Сергей Донской

Капитан разведки

Глава первая

В современной России действует несколько десятков нацистско-фашистских организаций, издается большое количество националистической, расистской, ксенофобской литературы, в Интернете существует не менее 150 соответствующих сайтов и электронных изданий. Раскол самой крупной российской правоэкстремистской партии Русское национальное единство (РНЕ) привел к созданию 12 разрозненных группировок, насчитывающих от 100 до 1000 активных членов. Всего, по данным разведуправления, в подобных организациях состоит 50–70 тыс. молодых людей, в том числе свыше 20 тыс. так называемых скинхедов. Если в 1997 г. национал-фашисты пользовались симпатиями 1,5–2 % населения России, то в настоящий момент за них готовы проголосовать до 5 процентов избирателей.

Из доклада пресс-секретаря ГРУ Генштаба РФ на заседании Комиссии Общественной Палаты по вопросам толерантности и соблюдения прав человека.

* * *

Многотонный механический монстр «Владимир Ленин» – магистральный электровоз серии «ВЛ» – приближался к Москве, таща за собой двадцать пять пассажирских вагонов. Вскоре за Подольском он начал сбрасывать скорость. Все ожесточеннее лязгали сцепления, тормозные колодки все чаще обхватывали горячие стальные колеса. Машинист Приваров потряс одуревшей от грохота головой, готовясь удвоить внимание. Вот-вот начнется путаница железнодорожных путей с юркающими туда-сюда маневровыми тепловозами, депо, сортировочными горками, перронами пригородных станций, возле которых нужен глаз да глаз. Москва – город хлебный, в нее стремятся все кто ни попадя, в том числе тысячи пьяных, от которых все беды на железной дороге.

– Анна Каренина еще ладно, ее можно понять, – проворчал Приваров, вглядываясь в даль. – Баба, чего с нее возьмешь? Но чего этим алкашам проклятым не хватает, которые сами под колеса лезут? На чекушку всегда выклянчить можно, на улице тепло, едоки они никудышные: им корочку хлеба дай – на целый день хватит. Отчего же им на белом свете не живется, вот как нам с тобой? – Машинист Приваров изобразил бровями нечто вроде пары вопросительных знаков, весьма мохнатых и корявых.

Его молодой помощник, практикант Неделин, на жесткой, курчавой шевелюре которого не могла удержаться ни одна форменная фуражка, подставил лицо встречному ветру и глубокомысленно произнес:

– Смысла жизни не видят, натурально.

– А я так думаю, что гайки пора закручивать, вот и все, – сказал Приваров.

– Тележку перекосило? – обеспокоился Неделин, прислушиваясь. – Или раму кузова?

– С локомотивом полный порядок, Андрюха. Месяц как из капремонта. А вот государство подразболталось.

– Поправим, дядя Саша. Будет как часики функционировать.

– Ну-ну.

По выражению лица Приварова было заметно, что он не разделяет уверенность помощника. Государственный механизм налаживать – это вам не электровоз чинить. Тут заменой трансформатора и пневмооборудования не обойдешься. Протерев тряпкой лобовое стекло, он сверился с показаниями приборов, подрегулировал тягу и покрепче обхватил рукоять контроллера.

– Да не напрягайтесь вы так, – посоветовал Неделин. – Одним бомжем больше, одним меньше. Какая разница?

– Грех на душу не хочу брать, вот какая разница, – буркнул Приваров.

– Э, дядя Саша! Человек предполагает, а бог располагает.

– И что с того?

– А то, что никто от неприятностей не застрахован. Наша жизнь, как тот поезд, натурально. Трясешься-трясешься всю дорогу, а потом вдруг бац – и приехали.

– Куда? – спросил Приваров, не отличавшийся живостью ума.

– На конечную остановку. Станция Дерезайка, кто тут лишний, вылезай-ка.

– Дерезайка? В первый раз слышу.

– Это образ такой, натурально. Конец пути. Тупик. – Для наглядности Неделин показал, как он упирается лбом в невидимую преграду. – С вещами на выход – и полете-е-ели.

– Что значит «полетели»?

– А то и значит. На свет в конце туннеля. Как те мошки.

Странный разговор нравился машинисту все меньше и меньше.

– Не знаю, куда ты там летаешь с мошками заодно, – угрюмо произнес он, – не знаю, куда следуешь по жизни, а лично я в свободное от работы время предпочитаю не по туннелям шляться, а дома сидеть, так-то.

– Ой ли? – дерзко воскликнул Неделин.

Приваров почесал затылок:

– Ну, в магазины, конечно, выбираюсь, на базар, опять же. Свежим воздухом при любой погоде дышу. Так что моя конечная станция еще далеко. Здоровье у меня отменное, не сомневайся. Гимнастикой по утрам занимаюсь, потом еще этой… йогой, как ее там? Хатхой, во.

– Ой ли? – повторил Неделин.

Припомнив, как опасно щелкали у него суставы во время последних занятий, Приваров насупился. Ну ее, эту йогу, к азиатскому лешему. Что индийцу здорово, то русскому – смерть, особенно не очень молодому русскому. Хорошо ли будет, ежели приступ радикулита скрутит хотя бы в позе лотоса? Жена совсем помешалась на этой гимнастике, готова целыми днями на голове стоять да на пупе вертеться, а в койку ее не затащишь. Вот тебе и йога. Лучше на пару «Камасутру» проштудировать, или как ее там? Собираясь в рейс, Приваров из любопытства приобрел себе книжонку с таким названием, пролистал, заинтересовался. Выполнять супружеский долг ему нравилось куда больше, чем павлина из себя изображать или индийским козлом по комнате скакать. Он, может быть, мужчина и не очень молодой, но еще далеко не старый.

– Ты, Андрюха, не повторяй одно и то же, как попугай, а слушай, что старшие говорят, – сказал Приваров после некоторого раздумья. – Что касаемо твоих мошек в конце туннеля, то на свет летать – их мелкое насекомое предназначение. Мы ж с тобой люди как-никак. Нам же с тобой не крылья, а руки дадены. Чтобы работать, значит.

– Вы не понимаете, – занервничал Неделин. – Я просто сравнил жизнь с дорогой. Мы думаем, что до смерти еще ого-го, а она тут как тут, курносая.

– Ну и где же она, твоя смерть?

– Рядышком бродит. Настигнет, мало не покажется. Р-раз, и под откос.

– Типун тебе на язык, Андрюха, – рассердился Приваров. – Вот уж балабол так балабол. Мошки какие-то… Откос… Дерезайка… Сам туда поезжай, коли приспичило. А мне – прямо. Домой, в город-герой Москву, столицу нашей родины… не в Дерезайку твою зачуханную… Тебе там самое место, как я погляжу. Вот накатаю на тебя «телегу» за то, что вчера весь состав без питьевой воды оставил, будешь тогда знать.

Неделин смекнул, что тему беседы пора менять, чтобы не портить отношения со своим непосредственным начальством. С работой в Москве туго, а без работы вообще никак.

– Если в кране нет воды, – сказал он, – значит, выпили… Ну, сами знаете кто.

– Вода на станции как раз была, – возразил Приваров. – Никто ее не выпил. Другое дело, что кому-то было не до выполнения прямых обязанностей, потому что ему, видите ли, балаболить с пассажирками из третьего вагона приспичило. И кто виноват? Пушкин? Сионисты? Или, может, лица кавказской национальности?

– Хари небритые, а не лица.

– Это у кого как, парень. Российские алкаши и бомжи, знаешь, не каждый день бреются.

– Так не от хорошей жизни! – завелся Неделин. – Нашего брата обувают все кому не лень, вот мы и бедствуем. В шоу-бизнесе Эйзенштейны прописались, рынки под азерами и прочими чучмеками, цыгане наркотой чуть ли не в открытую торгуют. Гитлера на них нет, вот что я вам скажу. Порядок нужен. Новый.

Высказавшись таким образом, Неделин победоносно взглянул на машиниста, не сразу сумевшего выдавить из себя:

– Это кто ж тебя надоумил?

– Есть умные люди.

– Постой-постой… Ты, часом, не с фашистиками ли нынешними снюхался?.. С теми, что нынче в телевизоре опять замелькали? – Глаза машиниста, устремленные на железнодорожную колею, превратились в пару щелочек, из которых сквозил неприязненный холодок. – На днях один такой в прямом эфире чуть ли не с националистическим воззванием выступил, другой хмырь свою овчарку надрочил лапу вверх вытягивать, «хайль Гитлер», мол. От с-сука.

– То не сука была, а кобель, – авторитетно возразил Неделин. – Я эту передачу тоже видал. Если бы сука, то у ней бы елда между ног не торчала.

– Да я не про собаку, а про ее дрессировщика хренового… Псих-одиночка. Все эти националисты – психи, Андрюха. Уроды, шуты гороховые. Цирк сгорел, а клоуны остались.

– Ха, клоуны! Над Гитлером тоже поначалу потешались: и усики у него уморительные, и ходит вразвалочку, как натуральный Чарли Чаплин. Да только недолго публика веселилась. Гитлер потом всем такую козью морду скорчил, что чертям в аду тошно стало.

– Вот же дурья башка! – Приваров сплюнул в сердцах.

– Гитлер? – возмутился Неделин. – Да он полмира покорил!

– Ты, ты дурень, Андрюха, ежели фашистским байкам веришь. Они, германцы, миллионы человеческих душ загубили, нет им прощения.

– Да я не с ними. Я как раз с нашими патриотами, с натуральными россиянами.

– Херня! – отрезал Приваров. – Нынче каждая сволочь в патриотизме клянется, а на деле только и мечтает, как бы где воду замутить, чтобы в той мутной водице рыбки наловить поболе. Держись от этой нечисти подальше, парень. Погубят они тебя, скинхеды лысоголовые.

– Какой же я скинхед? – усмехнулся Неделин, оглаживая свою буйную шевелюру. – И никакой я не скинхед вовсе. Так просто, идеями разными интересуюсь. Веяниями.

– Тех веяний, которых ты поднабрался, в любом общественном сортире хватает. Ты лучше свежим воздухом дыши, неиспорченным. Вот этим. – Приваров кивнул в сторону открытого окна, за которым синело ярко-голубое сентябрьское небо.

Неделин высунулся наружу, набрал полную грудь воздуха, зажмурился. Хорошо ему стало. Ветер полоскал волосы, высекал слезы из глаз. Навстречу неслись телеграфные столбы, и казалось, что один из них вот-вот снесет голову с плеч, но, поскольку этого не происходило, душу переполнял невыразимый восторг. Неделин любил жизнь, любил риск, и родину он тоже любил, хотя на свой манер.

– Шир-рока стр-рана моя р-родная! – дурашливо проорал он, перекрикивая грохот колес, после чего занырнул в кабину и доверительно признался: – Я, дядя Саша, Россию похлеще многих люблю, не сомневайтесь. Потому и не хочу, чтобы просторы наши всякой иноземной шелупони принадлежали. Мы, русские, должны сами своими богатствами владеть, натурально. А то понаехали отовсюду чебуреки всякие и командуют. С нас, бляха, хватит. Мы им спуску не дадим. Подхватим президентскую инициативу. И с рынков вытурим, и с других теплых мест.

– Кто это – «мы»?

– Кто надо, – буркнул Неделин, сердясь на себя за то, что чересчур уж разоткровенничался с машинистом. Ясно же было сказано: взгляды свои до поры до времени держать при себе, понапрасну не возникать, про свою связь с Организацией на людях не распространяться.

Да и не до разговоров было: пришло время активных действий.

– Пойду похезаю, – сказал Неделин, поворачиваясь к Приварову спиной.

– Так санитарная зона ведь, – недовольно напомнил тот. – О российских просторах на словах заботимся, а на деле изгадить их до самого горизонта норовим.

– Брюхо свело. Нет мочи терпеть.

«Пора вносить свою скромную лепту в общий котел победы», – подумал Неделин и поспешно покинул кабину локомотива.

* * *

Запершись в служебном туалете, он взглянул на свои дешевенькие корейские часы. До условного срока осталось чуть меньше десяти минут. Вполне достаточно времени, чтобы проделать все как положено, без суеты и спешки.

Несколько раз проведя алюминиевой расческой по волосам, Неделин посмотрел на свое отражение, мысленно прощаясь с привычной прической. Уже сегодня вечером он пройдет обряд посвящения, заключающийся в том, что поручившийся за него товарищ обреет ему голову наголо настоящим эсэсовским кинжалом, отточенным до бритвенной остроты. С того момента Неделин перестанет быть никому не нужным дерьмом, болтающимся в проруби, а пристанет к определенному берегу. Больше его никто не посмеет обидеть – ни старый, ни малый. У Организации длинные руки, как говорит Вагнер. Правда, пока что Неделин знал лишь пятерку, в которую был включен на правах новичка, проходящего свой испытательный срок. Всего таких пятерок насчитывалось неизвестно сколько, но своих можно было опознать издалека.

Все носили куртки-бомберы с нашивками на спинах или рукавах, ремни с тяжеленными пряжками и якобы декоративными цепями, перстни, кованые армейские ботинки. Если слушали музыку, то непременно «Штурм», «Радагаст», «Дивизион», «Крэк», «Террор». Если читали, то журналы «Под ноль», «Белое сопротивление» и «Отвертка».

Неделин был горд и счастлив принадлежать к этому братству. Вообще-то он подозревал, что его партия «Феникс» не так многочисленна, как хотелось бы, но все еще впереди. Это даже хорошо, что социал-патриотов пока что мало. Есть возможность выделиться на общем фоне. Для этого нужно только быстро и четко выполнять приказы. Вагнер тоже, небось, раньше в «шестерках» ходил, а теперь вот командир, приказы которого выполняются без пререканий и колебаний. Чем Неделин хуже? Однажды и у него появится своя пятерка, и его приказы тоже будут выполняться беспрекословно. А в каждой пятерке по боевой девчонке, которой близок дух российского патриотизма. Ей скомандуешь: становись раком, она и станет – одна, другая, третья… И никто из них не отважится ни над невзрачным росточком Неделина посмеиваться, ни над его заячьими зубами, ни над его голимыми джинсами с пузырящимися коленями.

«Молч-чать, – то ли прошипел, то ли мысленно распорядился он, тараща глаза, как заправский фюрер. – С-сосать всем!.. Всем с-сос-сать у меня, ш-шлёндры!»

Воображаемые девчонки дружно упали на четвереньки и поползли к своему новому повелителю. По обыкновению, первой оказалась бойкая брюнетка, похожая на обеих «Татушек» сразу. Глазенки сверкают, губенки влажные, ротик горячий – хорошо! И минуты не прошло, как Неделин получил полное удовлетворение. Поощрительно потрепав любимицу по маленькой головке, он снова взглянул на часы, сполоснул руки и снял с пояса телефонную трубку, снабженную отростком антенны. Вчера, вручая ее, Вагнер предупредил, что с мобильником расставаться нельзя даже на минуту.

«Тяжеловатая, – пожаловался Неделин, взвешивая тяжелую трубку на ладони. – Маленькая, но в кармане носить неудобно».

«Почему это?» – прищурился Вагнер.

«Дискомфорт».

«Дискомфорт – это когда задница на месте головы, и наоборот. Их поменять местами недолго, Андрюшенька. Желаешь убедиться?»

Неделин не пожелал. Однако странный мобильник не внушал ему доверия.

«Для чего антенна? – спросил он. – Прошлый век. Сейчас с такими мобилами даже пенсионеры не ходят».

«Да? – усмехнулся Вагнер. – А если на шару?»

«Чего-чего?»

«На шару, Андрюшенька. Даром, бесплатно. Кто от такого подарка откажется?»

«Ну не знаю, не знаю», – с сомнением пробормотал Неделин.

«Зато я знаю, – заявил Вагнер. – Недаром же говорят: на шару и уксус сладкий. А если его еще и подсахарить?»

«Это как?»

«А вот представь себе праздник. Рок-концерт, народные гулянья, парад…»

«Все-таки концерт или парад?» – решил уточнить Неделин.

Вагнер оставил вопрос без внимания.

«А в толпе наши люди телефончики желающим раздают, – продолжал он, глядя в пространство, где, как нетрудно было догадаться, разворачивались описываемые события. – Акция, мол, проводится. Презентация новой компании и прочая муйня. Телефон бесплатный и звонки бесплатные тоже… ну, скажем, на протяжении месяца. В любую точку земного шара».

«И что?» – заинтересовался Неделин.

«А то, Андрюшенька. Все проще пареной репы, которая тебе башку заменяет. – Вагнер засмеялся, но не обидно, не издевательски, а с чувством легкого превосходства и, кажется, сочувствия. – Вникай. Для того чтобы волшебный телефончик заработал, необходимо зарегистрироваться. Ну, связаться с оператором в указанные сроки. Допустим, с десяти утра до десяти пятнадцати…»

«Утра или вечера?»

«Какая, хрен, разница?»

«Где ты видал рок-концерты по утрам? – рассудительно произнес Неделин. – Да и гулянья… Даже петарды не попускаешь, не говоря о фейерверках».

По непонятной причине Вагнер ужасно развеселился, заслышав про петарды с фейерверками, а потом вдруг стал серьезным, насупился и сказал, играя желваками:

«Короче. Спрячь трубку подальше и береги как зеницу ока. На подъезде к вокзалу свяжешься со мной. Но не при посторонних, заруби себе на носу…»

* * *

Неделин зарубил. Теперь, запершись в туалете и проделав все необходимые манипуляции с трубкой, он прижал ее к уху и услышал подозрительное шебуршание, словно там, внутри, копошились какие-то отвратительные насекомые типа сороконожек. Тембр гудков вызова был неприятный, какой-то пронзительный, с подвизгиванием.

– Алло, алло, – зачастил Неделин, чувствуя себя крайне неуютно.

А что, если ему не удастся связаться с Вагнером в назначенное время? Это будет тот самый случай, когда длинным рукам Организации не обрадуешься, совсем наоборот. Они, эти длинные руки, так умеют обрабатывать нарушителей дисциплины, что только держись. Борьку Карташова, помнится, так отметелили, что он до сих пор мочится кровью и вздрагивает при каждом резком звуке.

– Алло, алло…

«Ту-ут, – завывало в трубке сквозь шебуршание. – Ту-ут». По коже Неделина ползли мурашки. Но стоило ему хорошенько дунуть в телефон, как в нем, словно по волшебству, возник искаженный помехами голос:

– На связи, Андрюшенька.

Неделин обрадовался Вагнеру, как родному.

– Вот, звоню, как договаривались, – отрапортовал он.

– Не ори.

– Я не ору, – стушевался Неделин. – Просто уже три минуты второго.

– Подъезжаете, значит? – уточнил Вагнер.

– Значит, подъезжаем.

– Перрон хорошо видишь?

– Откуда? – засмущался Неделин. – Я ж из сортира звоню. В целях конспирации.

– Умный парень, – похвалил Вагнер. – Рассудительный, исполнительный, цены тебе нет. Такие, как ты, надежда и гордость нашей нации.

– Скажешь тоже…

– Ну-ну, не скромничай, не скромничай. Скоро тебе воздастся по заслугам, очень скоро, обещаю. А пока отключи телефон и жди. Я сейчас перезвоню.

– Но мне на рабочее место нужно. Я должен…

Вагнер не дослушал. Трубка умолкла. Чертыхнувшись, Неделин бросил взгляд на свое зеркальное отражение и поразился его непривычной желтизне. Натуральный голландский сыр с глазами, а не лицо. Тьфу, смотреть тошно! И на душе кошки скребут. С чего бы это? Вспомнились странные рассуждения Вагнера про раздачу бесплатных телефонов. Как-то это связано с сегодняшним заданием, но как именно? Эх, скорей бы все кончилось. Не ожидал Неделин, что обычные телефонные переговоры могут выматывать сильнее ночной вахты в локомотиве.

Он выглянул в окно, закрашенное белым не до самого верха. Мимо проплывала наводненная людьми платформа: головная часть поезда начала втягиваться под навес перрона. Женский голос как раз равнодушно известил граждан пассажиров о его прибытии, когда трубка в руке Неделина пропиликала первые такты полонеза Огинского.

Вздрогнув от неожиданности, он поспешно нажал нужную кнопку и приготовился поднести телефон к уху. Этот жест так и остался незавершенным, как и все остальное, что намеревался совершить Андрей Неделин в будущем.

Будничная картина за окном раскололась и разлетелась на осколки, словно по ней ударили огромным невидимым молотом. Полыхнуло оранжево-огненным: до того слепящим, до того ярким, что после этого все сделалось черно-белым, как на мутной нецветной фотографии, где и не разглядеть-то ничего толком. Стекло провалилось внутрь, выдавленное обжигающим смерчем, частично оплавившись, частично изрешетив охнувшего Неделина осколками.

Взрыв? Это был взрыв?

Размазанный по стенке, с вылезшими из орбит глазами, с кровью, хлещущей из ушей, он так и не понял, что услышал в последнее мгновение – оглушительный громовой раскат или звенящую тишину. Не понял он также, что видит перед собой – непроглядный клубящийся мрак или невыносимо резкий свет, пробивающийся сквозь дым.

Примерно через час, когда фрагменты его тела были извлечены из покореженного взрывом вагона и присоединены к останкам прочих жертв теракта, телефонная трубка по-прежнему находилась в сжимающей ее руке, хотя сама рука была отделена от трупа. Головы Неделин тоже лишился – такой доверчивой, такой наивной и бестолковой.

Обладателю этой головы так и не удалось узнать, каково это – быть скинхедом. Возможно, оно и к лучшему. Если, конечно, в этой истории было хоть что-то хорошее.

Глава вторая

В Киеве при загадочных обстоятельствах скончался гражданин России И. Назаров, подвергшийся зверскому избиению в подъезде жилого дома. Милиция рассматривает различные версии и склоняется к мнению, что Назаров стал жертвой хулиганов или грабителей. Однако брошенный на месте преступления фонарик вьетнамского производства заставляет вспомнить, как и при каких обстоятельствах Назаров оказался в Киеве. В фашистских кругах этот человек не нуждается в представлении. Издатель газеты Национально-освободительной партии «Наша жизнь», основатель так называемой «Белой церкви», бывший преподаватель МГУ и последовательный «освободитель мира от жидомасонского ига», он был обвинен в причастности к взрыву общежития вьетнамских студентов, после чего скрылся от следствия, попросив «политического» убежища у «помаранчевых» властей Украины. Назарова приютили. Но уберечь не смогли. Между тем, по странному стечению обстоятельств, Министр обороны РФ на вчерашней пресс-конференции счел необходимым напомнить, что Главному разведуправлению Генштаба поручено уничтожение террористов в любой точке мира. По его словам, соответствующие приказы давно отданы, и вся система работает в этом направлении. На вопрос журналиста, не является ли убийство Назарова делом рук спецподразделения ГРУ, министр ответил общими фразами о неотвратимости справедливого возмездия, однако отрицать такую возможность не стал.

Заметка «По законам военного времени» в газете «Киевский бульвар».

* * *

Катя недолюбливала свою фамилию. Да и как могло быть иначе? Какой женщине приятно представляться Катериной… Хват…

– Хват? – переспросят. – Гм, очень приятно.

А на самом деле ничего в этом приятного и хорошего нет. Как нет ничего хорошего в бесцельном одиноком существовании, когда только и остается, что пялиться в телевизор, листать дурацкие журналы или мечтать, мечтать, мечтать… О чем? Ну хотя бы о том, как в один прекрасный день Катя сменит опостылевшую фамилию на какую-нибудь другую, более благозвучную. Впрочем, не в благозвучности дело. Был бы муж, а остальное приложится. Тягостно, почти невыносимо жить без мужского плеча рядом, на которое можно опереться в трудную минуту.

А таких трудных минут в сутках хватает, за вычетом времени, проведенного во сне или хлопотах по хозяйству. Когда же что-нибудь переменится к лучшему? И когда соизволит появиться непутевый брат Михаил, о котором вот уже две недели ни слуху ни духу? Вечно пропадает где-то, вечно занимается какими-то подозрительными делишками, темнит, недоговаривает, отмалчивается, отшучивается. Утверждает, что работает экспедитором. Ну не совсем экспедитором, а еще и охранником по совместительству. Сопровождает грузы. Наверное, хорошо сопровождает, раз платят ему такие деньжищи. В последний раз, отправляясь куда-то на юг, снабдил Катю весьма внушительной суммой, а по возвращении одарил добавкой.

Жаль только, что из командировки брат привез не только премиальные, но и незнакомую девчонку по имени Алиса. Представил ее как невесту, приобнял за талию, предложил любить и жаловать. А с какой стати Кате ее любить, за что жаловать? За то, что повисла на шее старшего брата? За то, что, как выяснилось, она замужем? За строптивый нрав, упрямство, невыносимый характер, стремление во всем настоять на своем?

Не ужилась Катя с Алисой под одной крышей, да и могло ли быть иначе? Двум хозяйкам в доме тесно, как бы они ни пытались приноровиться друг к другу. Алиса не очень-то и пыталась. Катя, по правде говоря, тоже. Кончилось тем, что брат, уставший от бесконечной кухонно-бытовой междоусобицы, снял квартиру и съехал. С вещами и так называемой невестой. И что теперь? Одной куковать в четырех стенах?

Нервно прикурив сигарету, Катя уселась перед телевизором, перетасовала пультом каналы, задержалась на выпуске новостей.

– Общее число жертв позавчерашнего теракта на Курском вокзале увеличилось, – сообщила дикторша, столь холеная, столь лощеная, что искренность ее скорбной мины вызывала сомнение. – За минувшую ночь в Институте скорой помощи имени Склифосовского скончалось еще четверо пострадавших. Специалисты утверждают, что взрыв был произведен с помощью коротковолнового приемопередатчика. – Дикторша выдержала небольшую паузу, давая возможность осмыслить информацию. – Взрывное устройство, спрятанное то ли среди багажа на платформе, то ли в одном из вагонов, сдетонировало, в результате чего многие были ранены и убиты. Следствие по факту теракта продолжается. Мы будем следить за развитием событий.

«Мы тоже», – подумала Катя, переключаясь на неведомо какую серию неведомо какой мыльной оперы. Только и остается, что следить за развитием событий. Не отрываясь от экрана. Безвылазно сидя дома. Безрезультатно дожидаясь звонка от брата, который обещал помочь устроиться на хорошую работу, а сам всецело поглощен своей ненаглядной Алисой.

Не докурив сигарету до половины, Катя потушила ее в пепельнице и вставила в рот новую. В телевизоре какой-то зализанный латиноамериканец предлагал руку и сердце пышной красотке, прячущей под подушкой портрет другого латиноамериканца, седого и усатого. Молодой, кстати говоря, тоже имел возлюбленную на стороне, которая позвонила ему в самый неподходящий момент. Началось бурное выяснение отношений. «Как же ты мог, Энрико?» – надрывалась Жужу голосом немолодой дублерши, явно поднаторевшей в домашних скандалах. Находись брат дома, он непременно потребовал бы приглушить звук, но его здесь не было, и Катя, назло ему, увеличила громкость.

Словно уловив ее настроение, он позвонил. Поздоровался, для порядка отметил, что бабье лето выдалось на редкость жаркое, после чего недовольно осведомился:

– Что за душераздирающие крики у тебя там? Все сериалами забавляешься?

– Чем же еще, – перешла в наступление Катя. – Больше нечем.

– Почитала бы, что ли, – сказал брат.

– Обязательно. Книгу про то, как быть сестрам, которых не любят братья.

– Я тебя люблю. Ты знаешь.

– Не знаю, – возразила Катя. – Ты меня бросил на произвол судьбы. Я себе места не нахожу. Хотя бы на часок заглянул ради приличия. – В ее голосе зазвучали просительные интонации. – Приезжай, Миша. Я пирожков напеку. Твоих любимых.

– С капустой? – спросил брат.

– Ну да.

– Сегодня не получится.

– Почему? – поскучнела Катя.

– У меня важная встреча.

– Твои важные встречи мне известны. На диване с Алисой. С утра до вечера.

– Ошибаешься, – сказал брат. – Сегодня собираюсь переговорить со старым знакомым по поводу твоего трудоустройства.

– Кто такой?

– Ты с ним незнакома. Алексей Истомин его зовут. Хороший мужик, на днях открыл новую фирму, набирает сотрудников. Думаю, мне он не откажет. – Тут брат кашлянул, то ли для солидности, то ли от смущения. – Так что готовься к трудовым свершениям.

– Всегда готова, – просияла Катя, – как комсомолка.

– Как пионерка, сестренка. Это пионеры были всегда готовы. Комсомольцы есть требовали.

– Не припоминаю такого.

– Ну как же. Партия сказала: «Надо», комсомол ответил: «Е-есть!» Жрать то есть.

– А, – усмехнулась Катя. – Будущие младореформаторы.

– Они самые, – подтвердил брат.

На экране телевизора возник крупный план рыдающей красотки. Слезы, стекающие по ее щекам, были неправдоподобно большими, но тушь с ресниц не текла. Вспомнив, что пора обновлять косметические запасы, Катя сменила тон.

– А что за вакансии у твоего знакомого? – спросила она.

– На месте разберемся, – ответил брат.

– Потом заедешь?

– Лучше перезвоню.

– Кому лучше?

Уловив нотки отчаяния в Катином голосе, брат поспешил с неуклюжими утешениями:

– Ты как вообще? Нормально?

– Ненормально, Миша. Совсем ненормально.

– Деньги еще остались? Не голодаешь?

– Денег пока хватает, – сказала Катя, – а вот человеческого тепла, участия…

Брат смутился.

– Я на предмет участия, гм, как-то не очень…

– Это потому что все твое внимание сосредоточено на чужой жене, – завелась Катя, – а до родной сестры тебе и дела нет.

– Она не чужая жена, она моя невеста.

В заявлении брата проскользнула неуверенность. Словно он успокаивал сам себя, хотя без особого успеха. Катя усмехнулась. Недолго музыка играла, недолго братец танцевал. Все вернется на круги своя. Взрослому мужчине надоест нянчиться с молоденькой девчонкой, он возьмется за ум и возвратится в тихую семейную гавань.

– Ты слышала? – с вызовом спросил Хват.

– А как же, – ответила Катя.

– Вот и прими к сведению.

– Уже приняла. Только бросишь ты ее, Мишенька, все равно бросишь. Помяни мое слово.

– Спецназовцы своих не бросают.

– Ох как высокопарно! А экспедиторы?

Не найдясь с ответом, брат закашлялся. Решив, что с него хватит, Катя смягчила голос.

– Так ты перезвонишь? – спросила она.

– Сразу, как только переговорю с Истоминым.

– Тогда я буду ждать, – сказала Катя.

Привычное занятие. Такое привычное, что волчицей выть хочется.

– До связи, сестренка, – сказал брат и положил трубку.

– До связи, братик, – прошептала Катя и принялась вытирать слезы, неизвестно когда и почему выступившие на глазах.

Ох уж эти мыльные оперы! Из-за них вечно глаза на мокром месте! Выключив телевизор, Катя ничком упала на диван и уткнулась лицом в подушку.

* * *

Пятница продолжалась, светило солнце, над всей Москвой простиралось безоблачное небо, но с запада надвигался сплошной облачный вал, вздымавшийся от края до края горизонта. О том, что грядет с облаками, не ведал никто, хотя многие прохожие задирали головы к небесам, пытаясь определить свои ближайшие перспективы. Гроза ли обрушится на город, или же улицы снова заполнятся гарью лесных пожарищ, той сизой мглой, от которой учащается пульс, а в глазах темнеет, как перед приступом удушья? «Лучше бы гроза», – рассуждали москвичи. Словно к их мнению кто-то прислушивался.

Тверская шумела на тысячи голосов, струилась потоками машин, пестрела иностранными вывесками: тут тебе и «Саламандер», и «Хьюго Босс», и «Россини». Глаза разбегались, как на венецианском карнавале, однако настоящего праздничного настроения не было, улыбчивые прохожие попадались редко, уличные кафе по большей части пустовали.

В одном из таких сидели двое, прихлебывая пиво из запотевших бокалов. Алый зонт, под которым они расположились, не внушал доверия обоим. Очень уж он напоминал раздувшийся парус. Подхватит ветром и унесет вместе со столиком к черту на кулички – и поминай, как звали.

– Обязательно было меня в эту забегаловку приглашать? – спросил один из мужчин, кривя крупное, заметное лицо. – Мог бы и на «Арагви» расщедриться. – Кивнув в сторону ресторана, он добавил: – Там, говорят, сам Лаврентий Палыч сиживал.

– С Берии не сдирали по пятьдесят баксов за жесткий шашлык с бокалом столового вина, – заметил его спутник, звали которого Михаилом Хватом. Он чувствовал себя у всех на виду неуютно, однако со стороны казался вполне умиротворенным и довольным жизнью, хотя его ленца была напускной, как у большого кота, который никогда не бывает сыт настолько, чтобы не начать очередную охоту. Было бы на кого. – Кроме того, я предпочитаю дышать свежим воздухом, – добавил Хват, глотнув пиво, а мысленно добавил: «Особенно, когда финансы поют романсы».

– Свежими выхлопными газами мы здесь дышим. – Скептически настроенный мужчина демонстративно отвернулся, разглядывая прохожих сквозь непроницаемо-черные очки. – Угар в чистом виде. Це-о-два.

– Просто це-о, – обронил Хват. – Оксид углерода.

Смотрел он на своего собеседника без тени заискивания или подобострастия, хотя тот явно перегнал его на социальной лестнице. Алексей Истомин – именно так звали крупнолицего – относился к той категории граждан, которые не любят бесцельно шляться в людных местах. Если уж пешие прогулки, то не дальше, чем от дверцы собственной иномарки до порога ближайшего банка, офиса или магазина. Среди прочих посетителей уличного кафе он бросался в глаза, как жук в муравейнике. Очень уж солидно упакован: костюм под стать воротиле с Уолл-стрит, водонепроницаемые часы с корпусом и браслетом из титана, платиновая зажигалка «Dunhill», как бы невзначай выложенная на стол. Кстати, ключи от автомобиля знакомый Хвата тоже не поленился извлечь из кармана и теперь рассеянно поигрывал ими, бросая взгляды по сторонам.

Казалось, он был таким импозантным всегда, может быть, даже с детских пеленок, но это было ошибочное впечатление. Алексей Истомин родился самым обыкновенным мальчиком и до того, как занялся бизнесом, бизнесом и ничем другим, кроме бизнеса, он даже в защитниках отечества некоторое время походил, вернее, полетал, будучи военным вертолетчиком.

* * *

Проходя службу в Чечне, Истомин узнал, как допрашивают пленных боевиков, отстреливая им по одному пальцы на руках или срезая им кожу со ступней, прежде чем вывести босиком на утреннюю прогулку. Он понял, почему слово «зачистка» звучит в Закавказье страшнее всяких армагеддонов и концов света, которыми священники пугают людей, не видавших ужасов войны. Он выяснил, что вернувшийся из боя человек, несущий несусветную околесицу, не обязательно поддат, обколот или обкурен – это просто своеобразная реакция на окружающее безумие. Разве легко сохранить рассудок в мире, где от тебя самого и от каждого из твоих боевых товарищей в любой момент может остаться лишь груда кровавого фарша, умещающегося в обычном ведре? В мире, где русским парням перерезают глотки, как баранам, и счастливчиком считает себя тот, кому предварительно не отпилили конечности, не выкололи глаза, не оторвали мошонку…

Их «Ми-28» сбили неподалеку от грузинской границы. Истомин и его командир при падении не погибли благодаря надежной системе пассивной защиты вертолета, способной погасить удар о землю с вертикальной скоростью до двенадцати метров в секунду. Основу этой системы защиты составляли неубирающиеся в полете шасси с двухкамерной амортизационной стойкой и энергопоглощающие кресла. Однако топливный бак вертолета взорвался раньше, чем летчикам удалось отбежать на безопасное расстояние. Истомин отделался контузией и легкими царапинами, а командиру посекло ноги обломками обшивки.

Оставалось лишь гадать, кто раньше поспеет на место падения «двадцать восьмого» – чеченцы или русские. Обмотав голову курткой, Истомин пробрался в кабину горящей машины, где обзавелся пистолетом и аптечкой. Когда он вернулся к командиру, тот был белым как мел, а его кровоточащие ноги распухли до чудовищных размеров. Чтобы он не умер от болевого шока, пришлось вколоть ему две ампулы промедола, и Истомин с задачей справился, хотя и делал уколы первый раз в жизни.

Было холодно. Перевязав бредящего и сотрясаемого лихорадкой командира, Истомин тихо заплакал, размазывая по лицу грязь и копоть. Он не знал, что делать дальше. Он прислушивался к бреду командира и гадал, сумеет ли застрелить его и себя самого, когда появятся чеченцы.

Тут-то и подоспели эти ребята, оказавшиеся, как выяснилось позже, спецназовцами. Теми самыми, из ГРУ. Настоящими, не опереточными. Старшим у них был капитан Хват – и по званию, и по возрасту. Именно он осмотрел раненого, поцокал языком и, вытащив нож, заявил:

– Придется избавляться.

– Ты в своем уме? – истерически закричал Истомин. – Соображаешь, что говоришь? Мы не дикари, чтобы своих резать.

– Болван, – проворчал Хват, ловко вспарывая штанины раненого, заскорузлые от крови. – За кого ты меня принимаешь?

– Значит, ногу командиру отчекрыжить хочешь?

– Не моя профессия. Это пусть хирурги решают, когда возвратимся.

– Тогда от чего ты избавляться собираешься?

– От осколков, парень. Всего-навсего от осколков. Чтобы заражения не было.

– Понял, теперь понял, – обрадовался Истомин.

– Это хорошо, что ты такой сообразительный, – ухмыльнулся Хват, не скрывая иронии. – Помощником будешь.

– Я?

– Ты, ты. Ну-ка, вставь товарищу ремень между зубов, чтобы не покрошил их по запарке. И руки ему держи, руки.

Истомин выполнил требуемое, после чего жалобно сморщился, услышав истошное:

– Уй, бллля-а-АААА!..

Командир вертолета, не проявлявший до сих пор никаких признаков жизни, моментально пришел в себя, как только лезвие ножа принялось расширять первую рану, ища засевший в ляжке осколок. Еще не стих поток его неистовой брани, когда Хват, вытащив из рукояти ножа нечто вроде щипчиков, ухватил окровавленный кусок металла и резко рванул его на себя. Раненый пронзительно взвыл, выгнулся сначала назад, затем так же резко вперед. Из раны хлынула кровь.

Операция, напоминавшая Истомину экзекуцию, повторилась несколько раз. Двое спецназовцев, бесстрастно наблюдая за действиями своего капитана, дружно рвали оболочки на индивидуальных медицинских пакетах, разматывали бинты, сноровисто промокали кровь. Третий вытаскивал патроны из отстегнутого автоматного рожка. Сам Хват, закончивший операцию, невозмутимо закурил, держа сигарету таким образом, чтобы не перепачкать ее окровавленными пальцами.

– Нашел время! – взвизгнул Истомин, едва удерживающий мечущегося от боли командира. – Уши без курева опухли, что ли?

– Сбавь обороты, братишка, – посоветовал ему Хват, – а то как бы мне не пришлось заняться твоими собственными ушами… Что касается сигареты, то пеплом засыпают мелкие раны, усвоил?

– А крупные – порохом, – сообщил другой спецназовец, склоняясь над ногами раненого с двумя открытыми патронами.

На протяжении последующих двух минут Истомин всецело сосредоточился на выполнении двух важнейших задач. Во-первых, не позволял командиру вырваться из своих обьятий. Во-вторых, прилагал все силы для того, чтобы не грохнуться в обморок. Не случилось ни того, ни другого, хотя ему было тогда всего двадцать четыре года, и это была первая настоящая переделка, в которую он попал.

К тому моменту, когда закончилась операция, к месту падения вертолета успели подтянуться чеченские боевики, и начался затяжной бой, до конца которого Истомин молился лишь о том, чтобы не попасть в плен. Он был настолько благодарен Хвату, вытащившему его из чеченского пекла, что имел неосторожность поклясться ему в вечной дружбе и оставить ему свои координаты. Теперь за великодушие приходилось платить, как приходится платить почти за все ошибки молодости. Кто он Истомину, этот Хват? Не брат и не сват, хотя, будь он даже сватом или братом, его неожиданное появление вряд ли обрадовало бы упитанного, прекрасно одетого мужчину, давным-давно демобилизовавшегося из военно-воздушных сил по состоянию здоровья и начавшего совершенно другую жизнь, наполненную новым смыслом.

* * *

Он преуспел в этой новой жизни, очень преуспел. На его брелоке красовалась эмблема «Alfa Romeo», а часы носили фирменное клеймо «Omega Seamaster», стоили они 2175 долларов, и теперь, взбреди Истомину в голову такая странная идея, он мог бы нырнуть с часами на руке хоть на трехсотметровую глубину, чего, конечно, никогда не делал и делать не собирался. Его главные интересы были сосредоточены здесь, на земле, где он неустанно делал деньги, деньги и ничего, кроме денег, поскольку те стали для него смыслом жизни. Приглашение офицера спецназа застало его врасплох, он, как и любой российский предприниматель, постоянно испытывал страх перед силовыми структурами, но, пообщавшись с Хватом, Истомин понял, что тот выступает всего лишь в качестве просителя, и теперь наслаждался возможностью подчеркнуть свое превосходство.

Почему бы не пустить пыль в глаза нищему вояке? И почему бы не помурыжить его немного, томя неизвестностью? Пусть мучается и завидует.

– Нет, ты только погляди на это чудо природы, – воскликнул Истомин, направив черные очки на урезанные до минимума девичьи шортики, проплывающие мимо. – Оказывается, на улицах еще встречаются вполне приличные экземпляры!

Хват тоже проследил за удаляющимися шортами и пожал плечами:

– А где же им быть?

– Ты кого имеешь в виду? – рассеянно спросил Истомин, в поле зрения которого попали сразу две юбчонки, одна короче другой.

Можно было заподозрить, что его очки снабжены устройством рентгеновского видения, как в том знаменитом шпионском фильме, где герой использовал их для обнаружения оружия у охранников в казино.

– Я имею в виду экземпляры, как ты выразился, – пожал плечами Хват. – Где же им шляться, как не по Тверской?

– Ну, есть много разных мест, – тонко улыбнулся Истомин. – Хотя, признаюсь, здешние особи здорово поднимают жизненный тонус. Помнишь, такая хорошая песня была?.. Из полей… гм, уносится печаль, из души… гм, уходит прочь тревога… – Отметив, что его баритон привлек внимание присутствующих, он перебросил руку через спинку стула и оттопырил нижнюю губу.

– Честно говоря, я пригласил тебя не старые песни о главном обсуждать, а новые, – сказал Хват, отодвигая почти полный бокал. – О вакансиях в твоей фирме. Ты сказал, что набираешь штат. Найдешь место для моей сестры? – Пересиливая себя, Хват улыбнулся. – Опыт работы в коммерческих структурах у нее небольшой, но есть высшее образование, она умна и исполнительна. Моего поручительства для тебя достаточно?

– Пых… – Истомин занялся прикуриванием сигареты и выдерживал долгую паузу до тех пор, пока не сделал первую затяжку. – Пф-фу… Ты просишь меня на правах человека, спасшего мне жизнь?

– Забудь об этом. Никого я не спасал. Просто оказался в нужное время в нужном месте. Тебе повезло, вот и все.

– В таком случае буду говорить напрямик… Не возражаешь?

Хват медленно качнул головой:

– Нет.

Истомин отвел взгляд.

– Твоя рекомендация работает не на сестру, а против нее, – выдохнул он с дымом вперемешку.

Стиснутые скулы Хвата непроизвольно дернулись:

– Почему?

– Потому что ты служишь людям, которые всячески препятствуют моему бизнесу, – заявил Истомин. – Мы по разные стороны баррикад. Я хочу преуспевать, а государство и его опричники норовят ободрать меня как липку.

– Во-первых, я не людям служу, а отечеству…

– Фи, как высокопарно!

«Опять, – отметил про себя Хват. – Уже второй раз за сегодня. Что за чертовщина? Стоит произнести что-нибудь от души, как тебя принимают за позера. Что произошло с обычным русским словом «отечество»? Или что произошло со всеми нами?»

– Ладно, родине я служу, – поправился Хват. – Так доходчивей?

– Нет, но не обращай внимания. Говори, я слушаю.

Истомин демонстративно уставился на очередную девушку. Давал понять, что люди, служащие родине, отечеству или отчизне, ему неинтересны. Вот длинноногие создания, расхаживающие по улицам, другое дело. Хват посмотрел на истоминские очки и поймал себя на желании сорвать их и забросить подальше. Он жалел, что обратился за помощью к Истомину, но не привык останавливаться на середине пути. Сказавши «а», говори «б», иначе так и прозаикаешься всю жизнь, так и протопчешься на одном месте.

– Во-вторых, – сказал Хват, упрямо наклоня голову, – в настоящий момент я сам по себе.

– Уволился? – оживился Истомин. – Или вышибли?

«Не твое собачье дело», – вот что вертелось на языке. Но Хват сумел найти более обтекаемую формулировку:

– Неважно. – Он пристукнул бокалом по столу, привлекая внимание засмотревшегося на прохожих собеседника. – В-третьих, даже если бы я оставался кадровым офицером ГРУ, это никоим образом не помешало бы твоему бизнесу, Алексей. Ты меня за стукача держишь?

– Нет, конечно, что ты! – Истомин даже руками замахал, отметая подобные предположения. – Но пойми меня правильно. А вдруг эта твоя Елизавета…

– Катерина, – подсказал Хват.

– Я и говорю: Катерина… А вдруг она захочет пооткровенничать с кем-нибудь из твоих дружков? А те, в свою очередь, передадут сказанное дальше?

– У нас в ГРУ не держат сплетников. И мы никоим образом не контачим с налоговиками и прочими сотрудниками фискальных служб. Кроме того, повторяю, я ручаюсь за сестру. Ты мне веришь?

– Тебе – да, – кивнул Истомин. – И если бы работу искал ты, то я бы взял тебя, не колеблясь. – Он встрепенулся. – Слушай, а ведь и правда, давай ко мне, а? Старая гвардия не подведет, тогда как с доморощенными секьюрити сплошная морока. – Истомин раздавил окурок в пепельнице и скривился, понюхав испачканные пеплом пальцы. – Уму-разуму их учи, одевай, обувай, бирюльки разные покупай ящиками. Себе же дороже выходит.

Хват нахмурился:

– А на мне, выходит, сэкономить можно?

– Да не о том речь, чудак-человек. Я тебе такой оклад положу, что сестренке твоей и работать не придется. – Истомин навалился грудью на стол. – Шефом моей службы безопасности хочешь?

– Нет, – качнул головой Хват.

– Но не в компаньоны же тебя брать, не в партнеры!

– Да, компаньонов из нас не получится, Алексей. Это ты верно подметил.

– А тебе обидно, да?

Истомин погрозил пальцем и захихикал, сделавшись абсолютно не похожим на того пилота, который много лет назад казался вполне нормальным парнем, заслуживающим скупых похвал и дружеских рукопожатий. Смерив его внимательным взглядом, Хват сказал:

– Пожалуй, напрасно я тебя побеспокоил.

– Напротив. Я очень рад нашей встрече. И готов помочь тебе, чем смогу. Но как?

– Я сказал как. Отвечай прямо: да или нет?

Истомин поправил очки таким образом, чтобы его глаза скрылись за непроницаемыми стеклами. Вместо зрачков – два солнечных блика, поди догадайся, что там за ними происходит.

– В принципе, против кандидатуры твоей сестры я ничего не имею…

– Продолжай, – буркнул Хват, оставив попытки разглядеть глаза собеседника. Пришлось сосредоточить внимание на брелоке в его руках, представлявшем собой миниатюрный щит с синим ободком. Внутри красный крест и многократно изогнутый зеленый змей, возможно, тот самый, библейский, но без всякого яблока в пасти.

– Но услуга за услугу, – вкрадчиво произнес Истомин. – Ты, насколько я понял, присягой не связан и службой не обременен?

– Да, – подтвердил Хват.

– Значит, найдешь время выполнить одно маленькое порученьице личного характера. Не бесплатно, разумеется.

– Это зависит от того, что именно ты у меня попросишь.

– Не попрошу, – перешел на шепот Истомин, – а закажу. Слыхал такой термин? За-ка-зать. – Он нервно щелкнул пальцами. – Ну, бывают заказчики, а бывают исполнители… Намек понятен?

– Более чем, – произнес Хват, глаза которого превратились в две смотровые щели.

– Вот и отлично! Ты мне, я тебе. Рука руку моет.

– Какая какую?

– Не валяй дурака, – скривился Истомин. – Ты хочешь пристроить сестру на теплое местечко, а я хочу, гм, чуточку расширить сферу своего бизнеса. Короче, есть у меня конкурент, которого лучше бы не было. Совсем. Я достаточно ясно выражаюсь?

– Достаточно, – подтвердил Хват. – Настолько ясно, что оторопь берет.

– Спецназовца? Оторопь?

– А спецназовцы, по-твоему, не люди?

– Люди, конечно, люди. Но специфической породы…

– Это какой же?

– Ну, есть волки, а есть овцы, – поторопился с пояснениями Истомин. – Первые занимаются тем, что режут вторых. Хищнический инстинкт.

– Кажется, он у меня начинает просыпаться, – признался Хват.

– Так это же хорошо!

– Ты уверен?

Короткий вопрос поставил Истомина в тупик. Заглянув в глаза собеседнику, он подумал, что ничего хорошего там не наблюдается. Волки, они не только овец режут, а и пастухов, людей то есть. Опасный народ. С ними нужно быть начеку.

– Ну вот, набычился, кулаки сжал, желваками играешь! – Истомин укоризненно покачал головой. – Сам же вызвал на откровенность, а теперь злишься. Нехорошо. Никто ведь не насилует ни тебя, ни твою сестру. В третьем тысячелетии от рождества Христова живем. Свобода выбора, Михаил, полная свобода. Хочешь быть преуспевающим, будь им. Нет? Ступай на помойку рыться или на паперть.

– Это ты мне советуешь? – усмехнулся Хват, напоминая, что лично он объедками не питается и с протянутой рукой не стоит.

Смерив его долгим взглядом, Истомин отвел свои очки в сторону.

– Дело хозяйское, – буркнул он. – Будем считать, что разговор не состоялся. Что касается твоей сестры, то у меня есть ее резюме, и если она понадобится, то с ней свяжутся. Но это вряд ли. От желающих устроиться на работу отбоя нет, вот их сколько, выше крыши! – Судя по взмаху ладони, критический уровень проходил над самой макушкой Истомина. – Давай на этом и остановимся.

– Тут вы совершенно правы, господин бизнесмен, – раздался голос, – самое время остановиться, а то как бы чего не вышло.

* * *

– А? – Истомин резко, до хруста шейных позвонков, повернулся к человеку, столь бесцеремонно вмешавшемуся в чужой разговор.

Расположившись за соседним столом, тот с удовольствием слизывал мороженое с ложечки и безмятежно продолжал:

– Я говорю, поосторожней на поворотах, Алексей Петрович. Конкурентов нынче заказывать опасно стало, хоть и в третьем тысячелетии от рождества Христова живем, как вы изволили выразиться. Сговор с целью покушения на убийство – это вам не числящийся в угоне итальянский автомобиль с перебитыми номерами. За него и к ответу привлечь могут.

Перехватив ироничный взгляд, брошенный незнакомцем на брелок с эмблемой «Alfa-Romeo», Истомин моментально завелся. С пол-оборота, как мотор его чудесной машины.

– Что за хамство такое! – вскричал он, призывая Хвата разделить свое негодование. – Кажется, мы никого не просили вмешиваться в наш разговор!

Несмотря на высокомерный тон, он чувствовал себя не в своей тарелке. Откуда этому подозрительному типу известно его имя-отчество? Когда он успел изучить двигатель его иномарки? Почему ухмыляется так, словно знает об Истомине значительно больше, чем может быть известно человеку постороннему и совершенно незнакомому? Комитетчик? Чересчур ушлый борзописец из какой-нибудь бульварной газетенки? Или же это лишь прелюдия к тому опасному процессу, при упоминании о котором сердце любого российского бизнесмена невольно уходит в пятки… Неужели наезд?

– Я Реутов, – представился мужчина, как бы прочитав тревожные мысли, проносящиеся в истоминской голове. – Полковник спецназа Главного разведывательного управления Генштаба России. Любить и жаловать не прошу, поскольку вы, Алексей Петрович, никого, кроме себя самого, не любите и не жалуете. Даже тех, кто имел глупость спасти вам жизнь.

– Так вы знакомы? – догадался слегка смутившийся Истомин, переводя взгляд с загадочного полковника на своего ухмыляющегося визави.

– Сейчас проверим… Узнаешь меня, сугубо штатский человек? – С этими словами полковник подмигнул Хвату, пересел к нему поближе и отправил в рот очередную порцию мороженого.

– На склероз пока что не жалуюсь, – откликнулся Хват, уже не просто ухмыляясь, а радостно скалясь.

Внешне они были совершенно разными, но тем не менее оба казались слепленными из одного и того же теста – одинаково обожженные солнцем, обдутые одними и теми же ветрами, повидавшие похожие виды, вынесшие сходные испытания. Зато сам Истомин внезапно почувствовал себя обрюзгшим, неуклюжим и нелепым, чего с ним до сих пор не случалось. Он резко встал. Скрежет отодвинутого стула привлек внимание официанта. Парень, уже давно бросавший неодобрительные взгляды на компанию мужчин, засидевшихся за своими четырьмя бокалами пива, приблизился к ним, чтобы без особой почтительности осведомиться:

– Желаете рассчитаться?

– Еще пива желаем, – безмятежно заявил Хват.

– Что к пиву? – осведомился официант, нетерпеливо гарцующий на месте. В своей полосатой жилетке он чем-то напоминал зебру, готовую припуститься вскачь.

– Что велят, то им и принесешь, уважаемый, – вмешался Истомин, выкладывая на стол две пятисотрублевые купюры. – Угости моих товарищей на славу.

– Убери это, – тихо потребовал Хват. – Мы привыкли пить за свой счет.

– И жить, – добавил полковник.

Губы Истомина сами собой скривились в жалкой улыбке. Вместо того чтобы смерить сидящих высокомерным взглядом, он зачем-то спросил:

– Тогда я пошел?

– Пошел-пошел, – подтвердил Хват. – Мелкими шагами. Я уже давно хотел тебя об этом попросить, да мне все казалось, что передо мной боевой летчик сидит, а не денежный мешок.

В голове Истомина промелькнула мысль о том, что ему ужасно не хочется покидать кафе, а хочется как раз вновь занять свое место под парусиновым тентом, рядом с выжидательно глядящими на него мужчинами. Осушить одним духом бокал пива, можно даже два. А еще лучше тяпнуть водочки, поговорить в хорошей компании о том о сем, предложить Хвату свою бескорыстную помощь, может быть, даже денег дать взаймы, хотя об этом вроде разговора не было… Если бы в ответ на его сбивчивое прощание позвучало предложение остаться, он так бы и поступил, но никто его не задержал, и Истомин пошел к своей дорогой машине, которая впервые в жизни показалась ему не таким уж ценным приобретением. Во всяком случае, гораздо менее ценным, чем та мужская дружба, которой он так и не обзавелся.

Глава третья

Три фактора создали базу для распространения фашистской идеологии в молодежной среде России: экономический кризис, развал системы образования и психологический шок. За годы либеральных реформ в стране выросло новое поколение – асоциальное и маргинальное. Как и предполагали наши аналитики, это сопровождалось катастрофическим взлетом подростковой преступности, наркомании, токсикомании, алкоголизма, проституции, эпидемиями венерических заболеваний. По нашим рекомендациям в России была свернута антифашистская пропаганда, тогда как мемуары Гитлера и его соратников по-прежнему издаются массовыми тиражами. Таким образом, развитие национализма продолжается, что особенно заметно в крупных промышленных центрах, где наиболее заметно социальное расслоение. Борьба с так называемыми скинхедами на государственном уровне почти не ведется. Их жертвами ежегодно становятся до 500 выходцев из Кавказа, Средней Азии и стран третьего мира. Отмечается некоторая избирательность по городам. В Москве скинхеды нападают в основном на африканцев и индийцев, в Петербурге – на африканцев, непальцев, китайцев, в Нижнем Новгороде – на беженцев из Таджикистана. Везде милиция относится к подобным инцидентам снисходительно, редко возбуждая уголовные дела.

Из меморандума сектора «Джи» Восточного Департамента ЦРУ по идеологическому воздействию на массовое сознание.

* * *

– Как вы меня нашли, товарищ полковник? – спросил Хват, когда они остались одни.

Он даже и мысли не допускал о том, что эта встреча случайна. Столкнуться в Москве с человеком, которого ты видел лишь однажды где-то у черта на куличках, почти нереально. Тем более после несанкционированного чеченского рейда. Разворошить генеральское гнездо штаба Северо-Кавказского округа – не шутка. Наверняка та эпопея до сих пор аукается в коридорах власти. За ликвидацию командира бандформирования Хвата могут наградить орденом, а могут и под суд отдать, это уж как повезет. Или его вообще решили ликвидировать как нежелательного очевидца событий?

Заметив настороженность в глазах собеседника, Реутов укоризненно покачал головой:

– Зря ты на меня волком глядишь, капитан. ГРУ своих не выдает, не беспокойся. Я говорю о тех, кто действительно свой. Не о тех деятелях, что переквалифицировались в киллеры или антикиллеры, зарабатывая деньги на чужой и собственной крови.

– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил Хват, контролируя малейшее движение собеседника.

Реутов безмятежно улыбнулся:

– Дурацкий он, твой вопрос. Наша контора, конечно, не та, что прежде, но уж человечка разыскать – раз плюнуть. В особенности если человечек этот не бегает, не прячется, а на съемной квартире прозябает, хотя у него имеется собственная жилплощадь.

– Мне не нравится, когда меня называют человечком, – произнес Хват.

– А мне не нравится, когда от меня подлянки ожидают, – парировал Реутов. – Я же насчет твоих подвигов в курсе был, забыл, что ли?

– Все подвиги в прошлом.

– Но не в слишком далеком, а?

Хват перешел в наступление.

– Пока Чеченская республика, – сказал он, – является частью России, никто мне не запретит туда ездить.

– И в походы ходить, – благожелательно покивал Реутов. – В туристические.

– Вот именно, товарищ полковник.

– А вдоль маршрута мертвые с косами стоят… И тишина…

– Не знаю, не видел, – стоял на своем Хват.

– Я тоже не видел, капитан, – перешел на шепот Реутов. – Зато знаю.

– Вы о чем?

– О том самом. Когда один ростовский генерал-лейтенант скоропостижно скончался в собственном кабинете, мы сразу смекнули, чьих это рук дело. Но разве ж тебя заложили, капитан, разве ментовке или конторе сдали? И разве хоть одна падла тебе на хвост села?

Хват без обиняков признался:

– Хотелось бы ответить на ваши вопросы отрицательно, да не могу. Не верю я в случайные встречи и совпадения. Так меня учили. Сели на хвост. Плотно.

Реутов досадливо крякнул:

– Да, наблюдение за тобой пришлось установить, а как же иначе. Только мы все это время не только тебя не трогали, но и прикрывали на всякий пожарный случай. Что бы там ни было, ты для нас свой. Во всех отношениях. Сам знаешь, что это значит.

– Ладно, вопрос с повестки дня снимается, – усмехнулся Хват. – Но вместо него возникает другой. – Его веки слегка прикрылись, пряча блеск глаз. – Вы, товарищ полковник, постоянно множественное число упоминаете: мы, нас. Кто имеется в виду? От чьего имени вы говорите?

– Сам соображай от чьего. Я ведь, в отличие от тебя, капитан, не запасной игрок, а действующий.

– Уж не в ЦСКА ли?

Шутка Реутову не понравилась.

– Команда моя как называлась ГРУ, так и называется, – отчеканил он.

– Я на штрафной скамье, – напомнил Хват. – Вернее, дисквалифицирован.

– Ну а я в тренерах хожу, – не без гордости объявил Реутов. – В играющих.

– А если без эзопового языка?

– С недавних пор я возглавляю отдел, и если справлюсь с поручением, то, глядишь, генералом заделаюсь. – Влажные от пива губы полковника расплылись до ушей. – Важный этап антитеррористической операции мне поручен, операцию ту держат на контроле в Кремле, а все самые крупные звезды на погоны, как известно, именно оттуда сыплются.

– Что же вы в таком случае по тверским кафешкам шляетесь? – спросил Хват, злясь на себя за то, что потерял бдительность, проворонив слежку.

– Вот решил с тобой кое о чем перекалякать. Но для начала поясни мне, зачем ты связался с этим мурлом, которое тут тебе мозги полоскало? С какой радости тебя в бизнес потянуло? – окончание тирады было произнесено с брезгливой гримасой, словно Реутов рассуждал о чем-то непристойном или даже позорном.

– Если вы в курсе, товарищ полковник, то я из Чечни не в одиночку выбирался, а с девушкой. Ее Алисой зовут, по паспорту она жена того самого Никиты Сундукова, который ее боевикам за долги продал. – Помявшись, Хват признался: – Она, дурочка, воображает, что меня любит, так что мы живем вместе. А сестра сидит в четырех стенах и дуется. Вот я и решил составить ей протекцию, пристроить на теплое местечко. Теперь жалею.

– Не беда, – философски заметил Реутов. – Зато небось катаешься, как сыр в масле. Двойной женской лаской окружен, как тот султан.

Высказав такое предположение, полковник безмятежно присосался к принесенному бокалу свежего пива, делая вид, что не замечает устремленного на него буравящего взгляда собеседника. Между тем Хвата сравнение с султаном задело за живое. Он не как сыр в масле катался, он крутился белкой в колесе. Когда две женщины заявляют права на одного мужчину, их жизнь становится насыщеннее и интереснее, зато существование объекта их заботы и ласки превращается в ад кромешный. Вот Хват и очутился между двух огней. Из-за бесконечных выяснений отношений с Алисой и Катей он никак не мог сосредоточиться на цели, которую поставил перед собой, возвратившись в Москву. Месть. Хват не собирался прощать Никиту Сундукова и чеченского авторитета Гелхаева, по злой воле которых боевики умыкнули Алису. Получится ли расправиться с ними под бдительным присмотром бывших коллег из ГРУ?

Хват задумчиво потер переносицу.

– Скажите откровенно, зачем я вам понадобился? – спросил он, ощущая из всех вкусовых качеств пива лишь одно – горечь, горечь, сплошную горечь.

– Принято решение восстановить тебя в звании, – ответил Реутов, как ни в чем не бывало прихлебывая свое пиво.

Это было произнесено тихо, но прозвучало как гром с ясного неба.

– Очень трогательно. – Хват вымученно улыбнулся. – Только в управлении почему-то забыли поинтересоваться моим мнением.

– Эту ошибку нетрудно исправить, – сказал Реутов, улыбаясь так же криво, но другой половиной рта. – Считай, что я интересуюсь. Каким оно будет, твое мнение?

Ответить на этот вопрос было непросто. Отправленный в отставку, Хват чувствовал себя не совсем так, как тот боец, потери которого не заметил отряд. Его попросту вышибли из седла, вышибли свои же, и его сердце до сих пор обжигала обида за то, что он – здоровый, полный сил, способный буквально на все мужик – выброшен на свалку, вычеркнут из всех списков, заживо похоронен прежними боевыми товарищами. Несправедливое решение командиров было подобно удару в спину, которого никак не ждешь от тех, кому привык доверять слепо, безоговорочно. Возвратиться в строй? Служить тем, кто тебя предал?

– Я не вернусь обратно, – твердо произнес Хват. – Вы обратились не по адресу, товарищ полковник.

В глазах Реутова сверкнули сердитые огоньки, хотя выражение его малоподвижного лица оставалось при этом совершенно непроницаемым. Обветренный и морщинистый, как бывалый римский легионер, невозмутимый, как статуя, он молча глядел на собеседника. Лишь его седые, коротко остриженные волосы упрямо щетинились. Он ждал иного ответа.

– Я достаточно ясно объяснил свою позицию? – повысил голос Хват.

– Извини, не расслышал, – шутовски покаялся Реутов. – Староват стал, туговат на ухо. Мне показалось, что ты отказался восстановиться в звании капитана спецназа Главного разведывательного управления, а этого быть не может, потому что не может быть никогда. Ты уж не обессудь, повтори сказанное.

– Я не вернусь обратно! Ни при каких обстоятельствах! Ни за что!

Несмотря на всю свою профессиональную выдержку, Хват едва сдержался, чтобы не хватить кулаком по столу.

Некоторое время Реутов обдумывал услышанное, а когда заговорил, его лоб оказался иссеченным резко обозначившимися морщинами.

– Если бы мы с тобой сейчас водку пили, – глухо произнес он, – и ты ляпнул бы нечто в этом роде, я бы на тебя махнул рукой: мол, что с пьяного возьмешь? Но у нас на столе ничего крепче пива не наблюдается, а потому буду говорить с тобой как трезвый мужик с трезвым мужиком. Ты свое слово сказал. Теперь послушай меня. – Подавшись вперед, Реутов понизил тон, отчего его хриплый голос зазвучал как угрожающее ворчание старого сторожевого пса, обучающего молодняк. – Есть такое старомодное понятие – честь. Нынче оно не в моде. Нынче хорошо живется лишь тем, кто собственной одноразовой честью подтерся и думать про нее забыл. Но ты, капитан, такими вещами бросаться не спеши. Честь, тем более офицерскую, ни за какие баксы не купишь, это тебе не портки от Версаче, не сморкальник от Живанши.

– А я ее пока что не терял, чтобы приобретать заново, – запальчиво возразил Хват.

– Тогда я повторю свой вопрос снова, а ты подумай чуток и ответь мне в третий раз. Пойдешь ко мне в команду террористов щемить?

– Я…

– Стоп-стоп-стоп!.. Говорю же тебе, подумай. – Реутов предостерегающе поднял ладонь. – Попей пивка, по сторонам погляди. Видишь, сколько народу по Тверской без дела шастает? Ты для такой жизни создан? Или шило в заднице еще не затупилось? Короче, соображай, делай свой окончательный выбор, капитан, потому как другой такой возможности у тебя больше не будет. Времени тебе дается десять минут. Оно пошло, время. Слышишь? Тикает…

Реутов демонстративно снял с руки и положил на стол свои видавшие виды «командирские» часы с дважды треснутым стеклышком.

Они еле слышно тикали. Время действительно шло.

* * *

По правде говоря, Реутов уже почти не сомневался в том, что его предложение будет принято, хотя, не подавая виду, продолжал хмуриться, преувеличенно играя бровями.

Тики-так, тики-так…

Настоящий спецназовец никогда не променяет службу отечеству на синекуру в охранном агентстве или карьеру киллера-одиночки. Так уж учили их всех родину любить – и мытьем, и катаньем. Кто не выучился, тот давно к иным хозяевам перебежал, с виду благополучным, гниловатым внутри. Хват же явно не принадлежал ни к лакейской породе телохранителей, ни к волчьей разновидности людей, совершающих заказные преступления. Для таких, как Михаил Хват, чувство долга что-то вроде неразменной монеты: сколько долг ни выплачивай – все равно на потом столько же останется. Правильный мужик. Значит, и выбор сделает правильный. Лишь бы прошлые обиды не заглушили в нем голос совести.

Тики-так, тики-так…

Хват притворялся, что разглядывает вензеля на пивном бокале, а сам краешком глаза наблюдал за Реутовым. Вот же змей-искуситель! Знает, как правильно делать предложение, от которого невозможно отказаться. Не ахти какой стрелок, но командир идеальный – без тени высокомерия, тонко чувствующий разницу между доверительным отношением и панибратством, обладающий чувством юмора, энергичный, принципиальный. С виду полковник производил впечатление человека сильного, независимого, но излишне простоватого, даже недалекого, что было лишь обманчивой маской. Когда понадобится действовать, такой мужик начнет действовать, да так лихо, что молодые-зеленые будут только диву даваться. Еще бы! Полковник спецназа это вам не штабной герой, для которого в генеральский писсуар помочиться – уже подвиг из подвигов, о котором будет неоднократно поведано детям и внукам. Наверняка проще перечислить горячие точки, в которых Реутов воевал, чем те, где ему побывать не довелось. Но значит ли все это, что ему можно доверять?

Логика подсказывала: ни в коем случае. Интуиция твердила прямо противоположное.

Часы отсчитывали уже четвертую минуту.

– Сколько человек в вашей команде? – спросил Хват.

– Можешь считать, что двое, – ухмыльнулся Реутов. – Штатное расписание утверждено, но до полной укомплектации отдела еще далеко. Вот и получается, что есть пока ты да я, да мы с тобой. Я, умный, в кабинете, на дубовом паркете. Ты, дурак, на передовой, рискуя головой. Слыхал такую присказку?

– Не заговаривайте мне зубы, товарищ полковник. Речь шла об антитеррористической операции. Это что же получается? В ней только вы и я задействованы?

Лицо Реутова сделалось жестким:

– Нет. Но в подробности тебя посвящать не имею права, покуда ты сугубо штатским человеком остаешься. Скажу одно: если ты согласишься, то тебе предстоит сольная партия.

– Лебединая песня? – мрачно пошутил Хват.

– Ария под названием «И один в поле воин». Думаю, у тебя получится.

– На мне, что ли, белый свет клином сошелся?

– Можно сказать, что так оно и есть, – кивнул Реутов. – Спецназовцев старой закалки сейчас в управлении раз-два, и обчелся, а молодняк, сам знаешь, только гвозди лбами заколачивать способен да кавказским басурманам хребты ломать. Выучка теперь не та, одно название. Вот ты – совсем другое дело. Того здоровяка, который гвоздь в стену вгонит, сумеешь убедить его же и вытащить. Собственной задницей. – Реутов коротко хохотнул. – Короче, на тебя надежда. Решай, ветеран. Четыре минуты осталось.

– Сдается мне, что моих ровесников в ГРУ и без меня хватает, – поморщился Хват, который терпеть не мог комплиментов любого рода.

– Кто остался, тот без дела не сидит, сам знаешь. Ну, и вообще я другой подходящей кандидатуры не вижу. В упор…

Реутов указал растопыренными пальцами на свои глаза и отвернулся. Старый служака, он не мог взять в толк, как можно колебаться, когда тебе предлагают вернуться в строй, вместо того чтобы вхолостую растрачивать силы и умение на гражданке. Положа руку на сердце, Реутов не смог бы доходчиво объяснить, чем именно привлекает его столь ершистый, нелюдимый и черствый тип, каким зарекомендовал себя Хват. Судя по его характеристикам, он не относился к числу людей, которых хочется называть своими закадычными друзьями. Но Реутов давно убедился в том, что умение дружить не ограничивается ободряющими похлопываниями по плечу и произнесением задушевных тостов. Хват явно не был мастаком ни в том, ни в другом. Зато он был честным. Надежным. Постоянным. И язык его не был раздвоенным, как сказали бы могикане, понимавшие толк в мужской дружбе.

Что же он скажет, когда истечет срок отведенного ему времени? Через три, нет, уже через две с половиной минуты…

* * *

Реутов с трудом заставил себя отвести глаза от циферблата часов. Даже себе самому он не желал признаваться в том, что согласие Хвата означает для него очень многое. Капитан был очень близок ему по духу. В натурах обоих присутствовало нечто такое, что объединяло этих абсолютно не похожих друг на друга мужчин. Заглянуть в глаза Хвату было все равно, что увидеть тайный опознавательный знак. В глубине этих зрачков крылась холодная отрешенность самурая, какие бы чувства ни отражались на поверхности.

В последнее время подобное выражение глаз Реутов видел не часто, поскольку мужчин этой редчайшей породы оставалось на земле все меньше и меньше. Имея счастье или несчастье столкнуться с ними, окружающие не догадывались о том, что имеют дело с опасными чудаками, готовыми рисковать не ради денег и славы и даже не ради утоления постоянного адреналинового голода, а во имя каких-то странных понятий о чести, долге, мужестве.

Сами эти безумцы интуитивно опознавали себе подобных, но никогда не излагали своих принципов посторонним. Зачем? Пусть глядят свои боевики и футбольные матчи, пусть коллекционируют женщин, оружие и автомобили, пусть хвастаются шрамами, играют мускулами и желваками. Все они умещаются на одной планете – трусливые и отважные, дерзкие и поэтичные, богатые, бедные, сильные, хилые, лживые, умные, тупые, великодушные, мелочные, высокие и низкорослые, старые и молодые, воинственные и миролюбивые. Условно их можно подразделить на касты: вот любители пива, вот экстремалы, вот плэйбои, вот нувориши, а вот артистические натуры или те, кому снятся голубые города.

Как называется та каста, к которой принадлежали они с капитаном, полковник спецназа не знал – скорее всего, никакого названия и не было. Сейчас ему подумалось, что они оба просто безрассудные путники, задумавшие покорить вершину, с которой будет невозможно спуститься вниз. Что они обретут там, кроме ощущения бесконечного внутреннего холода и готовности умереть в любой момент? Пожалуй, ничего. Ничего такого, что можно было бы пощупать, положить в бумажник или на полку. Именно поэтому каждое новое мгновение, неумолимо отсчитываемое секундной стрелкой, заставляло Реутова напрягаться все сильнее и сильнее. Он превращался в подобие туго свернутой пружины, хотя внешне никак не показывал этого. И когда наконец прозвучало: «Уговорили, товарищ полковник, я ваш с потрохами», – Реутов незаметно перевел дух.

– Умеешь себе цену набивать, капитан, – проворчал он. Секундная стрелка завершила свой последний оборот даже раньше, чем браслет часов вновь защелкнулся на его запястье.

– Цена моя рубь с полтиною в базарный день, – безмятежно ухмыльнулся Хват. – Думается, что примерно такое нынче жалованье у капитана спецназа ГРУ. Эх, лучше бы дьявол на мою душу позарился! Уж с него бы я содрал миллионов эдак пять.

– Ошибаешься, – парировал Реутов, пряча улыбку. – Дьявол бы и гроша ломаного за твою душу не заплатил.

– Это почему же? Порченая она, что ли?

– Грешная, капитан, вдоль и поперек грешная, до последней фибры. Как, впрочем, у любого спецназовца. Для чего дьяволу тратиться, когда у него подобного добра и без того в аду хватает?

– Если и так, – молвил Хват, ухмыляясь еще шире, – то там для нашего брата специальное отделение оборудовано. На манер военного полигона. Нас, грешных, из всех видов оружия молотят, травят, жгут, топят, а мы – живые и помирать никак не желаем.

– Потому что не было свыше такого приказа, – продолжил Реутов. – И не будет, капитан, не надейся. Сам это пекло выбрал, терпи, не жалуйся.

– Выходит, мы с вами ненормальные, товарищ полковник? Психи-одиночки?

Против того, что он псих, Реутов в принципе не возражал, хотя, конечно, все зависит от того, с какой колокольни глядеть на некоторые вещи. А вот насчет одиночества он мог бы поспорить, если бы возникло такое желание. Какой же он одиночка? Ведь рядом с ним находился Михаил Хват, еще даже не начавший штурм очередной вершины, но уже готовый, не раздумывая, шагнуть в пропасть, когда это потребуется.

Глава четвертая

Как заявил спикер Совета Федерации, Президент РФ отныне может задействовать Главное разведывательное управление (ГРУ) Генштаба не только при проведении военных операций, но для обеспечения безопасности государства в мирное время. Соответствующее постановление принято парламентом после письменного Обращения Президента в СФ. Оно не имеет какого-то ограничения по временным срокам и территориальным признакам. Силовые акции планируется проводить против любых экстремистских, националистических и террористических организаций, угрожающих России и ее гражданам. Западные специалисты предупреждают: ГРУ будет действовать жестко и целенаправленно. Недоброжелатели называют это возвратом к тоталитаризму, но спикер СФ подчеркнул: «Спецслужбы и подразделения ГРУ будут использоваться исключительно для защиты российских граждан в соответствии с частью 3 статьи 10 закона «О противодействии терроризму». Надо ли говорить, что из всех спецслужб именно специалисты ГРУ имеют наивысшую квалификацию, а сама организация давно превзошла в профессионализме ФСБ и Службу внешней разведки. Приоритет в ГРУ отдается силовой деятельности, тогда как в СВР работают специалисты по политической разведке, а ФСБ выполняет главным образом контрразведывательные и охранные функции. Таким образом, государство намерено дать решительный и беспощадный бой.

Сообщение РИА «новости, дайджест».

* * *

Минувшей ночью Реутов досконально ознакомился с личным делом Михаила Алексеевича Хвата, успевшего обзавестись тремя орденами и двумя тяжелыми ранениями до того, как был уволен из рядов вооруженных сил за невыполнение приказа. Произошло это во время боевых действий в Кодорском ущелье. Чересчур принципиальным оказался капитан, чуток не дотянувший до майора. А ситуация была аховая, не до воспитательных бесед. Грузия и Абхазия были близки к началу полномасштабных боевых действий, между ними вклинились российские миротворцы, а вокруг мелькали голубые каски ооновцев, за которыми угадывались очертания воинственной громады НАТО. По горам гуляло эхо разноязычных приказов, 107-й пост, разделяющий верхнюю и нижнюю зоны ущелья, превратился в пороховую бочку, а миротворческий контингент России, засевший там, был спешно пополнен спецназовцами ГРУ.

Командовал ими капитан Хват. Очутился он в обстановке, приближенной к боевой. На высшем международном уровне велись раздраженные переговоры, грузины то обещали вывести войска, то грозились перебить абхазов, представители ООН только и ждали, чтобы у российских миротворцев сдали нервы, из Москвы ежеминутно звонили, призывая не поддаваться на провокации. И вдруг разведчики Хвата доставили в штаб командующего КСМП десяток американцев, действовавших в Кодоре под эгидой ООН. Они нарушили границу и незаконно проникли на территорию Абхазии, а спецназовцы ГРУ их обезоружили и скрутили. Более того, капитан Хват сумел разговорить пленников и заставил дать показания перед видеокамерой.

Из показаний следовало, что никакие они не ооновцы, а военнослужащие США, – это раз. Что им приказали затеять ночную перестрелку и отступить, – это два. Что утром поднимется жуткий скандал по факту нападения России на представителей международной организации, – это три. У американцев уже и будущие раненые были назначены, которых собирались маленько подырявить из «АКМов» для достоверности. Но видеозаписи, представленные Хватом, спутали американцам карты. Российский президент немедленно связался с американским, тот пошел на попятную, извинился, открестился, предложил страсти не нагнетать, конфликт в ущелье заморозить и продолжать сотрудничество в самозабвенной борьбе с международным терроризмом.

Тут бы Хвату в военторге майорские звезды покупать, а он инцидент замять отказался, пленных отпускать не захотел, потребовал, чтобы их арестовали и предали суду как диверсантов и шпионов. Пришлось срочно убирать несговорчивого капитана со сцены, чтобы не портить отношения Кремля с Белым домом и чтобы другим офицерам было неповадно своевольничать. Его вышибли на гражданку с треском, как злостного нарушителя воинской дисциплины. От трибунала его спасло заступничество высоких чинов в ГРУ, но восстановиться с их помощью капитан даже не попытался, очень уж он оказался гордый да обидчивый.

Уйдя в запас, он некоторое время проживал в Москве вместе с сестрой, подрабатывая в различных охранных агентствах. Деньги капитану запаса платили не ахти какие, поэтому, когда ему было предложено совершить вылазку в Чечню и раздобыть похищенный у замначштаба компьютер с планом секретной операции, он согласился. Попутно было уничтожено немало боевиков во главе с их вожаком по прозвищу Черный Ворон, а в итоге Хват выполнил и главное задание – как вскоре выяснилось, на свою беду. Генералы штаба Северо-Кавказского военного округа решили, что теперь он знает о них слишком много, и предприняли попытки избавиться от наемного воина. Однако Хват не только выжил сам, но заодно вывел из Чечни молодую жену поп-певца Никиты Сундукова, которой чеченцы поручили взломать защиту компьютера. Ту самую Алису, о которой он продолжал заботиться и в мирной жизни. Зачем? Ведь трудно представить себе пару менее подходящую, чем та, которую составляли боевой офицер и современная фифа, порочная и шебутная, как вся нынешняя молодежь.

Причуда? Бзик? Заскок? Если и так, то это была не самая удивительная странность, которая обнаруживалась при обстоятельном ознакомлении с биографией Михаила Хвата.

Психофизическое заключение, сделанное еще лет пятнадцать назад, свидетельствовало о некой феноменальной особенности нервной системы капитана. Он был начисто лишен способности испытывать нормальный человеческий страх. По сути своей, это был столь же серьезный изьян для сотрудника ГРУ, как, скажем, отсутствие любой конечности. Ведь страх – это не нечто постыдное, а естественная защитная функция организма. Страх – незаменимое качество, если боец умеет подчинять его себе. Это сигнал об опасности. Человек, не испытывающий страха, даже в обычную разведку не годен, не говоря уже о службе в войсках специального назначения.

Хват в привычные рамки не укладывался. В этом нетрудно было убедиться, ознакомившись с результатами психофизических тренировок, прилагавшихся к делу. На спецназовской терминологии это был так называемый КПД – комплекс приемов и действий, выполняемых в условиях повышенной опасности и связанных со значительными физическими и психическими напряжениями.

Хват озадачил инструкторов уже в ходе самых первых испытаний для желторотых юнцов. То был несложный традиционный опыт, проводившийся над всеми новичками. Вначале боец строевым шагом проходил по широкой доске, лежащей на земле, а инструктор засекал время прохождения на секундомере. Затем бойцу предлагалось пройти по той же доске, но уже на десятиметровой высоте – над бетонными плитами, ощетинившимися прутьями арматуры. Разумеется, вторая прогулка занимала времени значительно больше. Собственно говоря, она производилась лишь для того, чтобы объяснить молодняку простую истину: опасность давит на человеческую психику, страх мешает точности и скорости выполнения даже самых простеньких упражнений. Делался вывод: научившись побеждать страх, боец сможет преодолевать любые препятствия. Элементарно, Ватсон. Но только не в случае с Михаилом Хватом, который при прохождении доски на высоте затратил ровно столько же времени, сколько на земле, тютелька в тютельку.

Его тут же повторно освидетельствовала медкомиссия, но каких-либо иных отклонений в психике Хвата не обнаружилось, поэтому было решено продолжать наблюдение. Странного курсанта погрузили в самолет вместе с остальными и подняли на высоту 3000 метров, откуда всем предстояло совершить свой первый прыжок с парашютом. Около половины курсантов позеленели от страха, что было вполне нормальной реакцией на врожденную боязнь высоты. Если подчиниться страху, то с человеком начинают твориться пренеприятнейшие метаморфозы, превращающие царя природы в тварь дрожащую. С некоторыми нечто вроде этого и происходило, так что их приходилось силой выталкивать наружу, но это была привычная процедура. Хват же шагнул за борт самолета самостоятельно, без колебаний, хотя и без показной удали. Ему действительно не было ни капельки страшно, вот что самое поразительное! Ведь к страху привыкают постепенно, как к купанию в ледяной воде. Даже совершая десятый прыжок с парашютом, человек не перестает бояться, хотя страх больше над ним не господин, а лишь тот «звоночек», который предупреждает бойца об опасности, помогает ему быстрее принимать единственно верное решение в рискованной ситуации.

Все это было так… или почти так. Потому что в случае с Хватом инструкторам приходилось поступать прямо противоположным образом. С самого начала его стремились научить бояться, устраивая ему схватки на краю пропастей, форсирование горных рек без страховки, проходы через горящие здания, преодоления полос препятствий под огнем «неприятеля», внезапные рукопашные, автомобильные аварии и прочие ловушки. Как только Хват справлялся с очередным тестом, его подключали к аппаратуре, пытаясь обнаружить признаки пережитого стресса, но все напрасно. С таким же успехом можно было бы исследовать изменения в психике терминатора, выполнившего свою очередную миссию.

Присутствуй в поведении этого удивительного курсанта хотя бы намек на дерзость, высокомерие или позерство, он был бы немедленно отчислен из училища, но парень сохранял полную естественность, что подкупило его будущих командиров. «Ничего, еще научится бояться», – сказали они и оказались правы. В дальнейшем выяснилось, что Хват действительно умеет испытывать страх. Правда не за себя – за исход порученного задания, за жизнь подчиненных, за безопасность мирного населения, находящегося в зоне боевых действий. Эта мягкость в сочетании с личным бесстрашием сыграла с ним ту самую злую шутку, в результате которой спецназовец оказался в отставке.

Полковник Реутов полагал, что ГРУ не имеет права разбрасываться столь уникальными кадрами и, будучи привлеченным к проведению операции в Москве, твердо высказался за кандидатуру Хвата. Ознакомившись с его личной характеристикой, руководство дало «добро». Ничего удивительного. Этот человек по всем параметрам подходил для выполнения поставленной задачи. Основные моменты из его личного дела Реутов запомнил практически дословно.

…Внешне Михаил Хват не производит впечатление чересчур опасного или беспощадного противника. Умеет напустить на себя показное благодушие, вводящее в заблуждение окружающих… Перед женщинами предпочитает представать в образе повесы и балагура, стремясь скрывать свои истинные чувства. Близких отношений с людьми не заводит, инстинктивно избегая моральных травм, которые могут причинить их измены или предательства…

…Из двух десятков опрошенных одноклассников и друзей детства ни один из них не охарактеризовал Хвата как симпатичную, привлекательную, обаятельную личность. Вместе с тем семеро из девятерых опрошенных лиц мужского пола высказались в том смысле, что они считают Хвата «надежным товарищем, с которым они пошли бы в разведку». Весьма примечательный факт, учитывая, что с половиной сверстников Михаил Хват в юности находился в состоянии непрекращающихся конфликтов…

…При изучении его лица на групповых снимках легко заметить, что оно абсолютно не соответствует общему улыбчивому выражению. В обыденной обстановке М. Хват сохраняет отстраненную, почти угрюмую мину, удерживающую посторонних людей от вступления в контакт со столь замкнутым человеком. Это одна из масок Хвата, носимая им с раннего детства…

…Сослуживцы по Балашихинскому учебному центру «Вымпел» вспоминают, что им с трудом удавалось выдерживать взгляд Михаила Хвата в критических ситуациях. Некоторые из них характеризуют его глаза как «хищные», «звериные» или «рысьи»…

…Отлично владеет всеми видами оружия и рукопашного боя. Неоднократно демонстрировал чудеса выносливости при совершении длительных переходов на лыжах и марш-бросков по пересеченной местности… Обладает врожденной потребностью в преодолении сложных препятствий и повышенных физических нагрузок… Проявляет готовность к схватке с численно превосходящим противником…

…Психически устойчив. Обладая покладистым, неприхотливым характером, является ярко выраженным индивидуалистом. Не всегда адекватно ведет себя при коллективных действиях. Наиболее пригоден для проведения одиночных акций на фоне больших психических и физических нагрузок…

Последний пункт, кстати, во многом предопределил тот факт, что в распоряжение Реутова попал именно капитан Хват, а не кто-нибудь другой. Люди, как правило, делятся на прирожденных вожаков и «массовку», «стаю»; независимые герои в природе так же редки, как волки-одиночки, обладающие нахальством и мужеством полагаться лишь на собственные силы. Приручить такого, заставить ходить на задних лапках невозможно. Сделать союзником – всегда пожалуйста. Особенно если вы с ним одной крови и кровь эта горяча.

* * *

Плоское небо над Москвой приняло ту характерную предгрозовую окраску, на фоне которой все остальное казалось мертвенно-бледным, неправдоподобно четким и почти неузнаваемым, как будто все это виделось в зловещем сне или, того хуже, из потустороннего мира. Невесть откуда взявшийся ветер гонял по закоулкам крошечные смерчи, завивая штопором пыль и мусор. Кроны деревьев издавали тревожное шуршание, теряя первые пожелтевшие листья. Пешеходы непроизвольно сутулились и ускоряли шаг, автомобилисты норовили проскакивать перекрестки на желтый свет, у бродячих собак хвосты сами собой поджимались между торопливо семенящих лап. Стало не то чтобы прохладно, но как-то неуютно.

Реутов и Хват, покинувшие кафе, приблизились к ближайшей уличной парковке, где полковник с некоторой неловкостью пригласил спутника в свою машину:

– Садись, капитан, прокатимся.

– Может, лучше пройдемся пешком? – заколебался Хват, с сомнением разглядывая неказистый реутовский автомобиль. За свои многочисленные заслуги перед разведывательным управлением полковник не удостоился ничего престижней фиолетовой «копейки», намотавшей на кардан не один десяток тысяч километров.

– Подними глаза, – посоветовал Реутов. – Все небо тучами затянуло. Охота тебе под кислотным столичным дождем мокнуть?

– В столичных пробках торчать тоже не очень-то тянет, – признался Хват, заглядывая внутрь «жигуленка», непонятно для какой надобности оснащенного дорогими кожаными чехлами и мощными колонками «Pioneer». – Современной музыкой увлекаетесь? – насторожился он, забравшись на пассажирское сиденье.

– Боже упаси, – открестился Реутов, включая зажигание. – Машина служебная. Понятия не имею, кто ездил на ней до меня. Возможно, этому парню приходилось по легенде изображать из себя лихого московского извозчика, включая на полную громкость всякую музыкальную хренотень.

Слушая болтовню полковника, взявшегося давать оценку попсе и шансону, Хват внимательно следил за маршрутом. Вот они свернули с Малой Дмитровки на Садовую-Каретную, у эстакады перестроились в правый ряд, за Театром кукол вырулили на Делегатскую, откуда «жигуленок» юркнул в Первый Волоконский переулок, чтобы на полном ходу выскочить на Самотеку. Тут, сразу за очередной эстакадой, притаился коварный милиционер, собирающий мзду с неосторожных автомобилистов, направляющихся в сторону Цветного бульвара. Как и предполагал Хват, инспектор не замедлил сделать отмашку, едва заприметив прыткую «копейку».

Он был подтянутым и ладным, но его румяные щеки плохо гармонировали с полосатым жезлом и синими погончиками с парой мелких звездочек.

– Ему бы с игрушечными машинками тешиться, а не взрослым дядям голову морочить, – проворчал Реутов, притормаживая.

– Покажите ему «корочку», он и отвяжется, – посоветовал Хват, наблюдая за неспешным приближением моложавого милиционера.

– Он и так отвяжется, салабон.

– Мы пили пиво, товарищ полковник, запашок наверняка присутствует. Вам нужны лишние неприятности?

– Мне – нет. А этот салабон, похоже, жить без них не может. Сам нарывается.

Хват покосился на Реутова, поведение которого показалось ему чуточку нарочитым. Так мог бы сыграть актер, которому немного стыдно за свою роль. Все на высоком профессиональном уровне, но без настоящей естественности. К чему этот театр?

Пока Хват пытался разобраться в своих ощущениях, приблизившийся милиционер козырнул и представился:

– Инспектор сорок первого отдела ГИБДД, лейтенант Пташук.

– Младший лейтенант, – уточнил Реутов, развалившись на своем сиденье в вальяжной до непристойности позе. – Причем слепой, как дедушка Гомер.

– Я – Гоме… Гомер? – милицейский голос дал «петуха».

– Ну не я же. Разуй глаза, младшой.

Реутов постучал пальцем по лобовому стеклу. На том месте, где обычно вывешивают талон о прохождении техосмотра, красовалась картонная карточка в белую, синюю и красную полоску. Поверх триколора шла многозначительная аббревиатура Государственной Думы.

– Что вы мне под нос свою бумажку тычете? – возмутился милиционер. – Права давайте. Техпаспорт.

– Я депутат, сынок, – грубо сказал Реутов. – Спешу на рандеву с Владимиром Вольфовичем решать насущные вопросы внутренней и внешней политики, а ты палки в колеса вставляешь. Нехорошо.

Хват напружинился, все сильнее ощущая явную несуразность происходящего. Ну не мог полковник спецназа устраивать столь дешевое представление. Уже не театр, а прямо балаган какой-то. Или только видимость балагана?

Милицейский голос зазвенел от негодования:

– Не морочьте мне голову, гражданин, – заявил он, чутко поводя носом. – Вы пили спиртное и сели за руль в состоянии алкогольного опьянения. Па-апрашу ключи.

– Какого черта?

– Вот чертей давайте привлекать не будем, гражданин. Ваше автотранспортное средство представляет угрозу безопасности дорожного движения. Выходим для объяснений, скоренько. – Не вы, не вы, – прикрикнул Пташук на Хвата, лениво выбравшегося наружу.

Тот откликнулся на это демонстративным зевком. Балаган так балаган. Он тоже умеет валять дурака. Облокотившись на крышу «жигуленка», Хват поднял лицо к небу, откуда вот-вот должны были сорваться первые капли дождя. Воздух был пронзительно свеж и прохладен. Чувства Хвата – обострены до предела. Он был готов к любой провокации. Так их учили. Между прочим, посредством всевозможных инсценировок.

– Выходим, гражданин, выходим, – не унимался инспектор Пташук.

На пыльном асфальте появились темные точки, в небе раскатисто громыхнуло, словно кто-то прошелся кувалдой по жестяным крышам. Обстановка накалялась.

Выматерившись, Реутов покинул водительское сиденье и вступил в нудные выяснения отношений с милиционером. Тот, не внимая угрозам и увещеваниям, требовательно выставил пятерню:

– Ключи от зажигания сюда, гражданин. Считайте, что вы уже приехали.

– Это ты приехал, младшой, – прорычал Реутов. – Приплыл, понял? Прощайся с погонами.

– Посмотрим.

– А чего смотреть, когда и так все ясно.

– Бу-бу-бу…

– Ду-ду-ду…

Пока продолжался этот незатейливый диалог, приткнувшуюся к бордюру «копейку» обогнал юркий продуктовый фургончик и, резко вильнув, затормозил в непосредственной близости от троих мужчин. Выбравшийся оттуда водитель хлопнул дверцей, перешел на тротуар и, не оглядываясь, зашагал прочь. Походка его была целеустремленной.

Хват отметил про себя быстрый милицейский взгляд, брошенный на удаляющегося парня, и окончательно утвердился в подозрении, что происходит неладное. Каждый из участников этой мизансцены действовал по заранее намеченному плану. Ни один нормальный водитель не остановится возле гаишника по собственной воле. Никакой хотя бы частично вменяемый гаишник не станет качать права в присутствии народного избранника. И не существует в природе боевых офицеров ГРУ, корчащих из себя важных шишек без особой на то нужды. Следовательно, такая нужда все же имелась. Затевается проверка на вшивость? Реутов устроил этот спектакль, чтобы проверить боеготовность нового сотрудника?

Разумеется. Создается имитация нападения. Фургон служит идеальным транспортным средством для похищений среди бела дня. Также в нем может разместиться десяток нападающих. Наконец, в таких закрытых фургонах удобно хранить взрывчатку при проведении террористических актов. Какой именно сюрприз приготовлен для Хвата? Чем рассчитывают огорошить его постановщики и актеры? Сейчас это выяснится. С минуты на минуту. С секунды на секунду.

* * *

Хват заложил руки за голову, потянулся и несколько раз повернулся из стороны в сторону, как это сделал бы человек, у которого затекла поясница. Он не глядел в сторону фургона, как не смотрел на препирающихся мужчин. Если их целью было усыпить бдительность Хвата, то пускай считают, что они своего добились. Он позевывает и не знает, чем себя занять. Его внимание рассеянно. Если его что-то и волнует, так это перспектива промокнуть под проливным дождем.

По крыше «Жигулей» забарабанили дождевые капли, тяжелые и редкие, как дробинки на излете. В небе снова угрожающе громыхнуло, гоня шипучее, наэлектризованное эхо по ущельям улиц. Хват задрал голову, прикидываясь целиком поглощенным созерцанием молниеносных всполохов, пронзающих клубящиеся над крышами тучи. Между тем от его внимания не ускользал ни малейший жест, ни малейшее изменение интонаций доносящихся до него голосов.

– Если вы депутат, то тем более нельзя пьяному за руль, – бубнил инспектор Пташук. – Отдайте ключи, и разойдемся по-хорошему.

– А машина? – спрашивал Реутов. – Не могу же я ее бросить посреди улицы.

– Да кто на вашу ржавую «копейку» позарится!

– Попрошу без хамства!

– А вы на меня в суд подайте. В конституционный.

– И подам!

– Ага, так я вам и поверил. – Пташук сардонически расхохотался. – Депутат выискался! Да вас на этой рухляди на пушечный выстрел к Госдуме не подпустят. Не знаю я, на чем народные избранники ездят, что ли? Чайник ты, а не депутат, понял?

– А вот за чайника придется отвечать, – предупредил Реутов деревянным голосом смертельно оскорбленного человека.

На Пташука это подействовало. Извинившись, он опять перешел на «вы» и, в очередной раз потребовав ключи, пообещал:

– Что касается машины, то она будет доставлена на штрафстоянку, так что за ее сохранность можете не переживать.

– Я за тебя, придурка, переживаю, – вздохнул Реутов. – Ну чего ты привязался, голова твоя садовая? Я же только пивка хлебнул.

– Все равно не положено! Реакция не та.

– Реакция самая подходящая. Мы, депутаты, когда вмажем, очень живо на все реагируем. Америку можем на хрен послать. А можем закон о повышении зарплаты работникам ГИБДД принять. В первом чтении.

– Знаем, как вы законы принимаете. – Улучив момент, милиционер ловко нырнул в открытое окно «жигуленка», завладел ключом зажигания и, победно потрясая им, заявил: – Прения закончены. Оставайтесь возле машины. Сейчас вызову дежурный наряд, тогда посмотрим, кто из нас придурок, а кто умный.

– Белены объелся? – выкрикнул Реутов, попытавшись задержать милиционера за рукав, но тот, вывернувшись, попятился, доставая из кармана мобильный телефон.

По асфальту хлестнули дождевые струи, ветер подхватил и понес вдоль улицы дождевую пыль, потемнело так, что многие водители включили фары. Угольное небо озарялось почти беспрестанными вспышками молний. Оттуда неслось громовое ворчание, точно гигантский пес предупреждал о своей готовности задать хорошую взбучку земле и ее обитателям.

По правде говоря, они ее заслужили. Все вместе и по отдельности.

* * *

Инспектор ГИБДД, уронив жезл, вновь увернулся от наседающего Реутова и метнулся на проезжую часть, явно намереваясь пересечь улицу. Зачем? Разве ведут себя так гаишники? И почему до сих пор не вернулся шофер фургона? Идиотское положение. Прореагировать – значит позволить втянуть себя в дурацкий спектакль, о котором не скажешь, что он разыгран как по нотам. Но и оставаться в стороне больше нельзя, иначе это будет расценено как утрата профессиональных навыков.

Досадливо сплюнув, Хват устремился за милиционером, выставившим перед собой мобильник. Необычным был аппаратик. С допотопной антенкой, хотя вполне компактный, современных очертаний. Дистанционный взрыватель, замаскированный под телефон? Сомнительно, что настоящий, хотя чем черт не шутит.

Ветер яростно трепал прозрачную завесу хлынувшего дождя. Пташук стоял на середине дороги, дожидаясь просвета в сплошном потоке автомобилей. Удирает или имитирует бегство? Как бы то ни было, больше Хват не колебался. Сработал бойцовский инстинкт. Рассудок подсказывал, что вмешиваться глупо, поскольку все идет по заранее разработанному сценарию, в котором ему, Хвату, отведена роль подопытного кролика. Кролик, скорее всего, так и торчал бы на месте, завороженно наблюдая за происходящим издали. Но капитан спецназа не мог позволить себе оставаться безучастным в критической ситуации. Даже если вероятность реальной опасности исчислялась десятыми, а то и сотыми долями процента.

Один шанс из тысячи? Да хоть один из миллиона, черт его подери!

Втянув голову в плечи, Пташук побежал.

– Стой! – заорал Реутов.

Игнорируя его окрик, Хват тоже сорвался с места. Проскочив перед самым носом истерично взвизгнувшего джипа, он, не замедляя движения, перекатился через капот следующего автомобиля, даже не успевшего как следует притормозить. За лобовым стеклом призрачно маячили белые лица, принадлежащие, казалось, не живым людям, а утопленникам. Хват услышал жалобный скулеж «дворников», мимолетно ощутил тепло радиатора и устремился дальше. Промежуток между прямоугольной глыбой автобуса и металлическим крупом иномарки был не шире метра, но этого оказалось достаточно.

– Стой! – надрывался отставший Реутов.

Да пошел ты!

Проскользнув между бамперами, Хват выскочил на последний отрезок полосы препятствий. Все, кому он перешел дорогу, дружно ударили по клаксонам, издав нечто вроде негодующего улюлюканья. Послав им на бегу успокаивающий жест – «все в порядке, поезжайте дальше», – Хват выскочил на противоположный тротуар.

Подозрительный инспектор ГИБДД склонился над своим не менее подозрительным телефоном. Шлепая по мокрому асфальту, Хват накинулся на него в тот самый момент, когда электронная шарманка мобильника заиграла писклявую версию полонеза Огинского.

Та-ам, та-ра-ра-ра-рам-да-да-дам…

«Прощание с родиной», говоришь? Ну давай прощайся.

Хват взмахнул ногой. Удар вышиб телефон из милицейской руки и отправил его прыгать по лужам, как будто это не маленькое чудо техники было, а завалящая мыльница в бане.

Та-ти-та-а, та-ри-ра-рам…

Еще один взмах. Второй удар пришелся по отвисшей челюсти милиционера. Он еще только падал навзничь, когда Хват добавил ему подошвой по колену.

– Все, все, – закричал подоспевший Реутов.

Как бы не так!

Поймав полковника за лацканы пиджака, Хват опрокинул его на тротуар, сетуя, что поблизости нет достаточно глубокой лужи.

Вы хотели посмотреть, каков я в деле? Смотрите и не обижайтесь.

– Лежать, – рявкнул Хват, подминая барахтающегося Реутова.

– Отставить! – просипел тот, жмурясь от секущих по лицу водяных струй.

Случайные прохожие останавливались или торопливо поворачивали обратно, не желая вмешиваться в уличную потасовку, не сулившую им ни славы, ни денег. Полная дама, наткнувшись на пиликающий телефон, отпрянула с такой неожиданной резвостью, что сломала каблук, и, приволакивая ногу, потрусила прочь, призывая присутствующих на помощь. Они на зов не спешили, держась в сторонке, почти невидимые из-за косо хлещущих струй дождя.

– Остынь! – сопел Реутов, тщетно пытаясь высвободиться из болевого захвата, посредством которого Хват удерживал его на месте. – Все закончилось, хватит валять дурака!

– Я еще даже не начинал по-настоящему, – мстительно заверил его Хват, пристукивая полковника об асфальт.

– Дай встать, слышишь?

– Вставать нельзя. Угроза теракта.

– Да не теракт это, капитан! Имитация, всего лишь имитация.

– Не могу знать, товарищ полковник, – пропыхтел Хват. – Обязан защищать своего командира до последнего.

– Ты же меня… Я же тебя…

Реутов только булькал, захлебываясь то ли от негодования, то ли от набегающей в рот воды. Грозовая канонада почти стихла, но ливень припустил еще пуще, производя шипение, напоминающее змеиное. Лужи кипели, мир стал молочно-белым. Видимость сократилась до нескольких шагов. Сквозь эту белесую пелену прорвался насквозь промокший водитель фургона и, добежав до Хвата, вцепился ему в воротник.

– Угомонись, браток, мы свои, – приговаривал он.

Напрасно он испытывал судьбу. Боевого офицера за шкирку, как паршивого котенка?

Повернувшись волчком, Хват поймал чужие пальцы в матерчатую петлю перекрутившегося воротника, двинул локтем под ребра, сделал подсечку. Водитель упал, но к месту событий торопливо хромал Пташук, сыпя проклятиями. Его поврежденная нижняя челюсть двигалась вкривь и вкось.

Мокрый и злой как черт, Хват повалил привставшего Реутова и, сделав стойку на руках, встретил лжеинспектора сведенными вместе подошвами, превратившимися в подобие стенобитного тарана. Челюсть Пташука встала на место, зато его голова чуть не слетела с плеч и обзавелась, как минимум, сотрясением мозга третьей степени. Ее незадачливый обладатель рухнул, сочно впечатавшись в асфальт спиной и затылком.

– Да уймите вы этого психа! – завопил водитель фургона, массируя свою поврежденную печень, разбухшую до размеров говяжьей.

– Прекрати свои фокусы, капитан, – потребовал плюющийся дождевой водой Реутов.

Успевший очутиться на ногах, Хват протянул ему раскрытую пятерню.

– Мир?

– Какой мир, на хрен, когда ты моих сотрудников чуть насмерть не залягал, лось бешеный!

– Грош цена тем сотрудникам, которые себя калечить позволяют, – буркнул Хват, вздергивая командира на ноги.

«Бывшего командира, – поправился он мысленно. – Кажется, с возвращением в ГРУ придется повременить. До следующего кармического воплощения».

– Убивать таких надо, – произнес он в сердцах.

– Ребята выполняли приказ, – вступился за подчиненных Реутов, безуспешно пытаясь отжать лоснящиеся от влаги штанины. – Он поискал взглядом водителя фургона. – Уваров, свободен. – Налившиеся кровью глаза Реутова устремились на Хвата. – А ты помоги Пташуку встать, и оба в машину, живо. Тут скоро вся Москва соберется на бесплатное представление поглядеть.

– Не я его затевал, – вызывающе напомнил Хват.

– Чтобы ты знал, так и не я тоже, капитан.

– А кто же?

– Главный режиссер нашего кукольного театра. – Реутов кивнул на сутулящиеся вокруг человеческие фигуры, на лица, прилипшие к окнам проезжающих мимо автомобилей.

– Президент, что ли? – недоверчиво спросил Хват.

– Президенты, они не режиссеры, а администраторы и продюсеры. Кукловоды, сам знаешь, не в Кремле штаны протирают.

– Ну, штаны у всей этой публики одинаковые. Добротные. Сносу не знают.

– Зато погляди, во что мои собственные благодаря тебе превратились. – Обиженно сопя, Реутов окинул взглядом свои изгвазданные брюки, после чего добавил уже другим, смягчившимся тоном: – Когда Пташука приведешь в чувство, трубку прихватить не забудь. Она нам еще понадобится.

– Снова тренироваться будем? – ухмыльнулся Хват.

Собравшийся уходить полковник обернулся через плечо:

– Тренировок больше не будет, капитан. Жесткий спарринг в самое ближайшее время – это все, что я тебе могу пообещать. Конечно, если ты горазд не только ногами махать.

Черпая туфлями воду из бурных потоков на мостовой, полковник двинулся через дорогу.

– С кем спарринг-то, эй? – окликнул его Хват.

Реутов снова оглянулся и что-то произнес. Уличный шум и шелест дождевых струй помешали расслышать его слова, но ответ можно было прочитать по трижды шевельнувшимся губам.

Со смертью.

Глава пятая

В России скинхеды появились в начале 90-х годов, когда в Москве их насчитывалось около десятка. Вели они себя тихо, удовлетворяясь самолюбованием и подражанием западным образцам, о которых много писали в советских СМИ эпохи перестройки и гласности. Но в начале 1994 года скинхеды вдруг очутились в центре общественного внимания и сделались если не массовым, то многочисленным и заметным явлением. На резкий рост числа столичных скинов повлиял расстрел парламента и последующий период «особого положения» в Москве, когда на улицах царил милицейский произвол, носящий ярко выраженный антикавказский характер. Еще более сильное воздействие на «фашизацию» молодежи оказала чеченская война и сопутствовавшая ей проимперская, националистическая пропаганда. Всего четыре года спустя, в апреле 1998-го, скинхеды разослали в редакции газет письма с угрозой «ежедневно убивать по негру» в честь празднования дня рождения Гитлера. Власти демонстративно бездействовали, и через пару лет скинхеды начали активно вооружаться и устраивать крупномасштабные погромы на рынках. В период с 1999 по 2002 год на территории России произошло 124 погрома, хотя СМИ «замечали» только те, что имели место в центре Москвы. А в апреле 2002 года СМИ неожиданно подняли настоящий ажиотаж по поводу нацистов. Пресса и телевидение стали бурно нагнетать страсти вокруг вылазок скинхедов, привлекая комментировать их лояльно настроенных экспертов, общественных деятелей и работников правоохранительных органов. Фактически российским фашистам была устроена грандиозная реклама. PR-агентства доставили в СМИ заранее оплаченные тексты, подробно излагавшие идеологию наци-скинов, разъяснявшие скинхедскую символику и т. п. Лидеры группировок получили возможность излагать свои взгляды на телевидении и на страницах крупнейших изданий. С высокой степенью вероятности можно предположить, что та кампания в масс-медиа была негласно организована и срежиссирована спецслужбами и/или Кремлем для того, чтобы провести через Госдуму закон о борьбе с экстремизмом. Сегодня наблюдается аналогичная ситуация, но заинтересованы в ней уже иностранные разведки, стремящиеся дестабилизировать обстановку в стране накануне парламентских и президентских выборов.

Из материалов, легших в основу ежегодного послания Президента гражданам Российской Федерации.

* * *

Забросив горе-милиционера в ближайшую ведомственную больницу, мужчины продолжили путь, конечный пункт которого был известен лишь одному из них. Реутов туда не слишком спешил, колеся по улицам с таким усердием, словно являлся таксистом, рассчитывающим содрать пару лишних сотен с наивного пассажира. Нетрудно было догадаться, что он умышленно наматывает километр за километром, стараясь обнаружить возможную слежку.

Пока ехали, на очистившейся от туч половине неба, ясного, чистого, точно омытого недавним ливнем, засияло солнце. От мокрого асфальта повалил пар.

– Странно, – промолвил Хват, которого начало утомлять многозначительное молчание спутника. – В детстве мы постоянно видели радуги, а теперь, похоже, они только на картинках остались.

– Москва, – мрачно сказал Реутов. – Какие в ней теперь могут быть радуги? Зачем? Кому они здесь нужны?

– Кому-нибудь да нужны. Люди все ж таки иногда на небеса поглядывают. Помню, бабушка мне рассказывала, что первую радугу боженька после Великого потопа сотворил.

– В качестве компенсации за доставленные неудобства? Утешительный приз уцелевшим?

Хват покачал головой:

– Нет. В качестве напоминания о случившемся. Небесная канцелярия как бы подписалась в том, что больше подобного не повторится.

Реутов покосился на спутника:

– Большое спасибо всевышнему, конечно, но подобные договоры меня не вдохновляют. Тут, допустим, радуга, а в сотне километров землетрясение. Ты уж или карай, или милуй, одно из двух.

– Или вообще не вмешивайся, – тихо пробормотал Хват. – Не возникай то есть.

– Что ты сказал?

– Не обращайте внимания, товарищ полковник. Мысли вслух.

– А вот это в нашем деле лишнее, капитан. Отвык язык за зубами держать?

– Есть маленько, – признался Хват.

– Ничего, это дело поправимое.

Многообещающе произнеся эти слова, Реутов вырулил на Фрунзенскую набережную, недалеко от старого здания Министерства обороны, незаслуженно прозванного в народе «Пентагоном». Здесь, попетляв немного по переулкам, он остановил машину и оживленно воскликнул:

– Вот мы и на месте.

Поморщившемуся Хвату показалось, что он видит перед собой какое-то медицинское учреждение. Такая уж нехорошая аура окружала покойницки-желтое двухэтажное здание, едва прикрытое ажурной чугунной оградой и обрубками некогда могучих тополей.

– Психушка, что ли? – поинтересовался он, выбираясь из машины.

– Судебный морг, – доброжелательно поправил его Реутов. – Один из старейших в Москве, между прочим. Правда, теперь тут все больше живые обретаются. Включая меня.

– Филиал нашей конторы? – догадался Хват.

– Общественный фонд с таким длинным названием, что даже не пытайся его с первого раза запомнить. – Реутов, шагающий по дорожке первым, махнул рукой. – Я, зиц-председатель, и то до сих пор запинаюсь. Что-то по части возрождения национальных ремесел. Или традиций.

– Традиции, как я погляжу, живут и процветают, – хмыкнул Хват в спину своего проводника.

Стало ясно, зачем спилены деревья вокруг здания. Наверняка внутри дома находятся мониторы наружного наблюдения, которым требуется свободный обзор прилегающей территории. Бросив взгляд на неприметную вывеску, прикрепленную слева от двери, Хват подумал, что будь это офис настоящего общественного фонда, его учредители непременно заявили бы о своем существовании с большей помпой. Навесили бы на стену что-нибудь из мрамора и непременно с позолотой. А так даже глазу было не за что зацепиться. Ни тебе тонированных шведских стекол, ни львов у входа, ни хотя бы стоянки, заставленной дорогими автомобилями неутомимых общественников, радеющих о русской культуре. Все чисто, аккуратно, но подчеркнуто скромно. Запусти в подобный офис руководство крупной компании, оно бы тут от тоски зачахло.

Пока Хват разглядывал фасад, невидимый охранник успел вдосталь налюбоваться стоящими на крыльце сквозь видеоглазок. Дождавшись негромкого щелчка замка, Реутов толкнул дверь и первым проник в длинный коридор, оказавшийся совершенно пустынным. Голые стены, окрашенные в ровный серый цвет. Холодное мерцание допотопных светильников на высоком потолке. Тишина, нарушаемая лишь шумом собственных шагов.

– Как в склепе, – пошутил Хват и осекся. Морг – он и есть морг, ничего смешного в этом нет, как ни тужься. Тошно на душе, муторно, даже если из переоборудованных помещений успел выветриться тяжелый смрад формалина и прочей химической гадости. В царстве теней может попахивать кофе и табачным дымом, но разве от этого в нем становится уютней? Живым – нисколько, это уж точно.

Комната, в которую попал Хват следом за Реутовым, напоминала стандартную приемную стандартной организации, хоть коммерческой, хоть благотворительной. На стенах грамоты и дипломы в рамочках, в кадках торчат столь же похожие на настоящие пластмассовые растения. За столом никого, лишь треплет страницы оставленного кем-то журнала ветерок из кондиционера, вхолостую гоняющего воздух. Декоративная клетка, явно предназначавшаяся для канареек или попугаев, пуста. «Сдохли птички от тоски, – подумал Хват, искоса наблюдающий за действиями Реутова. – Хорошо, если та же участь не постигла предполагаемую секретаршу».

Полковник приблизился к обычной на вид кабинетной двери и, вместо того чтобы просто нажать на дверную ручку, принялся манипулировать ею, сосредоточенно поворачивая ее по какой-то только ему известной схеме. Процедура заняла секунд десять, и на всем ее протяжении выражение лица Реутова было напряженным, как у сапера, ковыряющегося в адской машине. Наконец он облегченно выдохнул и кивнул, приглашая спутника пройти в проем, отверзшийся с характерным гидравлическим шипением.

– Милости прошу к нашему шалашу.

– Сдается мне, – сказал Хват, – вы в этом шалаше сами себя гостем чувствуете.

Реутов признался:

– Я каждый раз с непривычки потею, когда собственный кабинет открываю. Тут специальный баллон с парализующим газом установлен. Два раза, допустим, ошибиться можно, а на третий…

Не договорив, он переступил порог. Последовавший его примеру Хват с любопытством оглядел кабинет, столь надежно защищенный от вторжения непосвященных. Ничего похожего на пещеру с сокровищами или сверхсекретный бункер. Обычный на вид сейф, два письменных стола, добротные буковые стулья, кое-какая оргтехника. Судя по панели на стене, можно было предположить, что комната оснащена системой сигнализации, но при беглом взгляде Хвату не удалось обнаружить ни одного датчика, настолько искусно они были скрыты от постороннего глаза.

– Электроснабжение автономное? – полюбопытствовал он.

– Разумеется, – подтвердил Реутов, располагаясь за столом. – Плюс полная гарантия от прослушивания. Зато с этого компьютера можно войти в любой банк данных, а также контролировать все звонки по радиотелефонам в радиусе километра. – Он похлопал по выключенному монитору. – Правда, для меня все это темный лес. Меня другим штукам обучали.

– Меня тоже, – сказал Хват, приготовившийся сесть.

– Возьми лучше другой стул, – посоветовал Реутов. – Под сиденьем этого вмонтирован шприц, который приводится в действие нажатием педали.

– Яд?

– Парализатор. Но такой, что мало не покажется. Один неудачно присел, так потом неделю разогнуться не мог. Наука.

– Ему наука?

– Просто наука, которая, как известно, шагает в ногу с техническим прогрессом.

Хват поменял стулья местами, уселся на тот, что не представлял опасности, и внимательно посмотрел в глаза Реутову:

– Думаю, самое время ввести меня в курс дела. Терпеть не могу тайны мадридского двора. Что это? – Он выложил на стол увесистую телефонную трубку, вокруг которой еще совсем недавно бушевали страсти. – Полагаю, эта штуковина стоит того, чтобы из-за нее копья ломать.

– И челюсти моим сотрудникам, – желчно напомнил полковник.

– Вы сами это затеяли. – Хват пожал плечами. – Желали поглядеть на мою реакцию и поглядели. Кстати, я с самого начала заподозрил какой-то подвох.

– Зачем же меня на землю валил?

– Из вредности. Теперь мы квиты.

– Квиты мы будем, когда твои джинсы в половую тряпку превратятся, – проворчал Реутов, ощупывая влажные брюки.

– Жизнь командира дороже каких-то шмоток, – произнес Хват с ханжеской миной. – Если бы это было настоящее покушение, а не имитация, вы бы мне спасибо сказали.

– Если бы это было настоящее покушение, мы бы с тобой здесь не разговаривали, капитан. Ты представляешь себе, сколько гексагена потребовалось, чтобы перрон на Курском разворотить?

– Примерно.

– А мне это известно точно, – сказал Реутов, беря трубку в руки. – Взрыв был устроен с помощью точно такой штуковины.

– Детонатор, – уточнил Хват. – А гексаген? Самодельный?

– В том-то и дело, что нет. Мерзавцы использовали смесь «Нитро-2». Помнишь, что это за начинка и с чем ее едят?

– Метательный заряд высокой температуры воспламенения, состоит из ненатурата гексагена, выдерживает температуру на сто градусов выше точки самовоспламенения нитроцеллюлозного заряда. – Хват отбарабанил эту информацию, как курсант-отличник на экзамене.

Вместо того чтобы наградить его поощрительной улыбкой, Реутов скривился, словно от зубной боли.

– Вот такие пироги, капитан, – вздохнул он. – Мало не покажется. Взрывчатки у преступников надолго хватит. Она похищена с армейского склада под Тулой, причем мешков вывезено грузовиками столько, что можно, к примеру, Лужники с землей сровнять. Это одна из причин, по которым к делу подключили наше ведомство.

– Есть и другие?

– Само собой. Помнишь ведь, зачем наш спецназ был сформирован?

– Для уничтожения вражеских руководителей и военачальников, – пожал плечами Хват. – В СССР аналогичные задачи решала группа «Б» КГБ, но некоторые акции проводились параллельно, а некоторые – втайне друг от друга.

– Та же мышиная возня и теперь происходит, – сказал Реутов. – Чекисты по-прежнему видят в нас не союзников, а конкурентов, которые отбирают у них хлеб. Официально считается, что мы годимся лишь для проведения разведывательно-диверсионных операций на территории противника. Как будто никто не знает, что ребята из ГРУ постоянно используются во всех горячих точках Российской Федерации, а не только в Чечне.

– Мне будет поручено отправиться туда? – осведомился Хват.

– Нет, капитан. Сейчас у нас самая горячая точка здесь, в Москве и ее окрестностях.

– Вы имеете в виду теракты с применением этих хитрых телефончиков?

– Само собой, – подтвердил Реутов.

– Разрешите, товарищ полковник?

Трубка перекочевала на подставленную ладонь Хвата. Ее элегантный дизайн плохо сочетался с внушительным весом, каким отличались самые первые мобильные телефоны.

– Выглядит как чудо японской техники, а размеры и вес как у отечественной рации не лучшего качества, – задумчиво прокомментировал Хват. – Импорт с Кавказа? С мусульманского Востока?

Реутов отрицательно покачал головой.

– Если бы, – сказал он. – Кое-кто наладил серийное производство этих телефонов у нас под носом.

– Кое-кто?

– Ну, фамилию этого не в меру предприимчивого господина ты скоро узнаешь, – пообещал Реутов. – Еще до того, как будешь восстановлен в ГРУ и дашь подписку о неразглашении. А пока что поделись своими соображениями по поводу трубки. Что ты можешь о ней рассказать?

– Ну, во-первых, на ней отсутствует традиционное «мейд ин…», – заметил Хват, вертя аппарат перед глазами. – Как и любые другие надписи, кроме обозначений на кнопках. Даже названия фирмы нет, а только скромная буква «F». Что бы это могло значить?

– «Феникс». Какие-то грамотеи решили, что по-латински слово пишется через «ф», хотя на самом деле птичка, возрождающаяся из пепла, называется «Phoenix».

– Вот как? – Хват заинтересованно приподнял бровь. – Названьице с подтекстом? Затевается что-то вроде матча-реванша?

Судя по одобрительному хмыканью Реутова, так оно и было.

* * *

Как далеко готовы зайти люди, наладившие выпуск радиопередатчиков, приводящих в действие взрывные устройства? Очень далеко, ведь в их распоряжении находится оружие массового уничтожения в миниатюре. Кустарщиной тут даже не пахнет. Неизвестно, как насчет начинки, а корпус сработан качественно.

«Итак, телефончик промышленного изготовления, – продолжал размышлять Хват, включая аппарат. – Что особенно скверно. За терактом на Курском стоит целая организация, а не просто свихнувшийся маньяк-одиночка, мстящий человечеству за свою ущербность. Мусульманские экстремисты тоже сбоку припека, поскольку с воплощением технических задумок дела у них обстоят неважно, маслица в голове не хватает. Никакой Аллах не поможет засевшим в горах чеченским боевикам изобрести собственное «ноу-хау», да еще и наладить серийное производство».

Хват просмотрел электронные странички мобильника, не обнаружил ничего интересного и поднес аппарат к уху. Там что-то потрескивало, словно внутри корпуса работала рация, принимающая атмосферные разряды.

– Мне кажется, что принцип действия довольно прост, – медленно произнес Хват. – Думаю, что мы имеем дело с обычным коротковолновым приемопередатчиком. Радиус действия порядка нескольких десятков километров.

– Полста, – уточнил Реутов, забирая трубку. – Работает от базы.

– Засечь сигнал пытались?

– Само собой. Но специалисты предполагают, что у этой штуковины чересчур высокая избирательность, запеленговать волну сложно. Кроме того, в настоящий момент база отключена.

– Чтобы заработать, когда «Фениксу» вздумается возрождаться из пепла?

– Обращать в испепеленные руины окружающий мир, капитан.

– Кнопки с цифрами, как я понимаю, для отвода глаз? – предположил Хват.

– Ошибаешься, – ответил Реутов. – Телефон работает. Можно запросто болтать по нему, играть, слать сообщения. Причем никто не заподозрит, что у тебя в руке адская машинка, замаскированная под мобильник. Общайся с товарищами по оружию, что называется, у прохожих на виду.

– Уж я бы с ними пообщался. Охотно.

– Для этого я тебя и пригласил, – просто сказал Реутов. – По мнению аналитиков, сценарий вырисовывается примерно такой. В один из ближайших праздничных дней члены организации «Феникс» устраивают бесплатную раздачу своих хитрых телефончиков. Чирикая про выход на рынок новой компании мобильной связи и все такое прочее…

– Акция, – понимающе кивнул Хват.

– Акция, – согласился Реутов, – но в том нехорошем смысле, который вкладывают в термин силовики, а не коммерсанты. Дело в том, что к этому моменту в местах скопления людей будут заложены взрывные устройства. Счастливые владельцы дармовых мобильников станут звонить оператору, чтобы зарегистрировать номер. Им пообещают перезвонить в самое ближайшее время. И не обманут. Но, принимая вызов, граждане, сами того не подозревая, будут приводить в действие детонаторы. – Реутов для наглядности всплеснул руками. – Бах, бах, бах! По всему городу прокатятся взрывы. Практически одновременно. Сея смерть, ужас и панику. Затем ответственность за теракты возьмет на себя какая-нибудь наспех придуманная исламская секта, а националисты на волне народного гнева организуют митинги, массовые погромы и линчевания иноземцев. Заметь, намечено это светопреставление на 4 ноября. Тебе это говорит о чем-нибудь?

– День народного единства, – мрачно произнес Хват. – Ощутимый удар по массовому сознанию. Убийственный, я бы сказал.

Реутов кивнул:

– Вот-вот. А месяц спустя состоятся выборы в Госдуму.

– И что?

– В мутной воде рыбка хорошо ловится, – проворчал Реутов. – Партия «Феникс» получила политический заказ. Сама она нелегальна и в списках избиркома не значится, но ситуацией воспользуются те, кто рвется к власти. Представляешь, как подскочит рейтинг тех, кто пообещает очистить Россию от лиц кавказской национальности и прочих инородцев? Да они половину мест в Думе получат, если не больше. Вот тебе и акция, капитан. С далеким прицелом.

– Телефонная связь – ненадежная связь, – пробормотал Хват, цитируя строчку из полузабытой песни детства.

– Надежная, – заверил его Реутов. – Даже чересчур. Опробована на Курском вокзале. Там было достаточно одного движения пальца. Вот такого…

Продолжая говорить, Реутов как бы в задумчивости прикоснулся к кнопке телефона. Заметив, с каким настороженным видом наблюдает за ним собеседник, он усмехнулся:

– Да не зыркай ты, не зыркай. Проверено, мин нет.

– Что говорят по этому поводу в ФСБ? – полюбопытствовал Хват, пропустив реплику мимо ушей. – Удалось им что-нибудь накопать?

– Их конторе велено не вмешиваться. Во-первых, хищения взрывчатки с армейских складов напрямую касаются ГРУ. Во-вторых, действия преступной организации направлены на силовое изменение государственного строя, что можно трактовать как вооруженное вмешательство. В-третьих, по нашим сведениям… – Реутов многозначительно поднял палец, подчеркивая важность сказанного. – По нашим сведениям, вторая акция намечалась на военном объекте.

– На каком именно?

– Пусть тебя это не волнует, – подмигнул Реутов. – Пришлось слегка подсуетиться, чтобы дело у комитетчиков перехватить, вот мы и подсуетились. По официальной версии, попытка взорвать военный объект была, а значит, и рассусоливать нечего. Как бы то ни было, к заданию, которое решено тебе поручить, это не относится.

– Тогда хотелось бы получить инструкции. – Хват посмотрел на телефонную трубку, отложенную полковником в сторону. – Как можно скорее. Введите меня в курс дела.

– Именно этим я и занимаюсь, капитан. Итак, мы имеем некую молодежную экстремистскую организацию, осуществляющую взрывы с помощью приемопередатчиков, замаскированных под мобильные телефоны. Называется организация «Феникс», финансирует ее лидер недавно созданной политической партии, о котором ты скоро узнаешь подробнее. – Реутов выложил на стол компактный диск. – Компьютер у тебя дома имеется, так что считай это своим домашним заданием. Только пароль ввести не забудь, – прозвучал набор цифр и букв, – иначе информация, записанная на диске, оперативно гикнется, об этом наши мудрецы позаботились.

– Ох уж эти мудрецы, – проворчал Хват. – Поймал бы я их, когда они у меня дома шастали, не поздоровилось бы им.

– С чего ты взял, что у тебя были гости? – поднял брови Реутов.

– А что, разве сведения о наличии у меня персонального компьютера вы в светской хронике отыскали? – спросил Хват, изображая бровями еще большую степень изумления.

– Ну, копнули немного, не без того. Надо же знать, чем дышат и как живут наши будущие сотрудники. – Скрывая смущение, полковник постарался направить беседу в более приятное русло. – Зато теперь мне точно известно, что личным автомобилем ты пока что не обзавелся. Напомни при следующей встрече, чтобы тебе выделили транспортное средство.

Вспомнив «копейку» командира, Хват осторожно поинтересовался:

– А какие машины у вас имеются? Хотелось бы что-нибудь импортное.

Реутов встал, давая понять, что ознакомительная беседа подходит к концу:

– Ну, ни «бэшек», ни «мерсов» свободных в наличии нет, не надейся. Самое дорогое средство передвижения, имеющееся у нас в распоряжении, «Ямаха». На нем, япона мать, в Москве шибко не разгонишься.

– Внедорожник? – просиял Хват. – Гм, никогда не слыхал о таком.

– Эк, куда хватил, – усмехнулся Реутов. – Джип ему подавай! А мотоцикл, «мотыль», как его называл бывший владелец, не хочешь?

– Бывший владелец? Вы мотоцикл у него конфисковали?

– Как, что и где мы достаем, тебя не касается, капитан. На государственном обеспечении нынче далеко не уедешь. Вот и крутимся. Кстати… – прежде чем направиться к выходу из кабинета, Реутов прихватил из стола серебристый «самсунговский» телефончик и протянул его собеседнику. – Держи. На днях целой партией таких аппаратов обзавелись.

– По случаю? – съязвил Хват.

– Случаи господь бог посылает. ГРУ создает ситуации.

– Надеюсь, эта трубка не из той серии, у которой специальная функция предусмотрена?

– Я тоже надеюсь. – Лицо Реутова сделалось непроницаемым. – Как бы то ни было, с телефоном не расставайся, капитан. Знакомься с досье на своего будущего клиента и жди звонка.

– Один вопрос на прощание можно?

– Валяй.

– Зачем вы меня сюда привезли, товарищ полковник? – спросил Хват напрямик. – Разве нельзя было закончить разговор на нейтральной территории?

– Можно, конечно, можно, – согласился Реутов, взгляд которого оставался при этом пуст и холоден. – Но любой полковник ГРУ – такая же подневольная птица, как и капитан. Даже если ему поручено возглавить секретную антитеррористическую операцию. Тем более если поручено.

– Так, значит, ваши кураторы оценивали мою кандидатуру? – Глаза Хвата пробежались по стенам и потолку, тщетно пытаясь обнаружить глазки камер видеонаблюдения. – И если бы я не оправдал их ожидания, то что тогда?

– То самое, – отрезал Реутов. – В утешение могу добавить только одно: за свою ошибку я заплатил бы тоже. В первую очередь.

– Добро пожаловать в Главное разведывательное управление, – прошептал Хват. – Заходи, не бойся. Выходи, не плачь.

– О выходе и речи быть не может, – успокоил его полковник. – Так что слезы лить нам не пристало, а помирать и вовсе рановато.

Эти реплики были произнесены как бы в шутку. Но у обоих мужчин, обменявшихся понимающими взглядами, улыбки при этом получились в равной мере кривые, абсолютно безрадостные.

Служить родине почетно, спору нет. Но кто сказал, что служить ей вдобавок приятно и весело?

Глава шестая

Сегодня у иного российского обывателя, обескураженного информацией о регулярных терактах, может сложиться впечатление, что отечественные спецслужбы зачастую проигрывают вооруженное противоборство с экстремистами. Однако это далеко не так. Особенно теперь, когда к уничтожению бандформирований подключился спецназ ГРУ. У каждого подразделения есть свое направление, по которому оно будет работать. Создан специальный отдел по выявлению и уничтожению преступных группировок националистического, профашистского толка. Ему отведена особая роль. Достаточно сказать, что объемы финансирования этого отдела планируется довести до уровня финансирования северокавказского контингента. К настоящему моменту Главным разведывательным управлением проведено несколько успешных операций по вербовке членов националистических группировок, дискредитации лидеров, уничтожению активных боевиков и складов боеприпасов.

Доклад первого заместителя начальника Генерального штаба ВВС РФ, приуроченный ко Дню защитника отечества.

* * *

На Беговой улице, протянувшейся между Ленинградским проспектом и Хорошевским шоссе, в десяти минутах ходьбы от станции метро, находился один из многоэтажных домов послевоенной постройки. В двухкомнатной квартире на третьем этаже томилась в полном одиночестве коротко остриженная девушка, выглядевшая лет на двадцать с небольшим – если не присматриваться к выражению ее глаз.

Они, эти глаза, смотрели на окружающий мир без всякой надежды на что-то хорошее. Да и что хорошего может произойти в мире, ограниченном для тебя стенами съемной квартиры? Чужая мебель, чужие запахи, чужая аура. И всякий посторонний звук кажется тут зловещим, угрожающим. Быть может, на том самом раскладном диване, что служит тебе ночным ложем, когда-то скончался неизвестный тебе человек, и теперь его призрак увивается вокруг тебя, всеми способами стремясь выжить тебя со своей территории. Скорее всего, это старик – плешивый, беззубый, с пергаментной кожей, с костлявыми руками, на которые ты, не замечая того, натыкаешься буквально на каждом шагу. Наступая на завязки своих грязных кальсон, он таскается за тобой из комнаты в комнату, норовя сомкнуть пальцы на твоей беззащитной шее. Вот почему топорщатся волосы на твоей голове – их тревожит дыхание близкой смерти. Вот почему по позвоночнику то и дело пробегает холодок – так отзывается покрывшаяся пупырышками кожа на беспрестанное касание бесплотного преследователя.

А за окнами солнце, которому дела нет до твоих страхов. Там, снаружи, изумрудно светится зелень, омытая недавним ливнем. Ходят беззаботные счастливчики, не имеющие причин прятаться от окружающих, подобно ночным тварям, выползающим из своих щелей лишь с наступлением темноты. Молодые люди заигрывают с молодыми девушками, приглашая их в кафе и клубы. Там снует разодетая в пух и прах публика, сияют разноцветные огни, гремит музыка, музыка, музыка…

Алиса с ненавистью взглянула на валяющуюся в дальнем углу гитару. Час назад девушка, в приливе безысходной тоски, швырнула ее туда, и теперь одна из порванных струн свилась в многозначительную серебристую петлю. Добро пожаловать, неудачница. Сожги свои бездарные вирши, забудь никому не нужные мелодии, стисни покрепче кулаки, чтобы пальцы больше не смогли повторить ни одного отзвучавшего аккорда.

Все песни спеты. Обо всем переговорено. Все думано-передумано…

И придумано.

Истина банальна и удручающа. Алиса и Михаил Хват несовместимы. Одно дело находиться вместе в диких горах, когда нависшая опасность объединяет, а близкая смерть обостряет чувство. И все происходит иначе в тесной городской коробочке, где выясняется, что близость – результат тесноты и ограниченности пространства. Они такие разные, Алиса и Хват. У них непохожие взгляды на жизнь, привычки, стремления, мечты, цели, желания. Он прирожденный воин и кочевник, для которого дом – лишь временное пристанище, где можно отдохнуть, зализать раны, отмыться, отоспаться, отъесться, насладиться сексом. Алиса – бесплатное приложение к его другой, настоящей и главной жизни. Часть обстановки. Признак комфорта. Удобно, когда все под рукой. Холодильник, горячая вода, газовая плита, любовница. Все функционирует, все безотказно, все к услугам хозяина. Но если неодушевленные печка или мойка не способны взбунтоваться, то Алиса живая и она больше не в состоянии терпеть.

Эта манера Хвата отмалчиваться. Эти его бесконечные отлучки. Когда они в последний раз говорили по душам? На прошлой неделе? На позапрошлой?

Они сидели перед телевизором и пили чай. Молчали. Рассеянно наблюдали за происходящим на экране. Шел дурацкий боевик, и там кого-то ранило, и его привезли в больницу, и врачи причитали, как причитают во всех американских фильмах: мы его теряем, мы его теряем!

– Я тебя теряю, – сказала Алиса.

– Ты чего? – удивился Хват. – С чем у тебя чай? С ромом?

– В доме нет рома, Миша. Как нет многого другого.

Он хмыкнул. Алиса помолчала и повторила:

– Я тебя теряю. А ты теряешь меня.

– Ты слишком впечатлительная, – пожал плечами Хват. – Может, переключить канал?

– А жизнь? Как насчет жизни? Что дальше?

– Все это общие фразы. Если тебе чего-то не хватает, то так и скажи.

– Мне не хватает тебя, Миша.

– Но я здесь, рядом!

– Нет. – Алиса качнула головой. – Ты рядом, но ты не здесь. Ты томишься, как зверь в клетке, и в мыслях ты где-то там, на свободе… – Она неопределенно махнула рукой. – Со своим любимым ножом, с автоматом наперевес. Воюешь, убиваешь, умираешь, выживаешь, побеждаешь…

Хват звякнул чашкой о блюдце, отставил посуду подальше, чтобы не разбить ненароком, посмотрел на Алису.

– А ты? Где ты мысленно? В ночных клубах? В бутиках? На Лазурном побережье?

– Если бы, – произнесла Алиса с горечью. – Знаешь, я вспомнила одну песню «Машины времени». Там двое едут в поезде и спорят. Один говорит, что мы машинисты, другой говорит – пассажиры. Но на самом деле Макаревич придумал все это для красного словца. Поезд идет по кругу. Закольцованный маршрут. – Лицо Алисы приняло отрешенное, почти лунатическое выражение. – Это длится целую вечность, ты уже даже не смотришь по сторонам, просто дремлешь, клюешь носом. Когда ты ненадолго приходишь в себя, случается дежавю, мимолетное узнавание. Потом опять впадаешь в спячку. Рождаешься, умираешь. В одном и том же поезде. Нет, это даже не поезд, а «Летучий Голландец» какой-то.

Когда Хват заговорил, его голос звучал непомерно устало, словно он и в самом деле проделал путь по закольцованному маршруту.

– Никто и никогда не позволит людям провести жизнь в спячке, запомни. Всегда есть способ встряхнуть задремавших. От нас ждут действий, неважно каких. Тех, кто решил отсидеться в спальном вагоне, ожидает крушение. Плывущих по течению подстерегает водоворот. Таков главный закон существования. Тот самый смысл жизни, который никак не могут найти философы.

– Кто же все это устроил? – Алиса намеревалась спросить это скептически, но сама непроизвольно перешла на шепот. – Бог?

– Учитывая все то, что творится на земле, лучше об этом не задумываться. Если и существует тот, кого мы называем богом, то он либо не всемогущ, либо…

– Либо?

Казалось, Хват не услышал этого нетерпеливого возгласа.

– Впервые я понял это на границе с Афганистаном, – сказал он, – вернее, если быть точным, по ту сторону границы, куда мы отправились за пятеркой пропавших без вести пограничников… Понял не в бою – в бою о подобной ерунде не думаешь. Подле совершенно мирного на вид поселка, где мы обнаружили тела пятерых русских пограничников, отправившихся за гашишем. Вокруг них крутились местные пацаны и коршуны. Одни играли с трофеями, другие клевали внутренности, разбросанные вокруг. – Обращенный к Алисе профиль Хвата был бы совершенно неподвижным, если бы он не двигал губами. – Животы у трупов были разрезаны, туда набили землю. На спинах им вырезали звезды, на плечах – погоны, глаза выкололи. А в открытые рты мертвецов сунули их члены – для смеха. Когда мы вошли в поселок, там было около пятидесяти человек. Когда покинули его, живых людей в округе не наблюдалось, зато коршунов стало в несколько раз больше. И ты спрашиваешь меня о боге? – Глаза стремительно повернувшегося Хвата сверкнули в полумраке.

– Все это, конечно, ужасно, но ведь все религии говорят о борьбе между добром и злом, – неуверенно возразила Алиса.

– И добро побеждает, да?

– Ну, во всяком случае, должно побеждать.

Хват покачал головой:

– Если бы мир был изначально хорош, как утверждают священники, плохое не встречалось бы на каждом шагу. Мы имеем того и другого примерно поровну, в такой уж пропорции замешан наш мир, а потому приходится лепить добро из зла, а зло из добра, это уж как кому заблагорассудится. Иного исходного материала нет. Конечный результат определяется намерениями…

– Какие же у тебя намерения? – спросила Алиса. – Продолжать эту бессмысленную войну, которой не видно конца? А я? Чем заниматься мне? Ведь очень скоро – завтра, послезавтра, на будущей неделе, в следующем месяце – ты заявишься домой и скажешь, что тебе пора. Признайся, ведь так и будет? Ты только и ждешь, когда заиграют тревогу? Убиваешь время, а сам…

Алиса запнулась, обнаружив, что сидит за компьютером, не просто бросая упреки отсутствующему Хвату, а колотя пальцами по клавиатуре. Вспоминая последний откровенный разговор, она и сама не заметила, как села писать это письмо. Прощальное письмо. Потому что Алиса не была создана для жизни с человеком, постоянно находящимся на острие борьбы между добром и злом. Ее пальцы мелькали в воздухе, едва поспевая за лихорадочными мыслями.

* * *

Я ухожу. Не знаю куда, но ухожу. Может быть, поеду домой, а может быть, вернусь к мужу. Ты прости меня, Михаил, Миша, Мишенька. Ты же видишь, что происходит со мной, ты все прекрасно понимаешь, но помочь ничем не можешь, потому что тут бессильны все твои навыки опытного бойца спецназа. Тоске не сломаешь хребет, она в воде не тонет, в огне не горит, она как медленно убивающая тебя радиация, смертельная болезнь, лекарство от которой никогда не будет изобретено. Вот и выходит, что я еще как бы жива, а на самом деле меня уже нет. Принцесса, заживо погребенная в каменном склепе с окнами на север. Еще немного, и никакие поцелуи меня уже не разбудят. Будет поздно, слишком поздно. Молодость проходит, а принцам, даже самым благородным, состарившиеся дамы сердца ни к чему, тут ничего не попишешь.

Ты в этом не виноват, Мишенька. Ты вообще ни в чем не виноват. Ты хороший, ты самый лучший. Вот только я не очень хорошая и далеко не самая лучшая. Мне нравятся цветы, яркие краски и приятные ароматы, и я не готова сменить их на пятна крови, дым и запах пороха. Все это я уже видела, и с меня достаточно. Будь счастлив, если сумеешь. Я тоже постараюсь стать счастливой. Но где-нибудь вдали от тебя, потому что ты как вечный упрек, как голос совести, как напоминание о том, о чем нормальному человеку лучше не задумываться.

Мне было с тобой очень хорошо… но очень трудно.

А я слабая, избалованная, и я больше не могу.

Не хочу, если быть честной.

Вот и все…

Вот и все. Алиса оставила текстовый документ на рабочем столе компьютера, встала и подошла к зеркалу, чтобы посмотреть на свое пасмурное отражение. Привычно сведенные к переносице брови, плотно сжатые губы, тени, залегшие под глазами от неумеренного потребления кофе и сигарет. Алиса в Стране Несбывшихся Чудес. Узница Зазеркалья.

Она замерла, глядя в зеркало. Там, в серебристом мерцании, виднелась фигура девушки, очень похожей на прежнюю Алису. Но выражение лица – другое. Поза – другая. Жест, которым она одернула юбку, преисполнен решимости. Это совсем другая Алиса с сияющими звездочками вместо прежних тусклых глаз. Грудь у нее вздымается так, что вот-вот прорвет обтягивающую маечку, а ногам так и не терпится припуститься бегом. У этой Алисы наконец-то появилась цель.

Бежать!

Ее отражение еще только таяло в зеркальной раме, когда сама она, сорвавшись с места, уже металась по комнатам, собирая вещи. Нагрузившись пакетами, ринулась в прихожую. Клацнули замки. Открылась и захлопнулась дверь. В покинутой Алисой квартире стало тихо-тихо. Только вода из плохо закрученного крана капала. А может быть, это удовлетворенно причмокивал губами тот самый призрачный старикашка, который мечтал выжить постоялицу со своей законной территории. Если так, то он не зря радовался.

Дом опустел.

Глава седьмая

За последний год президентского правления В. В. Путина произошло резкое увеличение совершенных скинхедами убийств, избиений и погромов. Массовые проявления жестокости и повышенная агрессивность фашистских группировок заставили правоохранительные органы реагировать более адекватно, однако приструнить распоясавшихся бритоголовых молодчиков не удается. Лишь в Москве и Санкт-Петербурге движение скинхедов частично подавлено и загнано в глубокое подполье, тогда как в остальных регионах все происходит с точностью до наоборот. Да и в обеих российских столицах ситуация напоминает затишье перед бурей. Банды фашистов ждут своего часа, затаившись в своих подвалах и учебных лагерях. Две или три из них подверглись показательному разгрому, но остальные вооружаются и к чему-то готовятся. К чему? Уж не заявления ли президента о том, что он не вправе покинуть высокий пост, когда родина в опасности, было причиной? И не будет ли принято это выстраданное решение под грохот взрывов где-нибудь в Москве, Ярославле, Владивостоке или Сочи? Жилых многоэтажек в стране хватает. Однако, покойной ночи, дорогие россияне. Спите спокойно.

Фрагмент выступления ведущего телевизионной передачи «Время собирать камни».

* * *

Спускаясь по эскалатору, Хват присматривался к людям, поднимающимся навстречу. Ни с чем не сравнимая печать значимости на лицах столичных жителей. Будто не в Москве они обитали, а в Иерусалиме, готовясь стать свидетелями второго пришествия Христа, которое закончится где-нибудь на Поклонной горе, при большом скоплении народа. Будет музыка, салют. Но никто не выйдет к москвичам шаркающей кавалерийской походкой, в белом плаще с кровавым подбоем.

В вагоне метро стояла такая толчея, что Хват моментально вспомнил застойные свалки жаждущих обзавестись дефицитными товарами. Каждый стремился обеспечить себя если не по потребностям, то хотя бы по труду. Жратва, тряпки, мебельные гарнитуры, бытовая техника, детские игрушки. Сегодня всего этого валом, но счастливее люди не стали. Что за радость войти в магазин и приобрести любую понравившуюся вещь. Другое дело, когда ты выцепил ее чуть ли не с боем, опередив сотни соперников. И вряд ли бизнесмен, подмявший под себя очередной завод, способен испытывать больше положительных эмоций, чем работяга с того же завода, удачно толкнувший налево, скажем, несколько мешков цемента. Человеческие эмоции лимитированы. Выше задницы не прыгнешь, как ни тянись. Вот тебе радости по десятибалльной системе, а вот горести в той же мере. Хлебай вдосталь, покуда хлебается.

Можно ли изменить этот баланс в сторону улучшения? Хват очень сомневался в этом. Но вот в то, что уменьшить количество бед на земле возможно, он заставлял себя верить, иначе бы его жизнь потеряла всяческий смысл.

Возвращение на службу в ГРУ означало, что от него снова кое-что зависело. Пусть не так уж много. И все же лучше быть ложкой меда в бочке дегтя, чем наоборот. С философской точки зрения то и другое одинаково бессмысленно, но Хват был не философом, а практиком. Эх, скорее бы выяснить, с кем именно ему придется иметь дело, и скорее бы ввязаться в бой!

Пока что было известно не так уж много. Некая организация осуществила пробный теракт с использованием электронного детонатора. Взрыв произошел при поступлении импульса на мобильный телефон. Схема дьявольски совершенна. Находят простофилю, всучивают ему трубку, он выходит на связь, а потом хлоп… и исчезает вместе с орудием преступления. Парень, взорвавший перрон, даже не подозревал, что его используют как смертника, но втемную, без введения в пантеон мученической славы, без орденов и материального вознаграждения. Одним нажатием кнопочки были решены сразу все проблемы организаторов теракта. Они добились цели, оставаясь в тени.

Экстремистская организация, упомянутая Реутовым, расчищает дорогу большим дядям, готовящимся к восхождению на политический Олимп. Молодняк, шакалье, увивающееся вокруг крупных хищников. Что-то вроде нацболов, только с откровенным фашистским уклоном. Об этом можно догадаться по букве, отштампованной на коварных трубках. «Феникс». От названия за версту разит социал-националистической идеей.

Кто же заварил эту кровавую кашу? Что он за человек? Да и человек ли он после этого?

Если оставить в стороне мораль и мистику, то определенно да. Бесспорно. Самый обычный человек, имеющий имя, паспорт, прописку, круг общения, деловые и родственные связи. Осторожный, хитрый, расчетливый, безжалостный, коварный. Сам в организации не числится, лишь денежки вовремя подбрасывает да идеи подает. Юридически доказать его причастность к экстремистам почти невозможно, тем более если он прикрывается иностранным подданством или депутатской неприкосновенностью. Как же добраться до этого гада? На диске, хранящемся в нагрудном кармане Хвата, содержались сведения о нем, его партии и нелегально финансируемой им организации. И все равно мозг пытался самостоятельно проникнуть в тайну «Феникса».

Мобильники изготовлены промышленным способом, с применением новейших технологий и довольно качественно. Производство налажено и вот-вот будет поставлено на поток… на конвейер смерти, черт бы его побрал. При всем при том никаких маркировок нет не только на телефонном корпусе, но, как подозревал Хват, даже на деталях. Транзисторы, печатные платы – чистенькие, разве что порядковые номера кое-где проставлены, чтобы работники при сборке ничего не напутали. О чем это говорит? О том, что господин Феникс тщательно заметает следы? Да, но не только. В дело запущен солидный капитал, вот что не менее важно. Производство начато буквально с нуля, то есть с инженерных, технологических, дизайнерских и прочих разработок. На черном рынке оружия ничего подобного пока что не появлялось. Следовательно, нужно сделать все, чтобы и не появилось…

Погрузившийся в размышления Хват едва не пропустил свою остановку, в последний момент протиснулся между створками начавших съезжаться дверей и очутился на перроне станции «Беговая», многолюдной, несмотря на то, что час «пик» постепенно сходил на убыль. Шагая к эскалатору, Хват по привычке полюбовался барельефами на тему конного спорта. Лошади со своими седоками мчались все вперед и вперед десятилетиями, но прийти к финишу им было не суждено. Осыпется со стен керамическая плитка, раскрошится гранитный пол, разрушатся облицованные мрамором колонны, а скачка будет продолжаться. До самого конца, который при всем желании не назовешь победным. Потому что в самом конце не будет ни Москвы, ни этого метрополитена, ни самого Хвата.

Он приостановился, а людские потоки устремились мимо, образуя вокруг что-то вроде недоброжелательного водоворота. Одни косились, другие злобно ворчали, третьи норовили зацепить баулом. Вливаясь в толпу, ты становишься ее частью, выпадая из нее, превращаешься в объект неприязни. Гораздо спокойнее быть как все или хотя бы таковым казаться.

Ну, казаться кем-то – дело привычное.

Ускоряя шаг, Хват энергично заработал локтями, вклиниваясь в каждый свободный просвет между колышущимися человеческими фигурами. Все вокруг дышало, шаркало, пахло, шевелилось. Лев Толстой, большой идеалист и такой же большой умница, напрасно сокрушался о том, что не способен возлюбить все человечество скопом. Его бы в московский метрополитен на денек, он бы живо избавился от всяческих иллюзий.

«Может, бросить все к лешему? – подумал Хват, поднимаясь по эскалатору. – Уж кто-кто, а я точно не люблю человечество. Родных, близких, друзей – да, но их давно уже можно по пальцам перечесть. На одной руке. Частично сжатой в кулак. Остальные люди мне не братья, я им тоже не брат, не сват и даже не троюродный дядя. Если я внезапно исчезну, то во вселенской тусовке этого почти никто не заметит. Сколько людей оплакивает сейчас погибших на Курском? Тысяча, полторы, от силы две. Но уже завтра некоторые из них начнут украдкой строить глазки, играть в лотерею, мечтать о продвижении по службе, сопереживать героям сериалов. Жизнь продолжается. Смерть продолжается тоже. Остановить это колесо рождений и похорон не в состоянии ни Христос, ни Гитлер. Зачем же ты напрягаешься, Михаил Хват? Кому нужны твои жалкие потуги?»

Да хотя бы мне самому!

Перехватив тревожный взгляд, брошенный на него цветочницей, расположившейся у выхода из метро, Хват догадался, что последние слова были произнесены вслух. Желая сгладить произведенное впечатление, он через силу улыбнулся и спросил:

– Сколько стоят ваши пионы?

– Это астры, – обиделась женщина, обжимая ногами свое ведро.

Обратившийся к ней тип с рысьими глазами нисколько не походил на тех мужчин, которые покупают цветы у уличных торговок. Под просторной джинсовой курткой такого вполне мог скрываться большой черный пистолет, может быть, даже два. А улыбался он так, словно в последний раз делал это очень-очень давно и теперь учился делать это заново.

Хват попытался вспомнить, являлся ли он когда-нибудь домой с букетом, не вспомнил, но все же достал из кармана деньги.

– Астры так астры. Сколько?

– Штука – тридцатник, – вызывающе заявила цветочница, загнув цену чуть ли не вдвое.

– Дайте десяток. – Хват послушно протянул ей триста рублей.

Ошеломленная цветочница наделила его пучком астр, спешно замотанным в целлофан, и подумала, что насчет пистолетов она погорячилась. Мужчина как мужчина, только немного не в себе. Оно неудивительно. У человека, надо понимать, горе. Ведь четное число цветов покупают покойникам, а не живым. В противном случае это будет плохая, очень плохая примета.

Цветочница бросила последний взгляд вслед удаляющейся фигуре в джинсовом костюме и поежилась, словно ей вдруг сделалось зябко.

* * *

Белые астры, сунутые в мусорное ведро, источали почти неощутимый, но характерный запах, ассоциирующийся у Хвата с похоронами. Алиса исчезла. Ушла, не попрощавшись. Ох и сволочи же англичане, придумавшие этот дурацкий обычай! Или, наоборот, молодцы? Что за смысл мямлить друг другу всякие ненужные слова, когда сказать нечего? И без слов все ясно. Алиса ушла, потому что Хват не смог дать ей то, что ей было нужно. Слишком они разные люди.

– Так что все к лучшему, – пробормотал Хват, скривившись. Очень уж крепкий чай он себе заварил. Степная полынь, а не чай.

Правда, в холодильнике имелась также водка. Целых две бутылки, хоть залейся. Хват угрюмо посмотрел на них и аккуратно закрыл дверцу. Если угощаться сорокаградусной всякий раз, когда на душе муторно, так и спиться недолго.

Обойдя квартиру по второму кругу и не обнаружив записки, Хват принялся насвистывать самую бодрую мелодию, которую знал: «Во саду ли, в огороде». Правда, сегодня она звучала тоскливо. И сегодня Алиса не черкнула Хвату хотя бы пару строчек, как делала всегда, когда отлучалась хотя бы на полчаса. Но, может быть, она оставила текстовый файл на экране компьютера? Не случайно же он остался включенным?

Как выяснилось, нет, совсем не случайно. Записка имелась. Белый прямоугольник с энным количеством аккуратных буковок, складывающихся в строки и абзацы. А заканчивалось все, как и должно было закончиться.

Не могу… Не хочу…

– Вот и все, – прочитал Хват последнюю фразу.

Встал, взял телефонную трубку, набрал домашний номер. Свой номер. Номер квартиры, откуда он сбежал, чтобы однажды вернуться.

– Привет, мадемуазель, – весело, чересчур весело поприветствовал Хват сестру. – Чем занимаешься? Телевизор смотришь?

– Телефон, – сказала Катя.

– Это как?

– Очень просто. Кладешь перед собой телефонную трубку и гипнотизируешь ее: позвони мне, позвони…

– Считай, сеанс гипноза удался, – хохотнул Хват, выключая монитор.

Экран обратился в «Черный квадрат» Малевича. Нет, не в квадрат – в прямоугольник. И такой непроницаемо-черной краски у Малевича под рукой не было.

– Порадуешь чем-нибудь? – спросила Катя.

– Не могу обойтись без банальности, сестренка. У меня для тебя две новости. Одна плохая, другая, возможно, хорошая, хотя наверняка не знаю.

– Не томи, братик.

– Хорошее сразу или приберечь на потом?

– На потом, – мужественно решила Катя.

– Тогда, увы, – вздохнул Хват. – С твоим трудоустройством я не справился.

– Скорее выкладывай хорошую новость, не то я рассвирепею.

– На днях тебе предстоит увидеть картину под названием «Возвращение блудного брата».

– А… – Катин голос упал.

Хват стиснул трубку так, что едва не раскрошил пластмассу. Дома его не ждали. Удар ниже пояса. Выстрел в упор. Гром с ясного неба.

– Ты не рада? – сухо осведомился Хват.

– Не вижу причин, – сказала Катя. – Ведь ты притащишь с собой свою ненаглядную Лису-Алису. Станешь увиваться вокруг нее, а на меня ноль внимания.

– Алиса здесь больше не живет.

– Что?

– Был такой фильм, – пояснил Хват. – Сюжет совершенно другой, но суть та же.

– Ой, Мишенька! – взвизгнула Катя голосом маленькой девочки, получившей долгожданный подарок. – Ты шутишь?

– Мне не до шуток, мадемуазель. Я абсолютно серьезен.

«Убийственно», – добавил Хват мысленно.

Потом они поболтали еще немного: о пирожках с капустой и летнем отпуске, о возобновлении застопорившегося ремонта и прочей ерунде…

Ерунде, от которой на душе становится светло и тепло, словно греешься у домашнего очага, строя несбыточные планы.

Когда Хват распрощался с сестрой, он улыбался. А когда включил монитор, нахмурился.

* * *

Плюх! – и послание Алисы отправилось в корзину. Растворилось там. Рассыпалось на мельчайшие частицы байтов.

«Ну, доволен?» – спросил себя Хват.

«Не твое собачье дело», – ответил он себе же.

Называется, поговорили. А что еще делать, если больше поговорить не с кем? Чем заняться?

«Разве ты не знаешь?» – удивился внутренний голос.

«Знаю, знаю. Отстань».

Хват достал из кармана полученный от Реутова диск и вставил в дисковод. Скривился, прислушиваясь к неприятному скрежету. Ввел пароль. Уже через минуту его лицо было спокойным и сосредоточенным, словно в мусорном ведре не валялся букет, который было некому дарить.

Когда от тебя уходит единственная, можно заниматься самыми разными вещами: выть на луну, посыпать голову пеплом, травиться алкоголем с никотином вперемешку, сочинять лирику, искать забвения в объятиях другой. А можно хладнокровно изучать своего будущего врага, обдумывая, как проще до него добраться. Возможно, это был не лучший выход, но другого Хват все равно не знал. Он просто делал, что умел, вот и все.

Перед глазами замелькали файлы с уставами, оперативными сводками, донесениями сексотов, копиями документов, материалами оперативного наблюдения. Постепенно эти отрывочные сведения складывались в одну общую картинку. Довольно пугающую, честно говоря. Жутковатую.

Взрыв на Курском вокзале наилучшим образом вписывался в стратегию партии «Власть народа», подпитывавшей молодчиков из «Феникса». Будучи не слишком многочисленной, но зато весьма сплоченной, она до настоящего времени себя ничем не скомпрометировала, избегая любой сомнительной огласки. Что касается организации «Феникс», то эти бритоголовые ребятишки позиционировали себя как сторонников активного образа жизни и безобидных военных игр. Боевики на официальном языке именовались членами спортивного клуба, совершенствующимися в стендовой стрельбе, спортивной борьбе и прочих невинных дисциплинах.

А главный спонсор? Кто же он такой, этот Антоненко Олег Григорьевич? Родился… Рос… Учился… Вырос… Работал… Состоял… Не привлекался… Ничего примечательного. Ныне Антоненко – честнейший предприниматель, вознамерившийся посвятить себя процветанию любимой России. Успешная торговля холодильным и торговым оборудованием позволила ему стать обладателем массы движимого и недвижимого имущества, а также капитала, который не жаль потратить на военно-патриотическое воспитание молодежи. Вот и все, что удалось выяснить про господина Антоненко.

Нахмурившись, Хват углубился в материалы, посвященные «Власти народа». Судя по различным высказываниям лидера, партия претендовала на статус правящей. Когда именно? Как только доверчивый русский народ наконец-то поймет, что все беды проистекают от всяких других народов – непрошеных гостей, объедающих и обкрадывающих законных хозяев дома. Недавний теракт на московском вокзале – это очень плохо, но, как читалось между строчек, очередная трагедия должна стать горьким уроком, способствующим национальному прозрению. Выродки-инородцы подлежат если не поголовному истреблению, то депортации. Ксенофобия крепчает, что демонстрируют опросы общественного мнения. Истерия, возникшая в связи с терактом, ускоряет и углубляет этот процесс.

Гм? Хват достал сигарету из пачки, лежавшей на столе, и провел ею вдоль носа, втягивая запах табака. Очень хотелось курить. Именно поэтому он размял сигарету в кулаке, ссыпал табачное крошево в пепельницу и заставил себя продолжать изучение файлов.

Впрочем, ничего более конкретного накопать не удалось. Все и так было предельно ясно. До оскомины, затрагивавшей не только зубы, но и все прочие нервные окончания. Недавний теракт почти приписывался чеченцам, на которых привыкли вешать всех собак. Национал-патриоты вопили: «Хороший инородец – мертвый инородец». Партия «Власть народа» сдержанно предлагала устроить совместное патрулирование столицы милиционерами и молодыми патриотами. Пусть кавказцы знают наших!

А пока что страдают русские. И евреи, и таджики, и украинцы, и все те, кто, на свою беду, очутился в эпицентре взрыва.

У Хвата даже не возникал вопрос: а способны ли «спасители России» уничтожать своих братьев-славян? Разумеется, способны, преследуя так называемые высшие цели. Они не первые и не последние, кто в борьбе за власть готовы истреблять миллионы невинных.

Тотального уничтожения, конечно, не получится – не того полета птица «Феникс». Но вот провести серию кровавых террористических актов они планируют, поскольку господин Антоненко намеревается исправно снабжать их адскими машинками. «Правда, под ласковым присмотром Главного разведывательного управления особо не побалуешь», – заключил Хват, изничтожив еще одну сигарету.

В поисках более конкретной информации он перелопатил все записанные на диск файлы, но, странное дело, ничего особо секретного не обнаружил. Создавалось впечатление, что Хвату либо не до конца доверяют, либо намереваются использовать его втемную. На невидимом фронте так часто бывает, но все равно обидно.

Борясь с глухим раздражением, Хват сосредоточил внимание на последнем открытом им документе. Это были копии веб-страниц, размещенных «Фениксом» в Мировой компьютерной сети. Передовицу написал один из руководителей низшего звена, скрывающийся под партийной кличкой Вагнер.

Русские люди! Соратники и сподвижники!

Наступил решающий момент в жизни России!

Навести порядок в измученной либеральными реформами стране, воздать должное врагам нашего Отечества, поставить на место обнаглевших инородцев сейчас может только сильная, дисциплинированная организация, готовая к решительным и жестким действиям для защиты интересов Русской Нации. Таковой является организация «Феникс». Только мы носители национальной идеи и ставим интересы Нации превыше всего. Только мы способны установить на Русской земле Русский порядок, который…

Далее следовали заверения и обещания, на которые горазды все, кто рвется к верхушке власти. От всеобщего благосостояния до чуть ли не личной заботы о каждом – этот хренов Вагнер явно возомнил себя Гарри Поттером, окончившим наконец школу магов.

Подавляя один протяжный зевок за другим, Хват принялся бегло знакомиться с краткой историей птичьей партии.

Движение возникло в судьбоносном 2000 году, когда мы вышли из состава так называемого Российского национального единства, будучи сыты по горло пустыми разговорами и театрализованными представлениями на телевидении. В противоположность этому нами была создана активная, решительная, бескомпромиссная организация с воинской дисциплиной, которой вскоре суждено превратиться в мощную политическую силу. Настанет час, когда наши отделения будут открыты во всех областных городах России и практически во всех республиках бывшего Советского Союза. Уже сегодня организация насчитывает в своих рядах несколько десятков активных членов, работающих на благо России и Русской Нации. Не за горами время, когда нас будут тысячи и тысячи.

К последнему заявлению Хват отнесся не с таким скептицизмом, как к пустопорожним обещаниям возродить Российскую империю. Доходчивые призывы и лозунги националистов вполне могли сплотить множество людей, которым без разницы, вокруг какого знамени объединяться. Одни готовы горланить «Спартак» – чемпион», другие с не меньшим пылом станут вопить про Россию для русских. Стадный инстинкт.

Смяв в кулаке уже не сигарету, а всю пачку, Хват сместил курсор компьютера ниже.

Именно Русский народ с его национальным характером, а не какой-то интернационализм и общечеловеческие ценности, станет краеугольным камнем нового государства…

Ага, как же! Щаз-з. Сядем рядышком, станем щи лаптем хлебать, вот только онучи на просушку развесим!

Хватит кормить нахлебников из бывших республик СССР!..

Разумеется. Мы и сами на аппетит не жалуемся.

Не позволим инородцам грабить Россию!..

Читай: нам, патриотам, и так мало осталось.

Нет заморским паразитам!..

Да – отечественным?

Являясь истинными патриотами, мы со всей уверенностью заявляем… Мы предупреждаем… Мы обещаем… Мы… мы… мы…

«Прямо черепашки-ниндзя какие-то», – заключил Хват, выключая компьютер. Одним махом всех побивахом. В каждой бочке затычка. И чеченской проблемы для «Феникса» не существует, а есть только проблема производства напалма. И с коррупцией они берутся покончить в ходе одной Варфоломеевской ночи. И исламский терроризм уже трясется в ожидании взбучки от скинхедов. Короче, родина в опасности, держите нас, а не то мы всех покусаем.

«Ай да патриоты, ай да сукины дети», – подумал Хват. А еще припомнил поговорку «собака лает, ветер носит». Очень меткое высказывание, очень правильное.

Вот только как быть, если собаки те – бешеные?

– Стрелять на хрен, – ответил себе Хват и отправился ужинать.

Глава восьмая

Одним из источников защиты государственного строя РФ является сеть агентов ГРУ, и, в частности, агентура спецназа, или ГУСМ. При подготовке стратегической операции наиболее важная задача ГУСМ – удостовериться, что операция является совершенно неожиданной для противника, что ему неизвестны: место ее проведения и время начала; ее сущность, оружие, которое будет применено; количество агентов и конечная цель. Все эти элементы должны быть запланированы так, чтобы противник не готовился к сопротивлению. Это достигается специальной двойной маскировкой: сокрытием истины и в то же время демонстрацией ложных намерений. Вся тактика, вся стратегия ГУСМ строится на этих двух принципах. Отсюда повышенные требования к бойцам спецназа, которые обязаны стойко хранить военную и государственную тайну. Каждый потенциальный участник операции секретно исследуется на его общую благонадежность и подписывает документ о неразглашении любых сообщаемых ему сведений. Малейшее нарушение этого обязательства трактуется как предательство и шпионаж в пользу противника.

Ст. 14, п. 3 «Инструкции о подборе кадров для укомплектования личного состава подразделений специального назначения Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации».

* * *

Хват проснулся по внутреннему будильнику, заведенному на половину седьмого, но глаза открывать не торопился, оттягивая этот момент до последнего. Он бы целую вечность лежал так, зажмурившись, лишь бы не обнаружить, что рядом никого нет. Еще позавчера можно было протянуть руку и коснуться лежащей рядом Алисы. По обыкновению, абсолютно голой, но натянувшей простыню до подбородка.

Это было довольно удивительно, что они, двое вполне взрослых людей, умудрялись помещаться на узком диванчике, не мешая друг другу. Но еще более удивительным было то, что, разглядывая девушку поутру, он ни разу не испытал того привычного разочарования, которое часто посещает мужчин, пожелавших выяснить, с кем именно они провели ночь. Когда ты, вместо желания немедленно бежать к черту на кулички, испытываешь нечто вроде щемящей нежности, это маленькое чудо. С этим ощущением личного праздника Хват вскакивал с постели несколько недель подряд. А теперь лежал, сомкнув веки, и очень хорошо понимал, что значит выражение: «Белый свет не мил». Это когда тебя окружают чужие стены, а ты один, совсем один, и нет никаких причин разыгрывать бодрость, которой ты на самом деле не испытываешь.

Если бы не вчерашняя встреча с Реутовым, Хват, пожалуй, бы напился, и теперь ему бы было еще муторнее. А так было еще терпимо. И солнце, падающее из окна, нежно согревало подставленную ему щеку.

Как в детстве. Когда заболеешь вдруг, но не так чтобы очень, и врач уже вызван, и в школу идти не надо, а родители вот-вот умчатся на работу, и тогда весь оставшийся день будет в твоем полном распоряжении. Да что там день – целая жизнь, наполненная ясным смыслом, солнечным светом и будоражащими запахами.

«Пюре на печке, Мишенька, – озабоченно докладывает мама, на мгновение заглянувшая в детскую. – Я его закутала в одеяло, чтобы не остыло. На сковороде котлетки».

«Я не хочу есть», – врет он, старательно покашливая. У больных мальчиков не бывает аппетита. Больные мальчики чинно лежат в постельке, и руки у них сложены поверх одеяла.

Вместо мамы возникает отец, вовсе не такой ласковый, как хотелось бы. Он терпеть не может, когда кто-то отлынивает от школьных занятий. Этот кто-то – его собственный сын, выглядящий гораздо более разбитым и несчастным, чем это бывает при температуре тридцать восемь градусов. Надо еще разобраться, откуда они взялись, эти градусы. Не от трения ли термометра об шерстяное одеяло?

«Не забудь позвонить товарищам и переписать все уроки, которые будут заданы, – говорит отец. – Вечером проверю».

«Но ребенок болен», – протестует мама.

По голосу можно понять, что она в последний раз прильнула к зеркалу, двигая губами, чтобы распределить слой морковной помады равномерно. В такие минуты она похожа на рыбу, уткнувшуюся в стенку аквариума. А отец никогда ни на кого не похож. Только на самого себя. Когда веселый – то на веселого. Когда сердитый – на сердитого.

Опомнившийся Михаил принимается кашлять, надсаживая горло.

«Простуда не повод забрасывать учебу, – чеканит отец, тоже направляясь в прихожую. – Не балуй сына, Тамара. Он и так из троек не вылазит. Скорей бы заканчивал школу и в армию. Там его живо дисциплине научат».

«Мой сын никогда не будет служить в армии!»

«А мой будет!»

После недолгих препирательств родители одновременно глядят на часы и выскакивают из квартиры. Все, теперь можно больше не утруждать себя кашлем. Вскакивай с кровати и беги вприпрыжку завтракать, прихватив толстенный оранжевый том Майна Рида. На десерт больной мальчик может позволить себе слопать банку дефицитной сгущенки, запивая отнюдь не целебным чаем с малиной, а обычной холодной водой из-под крана, так вкуснее.

А его уже дожидается распечатанная коробка цветного пластилина. Лист ватмана с незаконченной батальной картиной. Старые обшарпанные оловянные солдатики и новые, пластмассовые, слишком легковесные, чтобы поручать им какую-то серьезную миссию. Такое длинное, совершенно ничем не омраченное утро впереди. И солнце по-летнему бьет в незашторенные окна…

На этот раз Хват проснулся окончательно и сразу сел на диване, весьма недовольный собой. С каких это пор он стал лежебокой? Неужели разлука с какой-то девчонкой способна выбить его из колеи?

В наказание он назначил себе физическую разминку по полной программе, после чего принял ледяной душ, оделся и, прихватив реутовский мобильник, отправился в магазин. Почему-то невозможно было заставить себя прикоснуться к продуктам, заготовленным Алисой. Выбросить их пока что рука тоже не поднялась, но эта блажь скоро пройдет, твердил себе Хват. Настолько настойчиво твердил, что даже не заметил, как столкнулся посреди тротуара с рослым небритым парнем в грязном пиджаке поверх такой же грязной тельняшки.

С первого взгляда было видно, что гражданская жизнь бывшего десантника не задалась, душа его требует острых впечатлений, а организм – алкоголя. Был в биографии Хвата похожий период, когда, впервые вернувшись из Чечни, он тоже повадился топить воспоминания в мутных водочных стаканах и пивных кружках, но тогда рядом оказались друзья, а парень в тельняшке, похоже, был предоставлен сам себе. Вглядевшись в его мутные глаза, Хват неодобрительно покачал головой:

– Что ж ты с собой творишь, воин?

– Да пошел ты, – прозвучало в ответ.

Вместо того чтобы пропустить парня ко входу в забегаловку, куда тот стремился всей неопохмеленной душой, Хват не только преградил ему дорогу, но и придержал за рукав.

– Куда?

– Не твое дело, – угрюмо пробормотал парень, уставившись в потрескавшийся асфальт у своих ног. – Пусти.

– С-стоя-ать! – Окрик был негромкий, но по-военному властный.

– Тоже мне, командир выискался. – Парень подвигал губами, как бы намереваясь сплюнуть, но не сплюнул.

– Не командир, – согласился Хват. – Но старший по званию.

– Офицер?

* * *

Это прозвучало пренебрежительно, но Хват не почувствовал себя уязвленным. Да, офицер, прошедший и Крым, и Рим, и медные трубы. На специальный факультет Высшего воздушно-десантного командного училища в Рязани попадали далеко не все желающие, а с лейтенантскими погонами выходил оттуда в лучшем случае каждый третий. Отбор не просто лучших, а лучших из лучших. Четыре года нескончаемого просеивания. Ведь конечным продуктом должен был стать не рядовой боец спецназа, а командир, умеющий в два раза больше, чем подчиненные.

Попробуйте управляться с командой головорезов, не боящихся ни бога, ни черта! Хват управлялся…

Его личное дело постоянно находилось на контроле в управлении по кадрам, неуклонно отслеживающем любые отклонения от стандарта. Критерии были жесткими. В офицеры спецназа ГРУ попадали мужчины с качествами прирожденных лидеров. Обладающие несгибаемой волей, выносливостью, недюжинным интеллектом, большой физической силой, спортивными разрядами. Контролирующие поведение и эмоции. Психически устойчивые. Способные не только отдавать приказы, но и сами готовые к беспрекословному подчинению. А если кандидат еще по натуре и игрок, который не побоится поставить на кон что угодно, включая собственную жизнь, то шансов у него прибавляется.

Вот что такое офицер спецназа ГРУ. Ни разу Хват не уронил этого высокого звания, не устыдился своей принадлежности к касте воинов.

– Угадал, – сказал он парню. – Офицер. И что?

– Убери граблю, офицер, – послышалось в ответ. – Сломаю.

– Попробуй, – легко согласился Хват, так же легко блокировал выброшенный ему в лицо кулак и дружелюбно предупредил: – У тебя еще одна попытка. На третий раз я тебе сам врежу, причем с превеликим удовольствием.

– Отпусти, – уже не потребовал, а попросил парень. – Хреново мне, понял?

– Это и ежу понятно, что тебе хреново. Так зачем же усугублять?

– Э, какая теперь разница? Были синие глаза, да теперь поблекли.

– Прими холодный душ, – посоветовал Хват. – Проспись. Приведи себя в порядок. Вот глаза и придут в норму. Не сразу, конечно.

– Хрен с ними, с глазами. – Парень махнул рукой. – Какие есть, такие есть. Лишь бы глядели.

– От кабака до ближайшего столба?

– Хотя бы.

– Ага, – процедил Хват, на смуглом лице которого появилась брезгливая гримаса. – У молодого человека, значит, что-то вроде афганского синдрома, насколько я понимаю?

– У меня абхазский синдром, а не афганский, – строптиво возразил парень, выпячивая грудь под тельняшкой.

– Не имеет значения. И то и другое – фикция, дурь, убежище слабых. Брестского синдрома у наших дедов не было. Сталинградского и курского тоже не припоминаю. Зато чеченский – у каждого второго. – Хват сунул руки в карманы и качнулся с пятки на носок. – Причем, что характерно, чем такой вояка меньше реальных подвигов совершил, тем сильнее он себя жалеет. До сизых соплей.

– Но-но, – набычился парень. – Меня в соплях еще никто не видал, ни в сизых, ни в каких-либо еще.

– Дело поправимое. Нужно всего лишь как следует зенки залить. Извините, молодой человек, что смею вас задерживать.

Отвесив шутовской полупоклон, Хват отступил в сторону. Запойному десантнику пройти бы мимо – да мухой к залитой пивом стойке, куда он так рвался, – ан нет, что-то его заставило остаться на месте. Словно невидимая рука за шиворот придержала да еще и пару оплеух отвесила, судя по тому накалу, с которым запылали небритые щеки парня.

– Податься мне больше некуда, понял? – буркнул он, явно не зная, куда девать глаза, куда – руки, а куда – себя самого. День выдался такой, что хоть под землю провались. Вместе с многодневным перегаром да заначенным в кармане червонцем.

– Податься всегда есть куда, – возразил Хват своим обычным тоном, довольно-таки безразличным. – Хочешь – в кабак топай, там тебя дружки заждались. А хочешь – айда ко мне. Попьешь кофейку, кефирчика, запихнешь в себя какой-нибудь жратвы, оклемаешья. Согласен?

– С чего бы такая забота? – недоверчиво спросил парень, посторонившись, чтобы не угодить под сдающий задом хлебный фургон. – Очень жалко меня стало?

– Наоборот. Ненавижу алкашей, даже начинающих.

– Зачем тогда тебе со мной возиться? Тоже войну прошел, что ли?

– Прошел я столько всякого разного, что тебе в самом страшном сне не снилось, – безмятежно признался Хват. – А время на тебя трачу затем, чтобы хотя бы одним алкашом на земле стало меньше. – Тон Хвата стал жестким. – Иначе скоро проходу от вас не будет, от чеченских синдромщиков. То ноют, то истерики закатывают. Как бабы, честное слово. Ни себя не уважаете, ни окружающих. Тошно глядеть на вас, разнесчастных.

Говорил – как гвоздь за гвоздем вколачивал. В гроб. Поскольку на своей прежней непутевой жизни парень явно решил крест поставить, новую начать. По его взгляду это было заметно. По тому, как он перестал сутулиться, затравленно озираясь по сторонам. По пятерне, решительно протянутой Хвату.

– Держи пять. Уважаю.

Еще несколько лет назад Хват не попался бы на эту нехитрую удочку, но вольная жизнь, как ни крути, ослабила его бдительность, отучила находиться начеку ежечасно, ежеминутно, ежесекундно. Он еще успел напрячь пресс, в который врезался левый кулак преобразившегося парня, да только сзади его наградили расчетливым ударом по темечку, после чего асфальт резко взмыл вверх, словно палуба подброшенного волной корабля.

Оглушенному Хвату не позволили упасть: придержали, приподняли, сунули в зев работающего на холостых оборотах фургона. Двое молодых людей, совершенно не похожих на грузчиков, ловко сиганули следом, затворили за собой дверные створки, расположились по обе стороны от взятого в плен. Их глаза не выражали ни злорадства, ни любопытства. Если бы им приказали развозить по Москве хлеб, они развозили бы хлеб. Но им было велено доставить по назначению Михаила Хвата, и они занимались именно этим.

* * *

В комнате преобладал белый цвет. Она напоминала лазарет, но лекарствами здесь даже не пахло. Абсолютно голый Хват лежал на удобной кушетке, пристегнутый к ней за все четыре конечности, и чувствовал себя приготовленной к препарированию лягушкой. Безмозглой лягушкой, утратившей инстинкт самосохранения.

В чьи руки он попал? Судя по исполнению, брали его профессионалы. Чекисты? Свои же ребята из разведывательного управления? Сотрудники любой другой секретной службы, которых в последнее время развелось видимо-невидимо, как государственных, так и частных? Нацисты? Служба безопасности партии «Власть народа»?

Ответов на свои вопросы Хват не знал, и никто не спешил давать ему эти ответы. Неудивительно. Людей похищают не для того, чтобы снабжать их бесплатной информацией, совсем наоборот. Их допрашивают. Например, армейские генералы, которым ты недавно перешел дорогу. Любознательные фээсбэшники. Мстительные чеченцы.

Последняя версия отпала сама собой, когда в комнату вошла женщина в медицинском халате и невозмутимо опустилась на стул подле кушетки. Еще не старая и довольно симпатичная, но с невыразительными глазами, мимикой сушеной воблы и почти плоской грудью. Эллипсовидные очки в золоченой оправе, едва тронутые помадой губы, гладкая, как спинка жужелицы, прическа. Про таких дамочек обычно говорят: «синий чулок» – хотя чулки они стараются напоказ не выставлять, так что цвет их определить сложновато. Что ей надо? Зачем явилась? Намеревается вколоть в вену Хвата какую-нибудь «сыворотку правды»?

Немного понаблюдав, как она копается в своем чемоданчике, смахивающем на ноутбук, он подал голос:

– Рубаху снять или будет достаточно закатать рукава?

– На вас нет рубахи, – справедливо заметила женщина.

– Я в больнице или на том свете?

– Если я скажу, что в больнице, вам от этого станет легче?

– Надеюсь.

– Тогда считайте, что так оно и есть.

Женщина даже не скрывала, что лжет. Хват так же откровенно юродствовал.

– Скажите правду, я буду жить, доктор? – спросил он голосом плохого киноактера.

– Меня это не касается, – отрезала женщина.

Она была начисто лишена чувства юмора. Оставаясь абсолютно бесстрастной и невозмутимой, она пристегнула к указательному и безымянному пальцам Хвата крошечные прищепки, обмотала его бицепс черной резиновой лентой с пластинами, прикрепила к его груди и вискам датчики.

– Если вы готовите меня к полету в космос, то я протестую, – продолжал ерничать он. – У меня частые мигрени и подагра. Таких не берут в космонавты.

– Там разберутся, – отрезала женщина.

– Где?

– Где надо.

– Кто?

– Кто надо.

Вот и пообщайся с такой! Наверное, единственным украшением ее кабинета служит известный плакат «Болтун – находка для шпиона».

– А вы неразговорчивы, – констатировал Хват.

– Зато вы чересчур болтливы, – парировала женщина.

– Стресс. Волнуюсь, доктор. Обычно из меня слово клещами не вытянешь.

– Клещами вытянешь. Из кого угодно, что угодно.

Произнеся эту многообещающую реплику, женщина занялась установкой датчиков в области гениталий Хвата, и ее проворные пальцы показались ему еще холоднее всех этих металлических штуковин, которыми его украшали.

– Как вас зовут? – поинтересовался он, стараясь не комплексовать по поводу того, что постепенно превращается в жалкое подобие новогодней елки.

– У вас намечается эрекция, – хмыкнула женщина. – Вы мазохист? – В ее тоне впервые прорезалось что-то похожее на любопытство.

Всему виной были ее чересчур холеные, чересчур длинные ногти.

– Перчатки надевать надо, – буркнул Хват. – Резиновые.

– В этом нет никакой необходимости. Я тщательно мою руки. – Закончив приготовления, женщина предупредила: – Вам предстоит проверка на так называемом детекторе лжи. Это очень совершенный полиграф, последнего поколения. Я буду задавать вам вопросы, а вы будете отвечать на них. Предельно кратко. Только «да» или «нет».

Хват скорчил идиотскую гримасу:

– А если я не знаю ответа?

– Не валяйте дурака. Вы уже неоднократно проходили подобные тесты. В училище спецназа ГРУ.

В этом она была права.

– Я не имею никакого отношения к спецназу, – возмутился Хват.

– Меня это не касается, – сказала женщина.

Наверное, это была одна из ее излюбленных фраз. Затем последовали другие, в постепенно убыстряющемся темпе:

– Имя?

– Михаил.

– Как зовут вашу сестру?

– Катя… Катерина.

– Как зовут вашу любовницу?

– Нет у меня любовницы.

– Имя!

– Алиса.

– Еще раз имя сестры.

– Катерина.

– Отчество?

– Алексеевна.

– Имели ли вы с ней сексуальные сношения?

– Слушай, ты!..

– Отвечайте только «да» или «нет».

– Ну, нет, нет!

Хват сопел и играл желваками. Женщина равнодушно следила за цветными линиями, ползущими по экрану. Малейшие эмоциональные всплески подопытного меняли их конфигурацию.

– Вы любите боевики?

– Нет.

– Вам доводилось бывать в Африке?

– Отстанете вы от меня наконец?

– Вам доводилось бывать в Африке?

– Да. Это была служебная командировка.

– Неважно. Вы считаете себя опытным спецназовцем?

– Сказано же вам, я не…

– Да или нет?

– Нет. Разумеется, нет.

– Вы часто врете?

– Еще как!

– Вы говорите правду?

– Да.

Женщина почувствовала возрастающий интерес. Не к распятому перед ней голому мужчине с плоским животом. К изменению конфигурации кривых на экране. Нажатия определенных клавиш помогали выстроить визуальные алгоритмы правды и лжи. По-научному это называлось калибровкой респондента. На жаргоне операторов полиграфа – просеиванием.

Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Электронные щупальца проникали в мозг Хвата все глубже и глубже. Ворошили его подсознание. Копались в душе.

– Вам часто приходилось убивать?

– Нет!

– Вы вступали в гомосексуальные контакты?

– Нет!!

– Вы занимаетесь мастурбацией?

– Нет!!!

– Вы часто курите?

– Нет. Вернее, раньше часто, а теперь бросил…

– Неважно.

Теперь вопросы сыпались градом, не оставляя времени обдумать ответ. Напрасно Хват пытался мямлить и запинаться. Эти маленькие хитрости не могли обмануть компьютер. Его ответы молниеносно сравнивались с предыдущими, сопоставлялись в виде противоречий и совпадений. Положительные и отрицательные реакции отображались на экране в виде графиков, прочитать которые не составляло большого труда. Собственно говоря, женщина уже справилась со своей задачей, запустила программу по обработке информации и ждала выдачи выводов. Но, притворяясь поглощенной работой, она не удержалась от нескольких интересующих ее лично вопросов:

– Я кажусь вам сексуально привлекательной?

– Местами, – ухмыльнулся Хват.

По логике вещей следовало оборвать его, направив в привычное русло однозначных ответов, но женщина лишь уточнила:

– Какими?

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Мне ведь велено говорить только «да» и «нет». Вот я и говорю: нет.

– Условия тестирования изменились, – бесстрастно произнесла женщина, снимая очки таким замедленным жестом, словно для нее это было равнозначно раздеванию. – Можете дать развернутый ответ.

– Если бы ты, докторша, прямо сейчас задрала халат и уселась бы на меня верхом, – ласково сказал Хват, – то я, конечно, засадил бы тебе по самые гланды. Но если бы мне предложили выбирать между тобой и мороженой курицей, я бы выбрал последнюю. Жрать хочется.

– Хам, – сказала женщина ледяным тоном. Ее лицо осталось непроницаемым, хотя зрачки сузились до размера двух точек. Снимая датчики, она непроизвольно коснулась напрягшегося живота Хвата и поспешно наклонилась ниже, чтобы он не заметил двух пятен румянца, проступивших сквозь ее восковую кожу.

* * *

Все тридцать девять ступеней, ведущие вниз, были истерты подошвами до вмятин. Видимо, немало людей спустилось в этот подвал до Хвата. Теперь по лестнице вели его. Одетого и без наручников, но под прицелом сразу двух стволов, направленных ему то ли в затылок, то ли под левую лопатку. Он думал не об этом, а о том, что его ждет в бывшем бомбоубежище, куда его доставили.

Свернув за бронированной дверью налево, идущие очутились в коридоре, столь длинном и темном, что он казался уходящим в бесконечность. Возможно, так оно и было. Для тех, кто, выйдя из пункта А, спустился в подвал и уже не добрался до пункта Б. Или для тех, кто, к своему разочарованию, обнаружил, что пункт Б является для них конечным.

Хват мотнул головой, гоня прочь невеселые мысли. Радоваться, конечно, нечему, но и опускать руки рано. Они у него на многое способны, руки.

– Стоять, – прозвучал равнодушный голос одного из конвоиров.

Грюкнул рубильник. Вспыхнули забранные в сетки лампы под потолком. В торце коридора высветились далекие мишени.

– Вперед.

Хват подчинился, гадая, зачем его привели в этот устаревший тир, в котором не было ни движущихся стоек, ни подзорных труб для изучения пораженных мишеней. Лишь пожелтевшие плакаты и инструкции на стенах, отпечатанные не раньше середины шестидесятых.

– У вас тут случайно не музей эпохи раннего неолита? – вежливо осведомился Хват, оглянувшись через плечо.

– Не останавливаться, – процедили конвоиры, оставшиеся на месте.

Примерно девяносто процентов вероятности, что они попытаются припугнуть его расстрелом. Десять процентов на то, что так и произойдет в действительности. Не самый худший расклад, можно играть. Хват с удовольствием плюнул под ноги.

– А если мы тебя заставим вылизывать пол языком? – подали голос за его спиной.

– Не-а, – пробормотал Хват на ходу. – У вас таких полномочий нет, сатрапы. Сначала вам придется получить инструкции у своего начальства, а начальство по подвалам шляться не привыкло, оно в высоких кабинетах.

Вместо реакции на сарказм последовало категоричное:

– Стой!

Неужели перегнул палку? Хват застыл.

– Стою, – сказал он, едва заметно передернув плечами. Бежать-то все равно некуда: впереди бетонный тупик. Оказалось, это не так. Сбоку все-таки имелась неприметная дверь, которая как раз открылась. Через нее в коридор втолкнули человека с мешком на голове. Руки скованы за спиной, движения вялые, походка заплетающаяся. Кто это? Судя по стильно драным джинсикам и яркой футболке, к стенке поставили молодого парня. Когда он остановился, до него осталось не более тридцати шагов.

– Куда вы меня привели? – истерично крикнул он.

– Заткнись, – велели ему конвоиры, а Хвату сказали: – Повернись налево.

Он повернулся и увидел нишу с разложенным на ней оружием. Затрапезный «макарыч» с лоснящейся ручкой и пижонский никелированный «глок». Вот так сюрприз! Здесь затевается расстрел, что ли?

В учебке ГРУ такие вещи практиковались. Курсантам поручали привести в исполнение высшую меру наказания, дабы лишить излишней чувствительности и щепетильности. Но случались и имитации расстрелов: так инструкторы проверяли своих подопечных на готовность выполнять приказы. Обычно выяснялось, что большинство своему высокому предназначению соответствуют. Остальные бесследно исчезали.

Хват учебку с успехом закончил и не стремился обратно. И кто сказал, что его тестируют коллеги из ГРУ, а не кто-нибудь еще?

– Я не палач по совместительству, – предупредил он. – Вы ничего не перепутали, сатрапы?

За его спиной вразнобой клацнули затворы. Словно клыки изголодавшихся хищников.

– Сначала из «пээма», – скомандовали Хвату. – Бери ствол, живо.

– Как скажете. – Он, не чванясь, взял пистолет Макарова, поставил на боевой взвод.

Незнакомец в мешке с трудом стоял на ногах. По-видимому, его здорово напугали в здешних застенках, коли он не отваживался умолять о пощаде, но терять сознание человеку не запретишь, и этот был очень близок к обмороку.

– При малейшей попытке обернуться в мишень превратишься ты сам, – предупредили конвоиры. – А теперь стреляй.

– Куда?

– Своему знакомому между глаз, в сердце или в живот, на выбор.

– Пусть представится, – сказал Хват. – Он действительно мой знакомый?

Задавая вопрос, Хват внимательно присмотрелся к фигуре и одежде визави. Коленки прыгают, но джинсики сухие, что странно, учитывая обстоятельства. И обувь… Интересно, носит ли продвинутая молодежь сандалии на босу ногу? С шортами да, но с джинсами? В Москве?

– Меня зовут Ник, – сдавленно прорыдал парень.

– Никита Сундуков, – подсказали Хвату. – Ты ведь искал с ним встречи?

Муж Алисы? Здесь? За что его собираются убить? Чтобы сделать приятное Хвату?

– Вы из бюро добрых услуг? – спросил он. – Сервисный центр по осуществлению мести?

– Много болтаешь. Жми на спусковой крючок. И не вздумай промазать. Уложим на месте.

– Не надо! – заголосил Сундуков, опускаясь на колени.

С двадцатиметровой дистанции попасть в сидящего ничуть не труднее, чем в стоящего. Хват почесал стволом подбородок. Если сложить все часы, проведенные им в тирах, на стрельбищах и на полях сражений, получится месяц непрерывной стрельбы. Из всех видов оружия. При любой погоде, при любом освещении, с любой позиции. Дело привычное. Уже курсантом-второгодком Хват набирал 380 очков с сорока выстрелов, и это на пятидесятиметровой дистанции! Давно это было. Потом дырявить пришлось уже не мишени. Пороховая гарь, окровавленные трупы или измочаленные щиты, несмолкающий грохот в ушах. Палишь с обеих рук – лежа, с колена, стоя, на бегу, на ходу, в перекате, в кувырке…

Было бы ради чего, во имя чего. Было бы кого и за что.

Убивать Никиту Сундукова не хотелось. Паскудник и мерзавец, но не душегуб.

– Кому это нужно? – хрипло спросил Хват, перебирая пальцами рифленую рукоять пистолета.

– Не твое дело, – отрезали конвоиры. – Стреляй.

– Зачем?

– Чтобы самому остаться живым. Стреляй, тебе говорят.

– Не-ет, – рыдал раскачивающийся на коленях Сундуков. Походил он на кающегося грешника. Кто сказал: повинную голову меч не сечет?

Хват стремительно вскинул ствол, целясь в стену над дергающимся мешком. Выстрел в пустом подвале прозвучал оглушающе, но патрон оказался холостым. Пуля не могла оставить отметину на бетоне и не оставила. Таким образом, угроза конвоиров прикончить Хвата за промах была блефом. Пустяк, но приятно. Вот если бы еще знать, действительно ли в подвале корчится певец Никита Сундуков или мешок понадобился для того, чтобы замаскировать актера. К сожалению, по голосу определить было невозможно. Хват не слушал поп-музыку.

– Это какое-то ужасное недоразумение, – парень с мешком на голове молитвенно прижал руки к груди. – Я никому не сделал ничего плохого. А с Алисой мы фактически в разводе.

– Положи «ПМ», – прозвучало за напрягшейся спиной Хвата, – возьми «глок» и стреляй.

– Не слушайте их! – истошно завопил парень. – Неужели вы убьете беззащитного человека?

– Еще на родственные чувства надави, – посоветовал один из конвоиров.

– Кончай его! – рявкнул второй.

Хват сменил пистолет. Он тоже заряжен холостыми патронами? Или на этот раз испытание для нервов будет посерьезнее? Отказаться и получить пулю в затылок? Убить-то, может, и не убьют, но если проверку устроили ребята из ГРУ, то в строй вернут вряд ли. Скажут: возвращайся-ка ты к мирной жизни, гражданин Хват. Бери шинель, иди домой. К засохшему букету астр в мусорном ведре.

И к пирожкам с капустой.

Хват вскинул ствол «глока» к потолку, а потом плавно опустил его, совместив с буквой «О» на далекой футболке. Надпись шла через всю грудь и гласила «TIP TOP». Кружок приходился на сердце.

– Я ни в чем… – выкрикнул человек в мешке.

Не составляло большого труда отгадать, что он намеревался сказать. «Я ни в чем не виноват». Но продолжения так и не последовало, потому что пуля, врезавшаяся в стену, осыпала поникшую фигуру бетонным крошевом. Продолжая прижимать руки к груди, несчастный скорчился на полу. Зарыдал и захохотал одновременно.

Для него испытание нервов закончилось, настала очередь Хвата.

– Повтори, – велели ему. – И не вздумай снова мазать.

– Не промажу, – откликнулся он, оттолкнувшись обеими ногами от бетона.

Он не отдавал себе отчета, зачем делает это. Он просто развернулся на сто восемьдесят градусов и теперь, зависнув в воздухе ласточкой, параллельно полу, автоматически нажимал на спусковой крючок, стремясь поразить фигуры обоих противников. Они желали посмотреть, готов ли он стрелять в людей, не раздумывая? Он готов. Он…

Произведя в полете четыре выстрела, Хват приземлился, едва удержавшись от желания хорошенько врезать кулаком по полу. Невредимые конвоиры пересмеивались. Заряженный лишь одним патроном «глок» не представлял для них ни малейшей опасности. Распластавшийся на животе Хват – тем более. Он сел и оглянулся.

У стены стоял тот самый парень, который утром прикидывался похмельным десантником. Наручников на нем не было. От мешка он успел избавиться. Подмигнул и покинул коридор через боковую дверь.

– Артист, – сказал Хват.

– А ты как думал, – ухмыльнулся конвоир. – Выпускник театрального училища.

– Далеко пойдет. Если кости по пути не переломает.

– Не держи зла, братишка, – попросил второй конвоир. – Сам знаешь, какие тут у нас традиции.

– Где «тут»? – буркнул Хват, вставая.

– Гр-рубый гр-рузчик гр-рузит гр-руши, гр-руппирует гр-рунт гр-рузин, – сказали ему.

Сплошное «гр-р», как в рычании хищника. Неофициальный пароль спецназовцев ГРУ. Значит, свои. Но еще важнее, что свой.

– Будь ствол заряжен, – проворчал Хват, – я бы в каждом из вас по два отверстия навинтил.

– А мы в тебе – восемь, – захохотали конвоиры. – В две руки.

Хват лишь досадливо махнул рукой. Ему, боевому офицеру, было неприятно, что его развели, как желторотого юнца. Единственным утешением было, что игра эта ведется не на чужом поле. Хвата явно приняли в команду. Иначе бы он уже дергался в конвульсиях, пристреленный в затылок. Просто он в очередной раз оказался на волосок от смерти. Какой по счету? Не упомнишь…

* * *

– Вот такие пироги, – сказал Реутов, чтобы что-то сказать. Его руки разошлись в виноватом жесте, хотя глаза смотрели без тени смущения.

– Поганые пироги, с подначкой, – проворчал Хват.

– А ты предпочитаешь лопать настоящие, домашние? – Полковник прищурил один глаз. – С капусткой, с картошечкой, а? Сидя на печи?

– Терпеть не могу пирожки.

– Ну, это нам известно.

– Рад за вас.

– Мы за тебя тоже. Между прочим, наш психолог в точности предсказал твое поведение в подвале. Убить незнакомого человека для тебя не составляет труда, и все же ты умышленно промажешь.

– Совесть, ага, – осклабился Хват.

– Дух противоречия. Он же заставит тебя попытаться разделаться с конвоирами, поскольку быть подопытным кроликом не в твоих правилах.

– Не в моих, – подтвердил Хват.

– Слушай, а ты ведь действительно открыл огонь на поражение. – Реутов испытывающе прищурил другой глаз.

– Ну открыл. А что еще с огнем делать? Не закрывать же?

– И не жалко парнишек было?

– Жалко? – переспросил Хват. – Мне совсем другие навыки прививали.

Он отлично помнил методы психофизической подготовки разведчиков. Их не просто обучают убивать, а заставляют относиться к этому как к повседневной работе. Подумаешь, убить человека! А для чего еще создан настоящий мужчина? Детишек плодить? Дома строить? Деревья сажать? Не без этого, конечно, но кто-то же должен еще и защищать этих детишек, эти дома и сады. То есть убивать врагов. Беспощадно, умело, жестоко.

Для новичков в училище изготавливали чучело, одевали его в старую десантную форму, покрой которой был стилизован под полевое обмундирование армии США, в нагрудный карман прятали какой-либо документ. После этого инструкторы обильно поливали манекен кровью, а в расстегнутую куртку помещали внутренности бродячей собаки или коровы, неосторожно забредшей в расположение части. Когда отдавался приказ обыскивать этот «труп», далеко не каждый оказывался способен ковыряться в кровавом месиве кишок, но неженок заставляли преодолевать этот психологический барьер. Хвату дважды приказывать не пришлось. Он выдержал испытание с первого раза.

Следующим этапом было воспитание в подчиненных готовности убить врага любым из изученных способов. Для этого опять могла пригодиться бродячая псина… или пушистый щенок, или игривый котенок, такой ласковый, такой трогательный в своей беззащитности. Психологически было очень тяжело лишать жизни ни в чем не повинное существо, однако каждый знал, что без этого нельзя. Ведь спецназовец обязан уничтожить любого мирного жителя, случайно обнаружившего группу в тылу врага. Это может быть ребенок, старик, женщина. Однако если пожалеть их, то они почти наверняка выдадут группу противнику, и тогда прольется твоя собственная кровь.

От бойца, не переносящего вида насилия, толку мало. Те, которые падали в обморок, когда при них пытали пленных, потом либо сбегали с поля боя, либо становились предателями. Выполняя рейды на чужой территории, Хват собственноручно расстреливал трусов и не испытывал ни малейших угрызений совести.

А вот Тузиков и Бобиков, которых душили и резали курсанты, он в глубине души жалел, не признаваясь в этом окружающим. Приходилось верить инструкторам, утверждающим, что подобные упражнения – необходимый элемент воспитания психологической устойчивости. Какие, к черту, сантименты, когда тебе приказывают не только прикончить четвероногого друга, но и слопать его вместо обеда! Щи да каша – пища наша? Ха, это сказано про кого угодно, только не про спецназовцев ГРУ. Желудок каждого из них привык переваривать мясо собак, кошек, крыс, насекомых, лягушек, змей. Плакали, блевали, а жрали. А рядышком прохаживался инструктор, приговаривая: «Преодоление врожденной брезгливости – немаловажный фактор для выживания в экстремальных условиях. Завтра точно так же врагов будете рвать зубами. А кому не нравится, пусть дерьмом давится. Этого добра везде хватает. Желаете угоститься?»

Желающих не находилось.

Вот почему среди мужчин, прошедших столь жестокую подготовку, не встречались слабаки, подверженные поствоенному синдрому. На памяти Хвата не было ни одного бойца спецназа, который очутился бы в психушке либо подался в монахи. Добренькие по домам сидят, мюсли кушают, телевизионным проповедям внимают. Воротят носы от кадровых военных, все из себя такие чистенькие, благородные, либеральные. А когда появляется враг, вопят хором: караул, убивают! И на помощь им приходят те самые профессионалы, которых они просто презирали.

Все это было так, но все равно на душе у Хвата скребли кошки. Отвык он быть машиной для убийства.

– Что показали результаты моего психологического теста? – поинтересовался он, водя взглядом по знакомому кабинету. – Я готов к труду и обороне?

– С некоторыми оговорками. – Реутов поднес к глазам лист с отпечатанным текстом. – По заключению медиков ты потенциально способен выполнить любое задание, даже если это не сулит тебе никакой ощутимой выгоды. Но ты не умеешь, точнее, не хочешь идти на компромиссы. Выражаясь научным языком: у тебя четко выраженная собственная позиция, вступающая в противоречие с чужой волей. Уразумел?

Хват приподнял бровь:

– Но, в общем, я надежный товарищ?

– В общем, капитан, я в тебе с самого начала не сомневался.

– Если вы не сомневались, товарищ полковник, то зачем понадобился этот спектакль с пистолетами? – Ладони Хвата, выложенные на стол, сжались в кулаки. Сколько можно устраивать эти чертовы проверки? Что они дают?

– Что они дают, спрашиваешь? – усмехнулся Реутов. – Нам, по сути дела, ничего. А тебе, капитан, урок. Тебя ведь как сопливого пацана взяли возле магазина. Купился ты тогда, на сострадании к ближнему купился. Хорошее чувство, спору нет. – Полковничье лицо выражало убежденность в прямо противоположном. – Для христианского проповедника, скажем. Но в нашем деле сочувствие крайне вредно и даже опасно. У нас тут не курорт, сам понимаешь.

– Чистилище?

– А что, очень даже подходящее сравнение. Отделяем семена от плевел.

– Мы, надо понимать, семена?

– А как же? – изумился Реутов.

– Только всходы очень уж кровавые.

– Если хочешь сеять разумное, доброе, вечное, то тебе в школу нужно. Преподавателем. Хотя теперь уже поздновато. Назвался груздем, полезай…

– В петлю, – перебил полковника Хват. – Хватит меня уму-разуму учить. Я еще вчера свой выбор сделал.

– Я тоже, – сказал Реутов.

Они осклабились, сделавшись похожими на волков, готовых биться за место вожака стаи. Выбор оба сделали не вчера, а давным-давно, когда поступили в военное училище ГРУ. Там им привили одинаковые понятия о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Никакой рыцарский орден, никакая масонская ложа не объединяют людей, как спецназ. Это не просто род войск, это изолированный мир, где каждый живет на пределе человеческих сил… и за их пределами. Их бытие не имело ничего общего с будничной жизнью большинства людей. Они выработали в себе те качества, которые могут ужаснуть нормального обывателя.

Как Хват, так и Реутов были законченными скептиками. Они не раз удостоверились в слабости и порочности человеческой натуры, а потому были напрочь лишены идеализма. Идеальный спецназовец ценит дружбу, но в то же время никогда не забывает о том, что она редко выдерживает испытание на прочность в экстремальных ситуациях. Все за одного, да. Но при этом каждый сам за себя.

Последним куском хлеба делятся не из благородства, а если чувство голода недостаточно сильно. Прикрывают от осколков командира потому, что без него отряд не способен уцелеть. Раненых выносят лишь тогда, когда есть силы и надежда добраться до своих. Цена собственной жизни слишком высока, чтобы оплачивать ею ошибки товарищей.

Отправляясь на задание, все спецназовцы помнят об этом. Тот, кто сейчас идет с тобой плечом к плечу, может оказаться трусом и предателем. Сильный проявит слабость, балагур распустит сопли, смельчак повернет обратно. Разумнее никогда не доверять товарищам до конца, чтобы в трудную минуту не остаться с неприкрытой спиной. Разумнее, но…

Рационализм – вот чего всегда недоставало Хвату. Почему-то ему казалось, что полковник страдает тем же недостатком. И его неприятно удивило завершение разговора.

– Тут вот какая закавыка… – Реутов отвел взгляд и уставился в стол, на котором не наблюдалось ничего интереснее канцелярских принадлежностей. – В курс дела тебя не я буду вводить, а Сам. – Полковничьи глаза машинально переместились на потолок. – Считай это главной проверкой. Он людей насквозь видит.

– Рентгенолог, – не сдержался Хват.

– Отставить! – рыкнул Реутов. – Забыл, где находишься? Напомнить?

Странно было видеть его таким, странно и грустно. Ветеран спецназа, не раз рисковавший жизнью в бою, неожиданно сжался от страха за свою карьеру. Говорят: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Допустим. Но полковники, мысленно примеряющие генеральские погоны с лампасами, становятся слишком осторожными и исполнительными.

Решив, что с него достаточно капитанского звания, Хват изобразил на лице нечто похожее на благоговение, плохо сочетавшееся с насмешливым выражением его желтых глаз.

Глава девятая

Часть современных русских фашистов-нацистов – воинственные противники любого социализма, тогда как другая часть ратует за возрождение империи СССР. Первые значительно опаснее, поскольку исповедуют гитлеровскую идеологию. Собственно, все скинхеды так или иначе попадают под эту категорию. В большинстве скинхеды – это подростки 13–19 лет, школьники, учащиеся ПТУ, техникумов, вузов или безработные. Они объединены в маленькие (от 3 до 10 человек) группы, входящие в крупные и упорядоченные структуры. При аресте эти рядовые члены не в состоянии описать иерархическую систему своей организации, поскольку знают лишь непосредственных командиров. Главную опасность представляют собой так называемые «берсерки», или «зомби», появившиеся в рядах скинхедов в 2005 году. В древности «берсерками» считались викинги, которые перед началом боя приводили себя в экстатическое состояние, не испытывая страха и боли. Сегодня подобный эффект достигается применением психотропных препаратов и практик нейролигвистического программирования. В московской группировке «Хаммер» насчитывается до 20 «берсерков», которых при необходимости можно использовать не только как зачинщиков уличных беспорядков, но и в качестве смертников. В Петербурге при попытке оказать сопротивление были застрелены три невменяемых молодых человека, устроивших драку на концерте, посвященном Дню Победы 9 мая.

Оперативная сводка МВД РФ, доведенная до состава ППС в связи с повышением бдительности во время несения службы в праздничные и предпраздничные дни.

* * *

Субботний день клонился к вечеру, заставляя принарядившуюся Москву ускорять движение и шуметь на миллионы разных голосов. Возможность сбежать отсюда представлялась Хвату несказанным благом, как если бы ему удалось выскользнуть из объятий стареющей и не слишком опрятной шлюхи, возомнившей себя вечно юной, блистающей и неотразимой.

Вторым положительным итогом сегодняшнего дня было то, что он, в кои-то веки, обзавелся транспортом. Пусть не личным, а служебным, все равно здорово! Какой же русский спецназовец не любит быстрой езды, скажите на милость?

«Ямаха», оседланная Хватом, неслась по четырехполосному шоссе, давая понять, что она готова оторваться от асфальта в любой момент, если хозяин того пожелает. Это была усовершенствованная модель «XR700». Езда на столь мощном мотоцикле, увлекаемом вперед шестьюдесятью лошадиными силами, во многом напоминала свободный полет. Ехать верхом, конечно, было не так комфортно, как в салоне легкового автомобиля. Зато вольный ветер в улыбчиво оскаленное лицо. Зато минимум застывших декораций вокруг. Вперед, только вперед!

Пожирая километр за километром, японский мотоцикл рассекал упругий, как резина, воздух. Серая лента шоссе под передним колесом казалась призрачной, полупрозрачной. Точно так же нереально выглядели деревья и столбы, уносящиеся назад столь стремительно, словно их подхватил ураган. Воздушные потоки трепали синюю рубаху Хвата, притворяясь, что готовы разорвать ее в клочья. Встречные машины пролетали мимо гигантскими снарядами: р-рунг… гах-х… Некоторые проносились так близко, что ощущалось тепло разогретого металла, но Хват не сбавлял скорость, продолжая пришпоривать своего механического коня новыми порциями газа.

Прямо по курсу, на юго-востоке от Москвы лежал неказистый городок Бронницы, населенный семнадцатью тысячами таких же заурядных жителей. Давным-давно, в незапамятные времена, там проживала зазноба еще безусого Хвата, ненасытная девка с огненным влагалищем и глазами невинной монашки. Не раз и не два истосковавшийся по ней Хват добирался туда от железнодорожной станции пешком, и как-то местный старожил мичуринской наружности, напросившийся ему в попутчики, воспользовался случаем, чтобы прочитать на ходу лекцию о родном крае.

Оказалось, что название древнего городка происходит вовсе не от слова «броня», как предполагал Хват. Просто в пятнадцатом веке на левом берегу реки Москвы возникло селение Бродничи, названное так по мужскому имени Бродня, обычно даваемому лентяям и шалопаям. Постепенно Бродничи превратились в Бронничи, а к началу восемнадцатого века – в Бронницы, хотя лентяев и шалопаев в городке меньше не стало.

На протяжении тех тринадцати километров, которые Хват прошагал плечом к плечу со словоохотливым старичком, он почерпнул еще массу полезных и важных сведений, но запомнилось лишь, что близ собора Михаила Архангела похоронены два декабриста, а на могиле Фонвизина однажды повесилась малолетняя сожительница директора перчаточной фабрики.

Городок со столь бурным прошлым никогда не привлек бы внимания Хвата годы спустя, если бы в его окрестностях не находился дачный поселок, а в поселке том – добротный дом из бруса, фотографию которого продемонстрировал подчиненному Реутов. Сам по себе дом был малопримечательный, расположенный более чем в полусотне километров от МКАД по рязанскому направлению, стоящий на отшибе. Дороже чем за пятьдесят-шестьдесят тысяч долларов его вряд ли удалось бы продать, но, как подозревал Хват, никто этого делать и не собирался. И сам дом, и четырнадцать соток земли, на котором дом стоял, принадлежали не кому-нибудь, а генерал-майору Васюре, заместителю начальника Главного разведывательного управления.

Не будучи лично знаком с генералом, Хват чувствовал к нему не только заочное расположение, но и доверие. Мужик, обосновавшийся в этой глуши, явно не привык ни кремлевские задницы лизать, ни мздоимствовать, ни пыль в глаза на ворованные деньги пускать. Наверное, добротный дом служил владельцу той самой крепостью, в которой он намеревался переждать нашествие современных варваров и вандалов, заполонивших Россию от Москвы до самых до окраин. Довольствуясь дачей под Бронницами, Васюра демонстративно отказывался от законного места у государственной кормушки, за что вряд ли был любим в высших эшелонах власти.

«Не любят, зато уважают», – подумал Хват. Сторонятся, как обожравшиеся падали гиены, почуявшие поблизости льва. Жаль, что нынче подобных примеров мало. Народишко-то пошел мелкий, неказистый. Вот и норовят либо дворец до небес отгрохать, либо лимузином побольше обзавестись. Иначе среди простых смертных не выделиться. Нечем.

Плавным движением правой руки Хват направил мотоцикл на проселочную дорогу, ведущую к дачному поселку. Левой рукой сорвал с себя шлем, в котором чувствовал себя довольно скованно, точно космонавтом на карнавал вырядился.

Сбросившая скорость «Ямаха» заскакала по ухабам, как лошадь, идущая тряской рысью. За ней увязалась облепленная репьями собачонка, надрывающаяся от переполняющей ее смеси восторга и ужаса. Прежде ей не доводилось облаивать железных коней, и она старалась вовсю, не отставая до тех пор, пока, нырнув с пригорка вниз, Хват не переехал по громыхающему жестяными листами мосту на противоположный берег болотно-зеленой речушки.

План местности, набросанный полковником на четвертушке бумажного листа, был не слишком подробным, но зато предельно точным. При неспешной езде по пыльной дороге выяснилось, что дачный поселок смотрится значительно лучше, чем можно было ожидать: за аккуратными заборами разрослись яблони и груши, тут и там мелькали выложенные плитами тропинки, высились симпатичные двухэтажные дома, увитые виноградом беседки, душевые кабинки.

Завидев дом Васюры, Хват затормозил, давая возможность рассмотреть себя невидимым часовым. Он не сомневался, что генерала ГРУ, проводящего субботу на даче, берегут как зеницу ока. Каждый незнакомец, появившийся в округе, наверняка становится объектом самого пристального внимания. Значит, Хвата сейчас разглядывают из укрытия не менее пары цепких, внимательных глаз. Очень может быть, что с помощью оптики. Через прицелы снайперских винтовок.

Адресовав незримым ангелам-хранителям самую безмятежную из всех известных ему улыбок, Хват соскочил с мотоцикла и повел его к распахнутой настежь калитке.

* * *

Никто из местных обитателей даже не подозревал, кем на самом деле является нелюдимый старик, проживающий рядом. Годков ему давали от шестидесяти чуть ли не до семидесяти, звали его Петром Ильичом, при встрече с ним здоровались без всякой опаски, некоторые даже за руку. Одни полагали, что Васюра – бывший партийный бонза уровня секретаря обкома, другие видели в нем отставного прапорщика, от силы – майора, но уж никак не генерала. Да и как заподозришь в этом простоватом пенсионере, стриженном под полубокс, одного из руководителей самой грозной и секретной организации мира?

Непьющий, некурящий, к соседскому быту абсолютно равнодушный, он и сам не привлекал к себе внимания. Приезжая на выходные, он практически не вылазил со своего дачного участка, обнесенного невысокой оградой из сетки-рабицы. Вдоль забора по всему периметру тянулся неухоженный малинник, перемежаемый то буйным кустом крыжовника, то не менее буйным кустом смородины. Весь огород Васюры состоял из пары грядок с какой-то неприхотливой зеленью, среди которой преобладал живучий, как саксаул, укроп. Роль сада выполняли два корявых вишневых деревца и затесавшаяся между ними ель. Остальное пространство – от двухэтажного дома до вынесенной на задворки скворешни-уборной – представляло собой ровную, тщательно утрамбованную площадку.

Когда соседи спрашивали Васюру, зачем ему понадобилось засыпать свою землю слоем песка и щебня, он невозмутимо отвечал: чтобы сорная трава не росла. «Но почему обязательно сорная трава? – недоумевали соседи, – почему не картофель, не кабачки, не скороспелые огурцы, наконец?» «А потому, – говорил Васюра, – что я живу здесь не ради лишнего мешка картошки. Охота вам горбатиться на грядках – горбатьтесь, ради бога, но меня от этого удовольствия избавьте».

Разумеется, такое пренебрежительное отношение к земледелию не снискало ему уважения в садово-огородной среде, где было принято хвастаться каждой червивой черешенкой, каждым кривобоким яблочком. Еще большую настороженность соседей вызывали разнообразные автомобили, то и дело появляющиеся на участке странного пенсионера. Зимой он возился с ними в гараже, под который был отведен весь первый этаж дома. Летом же машины стояли прямо посреди двора – раскуроченные, обшарпанные, поржавевшие. Помогали ему, как правило, два-три крепких мужика, которых Васюра представлял любопытным как своих племянников. Как только один из древних экспонатов доводился общими усилиями до ума и начинал радовать глаз своими лаково сверкающими боками, он куда-то исчезал, а его место занимал новый автомобиль, определить цвет которого было так же трудно, как его модель или марку.

Обсудив поведение Васюры, соседи пришли к выводу, что старик занимается частным предпринимательством, отыскивая и реставрируя старинные автомобили, приносящие ему вполне приличный доход. Обладающие наиболее развитым воображением дачники утверждали, будто основная часть денег высылается бывшей жене Васюры и его многочисленным отпрыскам, но выяснить какие-либо достоверные подробности не удавалось, потому что это была запретная тема. Всякому, кто пытался влезть в душу старика, давалось понять, что посторонним туда вход воспрещен раз и навсегда – ныне, и присно, и во веки веков. Непонятливые же начинали жалеть о своей назойливости, как только к беседе подключались васюринские «племяши». Взгляды – как будто росли и воспитывались в тамбовских лесах, среди волков, в руках отвертки или даже гаечные ключи, манера разговаривать – немногословная, но весьма впечатляющая. Зато рассказывая интересующимся о своих машинах, будь то фашистский «Фольксваген» или отечественная инвалидная мотоколяска времен «Операции Ы», Васюра переходил на тон ласковый, почти мечтательный, будто речь шла, как минимум, о четвероногих любимцах.

Возня с механическими монстрами заменяла Петру Ильичу Васюре общение с живыми людьми, которых он изучил слишком хорошо, чтобы радоваться их присутствию. Что касается техники, то любовная возня с нею в свободное время давала генералу средства для достойного существования без всевозможных финансовых махинаций, к которым он не прибегал по причине врожденной чистоплотности. Вопреки известному утверждению – деньги пахнут, еще как пахнут, но те, которые зарабатывал Васюра, источали лишь любимый им аромат машинного масла и железа.

Как любой офицер спецназа ГРУ, он освоил в молодости, минимум, пару десятков ходовых профессий, позволявших ему существовать в миру согласно очередной легенды. Он был не только отменным автослесарем, но и механиком, сварщиком, столяром, специалистом по покраске машин, обивке салона. Многие недостающие детали делались им вручную или в заводских мастерских – по собственным чертежам.

Его заказчиком был воронежский предприниматель, организовывавший выставки-продажи раритетных автомобилей и мотоциклов и понятия не имевший, кто именно доводит их до ума на дачном участке под Бронницами. Это был выгодный бизнес, поскольку покупателями отреставрированной техники являлись, как правило, иностранцы. Когда Васюра однажды пнул скат 16-цилиндрового гоночного автомобиля «Авто Юнион» 1938 года выпуска и сообщил помощнику, что его аукционная стоимость составляет примерно 8 миллионов долларов, помощник только рот разинул. Постоял-постоял с разинутым ртом, а потом предположил, что по уходу генерала в отставку тот мог бы организовать аналогичную выставку-продажу самостоятельно.

– Нет, – промолвил генерал, качая головой, – отстал я от нынешней жизни, да и неохота за нею гнаться. Для подобного начинания не столько знание предмета требуется, сколько огромные деньги, чтобы скупать раритеты, арендовать гаражи, платить рабочим, отстегивать налоговикам. Нервное это занятие, как, впрочем, любой бизнес. – Васюра невесело усмехнулся. – Знаешь, с чего начинал наш воронежский заказчик? Он толкнул одному ливанскому коллекционеру «BMW-327», который якобы принадлежал гитлеровской сучке Еве Браун. Якобы, понимаешь? У меня так не получится.

Это прозвучало так, что не поверить было невозможно.

* * *

Хват, кое-что слышавший о причудах заместителя начальника управления, никогда не предполагал, что тот окажется столь простецким и гостеприимным дядькой, старомодная стрижка которого придавала ему почти деревенскую мужиковатость.

Подсобив гостю установить «Ямаху» на треножник и едва дождавшись, пока тот умоется с дороги, Васюра, хитро щурясь, предложил:

– А давай-ка сменим твою япону-маму на «Харлей-Дэвидсон», Миша? Не новый, правда. Из тех, что были на вооружении Красной Армии в конце войны. Мне тут один такой подогнали вчера. Пойдем, взглянешь.

– Да мне и на «Ямахе» удобно, товарищ генерал, – засмущался Хват.

– Здесь я для тебя Петр Ильич, и никто другой, – предупредил Васюра, после чего поинтересовался: – Любишь технику?

Хват осторожно возразил:

– Скорее, люблю все, что быстро стреляет и движется.

– Ну, тогда тебя ожидает сюрприз, – пообещал Васюра, наградив Хвата таким шлепком по плечу, что тот от неожиданности присел.

Генеральские «племяши», маячившие в сторонке, дружелюбно осклабились, но можно было не сомневаться, что в случае чего они, не задумываясь, покрошат гостя на форшмак, даже не сгоняя улыбок со своих загорелых физиономий.

– Что, – довольно захохотал Васюра, – ожидал увидеть какого-нибудь замшелого старикашку, из которого труха сыплется?

Хват замялся:

– Не то чтобы труха, но…

– Как полагаешь, что помогает человеку на долгие годы сохранять отменное здоровье и бодрость духа?

– Чистый воздух?

– В первую очередь чистая совесть, – убежденно заявил Васюра. – Во-вторых, перепачканные работой руки. – В подтверждение своих слов он растопырил перед собеседником две свежевымытые, но все равно характерно темные пятерни.

Хвату бы прикусить язык, да он не сдержался, буркнул уклончиво:

– Работа разная бывает.

– Ты, никак, на проливаемую нами кровь намекаешь? – приобняв гостя за талию, Васюра направил его в сторону стола с медным самоваром, развивая свою мысль на ходу. – Так у хирургов тоже руки по локоть в крови, а замаравшимися их не назовешь, верно?

– Хирургов в беззащитных людей стрелять не заставляют, – заметил Хват, ужасаясь своей болтливости. ГРУ – не место для исповедей. Здешние генералы даже в свободное от работы время не носят жилеток, в которые принято плакаться.

– А вот ответь-ка мне на один простой вопрос, ежели ты такой сердобольный, – вкрадчиво сказал Васюра, усаживая гостя за стол. – Что в нашей Конституции про человеческую жизнь записано?

– Ну, – Хват пожал плечами, – она вроде как священна и неприкосновенна.

– Вот именно что вроде как. Государство обязано защищать жизнь своих граждан, но это у него что-то неважно получается. Убивают какие-то мерзавцы хорошего человека, а казнить их за это не моги, демократия-с на дворе, либерализм, разгул всяческих педерастических свобод, будь они неладны. – Наполнив чаем две чашки, генерал придвинул одну поближе к насупившемуся Хвату, а сам тем временем неспешно продолжал: – Выходит, что государство гарантирует жизнь лишь убийцам, насильникам и негодяям всех мастей, а прочие граждане защищаются от натиска преступности кто как может. Справедливо это?

Вопрос завис в воздухе. Сначала Хват хотел просто молча кивнуть, сунуть в рот пряник, и дело с концом, но, обжегшись чаем, он неожиданно для себя разозлился до того, что брякнул:

– Но мы ведь военные. Какое мы имеем право судить, тем более казнить мирных граждан? Ведь парень, изображавший Сундукова, был на волосок от смерти. Я и сам до последней секунды не знал, что подниму ствол выше.

– О, как мы заговорили! – восхитился Васюра, с удовольствием уминая ломоть хлеба с маслом. – Они, значит, мирные, граждане, те, с которыми мы имеем дело. Грызут друг другу глотки, предают жен, топчут слабых, выгоняют стариков на улицу, детишек наркотиками пичкают, оружие террористам толкают. Они, падлы такие, мирные только потому, что стволы не на виду держат, а за пазухой.

– Но настоящих бандитов мало, – буркнул Хват. – Так, ходячие недоразумения разные.

– Ползучие. Один конкурента на зону засадил, другой партнера-диабетчика под домашним арестом держал, пока тот без лекарств не окочурился. Ничего личного, как говорят господа бизнесмены. – Васюра допил чай, крякнул и наполнил свою чашку снова. – А недавно один тип из прокуратуры приценивался к автомобилю «Hudson Eight», принадлежавшему самому Валерию Чкалову. Слыхал о таком?

– Еще бы. Летчик. Личность легендарная.

– Я об автомобиле. Его начальная цена триста пятьдесят тысяч баксов, а прокурор и глазом не моргнул, когда ему назвали сумму. Или ты думаешь, что он по методу Наполеона Хилла разбогател?

– Это как?

– Поплевываешь в потолок и мечтаешь, мысленно представляя себе то блюдечко с голубой каемочкой, на котором тебе принесут денежки. Да, сумму нужно обязательно загадать с точностью до копейки. Попробуй на досуге. Нынче модно.

– Боюсь, у меня не получится, – фыркнул Хват, явственно представив почему-то не заветное блюдечко, а себя – валяющегося на диване с блаженной улыбкой идиота.

– И ни у кого не получается, – серьезно сказал Васюра. – Еще старина Маркс подметил, что нет на свете ни одной подлости, которую бы не совершил толстосум ради приумножения своего капитала. А до него Христос говорил: легче, мол, верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в божье царство.

– Вот пусть с ними господь и разбирается.

– А до тех пор нехай жируют? Нет, Миша, шалишь. Мы, конечно, не боги, наше дело маленькое, человечье, но когда удобный случай подворачивается, то почему бы мир не подправить маненько в сторону справедливости? – Васюра неожиданно улыбнулся, помолодев сразу лет на десять. – А, Миша? Нам ли спокойно глядеть, как разные предприимчивые твари вокруг плодятся и размножаются?

– С одной стороны, вы правы, – Хват задумчиво ущипнул себя за мочку уха, – а с другой…

– Если хоть с одной стороны прав, то уже хорошо, – убежденно заявил генерал. – Пусть борцы за права человека о благоденствии всякой плесени радеют, а мы по старинке будем ее подчищать, по мере сил и возможностей. – Взгляд Васюры переметнулся на далекие облака, сделавшись скучным-прескучным. – Если не хочешь пачкаться, то садись на свой японский мотоциклет и скатертью дорожка. Искать и карать не стану. Слово офицера.

– Дорожка у меня одна, – вздохнул Хват. – Порой скользкая, порой кривая, а другой не знаю.

– Вот и ладненько, – обрадовался Васюра, сделавшись похожим на бодрого дедушку, уговорившего внучка сыграть с ним в шахматы партию-другую. – Тогда сейчас сварганим общими усилиями ужин, а за столом все и обсудим спокойно. Своих орлов по домам распущу, так что до завтрашнего утра ты, Миша, мне за ординарца будешь. Не возражаешь?

– Какие могут быть возражения, товарищ… Петр Ильич. – Получилось глуповато, и Хват не удержался от смешка.

Странное дело, но в присутствии грозного генерала ГРУ он не чувствовал уже ни малейшей скованности, напротив, ему казалось, что он знает Васюру с незапамятных времен, причем не просто как командира, а как старшего товарища, с которым можно не юлить, не подбирать правильные слова и не притворяться кем-то другим, чем ты являешься на самом деле. Еще больше освоился Хват с исчезновением генеральских охранников, которые, прежде чем отбыть восвояси, смерили чужака одинаково тяжелыми, предупреждающими взглядами.

В ответ Хват сделал им ручкой и независимо отвернулся.

Проводив «племяшей», генерал поманил его пальцем, показал, где находится кухня, а потом распорядился:

– Значит, так, гость дорогой. Баклуши здесь бить не принято. Ты чистишь картошку, я готовлю салат, а потом садимся за стол и беседуем на интересующую нас обоих тему. За знакомство можно было бы и по чарочке опрокинуть, но мои оглоеды вчера последнюю бутылку приговорили, ты уж не обессудь.

– Я мог бы сгонять на станцию, – неуверенно предложил Хват, – но не оставлять же вас одного.

– Тут по соседству есть, кому за стариком приглядеть, – скупо усмехнулся Васюра, бросив быстрый взгляд в сторону слухового окна соседской крыши.

– Тогда я поехал? – оживился Хват, ненавидевший возиться с приготовлением пищи.

– Как знаешь, но картошка все равно за тобой.

– Честно говоря, я предпочитаю в «мундирах». Милое дело. Поставил вариться, и никаких забот.

– Все-таки тебе близок метод Наполеона Хилла, – вздохнул Васюра. – Мужчине, которому лень даже картошку почистить, самое место на диване, кверху пузом, а не в спецназе.

Вместо того чтобы вступить в полемику, Хват выскользнул во двор, проворно оседлал «Ямаху» и теперь, гоняя трескучий двигатель на холостых оборотах, лишь улыбался и пожимал плечами. Он терпеть не мог критику в свой адрес и пускался на любые уловки, чтобы не слушать ее. Включал телевизор, заводил мотоцикл, притворялся спящим. Вот и сейчас докричаться до него было невозможно.

– Ты, никак, решил увильнуть от работы? – возмутился стоящий на крыльце Васюра.

– Что вы сказали? – проорал Хват, прикладывая ладонь к уху. – Ничего не слышу. В общем, вы пока начинайте, а я поехал. Кстати, если вам не нравится вареная картошка, то ее можно пожарить. Впрочем, решать вам.

С этими словами Хват отсалютовал опешившему от такой наглости генералу и, заложив крутой вираж, унесся прочь, оставив на память о себе голубоватый дымный след, протянувшийся через двор к распахнутой калитке. Он даже не подумал притормозить, проскакивая между железными столбами, хотя умудрился не зацепиться за них.

– Лихач, – проворчал Васюра шальному мотоциклисту вслед. – Бездельник и повеса, каких мало. В точности, как я в его годы. Эх, молодость-молодость…

Не договорив, Васюра махнул рукой и отправился в погреб за картошкой, которая без него так и осталась бы нечищенной.

* * *

Ночь выдалась по-летнему теплая, но камин все-таки растопили, потому что после обильного ужина обоим захотелось посидеть возле огня. Старинные кожаные кресла в генеральском доме стояли – не чета нынешним, чересчур мягким и податливым, как задницы большинства героев нового времени. За распахнутым настежь окном звучал несмолкаемый лягушачий хор, изредка заглушаемый истеричными возгласами какой-то ночной птицы. В кабинете уютно потрескивали дрова, плясали языки пламени. В изменчивом свете огня глаза обоих мужчин, старого и молодого, поблескивали одинаковым янтарным блеском.

– Про взрыв поезда я в курсе, – сказал Хват, – а второй теракт? Полковник Реутов обмолвился, что его совершили на военном объекте…

– Типун тебе на язык, – рассердился Васюра. – Смотри, накаркаешь. Совершили и пытались совершить – две большие разницы, как говорят в Одессе. – Поворошив кочергой угли, он продолжал уже обычным тоном: – Просто работал один бритоголовый на секретном заводе… Хотя какая сегодня секретность, к чертям собачьим, одно название. – Из-под кочерги вылетел целый сноп искр. – Короче говоря, взяли мы фашистика с поличным, с мобильником то есть, а дело повернули таким образом, чтобы ФСБ нос не совала. Одни спецы с ним разбирались, другие – с его трубкой.

– Разобрались?

– Конечно. Кололи фашистика по полной программе, до самой задницы. – Рука Васюры совершила рубящий жест. – Знал он, правда, немного, лишь командира своей пятерки назвал, а командир, не будь дурак, с восьмого этажа сиганул, когда за ним пришли.

Хват, все это время наблюдавший за огненной пляской в жерле камина, поднял взгляд:

– Насколько я знаю, за всем этим стоит профашистская организация «Феникс», с господином Антоненко в роли спонсора.

– Продолжай. Только коротко.

– Короче не бывает. – Хват принялся поочередно оттопыривать пальцы. – Первое: в самом скором будущем Олег Григорьевич Антоненко собирается снабдить своими телефонами боевиков «Феникса». Второе: эти телефоны будут использованы при проведении целой серии террористических актов, которые припишут, например, чеченским боевикам. Третье: на волне народного гнева партия Антоненко рассчитывает собрать хренову кучу избирательских голосов, дабы попытаться захватить политическую власть в стране.

– Все правильно, – кивнул Васюра.

Хвату не понравилось его безмятежное спокойствие.

– Этих тварей надежно опекают? – спросил он.

– А как же. Проводятся негласные обыски, установлено наружное и внутреннее наблюдение, прослушивание, в среду внедряются информаторы. Ты, Миша, не ломай себе голову над этими премудростями. Организация у нас под колпаком, никто не выскользнет. А вот господин Антоненко…

– Сбежал?

– Зачем сбежал? Руководит своей партией, речи произносит, имидж совершенствует, политтехнологов выслушивает. – Васюра скривился. – В общем, горит на работе. Жаль, что не заживо.

– Я бы взял его тепленьким, пока он опасности не почувствовал, – сказал Хват. – Не понимаю, зачем с ним нянчиться? «Власть народа» разогнать, птенчиков из «Феникса» ощипать и на тюремные нары, Антоненко утопить в бассейне, море или где он там купается? На вашем месте…

– Давай лучше на своих местах останемся, – мягко предложил Васюра. – Пусть каждый занимается своим делом.

– Чем заниматься мне, конкретно?

– Сейчас я обрисую твою задачу в общих чертах, а утречком, на свежую голову, повторим урок. Устраивайся поудобнее и слушай. Перебивать меня не надо, просто запоминай, мотай на ус. Готов? Ну, с богом…

* * *

Через минуту Хват изумленно открыл рот. И лишь через пять – вспомнил, что спецназовцу не пристало сидеть с дебильно отвисшей челюстью. Рот он поспешно закрыл, но внимать рассказчику продолжал с неослабевающим интересом. Тут было чему дивиться. И было отчего скрежетать зубами, вникая в подробности.

Оказывается, Олег Григорьевич Антоненко не подлежал аресту. Снять его с выборной гонки означало дать повод обвинять Россию в ущемлении свобод, попрании демократии и пренебрежении к общечеловеческим либеральным ценностям. Кремль, которому постоянно тыкали в нос делом «Юкоса», убийством журналистки Политковской и отравлением сподвижников Березовского, не желал давать новый козырь своим недоброжелателям. Тем более что за Антоненко следили не только отечественные спецслужбы, но и иностранные. В ЦРУ тоже знали о связи «Власти народа» с «Фениксом», но помалкивали, дожидаясь своего часа. Стоит упечь спонсора скинхедов за решетку или хотя бы предъявить ему обвинение, как западные масс-медиа дружно взвоют, призывая громы и молнии на голову российского президента.

Подобный сценарий уже разыгрывался в Белоруссии и едва не стоил Лукашенко поста. Ни проамериканские журналисты, ни дипломаты не станут слушать оправданий. Фашистская подоплека истории останется в тени. Запад не поверит в причастность Антоненко к подготовке терактов. Из него сделают мученика, борца с диктатурой и бизнес-страдальца. Во избежание этого действовать приходилось так, чтобы комар носу не подточил.

– Устроить Антоненко инсульт-привет – и дело с концом, – предложил Хват, когда генерал сделал паузу, чтобы подбросить поленьев в огонь.

Васюра покачал головой:

– Номер не пройдет. Начнутся песни про проведение независимой экспертизы, подключатся правозащитники, специфическая общественность, международные специалисты. Сам знаешь, что это за публика. Вони будет – не продохнуть.

Хват позволил себе не согласиться.

– Лучше вонь, чем кровь. Пока мы будем осторожничать, Антоненко серийное производство своих адских машинок наладит.

– Не наладит. Все, что необходимо для осенней акции, уже имеется.

– Тогда нужно срочно перекрывать ему кислород.

– Перекрыли. Зарубежные счета господина Антоненко заморожены, под предлогом финансовой проверки. Налоговики ему не дают продохнуть, причем почему-то все как на подбор: неподкупные, взяток не берущие. – Васюра усмехнулся. – Банкам рекомендовано отказывать господину Антоненко в кредите, деловым партнерам велено держаться от него подальше. Его легальный бизнес загнивает на корню. Недавно приобретенный загородный особняк не на что обставить как следует. Московская квартира в элитном доме, приобретенная Антоненко в рассрочку, того и гляди будет отобрана за долги.

– Мышиная возня. – Хват насупился. – Тут нужны кардинальные меры. Взорвать сволочь вместе с его арсеналом, и дело с концом.

– Антоненко нервничает, кидается из крайности в крайность, совершает ошибку за ошибкой, – сказал Васюра. – Это результат той самой мышиной возни, как ты выразился. И нужно подталкивать его, пока он не поскользнется у всего мира на виду. Нужны неоспоримые факты.

– Факты… А взрывчатка? А мобильники? А фашисты из «Феникса»? Это все фантазии, фикция?

– Реальность, Миша. Серия взрывов действительно готовится. Вот-вот начнется закладка зарядов, затем скинхедам будут розданы трубки-детонаторы. – Сунув кочергу в догорающий огонь, Васюра сердито засопел. – Мы бы давно уничтожили тайник, но его местонахождение знает один только Антоненко.

– Вот и отлично, – воскликнул Хват. – Грохнуть его, а добро пусть гниет себе, как он сам в своей могиле.

– Опять ты за свое.

– А вы опять станете стращать меня Западом?

– Хорошо, – согласился Васюра. – Допустим, наплевали мы на Запад. Умыкнули Антоненко и похоронили так, что ни одна собака не найдет. И что?

– А ничего, – буркнул Хват. – Точка. Вариант меня вполне устраивает. Особенно если хоронить клиента станут живьем.

– А если мобильниками и взрывчаткой кто-нибудь завладеет раньше нас? А если этот стервец оставил какие-то координаты тайника? Опять все сначала? Не-ет. – Васюра погрозил пальцем. Поскольку взгляд его был устремлен на огонь, казалось, что он разговаривает с трепещущими языками пламени. – Нет уж, давай действовать наверняка. Анекдот про двух быков знаешь?

– Мне сейчас не до анекдотов, – признался Хват.

– Напрасно. Эта байка словно про нас с тобой придумана. – Васюра хохотнул. – Идут, значит, по лугу два быка: один – молоденький, другой – старый бугай. Молоденький заметил вдали пасущихся коров и аж прыгает от нетерпения: «Ой, как мне вон та телочка нравится! Побежали, скорее, я ее прямо сейчас покрою…» «Нет, отвечает бугай, мы пойдем медленно-медленно». «Почему медленно? – волнуется бычок. – Надо как можно быстрее». «Ты не дослушал, – говорит ему старый бугай. – Мы пойдем медленно-медленно и поимеем все стадо…» Не надо вести себя, как тот нетерпеливый бычок, Миша. Мы поимеем все это «фениксовское» стадо.

– Анекдот очень смешной, – сказал Хват без тени улыбки на лице. – Но я предпочел бы услышать приказ ликвидировать Антоненко и его главных приспешников.

– В первую очередь тебе будет поручено отыскать его тайник, Миша. Не волнуйся, пересекать пешком пустыни и горы не придется, это где-то рядом. В радиусе двухсот километров, я полагаю.

– Откуда такая уверенность?

– Это средняя дальность полета двухместного гражданского вертолета, – пояснил Васюра. – Двести километров в одну сторону, столько же – обратно. Всего четыреста. В последнее время Антоненко живо интересуется техническими характеристиками этих механических стрекозок. Догадываешься, о чем это говорит?

– Догадываюсь, – кивнул Хват. – Но зачем вывозить груз по воздуху, когда в Подмосковье столько автомобильных дорог? Не самых удобных в мире, но все же пригодных для передвижения.

– А если тайник устроен в какой-то непроходимой местности? Посреди болотной топи, например? Или если наш клиент не желает рисковать на каждом посту ГИБДД? Антоненко, конечно, псих, но, как всякий настоящий маньяк, невероятно осторожен.

– Можно возить понемногу. Герметично упаковать взрывчатку и рассовать по канистрам с бензином, например.

Васюра скептически хмыкнул:

– Ты хоть примерно представляешь себе, какое количество ходок придется делать в этом случае? Риск быть задержанным увеличится в прямо пропорциональной зависимости. У Антоненко одних только мобильных трубок около трехсот.

– Это не так уж много – триста трубок, – упорствовал Хват. – Общий вес около двухсот килограммов. Нанимается грузовик, трубки прячутся среди стройматериалов или ящиков с продуктами. Зачем Антоненко вертолет?

– Представь себе, что машиной до тайника не добраться. Не носильщиков же нанимать? Вот Антоненко и решил обойтись минимумом помощников.

– Минимум – это сколько?

– Он да пилот вертолета. Завтра во второй половине дня Антоненко собирается посетить авиаклуб «Седьмое небо», о чем уже условился с президентом по телефону.

– В воскресенье?

– А когда же еще олигархам совершать покупки, как не по выходным? Они же люди занятые, не то что мы. – Васюра усмехнулся. – Короче говоря, пилотом, который прокатит его на вертолете с ветерком, будешь ты, Миша.

– Я? – искренне изумился Хват.

– Что тебя так удивляет? Ты ведь спецназовец, любые виды транспорта водить умеешь, а уж с частным вертолетом справишься и подавно.

– Разве я принят на работу в авиаклуб?

– Пока нет, но с утреца туда наведается полковник Реутов, так что к твоему приезду вопрос будет улажен. Посадишь Антоненко в вертолет и продемонстрируешь ему все достоинства передвижения по воздуху. Твоя задача – убедить его, что ты самый подходящий для него человек. Сам Антоненко с вертолетом не справится, опытный пилот ему сейчас необходим позарез.

– По… зарез, – повторил Хват. – Потом он от меня попытается избавиться, верно?

– Абсолютно верно, – подтвердил Васюра. – Но не раньше, чем груз будет доставлен на «большую землю». До завершения операции ты тоже его даже пальцем не тронешь. Будешь беречь его драгоценную жизнь, как зеницу ока. Чтобы ни одна волосинка с его задницы не упала.

– Почему бы его просто не взять и не допросить как следует? Гипноз, «сыворотка правды», физическое и психологическое воздействие.

Хват пожал плечами, удивляясь тому, что убеленному сединами генералу приходится растолковывать такие простые вещи.

Какой пленник откажется правдиво отвечать на вопросы, если ему пройдутся напильником по зубам, пообещают просверлить уши электродрелью или защемить мошонку в тиски? Да мало ли других способов сделать человека разговорчивым, искренним и покладистым. Спецназ умеет пытать. Там нет садистов, но и гуманистов тоже не наблюдается. Злу противопоставляют зло. Что бы ни твердили по этому поводу мировые религии, а иного способа победить врагов пока что не изобрели.

Не дождавшись ответа, Хват сделал еще одну попытку.

– При профессиональном подходе скрыть тайну невозможно, вы это лучше меня знаете.

– Я все всегда знаю лучше своих подчиненных, это моя прямая обязанность, – отрезал Васюра. – Именно поэтому действовать ты будешь по намеченному плану, и никак иначе. Антоненко физически сильный мужик, в молодости занимался модными тогда восточными единоборствами. Однако в критические моменты его подводит наследственность. У него сердечная недостаточность, как у покойного папаши. К тому же наши психиатры характеризуют его как законченного фанатика. А вдруг в коронке зуба у Антоненко окажется цианид, как у Гитлера? Возьмет и окочурится в самый неподходящий момент.

Давая понять, что полемика закончена, Васюра тяжело поднялся с кресла. Было слышно, как поочередно хрустят суставы его старческих коленей, как скрипят половицы за спиной оставшегося на месте Хвата, как тикают на стене старомодные ходики, отсчитывающие последние минуты, оставшиеся до полуночи.

Щелкнул выключатель, в комнате зажегся свет, чересчур яркий для привыкших к полумраку глаз. Глядеть на перегоревшие дрова в камине было неприятно, как на сор, оставшийся после допоздна засидевшихся гостей. Хват встал и повернулся лицом к генералу, под глазами которого успели набрякнуть темные мешки.

– В мои полномочия входит ликвидация Антоненко? – спросил он напрямик.

– После того как радиодетонаторы будут обнаружены – да, – медленно кивнул Васюра.

– Несчастный случай?

– Не имеет значения. Труп должен исчезнуть.

– Мне кажется, – сказал Хват, – что лучше устроить бы над ним показательный процесс. Слишком много фашиствующей шелупони развелось вокруг. Пусть это будет для них уроком.

– Нюрнбергский процесс? – Васюра хохотнул, хотя его настроение изменилось явно не в лучшую сторону. – Ты забыл, что мы живем в эпоху Гаагских трибуналов, Миша. А судьи кто, сам знаешь. Короче, шум по поводу Антоненко противоречит интересам нашего государства, следовательно, это противоречит интересам ГРУ. Нет уж, давай без самодеятельности, Миша. С «Фениксом» без тебя разберутся. А ты должен уничтожить тайник и его владельца. Именно в такой последовательности, и никак иначе. Ясно?

– Яснее некуда, – негромко произнес Хват, взгляд которого сделался непримиримым и жестким, почти осязаемым. – Обидно только, что антоненковскими выкормышами будут заниматься другие.

– Они с этим не хуже тебя справятся, – буркнул Васюра. – Еще есть вопросы? Если есть, то спрашивай скорее. Спать пора.

– У меня только одна просьбочка, товарищ генерал. Вот такусенькая. – Хват показал кончик мизинца.

– Выкладывай.

– Разрешите снять радиомаячок, который ваши умельцы на моем мотоцикле установили. Я же не посторонний, свой, можно сказать. Сколько можно меня проверять?

– Сколько нужно, столько и можно, – отрезал Васюра, подглазья которого приняли окраску спелых баклажанов.

Что он имел в виду, стало ясно, когда Хват вышел на двор по нужде и направился в дальний конец генеральского участка. На кроне деревца, мимо которого он прошел, промелькнула розовая крапинка лазерного прицела и тут же исчезла, переместившись, надо полагать, на спину или затылок идущего. Хват постарался убедить себя в том, что так и должно быть. Взаимное недоверие – хорошая основа для совместной работы, как говаривал Иосиф Виссарионович Сталин. Теоретически отец народов был прав, но на практике дал маху, если вспомнить обстоятельства его смерти.

«Если люди такие честные и благородные, какими хотят казаться, то почему же тогда наша жизнь так дерьмово устроена?» – подумал Хват, прежде чем запереться в уборной, где, само собой, никто не смог дать ответ на его риторический вопрос.

Глава деcятая

Сегодня под Курском на республиканском общевойсковом полигоне Центрального военного округа ВС страны пройдет основной этап антитеррористических учений, на которых будет присутствовать министр обороны РФ. За всю историю это первые показательные учения спецназа ГРУ. До сих пор элитный спецназ никогда не демонстрировал посторонним свои уникальные возможности. Еще одна необычность мероприятия заключается в выборе условного противника. Это будет не «отряд боевиков» и даже не «вражеский десант». Задача спецназа – «уничтожить» группу экстремистов фашистского толка. И это дает основания считать, что государство по-настоящему обеспокоено ростом активности приверженцев национал-социалистической идеи. Вооруженный отряд скинхедов будет насчитывать до четырехсот человек, что соответствует реалиям нового времени. Удар будет нанесен по охраняемому лагерю, окруженному оборонными укреплениями. Исходя из этого, можно сделать вывод, что подобные лагеря действительно разбросаны по малонаселенной территории России. Можно не сомневаться, что министр останется доволен тем, как бойцы спецназа расправятся с условным противником. Но как быть с настоящими фашистами, окопавшимися в каждой области? Будет ли положен конец их деятельности, и если да, то сколько времени для этого понадобится?

И. П. Богатиков, собственный корреспондент газеты «Новости» в Курской области.

* * *

Начало воскресного утра президент московского авиаклуба «Седьмое небо» Нишарин провел на рабочем месте, но зато в приятной неге, одной рукой листая свежий выпуск журнала «Mon Ami», а другой – поднося к сочным губам, обрамленным холеной бородкой, то дымящуюся сигарету, то чашечку кофе. Благодаря фирменному плакату за спиной выглядел он, мягко говоря, странновато. Седьмое небо символизировали бесконечно длинные ноги неведомой модели, верхняя часть туловища которой осталась за кадром. Голова президента размещалась аккурат между этими широко расставленными ногами, словно он только что вывалился из известного места. Или, что еще хуже, украдкой подглядывал под юбчонку девушки, оставаясь в кабинете один.

Между тем это было совершенно ошибочное впечатление, поскольку сексуальная ориентация Нишарина полностью исключала даже самый поверхностный интерес к юбкам, если только их носили не бравые шотландцы. Изучаемый им журнал полностью соответствовал его представлению о гармоничном взаимоотношении между людьми. Женщины фигурировали на страницах лишь в карикатурном обличье да в довольно сальных анекдотах рубрики «Джентльмен-клуб».

Обладавший пытливым складом ума, Нишарин лишь бегло проглядывал юмористические страницы, отдавая предпочтения аналитическим или же познавательным материалам. Он как раз вдумчиво изучал обстоятельную статью о почти утраченном искусстве ухаживать за растительностью на лице, когда в гулком коридоре раздались шаги приближающегося человека. Нишарин молниеносно убрал журнал со стола, отставил чашку, погасил сигарету в пепельнице и весь подобрался. Кажется, настало время хорошенько потрудиться. Взять быка за рога. Выковать звонкую монету из пока еще горячего железа. Внести свою лепту в светлое капиталистическое будущее России.

Вошедший оказался немолодым мужчиной с лицом римского легионера, недавно возвратившегося из похода на Карфаген. Загорелый, подтянутый, с упрямо топорщившимся седым «ежиком» на голове, он мало походил на человека, располагающего большими деньгами, но состоятельные люди часто присылают за покупками кого-нибудь из прислуги, поэтому Нишарин приветливо улыбнулся.

– Чем могу быть вам полезен?.. Простите, не имею чести знать вас по имени.

Реутов (а это был он) задумчиво посмотрел на полиграфическую красотку на стене, прикоснулся к своему крупному носу и представился:

– Зовите меня Игорем Петровичем… Нирашиным.

– А я Петр Игоревич, – умилился Нишарин. – И фамилия созвучная. Выходит, мы с вами вроде как тезки.

– Вроде как. Только наоборот.

Уточнение озадачило президента авиаклуба. Что значит «тезки наоборот»?

– С чем пожаловали к нам? – полюбопытствовал он, улыбаясь не так сладко, как умел делать это, общаясь с другими клиентами.

– Да уж не вашей персоной любоваться, – грубовато, но зато вполне искренне ответил Реутов. – Надеялся вертолеты увидеть, а их-то как раз нету.

– Увидеть или?..

– Или.

Предвкушая удачную сделку, Нишарин птицей взвился с кресла.

– Вертолеты на летном поле, – пояснил он.

– Далеко? – насупился Реутов.

– В Мячково.

– Жаль, жаль.

– Я тоже жалею, – сказал Нишарин, – что не имею возможности глядеть на них прямо из окна своего кабинета.

– Есть одна у летчика мечта, – буркнул Реутов, – высота, высота.

– У нас с вами много общего.

– Неужели?

– Конечно. Нет-нет, не возражайте! – Тут Нишарин замахал руками так, словно хотел заменить ими лопасти винта. – Вы тоже влюбились в вертолеты, как когда-то я сам. Не нужно слов, мне и так все ясно…

– В таком случае мне предстоит незавидная миссия, – опечалился Реутов, расположившись напротив президента авиаклуба.

Тот как-то слишком поспешно плюхнулся в кресло и изобразил на лице недоумение:

– Вы сказали: миссия?

– Угу.

– Незавидная?

– Рассеивать человеческие заблуждения всегда трудно. Особенно приятные.

– В чем же я, по-вашему, заблуждаюсь? – Нишарин натянуто улыбнулся и зачем-то потрогал живот, запустив руку под пиджак.

Реутов не ответил, с любопытством разглядывая собеседника. На первый взгляд тот производил впечатление цветущего, полного сил человека, способного свернуть горы. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что его налитые жизненными соками щеки и такое же налитое тело сотрясаются от непрерывной мелкой дрожи. Облокотившись о письменный стол, Реутов почувствовал, как вибрирует под ним полированная поверхность, и поспешил убрать руку. «Вот что значит заниматься бизнесом в столице», – подумал он, тихо радуясь тому, что сам провел лучшие годы за тысячу километров от Москвы, с ее изнуряющими стрессами и постоянным напряжением. Напряжением, от которого твой стол превращается в трансформатор.

Президент что-то прочел в устремленном на него взгляде, потому что поспешил набросить на лицо извиняющуюся гримасу.

– Такие дела, – молвил он, – молодеем помаленьку, хе-хе. Форму набираем перед бархатным сезоном. – Его голова тряслась, как у дряхлого старика. – Я всегда отдыхаю в сентябре, а вы?

– Н-да, сентябрь-сентябрь, – уклончиво откликнулся Реутов. – Казалось бы, совсем недавно лето наступило, а уже зима на носу. Летит время. Со страшной силой.

– Еще как, – поддакнул колышущийся, как студень, Нишарин. – Восемьдесят мышечных сокращений в минуту.

– Простите?

– Упругий живот без всяких усилий с вашей, хе-хе, стороны. О вашем брюшном прессе позаботится вибрирующий пояс «Джи-джи энерджи». А?.. А?..

Президент авиаклуба привстал, разведя в стороны полы пиджака и сделавшись похожим на эксгибициониста, заставшего жертву врасплох. Поверх его кремовой рубахи красовалось странного вида приспособление, крепящееся к животу посредством эластичных ремней, охватывающих талию. Надо полагать, это и был чудо-массажер, денно и нощно заботящийся о фигуре обладателя.

– Нравится?

– А на спине, наверное, пропеллер крепится? – предположил Реутов.

– Что вы, зачем! Это же не летательный аппарат. – Дав таким образом понять, что ему свойственно чувство юмора, Нишарин воскликнул: – Вы смотрите, смотрите!

Он жестом фокусника переключил на своем портативном вибромассажере какой-то рычажок и задрожал еще сильнее. Наблюдать за ним стало не просто неприятно, а страшно. Как будто перед тобой красуется исступленный смертник с поясом шахида на талии.

– Всего девяносто девять долларов, – похвастался этот смертник, поводя колышущимся животом из стороны в сторону. – А? А?

Перегнувшись через стол, Реутов ткнул пальцем в красную кнопку на поясе президента и предложил:

– Давайте-ка перейдем к делу.

– Давайте. – Нишарин ловко избавился от массажера и, опустившись в кресло, вопросительно шевельнул бровями. – Я весь внимание.

– Сегодня в пятнадцать ноль-ноль вы ожидаете визита некого Антоненко Олега Григорьевича.

– Предположим.

– Вы условились с ним о встрече по телефону.

– Предположим, – повторил Нишарин. – А вы, значит, от Олега Григорьевича? Если так, то мне хотелось бы в этом удостовериться. Напомните-ка мне номер вашего шефа.

Реутов коротко мотнул головой:

– В гробу я такого шефа видал. Я сам по себе.

Нишаринские глаза подернулись пленкой, как у сонного петуха.

– Понятно, – сказал он. – В таком случае представьтесь, пожалуйста.

– С первого раза не дошло? – грубо спросил Реутов.

– Ах да, простите. Вы Нираш… – Президент клуба осекся, шевеля губами. – Как-как ваша фамилия?.. Нирашин? – Он потянулся за телефоном. – Но ведь это же…

– Совершенно верно, – подтвердил Реутов, отбирая у заподозрившего неладное собеседника телефонную трубку. – Я же сказал, что мы с вами две полные противоположности. Антиподы. Так что никуда звонить не надо, лишнее это.

– Вон оно что! – Взгляд Нишарина прояснился. – Напрасно вы это затеяли, напрасно. Предупреждаю: мы тут соблюдаем меры предосторожности, не лыком шиты. Видали парнишечек в холле?

– Мордовороты еще те. – Реутов поежился. – Рожи уголовные, взгляды бычьи, под пиджаками пистолеты выпирают.

– Не без этого. Так что ступайте-ка прочь, пока вас отсюда не выпроводили.

Нишарин скрестил руки на груди.

– Разве вы не хотите выслушать мое деловое предложение? – удивился Реутов.

В кабинете стало тихо.

– Деловое предложение? – изумился в свою очередь Нишарин. – От проходимца, который мне битый час голову морочит? То он якобы Нирашин, то он якобы от Антоненко…

– Я пришел не от Антоненко, но разговор напрямую касается его. Так что, выслушаете меня?

– Я похож на сумасшедшего?

Президент авиаклуба распрямился в кресле, давая посетителю возможность хорошенько рассмотреть себя от головы примерно до середины живота. На сумасшедшего он действительно не походил. Даже сидя на фоне плаката с расставленными циркулем женскими ногами.

– Вы не производите впечатление законченного идиота, – вежливо сказал Реутов. – Именно поэтому я предлагаю мирные переговоры. Без привлечения ваших мордоворотов.

– Хорошо, – согласился Нишарин. – Но не забывайте, что стоит мне хоть немного повысить голос, и наша встреча продолжится в расширенном, так сказать, составе. И покороче, пожалуйста. Время у меня ограничено. – Глаза президента авиаклуба скосились на отложенный журнал.

– Буду предельно краток, – посерьезнел Реутов. – Мое предложение заключается в следующем. Прямо сейчас вы зачислите в штат своих пилотов человека, которого я назову. Вертолеты он знает как свои пять пальцев, не сомневайтесь. – Последовала ободряющая улыбка. – Антоненко совершит пробный вылет именно с моим протеже и ни с кем другим. Если же он приобретет вертолет, то мой человек будет назначен его личным инструктором.

Нишарину захотелось потрясти головой или прочистить пальцем уши, как это делают вынырнувшие из воды люди.

– С какой стати? – спросил он.

– Да как же без инструктора? – воскликнул Реутов. – Доверив вертолет новичку, вы рискуете лишиться лицензии. А вдруг Антоненко врежется в Спасскую башню? Неприятностей не оберешься. Сегодня хотя и не одиннадцатое сентября, но близко к тому. Вас могут обвинить в пособничестве террористам. Нужна вам эта головная боль?

– В настоящий момент моя главная головная боль – это вы, – резонно заметил Нишарин. – Я не намерен обсуждать ваше предложение. Убирайтесь.

– Мне всегда плохо давалось искусство убеждения словом, – сокрушенно признался Реутов. – Агитация не мой конек. И все же я настоятельно рекомендую прислушаться к моим словам.

– Убирайтесь! – повторил Нишарин, повысив голос. – Разговор закончен.

– Сдается мне, он только начинается.

– Сейчас мои ребята нанесут тебе с десяток повреждений средней тяжести и вышвырнут тебя на улицу. Мотай отсюда, урод.

Лицо Реутова расплылось в улыбке:

– Значит, чижик, не хочешь продолжать мирные переговоры?

– Какие, на хрен, переговоры? – совсем уж грубо сказал Нишарин, вставая с кресла и переходя на крик: – Сериков!.. Мамонин!.. Ко мне!..

Дверь распахнулась. Нетрудно было догадаться, что Сериков и Мамонин только и ждали этого момента, нетерпеливо перетаптываясь в коридорчике подле двери. Их час почти пробил.

* * *

С появлением двух новых, весьма крупногабаритных персон в небольшом кабинете сделалось тесно. Один охранник расположился таким образом, чтобы предотвратить возможное нападение на президента. Он энергично двигал желваками, сжав губы так плотно, что они превратились в едва заметную линию. Второй, периодически раздувая ноздри, навис над Реутовым. Против ожидания, тот не скис, не побледнел, а лишь осклабился шире.

– Не боитесь упасть в глазах своих подчиненных? – весело спросил он у Нишарина.

Тот издал фальшивый, как вся его натура, смешок:

– Мне нечего бояться.

– Ой ли?

– Что вы на него смотрите? – прикрикнул президент клуба на охранников. – Не видите, что ли: гражданин заговаривается. Ему в больницу надо.

– Сейчас оформим, – пообещал Сериков. – В реанимацию.

Но, протянув пятерню к шее Реутова, он поймал лишь воздух. Этот невзрачный человечишко, которого охранник намеревался сграбастать за шкирку, проявил неожиданное для своего возраста проворство. Он не только успел покинуть стул, но и расположился таким образом, что дотянуться до него не мог ни один из охранников. Желваки на скулах Серикова разрослись до размеров грецких орехов. Раздувшиеся до предела ноздри Мамонина чуть не вывернулись наизнанку.

– Скажи им «фас», Петюня, – посоветовал Реутов, наслаждаясь ситуацией. – Они у тебя без команды только на горшок ходить умеют.

– Я свидетель того, что этот гражданин первым затеял драку, – провозгласил Нишарин, указывая на него пальцем. – Действуйте решительно и смело, ребята. Изуродуйте его, как бог черепаху.

Мамонин принял вполне грамотную стойку и двинулся на Реутова левым плечом, готовя для удара тяжелый кулак с парой свежих отметин на костяшках. Черные отверстия в его носу увеличились в диаметре до прямо-таки неправдоподобных размеров.

– Ха! – озадаченно воскликнул он, осознав, что не только не успел нанести свой коронный удар в челюсть, но и умудрился схлопотать по физиономии сам, причем неоднократно. – Ух! – добавил он, врезавшись спиной в ту самую дверь, которую недавно распахнул с твердым намерением хорошенько отвести душу.

Сериков сделал глотательное движение, после чего желваки, игравшие на его скулах, куда-то подевались, словно он их проглотил. Ему еще никогда не приходилось видеть, чтобы кто-то работал кулаками столь стремительно. Во всяком случае, не мужик в годах, от которого невозможно было ожидать такой прыти. Бывший спортсмен? Боксер? Закаленный в жестоких схватках уголовник?

Рука Серикова сама по себе нырнула под пиджак, отыскивая рукоять пистолета, заряженного резиновыми пулями. Надежная машинка. С виду пугач неотличим от настоящего револьвера, а лупит так, что дырявит человеческую кожу, как мокрую бумагу. С расстояния пяти шагов валит противника на раз.

– Подними руки, – скомандовал Сериков, целясь Реутову в переносицу.

– Не корчил бы ты из себя шерифа, парень, – предупредил тот. – Опасно для жизни.

– Вот что опасно для жизни. – Большой палец охранника взвел курок.

– Держи его на мушке! – распорядился Нишарин, успевший не только покинуть кресло, но и отступить подальше, к самой стене, где достать его было непросто. При этом он потрясал прихваченной со стола телефонной трубкой. – Переломайте ему все кости, я потом вызову милицию. Скажем, что он вымогал деньги. Ну-ка, Мамонт, вытри сопли и займись нашим рэкетиром вплотную.

Затравленно покосившись на шефа, охранник наконец отлип от двери и сделал шажок вперед. Слишком неуверенный, слишком короткий шажок для его впечатляющего роста. Его ноздри уже не раздувались и были не черными, а ярко-красными.

– Вы бы не вмешивались, ребятишки, – сказал Реутов охранникам. – Я хочу побеседовать с этим слизнем с глазу на глаз, только и всего. Не ищите приключений на свои задницы.

– Кто слизень? – запальчиво выкрикнул Нишарин неожиданно прорезавшимся тинейджерским дискантом. – Ну же, возьмите его, болваны! Мне надоело его присутствие.

Сериков хотел было спустить курок, но не решился. Зачем противнику знать, что на него направлен всего лишь пугач? Пусть даже способный продырявить кожу.

Мамонин, шмыгая окровавленным носом, снова шагнул вперед, уже решительней.

– Не вмешивайся, – повторил Реутов. – Лучше подожди за дверью. Потом благодарить будешь.

Набычившийся охранник сделал третий шаг.

– Считай, старый, тебе хана, – глухо произнес он. – Не возникал бы, мы б тебе просто морду начистили, и дело с концом.

– Что ж, приступайте, – вздохнул Реутов. – Чистите мне морду, раз вы такие неумолимые.

– Не-ет, – протянул Мамонин. – Теперь поздно. Теперь я тебя по частям разбирать стану. Досконально.

– Как в той песне будет, – добавил приободрившийся Сериков. – Фарш невозможно провернуть назад, и мясо из котлет не восстановишь.

– Кулинар? – спросил у него прищурившийся Реутов.

Решив, что это самый подходящий момент для нападения, Мамонин ринулся на противника, как бы увлекаемый собственным выброшенным вперед кулаком. Перехватив руку охранника, Реутов вынудил его совершить нечто вроде неуклюжего пируэта, завершившегося весьма плачевно. В тот самый момент, когда Мамонин попытался освободиться от захвата, реутовский кулак дважды вонзился в его жирную печень, нанеся ей ущерб столь же непоправимый, как многолетние злоупотребления спиртными напитками. Не был оставлен без внимания и многострадальный нос охранника.

– Гад, – всхлипнул он, обнаружив, что стоит он уже не на ногах, а на карачках. Из его ноздрей хлестала кровь, рот был переполнен отвратительным коктейлем из желчи и желудочного сока, и если ему теперь чего-то хотелось, так это вовсе не продолжать схватку.

Неприятный сюрприз поджидал и Серикова, суетливо посылающего в Реутова пулю за пулей. Он ясно видел, как две из них попали в противника – одна в плечо, вторая в голову, – но это было все равно что швырять камешки в атакующего буйвола.

Перепрыгнув через стол, за которым понадеялся укрыться Сериков, Реутов мимоходом вышиб телефонную трубку из рук Нишарина, после чего его кулаки замелькали в воздухе. Кабинет наполнился сочными звуками ударов, как будто кто-то палкой по груде сырой глины колотил. Длилось это недолго, но в результате Сериков проломил спиной дверцы шкафа и съехал вниз, осыпаемый падающими с полок учебниками по летному делу, географическими атласами и моделями самолетов. В последнюю очередь на макушку Серикова обрушился бронзовый бюстик Циолковского, хранившийся в шкафу с незапамятных времен. Гудящая голова охранника свесилась на грудь и замерла. В принципе, Сериков мог бы встать и попытаться взять реванш, но такого желания у него не возникало. Он предпочитал сидеть на полу и притворяться чуть ли не мертвым, лишь бы не получить еще одну взбучку. С него было вполне достаточно.

Нишарин как раз извлек мобильник, чтобы звонить в милицию, когда очередь дошла до него самого. Реутов поймал его за лацканы пиджака и встряхнул так, что поток связных мыслей президента моментально оборвался. В последующие восемьдесят секунд происходило вот что: сбивая хозяина кабинета с ног, Реутов ловил его на лету, опять устанавливал вертикально и награждал новым ударом по корпусу. По истечении экзекуции Нишарин потерял всяческую ориентацию в пространстве и времени. В голове стоял непрекращающийся колокольный звон, внутренности превратились в кровавый фарш, смешанный с требухой и ливером, впечатавшееся в стенку ухо оттопырилось, как у прислушивающейся собаки.

Конечно же, это была только видимость. Ни черта президент авиаклуба «Седьмое небо» не слышал, не видел и не соображал. Поэтому на вопрос: «Ну, теперь доволен, сволочь?» – он лишь кивнул и промычал что-то утвердительное.

Продолжать переговоры со столь бестолковым собеседником не имело смысла. Реутов в последний раз проверил на прочность нишаринский пресс, но ловить его не стал, а позволил ему сесть на пол, после чего занялся поливанием президента теплой водой из кофеварки.

– С этого надо было и начинать, – приговаривал Реутов, – вместо того чтобы тары-бары разводить.

Трое мужчин, копошившихся в основательно разгромленном кабинете авиаклуба «Седьмое небо», имели на сей счет свое собственное, противоположное мнение. Но высказывать его никто не спешил. Убедившись, что все они очухались, Реутов вежливо произнес:

– Я вижу, Петр Игоревич, что вы готовы к возобновлению переговоров. Или я ошибаюсь?

– Да, – просипел Нишарин, после чего, испугавшись, что его заявление будет понято превратно, поспешно уточнил:

– Вы не ошибаетесь. Я готов.

– Тогда пусть ваши охранники возвратятся на свой боевой пост, а мы с вами покалякаем с глазу на глаз. Только блюстителей закона впутывать не надо. – Реутов продемонстрировал присутствующим какую-то таинственную книжечку и сладко улыбнулся. – Мильтоны как появятся, так и исчезнут, а я останусь.

– Не надо! – воскликнул Нишарин. – В смысле, не надо никуда звонить, – пояснил он отряхивающимся охранникам. – Мы тут сами разберемся. Пошли вон!

Сериков и Мамонин исполнили приказ шефа с завидной расторопностью. Утирая лицо и тщетно стараясь вернуть мокрой бороде пристойный вид, тот тяжело взгромоздился на кресло, ощупал ребра и печально спросил:

– Какую же организацию вы представляете?

– Одну силовую структуру, – ответил Реутов, тоже возвращаясь на прежнее место.

– Чувствуется, что силовую. – Нишарин вымученно улыбнулся. – Но какую именно?

– Оно вам надо? Потом придется давать подписку о неразглашении, и на вас будет автоматически заведено дело. С нами лучше сотрудничать неофициально. Но именно сотрудничать, а не лезть в бутылку.

– Так бы сразу и сказали.

– Но тогда я не испытал бы того удовольствия, которое испытываю сейчас, – возразил Реутов. – А в жизни и так мало приятного, согласитесь.

– Да уж. Приятного мало. – Президент осторожно помассировал грудь. – Так какие будут инструкции?

– Просьба, всего лишь нижайшая просьба. Живет на свете один хороший парень, который мечтает устроиться на работу в ваш авиаклуб.

– Считайте, что его мечта сбылась, – буркнул Нишарин. – Что еще?

– Прежде чем перейти к сути, должен ли я напомнить вам, что наша беседа носит сугубо конфиденциальный характер? – вежливо поинтересовался Реутов.

– В этом нет ни малейшей необходимости.

– Как скажете.

Проследив за исчезновением реутовского кулака, неохотно убранного со стола, президент авиаклуба «Седьмое небо» испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Даже порядком отбитые внутренности не могли помешать ему мысленно возблагодарить бога за заступничество. Это при всем при том, что до сегодняшнего дня господин Нишарин мнил себя совершеннейшим атеистом и бравировал тем, что не знает ни одной молитвы.

* * *

Вот уже битый час Михаил Хват прохаживался возле несерьезного с виду вертолета, напоминающего очертаниями тонкохвостую стрекозу. На обтекаемую стеклянную кабину, в которой отражалось солнце, было больно смотреть, на солнце сверкало все, что могло сверкать, поэтому глаза Хвата скрывались за непроницаемо-черными очками.

Прикатив в Мячково из Бронниц, он маялся в ожидании звонка от Реутова. «Ямаха» домчала его сюда без остановок. Теперь весь сглаженный и сверкающий, как мокрая галька, мотоцикл призывно поблескивал темно-серой с металлическим отливом краской, напоминая седоку, что он надежней любого игрушечного вертолетика. Передний обтекатель «Ямахи» напоминал нос реактивного истребителя, блок цилиндров сиял не хуже надраенного зеркала, толстая никелированная труба глушителя была залихватски задрана кверху, удобно изогнутое кожаное седло так и манило вскочить на него с лихим мушкетерским кличем: «Один за всех, все за одного!»

Мотоцикл стоял возле ангара, свернув набок переднее колесо с литым титановым диском и глубоким протектором строгого, как гравюра, рисунка. Это был механизм настолько совершенный, что производил впечатление одушевленного, почти разумного существа. Это был не просто мотоцикл, а металлический идол, творение высшего разума, по какому-то недоразумению попавшее на землю с далекой планеты, а то и вовсе из другой галактики.

Всякий раз, когда Хват бросал взгляд в сторону «Ямахи», в глубине его глаз возникало то самое выражение, с которым он любовался красивыми женщинами и совершенным оружием.

Календарное лето уже закончилось, но темный загар даже не думал сходить с его лица, как, впрочем, с лиц большинства пилотов-частников, поджидающих своих клиентов на летном поле. Их машины выглядели, как яркие, блестящие игрушки, разбросанные по зеленой лужайке. Но даже на фоне не очень больших самолетов «Як-40» крошечный двухместный вертолет, подле которого перетаптывался Хват, поражал своими миниатюрными габаритами.

Это был «EXEC-162F», производившийся в США, но доводившийся до ума прямо тут, на аэродроме в Мячкове, где размещалась основная база ФЛА – Федерации любителей авиации. Об этом и о многом другом поведал Хвату здешний механик, сделавшийся необычайно словоохотливым после получения полудюжины бутылок отменного немецкого пива. Посвящая Хвата в тонкости управления «иксэкшником», он попутно изложил массу полезных и бесполезных сведений, которые сортировались и фиксировались в памяти спецназовца.

Итак, в разобранном виде вертолет стоил семьдесят пять тысяч долларов, готовый к вылету – девяносто пять тысяч, раскрашенный под зебру – все сто с гаком. Если же вертолет доукомплектовывался спутниковой навигационной системой и дополнительным топливным баком, позволяющим увеличить дальность полета с трехсот до четырехсот километров, его цена возрастала еще больше, приближаясь к 130-тысячной отметке.

Именно столько стоил «амэрикан бэби» по имени «Иксэк», который должны были закрепить за Михаилом Хватом. В прошлом не раз совершив самостоятельные вылеты на настоящем боевом вертолете, он рассчитывал без труда объездить заморскую малютку и был приятно удивлен ее маневренностью и мощностью, позволяющей развивать скорость до 185 километров в час. Настоящий двенадцатибалльный ураган по шкале Бофорта. Оседлай его – и лети, куда глаза глядят.

Подставив лицо ветру, Хват наполнил им легкие, раздувшиеся, словно кузнечные мехи. Ветер, гулявший над летным полем, был так сух, так жарок, что было легко представить себя находящимся на краю Аравийской пустыни.

Как в середине девяностых, когда Хвату довелось совершить рейд вдоль побережья Красного моря. В Египет проникла вооруженная до зубов группировка израильтян, рядившихся под палестинских боевиков с целью дестабилизировать обстановку в районе Суэцкого канала. Взрывались туристические автобусы, пылали факелы нефтяных вышек, вырезались жители маленьких селений. Официальный Израиль нахально отрицал свою причастность к творящемуся беспределу. Соединенные Штаты делали вид, что ничего не замечают. Египетские вояки с высунутыми языками рыскали по пустыне, но без толку. И тогда, по негласной просьбе местного правительства, в зону была направлена российская археологическая экспедиция, во всяком случае, так она была зарегистрирована официально.

Проблема была улажена, хотя нельзя сказать, что без шуму и без пыли. Того и другого как раз хватало с избытком. Хват по сей день помнил, что такое минометный обстрел в пустыне. Пронзительный вой мин действовал на психику еще хуже, чем сами разрывы. Казалось, воздух вокруг превратился в сплошной вибрирующий кисель, а по барабанным перепонкам лупят ладони невидимого великана. Кровь, присыпанная песком, была на вид черной и маслянистой, как нефть.

На зубах скрипела пыль, в горле першило от тротилового угара, в груди трепыхалось такое уязвимое, такое беззащитное сердце, которое стремилось лишь жить, жить, жить, во что бы то ни стало. А ты, вместо того чтобы прислушаться к его панической морзянке и с головой зарыться в песок, лежал на пузе с изготовленным к бою автоматом, прикуривая сигарету, и лишь десяток сломанных при этом спичек свидетельствовал о том, что на самом деле ты вовсе не был таким невозмутимым, каким хотел казаться. И ты не хотел, чтобы на твоих пыльных, закопченных щеках стали заметны светлые росчерки, оставленные слезами, поэтому беспрестанно утирался пропотевшим рукавом, и ты, надрывая голос, орал всякую ерунду, пытаясь ободрить товарищей. Они тоже кричали в ответ, но что именно – разобрать в этом адском грохоте было невозможно.

Всякий раз, когда раскаленный воздух вспарывала очередная мина, создавалось впечатление, что она летит именно в тебя. Что перед смертью ты успеешь заметить на фоне лазурного неба черную точку, которая будет поставлена на твоей жизни. И очень трудно было заставлять себя держать глаза открытыми…

Обнаружив, что он стоит, плотно сомкнув веки, Хват заставил себя посмотреть на окружающий мир. Здесь, в Подмосковье, не было видно воронок и фрагментов человеческих тел, валяющихся на оплавленном песке. Но кому-то очень хотелось, чтобы эта картина повторилась здесь, в Орше, Торжке или Новороссийске. В России и по всему свету, от Нью-Йорка до Токио. Именно поэтому Хвату и таким, как он, приходилось воевать даже там, где небо выглядело совершенно мирным и безоблачным.

Он сплюнул, чувствуя, что во рту вновь ощущается та неистребимая горечь, замешанная на привкусе желчи, пороховых газов и никотина.

– Что загрустил? – спросил как раз очень повеселевший механик, приканчивающий уже третью бутылку пива в прохладной тени самолетного крыла. – Анекдот хочешь?

– Нет, – покачал головой Хват.

– Тогда слушай. Летят, значит, два пингвина. Один другому: «Как это у тебя получается? Толстый. Жирный. Крылья махонькие…» Ему в ответ: «На себя посмотри, урод».

– На себя посмотри, урод, – повторил Хват. – Смешно.

– А про спецназовцев знаешь? – не унимался механик.

– Разве есть анекдоты про спецназовцев?

– А как же. После штурма американских десантников дворца Хуссейна по всему дворцу пропали золотые украшения. После высадки в Ирак наших – в городе закончилось курево.

– Про пингвинов мне больше понравилось, – сказал Хват. – Как там?.. На себя погляди, урод.

Смех механика оборвался так резко, словно внутри его переключили какой-то рычажок или тумблер. Демонстративно повернувшись к Хвату спиной, он присосался к бутылке, отдаленно напоминая при этом циркового медведя-лакомку.

Но Хвату вспоминался не цирк, в котором он, кстати, никогда не был, а зрелище совсем другого рода. Не для слабонервных. Где каждый является одновременно участником драмы и ее режиссером, поскольку оружие в твоих руках способно подкорректировать любой сюжет, придуманный всевышним сценаристом.

Ты думаешь, что от свиста и грохота у тебя заложило уши, но, попытавшись избавиться от воздушных пробок, обнаруживаешь, что руки у тебя в крови. Ее не так уж много, гораздо меньше, чем той, которую пролили твои товарищи и которую успел впитать песок. Они умерли, а ты отделался банальной контузией. Вскоре барабанные перепонки встанут на место и к тебе возвратится слух. Если, конечно, тебя не пришибет следующей миной. Если не твои внутренности расшвыряет по пустыне на радость здешним стервятникам.

Полчаса назад вас было одиннадцать человек, а теперь вас только пятеро, но это не означает, что миссия, возложенная на группу, станет легче. Ни хрена. Наоборот. Теперь каждому придется поработать за себя и за того парня. От души. От бедра. Короткими очередями.

Бросок влево, перекат вправо, очередь лежа, очередь с колена, перекат влево, опять перекат, опять стрельба, уже на ходу, уже длинными очередями, по мере сближения с противником.

Автомат в руках дернулся в последний раз и заглох, правая рука отсоединяет пустой рожок, швыряет его в сторону и достает из кармана следующий, и тогда слух твой ласкает новая серия выстрелов, которыми ты рассчитываешь хотя бы немного подправить этот несовершенный мир.

Ра-та-та-та-та…

Вскинув голову, Хват проводил взглядом тарахтящий вертолетик, очень напоминающий тот, в котором предстояло полетать ему самому. Воздушный вихрь взъерошил челку, заставив ее то взлетать вверх, то опадать снова, стегая кончиками прядей по стеклам солнцезащитных очков. Вместо того чтобы отбросить непокорные пряди назад, Хват усмехнулся. Он с детства обожал ветреную погоду. Она создавала ощущение бесконечного полета, в который он мечтал превратить всю свою жизнь, когда она, эта жизнь, была полна лишь приятных неожиданностей. Много воды утекло с тех пор, много крови, пота и слез. И все же мальчишеские впечатления были все еще свежи в памяти Хвата, и его сердце не слишком остыло. Адреналин бурно вырабатывался в его крови. Катализатором послужили скорость, ветер и солнце.

Мелодичное пиликанье телефона вывело его из задумчивого транса. Поднеся трубку к уху, он зачем-то дунул в нее, переложил из руки в руку и сказал:

– Алло.

– Можешь меня поздравить, капитан, – раздался бодрый голос Реутова.

– С присвоением очередного звания? – тихо спросил Хват, убедившись, что никто посторонний не подслушивает разговор.

– Эк загнул! Сначала нужно дело сделать, а потом уж генеральские лампасы покупать, заодно со свечами от геморроя.

– С чем же вас тогда поздравить, если не с геморроем?

– Все хамишь, капитан, все подначиваешь. – Трубка издала укоризненный вздох. – А я тут, между прочим, для тебя стараюсь, из кожи лезу.

– Я принят? – оживился Хват, покосившись на миниатюрный домик, в котором размещалось начальство такого же миниатюрного аэродрома.

– Даже задним числом, – похвастался Реутов. – Документы завезут позже, как только состряпают. Будешь у нас Долиным Михаилом Сергеевичем. Запомнил?

– Обижаете, товарищ полковник.

– Ну, тогда действуй. Ни пуха в ухо, ни пера в зад.

Собравшийся отключить телефон, Хват спохватился и задал тот самый вопрос, которого от него с самого начала ждал полковник:

– А с чем я должен был вас поздравить?

– Сегодня, – торжественно произнес Реутов, – я впервые в жизни не искалечил людей, которых мне очень хотелось искалечить. Слегка проучил, не без того. Но без излишеств. – Смущенно кашлянув, он добавил: – Добрею с годами, наверное.

«Или просто стареете», – подумал Хват, хотя делиться своими соображениями вслух не стал. Зачем портить человеку настроение? Если не испытывать гордости за свои поступки, то и коптить небо незачем. Что, не так?

Глава одиннадцатая

К настоящему моменту накопилось немало тревожных данных о том, что нацисты поощряются, финансируются и используются правящими кругами России в своих интересах. И раньше имелось немало свидетельств о покровительстве националистическим организациям со стороны региональных властей (Краснодарские и Ставропольские края, Псковская область) и особенно правоохранительных структур (Саратов, Воронеж, Нижний Новгород, Волгоград, Самара). Но теперь дошло до того, что юнцы из откровенно фашистской партии «Варяги» получили возможность тренироваться на базе подмосковного ОМОНа, где обучают их именно омоновские тренеры. Как тут не вспомнить, что Царицынский погром, по нашим сведениям, был заказан и организован пропрезидентской организацией «Идущие вместе», хотя первоначально планировалось избиение «антиглобалистов», которые, как предупредила газета «Известия», собирались протестовать против заседания Давосской группы в московском отеле «Мариотт». Поскольку никаких «антиглобалистов» в Москве не оказалось, собранные, взвинченные и вооруженные скинхеды «выпустили пар», напав на кавказцев и афганцев.

Электронное издание «ДАЙДЖЕСТ-вью».

* * *

Странное дело, но приведенный в порядок кабинет президента авиаклуба «Седьмое небо» все равно не стал тем, что прежде. Словно полтергейст по нему прошелся, оставив о себе неизгладимые впечатления.

– Вот уж, действительно, буйный дух, – пробормотал Нишарин, горестно качая головой.

Кости у него остались невредимыми, сцеживаемая в унитаз моча лишь слегка отдавала розовым, видимых повреждений на теле почти не было, но воспоминания о том, как грубо с ним обошелся анонимный представитель неведомо какой спецслужбы, до сих пор заставляли его корчиться от унижения. Ныла печень, скрипели, соприкасаясь, ребра правой половины грудной клетки, горело ухо, ушибленное об стенную панель, но главная боль скопилась в душе, столь доверчиво открытой подлому проходимцу.

«Это надо же, представился Игорем Петровичем Нирашиным, – негодовал президент клуба. – И как я сразу не сообразил, что он надо мной издевается? Нашел бы мерзавца – убил бы, вот прямо на месте убил бы. Собственными руками».

Нишарин выложил на стол оба своих кулачка, каждый из которых едва ли превышал размерами марокканский апельсин. На самом деле он отлично понимал, что никого разыскивать не станет. Дай бог, чтобы о нем самом не вспомнили лишний раз. Отчетливо представив себе, как лже-Нирашин возвращается в кабинет и вновь начинает крушить все, что попадается ему под руку – мебель, челюсти охранников, ребра самого хозяина кабинета, – настоящий Нишарин передернулся. Вот сейчас откроется дверь, а на пороге…

Дверь действительно открылась. Издав невнятный утробный звук, президент авиаклуба «Седьмое небо» почувствовал себя как раз не парящим над мирской суетой, а очутившимся в самом глубоком месте, которое только может нарисовать себе человеческое воображение. В следующую секунду он облегченно вздохнул и провел рукой по глазам, отгоняя наваждение.

Перед ним стоял не Нирашин, а совсем другой мужчина, от которого порядочностью несло за версту, как тем дорогим одеколоном, которым он щедро опрыскался по случаю несусветной жары на улице. На вид ему было что-то между тридцатью и сорока годами, точно не определишь. Широколицый, осанистый, с рассыпчатыми каштановыми волосами, остриженными под купеческую скобку, он уже одним своим цветущим видом вселял надежду на возрождение великой России, в которой состоятельным людям жилось вольготно и свободно, а всякая голытьба даже помыслить не могла, чтобы поднять руку на представителя высшего сословия.

– Антоненко, – веско произнес вошедший и, не тратя времени на приветствия или испрошения разрешения сесть, опустился в кресло напротив Нишарина.

Тому пришлось слегка привстать с кресла, чтобы поприветствовать посетителя подчеркнуто уважительным рукопожатием через стол. Судя по всему, это действительно был господин Антоненко собственной персоной, хотя подтверждением тому были не предъявленные документы, а пластиковая визитка, уроненная перед президентом.

– Олег Григорьевич? – уточнил он с невольной тревогой. Все-таки страшновато было услышать в ответ: «Григорий Олегович, допустим, Окненотнов, или господин Трёч, если вам будет угодно. У меня к вам нижайшая просьба…»

– Я – Олег Григорьевич, – подтвердил Антоненко, ощупав влажную нижнюю губу, которая у него имела обыкновение непроизвольно оттопыриваться.

Нишарин расцвел. Да и как же иначе? Ведь его удостоил визитом не какой-нибудь там темный конь в кожаном пальто, а лидер политической партии и владелец корпорации «Айсберг», импортирующей торговое и холодильное оборудование. Благоухающий одеколоном денежный мешок, обряженный в шмотки, стоившие примерно столько же, сколько вся обстановка кабинета авиаклуба. А в общей сложности все его выставленные напоказ драгоценные цацки тянули на целый двухместный самолет.

– Рад вас видеть, Олег Григорьевич, – искренне признался президент клуба, жестом фокусника выкладывая перед клиентом свою визитную карточку, выдержанную в изысканных серебристо-бирюзовых тонах.

– Ну, причина вашей радости мне, положим, известна, Петр Игоревич, – холодно произнес Антоненко, мельком взглянувший на карточку, но даже не подумавший взять ее в руки. – Вы мечтаете втюхать мне товар и, наверное, втюхаете, потому что для этого я и явился. Мне порекомендовал наведаться сюда один мой хороший знакомый. Я с вами созванивался в начале недели.

– Как же, как же, помню, – закивал Нишарин.

Он президентствовал в клубе без году неделя и мечтал обзавестись солидной клиентурой. Такой, которая позволит ему быстро подняться на ноги и занять достойное положение на социальной лестнице. Чтобы не холодильные магнаты с ним через губу разговаривали, а он с ними. С часиками от Картье на левом запястье. Поигрывая «мерседесовским» брелоком. Пощелкивая платиновой зажигалкой.

Пока что мечта оставалась недостижимой.

Не переставая кивать, Нишарин вздернул брови повыше, показывая тем самым, с каким нетерпением он ждет продолжения. И оно не замедлило последовать.

– Мой знакомый, дрянь-человек, между нами говоря, теперь рассекает поднебесье на вашем вертолете с вашим летчиком, – сказал Антоненко, – и утверждает, будто он от него без ума. – Нахмурившись, Антоненко уточнил: – От вертолета без ума, не от летчика.

– Конечно, конечно. – Президент авиаклуба хихикнул, припомнив одно пикантное приключение, произошедшее с ним во время подобного полета. Они сделали посадку на чудесной поляне, усеянной цветами, но по городской неопытности расположились слишком близко от муравейника, населенного мириадами свирепых рыжих муравьев. Задницы у обоих потом дня два чесались, не меньше.

– Эй, вы меня слышите?

Вздрогнув от щелчка пальцами перед затуманенными глазами, Нишарин с готовностью подтвердил:

– Конечно, конечно.

– Вот, я решил убедиться, так ли это на самом деле. Захотел взглянуть на него собственными глазами. – Гладкое лицо Антоненко передернулось, как потревоженная поверхность застоявшейся лужи. – На вертолет, а не на летчика, – оговорился он.

– Замечательно, просто замечательно.

Продолжать кивать китайским болванчиком было бы глупо, поэтому президент клуба принялся потирать руки, как если бы размазывал по коже невидимый крем. Кстати, он бы ему не помешал – в меру питательный, в меру увлажняющий. Соприкасаясь, ладони Нишарина издавали неприятное сухое шуршание, которое можно услышать в серпентарии. Тем временем его хорошо подвешенный язык молол воздух без устали, без остановки.

– Вертолет – это лучший способ круто изменить образ жизни. В России наступает эпоха персональных вертолетов, да-да, поверьте мне, это именно так. Вы знаете, сколько времени приходится терять деловым людям в автомобильных пробках? – Нишарин улыбнулся так, словно не только располагал соответствующими статистическими данными, но и неоднократно анализировал их в свободное от работы время. – Ох, уж эти пробки! – Он шумно вздохнул. – В подобных ситуациях богатые ничем не отличаются от бедняков, парящихся в своих допотопных «Жигулях» и «Фольксвагенах». Что же остается тем, для кого время дороже денег? – Нишарин порывисто взмахнул руками, изображая то ли лебедя, то ли какую-то другую крупную птицу. – Нужно просто подняться над остальными, – заявил он. – В буквальном смысле. На собственном вертолете.

– В принципе, идея мне нравится, – буркнул Антоненко, скользя взглядом по фирменному плакату, на фоне которого распинался президент авиаклуба. – Нравится, да.

«Все женщины хороши только ниже пояса, – думал он. – В крайнем случае, до шеи, но никак не выше. Потому что головы у них набиты всякими романтическими бреднями, которые ничем не лучше опилок. Самке вообще мозги без надобности. Только мешают следовать природным инстинктам».

– Для того чтобы убедиться в преимуществах воздушного транспорта над наземным, необходимо совершить пробный полет с пилотом-инструктором, – ненавязчиво напомнил Нишарин. – Оценить, так сказать, преимущества вертолета. И, если понравится, обзавестись точно таким же.

– Точно таким же пилотом? – насторожился Антоненко.

– Почему пилотом? Летательным аппаратом.

– Что ж, ладно. Я совершу пробный полет. Может быть, даже приобрету у вас вертолет. Но мое условие таково. – Упершись пальцами в крышку стола, Антоненко подался вперед. – Пилота выберу я сам. Сколько их у вас? Десяток?

Нишарин вспомнил инструкции, полученные на сей счет, провел обеими ладонями по пояснице и твердо произнес:

– Вертолет поведет тот человек, который за ним закреплен.

– Но я ведь могу выбрать любой?

– Увы. – Нишарин потрогал горячую мочку уха. – На сегодняшний день свободен только один вертолет, «Иксэк шестнадцатый».

– Небогатый же у вас ассортимент. – Антоненко пренебрежительно усмехнулся.

– Во-первых, это лучшая на сегодняшний день модель. Во-вторых, частные вертушки пользуются повышенным спросом. В ангарах не застаиваются.

– Так увеличьте оборот!

– Обязательно, – кисло улыбнулся Нишарин. – Деньги на закупку уже направлены. Но пока что вам придется довольствоваться тем вертолетом, который имеется в наличии.

Что-то прикинув в уме, Антоненко передернул плечами:

– Ладно, там будет видно. Сколько стоит пробный полет?

– Это зависит от продолжительности. Час – сто пятьдесят долларов. Два – двести. Три – двести пятьдесят.

– Пусть будет три часа. – Антоненко извлек из кармана деньги, положил их на стол и встал. – Насколько мне известно, ваш аэродром находится в Мячкове?

– Совершенно верно, – кивнул Нишарин, берясь за телефонную трубку. – Сейчас предупрежу персонал о вашем приезде. Надеюсь, вы останетесь довольны.

Его взгляд упал на отпечатки потных пальцев Антоненко, постепенно испаряющиеся с матовой поверхности стола. «Вот так и жизнь пройдет, глазом моргнуть не успеешь, – подумал Нишарин. – Необходимо наращивать обороты. Продавать десять, нет, лучше тридцать вертолетов в месяц. Только тогда окружающий мир заиграет всеми красками».

Из мечтательного транса его вывел голос Антоненко, успевшего перешагнуть через порог и обернувшегося через плечо, прежде чем исчезнуть за дверью кабинета:

– Как, кстати, его зовут, этого вашего летчика-вертолетчика?

Президент авиаклуба поспешил сосредоточиться, бормоча:

– Его зовут… Его зовут… Долин. Михаил Долин.

Произнеся эту явно вымышленную фамилию, он вспомнил все, что было с ней связано, и скривился. Хорошо, что Антоненко, шагнувший за порог, не успел увидеть гримасу, появившуюся на лице Нишарина. Она никоим образом не могла бы послужить рекламой его товару. Наоборот.

* * *

Как всегда, выбираясь из затемненного автомобильного салона на яркий дневной свет, Антоненко почувствовал себя графом Дракулой, разбуженным в неурочный час. На самом деле он не был вампиром, но солнце все равно недолюбливал, полагая, что с каждым прожитым годом оно все безжалостнее высвечивает морщинки, проплешины и прожилки, которые никуда не денешь, не спрячешь. Ему уже перевалило за сороковник, а успеть нужно было так много. Из-за постоянного нервного напряжения, в котором находился Антоненко в последнее время, у него ухудшилось зрение, начали лезть волосы на макушке и раскрошились сразу два верхних боковых зуба. Если так будет продолжаться и дальше, то к своей великой цели он придет не полным энергии мужчиной в расцвете сил, а чуть ли не дряхлой развалиной.

Проклиная не подвластные ему солнце и возраст, Антоненко застыл в позе скифской бабы, уставившись на пилота, поджидающего его возле белого, в черную полоску, вертолета. Что линялые джинсы подмосковного аса, что его синяя, пузырящаяся на ветру рубаха – и то и другое были одного цвета с сентябрьским небом, разве что чуточку ярче. Поворот головы почти картинный, приветственный взмах руки – небрежен, взгляд ленив и скучен, но все равно преисполнен достоинства, как у льва, озирающего свои владения. Зато не постригался давно, и выбрит неважно, и туфли на ногах порядком стоптанные. «У таких обычно ни кола, ни двора, в карманах – дырка от бублика, а бабы все равно их любят», – зло подумал Антоненко.

Испытывая все возрастающее раздражение, Антоненко приблизился, чтобы поздороваться с пилотом тоном столь же холодным, как те морозильные агрегаты, которыми он торговал.

– Добрый день, – приветливо откликнулся пижон в джинсах. – Моя фамилия Долин, но лучше зовите меня просто Михаилом.

– Шеф предупредил тебя о моем визите, Миша?

– Я Михаил, – напомнил Хват. – А шеф меня предупредил и проинструктировал, не извольте беспокоиться.

– Беспокоиться должен ты, – сказал Антоненко, сохраняя интонацию в пределах минус трех-четырех градусов по Цельсию. – Ведь если я передумаю делать покупку, то тебя за это по головке не погладят, верно?

– Хотел бы я посмотреть на того, кто попробует меня погладить.

Как бы желая получше приглядеться к собеседнику, пилот снял черные очки. Моментально выяснилось, что его беспечная ухмылка совершенно не соответствует выражению глаз, уставившихся на Антоненко прямо и твердо. Выдержать этот взгляд удалось с трудом, да и то не слишком долго.

– Давай обойдемся без рассуждений на посторонние темы, – произнес Антоненко своим профессионально холодильным голосом. – Показывай свой агрегат.

От дружелюбной улыбки Хвата даже воспоминаний не осталось.

– Что ж, полезайте в кабину, – предложил он, кивая на раскрашенный под зебру вертолет.

– Ч-черт, легче в страусиное яйцо втиснуться, чем в эту халабуду. – Заняв кресло рядом с загорелым пилотом, опять напялившим свои черные очки, Антоненко пошарил руками в поисках задвижной двери. Ее не было ни с левой, ни с правой стороны.

– Полетим в открытой машине? – кисло осведомился он.

– Разумеется, – вежливо кивнул Хват. – Если вы не откажетесь.

Не дождавшись ответной реплики, он запустил двигатель, и над головами мужчин загудел-застрекотал набирающий обороты винт. Через мгновение мини-вертолет завис в метре над землей: вылитая стрекоза, взлетевшая с зеленой лужайки. Сердце Антоненко неприятно екнуло от незнакомого ощущения невесомости.

– Ну что, вперед? – Хват вопросительно взглянул на него, ожидая команды.

– Давай трогай.

Повинуясь барскому взмаху руки пассажира, вертолет легко взмыл в небо, стремительно набирая высоту. Ощущение невесомости по-прежнему не покидало Антоненко, впервые в жизни почувствовавшего себя не довольно упитанным, солидным мужчиной, а пушинкой, гонимой ветром в неизвестном направлении. Воздушные потоки пронизывали кабину насквозь, грозя оставить партию «Власть народа» без своего основателя и бессменного лидера. Подавляя тошноту и малодушное желание потребовать немедленной посадки, Антоненко прокричал:

– Какова грузоподъемность этой тарахтушки?

– До полутонны, – сообщил Хват авторитетно, как и полагается пилоту.

– Сколько летчиков работает в вашем авиаклубе?

– От пяти до пятнадцати человек, в зависимости от сезона.

– Значит, выбор имеется? – осведомился Антоненко.

– Имеется. Выбор всегда есть.

– Тогда можешь быть уверен, Михаил, что возить меня будет кто угодно, но только не ты.

– За что такая немилость?

– А не нравишься ты мне, – с удовольствием признался Антоненко. – Не нравишься, и все.

– Ну вот, – огорчился Хват, – опять начинается.

– Что начинается? Разве я уже говорил тебе о своей антипатии?

Можно подумать, она не ощущалась без слов.

– Да меня все тут терпеть не могут. – Хват якобы в сердцах ударил по штурвалу, отчего легкий вертолет качнулся из стороны в сторону. – Фашистом считают.

– За что? – насторожился Антоненко.

– А за убеждения, за что же еще.

– Ты состоишь в какой-то организации?

– Да нет, – неохотно откликнулся Хват. – Просто привык говорить, что думаю, вот всяких чистоплюев и коробит.

– Интересно-интересно. И каковы же твои убеждения?

– Очень простые. Зачистки пора не в Чечне проводить, а здесь, в Москве. Чтобы и духу всякой нечисти не осталось. Лиц этих кавказской национальности. Вернее, рож.

– Рассуждение примитивное, но верное, – одобрительно произнес Антоненко. – Но Кавказ – это лишь видимая часть айсберга. Россия ведь расположена не на отдельном материке, не в безвоздушном пространстве. Ее окружают…

– Кто? – удивился Хват. – Война с утра вроде не намечалась.

– Она уже идет, война, только пока невидимая. Славянские страны действительно окружают, в самом буквальном смысле. Во-первых, западная цивилизация, с центром в США. – Антоненко щелкнул пальцами, призывая внимательно следить за ходом его размышлений. – Во-вторых, восточная цивилизация, оплотом которой являются Япония и Китай. – Антоненко заправил за уши растрепанные ветром пряди волос. – Обе эти цивилизации находятся в глубочайшей заднице. У Запада развитая промышленность, а сырья для нее нет, даже самого дерьмового, да и людишек маловато. У азиатов же извечный кризис перенаселения. Вывод?

– Им хочется выбраться из задницы, – предположил Хват, на лице которого исправно отразилась напряженная работа мысли.

– Само собой, – кивнул Антоненко. – Но каким образом?

– Каким?

– А за счет славянских народов. Взять хотя бы Россию. Она обладает почти одной восьмой частью земной суши, а также сорока процентами всех мировых ресурсов сырья. Таким образом, вы естественно становитесь объектом экспансии.

«Сволочь, – подумал Хват. – Говорит прописные истины с таким видом, словно озвучивает глас божий. Играет на патриотических струнах. Хорошо играет, да только мелодия хреновая получается».

– Экспансия – это плохо, – вздохнул он. – Но вы говорите так, будто лично вас экспансия не касается. Разве вы нерусский?

– Какая разница, русский, нерусский… – Антоненко подвигал влажной нижней губой. – Допустим, по происхождению я украинец, но все мы одна большая семья. И мы обязаны отстаивать свою независимость, Михаил! Не то задурят головы всякими красивыми посулами, а сами поставят раком и уж больше распрямиться не позволят, нет. – Антоненко задышал так тяжело, словно уже видел себя рабом на плантации, подгоняемым бичом безжалостного надсмотрщика. – И никакие уговоры, никакие вопли об общечеловеческих ценностях, о том, что «Земля – наш общий дом», тут не помогут. Сколько бы нам ни клялись в любви китайцы, американцы и прочие доброжелатели, все равно они будут смотреть на нас как на потенциальную добычу.

– Они сами скоро станут добычей. Падалью.

Произнеся эту фразу, Хват припомнил, что падалью питаются стервятники да шакалье, но Антоненко нюанс не уловил, кивнул согласно.

– Вот! Правильно мыслишь, Михаил. Мы должны осознать, что никто с нами не будет считаться, если мы будем слабы. Сегодня мы видим это на примере Чечни и Эстонии, которые, будучи карликовыми образованиями с горстками жителей, нагло претендуют на исконно русские территории. – Рука Антоненко описала такой порывистый и широкий жест, что едва не задела вовремя пригнувшегося Хвата. – Наглость слабых оскорбляет богов, как сказал Салазар.

– Кто такой? Писатель, типа Лимонова?

– Антониу ди Салазар – основатель фашистской партии Португалии. – Приписав молчание Хвата накатившему на него благоговению, Антоненко возвысил голос примерно на три четверти тона и провозгласил: – В России тоже есть свои патриоты, готовые восстановить порядок любой ценой. Эти люди не пощадят никого и ничего ради достижения священной цели. Есть у них такое право. Есть.

Никого – это значит никого, кроме себя и себе подобных. Ничего – значит ничего, кроме своей личной собственности.

– Кто же им дал это право? – спросил Хват изменившимся голосом.

Можно было подумать, что ему активно не понравилось последнее утверждение, но, бросив на него косой взгляд, Антоненко удостоверился в том, что пилот внимает ему с прежним энтузиазмом. Облокотившись на борт вертолета, он снисходительно усмехнулся и пояснил:

– Высшая справедливость. Правда, взамен она требует от избранников преданности и самопожертвования, но за идеалы и умереть можно, Миша.

– Михаил, а не Миша, – сказал Хват. – А умереть можно, тут я с вами, во, как солидарен. – Он провел ладонью над макушкой. – Иногда не только можно, но и нужно.

* * *

Слушая расходившегося пассажира, Хват тихо ненавидел все те правила и условности, из-за которых нельзя схватить подонка за шкирку и сбросить его вниз. Вот и вся высшая справедливость. Когда чумная крыса живет где-нибудь в канализационных катакомбах и никого не трогает, на нее не обращают внимания. Если же она начинает кусать людей, ее, не мудрствуя лукаво, уничтожают. Никто не задается вопросами о том, есть ли у крысы бессмертная душа, гуманно ли лишать жизни божью тварь, что станут кушать ее оставшиеся сиротками крысята.

Под вертолетом проплывала земля, казавшаяся сверху игрушечным макетом с тщательно проработанными деталями: крошечные домики, крошечные машины, крошечные человечки. Сверху все выглядело ненастоящим, поддельным. «Если бог есть, то ему не следовало поселяться на небесах, – неожиданно решил Хват. – Нельзя управлять миром свысока. Все люди представляются одинаковыми. Слишком велик соблазн манипулировать ими, как марионетками».

А Антоненко все не унимался. Закончив теоретизировать на тему возрождения России, он напомнил, что его родной Киев считается матерью городов русских, зачем-то помянул Булгакова и перешел к вполне практичным вопросам:

– У тебя семья есть, Михаил?

– Предпочитаю жить один, – соврал Хват. – Чем больше близких, тем больше хлопот.

– Согласен. А часто известных личностей приходится катать?

– Я совершаю до десяти вылетов в день. Это около полусотни пассажиров за неделю. Если запоминать всех, то свое собственное имя позабудешь.

– Значит, и меня позабудешь? – прищурился Антоненко.

– И рад бы, да вряд ли получится. – Вот это было сказано совершенно искренне, без малейшего притворства.

– Что так? Не нравлюсь?

– Вы не блондинка с кудряшками, чтобы нравиться, – проворчал Хват. – Просто слова ваши в душу запали.

Прозвучало это чересчур выспренно, но Антоненко, похоже, остался доволен.

– Единомышленников искать пытался? – спросил он.

– Зачем мне единомышленники? Мне бы хозяина толкового, не такого как нынешний соплежуй. Чтобы работа нравилась и чтобы платили за нее как следует.

– А разве тебе мало платят? И разве летать неинтересно?

– Смотря куда летать и зачем. – Хват изобразил внутренние колебания, после чего признался: – Честно говоря, клиентов катать вокруг Москвы тошно. Нормальные мужики, такие как вы, редко попадаются. Все больше толстосумы, у которых вместо мыслей циферки в мозгу прокручиваются.

– Да-да, циферки, – рассеянно повторил Антоненко. – Без них никуда… Ты в армии служил? – продолжил он допрос.

– Было дело.

– Род войск?

– Военно-воздушные силы, – сказал Хват. – Десант.

В некотором роде это так и было. Основной способ доставки главных сил спецназа в тыл врага – по воздуху. Каждый боец ГРУ совершает не менее пятидесяти прыжков с парашютом. Летают в основном не военно-транспортными самолетами, а неприметными малютками с 5—10 десантниками на борту. Что касается Хвата, то он неоднократно пилотировал и «Як-42», и «Як-40», очень маневренные, надежные, малошумные самолеты, способные летать на очень низких высотах. Таким образом, ничего выдумывать не пришлось, от Хвата требовалось лишь вдохновение, а оно у него было.

– Три года в Чечне, – продолжал он. – Крошил там чучмеков, как капусту.

– Вот это по-нашему, по-русски. А бодигардом доводилось работать?

– Боди… Как-как?

– Бодигард – значит телохранитель.

– А, вон оно что! – уважительно воскликнул Хват, непонятно зачем усмехнувшись при этом. – Это такие неулыбчивые дебилы в траурных костюмах, да? На обманутых женихов похожи. Хранители чужих упитанных тел. – На его лице возникла очень странная улыбка, затрагивавшая только самый уголок губ. Едва заметная, мимолетная, но от этого только еще более ироничная.

Почему-то почувствовав себя задетым, Антоненко процедил:

– Дебилы за копейки корячатся. А мои бодигарды получали по пять штук баксов в месяц, причем работая посменно, заметь.

– Получали? – переспросил Хват с самым наивным видом, на который только был способен. – Куда же они подевались?

– Никуда не подевались. – Антоненко засопел, недовольный встречным вопросом. Не рассказывать же чересчур любопытному пилоту про денежные затруднения, которые в последнее время преследуют корпорацию «Айсберг» и, соответственно, партию «Власть народа». Вместо того чтобы ответить на заданный вопрос, он задал свой собственный: – Пойдешь ко мне охранником? С испытательным сроком, – поспешил уточнить Антоненко.

– Сколько платите? – заинтересовался Хват.

– Месяц отработаешь – полторы тысячи долларов получишь.

– Маловато.

– Испытательный срок, Михаил.

– Полторы штуки у меня и здесь набегает.

– Ладно, пусть будет тысяча семьсот пятьдесят, – посулил Антоненко, твердо зная, что не заплатит пилоту ни копейки. Не из жадности. Просто платить будет некому.

– Тысяча семьсот пятьдесят? – протянул Хват, делая вид, что колеблется. – А почему не две тысячи для круглого счета?

– Жилье и питание бесплатно. И вот еще что. – Антоненко заерзал на сиденье, радуясь неожиданно осенившей его идее. – Я тебя мобильной связью обеспечу за счет фирмы. На прощание дам визитку. Позвонишь, когда надумаешь.

– Мне мобильная связь – как зайцу пятая нога.

Плевок главы компании «Айсберг» был подхвачен ветром и унесен за тридевять земель.

– Напрасно ты так. Вот представь себе: метро, час пик, давка. Ты опаздываешь на работу, а известить меня об этом не можешь. Что же делать? – Лоб Антоненко избороздили морщины. – А вот что! – Его лицо прояснилось. – Нажимаешь кнопку вызова, и телефон автоматически соединяет тебя со мной. Удобно, правда?

– Ага, – подтвердил Хват, чувствуя клокотание ярости в груди. – Но почему непременно в метро? Я предпочитаю на собственных колесах передвигаться.

– А пробки? Допустим, ты застрял где-нибудь в понедельник с утреца. Кругом тысячи машин – ни проехать, ни пройти. Но под рукой у тебя мобильник. Представляешь?

Хват представил. Настолько живо, что его глаза заволокла багровая муть. Десятки убитых и раненых, завывание сирен, черный дым, крики о помощи. Потом обломки и трупы уберут, кровавые лужи смоют или присыпят песком… а сидящий рядом с Хватом человек будет потирать ладони, подсчитывая свои возросшие шансы на политическую карьеру. Полноте, да человек ли он? Наличие изобретательного мозга и двух конечностей для передвижения слишком мало для того, чтобы относиться к крысе, как к существу, себе подобному. Крыса – она и есть крыса. Даже вставшая на задние лапы. Даже разожравшаяся до человеческих размеров.

Не контролируя себя, Хват повернул штурвал, и летящий на полукилометровой высоте вертолет совершил резкий вираж, кренясь на правый бок.

– Эге-гей! – Этот бессмысленный возглас непроизвольно сорвался с уст Антоненко, повисшего на ремнях безопасности прямо над пропастью. Слюны у него во рту скопилось больше, чем у голодного мастино, но проглотить ее не удавалось по причине резко сузившейся гортани.

Хват усилил наклон и заставил вертолет скользить к земле по довольно крутой дуге, жалея, что ремни удерживают пассажира в кабине.

– Ты что творишь? – вопил Антоненко, цепляясь за что попало. – Немедленно прекрати, придурок! Я же чуть не вывалился к гребеням собачьим!

Далеко внизу виднелись крошечные деревья, похожие на первые всходы огородной зелени, узкая лента дороги, заполненная разноцветными букашками автомобилей, спичечные коробки дачных домишек. Антоненко уже представил себе, как пикирует вниз и пробивает крышу одного из особняков, когда вертолет выровнялся и пошел на снижение.

– Все нормально, – сказал Хват, обращаясь скорее к себе, чем к разразившемуся возмущенной тирадой спутнику. – Все нормально.

Честно говоря, он так не думал. Из-за его детской выходки контакт, установившийся с Антоненко, почти разрушился. Сорвавшись, Хват почти сорвал и порученное ему дело.

* * *

Несколько минут прошло в гробовом молчании. Только двигатель вертолета тарахтел да свистел воздух, рассекаемый лопастями винта. Чуть позже, высказав пилоту все, что он о нем думает, Антоненко немного подуспокоился, но взгляд его преисполнился настороженности.

– Почему садимся? – сварливо спросил он, глядя на приближающуюся землю. – И почему здесь? Мы ведь и двух часов не налетали, если я не ошибаюсь.

– Бензин почти на нуле, надо заправиться, – пояснил Хват.

– А раньше нельзя было?

– Можно. Аппетит сто шестидесятого «Иксэка» не превышает тридцать литров автомобильного бензина в час. Но руководство требует, чтобы мы непременно совершали подобные показательные посадки.

– Зачем?

– Реклама – двигатель торговли. Разве в вашем бизнесе не так?

– Рекламу я на крюке видал. Двигатель моего бизнеса вот где. – Антоненко похлопал себя то ли по затылку, то ли по холке.

Холки у бизнесменов, с которыми доводилось сталкиваться Хвату, были, как правило, по-бычьи мощные, раскормленные. Тут одно из двух, думал он в те редкие моменты, когда ему хотелось размышлять на подобные темы. Либо за комплекцию нуворишей отвечает естественный отбор, подпускающий к кормушкам лишь особей соответствующего телосложения. Либо все они стремятся к успеху исключительно ради того, чтобы поскорей наесть холку. Но факт оставался фактом: среди российских нуворишей не попадалось людей щуплых, болезненных, излишне суетливых. Даже их чада и любовницы несли на себе печать некой значительности, принадлежности к клану сильных мира сего.

«Сытых мира сего», – поправился Хват мысленно, совершив посадку неподалеку от автозаправки. Во время инструктажа ему сказали, что это обычная практика. Клиенты должны воочию убеждаться в том, как удобно и приятно передвигаться по воздуху.

Потрясенные владельцы машин выглядывали из окон с разинутыми ртами. Привыкший к подобным картинам парнишка-заправщик в оранжевом комбинезоне и кепи припустился к вертолету бегом с полной канистрой «девяносто пятого».

– Не думал я, что это так просто, – признался Антоненко, горделиво поглядывая по сторонам.

– Проще пареной репы, – кивнул Хват, расплачиваясь за бензин и заливая его в жерло топливного бака. – Сами видите, как удобно перемещаться по воздуху. Никакие дорожные посты не страшны, скорость – высокая, заправляйся где хочешь.

– Осталось только собственным аэродромом обзавестись, – проворчал Антоненко, что-то обдумывая про себя.

– В этом нет никакой необходимости, – возразил Хват, занимая свое место за штурвалом и поднимая вертолет в воздух. – Для длительного хранения вполне достаточно специального металлического контейнера, который покупатель получает вместе с «Иксэком». А летом вертолет может стоять где угодно, прямо под открытым небом, хоть на огородной грядке. Вы в этом сами можете убедиться. Если у вас есть загородный дом, я готов совершить посадку прямо во дворе. Куда лететь?

– Тебя не касается, где я живу! – Произнеся эти слова, Антоненко увеличился в объеме, раздувшись, как заправский индюк.

Подчиняясь движениям руки Хвата, «EXEC-162F» раздраженно качнулся из стороны в сторону. Даже тембр гула мотора изменился, сделавшись неприязненным. Но голос Хвата прозвучал достаточно ровно, когда он сказал, пожимая плечами:

– Я просто хотел продемонстрировать, что для посадки и взлета вертолету достаточно самого обыкновенного газона площадью сорок метров.

– Верю на слово, – отмахнулся Антоненко. – Поворачивай обратно.

– Наша прогулка в любом случае обойдется вам в двести пятьдесят долларов. Нет необходимости спешить.

– Тянуть кота за хвост тоже нет необходимости. Я покупаю вертолет. Как говорится, заверните.

– А попрактиковаться? – осторожно сказал Хват. – Я, конечно, не навязываюсь, но вам нужно освоить хотя бы азы летного искусства. Стандартный курс обучения рассчитан на сорок два часа – этого вполне достаточно, чтобы получить свидетельство пилота-любителя.

– Учить меня будешь, разумеется, ты? – саркастически осведомился Антоненко.

– Почему бы и нет? Конечно, вы можете нанять любого другого летчика, это ваше право. Но вертолет числится за мной, я знаю его как свои пять пальцев.

– В лесу совершать посадку приходилось когда-нибудь?

– Сто раз. За ваши деньги – любой каприз. Мне платят за то, чтобы я выполнял самые странные прихоти состоятельных заказчиков. И я их выполняю. Это моя работа.

– Ладно, я подумаю насчет тебя и твоей работы, – пообещал Антоненко, запустив руку в нагрудный карман своего пиджака. – Вот тебе визитка. Позвонишь завтра утром. Я сообщу тебе о своем решении.

– Спасибо, – с чувством ответил Хват.

Много разных испытаний пришлось ему пережить на своем веку, но труднее всего было не выдавать своих истинных чувств, удыбаясь подонкам, которых хотелось пришибить на месте. И все же он заставил себя осклабиться. Представив себе при этом, как здорово было бы вцепиться зубами в глотку спонсора партии «Власть народа».

* * *

– Нет-нет, можете мне ничего не рассказывать! – Этими словами президент авиаклуба по традиции встречал всех потенциальных покупателей летательных аппаратов, так что Антоненко не являлся исключением. – Я все знаю. – Нишарин энергично замахал руками, хотя никто ему возражать не собирался. – Вы ощутили новую степень свободы. И тоже влюбились в вертолеты, как когда-то я сам. Не нужно слов, мне и так все понятно…

«Ни хрена тебе непонятно, мудак», – возразил Антоненко мысленно. Слова, произнесенные вслух, прозвучали совсем иначе:

– Пожалуй, я возьму вашу полосатую стрекозку, – сказал он, капризно наморщив нос. – Но при одном условии. – Сосисочно-розовый указательный палец Антоненко встал торчком.

– Наверное, хотите снабдить вертолет дополнительным снаряжением? – предположил Нишарин, косясь на палец, вызвавший у него некоторые ассоциации, которыми не поделишься с первым встречным. – Что ж, это можно. Желание клиента для нас закон.

– Желание клиента заключается в ином, Петр Игоревич, – отрезал Антоненко фирменным холодильным голосом. – Не соблаговолите ли его выслушать?

– Собогло… Слобаго… Со-бла-го-во-лю. Уф-ф.

Нишарин повертел шеей, упревшей под воротником сорочки, перехваченным удавкой галстука. Пожалуй, не следовало увлекаться горячим кофе в такую несусветную жару. Пот вот-вот хлынет ручьями. Последнее предположение подтвердилось, как только Нишарин услышал продолжение речи собеседника.

Оказывается, Антоненко был готов уплатить за «EXEC-162F» сто тридцать тысяч долларов, то есть гораздо больше, чем вертолет того стоил. Дополнительное же условие не лезло ни в какие ворота. Как выяснилось, не за горами было торжественное мероприятие, устраиваемое владельцем компании «Айсберг» по случаю дня рождения любимой дочери (запнувшись, Антоненко продолжил: «Лизы, Лизоньки»). Любящий отец желал вручить летающий подарок не где-нибудь, а прямо во дворе своего дома. Ровно в полночь.

– Пока часы двенадцать бью-ут, – мелодично прогудел он. – Пока часы двенадцать бью-ут… Помните такую песню?

– Нет, – сказал Нишарин, но его подчеркнуто сухой тон не произвел на клиента должного впечатления.

– Вот будет для доченьки сюрприз, – повторял он, заговорщицки подмигивая затосковавшему президенту авиаклуба. – Я приглашу гостей во двор, и там: фр-р… вертолет! Ох и обрадуется же Ларочка!

– Вы сказали, что ее зовут Лизой.

– У меня две дочери. – В доказательство своих слов Антоненко растопырил пальцы. – Лизонька и Ларочка. Такие проказницы, такие выдумщицы. Я непременно хочу показать им ночную Москву с высоты птичьего полета.

– Это невозможно, – промямлил Нишарин. Выражение его глаз было точно таким же, как у вышколенного сторожевого пса, вынужденного отказаться от аппетитнейшего куска мяса на косточке.

– Не понял. – Одна бровь Антоненко надменно выгнулась.

– Видите ли, – забормотал президент авиаклуба, – птичьего полета над Москвой никак не получится. У себя за городом – пожалуйста. Но не в черте города.

– Это еще почему? Кто мне может запретить летать там, где мне вздумается?

– Гм, передвижение на частных вертолетах сегодня разрешено практически везде, но только не над Москвой, – мужественно признался взмокший Нишарин. – Воздушное пространство над столицей контролируется военными и спецслужбами. Получить разрешение даже на единичные полеты весьма и весьма проблематично.

– Что вы мне тут мозги пудрите! – возмутился Антоненко, полагавший, что он досконально изучил проблему. – Вертолеты над Москвой летали, летают и будут летать.

– Но не одномоторные, – вздохнул президент «Седьмого неба», успевший попрощаться с солидной надбавкой. – Для этого предназначены мощные двухмоторные модели, способные продолжать полет при выходе из строя одного из моторов. Например, «Экьерюэл-355». Но заявки на частные полеты диспетчерские службы принимают за день до предполагаемого вылета. В этом плане мы позади Европы всей – там диспетчеров предупреждают всего за двадцать минут. – Нишарин развел руками, давая понять, что к вышесказанному ему прибавить нечего.

– А если я посажу за штурвал своего собственного пилота? За действия которого лично вы не будете нести никакой ответственности?

– Мы, кажется, договорились…

– Мы пока что только договариваемся. Сто тридцать пять тысяч.

– Да делайте что хотите! – воскликнул с отчаянием в голосе Нишарин. – Летайте где вздумается, совершайте посадки хоть прямо на Красной площади. Отвечать вам, а я умываю руки. – Он действительно показал, как это делается.

– Вот теперь я вижу, что мы наконец договорились, – бархатно произнес Антоненко. – Осталось утрясти последний вопрос. Яйца выеденного не стоящий.

– Какой?

– Мне нужна отсрочка.

– Что? – Президенту авиаклуба показалось, что он ослышался.

– Я хочу, чтобы вы дали мне отсрочку платежа, – повторил Антоненко. – В воскресенье банки не работают, а сто тридцать пять тысяч долларов наличными, как вы сами понимаете, я с собой не ношу. Я хотел сказать: сто сорок тысяч.

– Существуют кредитные карточки, – затосковал Нишарин, у которого от обилия событий голова пошла кругом.

К тому же ему вдруг припомнилась прощальная реплика утреннего визитера, учинившего погром в кабинете. Учти, Петя, сказал он, если сделка по какой-либо причине не состоится, то тебя придется отправить в командировку. На недоуменный вопрос: «В какую командировку?» – последовал незамедлительный ответ: «В бессрочную. За границы бытия».

– На кредитках одни кошкины слезы, – отмахнулся Антоненко. – Я недавно возвратился из Ниццы, а там, сами знаете, какие расходы. Вот что… – Он подался всем корпусом к собеседнику. – Я понимаю ваши затруднения, а потому заплачу вам ровно в полтора раза больше, чем вертолет того стоит. Сто пятьдесят тысяч. Пять из них наличными. Из рук в руки.

– Вы сошли с ума. Кстати, не вы первый за сегодняшний день. Наверное, какие-то магнитные бури.

– Давайте не о погоде, а о деньгах. Сто шестьдесят тысяч долларов. Десять – прямо сейчас.

Обворожительная улыбка, которой Антоненко сопроводил реплику, далась ему без малейшей натуги. Он не собирался выкладывать столь непомерную сумму. Он собирался всего-навсего обзавестись собственным вертолетом и был близок к достижению цели.

– Нет-нет. – Президент авиаклуба замотал головой так энергично, что его борода заколыхалась на манер мочала.

– Сто семьдесят тысяч. – Улыбка Антоненко расширилась сразу на восемь с половиной миллиметров.

«А удача – награда за сме-е-лость», – прозвучало в голове Нишарина. Строчка из древнего шлягера прокручивалась в его мозгу подобно закольцованной магнитофонной ленте.

– Я рискую, – произнес он с сомнением. – Очень рискую.

– У фирмы «Айсберг» многомиллионные обороты, – сказал Антоненко с достоинством. – Или я не похож на состоятельного человека? – Его голос зазвенел от искренней обиды. Обычное дело для ушлого бизнесмена, способного выдать партию болгарских витрин за итальянские, да еще и надбавку за досрочную поставку выцыганить, не предусмотренную контрактом.

– Я всегда полагал, что у состоятельных людей не бывает проблем с деньгами, – пробормотал Нишарин, невольно прислушиваясь к внутреннему голосу, все настойчивее призывающему получить награду за смелость.

Он ошибался. У Антоненко были проблемы с деньгами. Налоговики обложили его со всех сторон, закрыли банковские счета. Партнеры отказали в кредитах. Таможенники задержали несколько партий груза на границе. Дела были плохи, очень плохи. Но это не повод признаваться в своей неплатежеспособности.

– Вы идете навстречу мне, я иду навстречу вам. – Антоненко сложил вместе два указательных пальца, пошевелил ими вразнобой. – Неужели два честных предпринимателя не найдут общий язык?

– Язык-то они, может, и найдут, но какая от этого выгода?

– Лично вам, Петр Игоревич, перепадает весьма солидная сумма, так что грех жаловаться. И давайте будем считать, что вопрос улажен.

Нишарин протестующе пискнул, но одновременно с этим принял протянутую упаковку стодолларовых купюр.

– Вот вам координаты моей скромной обители, – заторопился Антоненко, выкладывая на стол заранее отпечатанный фрагмент карты Москвы с отмеченным на ней домом и прилегающими улицами. – Вертолет должен приземлиться не позднее, чем завтра вечером. А на следующей неделе ждите денежного перечисления. Выписывайте платежное поручение.

«Кидалово, – понял Нишарин. – Если я позарюсь на двадцать тысяч, то добавки мне не видать как своих ушей. И ушей тоже не видать, потому что их отрежут парни шефа. Скорее всего, вместе с головой».

– Поручение-то я выпишу, – твердо произнес Нишарин, – но задаток заберите. – Он пододвинул к посетителю пачку. – Вертолет и сопроводительные документы перейдут в ваши руки не раньше, чем сумма поступит. Только так, и никак иначе.

От собственной решительности у Нишарина забурлило в животе, а лоб покрылся противной липкой испариной, но он не сумел заставить себя пойти против хорошо развитого инстинкта бизнесмена, который заподозрил, что его собираются надуть – надуть самым наглым образом. Да, он пообещал утреннему визитеру полное содействие и конфиденциальность. Да, ему было велено продать вертолет Антоненко, и он готов это сделать… но ведь не даром же! Были времена, когда Нишарин действительно верил заманчивым обещаниям, а потом кусал локти, кляня себя за бестолковость. «Никакие спецслужбы мира не имеют права требовать от меня бесплатно раздавать вертолеты стоимостью сто тысяч долларов», – сказал он себе мысленно, а вслух повторил:

– Не иначе.

– Значит, сделка не состоялась? – угрожающе спросил Антоненко, растерявший сразу половину своего сытого достоинства.

– Приходите с деньгами, тогда и вернемся к нашему разговору, – ответил Нишарин, глядя в сторону.

– Разумеется, – кивнул Антоненко, успевший овладеть собой и сделавшийся холодным и важным, как айсберг в океане. – Наш разговор получит продолжение в самом ближайшем будущем. Вы не возражаете, если следующий визит от моего имени нанесет кто-либо другой?

– Э, да вы мне, никак, угрожаете? – окрысился президент «Седьмого неба». После сегодняшнего инцидента запугать его было не так-то просто.

Антоненко встал, давая понять, что к сказанному ему добавить нечего. Разве что фигу в кармане.

Покинув офис клуба, он завел свой джип и покатил прочь, размышляя о превратностях судьбы. Еще час назад, обозревая землю с высоты птичьего полета, Антоненко преисполнился уверенности, что все идет по плану. Теперь же он очутился у разбитого корыта. Несмотря на немалые капиталы, Антоненко не мог приобрести этот дурацкий вертолет, без которого он как без рук. Занимать деньги по частям, продавать машину или квартиру было некогда, а снабдить «Феникс» всем необходимым следовало в кратчайшие сроки, чтобы всецело отдаться предвыборной кампании. Как же быть? Неужели все сорвется из-за несговорчивости какого-то трусливого человечка, отказывающегося сделать отсрочку платежа? Нет, Антоненко не привык сдаваться. Он осуществит задуманное, а часть уже заготовленной взрывчатки распорядится заложить в непосредственной близости от задницы президента авиаклуба. Будет ему «Седьмое небо»! Оно ему с овчинку покажется!

При мысли об этом к Антоненко вернулось хорошее расположение духа, и он замурлыкал под нос свою любимую мелодию.

Если бы в этот момент его увидели бывшие одноклассники, они бы моментально опознали его по характерной гаденькой усмешке, нисколько не изменившейся за минувшие годы. Когда-то давным-давно Олега Григорьевича Антоненко звали Шакалюгой, и то прозвище подходило ему как нельзя лучше.

Теперь он стал уважаемым, солидным человеком, но улыбаться иначе так и не научился, поскольку внутренне остался прежним. И никакие достижения на коммерческом и политическом поприще не могли изменить что-либо в его натуре. Шакалы никогда не превращаются в волков. И уж тем более – в порядочных людей.

Глава двенадцатая

Подразделения спецназа часто взаимодействуют с разными участниками операции: МВД, ОМОН, ФСБ, пограничники, внутренние войска, другие подразделения вооруженных сил. Однако руководство ГРУ никогда не посвящает посторонних в детали операций и хранит в тайне истинные конечные цели. То же самое можно сказать о собственных сотрудниках. Задачи ставятся перед ними так, чтобы общий замысел оставался для исполнителей неясен. Этот принцип применяется повсеместно и называется на профессиональном жаргоне «сто двадцатая страница». Иными словами, исполнитель оказывается в роли человека, которому вручили вырванную из книги страницу с инструкциями, а саму книгу спрятали от него подальше. Еще один примечательный термин дает представление о том, что же представляет собой пресловутый спецназ ГРУ. Звучит он с «математическим уклоном». Подразделение спецназа всегда выступает в качестве «знаменателя» или «делителя». Это означает, что при проведении войсковой операции можно жертвовать самолетами, вертолетами, морскими судами, танками, артиллерией и бронемашинами, тогда как личный состав стараются беречь пуще зеницы ока. Неудивительно. Уровень профессиональной подготовки рядового бойца ГРУ таков, что, например, в НАТО при проведении штабных игр выведение из строя одного спецназовца приравнивается к уничтожению роты противника.

В. Тризняков, «ГРУ – это звучит гордо», издательство «Военспец», 2006 г.

* * *

Ранним утром в понедельник Хват проснулся с тяжелым сердцем и еще более тяжелой головой. Вчерашнее общение с Антоненко настолько выбило его из колеи, что по пути из Мячкова он завернул в кафе, потом в другое, потом избавился от «Ямахи» на платной автостоянке и продолжал колобродить еще бог весть сколько. Хмель за ночь частично выветрился, хотя моральное и физическое состояние все равно оставляли желать лучшего.

Дышать было трудно, несмотря на распахнутое настежь окно. То ли ветер изменил направление, то ли лесные пожары подступили к Москве слишком близко, но небо на горизонте представляло собой отвратительную серую пелену, а в воздухе стоял удушливый запах далекой гари. От нее не спасали ни расстояние, ни каменные заслоны зданий, ни чахлый сквер под окнами.

«Сейчас бы выскочить полуголым в лес, – подумал Хват, – да не в ближнем Подмосковье, сером от копоти, а где-нибудь в заповедных местах, да пробежать вдоль незагаженной реки километров пятнадцать во весь опор, во всю силу, да переплыть на другой берег, да потом обратно, вот, глядишь, хандра бы и рассеялась бесследно».

Он встал, высунулся в окно, вдохнул теплый воздух и закашлялся, как заядлый курильщик. Воздух был пропитан бензиновыми испарениями и гарью, к которым примешивался металлический привкус. По автостраде с гулом и свистом проносились машины. По жухлой траве газона петляли двое забулдыг, выискивающих пивные бутылки. Над крышами домов виднелись кирпичные трубы какого-то завода. Из них струились столбы белого дыма, постепенно смешивающегося с облаками.

Хвату сделалось не просто тоскливо, а тошно. Отойдя от окна, он постоял немного посередине комнаты, испытывая апатию и душевную усталость, потом заставил себя собраться и размялся немного, используя в качестве снаряда все подручные средства, включая громоздкие стулья. «Так можно и свихнуться от одиночества, – подумал он озабоченно. – Еще неделю-другую я, пожалуй, вытерплю, а потом опять потянет к никотину и алкоголю. Уже почти трое суток как числюсь в ГРУ, а до сих пор ничего толкового не сделано. Получается, что я не пришей к звезде бантик. Сколько можно колом груши околачивать?»

Чертыхаясь, он втиснулся в ванную, заставленную чужим хламом, стал под душ и несколько минут фыркал и отдувался под искусственным проливным дождем, почти таким же холодным, как настоящий, но жестким, известковым, воняющим хлоркой.

Хорошенько растершись полотенцем, весьма недовольный всем этим мутным утром и самим собой, Хват вернулся в комнату, чтобы прибрать постель, прежде чем отправиться завтракать.

Его трапеза ограничилась большой чашкой чая с парой черствых кусков хлеба, намазанных тем, что какой-то умник придумал называть «маслом крестьянским». Посмотрел на будильник – в который раз за сегодняшнее утро. До начала рабочего дня оставалось больше часа. Вряд ли такая важная птица, как Антоненко, является в свой офис ни свет ни заря. Значит, опять ждать, а потом опять лебезить, в надежде, что этот гад забыл о вчерашнем инциденте и все-таки возьмет Хвата на работу. Уже за одно это хотелось его убить. Правда, пока что Хват имел возможность убивать лишь время, и он приступил к этому занятию, включив телевизор.

Показывали повторение воскресной передачи «О, времена, о, нравы». Обычно он ее не смотрел, а тут вдруг увлекся. Во-первых, это было интереснее, чем пялиться в потолок или сомнамбулически бродить по квартире, косясь на оставленную Алисой гитару. Во-вторых…

Хват резко подался к экрану.

Речь в телепередаче шла о той самой коричневой чуме, с которой он, если так можно выразиться, соприкоснулся. Короткий сюжет о недавнем митинге членов партии «Феникс» сменился общим планом студии, наполненной людьми, желающими выяснить, что же все-таки роднит и что отличает понятия «патриотизм» и «национализм». Просветить их намеревался восседающий на почетном месте молодчик по фамилии Агапонов, являвшийся лидером партии. Хват обратился во внимание.

Первым слово взял ведущий, пожилой дядька с породистым, умным лицом.

Он бегло напомнил зрителям кое-какие приметы нового времени. Памятный погром в Царицыне, бесчинства таких же «футбольных фанатов» во время матча Россия—Япония, бритоголовые молодчики с заточенными прутьями арматуры, листовки с призывами убивать инородцев, рок-концерты, проходящие под соответствующими лозунгами, этнические чистки в районе метро «Петровско-Разумовская» и на рынке в Ясеневе, забитые до смерти эфиопы, кавказцы, вьетнамцы, узбеки, афганцы…

– Когда-то в Германии, – подвел итог ведущий, – все тоже началось со штурмовых отрядов. До поры до времени те тоже просто маршировали по улицам и якобы охраняли правопорядок. А в нужный час помогли Гитлеру вырвать власть и стали опорой самого людоедского строя в истории человечества. И произошло это с молчаливого согласия народа. Разве не похожую в чем-то картину наблюдаем мы сегодня в России?

Отвечать взялся не сам Агапонов, а какой-то правозащитник с козлиной бородкой. Один из тех, которые стоят горой за всевозможные свободы – проворовавшихся политиков, прогоревших шпионов и известных душегубов.

– Помилуйте! – воскликнул он.

«Никогда», – ответил ему мысленно Хват, но все же принялся слушать, как правозащитник наводит тень на плетень, передергивая факты и выдавая черное за белое.

– Да, – блеял он возмущенно, – Государственной думой действительно утвержден законопроект «О запрещении нацистской символики и литературы», представленный министром юстиции. Но на чью мельницу он льет воду? Нам говорят, что все исключения касаются лишь – цитирую – «художественных и, мнэ-э, научных публикаций, фильмов и других, мнэ-э, материалов, осуждающих нацизм либо излагающих исторические события, когда, мнэ-э, использование соответствующей символики, литературы не направлено на пропаганду идей нацизма»… Но, – негодовал правозащитник, – как тогда быть с художественными произведениями, которые являются памятниками тоталитарного искусства? Я имею в виду, например, фильмы Лени Ришен… Рифеншталь «Триумф, мнэ-э, воли» и «День, мнэ-э, свободы». Это ведь настоящие шедевры кинодокументалистики! Если следовать букве и духу представленного законопроекта, то они также должны быть запрещены. Правильно ли это?

«Правильно, – кивнул Хват. – Абсолютно правильно».

– Нет! – вскричал его телевизионный оппонент. – Ведь так можно очень далеко зайти. В любом художественном произведении можно при желании усмотреть сочувствие нацизму. Возьмите хотя бы известное стихотворение Эдич… Эдуарда Лимонова из сборника «Мой отрицательный герой», посвященное Герингу!

– Я не хочу брать это гнусное стихотворение, – заявил следующий герой передачи, представленный как маститый кинорежиссер, фамилия которого Хвату ни о чем не говорила. – И с какой стати мы должны позволять воспевать фашистских главарей? Нам что, мало урока Второй мировой? Мы открыли панацею от коричневой чумы?

Далее он напомнил господину правозащитнику о том, что проект федерального закона «О запрещении нацистской символики и литературы» не из пальца высосан, а разработан в соответствии с 29-й статьей Конституции Российской Федерации, направленной против пропаганды или агитации, возбуждающих социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду. Взять хотя бы скинхедов, которые открыто заявляют об идейном родстве с национал-социализмом, используя фашистские лозунги, атрибутику и символику. В распространяемой ими литературе прямо исповедуются идеологические воззрения Гитлера и Муссолини. Спекулируя на национальных и патриотических чувствах людей, доморощенные неофашисты делают ставку на маргинальную часть населения, а также на молодежь, легко заглатывающую экстремистскую наживку.

– Может быть, вы и меня относите к маргиналам? – шутовски осведомился Агапонов, развалившийся в кресле на специальном постаменте для главных героев передачи.

– Вы значительно хуже любого скинхеда и уличного подонка, – парировал кинорежиссер. – Вы один из тех, кто кидает в толпу воинственные лозунги, зарабатывая на этом политический капитал!

– Ах, ах, ах! – Агапонов схватился за сердце. – Надеюсь, тут у нас не Нюрнбергский процесс?

– К сожалению, нет, это просто ток-шоу в прямом эфире, – вставил ведущий. При этом он поморщился, досадуя то ли по поводу своей несдержанности, то ли по поводу того, что не имеет права выносить приговоров.

Кинорежиссер стиснул подлокотники кресла, как пилот перед катапультированием, и перешел на крик, явно забавляющий ухмыляющегося оппонента:

– В стране, где война с фашизмом унесла десятки миллионов жизней, возрождать гитлеровскую идеологию – это не только наглый вызов, это тягчайшее преступление.

– Так запретите мою партию «Феникс», – предложил Агапонов, – что же вы не запрещаете?

– Вы пользуетесь отсутствием правовой базы! В Уголовном кодексе имеются лишь две статьи, в соответствии с которыми наказываются действия, направленные на возбуждение национальной вражды и пропагандирующие геноцид…

– Двести восемьдесят вторая и триста пятьдесят седьмая, верно? – Агапонов лукаво прищурился. – Да, Бутырский межмуниципальный суд как-то вынес решение о ликвидации регионального отделения нашего общественно-политического движения. Сам генпрокурор Москвы настаивал на этом. И что? В конечном итоге нам запретили распространять газету «Русский порядок», знаете почему? – Агапонов фыркнул. – Потому что несовершеннолетние торговали ею в неположенных местах. Кроме того, решение суда распространялось только на деятельность московского отделения «Феникс» и никак не сказалось на деятельности движения в целом по России. Помните, любая наша база в провинции способна стать центральной, а у нас их сколько угодно – от Подольска до Ставрополя.

– Ваша база – помойка, – не удержался от реплики Хват. – Нет, скотомогильник. Во главе с вашим козлорогим вождем.

Пока он расхаживал по комнате, высказываясь подобным образом, в телестудии начались дебаты. Выстроившиеся возле микрофона люди поочередно задавали вопросы Агапонову, а тот, принимая одну позу вальяжнее другой, с ленцой высказывался на заданные темы. Кстати, многие из присутствующих разделяли точку зрения Хвата. Это чувствовалось и по самим вопросам, и по тону, которым они задавались.

Юноша девичьей наружности: «Под эмблемой свастики было пролито столько крови, человечество перенесло столько боли, что любые партии социал-националистического толка всегда будут ассоциировать только с фашистами…»

Агапонов: «Когда меня называют фашистом, я смеюсь этим людям в лицо. Вообще слово «фашизм» до сегодняшнего дня никто не может объяснить. «Фаш» означает пучок, ничего более. А если придерживаться истины, то фашизм был не в Германии, а в Италии. В Германии был национал-социализм».

Юноша (немного заикаясь): «Что в таком случае проповедуете вы?»

Агапонов (скучно): «Мы за национал-социализм. Страна находится в такой глубокой яме, в таком, извините за выражение, дерьме… Раньше мы жили при социализме. Сейчас живем при демократии, а ничего не изменилось к лучшему. Единственный выход – это здоровая национальная идея, призванная воссоединить и возродить три славянских государства».

Женщина с мужской прической: «В одной из ваших листовок я прочла, что вместо присяги новички произносят фразу «Россия или смерть!». С первой частью все понятно. Объясните, что подразумевает вторая?»

Агапонов (совсем уж скучно): «Для нас Россия, Украина и Беларусь – одно большое государство. Может быть, я даже соглашусь, что эта фраза для нас не совсем подходит. Больше бы подошло «Триединство или смерть!». Это наша главная идея, за которую можно и жизнь отдать.

– Отдашь, обязательно отдашь, – заверил его Хват. – Скорее раньше, чем позже.

А вопросы продолжали сыпаться, отлетая от его ненавистного знакомого, как горох от стенки.

Полная девушка (обхватывая микрофон не слишком пристойным жестом): «Кто финансирует организацию?»

Агапонов (посмеиваясь): «Сторонники у нас есть везде. В том числе и среди иностранных предпринимателей. Однако у организации «Феникс» нет никаких банковских счетов, прошу запомнить. Мы не коммерческая организация.

Полная девушка (чуть ли не заглатывая микрофон): «Тогда на какие средства возведена ваша военная база под Москвой?»

Агапонов: «Базу мы построили сами. Своими руками. (Показывает зрителям две пухлые пятерни, которые ему лучше бы спрятать подальше, например, под собственную задницу.) Это не база для тренировки каких-то боевиков Бен Ладена. Есть просто полоса препятствий в лесу, где молодых ребят мы готовим к службе в армии. У нас они проходят, скажем так, начальную военную подготовку».

Явно профессиональный журналист: «Откройте же секрет: каким образом ваша незарегистрированная организация получила под Москвой земельный участок для возведения так называемой полосы препятствий?»

Агапонов (кривясь): «Никакой участок мы не получали. Просто строим в лесу полосу препятствий. Это то же самое, что соорудить себе шалаш».

Журналист: «Допустим. Но на участок земли в лесу тоже необходимо получить разрешение».

Агапонов: «Да у нас настолько большие леса, типа Беловежской Пущи, что можно найти такое место, где даже лесники не ходят».

Журналист (противясь попыткам оттеснить его от микрофона): «Может быть. Но ваша полоса препятствий находится не в Беловежской Пуще! Я имею сведения, что это где-то недалеко от Электрогорска! И я прямо заявляю, что…»

Занявший место журналиста парень, обритый наголо: «Скажите, как долго вы состоите в Организации?» (Последнее слово произносится с благоговением.)

Агапонов: «Официально два года. Но я всегда этим жил. Можете назвать это смыслом моей жизни. Надеюсь, что очень скоро присутствующие проникнутся таким же духом патриотизма. Что запоют наши либералы, когда по стране прокатится очередная волна чеченских терактов? А она прокатится, можете не сомневаться. И очень скоро.

Очередной интервьюер: «Правда ли, что для тех, кто захочет выйти из вашей партии, есть только одни выход – вперед ногами?»

«Ложь! Наглая ложь! Если кто-то разочаровался в наших взглядах или идеологии, он может уходить. Никто никого не преследует и не будет приговаривать к смертной казни. Надо только прийти и заявить, что ты выходишь из организации, и объяснить причину».

«Что непозволительно членам вашей организации?»

«Употребление спиртных напитков и наркотиков».

«Что не простят соратники своему товарищу?»

«Предательства».

«Что последует за этим?»

«Наказание. Предателя могут исключить из организации, понизить в должности. (Всем своим видом Агапонов показал, что так легко виновник не отделается.) Для человека, с которого, скажем, снимают нашу символику, – это такое унижение, которое равносильно плевку в лицо».

«А если с него как с гуся вода?»

«Вот когда мы придем к власти, – многозначительно пообещал Агапонов, – тогда и разберемся с разными гусями. Посмотрим, что они за птицы, хе-хе…»

Подведения итогов Хват дожидаться не стал. Все и так было ясно. Предельно.

Он сидел в комнате один, машинально сжимая и разжимая кулаки, как будто ими можно было что-то изменить в этом мире.

* * *

Телефонный звонок застал Хвата в кухне, где он допивал свежезаваренный чай, стараясь не коситься на пепельницу, наполненную табачным крошевом, выпотрошенным из сигарет. Сигарет было около десятка – своеобразный рекорд за последнее время. Вливаемая в себя жидкость помогала переломить похмелье, но усиливала желание затянуться никотиновым дымом.

Прихватив чашку, Хват перешел в комнату и взял мобильник, высветивший номер Реутова.

– Слушаю, – сказал он, догадываясь, что ничего хорошего в ответ не прозвучит.

– Почему ты дома, а не на рабочем месте? – поинтересовался Реутов.

– Вы имеете в виду летный клуб? – спросил Хват.

– Я имею в виду офис нашего общего знакомого. Вы нашли общий язык?

– Отчасти.

– Мне не нравится такой подход к делу. Что значит «отчасти»?

– Боюсь, моя кандидатура клиента не вполне устроила.

– Гонор свой показывал?

Хват прикинулся, что неправильно понял собеседника.

– Нет, он вел себя вполне прилично, если это выражение применимо к законченным говнюкам.

– Я о твоем гоноре, – процедил Реутов. – Небось фортель какой-нибудь выкинул?

– Никак нет.

– Тогда в чем дело?

– Клиент колеблется. Может, подозревает что-то, может, перестраховывается. Не могу же я его силком заставить оказать мне доверие.

– Можешь! Должен! Сделаешь! – Реутов ронял слова, словно хлесткие удары кнута, заставляя Хвата морщиться и переступать с ноги на ногу. – Или он выберет тебя, или подыщет тебе замену. Ты этого хочешь?

– Не этого.

– А чего?

– Когда мы совершали пробный полет, – стал пояснять Хват, – я подумал о том, как просто избавиться от этой гниды простым креном вертолета. И еще я подумал, что наш клиент не стал бы отмалчиваться, предложи я ему выбирать между свободным падением и жизнью. Пусть бы даже это была жизнь за решеткой.

– Понятно, – протянул Реутов с такой интонацией, что не нужно было находиться рядом, чтобы почувствовать накал его негодования. – Вот, значит, почему ты торчишь дома, вместо того чтобы выполнять задание. Прокатил пассажира с ветерком? Так прокатил, что он видеть тебя за штурвалом не желает? И что дальше?

– Не могу знать, – честно признался Хват.

– Зато я знаю! Двадцать четыре часа на исправление ошибки! Нет, двенадцать часов! Восемь! – Казалось, выкрикивая эти слова, Реутов плюется и подпрыгивает на месте, как чайник, наполненный бурлящим кипятком. – Делай что хочешь, но результат должен быть положительный. Об исполнении доложишь. В противном случае советую тебе застрелиться. Все понял?

– Нет.

– Что же тебе непонятно, капитан?

– Из чего стреляться, товарищ полковник? Табельное оружие мне пока не выдали.

– В таком случае, – зловеще произнес Реутов, – воспользуйся какими-нибудь подручными средствами. Бельевая веревка, кухонный нож…

– Бритва, – подхватил Хват, – уксусная эссенция, крысиный яд.

– Веселиш-шься?

В коротеньком слове оказалось значительно больше шипящих звуков, чем это предусмотрено фонетическими правилами.

Хват спохватился и отрапортовал:

– Никак нет, товарищ полковник. Поводы для веселья отсутствуют. Разрешите выполнять приказ?

Подмывало ляпнуть что-нибудь про подготовку к добровольному уходу из жизни, но Хват прикусил язык. Ершился он не из вредности, а от сознания своей вины. И то, что полковнику не терпится стать генералом, – не повод для зубоскальства.

Реутов уловил перемену в настроении подчиненного и вздохнул:

– Выполняй. И прошу тебя, без фокусов. Обстановка и без тебя накаленная.

– В тротиловом эквиваленте?

– Типун тебе на язык! И вообще прибереги запасы остроумия на потом. Если оно понадобится.

– Что случилось? – насторожился Хват, услышав в голосе Реутова непривычную подавленность.

– Перестарались мы, – прозвучало в ответ. – Удавку чересчур сильно затянули.

– Удавку?

– Экономическую, капитан, всего-навсего экономическую. Клиент не совершил покупку, понимаешь? Денег у него в обрез, вот и жмотничает. Необходимо его выручить, только вот как? Не мешок же с баксами в кабинет подкидывать. – Реутов досадливо крякнул. – Ладно, аналитики что-нибудь придумают, но не могу же я доложить начальству, что клиент отказался не только от вертолета, но и от нашего пилота. Рвать «Феникс» начнем не раньше, чем будет обнаружен тайник со взрывчаткой и детонаторами, так что сам понимаешь…

– Дело на контроле в Кремле, – сказал Хват. – Я не забыл, товарищ полковник. Никуда господин Антоненко от меня не денется. Кажется, я знаю, чем его приманить. Клюнет, обязательно клюнет.

– Поделишься соображениями?

– Важен результат, не так ли?

– Положительный, – уточнил Реутов.

– Он будет, – пообещал Хват. – Только пусть президент летного клуба разрешит мне попользоваться вертолетом.

– Считай, что машина в твоем распоряжении, капитан. – Еще что-нибудь?

– Оружие.

– Ладно, разрешаю не стреляться, – хохотнул Реутов. – Поручим грязную работу кому-нибудь другому. Шутка.

– Лучше меня подобную работу никто не выполнит. Тоже шутка. Наверное.

– Вечером заказ доставят по адресу. Все?

– Этого вполне достаточно, – заверил Хват и попрощался.

Похмельную хандру как рукой сняло. Вместе с чувством вины и неуверенностью. Если с фашистскими выкормышами расправится не Хват, то кто? Если кто-то другой, то почему не Хват?

– Потому, – пробормотал он.

И этим было все сказано.

Глава тринадцатая

Москва. Ru опубликовала сокращенный текст доклада «Наци-скины в современной России» заведующего отделом ювенологии Центра новой социологии и изучения практической политики Тараса Александрова, крупнейшего сегодня в стране эксперта по движению скинхедов. Из доклада следует, что число скинхедов к настоящему моменту достигает в России 150 тыс. человек. В Москве и ближнем Подмосковье сейчас, по разным оценкам, от 15 до 20 тыс. скинхедов; в Петербурге и окрестностях – до 10 тыс.; в Нижнем Новгороде – свыше 5 тыс.; в Ростове-на-Дону – свыше 3 тыс.; в Пскове, Калининграде, Екатеринбурге, Краснодаре – свыше 2 тыс.; в Воронеже, Самаре, Саратове, Красноярске, Иркутске, Омске, Томске, Владивостоке, Рязани, Петрозаводске – по нескольку сотен. Суммарно же нацистские сообщества существуют приблизительно в 100 городах.

Информация сайта Москва. Ru, приуроченная к подготовке празднования очередного дня рождения Адольфа Гитлера.

* * *

Прокатившись в метро, Хват чуть ли не бегом вернулся на автостоянку, где вчера оставил «Ямаху», и с радостью убедился в том, что мотоцикл не лишился ни одной из своих хромированных деталей.

– Вот и я, – нашептывал Хват, как будто перед ним находился верный скакун, а не бездушное нагромождение металла, резины и пластмассы. – Как ты тут без меня? Скучал?

Охранник стоянки, украдкой наблюдавший за этой странной сценой, не слышал, чтобы мотоцикл что-то ответил, но почему тогда лицо владельца озарилось улыбкой, как будто на него упал солнечный зайчик? Гм, сказал охранник и пошел вдоль строя автомобильных капотов, которые ему никогда ничего не говорили. Вид у него был слегка озадаченный.

А Хват оседлал «Ямаху», пронесся с ветерком до ближайшего пустынного сквера, где, спешившись, набрал телефонный номер, значившийся на визитной карточке Антоненко.

– Кто его спрашивает? – прощебетала секретарша, услышав просьбу соединить с боссом.

– Михаил, – назвался Хват.

– Просто Михаил?

– Нет, не просто. Его высочество Михаил Первый.

– У нас в компании не принято шутить в рабочее время, – произнесла секретарша голосом Снежной королевы. – Позвоните как-нибудь первого апреля, ваше высочество. Будьте здоровы.

– Эй, погодите, – заорал Хват в трубку. – Моя фамилия Долин, я по поводу вертолета. Антоненко ждет моего звонка.

– Так бы сразу и сказали… Минутку…

Голос Снежной королевы бесследно растаял, а телефон принялся исполнять одну и ту же бравурную мелодию, медленно, но уверенно доводящую Хвата до белого каления. Проклянув изобретателя этой электронной шарманки, он перешел к мысленным ругательствам в адрес собственного руководства, затеявшего столь многоходовую комбинацию, вместо того чтобы ликвидировать лидера «Феникса» самым быстрым и необременительным способом. Кто бы мог подумать, что всесильное ГРУ однажды будет вынуждено мириться с гибелью десятков невинных граждан, лишь бы не испортить дипломатические отношения с Америкой и Европой?

«О, времена, о, нравы!» – вздыхают свидетели ушедшей эпохи, и они не правы. Никаких нравов больше не осталось, ни хороших, ни плохих. И время нынче вовсе не время, а деньги. На них пересчитывают отмеренную им жизнь нынешние герои, такие, как Олег Григорьевич Антоненко, бросивший в трубку:

– Слушаю.

– Здравствуйте… – Щека Хвата дернулась. – Олег Григорьевич… Михаил вас беспокоит, летчик.

– Это я уже понял. Что надо?

– Вы обещали подумать насчет моего трудоустройства.

– И ты решил мне об этом напомнить…

– Я просто хочу знать, на что мне рассчитывать, вот и все.

Сосредоточенно посопев, Антоненко неохотно признался:

– Не уверен, что я приобрету вертолет именно в вашем авиаклубе. Слишком неудобные условия оплаты.

– Как же мне теперь быть? – подпустил тревожных интонаций Хват.

– А как был, так и будь. Если понадобишься, я сам тебя найду. Через месячишко, не раньше…

Это была ложь чистейшей воды. Завуалированный отказ, причем не такой уж и вежливый. Антоненко общался с собеседником в манере барина, вынужденного объясняться с холопом.

– Я мог бы переговорить с руководством насчет оплаты, – предложил Хват. – Иногда президенту бывает достаточно моего поручительства.

– Не вижу в этом необходимости.

– Но вы же сами сказали, что…

– Я отлично помню, что я сказал, а чего не говорил, – высокомерно произнес Антоненко. – Так вот, я не говорил, что мне нужна протекция пилота вертолета. Подобные вопросы я привык утрясать сам. Кроме того, мое желание обзавестись вашей полосатой стрекозкой резко поубавилось.

– Почему? – оторопел Хват.

После непродолжительного молчания из трубки донеслось безрадостное признание:

– Оказывается, полеты над Москвой запрещены. Это в корне меняет дело. Я, например, хотел показать Кремль с высоты птичьего полета своему сынишке, Артемке. – Антоненко повысил голос: – Собирался оборудовать на крыше городского дома вертолетную площадку. Теперь все мои планы похерены…

Причина для разочарования у благодетеля «Феникса» могла быть только одна. Антоненко действительно намеревался использовать вертолет в пределах городской черты. Хват почувствовал себя рыболовом, с крючка которого вот-вот сорвется хищная рыбина. Охотником, из-под носа которого уходит добыча.

– Все это чушь собачья! – воскликнул он.

– Что ты называешь чушью? – возмутился Антоненко. – Мою задумку устроить посадочную площадку на крыше?

– Да нет же, – поспешил поправиться Хват. – Я о запрете на полеты над Москвой. Он не на всех распространяется.

– Неужели? – В этом якобы саркастическом вопросе прозвучало и плохо скрываемое любопытство.

– Есть рожденные ползать, а есть рожденные летать.

– И ты, разумеется, принадлежишь ко второй категории.

– Берусь доказать это сегодня же, – сказал Хват, в голове которого созрело довольно оригинальное решение проблемы. – Вы где живете?

– Зачем тебе это знать? – насторожился Антоненко.

– Хочу подать карету к вашему подъезду.

– Карету?

– Воздушную. Назовите место и время, и я подлечу на вертолете точно в срок.

– Любишь риск?

– Люблю щедрых хозяев, – сказал Хват. – Совершив самовольный вылет, я потеряю место пилота в «Седьмом небе», но зато получу место телохранителя владельца компании «Айсберг». По-моему, овчинка очень даже стоит выделки. Но получать я хочу не тысячу семьсот пятьдесят, а две с половиной тысячи долларов. Что скажете на мое предложение?

– Ну ты и жук, – протянул Антоненко, начавший осознавать, что у него появилась возможность обзавестись вертолетом бесплатно.

– Главное, что майский, а не навозный.

– Между ними есть разница?

– Один умеет летать, а второй только и делает, что носится со своим дерьмом, – бойко ответил Хват, не преминув добавить в уме: «В точности, как ты, Олег Григорьевич. Говнюком живешь, говнюком и помрешь, сколько одеколонами ни обливайся».

– Я живу в Седьмом Ростовском переулке, – медленно произнес Антоненко. – Это элитный дом, он там один такой на всю округу. Если ты не пьян, не обкурен и не белены объелся, то я готов подъехать к четырем. Успеешь?

– Давайте лучше к двум. Не люблю тянуть резину.

– А ты мне начинаешь нравиться, Михаил.

– Рад стараться, – дурашливо рявкнул Хват. – Разрешите выполнять?

– Разрешаю, – ласково произнес Антоненко, прежде чем отключил телефон.

«А ведь он действительно убежден, что обаял меня своими разглагольствованиями и посулами, – размышлял Хват, пригнувшись в седле мотоцикла, уносящего его в сторону Мячкова. – Всю эту зажравшуюся публику губит самонадеянность. Они даже не в состоянии предположить, что кто-то видит их такими, какие они есть на самом деле. Как же я ненавижу всех этих прожорливых тварей. И если имя им – легион, то очень скоро ряды этого легиона слегка поредеют».

Километры мелькали за километрами, а Хват все никак не мог решить, стоит ли поставить в известность начальство о своем намерении фактически угнать вертолет, принадлежащий авиаклубу «Седьмое небо». В конце концов он решил не звонить ни Реутову, ни тем более Васюре. Начнутся совещания, обсуждения. План Хвата подвергнется сначала тщательному анализу, а потом корректировке. Но кто подсчитает, во сколько новых человеческих жизней это обойдется? Нет, в данной ситуации терять время было нельзя. Его вообще никогда нельзя терять, время. Уж слишком стремительно оно летит. И обратного хода не имеет.

Закон мироздания.

* * *

Элитный дом в Седьмом Ростовском переулке проектировали для чего угодно, но только не для выполнения функций посадочной площадки, пусть даже для таких миниатюрных вертолетов, каким являлся «EXEC-162F». Почти целиком состоящий из балконов, гранитных цоколей, эркеров и застекленных поверхностей, он был покрыт настолько причудливой по форме кровлей, что сам Карлсон не сыскал бы на ней места для мягкой посадки.

«Интересно, а почему это Антоненко так волнует проблема полетов над Москвой? – думал Хват, совершая повторный вираж над домом. – Намеревается лично выгрузить взрывчатку в условленном месте? Вряд ли, к физическому труду он не приучен. Значит, собирается поручить тягать мешки мне. Если так, то жизни мне отмерено всего ничего. С одной стороны, обидно, но с другой – велика вероятность, что на поиски тайника мы отправимся вместе. Скорей бы».

Вот уже в третий раз облетая по кругу здание, выложенное из шикарного кирпича нежно-персикового цвета, Хват пытался обнаружить внизу присутствие своего заказчика, но подъездная площадка оставалась совершенно безлюдной, хотя часы показывали начало третьего. Плохо. Скорее всего, наиболее бдительные жильцы уже оповестили охрану о подозрительном вертолете, и за ним ведется самое пристальное наблюдение.

Хват выругался. Рация вертолета была отключена, но нетрудно было представить себе, что происходит сейчас в эфире. Разгневанные голоса диспетчеров пытаются докричаться до нарушителя воздушного пространства, грозя ему всеми карами небесными. Лютуют представители спецслужб, опасающиеся теракта, в том числе генерал Васюра, не ожидавший такого поворота событий. Может быть, об инциденте уже доложено президенту или министру обороны, и тогда за маневрами вертолета бдительно следят войска ПВО. Долбанут ракетой – и поминай как звали…

Пройдясь в двадцати метрах над площадкой перед домом, вертолет взмыл в небо, провожаемый взглядами десятков людей. Уличные зеваки задирали головы, прикрывая глаза от солнца, чтобы получше разглядеть механическую стрекозу, нарушившую покой квартала. Жильцы дома приникали к своим окнам из тройных стеклопакетов. Некоторые из них что-то возбужденно кричали в телефонные трубки. Их голоса были тревожными и пронзительными, как у чаек, обнаруживших, что облюбованная ими скала оказалась не такой уж неприступной.

Усиливая общее смятение, к дому подкатила фиолетовая «Вольво», похожая на обтекаемый баллистический снаряд, и с истеричным визгом притормозила возле пандуса, ведущего ко входу в элитный дом. Корпус автомобиля еще продолжал раскачиваться на подвесках, когда из распахнувшихся дверей выскочили двое охранников и, раскорячившись на манер заправских фэбээровцев, принялись целиться в небо из пистолетов, сжимаемых двумя руками.

– Он улетел, он улетел, шеф, – верещал один из них в портативный микрофончик, прикрепленный на уровне перекошенного рта. – Как меня поняли? Как поняли меня?

Второй молча глядел вверх; сустав его указательного пальца, положенного на спусковой крючок, побелел от напряжения.

Несмотря на воинственный вид, парни еще никогда не бывали в серьезных переделках, а потому представляли собой для мирных граждан значительно бóльшую угрозу, чем скрывшийся за соседними зданиями вертолет. Каждый из них был готов открыть пальбу хоть сию секунду, оправдывая свою высокую зарплату, бесплатное питание и высокое покровительство хозяина. В глазах охранников чудился безумный блеск, который можно заметить у спущенных с поводка доберманов.

Это были новички, взятые Антоненко из так называемого спортивно-тренировочного лагеря «Феникс». Не то чтобы он опасался за свою безопасность, но ездить без охранников ему не позволял статус видного бизнесмена, а прежние не пожелали работать за идею. Пока что доморощенные бодигарды получили оружие, мобильную связь и приличные костюмы из хозяйских запасов, а что касаемо обещанного оклада, то тут все зависело от успеха намеченной на ближайшие дни операции. Будущее Антоненко от нее тоже зависело, так что он очень огорчился, не увидев угнанного пилотом вертолета.

Его задержала одна из тех самых автомобильных пробок, о которых так много говорили в авиаклубе «Седьмое небо». И теперь, глядя на небо из своего черного «мерседесовского» внедорожника, рыло которого едва не касалось заднего бампера «Вольво», Антоненко чувствовал себя обманутым. Если его душа и пела, то мелодии эти по своему настроению соответствовали похоронным маршам.

– Что делать, шеф? – нервозно спросил охранник, догадавшись наконец, что вести переговоры можно без всякой радиосвязи.

– Может, начать преследование? – предположил второй.

Неужели они верили, что машина способна нагнать вертолет по переполненным столичным улицам? Неужели они полагали, что их хозяин знает, как ему быть дальше?

– Спрячьте пушки, придурки, – сказал им Антоненко, столь же мрачный, как и его джип, смахивающий на катафалк. Выбравшись наружу, он обвел взглядом любопытных, собравшихся возле дома, и хотел проследовать к двери, когда какой-то малец восторженно завопил:

– Возвращается!

– Гляди-гляди, и правда!

– Летит!

Люди, собравшиеся вокруг стоянки для жильцов дома, заволновались, запрокидывая головы, прикрывая глаза ладонями, обмениваясь впечатлениями. В предвкушении бесплатного представления они казались почти одухотворенными.

* * *

Антоненко тоже просиял. Вертолет, вынырнувший из-за дальних крыш, стремительно приближался. Михаил оказался не только опытным пилотом, но и весьма ответственным человеком.

– Молодец, умеет держать слово, – воскликнул Антоненко, который сам вряд ли исполнил хотя бы одно обещание в своей жизни.

– Воздушная тревога! – дурашливо заорали в толпе зевак.

– Что он сказал? – запаниковал охранник со скошенными к микрофону губами.

– Стрелять? – обреченно спросил второй, не сводя глаз с неумолимо увеличивающегося вертолета. Его лицо подергивалось от отчаянной решимости то ли умереть на месте, то ли пуститься наутек.

Стальные полозья, заменявшие вертолету шасси, едва не касались крыш автомобилей, едущих по переулку. Совершив изящный крен влево, он удалился от проезжей части и, проскользнув между деревьями, взял курс на пандус, где смешались в кучу люди и машины Антоненко.

«Садись», – просигналил он рукой.

«Нет», – покачал головой Хват в своей прозрачной кабине.

Он заставил вертолет зависнуть в каких-то полутора метрах от мостовой. Ветер шевелил волосы собравшихся, трепал их одежду, швырял в их прищуренные глаза и оскаленные рты взвихренную пыль.

«Садись немедленно!» – Антоненко повторил жест, но на этот раз нетерпеливо.

Вертолет сорвался с невидимой нити, на которой висел, и устремился прямо на него. Оба охранника, заподозрив, что свихнувшийся летчик идет на таран, метнулись в стороны. Один очертя голову сиганул с трехметрового пандуса в кусты роз. Второй, пригибаясь, как под ураганным обстрелом, побежал вдоль здания, вряд ли соображая, куда он спешит и зачем.

– Падаль трусливая, – надрывался Антоненко, у которого от страха парализовало ноги, – быдло, скоты, шакалы!

В следующее мгновение на него упала тень, и он зажмурился. Ему показалось, что полосатая махина снесла ему голову с плеч, и лишь чуть позже он осознал, что напугавшее его прикосновение совершила всего-навсего человеческая рука.

– Подтягивайтесь же, Олег Григорьевич, – приговаривал Хват, продолжая затаскивать своего нового патрона в кабину. – Ну, еще чуть-чуть.

– Ты что творишь? – слабо возмутился Антоненко, удерживаемый за воротник пиджака. – Отпусти немедленно. Никуда я не полечу.

– Вы уже летите. Мы летим.

Это было произнесено так просто, что не поверить было нельзя. Обмерший Антоненко напряг руки, упал всем туловищем на пол и, болтая в воздухе ногами, спросил:

– На какой высоте?

– Метров пятнадцать, не больше.

– Ерунда какая…

Пробормотав эти слова, Антоненко потерял сознание.

* * *

«EXEC-162F» стоял на лужайке, неплохо гармонируя с окраской окружающих берез. Было тихо и очень красиво. Хотелось вдыхать лесной воздух полной грудью, но запах гари постоянно напоминал о себе, просачиваясь сквозь ряды елей.

– Хорошо как, – мечтательно сказал Антоненко, прислонившийся к вертолету с травинкой в зубах. – Так бы и остался здесь. Крутишься, суетишься, добиваешься чего-то, а зачем? Счастье-то вот оно, рядом. Простое, неприметное.

Хват недоверчиво покосился на него:

– Не очень вы похожи на человека, который способен жить в такой глуши.

– Способен, Михаил, способен. Но не имею права на счастье.

– Почему, Олег Григорьевич?

– Моя историческая родина порабощена инородцами, – проникновенно произнес Антоненко. – Как же я могу думать о личном счастье, пока славянские народы находятся под чужеземным игом?

Судя по благосостоянию спонсора партии «Феникс», ни аскетизм, ни фанатизм ему присущи не были. Не позволяя губам растянуться в презрительной усмешке, Хват отвернулся и коротко бросил:

– Дятел.

– Что ты сказал? – насторожился Антоненко.

– Слышите? Дятел стучит: р-р-ра-та-та-та… Он долбит дерево и будет долбить, пока не доберется до личинки. Так и целеустремленный человек, вроде вас. Ни за что от своего не отступится.

Обдумав сравнение, Антоненко решил, что оно ему определенно не нравится, и проворчал:

– Я, Михаил, не за личинками охочусь.

– Ясный перец, – согласился Хват. – У вас цели ого-го.

– Откуда ты знаешь, какие у меня цели?

– Слушаю, примечаю.

– А! – Антоненко польщенно засмеялся. – Проникся, значит, моими идеями?

– Еще как! – Произнеся эти слова, Хват тщательно прочистил горло и сплюнул в кусты.

– Понравилось? – повысил голос Антоненко.

– Ага! – откашливание сменилось поочередным продуванием ноздрей.

Беседовать с этим мужланом о высоких материях было неприятно. Поморщившись, Антоненко прошелся вдоль вертолета, поглаживая ладонью его полосатый корпус. Остановился. Резко обернулся и посмотрел на пилота в упор:

– Как думаешь со «стрекозкой» поступить? Отгонишь обратно?

Хват, продолжая изображать из себя недалекого простофилю, поскреб затылок:

– А чего туда-сюда мотаться? Забирайте вертушку, и дело с концом. Насколько я понимаю, загвоздка состояла в полетах над Москвой. Теперь вы убедились в том, что это вполне возможно?

– Убедился, – кивнул Антоненко, живо вспоминая, как висел между небом и землей, удерживаемый пилотом за шкирку, словно паршивый котенок. Это своеобразное похищение убедило его в одном: Михаил – человек решительный, сильный и отчаянный, следовательно… от такого нужно избавляться как можно быстрее. Сильные, решительные и отчаянные люди хороши лишь при проведении силовой акции, а потом превращаются в балласт.

«В опасный балласт», – добавил про себя Антоненко, после чего улыбнулся:

– Ну что ж, Михаил, остается перегнать вертолет на мой участок в Жуковке-три.

– Э нет, остается еще кое-что, – воскликнул Хват с тем хитрым выражением, которое часто можно заметить на лицах наивных лохов. – Сначала вы должны съездить в авиаклуб и оплатить покупку. Иначе на меня в розыск подадут, как на вора. А Уголовный кодекс чтить надо.

– Конечно, – улыбнулся Антоненко еще шире, еще лучезарнее. – Сейчас мы это уладим.

Он тут же набрал телефонный номер Нишарина и вступил с ним в нудные препирательства, продолжавшиеся никак не меньше десяти минут. Президент «Седьмого неба» требовал немедленного возврата «Иксэка» на летное поле, а президент «Айсберга» врал, что пилот вертолета пьян и никуда лететь не в состоянии. Закончилось это тем, что Антоненко твердо пообещал прислать завтра секретаря-референта с суммой, предусматривающей возмещение морального ущерба, причиненного Нишарину. Услышав, что ему заплатят уже не сто семьдесят, а сто восемьдесят пять тысяч долларов, президент авиаклуба издал хрип, напоминающий предсмертный, и сдался.

– Вы приличный человек, и я рад, что мы достигли полного взаимопонимания, – сказал ему Антоненко. – Ждите перечисления. Три, максимум пять банковских дней… Премия? Завтра подошлю к вам человечка, он рассчитается… Да, да… Конечно… Всего хорошего.

Отключив трубку, он повернулся к Хвату:

– Доволен? Теперь полетели в Жуковку. Тебя оттуда забросят, куда скажешь. Ты, кстати, где проживаешь?

Хват назвал адрес прописки Михаила Долина, которым являлся с недавних пор, и, памятуя наставления Васюры, добавил:

– Мне туда сейчас никак нельзя.

Задача состояла в том, чтобы напроситься в гости к Антоненко и постараться не выпускать из виду вертолет. Ведь за штурвал мог сесть какой-нибудь другой пилот, и тогда операция ГРУ не достигнет своей главной цели: добраться до радиодетонаторов. Но Антоненко не желал вникать в проблемы разведывательного управления. И в проблемы отдельно взятого спецназовца тоже вникать не хотел.

– С женой поругался? – спросил он со слишком отсутствующим выражением лица, чтобы принять его за живое участие.

Антоненко прекрасно помнил слова Хвата о том, что тот предпочитает жить один. Это была попытка подловить собеседника на противоречии, но слишком уж дешевая, непрофессиональная.

– Нет у меня жены, – сказал Хват, – а домой нельзя, потому что менты меня пасут, такие дела, Олег Григорьевич.

– Уж не уголовник ли ты, Михаил?

– Какой там уголовник. Двинул одному в рог, а он юридически подкованным оказался. Короче говоря, где-нибудь отсидеться нужно.

– Правильно, – важно сказал Антоненко. – Обязательно отсидись. Где-нибудь. А пока что полетели в Жуковку. – Он забрался в кабину вертолета, тем самым приглашая Хвата последовать его примеру, но тот продолжал топтаться на месте. – В чем дело? – резко спросил Антоненко.

– Вот думал деньжат у вас перехватить. Чтобы перекантоваться, пока суд да дело.

Правая пятерня Антоненко сложилась «пистолетиком», который бы очень смахивал на фигу, если бы не указательный палец, направленный собеседнику в грудь:

– Твои проблемы – это только твои проблемы. Я никогда не одалживаю денег, никому.

Именно на это Хват и рассчитывал, когда обратился к «хозяину» за помощью, без которой вполне мог обойтись. Но приглашения переночевать в загородном особняке так и не последовало. Как видно, Антоненко не доверял посторонним не только свои деньги, но и постельное белье.

Глава четырнадцатая

В ходе военных операций спецназ ГРУ имеет стандартную военную структуру: отделение, взвод, роту, батальон, бригаду. Но эта структура не может быть использована при выполнении агентурной деятельности. В семи случаях из ста в подобных делах бывает задействовано от одного до двух человек, чтобы не допустить утечки информации. Каждая операция спецназа индивидуальна и не похожа на другую; план вырабатывается всякий раз новый, он не должен повторять пройденное, поскольку это резко снижает эффект неожиданности. Кроме того, цепочка командования предельно укорачивается с целью ускорения прохождения приказов. При разведоперациях используется простая и гибкая система командования. Базовым подразделением спецназа является разведывательная группа спецназа (РГСН). В том случае, если это простая боевая единица, командование зачастую принимает на себя высшее начальство.

Приложение о точной организации спецназа ГРУ на разных уровнях.

* * *

В Москву Хвата повез вертлявый водитель в таких непроницаемо-черных очках, что хоть прямо из машины на паперть – милостыню Христа ради собирать. На любой вопрос о своем шефе он отвечал однообразным: «Оно тебя колышит?» Но в остальном оказался парнем разговорчивым и эрудированным.

– Глянь-ка направо, – сказал он, когда машина еще только начала разгоняться по Рублевскому шоссе. – Видишь, дворец стоит?

– Да тут куда ни плюнь дворец, – пробормотал Хват, хмуро любуясь проплывающими мимо шедеврами архитектуры.

– Я про самый большой, который на мавзолей похож. Аборигены его Тадж-Махалом зовут.

– Он, наверное, где-то гектар земли занимает?

– Всего-навсего семьсот метров, – разочаровал Хвата водитель. – Не считая, правда, всяких там халабуд для гостей, прислуги и флигелечков со смехуечками. – Он захихикал. – Когда хозяин гулянья устраивает, в крытом бассейне с полсотни блядей плескается, на теннисном корте собачьи бои проходят, а в специальной беседке с колоннами артисты концерты на всю округу закатывают.

– Какой-нибудь заслуженный уголовный авторитет республики дом построил? – предположил Хват.

– Сказанул тоже, «авторитет»! Мавзолей-то на сто лимонов с лихуем тянет, бандит себе такого позволить не может. Какой-то министр там проживает, с честным взглядом и озабоченной ряшкой.

Не успел Хват как следует переварить информацию, как водитель провозгласил:

– А это вот Чигасово. Ну, «гусиное гнездо», проще говоря. Каждый скромный коттеджик – десять лимонов. Тут, в основном, сошки помельче ютятся. Ветераны рыночной экономики, блин.

– Интересно бы на их налоговые декларации посмотреть, – проворчал Хват, которому на самом деле хотелось пройтись по чигасовскому гнездовью с полным снаряжением спецназовца и взводом удалых ребятишек с огнеметами.

– А что декларации! – воскликнул водитель, который в своих очечках прирожденного слепца вряд ли сумел бы прочитать хоть строчку любого документа. – Какой толк в этих декларациях, блин! Кто их читает? Сосед по даче?

– Ты рассуждаешь так, словно наш шеф другим миром мазан.

– Ты шефа не трожь. Оно тебе надо? Вот шепну, что ты больно любопытный, сразу язык за зубами держать научишься. Олег Григорьевич к моему мнению прислушивается.

– И что из этого следует?

– Это как поглядеть. Накроешь поляну – ничего не последует. А не то…

Фраза осталась незаконченной, но разгадать ее недосказанный смысл было несложно.

– Вот что, – сказал Хват после недолгого размышления, – давай-ка мы с тобой лучше помолчим, парень. Молча довезешь меня до «Охотного ряда», там попрощаемся и, надеюсь, снова увидимся не скоро.

– Я тебе в извозчики не нанимался, – нагло заявил водитель. – Выйдешь на Окружной, вот и весь сказ. Не барин, на общественном транспорте доберешься.

– Останови машину, – скучно сказал Хват.

– В чем дело? – занервничал водитель.

– Сейчас узнаешь. И очень советую тебе затормозить без моей помощи.

«Тойота» съехала на обочину, шурша гравием. Некоторое время тишину нарушало лишь урчание двигателя, работающего на холостых оборотах.

– Ну? – спросил водитель, попытавшись придать своему тону вызов.

– Сними очки, – сказал Хват.

– Зачем? – в возгласе без труда угадывалась близкая истерика.

– Сними. Я хочу видеть перед собой твои глаза, а не эти дурацкие стекляшки.

– Очки как очки. Хочу – ношу, хочу – нет. – С этими словами водитель выполнил пожелание своего странного пассажира и втянул голову в плечи, явно опасаясь внезапного удара.

– Тебя как зовут? – спросил Хват.

– Виктор. И что с того?

– Ты, Витя, запомни, пожалуйста, что я стукачей на дух не переношу. Запомнил?

– Да. – Глаза водителя моргали все чаще, косили все отчаяннее.

– Кроме того, – бесстрастно продолжал Хват, – у меня на тебя гораздо более серьезный компромат имеется.

– Какой компромат?

– Ну, ты вот, к примеру, о хозяине своем исключительно в среднем роде говоришь. Я тебя спрашиваю: «У Антоненко баба есть?» – а ты мне: «Оно тебе надо?» – Хват очень похоже скопировал интонацию водителя. – И так неоднократно. Выходит, шеф – оно. Как думаешь, понравится ему это?

– Херня какая-то, – пробормотал слегка успокоившийся водитель. – Мелешь чушь всякую. – Он взялся за рычаг переключения скоростей.

– Погоди, – остановил его Хват. – Я еще не все сказал. Ты, Витя, в своих очечках смотришься довольно херово, но еще хуже будешь смотреться, если вместо них появятся два синяка. Даже посреди праздничной поляны. Вспоминай об этом всякий раз, когда в твою голову будут приходить разные глупые идеи. Договорились?

– Договорились, – буркнул водитель. За всю воспитательную беседу он посмотрел в глаза собеседнику лишь один раз, и этого оказалось достаточно, чтобы на его висках проступили и больше не просыхали крупные бисерины пота.

– Тогда трогай. Куда ехать, помнишь?

– «Охотный ряд».

– Молодец. Оказывается, ты не безнадежен, Витя.

Выдавивший из себя чуть смущенную улыбку, водитель сделался похожим на человека, мающегося животом. Было ясно, что ему ужасно хочется подстроить Хвату какую-нибудь пакость, но было ясно также и то, что он сто раз подумает, прежде чем решится перейти от замыслов к делу.

Что и требовалось доказать.

* * *

Вечером Катя устроилась перед телевизором и принялась бездумно переключаться с канала на канал, думая о своем. Это был ее клуб кинопутешествий. Клуб одиноких сердец.

Мелькали на экране всезнающие обозреватели и развеселые шоумены, зубоскалили пародисты, приплясывали от избытка чувств артисты, двигали силиконовыми губами певицы. Катя смотрела на все это пестрое карнавальное шествие, а видела перед собой брата.

По ее убеждению, Миша пропадал. Не спивался, нет – он не принадлежал к числу тех мужчин, которые валяются под заборами, маются тяжкими похмельями и загибаются от кондрашки. Его разъедала тоска. Посмотришь ему в глаза и представляешь себе зверя, томящегося в клетке. Наверное, ему нужно было родиться в другое время, в другом месте. Не в разваливающейся стране, не в эпоху глобального рынка. Плавать бы ему по далеким морям, открывать неведомые земли, сражаться за честь прекрасных дам, рубить головы драконам. А он, Миша, последние месяцы прозябал в Москве, сыпля прибаутками… отшучиваясь, отмалчиваясь, открещиваясь.

Никому не нужный и одинокий, как костер, разведенный посреди степи непонятно для чего, неизвестно кем. Костер на ветру. Вроде бы светит, вроде бы греет, но для кого? И на сколько его еще хватит?

Может быть, напрасно Катя встретила в штыки Мишину избранницу? Хоть какая-то живая душа рядом. Но в таком случае, кто такая сама Катя? Разве не живая душа? И по какому праву самозванка Алиса умыкнула у нее брата? Разве она способна окружить мужчину настоящей заботой и лаской? Обстирать, накормить, вовремя напомнить о необходимости постричься, почистить обувь, сменить рубашку. Он такой сильный… и такой беспомощный в быту, Миша. Пропадет без опеки.

Катя посмотрела на часы. С тех пор как брат съехал из дома, она делала это в два раза чаще, чем прежде. Ну а после того, как он пообещал вернуться, Катя сверялась с часами чуть ли не ежеминутно. Она торопила время, подгоняла. И наконец дождалась.

Чирикнул дверной звонок, Катя стремглав ринулась в прихожую, увидела в глазок брата, распахнула дверь, потом объятия… В ее протянутые руки перекочевал увесистый сверток, затем второй, потом пришлось заносить в дом какие-то сумки, пакеты.

– Вот и все мои сбережения, – сказал Хват, когда перемещение багажа с лестничной площадки завершилось. – Движимое и недвижимое имущество.

– В основном движимое, – заметила Катя. – Таскаешься с ним туда-сюда, как дурень с писаной торбой.

– Воспитательная беседа откладывается на потом. Жрать хочу. Покормишь?

– Как раз тесто подошло…

– Куда?

– Куда надо, – загадочно ответила Катя. – Марш в ванную, а я – на кухню.

– Уж не пирожки ли с капустой затеваются? – воскликнул Хват, принюхиваясь. – Ты хочешь, чтобы я умер от обжорства?

– Лучше от обжорства, чем от голода. Лиса-Алиса небось одними яичницами кормила?

Решив, что дискутировать на эту тему бесполезно, Хват разобрал вещи, спрятал выданное оружие и скрылся в ванной. Полчаса спустя он блаженствовал на диване, изредка перекликаясь с суетящейся на кухне сестрой, а еще через час сидел за столом, уминал горячие пирожки и нахваливал:

– М-м! Нет слов, мадемуазель. Пальчики проглотишь… Или оближешь?

– И то и другое, – заулыбалась Катя, подперев щеку совершенно материнским жестом.

– Бесподобно! – стонал Хват с вожделением. – Вот удружила так удружила, сестренка.

Женщины любят, когда их хвалят. У них от этого поднимается настроение. Даже у тех, которые не блещут красотой и ужасно одиноки. Не стоит концентрироваться на их недостатках и неудачах. Лучше отдать должное их кулинарным способностям.

– Фантастика, – промямлил Хват, с натугой глотая очередной ком теста. – Так бы ел и ел, не вставая из-за стола.

– Я думаю! Вон ведь как отощал, – вздохнула Катя. – Кожа да кости. Разве так можно?

– Нельзя, сестренка, нельзя.

– Вот и не бродяжничай больше.

– Бродяжничать? – ужаснулся Хват. – Ни за что! Куда же я от тебя и твоих пирожков?

Он восхищенно зажмурился и энергично заработал челюстями, перемалывая ненавистную начинку. На самом деле пирожки с капустой никогда не нравились Хвату. Их любил отец, вот Катя и печет их, как бы в память о нем, а разве повернется язык хоть чем-то омрачить эту светлую память? Нет? Тогда наворачивай эти чертовы пирожки и не забывай мечтательно глаза закатывать, будто ты в жизни ничего вкуснее не пробовал.

Ты не просто старший брат, Михаил. Ты отец и мать, которых нет у Катерины. У тебя их тоже нет, но ты старше, ты сильнее, поэтому раскисать тебе нельзя, ни под каким видом.

– Ума не приложу, как я жил без твоей стряпни? – покачал головой Хват, откидываясь на спинку стула.

– Может, добавки? – встрепенулась Катя.

– Это будет уже перебор. И так наелся на неделю вперед. Того и гляди, сам взойду, как на дрожжах. – Хват погладил себя по животу, который всегда оставался у него по-мальчишески плоским.

– Если хочешь, завтра снова пирожков напеку.

– С капустой?

– Ну да. Они ведь твои любимые.

– Давай как-нибудь в следующий раз, – улыбнулся Хват. – Боюсь, от обжорства меня разнесет так, что до конца дней своих придется торчать на кухне. Превращусь в ходячий пирожок с капустой, что станешь со мной делать?

Представив себе такую картину, Катя разулыбалась.

– Тебе это не грозит, – решила она, окидывая брата критическим взором. – Ты вон какой у меня: худой, жилистый. Не в коня корм.

– Не в коня, – согласился Хват, тяжело выдвигаясь из-за стола.

«У меня, – сказала она. Значит, придется соответствовать, – подумал Хват. – И жить, и выживать всем смертям назло. Если у бога имеются на сей счет какие-то свои планы, то придется их нарушить. Прости, господи, меня грешного».

Глава пятнадцатая

Многие левые и даже правые политические партии смотрят на скинхедов как на свой резерв и «социальную базу». Взаимосвязь не ограничивается одними только популистскими заигрываниями и бросаниями радикальных лозунгов в массы. Видные политики тайно подпитывают «молодую смену» деньгами, оружием, транспортными средствами. Группировки националистов исправно снабжаются компьютерами и оргтехникой, им оказывают бесплатные полиграфические и юридические услуги, им предоставляют эфир. На прошлой неделе в СМИ возник скандал по поводу заброшенных пансионатов и детских оздоровительных лагерей, отданных в аренду различным «общественным» организациям и движениям со специфическими названиями: «Под ноль», «Штурмовики», «Легион», «Феникс», «НАЦИя». Двое журналистов, попытавшихся выяснить, кто и почему предоставил пустующие территории русским фашистам, подверглись «хулиганскому» нападению и избиению, а следователь краснопресненской прокуратуры, возбудивший уголовное дело, неожиданно заявил, что оно прекращено «за отсутствием состава преступления». Если кто-то полагает, что все это пустяки и детские шалости, не заслуживающие внимания, то пусть он посетит на досуге московскую пивную «Мюнхен», открывшуюся на Ленинградском проспекте. Огромный портрет фюрера, вывешенный в зале, манера посетителей приветствовать друг друга вскинутой рукой и речи, звучащие за столами, помогут скептикам окунуться в незабвенную атмосферу пивных путчей тридцатых годов прошлого века. Неужели это и есть обещанные нам демократические свободы?

Заявление Всероссийского комитета по преодолению национальной розни.

* * *

Весь вторник москвичи изнывали от духоты. Золоченые купола сотен отреставрированных церквей плавились на солнце, сверкая невыносимым светом, от которого было больно глазам. Питьевая вода поступала в дома с перебоями и была ржавой, словно где-то там, в недрах земли, смешивалась с кровью невинных жертв рекордно жаркого сентября.

Хват ежечасно принимал холодный душ, но после полудня почувствовал себя рыбой, выброшенной на берег и к тому же заживо сваренной. Когда Антоненко сказал по телефону, что ему срочно нужен пилот, он воспрял духом, предвидя скорую развязку. Как выяснилось некоторое время спустя, напрасно. Примчавшись на всех парах в Жуковку-3, Хват застал босса в обычном деловом костюме, мало пригодном для экспедиций по лесным дебрям.

– Куда летим? – спросил он с угасшим взглядом.

– К офису «Седьмого неба», – распорядился Антоненко, забираясь в кабину «EXEC-162F».

– Собираетесь рассчитаться с Нишариным?

– Что-то вроде того.

Дождавшись, пока вертолет вознесет его над владениями, Антоненко с удовольствием подставил лицо встречному ветру и предложил:

– Держи курс на юг, а сам присмотрись ко мне хорошенько, Михаил… Как я выгляжу?

«Дерьмово!» – вот что ответил бы Хват, если бы вдруг решил по дурости, что от него ждут искреннего ответа.

– Как всегда, Олег Григорьевич, – сказал он.

– А если поточней?

– Ну, импозантно… И щеки у вас румяные…

– Даны им очи, да не видят, ибо слепы сердцем! – воскликнул Антоненко голосом заправского проповедника. – Перед тобой один из тех редких людей, которые не боятся возложить на свои плечи великую ответственность за судьбы народов.

– Возложить на плечи, – повторил Хват, словно бы для того, чтобы запомнить услышанное лучше.

– Тебе повезло, что ты встретился со мной, Михаил. Пойми, ты близок мне по духу, вот почему я приблизил тебя к себе. Мне нравится твое отношение к инородцам, которые заполонили страну. Мы с тобой русские и вправе гордиться этим…

– И что же из этого следует? – осведомился Хват.

– Из этого следует, что тебе предлагают присоединиться к людям, умеющим управлять, – провозгласил Антоненко. – Вступай в мою партию, Михаил, не пожалеешь.

– «Власть народа»? Звучит заманчиво. Было бы власти побольше, да народу поменьше.

– Ха-ха-ха! Это ты хорошо подметил. Но я о другой партии говорю.

– О какой? – делано удивился Хват.

– «Феникс», – с удовольствием произнес Антоненко.

– Так вы сразу в двух партиях состоите?

– Состоять вовсе не обязательно. Главное – руководить. «Феникс» – добровольная молодежная организация. Что-то вроде спортивного общества, но с военным уклоном.

– Да я вроде по возрасту не подхожу.

– Зато по другим параметрам подходишь. Евреев в роду нет?

– Откуда же мне знать, – изобразил сомнение Хват.

– Ну, в данном случае незнание освобождает от ответственности, – успокоил его Антоненко.

– Перед кем?

– Перед великим русским народом, из которого сосут кровь всяческие паразиты. Когда мы придем к власти, а мы непременно к ней придем, не в этом году, так в следующем, то мы немедленно отправим всех инородцев в газовые камеры, а демократов и коммунистов – на лесоповал, но перед этим, – Антоненко повысил голос, – но перед этим мы отстреляем всю православную нечисть, чтобы попы своим слюнявым гуманизмом не мешали нам вершить историю!

– Ого! – изумился Хват. – А христиане-то чем вам не угодили?

Выпятив нижнюю губу, Антоненко заявил, что против истинных христиан он как раз ничего не имеет, но надо уметь отличать их от жидов, которые христианами не могут быть в принципе, так как у них низкая, отягченная преступным генотипом, энергетика. Святые апостолы и Пресвятая Богородица, по мнению Антоненко, были… арийцами-язычниками, и Христос пришел спасать именно их, а не кого-либо другого. Официальное же православие настолько погрязло в своих догмах, что не в состоянии отличить черное от белого.

Для Хвата это было уже чересчур. Его мозг отказывался воспринимать эту дикую мешанину из национализма и мистицизма, замешанную на обрывочных познаниях и пронизанную душком дичайшего сатанизма. Пророчествуя, Антоненко поминал розенкрейцеров и тамплиеров, упорно именуя их рыцарями Грааля, а также нещадно путая теорию «золотого миллиарда» с доктринами «Большой семерки».

– Что кривишься? – неожиданно спросил он, прервав лекцию на полуслове.

– Перебрал вчера, – покаялся Хват. – Чердак раскалывается.

– Это мы сейчас поправим.

– Я не похмеляюсь, Олег Григорьевич.

– А кто об опохмеле говорит, Миша? – почти ласково спросил Антоненко.

– Михаил.

– Не перебивай. Ты станешь свидетелем незабываемого зрелища, после которого и думать забудешь о своей голове.

– Без головы как-то не очень, – буркнул Хват, вжившийся в роль туповатого адепта.

– Голова не всегда нужна, – наставительно произнес Антоненко. – И далеко не всем.

– Сказанули тоже!

– Твоя ошибка состоит в том, что ты видишь во мне обычного демагога, каких вокруг пруд пруди. Но я – человек дела, и в самое ближайшее время ты убедишься в этом.

– Когда?

Антоненко самодовольно улыбнулся:

– Прямо сейчас убедишься. Ну-ка, облети ваш офис с тыла и зависни над ним. Ты разве не заметил, что мы уже прилетели?

– Конечно, заметил, – сказал Хват, которому довелось бывать лишь на летном поле клуба в Мячкове.

Склонившись вниз, он увидел ряд небольших однотипных зданий с плоскими крышами, обнесенных кирпичной оградой. Скорее всего, это были склады, принадлежащие какой-нибудь приватизированной базе. Но рядом с одним зданием высился грандиозный бигборд, рекламирующий авиаклуб «Седьмое небо». На нем были изображены неправдоподобно длинные женские ноги, расставленные циркулем. Если верить плакату, то счастливая обладательница этих ног вполне могла перешагивать через спинки стульев и заборы. Но вряд ли она существовала в реальном мире. Скорее всего, это был лишь виртуальный идеал романтичного веб-дизайнера.

– Опускаться ниже не надо, – сказал Антоненко, когда вертолет, завершивший маневр, оказался над залитой черным битумом крышей. – Наблюдать будем отсюда.

Удерживаясь от все новых и новых вопросов, Хват удвоил внимание. Перед зданием расстилалась асфальтовая площадка, по которой были разбросаны разноцветные букашки легковых автомобилей. Вяло трепыхались на ветру какие-то фирменные вымпелы. Людей видно не было. В груди Хвата скапливалось сосущее предчувствие беды. Причина стала ясна ему чуть позднее, когда он заметил в руке Антоненко точно такой же мобильный телефон, какой ему продемонстрировал полковник Реутов. «Феникс». Замаскированный приемопередатчик для включения взрывного механизма.

– Куда-то собираетесь звонить? – спросил Хват.

– Угу, – ответил Антоненко. – На тот свет. Хочу кое-кому пропуск выписать. Ты теперь наш человек, Миша, так что гляди и учись.

– Михаил.

– Миша, – повторил Антоненко. – У нас не принято спорить со старшими. Я твой хозяин. Твое дело – выполнять мои приказания и держать свое мнение при себе.

Можно было бы легко рассеять это заблуждение зарвавшегося собеседника, но Хват вспомнил о том, что прислан сюда не свои честь и достоинство защищать. У него имелось совершенно определенное задание, выполнить которое он должен был любой ценой.

И цена эта выяснилась очень скоро.

– Видишь ту фиолетовую «Вольво»? – спросил Антоненко, указывая пальцем на дорогу.

– Вижу, – подтвердил Хват, щуря глаза. – Ничего особенного. Тачка не первой молодости. Вот-вот рассыплется.

– Это ты верно подметил. Рассыплется. Подними-ка «стрекозку» чуть повыше.

Когда из фиолетового автомобиля, подъехавшего к офису «Седьмого неба», выбралась девичья фигурка и скрылась внутри здания, Хвату пришлось вцепиться в борт, словно он сидел не в висящем над землей вертолете, а в утлом суденышке, колыхаемом волнами. С расстояния ста пятидесяти метров было нетрудно опознать в девушке Алису, хотя одежда на ней показалась Хвату незнакомой. Чьими-то стараниями она выглядела как заправская бизнесвумен.

– Кто это? – хрипло спросил он.

– Уличная шлюха, – ответил Антоненко. – Клялась, что вышла на панель в первый и последний раз. Нажралась шампанского и всю ночь пичкала меня историями о своем муже, который выгнал ее из дома. А у нее, видишь ли, на беду, не оказалось денег, чтобы добраться домой к папе-маме. В ах-Самару-городок, хе-хе. Или на улицы Саратова, хи-хи.

«В Кострому, – подумал Хват. – Почему ты не взяла деньги, дурочка? Из гордости? Тогда как насчет необходимости ублажать этого хихикающего паскудника?»

– Вы ей не заплатили? – спросил Хват, прекрасно зная ответ.

– А зачем? – засмеялся Антоненко. – Я пообещал рассчитаться с ней сегодня, когда она выполнит одно небольшое порученьице. Сыграет роль моей секретарши.

Не может быть! Это какая-то ошибка!

Прежде чем заговорить, Хвату пришлось откашляться.

– Как ее зовут? – спросил он.

– Алина. – Антоненко передернул плечами. – Или Анжела.

– Или Алиса…

– Ага, точно. Алиса. Хотя какая разница? Ты же не станешь звать по имени всякую козявку, которую собираешься раздавить.

Схватить его за горло и придушить, подумал Хват. Сбросить вниз, предварительно оторвав руки-ноги. Свернуть шею. Вырвать сердце. Или просто отобрать у хихикающего рядом недоноска телефонную трубку и расколотить ее об его же башку. Тогда Алиса останется жива, а взрыв прогремит где-нибудь еще… унеся жизни десятков других, незнакомых мне людей. Или даже не прогремит, но задание все равно останется невыполненным. «Мудак этот капитан Хват», – скажет Реутов. «Мудак из мудаков», – подтвердит Васюра.

Хват посмотрел на свою левую руку, вцепившуюся в борт вертолета, и осторожно разжал пальцы. Кончик ногтя мизинца посинел, из-под него сочилась кровь.

* * *

Он высунулся из кабины и стал глотать прохладный воздух, перемалываемый вертолетными лопастями. Небо над головой было неправдоподобно синим, но где-то там, за этой синевой, далеко-далеко, угадывалась бездонная пропасть космоса. На самом деле вертолет парил над этой черной дырой, а не над землей. Верх и низ поменялись местами. Черное стало белым, белое – черным.

– Представление начинается! – возбужденно провозгласил Антоненко.

Посмотрев вниз, Хват увидел Алису и незнакомого мужчину, забирающихся внутрь «Вольво».

– Кто такой? – спосил он.

– Не узнал бывшего шефа? – удивился Антоненко. Президент Нишарин собственной персоной. Странно, что ты его не узнал.

– В последнее время зрение ни к черту, – соврал Хват, проводя рукой по глазам.

– Какой же ты летчик, если дальше собственного носа не видишь? Если бы я знал, что ты слепой, как крот, я бы…

– Что?

– Ай, неважно. – Телефон в пятерне Антоненко пропищал несколько вступительных нот «Полонеза Огинского».

– Чем они занимаются в машине? – хрипло спросил Хват.

– Деньги пересчитывают. Согласно моим инструкциям, девушка якобы забыла сумочку в машине.

– Зачем?

– Сейчас увидишь.

Антоненко принял телефонный вызов и произнес в трубку всего три слова: – Я сейчас перезвоню. – Он отключил мобильник и подмигнул Хвату. Ну? Готов?

Рокот вертолетного двигателя напоминал звук электропилы. Или дрели. Которыми резали и сверлили по живому.

– Смотря к чему, – сказал Хват. Пожатие плечами не удалось. На них словно непомерную тяжесть взвалили. Крест, который предстояло нести по жизни.

– Не спускай глаз с машины.

– Не спускаю.

– Але… оп!..

Трубка в руке Антоненко развернулась на манер дистанционного пульта, но включил он не телевизор, не музыкальный центр.

Фиолетовый корпус «Вольво» раздулся, выплеснув на площадку оранжевый огненный шар, и только тогда до ушей сидящих в вертолете донеслось глухое «бу-у-ум». Из-за трескотни работающего двигателя взрыв прозвучал негромко. Да и смотрелся он совсем не страшно. Даже когда из раскуроченного автомобиля вывалились три человеческие фигурки, превратившиеся в живые факелы, катающиеся по земле.

– Кто третий? – спросил Хват, глядя не вниз, а на собственные руки, обхватившие штурвал.

– Водитель, – проворчал Антоненко.

– Как же вы теперь без водителя?

– У меня второй есть. Полный кретин, правда. Не сумел распределить взрывчатку как следует.

Фигурки замерли на траве, как догорающие спички. Три головешки. Одна из них еще несколько секунд назад звалась Алисой.

– Не беспокойтесь, Олег Григорьевич, – сказал Хват, улыбнувшись уголком рта. – Никто из этой троицы не выживет. В том числе и уличная проститутка.

– Туда ей и дорога, – махнул рукой Антоненко. – А у нас с тобой путь совсем иной, Миша. Полетели-ка в Электрогорск. Нахт остен, как говаривали немцы в сорок первом.

«Сдается мне, у нас с вами сразу сорок пятый будет, – подумал Хват, беря курс на восток. – Девятое мая. День Победы – порохом пропах».

* * *

Городишко Электрогорск был расположен в живописном уголке, в окружении лесов, озер, в семидесяти пяти километрах к востоку от Москвы.

На территории бывшего пионерлагеря имени Вали Котика звучал (гуп-гуп-гуп) мерный топот марширующих ног. Производящее его воинство также горланило во всю мощь своих молодых, непрокуренных легких:

Мы верим в то, что скоро день наступит,

Когда сожмется яростный кулак,

И черный мрак перед Зарей отступит

И разовьется гордо-гордо Русский стяг.

Все четче шаг (и-эх), все тверже дух бойцовский,

Все громче голос нашего вождя (фьють-фьють).

Не посрамим традиции отцовской (эх-ма),

На битву славную идя-идя-идя.

Отряд был довольно малочисленным, но воинственным. И командовал им служивого вида дядька, умеющий покрикивать настоящим командирским голосом

– Левой!.. Левой!.. Правое плечо впере-о-од, арш!

«Гуп, гуп, гуп», – откликалось на это воинство в черных рубахах с символическими языками пламени на рукавах.

Нам не страшны ни пули, ни снаряды (фьють-фьють),

Мы верим в то, что сможем победить,

Ведь в мире должен быть один порядок,

И он по праву русским, русским должен быть (ать-два).

Обитали бравые вояки в одном из отремонтированных корпусов, вдыхая запахи свежей побелки, хлорки и кухни. Они спали на коротковатых пионерских койках с панцирными сетками, рассказывали друг другу на ночь страшные истории, пекли в кострах картошку, бегали на озеро подглядывать за голыми девками. Но это были уже далеко не дети, причем неплохо вооруженные, причем умеющие не только стрелять, но и убивать. Четыре лучшие боевые пятерки организации «Феникс», готовые выполнить любой приказ своего вождя. Двадцать один ствол вместе с пистолетом постоянного инструктора. Дикие псы. Молодые волки. Прирожденные убийцы.

Им запрещалось пить, курить, употреблять наркотики, смотреть западные фильмы и слушать какую-либо иную музыку, помимо групп «Рамштайн» и «Ария». Сексуальное напряжение снималось в туалетной комнате, глухая стена которой была отведена под фотографии обнаженных милашек. Увлечение футболом приветствовалось только в том случае, если парни болели за «Спартак».

Вождь стоял особняком, его действия и решения не обсуждались. Его окружали соратники, которые с началом финансовых затруднений куда-то подевались. Командиры пятерок назывались сподвижниками – так себе, ни рыба ни мясо, кое-какие права имеются, зато обязанностей полон рот. А в самом низу иерархической лестницы стояли сторонники – самая многочисленная и бесправная категория патриотов, на которой ездили все кому не лень. Быки или бойцы, как вам угодно. Пушечное мясо. Эти ребятишки успевали и разъяснительную работу среди населения проводить, и мутузить это самое население за недостаточную сознательность.

Члены организации «Феникс» были готовы воевать против кого-угодно, но врагом номер один для них оставался все тот же пресловутый всемирный сионизм, на который натаскивались еще штурмовики Гитлера.

Кстати, боеприпасов у местных «патриотов России» имелось превеликое множество, а вот с продуктами дело обстояло худо. Поэтому, когда над лагерем застрекотал и пошел на снижение полосатый вертолет, глаза у многих заблестели в предвкушении жратвы. Волки почуяли добычу. У волков раздулись ноздри.

Глава шестнадцатая

В спецназе каждый имеет свою кличку. Как и в преступном мире или в школе, человек не выбирает свою кличку, она дается ему окружающими. Использование кличек значительно повышает шансы содержания операций спецназа в секрете. Допустимо называть человека по фамилии только в том случае, если она по звучанию напоминает прозвище: Грач, Сусанин, Шульц, Сват. Перед совершением выброски на вражескую территорию, в бою или на учениях, боец спецназа передает командиру все свои документы, частные письма, фотографии и иные предметы, позволяющие определить, к каким войскам он принадлежит, как его зовут и тому подобное. На одежде и обуви спецназовца ГРУ не должно быть никаких букв, а только лишь (при необходимости) цифры или условные символы, определяющие его принадлежность к подразделению. Обозначение группы крови не допускается. Противник, обнаруживший раненого бойца спецназа ГРУ, не должен успешно реанимировать его, поскольку это позволит получить сведения путем допроса. Обнаружив же труп бойца, противник не должен иметь никаких доказательств его принадлежности к Вооруженным силам Российской Федерации.

Из «Инструкции о снаряжении личного состава подразделений специального назначения Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации».

* * *

– Вот и все, – сказал Антоненко, когда полозья вертолета прочно установились на земле. – Было приятно познакомиться, Миша.

Они находились на краю бывшего футбольного поля, поросшего клочковатой травой. Вокруг было много зелени, из которой торчали фонарные столбы и пыльные свечи тополей. За зеленью белели стены душевой, сортира и бывшего медпункта. Над всем этим мирным пейзажем ярко светило солнышко. К вертолету, проламываясь сквозь кусты и просто по аллейкам, спешили вооруженные «фениксовцы» во главе с военным инструктором.

Указав на него пальцем, Антоненко пояснил:

– Это Жудов. Умеет водить вертолет не хуже тебя, а то и лучше.

– А я? – спросил Хват.

– Ты отработанный материал, Миша. Балласт. Вертушку пригнал – спасибо. Но на этом наше сотрудничество заканчивается, не обессудь.

– Чем заканчивается?

Более тупой вопрос было трудно придумать. Вздохнув, Антоненко ответил:

– Финал человеческого существа всегда один. Конечно, сначала тебя на всякий случай допросят, но это ничего не изменит. Сначала я хотел тебя повесить, а теперь передумал. – Антоненко тихо засмеялся. – Тебя утопят. Не в озере. В уборной… – Тут он повысил голос: – Верно я говорю, верволки?

– Да! – завопили молодые стрелки, передергивая затворы своих автоматов и пистолетов. – Йаху-у!.. Йе-е-ес!..

Дальнейшее напоминало кошмар.

Кошмар, прокрученный в ускоренном режиме.

Прежде чем Антоненко успел открыть рот, чтобы отдать приказ арестовать пилота, тот выхватил из-под куртки пистолет и направил его в голову инструктора. Хлоп! Во лбу Жудова образовалось аккуратное отверстие, а затылок развалился, обдав стоявших рядом красным. Падая, он попытался сказать что-то негодующее. Возможно, что так нечестно. Он еще не понял, что убит. А кто когда это понимал?

Следующей мишенью Хвата стал не в меру расторопный командир пятерки, попытавшийся сразить его очередью из короткоствольного, как «узи», автомата. Хлоп! Горе-стрелок крутанулся на месте и упал, обеими руками схватившись за пронзенную пулей шею. Они были красными, словно обладатель намеревался стрелять в перчатках. Намеревался, да так и не выстрелил.

Его сосед таки полоснул очередью в сторону вертолета. Продырявленный колпак кабины пошел трещинами, брызнули осколки стекла. Очередь длилась секунду с небольшим: ровно столько времени потребовалось Хвату, чтобы отшвырнуть Антоненко, попытавшегося выхватить пистолет, и прицелиться.

Хлоп-хлоп! Черная рубашка на груди автоматчика обзавелась парой дымящихся прорех с оплавленными краями. Остальные инстинктивно присели, втягивая головы в плечи. Ничему подобному их не учили. Покойный инструктор Жудов никогда не рассказывал подопечным, как страшно под прицельным огнем противника, как выстрелы, вышибающие мозги ближних, отключают собственные мозги, оставляя там одну-единственную, короткую, пронзительную мысль: «Жить!»

О том же самом думал и Антоненко. Боком вывалившись из вертолета, он проворно пополз прочь. Ослепший и оглохший от ужаса, он не видел, как Хват тоже покинул кабину вертолета, открыв пальбу еще до того, как коснулся земли.

Не было особой необходимости применять изощренную тактику, однако сработал бойцовский инстинкт. Хват не просто спрыгнул на землю, он как следует оттолкнулся ногами, чтобы как можно сильнее растянуть дугу полета. Да, это был именно полет, а не падение. Для окружающих – головокружительный, молниеносный. Для стреляющего Хвата – подобный плавному прыжку в невесомости.

Первым пулю получил рыжий парнишка, лишившийся одного из широко распахнутых глаз. Следующим на очереди оказался кто-то, наклонившийся за автоматом. Третьим стал еще один командир пятерки, у которого заклинило патрон. Звук пистолетного выстрела померещился ему пушечным громом. Пуля, выпущенная Хватом, вошла в его левое плечо чуть ниже ключицы и вышла вместе с фрагментом лопатки. Удар был столь силен, что убитого швырнуло назад, и он ударился об щит с надписью «Закаляйся смолоду», украсив его яркой кляксой. Насосавшийся крови комар, прихлопнутый точным ударом.

К тому моменту, когда Хват распластался на земле, половина уцелевших «фениксовцев» искала спасения в паническом бегстве, а остальные пятились, ведя беспорядочный огонь туда, куда были направлены их стволы, а стволы были направлены куда попало. Из кустов, куда они отступали, вырывались огненные плевки, пули рыхлили землю, вздымая травяной сор, но ни одного меткого или хотя бы просто хладнокровного стрелка среди чернорубашечников не нашлось.

Беспрестанно меняя положение, кувыркаясь и совершая короткие перебежки, Хват добрался до ближайшего трупа, и вот тогда началась настоящая потеха.

* * *

Бойцы «Феникса» были действительно вооружены «узи», правда, не израильскими, а сербскими, но эта мелочь никак не могла отразиться на плотности огня, открытого Хватом сразу с обеих рук…

…Увидев его хищный оскал, один из «фениксовцев» зарыдал: он понял, что не уйдет отсюда живым. Он плакал и боялся опустить глаза, чтобы не смотреть, как вытекает кровь из-под его скрюченных пальцев, прижатых к животу. К счастью, этот смертельный кошмар продолжался лишь пару секунд, до тех пор, пока половину его черепа не снесло свинцовым вихрем…

…Боец Степанцев встал из кустов с поднятыми руками и закричал, что он сдается, сдается, сдается. Наградой за сообразительность ему были три алых розы, расцветшие на его груди…

…Во лбу Елагина, сроду не увлекавшегося ни мистикой, ни оккультизмом, появилось отверстие, похожее на третий глаз Шивы…

…Опрокинулся на спину убежденный сатанист Бессонов, широко раскинув руки, как если бы приготовился к распятию…

…Последняя пуля, выпущенная в этой перестрелке, выбила зубы бойцу Лисееву и выломила ему часть затылка, увлекая за собой потоки желто-бурых ошметков, без которых боец Лисеев сразу утратил то жалкое подобие разума, каким обладал при жизни…

Умирая, они опять становились мальчишками. Это было справедливо. Мальчишки не успели заиграться в свои опасные игры, не стали рано повзрослевшими убийцами, не пролили невинную кровь и не взяли лишних грехов на душу. Грех принял Хват. Его профессиональная жестокость граничила с высочайшим милосердием. Отнимая жизни у отдельных молодых убийц, он сохранял жизни множеству их потенциальных жертв. Пусть хотя бы им, раз не сумел уберечь Алису. Всем кому угодно, только не зверенышам со свастиками на рукавах.

Это продолжалось долго… это закончилось быстро.

Покатилась последняя гильза, стало тихо, лишь чирикали как ни в чем не бывало воробьи. Пахло порохом, скошенной пулями травой и поднятой ими пылью. Еще живой Бессонов застонал, почувствовав, что взгляд приближающегося мужчины в джинсовом костюме направлен только на одного его.

– Куда побежал Антоненко? – спросил мужчина, держа в каждой руке по короткоствольному автомату. – Ты должен был видеть.

– Я не понимаю, – пролепетал трясущийся Бессонов. – Что-то со слухом. Ничего не понимаю.

– Куда, – отчетливо повторил мужчина, – побежал Антоненко?

Каждое слово было веским, как гвоздь, вгоняемый в крышку гроба. До Бессонова наконец дошло.

– Медпункт, – пролепетал он.

На этот раз непонимание отразилось на лице мужчины.

– Ты полагаешь, что я намерен оказать тебе первую помощь? – удивился он.

– Медпункт… – заторопился Бессонов, тыча пальцем вправо. – Антоненко там… В медпункте…

– Спасибо, – вежливо сказал мужчина. Уголки его рта дрогнули, образовав ухмылку. Затем он вскинул один из автоматов и выстрелил Бессонову в сердце.

* * *

Олег Григорьевич Антоненко действительно не придумал ничего лучше, чем укрыться в первом попавшемся здании. Он совершенно не надеялся уцелеть на открытом пространстве и страстно мечтал пережить весь этот ужас среди каменных стен.

Поднявшись на второй этаж, он осторожно выглянул из окна, затененного кронами деревьев. Прямо перед ним открылась картина, которую он в принципе ожидал, но боялся увидеть. На подходе к спортивной площадке, среди кустарника и на открытом пространстве, лежало не меньше десятка трупов, раскинувшихся в самых невероятных позах. Некоторые из убитых застыли лицом вниз, а на их спинах виднелись аккуратные отверстия с маслянистыми обводами крови, другие лежали, глядя в небо остановившимися глазами. У многих в руках не было оружия, – по-видимому, они роняли его от страха или пытались сдаться в плен. Но этот псих, известный Антоненко как Михаил Долин, никого брать в плен не собирался.

«Вот уж действительно, не буди лихо, пока оно тихо, – думал Антоненко, сотрясаемый крупной дрожью. – Но кто мог знать, что пилот окажется при пистолете? Зачем ему оружие? Неужели он догадался, какая судьба ожидает его в Электрогорске? Нет, не может быть. Простой мужик, иногда туповатый даже. Но как управляется с пистолетом, боже ж ты мой!»

Антоненко снова выглянул наружу. Среди трупов молодых бойцов, чьи ноги и руки образовывали самые немыслимые комбинации, стоял спятивший пилот Миша с парой «узи» в руках. Стоял и, казалось, смотрел прямо на то самое окно, за которым находился Антоненко. Выдержать этот пронизывающий взгляд было невозможно. Всхлипнув от избытка чувств, Антоненко отпрянул в глубь комнаты и, горбясь, метнулся к лестнице. Пора убираться отсюда. Если чертов терминатор ворвется в медпункт, будет поздно.

Почти добравшись до выхода, Антоненко замер, уставившись на человеческую тень, падающую в помещение снаружи. Непроницаемо-черная на золотисто-оранжевом фоне. Пока что совершенно неподвижная, но надолго ли?

Мамочка родная!

Передвигаясь бесшумно, как крыса, Антоненко юркнул за угол, где притаился в тесном сортирчике с ржавой емкостью, оборудованной двумя «башмаками» для ног. Довольно хлипкая дверь оказалась снабженной непропорционально большим засовом, который Антоненко поспешил задвинуть. В его животе непрерывно бурчало, по лицу струился липкий пот. Но это было не пищевое отравление, это был ежесекундно усиливающийся ужас.

Раздались приближающиеся шаги. Фанерная дверь выгнулась под чудовищным ударом обрушившегося на нее кулака.

– Выходи, – сказал Хват, не повышая голоса.

– Оставь меня в покое! – завопил Антоненко. – Убирайся, пока мои парни не вернулись и не покрошили тебя на салат.

– Твои парни небось уже к Москве подбегают, – усмехнулся Хват. – Ну? Сам выйдешь или придется тебя вытаскивать?

Решившему отмалчиваться Антоненко показалось, что в дверь врезался локомотив. Грюк! Мощный удар пробил фанеру насквозь, и в каморку влетела пятерня Хвата, стиснутая в кулак. В следующее мгновение она разжалась и, словно стальная пружина, метнулось в сторону Антоненко, ухватив его за шевелюру.

– Нет! – крикнул он, врезавшись лицом в проломленную дверь. – Нет! Нет!

– Да, – сказал Хват. – Или ты откроешь дверь, или разнесешь ее в щепы собственной упрямой башкой.

«А ведь запросто», – понял Антоненко. Слизывая кровь, бегущую из рассеченной брови, он открыл засов и вышел наружу.

* * *

– Пойдем? – сказал Хват.

– Ты кто? – спросил Антоненко, взявшись отряхивать брюки.

– Это важно?

– Должен же я как-то к тебе обращаться.

– Совсем не обязательно. Впрочем, меня действительно зовут Михаилом. Михаил Хват. Еще вопросы будут?

– Подходящая кличка, – буркнул Антоненко, продолжая водить ладонью по штанинам.

– Какая есть, – сказал Хват. – Хватит тянуть резину. Пойдем отсюда. Здесь воняет. И не только тобой.

– Куда ты меня собираешься вести? – спросил Антоненко, не спеша разгибать спину.

Он смотрел на пол. Там, за ногами противника, появилась тень: человеческий силуэт, застывший у входа. Тень медленно ползла по кафельному полу, бесшумная и густая. Хват, стоящий спиной к двери, ее не видел.

– На кудыкину гору, – сказал он.

Глупая шутка. И сам этот Хват – идиот, хотя отлично владеет оружием. Но пистолет торчит у него за поясом: мешал вытаскивать Антоненко из кабинки. А без пистолета ему против двоих не устоять. Вот и все. Осталась самая малость.

– Как скажешь, – вздохнул Антоненко, притворяясь, что намеревается распрямиться.

Подкравшийся к Хвату человек замахнулся. В согнутом положении было невозможно понять, кто это такой и чем вооружен. Антоненко видел лишь пару зеленоватых от травы кроссовок да тень некого длинного тонкого предмета, занесенного над головой Хвата.

Хрясь! – под одной из кроссовок вошедшего раскрошился камушек или кусок осыпавшейся штукатурки. Как будто выстрел из стартового пистолета прозвучал в тишине. И моментально все пришло в движение.

Антоненко, схвативший Хвата за лодыжки, чтобы опрокинуть его навзничь, получил локтем по затылку и впечатался в пол лицом. Остальное происходило без его непосредственного участия. Если у Антоненко имелся хотя бы малейший повод чему-то радоваться, то это была короткая отключка, избавившая его от необходимости действовать.

Нанеся удар локтем, Хват не стал разгибаться или оборачиваться, а крутнулся на месте волчком, смещаясь вправо. Нападающий, нанесший сокрушительный удар в противоположном направлении, охнул от разочарования и натуги. Орудовал он тяжелым багром, сорванным с пожарного щита. Проткнуть человека этой штуковиной было проблематично, поэтому парень действовал ею как дубиной, развернув стальным крюком вниз. Он все рассчитал, выверил каждое движение, пока примеривался, стоя у Хвата за спиной. Не учел только одного. Что некоторые люди способны перемещаться в пространстве значительно быстрее всех прочих и что реакция их непредсказуема, словно бросок змеи.

Наконечник багра врезался в стену, расколов кафельную плитку. В стороны полетели осколки, но пола достигли не все, потому что один – самый крупный и острый – чудесным образом очутился в руке Хвата. Этот скошенный треугольник, напоминающий очертаниями акулий зуб, был стиснут между указательным и безымянным пальцами, а потом…

«Исчез?» – тупо предположил боец по фамилии Недосеков. Во время перестрелки он был занят мытьем сортира, поэтому не утратил мужества, чувства долга и стремления проявить себя героем. Зато теперь он утратил жизнь. Осколок кафеля торчал уже не между пальцами Хвата, а в горле Недосекова, там, где над воротом форменной рубахи вздрагивала и билась под кожей вспоротая вена. С ней происходило примерно то же самое, что происходит с узким шлангом, сквозь который бьет мощная струя воды. Но из шеи хлестала не вода. Кровь. Горячая, словно кипяток, как машинально отметил про себя Недосеков.

– Отдай, – сказал Хват, без труда вырвав багор из его ослабшей руки. – Эта штука тебе больше не понадобится.

– Ох-х, – прохрипел Недосеков, пытаясь вытащить керамическую занозу, засевшую в гортани.

Ничего не получалось. Пальцы утратили гибкость, а кафель был слишком скользким.

Стенка сонной артерии была пробита, и хлещущая под давлением кровь расширяла разрез, вырываясь наружу фонтаном. Когда Недосекову наконец удалось избавиться от осколка, это только ускорило развязку. Из раны ударила алая струя, которая выплеснулась бы прямо на Хвата, если бы толчок его ноги не отбросил умирающего назад. Врезавшись спиной в стену, Недосеков сполз вниз и страшно захрипел.

Кровь иссякала и густела, струясь из гортани все медленнее, все ленивее. Недосеков из последних сил зажимал рану, надеясь остановить кровотечение. Он сидел и смотрел на Хвата, моля круглыми глазами о пощаде. Длилось это лишь до тех пор, пока Хват не метнул багор. Больно не было. Испустив вздох, Недосеков окунулся в непроглядную засасывающую тьму, где не бывает ни боли, ни страха.

Там он и остался навсегда, тогда как Антоненко неподвижно лежал на полу, словно рассчитывая, что о его существовании забудут. Напрасно. Хват схватил его за шиворот, вздернул на ноги, пристукнул об перегородку, приподнял. Несколько долгих секунд ноги Антоненко болтались на высоте почти полуметра над полом. Ухватившись правой рукой за сдавливающую его горло пятерню, он попытался отодрать ее от своего тела. Тогда удушающее кольцо сжалось сильней, и перед глазами Антоненко все потемнело. Он хотел сделать вдох, но его горло словно забетонировали. Все его усилия избавиться от мертвой хватки противника ни к чему не приводили – с точно таким же успехом можно было вывинчивать пальцами болты из железнодорожных шпал.

Перед глазами Антоненко поплыли багровые круги. Он не знал, кем был его мучитель и как вышло, что в сравнении с ним бойцы «Феникса» оказались никуда не годными сопливыми мальчишками – да вообще-то сейчас его это и не интересовало. Что для него действительно было важно – так это собственная шкура, спасти которую хотелось во что бы то ни стало.

– Я дам тебе денег, – прохрипел он из последних сил.

– Врешь, – сказал Хват. – Ты почти что нищий. Но у тебя имеется кое-что помимо денег. Мобильники «Феникс». За ними-то я и явился.

– Откуда тебе известно про мобильники?..

– Лучше тебе этого не знать, хорек.

Антоненко протестующе пискнул. Он не считал себя хорьком. Он был крупным, сильным мужчиной, холеным, важным, упитанным. Его восьмидесятидвухкилограммовое тело ударилось о стену, словно бычья туша. Он почувствовал, что теряет сознание, и стал бессмысленно хвататься за стену, ломая ногти. В полузакатившихся глазах его плескался ужас человека, заглянувшего в преисподнюю.

– Я согласен, – прошептал он. – Полетели.

* * *

Под вертолетом проплывали верховья болота: сфагновые мхи, кустарнички голубики и клюквы, поросль багульника, сплошной изумрудный ковер трав, напитанных стоячей водой. Пару раз внизу можно было заметить то ли ондатру, то ли водяную крысу, лакомящуюся мелкими красными ягодами аира. Болото жило своей жизнью, люди – своей. Конец у всего сущего был один, но туда двигались вразнобой, каждый на свой манер.

Выбирая место для посадки, Хват помнил, что поверхность болот очень обманчива. Топкие на вид места могут быть обыкновенными лужицами и мелкими озерцами, тогда как заманчивые зеленые поляны легко проваливаются под тяжестью человека. Другие же ровные участки вообще представляют собой плавучие островки, способные перевернуться или затонуть вместе с вертолетом.

Завидев впереди очередную топь, подернутую белесой пленкой, Хват поинтересовался у спутника:

– Ну, вспомнил, где находится твой тайник?

– Совершенно не узнаю эти места, – пробурчал Антоненко. – Я прятал телефоны поздней ночью, тогда все выглядело совершенно иначе.

Со связанными за спиной руками, он даже не пытался оказать сопротивления. Но шок прошел, сменившись тупым упрямством. На грязном, окровавленном лице спонсора партии «Феникс» застыла готовность унести свою тайну в могилу.

– А ты дурак, – сказал Хват, обдумывая про себя дальнейшие действия.

Физическая пытка – не такой уж надежный способ получения информации, как это принято считать. Некоторые люди способны стойко превозмогать боль, особенно Козероги по гороскопу, каким являлся Олег Григорьевич Антоненко, родившийся 5 января. Кроме того, сильные эмоции, такие, как гнев, ненависть, оскорбленное достоинство, притупляют восприятие. Да и вообще предвечерние часы, когда боль испытывается слабее всего, мало подходят для пыток.

Прокрутив в мозгу различные варианты, Хват посадил вертолет на десятиметровый пятачок твердой земли, заглушил двигатель и заставил пленника выбраться наружу.

– Дальше пойдем пешком, – сказал он. – Такая прогулка должна освежить твою память.

– Сомневаюсь.

– А я вот – нет.

Развязав пленнику руки, Хват, вооруженный пистолетом, погнал его вперед. Некоторое время оба молча шагали между небольшими заболоченными участками, не представлявшими большой опасности. Их удавалось легко обмануть, наступая на кочки или корневища кустарников. Но, провалившись по колено, Антоненко заподозрил, что прогулка может оказаться не таким простым делом, как казалось вначале.

– Нужно взять палки, чтобы ощупывать ими дно, – проворчал он. – Черт, как же они называются?

– Слеги, – подсказал Хват. – Обойдемся без них. Вперед.

Прошло около пяти минут, прежде чем он заметил первое «окно» трясины, затянутое сверху плавучими растениями и ряской. По цвету оно мало чем отличалось от остального зеленого покрова. Направив пленника прямиком на «окно», Хват замедлил шаг и удовлетворенно улыбнулся, услышав плеск, с которым Антоненко ухнул в ловушку. Он ушел в трясину сразу по пояс, но еще не осознал, что с ним произошло, когда принялся раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь выбраться на сухое пространство.

– Тут не пройти, – пыхтел он, обламывая ветки чахлых кустиков и стебли осоки. – Нужно правее.

– Попробуй, – равнодушно предложил Хват.

– Дай руку, – попросил Антоненко, с трудом развернувшийся на сто восемьдесят градусов.

Он погрузился уже по низ живота. Вокруг вился рой гнуса, грязная жижа кипела от обилия пузырей.

Хват извлек из кармана сигаретную пачку, раскрыл и с удовольствием втянул в себя запах табака.

– Ты сообщаешь мне точное местонахождение тайника, а я помогаю тебе выбраться из трясины, – сказал он. – Но поторопись, барахтаться тебе недолго осталось.

– Если я утону, ты все равно ничего не узнаешь! – заорал Антоненко.

– Ну и шут с тобой. Честно говоря, меня этот вариант устраивает.

– Врешь!

– Я говорю правду. Болото – та же выгребная яма, в которой ты собирался меня утопить. Чувствуешь, как смердит?

Газ, вырывающийся из бурлящей грязной промоины, распространял невыносимое зловоние. Окутанный им, Антоненко двигался все активнее, усугубляя тем самым свое положение.

– Откуда… откуда тебе известно про телефоны? – задав этот вопрос, он вскрикнул и просел сразу по грудь, облепленную изумрудной ряской.

Хват переломил сигарету пополам, провел ею вдоль носа и безмятежно ухмыльнулся:

– Ты все спутал по запарке. Вопросы здесь задаю я.

– Я вспомнил! Нужно лететь дальше. – Антоненко задергался, не переставая говорить. – Сверху легче найти то место.

– Ну его к лешему. – Хват выкинул сигарету. – Вернее, к водяному.

– Тайник совсем рядом. Примерно в километре на запад. Я готов показать. Полетели, ну?

– Сдается мне, что ты рожден не летать, а ползать, – заявил Хват, располагаясь на своей кочке со всевозможными удобствами. – По дну болота, где гнили и прочей пакости с избытком. Так что ты бултыхайся, а я посмотрю. Лично мне спешить некуда.

– Там еще самолет полузатонувший, – пыхтел Антоненко, – немецкий.

– Почему бы тогда не танк?

– Клянусь!

– Клятвы прибереги для Страшного суда. Возможно, они произведут впечатление на небесных заседателей. Что касается меня, – Хват сунул в рот травинку, – то я лучше прочту тебе лекцию на тему «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». – Грызя стебелек, он скучно продолжал: – Провалившись в болото, не нужно поддаваться панике, делать резкие движения. Необходимо осторожно, опираясь на лежащий поперек шест, подтянуться и, приняв горизонтальное положение, отползти от опасного места. Если по болоту передвигаются несколько человек, рекомендуется держаться ближе друг к другу, чтобы иметь возможность в любую минуту оказать помощь товарищу.

– На кой хрен ты мне это рассказываешь? – забулькала голова Антоненко, похожая на баскетбольный мяч, вывалянный в грязи и облепленный тиной.

– Просто пытаюсь облегчить твою участь. – Хват заменил измочаленную зубами травинку на новую. – Ты меня хорошо слышишь? Продолжаю… Убедившись в невозможности пройти или обойти опасные участки, можно набросать немного веток, положить крест-накрест несколько жердей или связать мат из камыша, травы, соломы и по этому настилу перебраться через такие участки.

– Ты должен мне помочь! – завопил Антоненко.

– Вздор. Я тебе ничего не должен.

– Разве тебе не нужны эти чертовы трубки?

– Те, которые возле мифического самолета? Нет.

– Хорошо, я сосредоточусь и вспомню. Но сначала вытащи меня. Я… – Антоненко хлебнул грязной жижи. – Я погибаю.

– Ох, нелегкая это работа… – произнес Хват с чувством.

– Помо… бурллл…

– …тащить из воды бегемота…

– Помоги же!! – взмолился Антоненко, с трудом приподняв разинутый рот над поверхностью трясины. – Я все отдам… Забир… бурлл!..

– Где? – коротко спросил Хват, глядя в вылезшие из орбит глаза утопающего.

– В лаг-хх-рр…

– В лагере?

– Да-ррлл…

– Ладно, проверим.

Проворно вскочивший Хват навалился на заранее облюбованное деревце и стал ждать, пока пальцы несостоявшегося утопленника покрепче вцепятся в склонившиеся к нему ветки.

* * *

Бывший пионерский лагерь под Электрогорском был почти безлюден, если не считать двух человек, сидящих на траве заброшенного футбольного поля. Тот, что в джинсовом костюме, разговаривал по мобильному телефону. Рука, сжимающая трубку, выглядела так, словно побывала в пасти дикого зверя. Но, похоже, боль не беспокоила мужчину. Он улыбался.

Его спутник был одет неизвестно во что, потому что его с ног до головы покрывал слой засохшей грязи. Кое-как отмытое лицо смотрелось на этом фоне посмертной маской. Но мужчина был явно жив, в отличие от многих своих приспешников.

Над их валяющимися поодаль трупами вились первые мухи и осы. В кустах шебуршали то ли одичавшие собаки, то ли кошки, но приступить к пиршеству пока что не решались – ждали ночи, потому что в лунном свете легче заниматься тем, чего не сделаешь на ярком солнце.

Антоненко, тот самый грязный человек с серой маской вместо лица, прислушивался не к шуршанию листьев и не к гудению насекомых, а к телефонному разговору Хвата с невидимым собеседником. Тем более что речь шла как раз о нем и его дальнейшей судьбе.

– Да, Петр Ильич, – кивал Хват, – товар собственными глазами видел и даже щупал. Только там не триста единиц, а все пятьсот.

– Четыреста пятьдесят, – подсказал Антоненко.

– Говнюк говорит: четыреста пятьдесят, – сказал Хват в трубку. – Он полагает, что все предусмотрел, этот говнюк. Те спецы, которые радиодетонаторы мастерили, были в том же подвале и похоронены. Цех демонтирован, ни одной лишней детали не осталось. Этот говнюк полагал, что все предусмотрел. А теперь сидит рядышком, утирает сопли, воняет на всю округу и мечтает о побеге.

– Я не собираюсь убегать, – воскликнул Антоненко.

– Извините, Петр Ильич, – обратился Хват к невидимому собеседнику, – но говнюк все-таки решился. Пустился наутек, пока я с вами разговаривал… Нет, Петр Ильич, живым его взять не удастся… Нет… Нет… Извините, вынужден прервать разговор. Начинаю преследование.

С этими словами он отключил телефон, сунул его в карман и внимательно посмотрел на пленника:

– Ну что? Попытаешь счастья?

– Какого счастья? – насторожился Антоненко. – Никакого счастья мне не надо. В смысле, убегать я не стану, не надейся.

– Станешь, говнюк, станешь. Потому что это твой единственный шанс. Последний. Видишь вертолет?

– Вижу. И что с того?

– Ты ведь запомнил, как им управлять, верно?

– Примерно. Но вряд ли я готов к самостоятельному полету.

– Сейчас проверим, – сказал Хват. – Иди и садись за штурвал. У тебя последний шанс, у меня последний патрон в стволе. – Он взмахнул пистолетом. – Все по-честному.

– Но ты же выстрелишь в меня! – выкрикнул Антоненко, лихорадочно обдумывая неожиданную перспективу.

– Не раньше, чем вертолет оторвется от земли, – заверил его Хват.

– А если он не оторвется?

– Тогда пристрелю тебя на земле. В упор. Так что советую не кочевряжиться.

– У меня не получится!

Ответом было красноречивое движение пистолетного ствола, указавшего Антоненко путь к вертолету.

Хвату пришлось ждать не очень долго. На то, чтобы занять место в кабине, Антоненко потребовалось несколько секунд, еще пара минут ушла на пробные переключения тумблеров. Наконец, лопасти винта «EXEC-162F» дрогнули, неуверенно провернулись в воздухе и начали набирать обороты.

Хват сплюнул в заволновавшуюся траву, вытер влажную от сукровицы руку о штанину и перехватил рукоять пистолета поудобнее.

Вертолет подпрыгнул. Ударился полозьями о землю. Снова подпрыгнул. Накренился в воздухе.

Целиться было неудобно – мешало солнце. Фигура Антоненко была почти не видна в сверкающей стеклянной кабине, поднявшейся на высоту пяти метров. Хват задержал дыхание и плавно спустил курок.

Выброшенная из ствола тупоносая пуля пролетела над полем и ввинтилась в борт вертолета. Пронзив металлическую обшивку, раскаленная капля свинца попала в бензобак.

Бензин воспламенился.

Грохнул взрыв.

На секунду невообразимо яркая вспышка затмила солнечный свет. Вертолет рухнул на землю. В полыхнувшем пламени заметался черный силуэт, издающий душераздирающие вопли.

– Девушку, которую ты сегодня убил, звали не Алиной и не Анжелой, – крикнул Хват. – Ее звали Алисой, урод. Теперь ты понимаешь, каково ей было?

Подняв руку, чтобы защититься от нестерпимого жара, он смотрел на полыхающий вертолет до тех пор, пока фигура, корчившаяся в языках пламени, не превратилась в бесформенную дымящуюся кучу.

– Вот и все, – сказал Хват, утирая кулаком слезящиеся глаза.

Слишком много дыма было вокруг, слишком много…

* * *

Как правило, покойники не выбирают место своего погребения. Это делают за них живые. Если родные и близкие сохранили о вас добрые воспоминания и располагают деньгами, считайте, вы вытянули свой счастливый билет. Проводят в последний путь под музыку, закопают с почестями, местечко подберут подходящее.

В этом смысле Алисе Сундуковой повезло. Ее обгоревшие останки нашли свой последний приют не на каком-нибудь захудалом кладбище столицы, а чуть ли не в центре Костромы, где просторнее и живым, и мертвым.

Прежде чем предать покойницу земле, ее, по православному обычаю, отпели в храме, возведенном через дорогу от кладбища. Нищих в церковном дворике насчитывалось чуть меньше прихожан, а досужих зевак – раза в три больше, чем тех и других. Когда гроб заносили по истертым каменным ступеням наверх, один из мужчин с траурной повязкой на рукаве оступился, и собравшиеся дружно ахнули. Однако, к разочарованию многих, гроб с лестницы не сверзился, а благополучно достиг центра храма, где был бережно установлен на специальный постамент, ближе к алтарю.

Началась служба.

– Господи, помилуй рабу свою греееешнаююю…

– У-у-у, – вторили батюшке тоненькие голоса певчих.

– Воззри с небесе, Боже, и виждь виноградник сей, его же насади десница твоя-аа…

– Аа-а…

– Се, прими человеця сего в Царствие Небесное, в селение горнее, где правише, яко и слово имаши во дни суда-аа…

– Даа-аа…

Под куполом церкви носились стайки переполошившихся воробьев. Живые цветы выглядели в полумраке фальшивыми, зато вовсю сверкали оклады икон, мерцали свечи, чадил ладан. От духоты, обилия запахов и гулкого эха заупокойной молитвы стареньким алисиным родителям стало дурно. Выбравшись наконец на свежий воздух, они выглядели немногим лучше покойной дочери.

Затем процессия потянулась вслед за гробом на кладбище. Некоторые плакали, но таких было немного. Чья-то отдельная смерть – не повод для вселенской скорби. Одной девушкой больше, одной меньше, что от этого изменилось, по большому счету? Разве что очередная могилка на планете появилась. Какой жалкий, какой мизерный итог человеческого бытия. Об этом втайне подумывали многие участники похоронной процессии.

Отморосил короткий слепой дождик, задымился асфальт, нагреваемый ласковым сентябрьским солнышком. Бухнул барабан, вразнобой грянули медные трубы, взятые оркестрантами наперевес: «Фаа-а, фаа-а…»

«Музыканты специально фальшивят на похоронах, – когда-то сказала Хвату Алиса, неплохо игравшая на гитаре. – Это как вилкой по стеклу, чтобы мороз по коже. Я подобрала несколько таких аккордов. Ми-минор с добавлением си-бемоль, представляешь?»

– Представляю, – прошептал Хват, – теперь представляю.

Выбравшись с кладбища, он долго брел прочь, не оглядываясь и не прикуривая сигарету, которую уже давно разминал в пальцах. В голове было пусто. На месте сердца зияла черная дыра.

Машинально остановившись подле книжного лотка, втиснутого между крохотной бананово-апельсиновой республикой и табачным киоском, он непонимающе уставился на продавца, который, кажется, ему что-то сказал.

– Интересуетесь чем-то конкретным? – повторил свой вопрос долговязый парень с шекспировской бородкой и в очках, которые никак не вязались с шекспировской эпохой.

– Нет, – покачал головой Хват.

– А как насчет фэнтези? – не унимался продавец. – Есть новый Перумов, новый Пехов тоже есть. – Или еще вот. – Он щелкнул пальцем по наугад выбранному книжному корешку. – Мощная вещь. Тут инопланетная цивилизация наезжает на землян, они по сути своей демоны. Но один чувак, космический скиталец, похищает у них волшебный меч. Тут-то все и начинается.

– Тут-то все и заканчивается, – возразил Хват. – Как только появляется космический звездоскиталец, для меня все заканчивается. Мне даже не хочется выяснить, что это за демоны такие, у которых один меч на всю их гоп-компанию.

– Но это же фэнтези! – воскликнул продавец таким тоном, словно это хоть что-нибудь объясняло. Было ясно, что добрая половина его жизни проходит в странствиях по фантастическим лабиринтам, построенным для него мастерами жанра.

– Как насчет реальности? – спросил Хват.

– Вам что-нибудь жизненное?

– По возможности.

– Тогда вот. – Вытащив за корешок книгу в темно-зеленой обложке, продавец собрал губы таким образом, будто намеревался восхищенно причмокнуть, но вместо этого просто воскликнул: – Бесподобная вещь. Крутой герой. Экшн. Саспенс.

– Переведи на русский, – потребовал Хват.

– Ну, крутой боевик. Тут одного спецназовца посылают в Чечню, и он там делает такие вещи! Но это оказалась подстава, и тогда он возвращается, чтобы…

– Чтобы отомстить тем, кто его подставил, – понимающе кивнул Хват.

– Так вы читали эту книгу? – обиженно спросил продавец.

– Зачем читать книгу, содержание которой известно наперед?

– Как это?

– Неважно. Ты, братишка, мне лучше такую книгу подбери, чтобы без подстав и войн, чтобы никто никого не убивал, не предавал и не подличал. И чтобы – мир да любовь всю дорогу. Чтобы все счастливы были, не умирали чтобы. И любимых чтобы не хоронили, это самое важное… Есть у тебя такой сюжет? – настойчиво спрашивал Хват, глядя в глаза растерянному продавцу.

Он прекрасно знал, что таких историй не бывает, поскольку существовать людям приходится не в райской обители, а на грешной земле. И все же на что-то надеялся. Ждал. А вдруг кому-то повезло? Вдруг господь отменил самые суровые свои законы хотя бы на время.

Нет? Что ж, тогда будем жить, как умеем.

Мы ведь умеем.

Несмотря ни на что.

Content

Сергей Донской
Капитан разведки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава деcятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая