, что она испугалась за свои барабанные перепонки. Это взорвались первые ракеты, выпущенные вертолетами. Зажимая уши ладонями, вытаращив глаза, городская девушка, полагавшая, что все самые крутые зрелища на земле происходят в кино или на концертных подмостках, смотрела, как низвергаются на землю дымные смерчи, порождая разрывы, вздымающиеся на равнине, словно грандиозные огненные гейзеры. Кошара лопнула и развалилась, подобно картонной коробке, по которой хватили невидимым кулаком. Среди дыма, пламени и земляного крошева метались человеческие фигурки, некоторые из них взлетали в воздух, разлетались в клочья или вообще исчезали из виду. Земля дрожала так сильно, что у Алисы заныли зубы, а вертолеты продолжали кружиться над долиной, обрушивая вниз шквалы огня. Они действовали подобно огнедышащим драконам, договорившимся смести с лица земли все живое. Когда иссякли ракеты и бомбы, заговорили пулеметы, добросовестно перемалывающие глиняные останки кошары заодно с костями живых и мертвых. В какой-то момент по вертолетам открыли автоматный огонь. Алисе даже показалось, что она видит искры, высекаемые пулями из стальных боков «вертушек», но потом автоматы боевиков захлебнулись.

– Что это? – спросила Алиса, заметив шлейф белесого дыма, протянувшийся от земли к небу.

– Чеченцы пытаются достать вертолеты из гранатометов, – пояснил Бондарь. – Бессмысленное занятие. Заведомо проигрышное.

– Почему же у тебя получилось?

– Чтобы стрелять, как я, нужно пройти хорошую школу.

– Как она называется?

Бондарь пожал плечами:

– Забыл. Но эта школа довольно реалистично описана у Данте.

– А-а, – понимающе протянула Алиса. – Ты имеешь в виду круги ада?

– Угу. Что-то в этом роде.

– Лично мне при упоминании ада всегда будет представляться одна и та же картина.

– Какая? – полюбопытствовал Бондарь.

– Эта.

Алиса кивнула на вертолеты, зависшие над равниной. Их стеклянные морды были опущены вниз, как у хищников, выискивающих все новые и новые жертвы. Наверное, среди разбросанных по земле тел произошло какое-то шевеление, потому что пушка одного из вертолетов отозвалась на это выстрелом, коротким, как удар молотка, загнавшего гвоздь в гроб. Последний гвоздь. Завершающий.

– Теперь начнется высадка десанта, – сказал Бондарь. – Пока бойцы будут искать мой труп с компьютерным винчестером в рюкзаке, мы с тобой должны убраться отсюда как можно дальше.

– Куда мы пойдем? – спросила Алиса, готовая беспрекословно последовать за своим Вергилием.

– В горы. На равнине нас прихлопнут либо свои, либо чужие. Скорее всего, нас объявили опасными преступниками, так что соотечественники теперь представляют для нас такую же угрозу, как чеченцы.

Пригнувшись, Бондарь двинулся вперед, спеша скрыться среди корявых кустов и сосенок, постепенно переходящих в лес, покрывающий горный склон.

– Между молотом и наковальней, – прокомментировала Алиса, подражая каждому его движению. – И долго мы будем так странствовать?

– Двое суток, может быть, трое. Пока не доберемся до Северной Осетии или Ставрополья. Это уж как повезет.

– Повезет, – убежденно заявила Алиса. – Если, конечно, я шею не сверну ненароком.

Бондарь обернулся:

– Горы здесь небольшие, лесистые, так что превращаться в скалолазку тебе не придется, не беспокойся.

– Я беспокоюсь о том, в каком виде покажусь людям. Меня примут за самку снежного человека. За йети.

– Ну, здешний народ ко всему привычный. Не думаю, что ты произведешь особый фурор.

Приостановившись, чтобы напоследок полюбоваться затянутой дымом низиной, Алиса согласилась:

– Да, после подобного зрелища уже трудно чему-то удивляться. Теперь я понимаю, почему бог не карает грешников.

– Почему же? – поинтересовался Бондарь.

– А зачем? Мы все и так наказаны.

– Тем, что смертны?

– Тем, что живы, – возразила Алиса. – На этой планете. В этом веке.

Бондарь промолчал. Он давно пришел к аналогичному выводу, так что переливать из пустого в порожнее не имело смысла.

Глава 18

По долинам и по взгорьям

Ближе к вечеру Алиса начала выдыхаться. «Вот уж действительно: лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал, – размышляла она, вяло переставляя ноги следом за ботинками идущего впереди Бондаря. – Горы, на которых никогда не бывал и не побываешь». С полудня она не держала во рту маковой росинки – только пила воду. Один раз – из встретившегося на пути ручья. Потом дважды – из фляжки своего неутомимого спутника. Влага тут же выходила вместе с потом, но пить часто и помногу Бондарь не позволял, утверждая, что от этого будет только хуже. Но вот настал момент, когда слово «хуже» потеряло всяческий смысл. Хуже было просто некуда.

– Или мы остановимся, или дальше пойдешь один, – прохрипела Алиса, шагая вперед из последних сил.

– Значит, самое время перекусить, – невозмутимо согласился Бондарь. – Привал.

– Привал, – слабо повторила Алиса, прежде чем рухнуть на усыпанную хвоей землю.

Она давно мечтала об этом миге высочайшего блаженства. Врут те, кто утверждает, что для полного счастья женщине необходимы любовь, забота и ласка. Сначала ее нужно погонять по горам до полного изнеможения, а потом позволить валяться на земле, вот тогда она поймет, что такое настоящее счастье, сравнимое по накалу с оргазмом.

– Чувствую себя, как после тысячи и одной ночи любви, – призналась Алиса, кое-как отдышавшись. – С Кинг-Конгом.

– Ничего, завтра будет еще лучше, – пообещал Бондарь.

– Лучше не бывает.

– Бывает.

– Тогда пристрели меня, чтобы я не мучилась, – попросила Алиса голосом героини какого-то забытого фильма. – Только сначала покорми.

– Будет исполнено, сеньорита, – пообещал Бондарь, исчезнув среди деревьев, между которыми уже начали сгущаться вечерние тени.

Алиса тут же отключилась, а очнулась, когда в лесу было почти темно. Оказалось, что рука Бондаря требовательно тормошит ее за расслабленное плечо, а его голос весело повторяет:

– Эй, спящая красавица… Кушать подано…

– Опять галеты?

– Обижаете, сеньорита. Как бы вы отнеслись к куску свежего, сочного мяса…

– О, – простонала Алиса.

– Поданного вам прямо в постель, – продолжал Бондарь в той же завлекательной манере.

– М-м…

– Вашим верным рыцарем, возвратившимся с охоты…

– Мясо! – вскричала Алиса, готовая захлебнуться собственной слюной.

– Вот, угощайся.

Прежде чем скромно отступить в сторону, Бондарь протянул девушке свой нож, который до этого прятал за спиной. На лезвии была наколота освежеванная, выпотрошенная тушка неизвестного зверька. Ни головы, ни хвоста, ни лап, по которым можно было бы определить его породу. К своему изумлению, Алиса обнаружила, что это волнует ее не так уж и сильно.

– Сейчас разведу костер, – сказала она, порываясь встать, отчего все ее суставы заскрипели, как давно не смазывавшиеся дверные петли.

– Костер разводить нельзя, – остановил ее Бондарь. – Пламя выдаст нас.

– Ты предлагаешь мне есть это сырым? – недоверчиво спросила Алиса. – Вот в таком виде? – Она уставилась на тушку неведомой зверушки, пронзенную ножом.

– Можно сначала вывалять в земле.

– Прекрати издеваться!

– Тогда ешь, – предложил Бондарь, выкладывая перед спутницей какие-то травы и корешки. – Это вкусно. Не хуже ящерицы, тушенной с авокадо…

– Я не могу, – пожаловалась Алиса, беспрестанно сглатывая набегающую слюну.

– Еще как можешь. Вспомни всех этих последних героев из передач про жизнь на необитаемом острове. Они и не такое кушают ради каких-то десяти тысяч долларов.

– Разве за мой подвиг мне выдадут приз?

– А разве твоя жизнь стоит не больше десяти тысяч? – удивился Бондарь.

– Больше, – согласилась Алиса. – Намного больше.

Ее последние слова прозвучали неразборчиво, потому что челюсти были заняты непрерывным жеванием и глотанием сырого мяса, которое, как ни странно, оказалось вкуснее любых деликатесов, опробованных в клубе «Тауэр». Когда с угощением было покончено, наблюдавший за Алисой Бондарь забрал из ее рук нож, несколько раз вонзил его в землю и принялся срезать сосновые ветки, выбирая на ощупь те, что попышнее.

– Перебирайся туда. – Он указал на ель, лапы которой опускались почти до самой земли. – Постель будет готова через пару минут.

Когда они улеглись в своем пахнущем хвоей логове, было уже совсем темно. Ночную тишину оглашали жутковатые вопли лесных тварей, но Алиса больше прислушивалась к биению сердца устроившегося рядом мужчины.

– Обними меня, – попросила она, прежде чем провалиться в колодец забвения, в котором не было ни яви, ни сновидений. Самое обидное, что Алиса так никогда и не узнала: выполнил ли Бондарь ее пожелание. В последний момент ей показалось, что да, но уверенности в этом не было.

* * *

Вначале ночь распалась на фрагменты мглы, клубящейся между стволами, а потом растворилась вовсе, сменившись призрачным светом нового дня. С того самого момента, когда мрак еще только-только начал сереть, Бондарь прислушивался к происходящему вокруг. Судя по вчерашнему налету, за него взялись всерьез. Конягин и компания действовали совершенно открыто, что могло означать только одно: Бондарь и Алиса объявлены вне закона. Неважно, какая ложь для этого была запущена в оборот. Факт оставался фактом: против двух людей, пробирающихся через территорию Чечни, работала вся военная машина Северо-Кавказского округа, намереваясь раздавить их, прежде чем они достигнут границы. Но был и обнадеживающий момент. Ни вчера, ни сегодня над горами не раздавался рокот новых вертолетов, прилетевших для осмотра местности или для высадки десанта. Это означало, что вчерашний расстрел кошары и окружавших ее боевиков удовлетворил преследователей. Выслушав доклад командира звена, они решили, что беглецы уничтожены вместе с компьютером, сровнялись с землей, смешались с пеплом. Да, скорее всего, так оно и есть, решил Бондарь, так и не заметивший ничего подозрительного. Иначе над районом давно сновали бы маневренные «вертушки», сбрасывая на землю фигурки десантников.

Их отсутствие означало, что Бондарь и Алиса мертвы. Что ж, не худший вариант, тем более что слать похоронки их родственникам никто не станет. Они стали парочкой призраков, в существование которых, как водится, мало кто верит. Уж, во всяком случае, не надутые генералы, возомнившие себя вершителями человеческих судеб. И если требовалась какая-то дополнительная причина выжить в переделке и возвратиться домой, то она у Бондаря имелась. Желание поквитаться с теми, кто его подставил. Ему сильно задолжали. И долг этот измерялся не только недоплаченными долларами.

Накормив проснувшуюся Алису разогретым гороховым супом и таблеткой спрессованного сушеного мяса, Бондарь уничтожил следы ночевки и, не вовлекаясь ни в одну из дискуссий, навязываемых девушкой, скомандовал:

– Вперед…

– Заре навстречу, – пробурчала она, недовольная его явным нежеланием поболтать на отвлеченные темы. В знак протеста она расстегнула свою просторную офицерскую рубаху до предпоследней пуговицы, отчего приобрела вид дерзкий и, мягко говоря, вызывающий. Полюбовавшись ею, Бондарь заметил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Сексуальная революция, о которой так долго говорили большевики, совершилась.

– Жарко, – пожаловалась Алиса. – Я бы совсем разделась, но не хочу тебя смущать.

– Ты меня не смущаешь. – Бондарь притворился, что едва сдерживает зевок. – Тебе нечем.

Надувшаяся Алиса умолкла надолго. В следующий раз она подала голос лишь пару часов спустя, когда на пути попалась прогалина, посреди которой торчали развесистые курчавые деревья, ветви которых были усыпаны зелеными грецкими орехами.

– Давай попробуем, – предложила Алиса.

– Пробуй, – равнодушно сказал Бондарь. – Но учти, орехи еще недозрелые. Сначала тебе придется сбивать их по одному или карабкаться наверх. Потом ты будешь обгрызать на ходу зеленую кожуру, окончательно становясь похожей на мартышку.

– Почему это я стану похожей на мартышку? – обиделась Алиса.

– Ты ела в детстве неспелые грецкие орехи? Лицо и пальцы после этого выглядят так, словно их перепачкали йодом. – Говоря это, Бондарь глядел вверх, словно небо над головой интересовало его значительно больше, чем стоящая перед ним девушка в расстегнутой до пупа рубахе. – Наградой же за твои мучения будет мягкая белая субстанция, почти лишенная вкуса и запаха.

Представив себя с коричневой физиономией, Алиса зашвырнула сорванный орех в чащу, рассчитывая получить за эту выходку хотя бы строгий выговор. Но Бондарь лишь смерил ее соболезнующим взглядом и молча зашагал дальше. Мысленно поклявшись сбить с него спесь при первой же возможности, Алиса двинулась следом. Удобный случай выдался, когда они спустились в сырое ущелье, по дну которого, бурля и пенясь, мчался горный ручей. Его можно было перепрыгнуть без разгона, но, судя по руслу, во время дождливых сезонов поток разливался раз в десять шире. Повсюду валялись принесенные с гор камни, вывороченные пни, вымытые из земли стволы деревьев. Пересохшее русло представляло собой что-то вроде естественной дороги, проложенной через чащу.

– Можно пойти вдоль ручья, – предложила Алиса, – вместо того, чтобы продираться сквозь чащу.

– Нет, – возразил Бондарь. – Ущелье – западня. Если кто-нибудь обнаружит наше присутствие, мы отсюда не выберемся.

– Честно говоря, мне не хочется отсюда выбираться, – призналась Алиса, без устали поднося к губам пригоршни восхитительной на вкус воды.

– Что ж, ты можешь остаться.

– Нет, нет, сейчас пойдем.

– Надеюсь. – Бондарь принялся завинчивать колпачок фляжки, не забыв швырнуть внутрь пару обеззараживающих таблеток.

– Я только ополоснусь быстренько, – сказала Алиса самым невинным тоном, на какой была способна.

Она мигом сбросила пропотевшую рубаху, выставив напоказ торчащие груди, которыми привыкла гордиться. Реакция Бондаря последовала незамедлительно.

– Я так и знал, – процедил он. – Опять они!

– Ну да, – подтвердила оскорбленная Алиса. – А ты думал, что у меня сменные бюсты на разные случаи жизни?

– Закрой рот.

Уже догадываясь, что речь идет вовсе не о ее прелестях, Алиса насторожила слух и уловила голоса, доносящиеся откуда-то сверху, по левому склону. Мужские голоса. Разговаривающие по-чеченски.

– Не двигайся, – произнес Бондарь почти беззвучно, прежде чем исчезнуть, как заправский человек-невидимка. Только что он стоял в десяти шагах от Алисы на противоположном берегу ручья, а теперь там высились лишь поросшие мхом валуны. До этого момента вода в ручье казалась Алисе холодной, прямо-таки ледяной. Теперь температура крови в ее жилах упала до точно такой же минусовой отметки, и произошло это столь стремительно, словно девушка превратилась в Снегурочку с остекленевшим взглядом и смерзшимися губами.

Потому что за ее спиной раздалось довольно мерзкое по звучанию хихиканье, не сулящее ничего хорошего.

* * *

Она стояла совершенно одна, дура дурой, по пояс голая, в грязной драной юбчонке, едва прикрывавшей исцарапанные ноги. Она стояла и глядела прямо перед собой, понятия не имея, что происходит за ее спиной.

– Руки вверх, – произнес чей-то голос с ужасающим акцентом.

– Пусть лучше ноги поднимает, – возразил второй голос, изъяснявшийся по-русски значительно понятнее. – Эй ты, гляди сюда.

Алиса осторожно обернулась. Ею любовались двое безусых, но зато чрезвычайно бородатых парней, баюкавших свои автоматы, как младенцев. Остальные боевики продолжали двигаться где-то гораздо дальше и выше по склону, лениво переговариваясь на ходу. Пока что им была не видна одинокая девушка, застигнутая врасплох у ручья. Ее обнаружили лишь двое дозорных, бороды которых казались приклеенными или подвязанными на веревочках, как в плохом театре. Свои роли они знали плохо. Их внимание было приковано исключительно к девичьей фигуре, их языки беспрестанно облизывали пересохшие губы, а глаза светились маниакальным блеском. Это оставляло крохотный шанс на спасение. Если Алисе удастся заманить боевиков как можно ближе к затаившемуся Бондарю, то он успеет что-нибудь предпринять. Если же нет, то ее скосят первой же автоматной очередью, поскольку деваться на открытом пространстве ей некуда.

Решение нужно было принять мгновенно, и оно было принято.

– Фу, как вы меня напуга-али, мальчики, – произнесла Алиса заплетающимся языком. – Ходите тут, бродите… Нет, чтобы помочь даме перебраться на другой берег. Дорога ведь там? – Делая вид, что она едва держится на ногах, девушка наугад ткнула пальцем вперед. – Я заблудилась, представляете?

Дальше произошло маленькое чудо. Алиса совершенно не знала языка, на котором изъяснялись бородачи, но прекрасно понимала, что именно они так бурно обсуждают приглушенными голосами. Один предлагал немедленно позвать своих, а второй доказывал, что это можно будет сделать чуточку попозже, получив свою толику заслуженного удовольствия. Накинувшись на девку всем скопом, соратники разорвут ее пополам. Вообще-то, не жалко, но не разумнее ли сначала поиметь невредимую девку?

– Ходи сюда, – поманил Алису русскоговорящий. – Быстро, быстро.

– Да ну вас, – отмахнулась она с пьяной беспечностью. – Мне на дорогу надо. Я домой спешу.

С этими словами Алиса побрела через ручей, косолапо загребая воду великоватыми ботинками. Ссутуленная спина ожидала выстрела, но он так и не последовал.

– А ну, стой!

Шипя, как перевозбужденные гуси, боевики бросились за жертвой. Когда путь им преградила пятнистая фигура с рюкзаком за плечами, оба опешили настолько, что не успели сделать ни единого выстрела. Впрочем, о какой стрельбе может идти речь, когда руки мужчин лежат не на оружии, а на совсем других предметах, не приспособленных для сражения.

* * *

Как известно всякому, автомат – оружие огнестрельное и весьма опасное. Но при внезапном столкновении с противником лоб в лоб выстрелить из него не всегда успеваешь, а зачастую и сам не хочешь этого делать, чтобы не поднимать шум. В таких случаях автомат по своим боевым характеристикам мало чем отличается от обыкновенной дубины, драться которой не слишком сподручно. Вот почему Бондарь предпочел пойти в атаку с ножом, заждавшимся своего часа.

Прыжок, другой. Взмах лезвием, оставивший в воздухе призрачный отблеск стали. Первый противник, попытавшийся встретить нападающего ударом приклада, получил молниеносный удар под свою экзотическую бороду и, схватившись за гортань скрюченными пальцами, упал лицом вниз, после чего вода в ручье еще долго отливала розовым. Его ноги колотили по мокрым камням, будто он все еще куда-то спешил, будто кому-нибудь когда-нибудь удавалось удрать от смерти… Бондарь развернулся на полусогнутых напружиненных ногах. Второй боевик, успевший отпрянуть назад, проявил себя более расторопным, но все равно не слишком сообразительным. Ему следовало делать что-то одно: либо искать дрожащей рукой «лепесток» предохранителя, либо звать на помощь, а он попытался сделать и то, и другое одновременно, в результате не успев ничего. Совсем ничего. Фыр-фыр-фыр… Нож, брошенный Бондарем, обернулся вокруг себя положенное количество раз и, набрав инерцию за счет массивной рукоятки, вонзился в сердце боевика, сократившееся в последний раз и тут же опавшее пустым мешочком. Прежде чем он рухнул, безуспешно пытаясь закричать или хотя бы выдернуть из груди стальное жало, Бондарь был тут как тут. Взявшись за подрагивающую рукоять, он резко повернул ее против часовой стрелки, словно какую-то таинственную дверцу ключом открывал.

– Гах, – прошептал боевик, душа которого вырвалась на свободу, чтобы устремиться в населенные гуриями сады вечных наслаждений.

Не позволяя обмякшему телу упасть, Бондарь вытащил нож, вытер его о мохнатый веер чужой бороды, а потом уж поволок мертвеца к камням, за которыми скрывался перед началом схватки. Уповать на то, что приближающийся отряд не заметит потери двух бойцов, было глупо, но стоило хотя бы попытаться выиграть время. Оно, время, неумолимо отсчитывало секунды. Алиса стояла как вкопанная, позабыв, кто она такая и что здесь делает. Щелкнув перед ее носом пальцами, Бондарь ринулся ко второму трупу, выдернул его из воды, как тряпичную куклу, взвалил на плечо, побежал к валунам.

– Уходим, – произнес он одними губами, избавившись от ноши.

Вышедшая из ступора Алиса закивала головой и сорвалась с места, смешно выбрасывая ноги в стороны. Бондарь устремился следом, но спутница, пробежав несколько метров, неожиданно остановилась.

– Рубаха, – пробормотала она, скрещивая руки на груди.

«Нет, боже, нет», – взмолился Бондарь. Голоса чеченских боевиков звучали уже совсем рядом. Было отчетливо слышно, как хрустят сухие сучья под их ногами, как шуршит раздвигаемая ими листва. Они пока гоготали каким-то своим шуткам, не подозревая о том, что происходит в нескольких десятках метров, но Алиса уже повернула обратно, не разбирая дороги, не замечая яростной жестикуляции Бондаря.

– Не сметь! – выдохнул он, попытавшись поймать девушку за плечо, но она увернулась, а потом было уже поздно. Шлепая ботинками по мелководью, Алиса выбралась на другой берег, и эти дополнительные секунды решили все. Ее заметили. Бондаря, поймавшего ее за руку, заметили тоже. Не было ни окриков, ни удивленных возгласов. Просто голоса идущих по склону боевиков внезапно смолкли, все разом. Как будто их отрезали. Осталась лишь гнетущая тишина, продлившаяся очень и очень недолго.

* * *

Думп! Первый выстрел прозвучал как бы понарошку. Словно пальнули для острастки или случайно. Однако через пару секунд все ущелье гремело раскатами трескучих очередей, выпускаемых со склона вниз, сквозь зеленый занавес листвы. Рр-ра-та-та-та-та!!! К счастью для беглецов, стрельба велась беспорядочно, наугад, вслепую. Будто гурьбе новобранцев выдали оружие и позволили им палить в свое удовольствие, не жалея патронов. Лишь две пули булькнули в ручье, но и те вряд ли были прицельными.

– Наверх! – Бондарь жестом указал Алисе направление бега, после чего, пропустив ее вперед, приостановился, целясь под кроны деревьев, между которыми уже мелькали бегущие фигуры. Оживший автомат задрожал в его руках, словно отбойный молоток. Самые резвые преследователи взвыли в две глотки, кубарем покатившись по склону, а остальные только усилили ответный огонь. Идиоты, подумал Бондарь, ретируясь из простреливаемой зоны. Судя по характерному звучанию рикошетящих кусочков металла, многие из боевиков стреляли ультрасовременными пулями со смещенным центром тяжести. Такая, попав в палец, не просто оторвет его, а вопьется в руку, пробуравит ее до самого плеча и, намотав на себя лохмотья плоти, выйдет где-нибудь под лопаткой. Однако пользоваться такими боеприпасами в лесу – самоубийству подобно. Каждый сучок, каждая веточка способны изменить траекторию полета пули, отбросить ее в противоположном направлении. Это не на открытой местности по ясно видимым мишеням палить.

Позади раздался исполненный боли крик, хотя Бондарь пока что не отстреливался. Надо полагать, кто-то из боевиков таки умудрился покалечить либо себя, либо кого-то из товарищей по оружию. Сразу после этого огонь начал слабеть и вскоре стих совсем, зато голоса преследователей сделались громче и отчетливее. Самые рьяные из них орали классическое «Аллах акбар», остальные просто ругались: кто по-чеченски, кто по– арабски, кто вообще по-русски. Интернационалисты хреновы, подумал Бондарь, помогая Алисе карабкаться наверх. Где-то там, за лесом, их ждало солнце, которое, конечно же, не встретит беглецов выстрелами в упор. Но туда надо было еще добраться, а оттуда – выбраться. Почти невыполнимая задача, учитывая физическую подготовку Алисы и увеличивающуюся крутизну подъема.

– Дальше сама! – крикнул ей Бондарь.

– А ты?

– Вперед! Я догоню.

Беспорядочно размахивая злополучной рубахой, Алиса снова полезла вверх. Из-под ее ног катились каменистые осыпи, из ее груди вырывались судорожные стоны, напоминающие всхлипы. Долго такого темпа она не выдержит. Это не из клуба в клуб порхать с веселой компанией. Бондарь расстегнул подсумок с гранатами, вглядываясь вниз, откуда, мелькая между стволами, наползали боевики, разбившиеся на два отряда, чтобы зажать добычу в клещи. Бой был неизбежен. Совершенно ненужный, опасный, неравный бой, шум от которого уже разнесся по всей округе. Что ж, терять было нечего, кроме жизни. Двух жизней. Своей и чужой, которую взялся спасать Бондарь.

– Из России, с любовью, – прохрипел он, метая вниз ребристое яйцо первой гранаты со снятой чекой. Два гостинца полетели налево, два – направо. Каждой твари по паре, мысленно прокомментировал Бондарь, когда загремели взрывы, перемежаемые паническими воплями преследователей. Сами они не имели возможности добросить гранаты до занимающего стратегическую высоту противника, поэтому просто возобновили огонь, который показался Бондарю значительно более жидким, чем в начале погони. Осколочные «Ф-1» неплохо проредили ряды боевиков.

Подмывало добавить еще парочку «киндер– сюрпризов», но их следовало приберечь на закуску. Не дожидаясь, пока преследователи определят его местонахождение, Бондарь снова побежал наверх, безошибочно отыскивая уступы природных ступенек, от которых было удобно отталкиваться подошвами. Когда он настиг Алису, она уже не просто помогала себе руками, а ползла на четвереньках, сопя, как самый шумный, самый медлительный в мире паровоз. Автомата при ней не было – куда-то подевался во время панического отступления, – зато проклятая рубаха волочилась следом, словно от ее наличия зависело Алисино будущее.

– У «чехов» мешок с крысами, – придумал на ходу Бондарь, поравнявшийся с девушкой.

– За… зачем? – пропыхтела она.

– Сунут в мешок по пояс, завяжут…

– И что?

– Крысам придется прогрызать себе выход. Догадываешься, через какие органы тела?

При этих словах у Алисы открылось то, что называется в спорте вторым дыханием. Повизгивая, как если бы зубастые твари уже подбирались к ее нежной плоти, она набрала вполне приличную скорость, яростно продираясь сквозь заросли, сминая кусты, кроша ногами трухлявый валежник. Боевики не отставали, хотя опять временно прекратили бесполезную стрельбу. Лишь прерывистое дыхание многих людей оглашало лес – странный, противоестественный, угрожающий шум на фоне беззаботных дробей дятла да птичьего щебета.

– Не останавливайся! – крикнул Бондарь Алисе, переводя автомат в режим одиночной стрельбы. – Продолжай в том же духе… Крысы!

До вершины гребня оставалось метров сто, всякий беглец постарался бы поскорее добраться туда, чтобы затеряться в чаще, сбежав вниз, но Бондарь не был всяким. Он прекрасно знал, что чеченцы легко возьмут след, маскировать который некогда. И еще он знал, как полезно действовать порой вопреки логике, наперекор здравому смыслу и инстинкту самосохранения. Укрывшись за упавшим стволом, Бондарь вскинул автомат и превратился в его дополнение, чутко реагирующее на каждое постороннее движение в пределах досягаемости пуль. Банг! Сраженный горец всплеснул руками и покатился под откос, увлекаемый вниз своим рюкзаком, набитым боеприпасами. Банг! Лопнула неосторожно высунувшаяся из-за дерева лохматая башка. Банг! Пораженную пулей физиономию перекорежило, как восковую маску, попавшую в огонь. Банг… банг… банг… Ни одного промаха, ни одной пули, выпущенной напрасно.

Автоматы уцелевших затрещали наперебой, точно насмерть перепуганные сороки. Ствол, за которым лежал Бондарь, превратился в подобие тамтама, из которого выбивались тревожные ритмы. Казалось, шальные пули заполнили все пространство, подобно свирепым металлическим пчелам, мечтающим лишь о том, как бы укусить побольнее. Насмерть.

– А! – вскрикнул Бондарь. И еще разок, уже тише, протяжней, жалобней: – А-а, с-суки…

После чего умолк. Чеченцы, купившись на эту нехитрую уловку, выломились из зарослей всей гурьбой: четверо слева, шестеро справа. Мало их учила война. Что ж, последний, самый главный урок взялся преподнести им целый и невредимый Бондарь, переключивший «калашников» на стрельбу очередями. Тела боевиков затряслись, как в общем припадке падучей. Они что-то орали, нелепо подпрыгивая, кружась на месте, цепляясь друг за друга. Они еще надеялись выжить, хотя, по существу, были мертвы. Ствол автомата двигался из стороны в сторону по горизонтали, пресекая любые попытки преследователей повернуть обратно или открыть ответный огонь. Не полагаясь на одни только пули, Бондарь метнул влево и вправо по гранате, а сам приник к земле, пережидая близкие взрывы. Ухнуло почти одновременно, да еще как ухнуло! Пока по лесу гуляло эхо и осыпалась, шурша листвой, земля, Бондарь отшвырнул автомат с пустым магазином и выхватил пистолет с заряженной под завязку обоймой, но в этом уже не было необходимости. Живая сила противника превратилась в мертвую.

Опасность миновала. Чтобы возникнуть в следующий раз неведомо где, неведомо когда.

* * *

– В жизни ничего подобного не видела, – сказала Алиса.

Взгляд у нее был пустой, а голос безжизненный. Она стояла позади Бондаря в наброшенной на плечи рубахе и, глядя на распростертые повсюду трупы, качала головой. Незакатанные рукава рубахи свисали чуть ли не до колен, придавая девушке сходство с печальным Пьеро, но, вместо того чтобы пожалеть ее, Бондарь грозно нахмурился:

– Это еще что за новости? Ты почему здесь?

– На всякий случай, – ответила Алиса. – А вдруг бы тебе понадобилась помощь.

– Чем же ты мне собиралась помочь, хотел бы я знать? И где твой автомат, боец Сундукова?

– Я больше не Сундукова. А автомат пришлось бросить. Тяжелый.

– Что же мне теперь с тобой делать? – осведомился Бондарь. Тон его по-прежнему оставался грозным, хотя в глазах плясали веселые огоньки, которых понурившаяся Алиса видеть не могла.

– Не знаю, – тихо сказала она, по-детски шмыгнув носом.

– А кто знает?

– Тоже не знаю. – Немного поразмыслив, Алиса предположила: – Автоматы можно новые набрать. Сколько угодно.

Бондарь издал смешок, замаскированный под кашель.

– Чтобы ты их потом опять бросала где попало?

– Я больше не буду.

Это прозвучало настолько по-детски, что изображать гнев дальше стало невозможно.

– Ладно, прощаю, – проворчал Бондарь. – Только застегнись, в конце концов. У меня твой стриптиз вот где сидит. – Он провел ребром ладони по горлу.

Беспрекословно выполнив приказ, Алиса переступила с ноги на ногу.

– Оружие собирать? – спросила она.

Бондарь отрицательно повел подбородком:

– Обойдемся без трофейных автоматов.

– Разве мы уже выбрались из Чечни?

– Нет, но если будем продолжать в том же духе, то не выберемся, – заверил спутницу Бондарь. – Ни с автоматами, ни с минометами. Дальше надо идти тихо-тихо. Ночные переходы, дневные лежки.

– Почему? – встрепенулась Алиса. – Я же видела, как ты стреляешь. Может, лучше пробиваться с боем?

– Знаешь, на сколько километров разносится в горах шум пальбы? – Бондарь покачал головой. – Нет уж, хорошего понемножку. Скоро тут и так все три заинтересованных стороны соберутся.

– Чеченцы раз. – Алиса загнула палец. – Русские два. – Она загнула второй палец. – А кто третья сторона?

– Дикие звери, которые придут сюда попировать.

Глаза Алисы округлились:

– Послушай, а крысы не разбежались? – спросила она, опасливо озираясь по сторонам.

– Какие крысы? – удивился Бондарь.

– Те самые, из мешка. Ну, которых чеченцы специально морят голодом.

– А, эти… Ими индийцы любили пленников запугивать.

– Не поняла. – На лбу Алисы появилось сразу несколько горизонтальных морщин. – При чем тут индийцы? Ты говоришь о наемниках?

– Я говорю о сикхах, воевавших с англичанами в восемнадцатом веке, – пояснил Бондарь.

– Какого черта?

– Им, видишь ли, независимости захотелось. Они национально-освободительную борьбу вели. С британскими колонизатарами.

– Какого черта ты соврал мне про крыс? – спросила Алиса безжизненным голосом вокзального репродуктора. – У меня чуть сердце из груди не выскочило.

– В следующий раз держи свою грудь под одеждой, и все будет в порядке. – Лицо Бондаря окаменело, сделавшись непроницаемым. – Тоже мне, натуралистка выискалась. Юная.

– Да ты прямо сфинкс какой-то, а не человек, – протянула Алиса. – Бесчувственный чурбан, причем не очень отесанный.

Она прощально помахала рукой и зашагала прочь, продолжая бормотать под нос.

– Нет уж, с меня хватит. Я как последняя дура вокруг него увиваюсь, а он: натуралистка. Сам натуралист, причем не очень юный. И ладно. Чао, бамбино, сорри.

– Стой! – рыкнул Бондарь.

– Женой своей командуй!

Алиса уходила все дальше и дальше, прямая, как цирковая гимнастка, приготовившаяся исполнить смертельный номер.

– Стой, – повторил Бондарь, нагоняя ее в три размашистых прыжка.

– В чем дело?

– А ты не знаешь?

– Понятия не имею, – отрезала Алиса.

– Тогда…

– Что?

Не произнеся ни слова, Бондарь сгреб девушку в охапку, притянул к себе, вынуждая ее встать на цыпочки…

И неожиданно наградил ее самым долгим поцелуем, на какой был способен.

Неожиданно не столько для Алисы, сколько для самого себя.

Глава 19

За горами, за долами

Поздним вечером, когда Ростов-на-Дону начал погружаться в потемки, генерал Воротюк сидел за письменным столом в своем кабинете и тупо смотрел на светящийся экран монитора. Его лицо было окрашено не в столь интенсивный свекольный цвет, как обычно, нос уныло обвис под тяжестью очков, которые генерал носить не привык, поскольку напрягать подслеповатые глаза ему приходилось не часто. Все, что ему было нужно, он знал и так, а чего не знал, то ему всегда были готовы подсказать. Напялив очки, он сразу потерял всю свою генеральскую значимость, зато почувствовал вдруг собственную уязвимость. Это было очень неприятно. Как будто с Воротюка сорвали лампасы вместе со штанами и выставили его в таком непотребном виде на всеобщее обозрение. Убеждая себя, что это не так, он теребил эластичные подтяжки и машинально оглаживал ляжки, обтянутые зелено-оливковым сукном. Брюки были на месте и сидели прекрасно. В отличие от встревоженной генеральской души. На экране, приковавшем взор Воротюка, белела текстовая страница, озаглавленная просто и со вкусом: «Автотехническое обеспечение при подготовке к операции». Вот уже в пятый раз генерал пытался вникнуть в смысл написанного, но снова и снова был вынужден перечитывать строки, четко набранные черным по белому:

При подготовке к намеченной операции автомобильной службе округа необходимо решить следующие задачи:

1) Доукомплектование автомобильной техникой соединений и частей СКВО в группировке войск за счет перераспределения техники из частей, задействованных в группировку.

2) Для проведения технического обслуживания и ремонта автомобильной техники группировки необходимо развернуть сводные ремонтные роты в городах Владикавказ, Прохладный, Моздок и Грозный (аэропорт Северный)…

– Филькина грамота какая-то, – пожаловался Воротюк пустоте. – Мозги свихнуть можно. И кому это теперь нужно? Кто эту хренотень утверждать будет?

Все вопросы начальника штаба остались без ответа. Надо понимать, утверждать хренотень было действительно некому. Он горестно вздохнул, прокручивая электронный документ на экране. Перед глазами мелькали строчки, абзацы, графики, таблицы. Плоды титанического труда руководящего состава штаба. Загнившие на корню плоды. Честолюбивые прожекты, обратившиеся в пшик, в ничто. Еще недавно каждый пункт широкомасштабной операции сулил Воротюку сплошные пироги и пышки в виде множественных финансовых отчислений на его личные банковские счета. Теперь операция накрылась медным тазом, а многомиллионная прибыль гикнулась из-за досадной оплошности заместителя. Под угрозой оказалось не только будущее, но и настоящее, казавшееся таким стабильным, таким обеспеченным. Теребя подтяжки, Воротюк попытался принять классическую позу американского шерифа, но ноги на стол забросить не получилось – помешал живот. Пришлось просто откинуться на спинку кресла, лениво покручиваясь из стороны в сторону. По своему боевому и численному составу Северо-Кавказский военный округ, раскинувшийся на территории целой чертовой дюжины субъектов Федерации, был одним из самых значимых в России. Военнослужащих здесь насчитывалось свыше ста тысяч, не говоря уже о колоссальной материально-технической базе, требующей постоянных денежных вливаний. Система «откатов», отработанная начальником штаба и его заместителем, работала как часы. Они отщипывали от государственного бюджета сущие крохи, которые не бросались в глаза наверху, но внизу эти крохи постепенно превращались в весьма кругленькие суммы, разрастаясь, подобно снежному кому. Подобно навозному шару, перекатываемому неутомимыми жуками-скарабеями. Вне всякого сомнения, Воротюк был бы возмущен до глубины души, если бы кому-то вздумалось сравнить его с навозным жуком. Всю грязную работу выполняли мелкие сошки. Что касается участия Воротюка, то он просто ставил свои резолюции на соответствующих документах. Основная ответственность ложилась при этом на заместителей, подписывавших платежные ведомости.

Беспроигрышный вариант. Скажем, сливочного масла в округе закупалось на семь процентов выше нормативного количества, а картофеля и овощей – на семь процентов меньше, что в конечном итоге позволяло всем заинтересованным лицам включать в свой рацион уже не мерзлую картошку с прогорклым маслом, а гораздо более калорийные и качественные продукты. То же самое происходило при закупке грузинских горюче-смазочных материалов, которые в России обошлись бы на четверть суммы дешевле. Или взять приятный процесс списания боевой техники, тоже проводившийся на сугубо коммерческой основе. Например, при подрыве бронетранспортера на фугасе можно было «замутить» такое количество имущества, которое не умещалось в пятитонном самосвале. Казалось бы: не ерепенься, служи отечеству, благодарно принимай любую пору года, отращивай брюшко и благородные седины. Но Воротюку надоело работать по мелочам. Запланированная военная операция в Чечне должна была стать последней и самой блестящей в его карьере. Сколько дум было передумано, сколько бессонных ночей проведено за тщательнейшей разработкой финансовых схем, подбором надежных кадров, просчитыванием оптимальных объемов прибыли, способов ее перераспределения. В результате план операции превратился в мину замедленного действия, в пороховую бочку под задом Воротюка. Опаршивело русское офицерство, растеряло представления о чести, о взаимовыручке, о долге, наконец. Нашкодил – и в гроб, а ты тут за него отдувайся, выкручивайся.

– Не по понятиям ты поступил, Павлуша, ох не по понятиям, – прошептал Воротюк, ерзая в кресле и тоскуя о том, что не он лично разрядил наградной золотой пистолет в безмозглую голову Конягина.

Водка и кабанья охота – вот что погубило этого талантливого, в общем-то, офицера, не лишенного коммерческой хватки. Ему бы жить и жить, полезного опыта под руководством Воротюка набираясь, а он пулю себе в висок пустил. Одно слово: мудак. Таких в разведку не берут, добрым словом не поминают. И нет им прощения от боевых товарищей, сурово заключил Воротюк. Весть о самоубийстве его заместителя уже разнеслась по всем средствам массовой информации, суля многочисленные проверки, инспекции, комиссии. Да и личный доклад министру обороны не за горами. Можно ли в такой нервной обстановке продолжать начатое? Конечно же, нет. Тем более что не исключена утечка секретной информации, несмотря на то, что своевременное вмешательство Воротюка предотвратило полную катастрофу. Отпуск, конечно, пошел коту под хвост, но что же тут поделаешь, если начальник штаба военного округа ни на кого положиться не может, все должен делать сам. Ввинтив палец в ушную раковину, Воротюк уставился на личный «ПМ» с золотым гербом и спусковым механизмом. Точно такой же, как у Конягина… Но когда и как рука успела достать пистолет из ящика стола?

– Не вешать нос, альдебараны! – приказал себе Воротюк. – Задача теперь одна, святая задача. Уцелеть. Во что бы то ни стало уцелеть. Чтобы и грудь в крестах, и голова не в кустах.

Прочистив второе ухо, Воротюк спрятал пистолет и попытался успокоиться. Поводы для тревоги, конечно, есть, но паниковать не стоит. Как поется в одной хорошей песне: «Помирать нам рановато». Конягин со своим длинным языком и проспиртованным мозгом лежит в морге. Если он и способен давать какие-либо показания, то лишь на страшном суде, а военная прокуратура привыкла руководствоваться иными фактами, сугубо земного свойства. Ушлого капитана Бондаря, заполучившего в Чечне не только похищенный компьютер, но и безымянную хакершу, больше нет. По утверждению полковника, командовавшего вертолетным звеном, его, болезного, смешали с овечьим дерьмом, и, что приятно, вылет всегда можно преподнести под соусом военной операции, направленной против международной террористической группировки.

– Какие ко мне могут быть презумпции? – спросил Воротюк у выпуклой морды монитора. – Никаких презумпций, – ответил он сам себе. – Через месяц-другой шум уляжется, вонь развеется, все войдет в наезженную колею. И тогда домкратов меч не будет нависать над моей головой.

Гадая, как правильно называется этот чертов меч: домкратов или как-то еще, начальник штаба выключил компьютер и стал набирать номер домашнего телефона. Ему почему-то захотелось скушать на ужин настоящий домашний пирог, с пылу с жару. О чем и было объявлено взявшей трубку супруге. После чего, оставив все свои тревоги и сомнения в служебном кабинете, генерал Воротюк отправился домой, и выражение его лица было полно достоинства, как у человека, с честью носящего свою фамилию.

* * *

– Дядя в гневе, – сказал Ильяс по-чеченски. Мобильный телефон, по которому он только что разговаривал с Русланом Гелхаевым, был предусмотрительно отодвинут подальше. Как будто это была коробочка, наполненная скорпионами.

– Почему? – спросил напарник Марат Качмазов, с которым Ильяс приехал в эту глушь, в этот никчемный осетинский городок Моздок.

Прежде чем ответить, Ильяс прошелся по скрипучим половицам гостиничного номера, бесцельно выглянул в окно, так же бесцельно сплюнул вниз.

– Все дело в этой сучке Алисе, которую мы привезли сюда, – сказал он наконец. – Она сбежала от Черного Ворона. Дядя опасается, что теперь ее длинный язык может нанести вред его репутации.

– Каким образом? – спросил рассудительный Марат. – И как могла эта девка удрать от самого Черного Ворона?

– Там произошла какая-то заваруха. Много убитых. Подробностей я не знаю, но Алиса выбирается из Ичкерии с мужчиной. Дядя велел нам кататься вдоль границы и пытаться ее перехватить. Он там в Москве думает, что это так просто. – Ильяс начал закипать. – А мы на каждом посту станем деньги отстегивать, чтобы нас пропускали.

– За провоз оружия много берут, – вздохнул Марат. – Не напасешься.

– Вот именно. Знаешь, я очень уважаю своего дядю, но у него на плечах гнилая тыква вместо головы.

– Это плохо.

– Это даже хуже, чем ты думаешь, – продолжал горячиться Ильяс. – Старик совсем выжил из ума. Заимел привычку хватать самых своих верных, самых преданных людей за нос.

– Зачем? – поразился Марат.

– Чтобы дергать их, щипать, делать больно. А может, вообще оторвать нос хочет.

– Но зачем, зачем?

– Вот ты у него спроси зачем. Когда вернемся.

– Мне кажется, нужно обязательно разыскать эту Алису, – озабоченно произнес Марат, садясь на кровати, на которой он до этого лежал. Его ноги, обтянутые влажными носками, источающими отчетливый сырный запах, опустились на пол.

– А мне кажется, что мы должны сидеть в гостинице и не дергаться, – возразил Ильяс. – Я своего дядю хорошо знаю. Он побушует немножко, а потом успокоится. Позвонит и скажет: возвращайтесь домой, мальчики.

– Это хорошо, – разулыбался Марат. – Потому что мне уже надоело торчать в этом проклятом Моздоке. – Он скривился так, словно его детство и ранняя юность прошли не в крошечном поселке на сто дворов, в сравнении с которым Моздок был настоящим Вавилоном. – Тут даже как следует отдохнуть негде.

– Газету купил? Объявления прочитал?

– Э, в руках держать противно. Вот, сам погляди.

Куцая газетенка на четыре листа полетела в направлении Ильяса. Поймав ее в воздухе, он отыскал страницу с объявлениями и насупился. Какое-то АО «Картон Моздока» рекламировало свою никудышную продукцию, отдаваемую заинтересованным лицам по бросовым ценам. Не отставало АООТ «Моздокские узоры», дающее скидки на гардинно-тюлевое полотно и штучные гардинные изделия. Филиал Московского института предпринимательства и права приглашал абитуриентов платных факультетов, обещая пристроить всех скопом на высокооплачиваемую работу. И ни одного объявления о ласковых кошечках, мечтающих скрасить досуг состоятельным господам! Ни одной сауны, ни одного массажного салона!

– Они тут дремучие совсем, – поморщился Ильяс, комкая газету, совсем как в те дни, когда он проживал на окраине Гудермеса, где довольствовался удобствами во дворе и слыхом не слыхивал про сауны с массажными салонами.

– Можно съездить на вокзал, – предложил Марат. – В кабак можно сходить.

– В здешних кабаках шмон через каждые полчаса. А на вокзале, знаешь, какие бляди? Уже под завязку наполненные. У них из носа течет.

– Фу, брат! Не говори так. Обычные бляди, только попользованные немножко.

– Э, старые кошелки, вот кто они такие. Я бы лучше Алису трахнул, – мечтательно сказал Ильяс, прежде чем повалиться на кровать с закинутыми за голову руками.

– А я бы ее для начала на бутылку из-под шампанского посадил, – категорично высказался Марат. – Лучше даже сразу на две.

– Вот же баран, совсем баран, – сокрушенно покачал головой Ильяс.

– Ты про кого это сказал? Кто баран?

– Никита Сундуков, кто же еще! Он думал, что можно спрятаться за юбку жены, но просчитался. Совсем глупый дурак. Не думаю, что дядя его когда-нибудь отпустит, нет. – Покосившись на напарника, Ильяс добавил: – Но сажать жену глупого Никиты на бутылку будет… э-э, немножечко не совсем мудро. Скажи, брат, разве после этого ты сможешь попользоваться Алисой в свое удовольствие?

– Нет, – признался Марат после сосредоточенного размышления. – Наверное, ты прав, брат. Сначала надо трахать, а потом уж наказывать. Жаль только, что нельзя наоборот.

Ильяс степенно кивнул:

– Зря, что ли, старики говорят, что нельзя зарезать одну и ту же овцу два раза?

– Зато можно зарезать много-много овец, – выдвинул встречный тезис Марат. – Худых и толстых, молоденьких и не очень. Если бы мне предложили сейчас вместо Алисы какую-нибудь другую хорошую русскую девушку, я бы не стал отказываться, брат. Я сказал бы: ладно, пусть будет другая.

Довольный своим философским подходом к делу, Марат тихонько засмеялся, но Ильяс лишь покачал головой:

– Какой же ты… – Он сделал вид, что закашлялся, после чего продолжал уже без лишних эмоций, которые только мешают общению двух вооруженных мужчин. – Какой же ты… э-э… немножечко не совсем мудрый, брат. Сначала нужно наказать Алису, а потом уже мечтать о других девушках.

Марат, оборвавший смех, нахмурился:

– Ты тоже немножечко не совсем мудрый, брат, раз говоришь, что я немножечко не совсем мудрый. Но все же я с тобой соглашусь, потому что воинам не пристало спорить по пустякам. Пусть сначала будет Алиса. Если, конечно, она нам попадется.

– Попадется, – заверил напарника Ильяс, зевая. – Не на этом, так на другом свете.

Двадцатидвухлетний чеченский паренек, уже имевший на своем счету одно убийство и несколько изнасилований, он свято верил, что Аллах подготовил ему местечко в исламском раю, и надеялся туда когда-нибудь попасть. Очень и очень не скоро, само собой. Когда-нибудь потом.

Глава 20

Гуд бай, Ичкерия, о!

Они спустились на равнину ночью и до самого рассвета шагали вперед, стремясь отойти от гор как можно дальше. По прикидкам Бондаря, это была все еще Чечня, то есть вражеская территория. Столкновений с боевиками здесь можно было почти не опасаться, но сдаваться доблестным федеральным войскам или тем более подразделениям МВД Бондарь не собирался. Не так уж сложно было сообразить, что охота с вертолетов была устроена руководством штаба Северо-Кавказского военного округа – Конягиным и его непосредственным начальником генералом Воротюком. О том, что представляет собой эта высокопоставленная парочка, Бондарю рассказал полковник Реутов. Хороший мужик, надежный. Хорошо, что он не стал и никогда не станет генералом.

Пробравшись сквозь лесополосу, Бондарь предостерегающе поднял руку. Алиса, научившаяся за время перехода и языку жестов, и многому другому, замерла неподвижным изваянием. Весьма потрепанным изваянием, весьма лохматым и чумазым, но все равно симпатичным.

– Блокпост, – прошептал Бондарь.

На его выскобленных ножом челюстях возникли и вновь пропали желваки. Стараясь двигаться бесшумно, Алиса приблизилась к нему и выглянула сквозь переплетение веток и листьев наружу. Светало. На фоне серого неба виднелся силуэт автобуса, стоящего у приземистого бетонного строения. Возле автобуса громко переговаривались человеческие фигуры. Насколько можно было понять с расстояния в триста метров, те, что в касках и с автоматами, требовали у штатских денег за проезд. Штатские бурно жестикулировали, объясняя, что денег ни у кого из них нет. Потом от их имени заговорил старик в папахе, наверняка весьма уважаемый человек среди своих. Он взывал к состраданию солдат, утверждая, что если люди отдадут деньги, то им не на что будет купить хлеба. Тогда сидите в своей Чечне и не высовывайтесь, твердили солдаты, начисто лишенные сострадания. Аксакала они обзывали козлом, старым дурнем и другими обидными словами, но он не обижался, а продолжал торговаться, стремясь скостить сумму побора вдвое.

– Что будем делать? – спросила Алиса шепотом. – Может, переночуем прямо здесь? Никто не станет прочесывать лесополосу поблизости от блокпоста.

– Соображаешь, – усмехнулся Бондарь. – Но сюда могут припереться местные жители, торгующие водкой и анашой. Или скупщики оружия. Нужно убираться. В дальний конец посадки. – Он махнул рукой. – А ночью отправимся дальше.

Через полчаса путники выглянули из лесополосы и увидели впереди поселок, раскинувшийся сразу за двором бывшей МТС. От раскуроченной техники уже мало что осталось: все, что могли украсть, украли; все, что можно было сдать в металлолом, сдали. Длинные приземистые здания станции стояли без крыш, оконные рамы и двери были выломаны. На уцелевшем фрагменте ограды был изображен человек с мужским половым органом вместо носа, совершенно непохожий на президента, но, судя по надписи, изображающий именно его. Посреди двора, между порчеными тракторными скатами, валялся полуистлевший конский скелет, напоминающий остов древнего корабля. Не обнаружив на территории МТС ничего интересного, Бондарь переключил внимание на просыпающийся поселок. Когда-то, очень давно, он подвергся бомбежке или артиллерийскому обстрелу, поэтому на окраине до сих пор остались развалины. Стены жилых домов фактически исчезли: их разобрали по кирпичику местные жители. Вещи из-под обломков тоже выбрали: одежду пустили на тряпки, мебель – на растопку. Зато нетронутыми остались фрагменты бетонной ограды, слишком тяжелые, чтобы уволочь их вручную. Беспорядочно наваленные друг на друга, они заросли бурьяном и являлись идеальным укрытием для двух человек. Дорога пролегала метрах в ста, так что вряд ли кому-то взбредет в голову справлять здесь нужду.

– Делай, как я, – велел Бондарь, пробираясь вперед то пригнувшись, то ползком. Алиса, двигающаяся проворно, как ящерка, от него не отставала. Она была уже не той городской девушкой, которая шагу не могла ступить без повизгиваний или брезгливой мины. Поход по долинам и по взгорьям пошел ей на пользу. А уж тесное общение с Бондарем – тем более. Никогда прежде глаза Алисы не сверкали таким живым блеском. Никогда прежде не было рядом с ней человека, на которого хотелось смотреть с неподдельным обожанием.

Кстати говоря, этот человек был не в восторге от подобных взглядов.

– Закрывай глаза и спи, – строго сказал Бондарь, когда они заползли под развороченные авиабомбой плиты, образовавшие подобие шалаша.

– Только вместе с тобой, – заявила Алиса.

– А я уже сплю.

Растянувшись на спине, Бондарь сомкнул веки и притворился спящим. Дождавшись, пока Алиса отключится, он снова принялся разглядывать поселок, выискивая дворы, в которых еще сохранился какой-то транспорт. Таких было мало. Вдоль развороченной асфальтовой улицы тянулись довольно жалкие домишки с грязными оконцами и покосившимися заборами. Лишь ближе к центру торчала пара краснокирпичных строений с башенками и новехонькими кровлями. Двустворчатые ворота этих особняков, выкрашенные в зеленый цвет, свидетельствовали о том, что внутри есть гаражи, в которых должны стоять автомобили. Было бы неплохо выбраться отсюда на одном из них. Лучше всего с владельцем за рулем, потому что местные жители прекрасно ориентируются в этих краях и знают, как объехать блокпосты. Гражданская одежда тоже не помешала бы. «Хорошо, что я взял с собой часть аванса, – подумал Бондарь. – Денег должно хватить. Нынче настроение такое, что приятнее платить, чем убивать». Взглянув на спящую Алису, Бондарь еще раз осмотрел улицу, на которой не было видно ни одной живой души, потом улегся на спину. Спал он чутко, как зверь, просыпаясь каждые две-три минуты. Когда организм отдохнул, принялся размышлять о том, как поступить с диском от штабного компьютера. Передать его вышестоящему начальству? Но как объяснить тогда свое участие в столь сомнительной операции, смахивающей на махинацию? И как быть с Алисой, которой по-прежнему грозит опасность? Покуда живы Конягин с Воротюком, они не оставят попыток избавиться от свидетелей. Значит, до возвращения к будничной жизни еще далеко. Сначала нужно избавиться от могущественных врагов, а потом уж строить дальнейшие планы.

Прислушиваясь к происходящему в поселке, Бондарь занялся чисткой пистолета, ствол которого мог засориться за время блужданий. Автоматы остались далеко позади, теперь вся надежда была на нож да на «гюрзу» с восемнадцатью патронами в обойме. Хорошая машинка, надежная. Разработанная по спецзаказу МВД и ФСБ, она выпускалась в ограниченных количествах, и это было правильно. Не слишком уютен стал бы окружающий мир, если бы бандиты всех мастей вооружились стволами, способными с пятидесяти метров пробивать бронежилеты защитников закона.

А разве сейчас мир так уж безопасен? – спросил себя Бондарь. Снаружи раздавались голоса людей, блеяли овцы, лениво брехали собаки, но все это было лишь видимостью покоя. В семье каждого жителя поселка имелся боевик, за которым охотились федералы. В некоторых погребах томились заложники. В огородах тлели трупы неизвестных солдат. Ничего изменить нельзя, подумал Бондарь, исправить тоже нельзя, все останется как есть на многие десятилетия, если не на века. Люди будут лгать, воровать, предавать, убивать. Время от времени среди них будут появляться то ли святые, то ли безумцы, утверждающие, что так жить нельзя, но кто и когда прислушивался к их слабым голосам? Внимают самым наглым, самым горластым. Тем, кто, взобравшись на трибуны, посылает на убой целые народы, твердя при этом: «Наше дело правое, мы победим». Отстрелять бы этих шизофреников, как бешеных собак, да зажить по-другому, но не получится: на их место придут другие. И толпы снова пойдут за ними, потому что святые обещают им райскую жизнь в неопределенном будущем, а политические лидеры сулят всяческие блага прямо сейчас. Если хорошенько разобраться, то и Бондарь под эту паскудную дудочку плясал… зачастую на чужих костях. Сознавать это было так тоскливо, что он снова улегся на землю и проспал урывками до самого заката.

* * *

– Почему ты меня не разбудил? – возмутилась пробудившаяся лишь ночью Алиса. – Надо было по очереди дежурить.

Спросонок у нее даже не шепот получался, а какой-то негодующий сип.

– Хрипишь, как испорченный приемник, – посочувствовал ей Бондарь. – На, попей. – Он протянул фляжку, воды в которой осталось на самом донышке.

– А ты?

– В поселке напьюсь.

Вода полилась мимо открытого рта Алисы:

– Без меня?

– Ты отдыхай, – твердо сказал Бондарь. – Заслужила.

– Я уже отдохнула.

– Значит, охраняй рюкзак.

– От кого? От мошкары?

– Не имеет значения. Просто охраняй.

– А вдруг в поселке боевики?

– Об этом я и толкую, – проворчал Бондарь.

– Тогда мне придется не собственную голову беречь, а о тебе заботиться. Задачи, скажу я тебе, взаимоисключающие.

Довод убедил Алису, хотя настроения ей не поднял. Забрав у нее пустую фляжку, Бондарь выбрался из убежища и тенью заскользил к дому из красного кирпича. Огород простирался далеко за пределы поселка, пробраться туда можно было, не попадаясь на глаза жителям, что Бондарь и проделал, приготовив нож на тот случай, если придется утихомиривать чересчур ретивого сторожа о четырех ногах. Двуногому сторожу тоже не поздоровилось бы, вздумай тот поднять хай. Расклад на войне прост: либо выживаешь ты, либо твой враг. И никакими Евангелиями этого правила не отменишь, никаким Кораном. Перебегая от яблони к груше, от одного смородинного куста к другому, Бондарь подобрался к самому дому, окна которого призрачно светились сквозь щели плотно закрытых ставень. Судя по дурашливым телеголосам, внутри смотрели очередное ток-шоу. На это Бондарь и рассчитывал. Он специально отправился в разведку не слишком поздно, до того, как обитатели поселка улягутся спать. Прежде чем сделать это, они непременно выйдут во двор, чтобы справить свои нехитрые дела, тут-то Бондарь и предстанет перед ними… Примерно через полчаса ожидания, проведенные за хилым виноградником, загремел засов, дверь отворилась, в прямоугольник желтого электрического света шагнул жилистый мужичок в трусах и сапогах на босу ногу. Если бы не этот наряд, его запросто можно было бы принять за голливудского киноактера Аль Пачино.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Бондарь, ненавязчиво клацая затвором «гюрзы», но не торопясь выходить на свет.

– Привет, – буркнул местный Аль Пачино, ничуть не удивившись присутствию постороннего у себя во дворе. – Чего надо?

– Бандит? – спросил Бондарь в свою очередь.

– Какой из меня бандит? Старый совсем.

– Ну да, ну да. Дома сидишь, телевизор смотришь, а что вокруг происходит, знать не знаешь. Так?

– Чего надо? – повторил вопрос Аль Пачино, воинственно подтягивая трусы.

– Я сейчас скажу тебе, что мне надо, – пообещал Бондарь, выйдя из-за винограда. – Но для начала объясню, что ждет тебя и твою семью, если ты попытаешься хитрить. Дом сожгу. Баб твоих передушу, как курей. За тебя возьмусь в последнюю очередь, чтобы ты видел все происходящее своими глазами. Устраивает тебя такой вариант?

– Нет, – признался мужичок с внешностью Аль Пачино. – Совсем не устраивает.

При этом он едва заметно скосил глаза влево. Нетрудно было догадаться, что там у него хранится какое-то оружие, припрятанное специально для таких вот неожиданных встреч.

– Стой как стоишь, – предупредил Бондарь. – Вздумаешь дернуться, мне ведь реагировать придется. Это как цепная реакция.

– Уходи, – попросил Аль Пачино в стоптанных сапогах. – Добром прошу. Я против русских ничего не имею.

– Не волнуйся так. Я не убивать пришел, не грабить.

– Но и не для переписи населения, как я понимаю.

– Правильно понимаешь, – кивнул Бондарь, приближаясь на расстояние трех шагов. – Я денег тебе принес.

– Издеваешься? – тоскливо спросил Пачино, не сводя глаз с дула направленного на него пистолета. – Давай, издевайся. Однажды мои сыновья тоже придут в твой дом.

– Я не шучу. Гляди, вот деньги. Две тысячи рублей.

– Так бы сразу и сказал. Чего нужно? Анаши? Патронов? Водки?

Бондарь отрицательно покачал головой:

– Ты дашь одежду для меня и худенькой девушки вот такого роста. – Он показал. – Незаметно вывезешь нас отсюда и так же незаметно доставишь в Осетию… Сколько километров до Моздока?

– Девяносто два, – машинально ответил мужичок, после чего сделался похожим не просто на Аль Пачино, а на негодующего Аль Пачино. – За две штуки я вас даже через один блокпост перевозить не возьмусь. Знаешь, сколько русаки дерут за проезд машины без досмотра?

– У меня есть две тысячи рублей, – терпеливо пояснил Бондарь. – А еще у меня есть пистолет, в обойме которого восемнадцать патронов. Нет, вру… Один патрон уже загнан в ствол и дожидается своего часа. Вот я и спрашиваю тебя: хочешь ли ты торговаться дальше? Или будем считать, что договорились?

– Договорились. – Аль Пачино повернулся, чтобы войти в дом.

– Погоди! – окликнул его Бондарь. – Я еще не все тебе сказал. У тебя может возникнуть искушение попытаться убить меня или сдать на первом же блокпосту. Так вот, отбрось эти мысли раз и навсегда. Я один из тех, кого вы в девяностые годы называли людьми без тени.

Мужичок моментально изменился в лице, растеряв всякое сходство с Аль Пачино.

– Еда нужна? – спросил он. – Лепешки есть, баранина есть, сыр есть.

– Я не могу заплатить больше, – признался Бондарь, протягивая купюры.

– Никто не просит доплачивать. Так могу покормить, даром. У нас закон: будь гостеприимен с каждым прохожим.

– Знаю я ваши законы. Поэтому в доме врага есть не стану.

– Я не враг! – Мужичонка ударил себя кулаком в грудь. – Я друг.

– Вот довезешь до Моздока, тогда и поглядим, кто ты такой на самом деле, – решил Бондарь. – А пока не трать даром время и слова. Как там у вашего пророка сказано?.. «Спеши делать добро, пока зло не возвело между людьми стену непонимания»…

Пистолет в его руке качнулся. Это походило на утвердительный кивок, выражающий полное согласие со словами Мухаммеда. Не найдя, что возразить на столь убийственный аргумент, мужичок в сапогах протопал в дом, оставив Бондаря гадать: не вооружиться ли всем проповедникам на земле пистолетами, дабы люди лучше воспринимали их призывы?

* * *

На южной окраине Терско-Кумской низменности, на высоком левом берегу реки Терек изнывал от жары Моздок с его сорокатысячным населением. В переводе с кабардинского языка название городка означало «глухой лес», но деревьев здесь было мало, а те, что имелись, выглядели чахлыми, болезненными. Во всяком случае, так было на улице Кирова, где размещалась самая приличная (если не единственная) моздокская гостиница. Бондарь и Алиса расположились в двухместном номере на втором этаже. Чтобы сохранить анонимность, пришлось переплатить вдвое и выдать себя за влюбленную парочку, сгорающую от неутоленной страсти. Последнее сделать было не так уж сложно. Если коридорной или горничной вздумалось подслушивать за дверью, чем занимаются постояльцы 42-го номера, то они удовлетворили свое любопытство в полной мере.

Впрочем, буйствовали постояльцы лишь утром, а к полудню угомонились, сморенные усталостью и зноем. Вяло перекусили и принялись откровенно бездельничать, что было весьма приятно после многодневных скитаний по горам.

Алиса, например, подсела поближе к зеркалу, в которое никак не могла наглядеться с тех пор, как вымыла волосы шампунем и расчесала их приобретенной в местном универмаге щеткой. Бондарь раскрыл детектив в мягкой обложке, купленный там же, и развалился на кровати, как большой ленивый кот. Молчание длилось минут десять. Потом, отложив щетку для волос, Алиса сообщила:

– Если долго смотреть на свое отражение, становится страшновато.

Бондарь взглянул на нее поверх книги и недоверчиво хмыкнул:

– М-м?

– Лицо начинает меняться, словно это и не лицо вовсе, а чужая маска. – Алиса ткнула пальцем в зеркало перед собой. – Множество масок. То какая-то женщина промелькнет, то мужчина, то вообще такая зверская харя, что хоть караул кричи.

– Значит, не стоит любоваться своим отражением слишком долго, – буркнул Бондарь.

Мало того, что детектив, на который пал выбор Алисы, был низкопробный, он был в придачу женским, что действовало на нервы. Чтение напоминало процесс поедания позавчерашней гречки. Безвкусная каша. Мешанина незапоминающихся персонажей, которые давно знают, что приключится с ними дальше, а потому просто оттягивают момент развязки. Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет – вот и весь нехитрый сюжет, преподнесенный почтенной публике под названием «Венчание со смертью». В финале Клара забьет Карла насмерть его же кларнетом и возвратит себе фамильные драгоценности. Все довольны, все хлопают в ладоши и радуются. Кроме, собственно говоря, читателя.

– Интересно, – пробормотала Алиса, – куда девается мое отражение, когда я отхожу от зеркала?

– Да, очень интересно, – флегматично согласился Бондарь.

Его глаза выхватили абзац, в котором подробно описывалось, как главная героиня подбривается, готовясь облачиться в купальник смелого покроя. Поскольку повествование шло от первого лица, Бондарь машинально сверил фотографию автора с красоткой, изображенной на лицевой стороне обложки, да так и оставил книгу закрытой. Особа, знавшая толк в подбривании интимных мест, не была создана для бикини. Как, впрочем, и для литературного творчества.

– Взгляни сюда, – предложила Алиса, не оборачиваясь. – В зеркале отражается точно такая же комната, как наша, только здесь все наоборот. Моя зеркальная копия общается с твоей, а твоя зеркальная копия делает вид, что читает книгу.

– Моя зеркальная копия уже начиталась, – отозвался Бондарь, швыряя книгу на пол. – Эту галиматью следовало издать под названием «Ютремс ос еиначнев», чтобы сразу было ясно, о чем тут пойдет речь.

– Какой еще «ютремс»?

– Так должен называться в зазеркалье детектив, который я так и не смог осилить в нашем реальном мире. Если уж его читать невозможно, то каково было автору писать? Несчастная женщина.

– Зато я счастливая, – просияла Алиса. – Если бы ты только знал, Женя, какая я счастливая.

Бондарь промолчал. Когда слов слишком много, трудно подобрать нужные. Хочешь излить душу, а получается пустое словоблудие. Труха. Пыль от перетряхиваемого белья.

– А ты? – не унималась Алиса. – Ты счастлив? Тебе со мной хорошо?

– Очень, – вздохнул Бондарь.

Всякий раз, когда он вспоминал, что девушка привязалась к нему, как собачонка, его начинали разъедать угрызения совести. И дернул же черт спутаться с ней по-взрослому! Неужели нельзя было устоять перед ее не такими уж непреодолимыми чарами? Можно. Но не получилось. Так происходило всегда, как только Бондарь видел перед собой красивую женщину. Словно в детстве, когда все неизведанное казалось настолько манящим, что любопытство преобладало над здравым смыслом. Какая сила заставляла пацанов лазать по крышам, разводить костры рядом с бочкой солярки или переходить реку по подтаявшему льду? Это было свыше понимания Бондаря, но он не сомневался в том, что такая сила все-таки существует. Иначе что толкает людей в объятия друг друга? Отчего каждый новый роман заставляет обмирать, как при стремительном спуске с самой крутой в мире вершины? Как при прыжке с парашютом, который может раскрыться, а может и нет. Как при прогулке по коварному льду, когда ежесекундно рискуешь ухнуть в омут с головой, а остановиться или повернуть назад все равно не можешь.

Но прогулка почти завершилась. Совместное путешествие близилось к концу. Не сегодня завтра Бондарь и Алиса разъедутся по домам, и тогда пережитые вместе испытания забудутся, потускнеют. Так что незачем продлевать иллюзию. Пора спускаться на землю.

– Что это ты стал чернее тучи? – насторожилась Алиса, почувствовавшая перемену в настроении Бондаря.

Он сел на кровати, закурил и, преувеличенно морщась от клубов не такого уж едкого дыма, сказал:

– Надо позвонить жене. Волнуется, наверное.

Лицо Алисы омертвело, как после анестезирующего укола.

– Так позвони. – Она кивнула на телефон, уныло пылящийся на тумбочке. – Могу выйти, если мешаю.

– Лучше схожу на почтамт, – проворчал Бондарь. – До ночи уйма времени, а я не знаю, как его убить.

– Во-первых, не пытайся убить время, не то оно само убьет тебя, – заметила побледневшая Алиса. – Во-вторых, когда мужчина не знает, чем заняться с влюбленной девушкой, это очень и очень подозрительно.

– Влюбленные девушки не должны разговаривать нравоучительным тоном, – парировал Бондарь. – Это им не идет.

– А что им идет? Слезы? Ничего, кроме слез? Это все, что ты можешь мне предложить, Женя?

Бондарь хотел было произнести что-нибудь язвительное, но вместо этого подошел к Алисе, подхватил и понес на кровать. Как ни крути, а она заслужила свою крохотную частичку счастья. Они оба заслужили.

* * *

Ближе к вечеру выяснилось, что в Моздоке скопилось полным-полно свежего воздуха, которым вполне можно дышать. Чем Бондарь и занялся, выбравшись из гостиницы на улицу. Дышал полной грудью, глазея по сторонам. Наконец это занятие ему надоело.

– Вы не подскажете, где здесь ближайшее почтовое отделение? – спросил он у толстухи, ковыляющей мимо.

– Почтамт? – переспросила она. – Идите тудой, все прямо и прямо. На перекрестке повернете налево.

– Значит, тудой? – Бондарь вдруг ощутил себя озорным мальчишкой, еле сдерживающим желание показать собеседнице высунутый язык.

– Тудой, тудой, – закивала она.

– А на перекрестке сюдой? – Он показал рукой, в какую сторону собирается сворачивать.

– Ага, сюдой.

– Тогда я пошел, – сказал Бондарь и зашагал по улице такой стремительной походкой, какой после невыносимо жаркого дня обычно никто не ходит.

В помещении почтамта пришлось отстоять длиннющую очередь к окошку кассы, где Бондарь приобрел жетонов на двадцать минут переговоров. Втиснувшись в душную телефонную кабинку, накрутил домашний номер. Дверца норовила захлопнуться, приходилось постоянно отталкивать ее ногой, чтобы не лишиться доступа кислорода. Телефон не отвечал. Выслушав не менее десяти длинных тоскливых гудков, Бондарь раздраженно ударил по рычагу автомата ладонью и принялся накручивать диск заново. Опять безрезультатно. Телефонная трубка сделалась скользкой, как влажный обмылок.

Некоторое время глаза Бондаря слепо глядели на стенку кабины, испещренную рисунками и надписями. Потом мозг выделил в этой мешанине угловатый череп, то ли выцарапанный, то ли вырезанный на деревянной панели. Под ним красовались не менее корявые буквы «Kill ‘em all». «Убей их всех», – машинально перевел Бондарь. Сердце в груди сжалось, как в страшном сне, когда что-то плохое уже произошло, но ты еще не знаешь, что именно. «Лиза?» – спросил себя Бондарь. Внутренний голос промолчал. «Алиса»? Разумеется. Как ты мог оставить ее одну?

Череп перед глазами осклабился еще шире. Едва не врезав по нему кулаком, Бондарь выпустил из руки трубку и, провожаемый настороженными взглядами людей, ринулся к выходу. Улица Кирова внешне не изменилась, но представлялась теперь частью все того же кошмара, который то ли мерещился, то ли происходил наяву. Вся перекошенная, почти безлюдная, с черными провалами открытых по случаю жары окон.

Дорога до гостиницы оказалась невероятно длинной, но вместе с тем заняла всего несколько минут. Заставив себя сдерживать шаг, чтобы не врываться в холл как на пожар, Бондарь открыл дверь, переступил порог, автоматически улыбнулся крашеной тетке за стойкой.

– Что, не до прогулок? – игриво крикнула она вслед.

– Да, да, – ответил он, понятия не имея, о чем его спросили.

Убей их всех. Кого? Сейчас узнаешь. Бред! Бондарь помчался по лестнице наверх, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Сон продолжался, сердце уже не просто колотилось в груди, а было готово выскочить из нее – прямо на застеленный бордовой дорожкой пол. Убей их всех. Стараясь передвигаться как можно бесшумнее, Бондарь подкрался к двери своего номера и осторожно толкнул ее ладонью. Она отворилась, хотя перед уходом он велел Алисе запереться изнутри. Покидая номер, Бондарь отчетливо слышал, как повернулся и щелкнул язычок замка. Но это произошло давным-давно, наяву, а в том кошмаре, где Бондарь очутился теперь, дверь номера была открыта. Она распахнулась внутрь, а за ней находились двое парней кавказской наружности, синхронно обернувшиеся на скрип дверных петель.

Глава 21

Каждый платит по своим счетам

Оставшись одна, Алиса опрокинулась на смятую постель и потянулась. Ее тело пело, как натянутая струна. Это было непередаваемое ощущение. Алису переполняла странная смесь невероятной энергии и полного изнеможения, томительной апатии и сладкой неги. Стоило ей провести ладонями по своему еще не совсем остывшему телу, как оно отозвалось на эти прикосновения вибрацией, напоминающей ту, которую можно ощутить, положив руку на высоковольтную опору. Она не могла сказать, что ей давно не было так хорошо, это было бы ложью. Правда состояла в том, что ей еще никогда не было так хорошо. Ни разу. Ни с кем. И если бы ей предложили еще раз отправиться в Чечню, чтобы вновь встретиться там с неулыбчивым Женей Бондарем, она согласилась бы не задумываясь. Во всяком случае, задумываясь не слишком долго. Он был мужчиной, специально созданным для нее. Одним из тех мужчин, которых принято сравнивать со скалой, с кремнем, с каменной стеной. Немного холодный, чуточку отстраненный, невозмутимый и очень-очень надежный. Мужчина, на которого можно опереться. За которого можно спрятаться. Которого невозможно вывести из себя или заставить дрогнуть. Он молчал, когда не требовалось слов, говорил именно то, что требовалось, поступал так, как ему вздумается, но странным образом это всегда оказывалось единственно верным решением, потому что…

«Почему?» – спросила себя Алиса, хотя ответ ей был известен заранее. Потому что Бондарь был особенным мужчиной. Таким, которого хочется любить до беспамятства, до самозабвения, до полного растворения в чужой воле. В моменты близости с ним Алиса совершенно утрачивала контроль над собой и потом, постепенно приходя в себя, поражалась своему безрассудному поведению. Под конец затянувшейся сиесты плечи и спина Бондаря оказались исцарапанными так, словно он провел время в постели не с девушкой, а с дикой пантерой. На его левом плече красовалось полукружье от укуса, оставленного Алисой, а на правом и вовсе проступила кровь. И ладонь у Бондаря оказалась прокушенной, потому что он все порывался заглушить стоны, рвущиеся из Алисы, а это было равносильно попыткам заткнуть носик закипевшего чайника.

«Я сумасшедшая», – сказала она себе и счастливо засмеялась. Ей нравилось сумасшествие подобного рода. Ее приводила в восторг та самоотверженность, с какой она отдавалась Бондарю. У него есть жена? Плевать! Никто, кроме Алисы, не способен посвятить себя Бондарю целиком и полностью, от кончиков ногтей до корней волос, без остатка. Только она. Он поймет, он оценит, он сделает правильный выбор. И когда в дверь постучали, Алиса метнулась к ней, как верная собачонка, заждавшаяся возвращения хозяина.

* * *

Незадолго до этого Марат оторвал ухо от стакана, приставленного к стене гостиничного номера, и пожаловался:

– Я чуть не кончил от воплей этой суки. Повезло же ее мужу.

– Не повезло, – возразил Ильяс, угрюмо уставившийся в потолок.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что за стенкой ее не муж дерет, а хахаль.

– Ты так думаешь? – усомнился Марат.

– Конечно. Пять раз за день при такой жаре. Пять! – Ильяс растопырил потную пятерню. – На такое способны либо молодожены, либо любовники.

– Может быть, они и есть молодожены. – Марат вновь прильнул к перегородке.

– У невест не бывает бешенства матки. Кто такую замуж возьмет…

– Бешенство матки? Что это такое?

Снисходительно усмехнувшись, Ильяс прочитал напарнику краткую лекцию. По его словам выходило, что Аллах, сотворяя женщин, изначально разделил их на чистых и нечистых. Чистые верны своим мужьям, они исправно рожают детей и воспитывают из них либо воинов, либо таких же преданных жен, какими являются сами. С нечистыми дело обстоит иначе. Создатель, уподобив их свиньям, предоставил шайтану заниматься их воспитанием. Тот живо обучил их всяким грязным штучкам-дрючкам, а в придачу засыпал им в интересное место горящих угольев, заставляющих их постоянно вертеть задом.

– Среди русских женщин, – продолжал Ильяс со знанием дела, – каждая вторая думает не головой, а кошелкой. Они бросают детей, изменяют мужьям, трахаются где попало: в подворотнях, в подъездах, в машинах. И все им мало, стервам. Каждый день подавай новый член. Это и есть бешенство матки.

Марат мечтательно заулыбался, прислушиваясь одним ухом к речам товарища, а другим – к происходящему в соседнем номере.

– Угомонились, – доложил он. – Разговаривают. У женщины теперь голос тихий-тихий, бархатный-бархатный, а как она до этого орала, как орала, что ты! – Марат горестно покачал головой. – Эх, мне бы прокатиться на такой бойкой кобылке.

– Ей сразу двух наездников нужно, – авторитетно заключил Ильяс. – Лучше даже трех.

– Да она просто ненасытная. Хочу ее, уй как хочу!

– Так давай возьмем. Бесплатно.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Точно! – оживился Марат, подброшенный с кровати, словно мощной пружиной.

– Ее мужчина уходит на почтамт. Оставляет ее одну, голенькую, тепленькую…

– С кошелкой, полной горящих угольев. – Ильяс шумно сглотнул слюну. – Думаю, она не станет возражать, если мы слегка притушим пожар. От нее не убудет. Полчаса нам хватит, как думаешь, брат?

– Нам пяти минут хватит, – забормотал Марат, не попадая от волнения в туфли.

– Лучше пять раз по пять минут…

– Каждому… Вот только как быть, если она с двумя не захочет? Вдруг ей вздумается из себя целку строить?

– Тогда покажем ей сам знаешь что, – грозно заявил Ильяс.

– Не знаю, не знаю. – На лице Марата появилось выражение сомнения.

– Эта баба не из тех, кого голым членом напугаешь.

– А пистолет на что?

– О! Правильно, брат. Доставай его скорее.

– Уже достал, – проворчал Ильяс, навинчивая на ствол «макарова» самодельный глушитель с неровными отверстиями.

Чуть ли не поскуливая от нетерпения, горячие кавказские парни дождались, пока стихнут шаги вышедшего из номера соседа, досчитали для верности до ста и выскользнули в коридор.

* * *

Заготовленная для Бондаря улыбка Алисы пропала даром. Ее стерла чужая пятерня, пропахшая луком и табаком. Толкнув девушку ладонью в лицо, Ильяс добавил ей ногой в коленную чашечку и прошипел:

– Так это ты, тварь, тут концерты устраивала? Ну, здравствуй. Не ожидала, что снова встретимся, да?

– Пошел вон! – потребовала Алиса, еще не до конца сообразив всю опасность происходящего. Пока что она реагировала на наглое вторжение, как реагирует большинство голых женщин, то есть скорее стыдливо, чем испуганно.

– У-тю-тю, какая сердитая, – захихикал спутник Ильяса, тесня Алису в глубь номера. – Разве с гостями так обращаются? И где твой хлеб– соль?

– Где радушие? – подхватил Ильяс, снова и снова растопыривая вонючую пятерню левой руки. Правая сжимала пистолет.

Сообразив наконец, что сейчас нужно не наготу свою прикрывать, а жизнь спасать, пока не поздно, Алиса приготовилась заорать во все горло, но тут безжалостный удар в живот надолго лишил ее дыхания и способности передвигаться самостоятельно. Скорчившись, как при приступе аппендицита, некоторое время она видела перед собой лишь огромный кулак, унизанный перстнями, потом где-то за ним возникло чье-то расплывающееся лицо, потом ее голову приподняли за подбородок и насмешливо поинтересовались:

– Слушай, тебе за сегодня надрываться не надоело, а? Кричишь, кричишь… Оглохнуть можно.

Мозги Алисы соображали туго, и все же она поняла, что к ней обращается тот самый парень, который сидел за рулем во время поездки из Москвы в Чечню. Надо полагать, его звали Маратом: именно так обращался к дружку Ильяс. Бубнил, нависая над согнувшейся в три погибели Алисой:

– Вяжи суку. И рот ее поганый чем-нибудь заткни.

– Ну нет, рот мы ей затыкать не станем. Он нам еще пригодится, правда, красавица?.. А?.. А?.. – Наградив девушку парой оглушительных затрещин, Марат продолжал тем же дружелюбным, почти воркующим голосом: – А связать ее можно, почему бы не связать… Ей же самой лучше будет, если трепыхаться не придется, верно я говорю, красавица? Экономия сил.

– Убирайтесь, – выдавила из себя Алиса, как только к ней возвратилась способность дышать и издавать членораздельные звуки.

– Да что ты говоришь? – насмешливо фыркнул Ильяс. – А если мы не уберемся, то что будет?

– Затрахает нас до смерти, – предположил Марат.

Его грубые пальцы вцепились Алисе в волосы, вынуждая ее распрямиться. Прошелестел, затягиваясь на шее, ремень. Зайдя девушке за спину, Марат намотал свободный конец ремня на кулак и рванул его на себя, как бы проверяя на прочность. Кругозор Алисы моментально сузился до черного пятна перед глазами. Ей показалось, что ее выгнутый назад позвоночник вот-вот хрустнет, не выдержав напора, но в этот момент Марат ослабил свой импровизированный поводок.

– Руки за спину, – скомандовал он, пожирая взглядом скрипичные изгибы женского тела, пойманного в петлю. – Давай сюда свой ремень, брат. Стянем ей локти потуже, чтобы не вздумала царапаться.

– Ага, сейчас, – обрадовался Ильяс.

Он действительно взялся рукой за брючный ремень, на мгновение опустив неправдоподобно длинный ствол своего пистолета. У Алисы не было ни сил, ни воли сопротивляться этим ублюдкам, выследившим ее в Моздоке, но она понимала, что другой такой возможности не будет. Нужно собраться. Нужно дать отпор. Избранница такого человека, как Евгений Бондарь, не имеет права расслабляться и получать удовольствие, как это рекомендуется делать большинству женщин, если изнасилование неизбежно.

– Вот вам! – прошипела Алиса. Ее резко запрокинутая назад голова врезалась в улыбающиеся губы Марата. – Вот!

Пойманная сзади за локти, она подпрыгнула, выбросив вперед сведенные вместе ноги. Ильяс, получивший неожиданный толчок в грудь, опрокинулся навзничь. Его пистолет издал странный звук, напоминающий механическое пуканье робота, если бы, конечно, роботы умели совершать нечто в этом роде. Только тогда Марат сообразил, что в его распоряжении имеется тот поводок, с помощью которого легко укротить взбунтовавшуюся пленницу. Это был ремень, свободным концом которого парень поспешил завладеть опять. Постанывая от натуги, он уперся коленом в поясницу Алисы, затягивая петлю на ее шее.

Своими вылезшими из орбит глазами, сделавшимися большими и круглыми, как теннисные шарики, она увидела потолок с засиженным мухами плафоном и пулевой отметиной на одной из бетонных плит. Затем ей показалось, что она обрела способность видеть сквозь перекрытие, что в номере над ее головой раскачивается, обхватив голову руками, смертельно пьяный человек, которому нет никакого дела до подозрительной возни внизу. Понимать, что это последняя картинка, которую суждено увидеть перед смертью, было ужасно обидно. Чувствовать, что твое тело волокут на кровать, торопясь надругаться над ним еще до полного угасания сознания, было невыразимо гадко. Но Алиса уже не билась, не вырывалась, не сопротивлялась. Ее охватило полное равнодушие, испытываемое мухой, пойманной в паутину… антилопой, схваченной львами… мышонком, угодившим в ястребиные когти… Это была апатия. Настолько бесконечная, настолько всеобъемлющая, что жить с нею было совершенно невозможно. И тогда пришло время умирать.

* * *

– Подохла, тварь, – огорчился Марат, скорбно кривя разбитые в кровь губы. Все произошло так быстро, что он не успел получить удовольствия. – Ну ничего, и такая сойдет, – решил он, жадно разглядывая мраморно-гладкое тело неподвижной жертвы.

– Ты ее задушил, баран, – прокаркал Ильяс, размахивая пистолетом. – Ты предлагаешь мне поиметь дохлую Алису вместо живой?

– Какая разница? – пожал плечами Марат, испытавший нечто вроде легких угрызений совести. Подергав для проформы уже бесполезный ремень, он снял его с шеи убитой и принялся вдевать в брюки, глухо приговаривая при этом: – Какая разница? Никакой… Теплая, мягкая… Я же тебе не куклу из секс-шопа подсовываю.

– Я весь день мечтал о том, как кого-нибудь трахну, – трагически воскликнул Ильяс, стоя посреди номера со спущенными штанами. – Ты все испортил. Кого мне теперь поиметь? Может, тебя?

– Говори, да не заговаривайся, брат. Не нравится мертвая баба – не трахай. Но не смей оскорблять меня, не смей задевать мою мужскую гордость.

Ильяс нагнулся было, чтобы одеться, но вдруг махнул рукой, вышагнул из штанин и решительно направился к кровати, бормоча:

– Придется залазить на такую. На безрыбье и рак рыба, как говорит мой дядя.

– Вот видишь, – укоризненно сказал Марат, – теперь про рака вспомнил, а лучшего друга обидел. Справедливо ли это?

– Ладно, извини, брат. Погорячился. Но ты тоже хорош. Не мог сдержаться?

– Не мог, конечно, не мог. Во-первых, эта тварь меня ударила, ты сам видел. Во-вторых, она бы обязательно закричала.

– Да, кричать она была мастерица, – вздохнул Ильяс, переворачивая бесчувственное тело на спину и трогая его стволом пистолета.

– А ты как следует ей вставь, вдруг оживет? – азартно предложил Марат.

– Такой большой, а в сказки веришь…

Оба захихикали, хотя анашу сегодня не курили – вся вышла. Они закончили по восемь классов, умели считать, писать, помнили с горем пополам отрывок из Пушкина про Лукоморье, любили матерей, чтили отцов, молились своему богу и внешне были совсем как любые другие чеченские парни их возраста. Если бы оставить неподвижное тело девушки за кадром, а снять крупным планом только смеющиеся лица Ильяса и Марата, никто ни за что не догадался бы, чем именно они занимаются в номере моздокской гостиницы. Но улыбки парней погасли, когда они обнаружили присутствие в комнате еще одного человека. Одетый в какое-то старье, худой, неподвижный, он ничем не выдавал своего отношения к происходящему. Смотрел. Его лицо хранило при этом бесстрастное выражение, а глаза были остекленевшими, как если бы он умер одновременно с Алисой.

* * *

Один из парней стоял у дальней стены и молча глядел на Бондаря, безуспешно пытаясь застегнуть ремень, только что вдетый в брюки. Второй, голозадый, готовился взгромоздиться поверх Алисы, распростертой на кровати. Обнаружив присутствие постороннего, голозадый поспешно спрыгнул на пол, направил на Бондаря пистолет с глушителем и угрожающе спросил:

– Ты кто?

Бондарь молчал. То, что он испытывал, не имело ничего общего с ненавистью, яростью, гневом. Все чувства, все эмоции словно заморозили, отключили, удалили заодно с нервами. Вместо Бондаря остался некий бездушный агрегат, которому не были известны обычные человеческие переживания. Кавказцы по-своему истолковали это ледяное спокойствие, приняли его за паралич, вызванный ужасом.

– Ну, заходи, коли пришел, – предложил подпирающий стенку парень.

– Гостем будешь, – поддакнул второй, прикрывая подолом футболки свой медленно опадающий член.

Бондарь глядел не на них. Его зрачки были направлены на Алису, лежащую на кровати. Она была вся на виду, беззащитная, раздавленная, сломленная. Неужели она мертва, неужели он ее не уберег? Что станет нашептывать совесть по ночам? Как же теперь жить дальше? Бессмысленные вопросы. Бондарь перевел взгляд на ухмыляющихся чеченцев. На самом деле он всегда знал, как и для чего жить в этом мире. Чтобы уничтожать разную нечисть, раз у господа бога до нее руки не доходят. Если не всю, то хотя бы ту, которая находится в поле зрения. Ту, до которой можно добраться.

* * *

– Он не хочет быть нашим гостем, – сказал Ильяс Марату.

Тот кивнул, не спуская глаз с незнакомца. Выглядел он совершенно неопасным, вялым, заторможенным. Парни даже успели подумать, что ступор вызван обычным для русских состоянием похмелья, но больше ни одной связной мысли в их головах не промелькнуло.

Незнакомец скользнул к столу, вскинул его перед собой и ринулся вперед. Впрочем, слово «ринулся» никоим образом не выражало истинную суть произошедшего. Ильясу показалось, что стол перенесся из одного конца номера в другой сам по себе, мгновенно, чудесным образом. Он не успел услышать звон разбившегося графина, соскользнувшего с волшебного стола, он не успел нажать на спусковой крючок, он вообще ничего не успел. Просто днище стола заслонило собой весь мир, а одна из его ножек увиделась Ильясу несколько отчетливее других, потому что именно она врезалась в переносицу между его выпученными глазами. Получив черепно-мозговую травму почти идеально квадратной формы, чеченец умер там, где стоял, голоногий, недоумевающий, потрясенный. Издав сдавленный возглас, Марат сиганул через пустую кровать, намереваясь выпрыгнуть в открытое окно. После увиденного у него даже мысли не возникло о том, чтобы оказать незнакомцу сопротивление. Ни с оружием в руках, ни без такового. Он просто хотел спрыгнуть вниз, на газон или даже прямо на тротуар, а там будь что будет. Поломанные ноги – не самое страшное, что может произойти с человеком. Поломанные ноги, в сущности, пустяк. Куда хуже, если… Неведомая сила перехватила Марата на подоконнике за мгновение до прыжка. Отчаянно трепыхающийся, скулящий, брыкающийся, он был возвращен обратно и, получив две ошеломляющие зуботычины, повалился на пол, причитая:

– Я вообще не трогал эту Алису. Я даже не знаю, как ее зовут.

– Я тоже не знаю, как тебя зовут, – сказал незнакомец, извлекая нож. – Не знаю и не хочу знать.

– Не режь меня, – попросил Марат. – Зачем меня убивать? – Его челюсти сводили судороги, но он ни разу не клацнул зубами, чтобы не раздражать страшного человека с ножом. – Меня убивать незачем.

– А ее? – кивок в сторону бездыханной Алисы.

– Никто ее не собирался убивать, клянусь мамой. И обижать тоже никто не собирался. Мы просто хотели попугать ее немного. Вернее, Ильяс хотел. – Кивнув на труп напарника, Марат злобно добавил: – Я пытался его остановить, но он стал угрожать мне пистолетом. Прямо ваххабит какой-то. Отморозок.

– Закрой рот, – велел незнакомец, набросив на тело девушки покрывало.

– Я закрою, но сначала хочу сообщить что-то важное. – Марат заискивающе улыбнулся. – Денег у меня, конечно, маловато, всего пятьсот баксов. Но у меня еще тачка есть, хорошая тачка, растаможенная.

– Пожалуй, машина мне ни к чему, – сказал незнакомец после краткого раздумья. – В Ростов легко добраться автобусом.

– Каким автобусом? – захлопал глазами Марат. – Рейсовым, да?

Он понимал, что несет полную околесицу, но ничего не мог с собой поделать. Ему было страшно. Но еще страшнее стало после того, как незнакомец наградил его улыбкой и признался:

– Любым автобусом. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения после того, что вы сотворили с моей девушкой.

– Мы ничего не сотворили, клянусь Аллахом. – Неожиданно для себя гордый чеченский юноша заговорил тоненьким плаксивым голоском, впервые прорезавшимся в раннем детстве. – Ильяс виноват, не я! – Палец, которым Марат указал на труп своего напарника, оставался скрюченным, и распрямить его никак не удавалось. В желудке творилось что-то невообразимое, кишки непроизвольно ворочались, как черви в банке, издавая протяжные жалобные звуки. – Не я, – причитал Марат в унисон. – Я ни в чем не виноват… ни в чем… совсем…

Незнакомец, зрачки которого сделались такими огромными, что почти заполнили собой всю радужную оболочку глаз, никак не отреагировал на эту сбивчивую речь. Подождал, пока она закончится и спросил:

– Тебе ведь ужасно хочется пожить подольше, верно? Что ж, считай, что твое желание исполнилось.

– Как? – спросил Марат.

Вернее, собирался спросить. Нож противника дважды перечеркнул его живот, после чего Марат превратился в безвольную куклу. Все, на что он был способен, это поддерживать обеими руками вываливающиеся внутренности. Комната закружилась, закачалась, наполняясь канализационными запахами и звуками.

– Теперь живи, – сказал незнакомец, направляясь к выходу. – Минут пять у тебя есть. Желаю тебе провести их в полном сознании.

Дверь гостиничного номера захлопнулась. Перед угасающим взором Марата распахнулась совсем другая дверь, последняя. На ней не было никаких опознавательных надписей, но и без того было ясно, что таит в себе бездонный мрак за порогом. И не нашлось никого, кто взялся бы утешать или сопровождать уходящего в темноту Марата. Ни по одну сторону двери, ни по другую.

* * *

Добравшись до своего кабинета, Воротюк снял генеральскую фуражку с высокой, по-вермахтовски выгнутой тульей и сокрушенно уставился на лопнувший козырек. Брезгливо оглядел изгаженный китель, швырнул его в шкаф, бросил туда же фуражку. Эти контрактники, пикетирующие вход в штаб, совсем озверели, подумал он, занимая место за столом. Даже взвод здоровенных десантников, прокладывавших генералу путь сквозь бушующую толпу, не смог уберечь его от неприятных инцидентов. Испорченная фуражка – это раз. Загустевший плевок на левом погоне, напоминающий полуразложившегося слизняка, – это два. Наконец, довольно болезненный удар в левую грудину, ощущавшийся даже теперь, когда успокоившийся Воротюк присосался к затребованному стакану чая с лимоном. Лицо ударившего его типа совершенно вылетело из памяти, зато его глаза запомнились генералу прекрасно. Вроде бы нормальные, серо-голубые, но все равно какие-то нечеловеческие. Словно с диким зверем нос к носу столкнулся. С хищником, взмахнувшим когтистой лапой. Больно… Поморщившись, Воротюк расстегнул рубаху и внимательно оглядел пострадавший бок. Ничего страшного, если не считать багрового пятна, расплывшегося под левым соском. Безобразие. Завтра утром нужно вызвать роту ВВД и разогнать всю эту бунтующую шваль к чертовой матери. Нет, сегодня же. Но сначала придется дать интервью журналюге из «Московского комсомольца», дожидающемуся в приемной. Обстоятельное, взвешенное интервью, из которого общественность узнает, что требования горе-вояк просто смехотворны. В округе лишних денег нет и не предвидится. Как только появятся, так сразу и будут выплачены контрактникам. В полном объеме. Или хотя бы частично. Да, лучше частично, решил Воротюк, приведя себя в порядок и распорядившись пригласить в кабинет столичного журналиста.

Это был прилизанный и гладкий, как заматеревший колобок, мужчина, поспешивший выложить на стол сразу два диктофона, один меньше другого.

– В какой говорить? – осведомился Воротюк, недовольно поводя носом из стороны в сторону.

– Без разницы, – заверил его журналист. – Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте.

– Как в прокуратуре, хе-хе?

– У прокуратуры, хе-хе, свои дела, а у нас, хе-хе, свои… Итак, вопрос первый. Неужели СКВО обнищал настолько, что не в состоянии выплатить деньги сотне контрактников?

– А ты знаешь, какая сумма долга на сегодняшний день набежала? – гаркнул Воротюк. – От девяноста до ста двадцати тысяч рублей на каждого человека. И что же, я их родить должен, по– твоему? Банк ограбить? Свой именной золотой пистолет с молотка продать?

– Насколько мне известно, округу было выделено достаточно средств, чтобы…

– Ему известно! – саркастически перебил Воротюк журналиста. – А теперь ты на мой вопрос ответь, коли такой умный. Можно ли родину-мать за горло брать, свои шкурные интересы отстаивая? Что это за мода такая пошла – чуть что: сразу бастовать? Мы тут в штабе в бирюльки играемся, что ли? – Генеральский голос задрожал от негодования. – Этим иудам продажным было ясно сказано, что свои тридцать сребреников пусть получают по месту службы, в Гудермесе или Шали. Вместо этого они торчат тут и мешают нормальной работе. Ты хоть представляешь себе, дорогой, сколько у меня разных проблем, помимо разборок со всякой голытьбой?

– Примерно, – кивнул журналист. – Например, разработка сверхсекретной военной операции, подробнейший план которой гуляет по сети наряду со свежими анекдотами и фотографиями голой Алсу.

– По сети? – напрягся Воротюк. – По какой сети?

– По всемирной. Интернет. Доводилось слышать о таком?

– Доводилось. И что?

Колобкообразный журналист ощерился, сделавшись похожим на персонажа старого фильма ужасов про всеядных зубастиков.

– А то, что вчера вечером на все официальные сайты и порталы поступила прелюбопытнейшая информация, касающаяся штаба Северо-Кавказского военного округа, вашего покойного заместителя Конягина и вас лично.

– Ин… – Воротюку пришлось помассировать левый бок, прежде чем он смог выговорить слово полностью. – Информация, значит. Какого рода?

– Я бы сказал, весьма скандального рода. Потому что, помимо плана операции, пользователи Интернета получили возможность ознакомиться с состоянием личных банковских счетов генерала Воротюка и его бывшего заместителя. – Журналист прямо-таки лоснился от злорадного удовольствия, продолжая улыбаться своей чрезвычайно зубастой улыбкой. – Вы можете что-нибудь сказать по этому поводу?

Воротюк с трудом проглотил воздух, который раздирал ему легкие, как если бы он был до предела насыщен невидимыми частицами стекловолокна.

– Могу, – подтвердил он, дивясь тому, что собственный кабинет все сильнее клонится набок, подобно каюте тонущего коробля. – Могу, – повторил Воротюк, часто глотая, дабы избавиться от воздушных пробок, заложивших уши.

– Так скажите, – вкрадчиво предложил журналист-колобок, указывая глазами на работающие диктофоны. – Вам теперь на эту тему много говорить придется, так что самое время поупражняться в красноречии.

– Я скажу… Сейчас…

Воротюк умолк, борясь с подступающей дурнотой. Мысли мешались, как будто генеральские мозги кинули вариться в котел, старательно шуруя там поварешкой. В ушибленном боку ощущалось усиливающееся онемение. Время от времени перед меркнущим взором генерала сгущалась черная туча, сквозь которую на него глядел тот тип, который ударил его у входа в здание штаба. Стальные глаза, полыхающие совершенно нечеловеческой яростью. Как этот безумец очутился в толпе помятых жизнью контрактников? Затесался туда специально, чтобы под шумок добраться до начальника штаба? Зачем? Кто он такой?

– Скажите, скажите, – настаивал журналист, голос которого звучал так, словно его пропускали сквозь несколько слоев ваты.

Генеральский язык кое-как повернулся во рту, выговаривая с натугой:

– Дже… Джеймс Бонд с Лубянки…

– Вот те раз! Кого вы имеете в виду?

– Его… его настоящая фамилия Бондарь, я вспомнил, – лепетал Воротюк, чьи губы приняли синюшный оттенок. – Он… он перехитрил меня, выжил… выбрался оттуда.

– Ничего не понимаю, – заволновался журналист, вставая со стула и часто озираясь на дверь. – Вы бредите? Вам плохо?

Воротюк попытался дотянуться до него через стул скрюченными пальцами, надсадно хрипя при этом:

– Ты мудак, Павлуша… Вместо того чтобы стреляться, надо было предупредить МВД Чечни, Северной Осетии, Ингушетии и Кабардино-Балкарии… Выставить посты на дорогах… Блокировать Моздок, Нальчик, Нарзань… Наз… Назрань… Но поздно.

– Что поздно? – взвизгнул журналист, проворно отпрыгивая от шарящей в воздухе генеральской руки.

Она в последний раз поймала пустоту, стиснула ее в кулаке и застыла.

Глава 22

– Это был инфаркт? – спросила Лиза, внимательно выслушавшая рассказ Бондаря.

– Это был удар отсроченной смерти, – ответил Бондарь. – Фирменное блюдо полковника ГРУ.

– Опубликовать рассекреченную информацию в Интернете тебя тоже он надоумил?

– Полагаешь, что у меня самого мозгов не хватило?

– Нет, – сказала Лиза. – Но все равно ты что-то недоговариваешь.

– Главное ты узнала, – передернул плечами Бондарь.

Они сидели на кухне, превращенной стараниями американки в миниатюрное подобие рубки космического корабля. Подгоревшие пирожки на блюде смотрелись весьма жалко в сравнении с общим великолепием бытовой техники. Один пирожок Бондарь уже благополучно изничтожил и теперь мужественно хрустел вторым.

– Вкусно? – спросила Лиза.

– М-м! – Это нечленораздельное мычание следовало понимать как проявление неописуемого восторга.

На самом деле стряпня Лизы не шла ни в какое сравнение даже с теми пирожками и чебуреками, которыми Бондарю пришлось питаться на ростовском вокзале. Прежде чем был найден способ беспрепятственно приблизиться к начальнику штаба СКВО на расстояние удара, пришлось потратить немало времени и денег на поиски местного хакера, способного «распечатать» диск. Потом был приобретен подержанный ноутбук, с которого рассылались данные.

Вроде все, сказал себе Бондарь, в очередной раз проанализировавший проведенную операцию. Генералы с золотыми пистолетами больше не угрожали ни ему лично, ни кому-либо другому. Черный Ворон приказал долго жить. Паскудник Никита Сундуков, скорее всего, сгинет в подвалах чеченского предпринимателя Руслана Гелхаева, а о дальнейшей судьбе самого предпринимателя Бондарь позаботится, как только вернется к своим служебным обязанностям. Да, кажется, в этой истории не осталось белых пятен. Только черные, траурные. Стоило Бондарю вспомнить Алису, как Лиза, что-то почувствовавшая сердцем, задала давно мучивший ее вопрос:

– Скажи, Женя… Ты действовал в одиночке?

– В одиночку, – механически поправил жену Бондарь. – Я уже говорил тебе: да.

– А почему же тогда в твоем рассказе несколько раз звучало «мы»?.. Мы прорвались, мы добрались…

– Чисто русская манера, – покривился Бондарь, с сомнением рассматривая третий пирожок.

– Как это? – недоверчиво спросила Лиза.

– Старинный оборот речи. В ответственные моменты предки часто говорили о себе во множественном числе. «Мы, Николай Второй», и тому подобное.

Не давая Лизе времени на обдумывание услышанного, Бондарь возвратил пирожок на блюдо и строго поинтересовался:

– Чем вдаваться в лингвистические тонкости, лучше поведай нам, где это ты шлялась по вечерам? Тебе было невозможно дозвониться.

– Я побывала во всех московских кинотеатрах, где шли американские фильмы, но…

– Ностальгия?

– Да, – нетерпеливо подтвердила Лиза, – ностальгия. Но дело не в ней, дело в…

– Если ты намереваешься продолжать допрос, – перебил ее Бондарь, – то вынужден тебя огорчить. Все, о чем я умолчал, составляет государственную тайну. Я и так чересчур разоткровенничался. – Прикусив зубами сигарету, он добавил: – Кроме того, как говаривал товарищ Экклезиаст, во многом знании заключено много печали. За точность формулировки не ручаюсь, но смысл верен.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением пробормотала Лиза. – Что-то ты недоговариваешь, Женя. Чего-то в твоем рассказе не хватает.

Нужно было срочно переводить разговор в другое русло, и Бондарь мастерски проделал это.

– Не хватает самой малости. Точки. Все, конец истории. Зло наказано, добро торжествует. Финита ля комедия.

«Ни хрена не финита, – подумал про себя Бондарь. – Окончательной победы добра над злом нет и быть не может. Жизнь продолжается. Закончилась одна битва, начинается следующая. Все идет по кругу. И это самый колоссальный, самый совершенный вечный двигатель, который только можно себе представить. Он питается энергией, вырабатываемой постоянным противостоянием добра и зла».

– Конец истории, – задумчиво повторила Лиза. – Что ж, пусть будет так. И что ты намерен делать дальше?

– С утра отправлюсь на работу, – ответил Бондарь, – и потребую, чтобы меня отозвали из отпуска. А то создается такое впечатление, будто я сам получил удар отсроченной смерти.

– Ты серьезно? – встревожилась Лиза.

– Шучу. Плевать на смерть. Главное, чтобы жизнь не получилась отсроченной.

– Нужно спешить жить, не так ли?

– Абсолютно верно, – подтвердил Бондарь, поднося к сигарете зажигалку.

– Тогда… – Лиза решительно задула пламя. – Тогда давай спешить. Мы кошмарно соскучились за вами, товарищ капитан.

– Твой русский заметно испортился за время моего отсутствия. Что еще за «мы»?

– Старинный оборот речи. Ведь сейчас наступает самый ответственный момент.

– Разве? – удивился Бондарь.

– А вот попробуй разочаровать меня в постели, тогда узнаешь, – пригрозила Лиза, увлекая его за руку в спальню.

Узнать, что она имела в виду, не представляется возможным, поскольку Бондарь не обманул ее ожиданий.

Content

Сергей Донской
В России жить не запретишь

Глава 1 Увидеть Париж и не умереть

Глава 2 Бандитская власть минус электрификация всего лагеря

Глава 3 Раздевай и властвуй

Глава 4 Развод по-чеченски

Глава 5 Алиса в зазеркалье

Глава 6 Отдых до полного изнеможения

Глава 7 Алиса в стране чудес

Глава 8 Офицеры, офицеры, ваши сейфы под прицелом

Глава 9 Воистину воскрес

Глава 10 Проверка боем

Глава 11 Проба «пера»

Глава 12 Боец смертельного назначения

Глава 13 Алиса здесь больше не живет

Глава 14 Странники в ночи

Глава 15 И вновь продолжается бой

Глава 16 Генералы, россияне, ваши звезды не сияют

Глава 17 Кошки-мышки с судьбой-злодейкой

Глава 18 По долинам и по взгорьям

Глава 19 За горами, за долами

Глава 20 Гуд бай, Ичкерия, о!

Глава 21 Каждый платит по своим счетам

Глава 22