Уилбур Смит

Полет сокола

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо, посвящается — с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни

Год 1860-й.

Африка притаилась на горизонте, словно лев в засаде, рыжевато‑золотистая в первых лучах солнца, обожженная холодом Бенгельского течения. Робин Баллантайн всматривалась в далекий берег. Уже час она стояла у борта в ожидании рассвета — знала, что земля там, чувствовала ее огромное загадочное присутствие, ощущала дыхание, теплое и пряное, среди липких ледяных испарений океанского потока, в котором двигался парусник.

Радостный возглас девушки опередил впередсмотрящего. Капитан Мунго Сент‑Джон вихрем взлетел по трапу из своей каюты на корме. Матросы сгрудились на борту, возбужденно переговариваясь. Крепко сжав поручень, Сент‑Джон бросил пристальный взгляд на горизонт, затем обернулся и дал команду — негромко, но внятно, так что слышно было, казалось, в любом уголке корабля:

— Приготовиться к повороту оверштаг!

Типпу, помощник капитана, быстро разогнал зевак по местам, пустив в ход узловатый линек и увесистые кулаки. Уже две недели свирепый ветер гнал по небу тяжелые тучи, не давая разглядеть солнце, луну и прочие небесные тела, чтобы определить координаты. Однако, судя по навигационному счислению, клипер находился в сотне морских миль к западу, далеко в стороне от дикого пустынного берега, грозившего неведомыми опасностями.

Капитан только что проснулся — его черная спутанная грива развевалась по ветру, на загорелом лице играл сонный румянец, усиленный беспокойством и раздражением. Однако глаза смотрели ясно — светло‑карие, с золотыми искорками. Робин даже сейчас, в момент общей суеты, удивилась чисто физическому, будоражащему ощущению угрозы, исходившей от этого человека. Он отталкивал и в то же время неодолимо притягивал к себе.

Белая льняная рубашка, небрежно заправленная в штаны и распахнутая на груди, открывала загорелую, словно намасленную, кожу с тугими завитками волос. Девушка невольно залилась краской, припомнив тот день в начале плавания, когда они достигли теплых голубых вод Атлантики южнее 35° северной широты, — день, ставший для Робин источником душевных мук, от которых не спасали никакие молитвы.

В то утро, услышав плеск воды и лязганье корабельной помпы, она отложила путевой дневник, встала из‑за шаткого письменного столика в крошечной каюте и, накинув на плечи шаль, поднялась на верхнюю палубу. Робин ступила, ничего не подозревая, в ослепительный солнечный свет и… изумленно замерла.

Двое матросов усердно качали рычаг, и чистая морская вода с шипением хлестала из помпы. Мунго Сент‑Джон, совершенно нагой, подставлял лицо и руки тугой струе. Робин словно окаменела, не в силах оторвать взгляд. Матросы переглянулись, обменялись сальными ухмылками и продолжали трудиться, поддерживая бурлящий поток.

Ей, конечно, и прежде доводилось видеть обнаженное мужское тело — либо распластанное на анатомическом столе, дряблое, белое, со вспоротым животом, из которого, словно требуха в мясной лавке, вываливаются внутренности, либо корчащееся в предсмертной агонии среди зловония инфекционной больницы, — но только не такое, здоровое, полное жизни, бьющей ключом, и вдобавок чудесно сложенное, с мощным торсом и длинными сильными ногами, широкими плечами и узкой талией. Кожа блестела даже там, где ее не золотил солнечный свет. И мужские органы — не постыдный и неопрятный клубок, полускрытый жесткими волосами, а трепещущая напряженная плоть. Суть первородного греха — Змий и яблоки — внезапно предстала во всей ее прельстительной очевидности. Девушка невольно ахнула. Капитан, услышав, шагнул из‑под грохочущей струи и отбросил волосы с лица. Робин стояла перед ним, не в силах двинуться с места или отвести глаза. Не сделав даже попытки прикрыть тело, по которому все еще струилась вода, сверкавшая алмазными блестками, он лениво протянул, искривив губы в с язвительной усмешке:

— Доброе утро, доктор Баллантайн! Похоже, и мне предстоит быть предметом ваших научных изысканий?

Только тогда наваждение рассеялось, и она кинулась в свою маленькую душную каюту, где упала на узкую дощатую койку, ожидая неизбежного приступа стыда и раскаяния. Ничего подобного почему‑то она не почувствовала, хотя дыхание перехватило, щеки и лицо горели, а волоски на затылке встали дыбом. Тот же жар ощущался и в других частях тела. Робин в панике вскочила с койки, опустилась на колени и принялась молиться, дабы осознать всю глубину собственного ничтожества и греховности. За двадцать три года ей тысячу раз приходилось предпринимать сие упражнение, но ни разу со столь малой пользой.

В последующие тридцать восемь дней плавания Робин старалась избегать этих глаз с золотыми искорками и ленивой дразнящей усмешки. Пищу она принимала по большей части у себя в каюте, даже в удушающий экваториальный зной, когда зловоние от ведра за холщовой ширмой в углу едва ли способствовало аппетиту, и присоединялась к брату в кают‑компании, только если непогода удерживала капитана на палубе.

Теперь, наблюдая, как он уводит судно прочь от враждебного берега, она вновь испытала странное волнение и поспешно отвела взгляд в сторону земли, проплывавшей впереди. Канаты визжали в блоках, реи скрипели, парус опадал и вновь надувался под ветром, хлопая с пушечным грохотом.

При виде земли стало легче справиться с ненужными воспоминаниями, их почти вытеснило чувство благоговения, такое сильное, что Робин невольно спросила себя: неужели родная земля способна столь явно и отчетливо взывать к крови своих детей?

Целых девятнадцать лет минуло с тех пор, как она, четырехлетняя малышка, цеплялась за юбку матери, а гора с плоской вершиной, стоящая на страже южной оконечности континента, медленно уходила за горизонт. Это было одно из немногих сохранившихся воспоминаний. Робин словно чувствовала под рукой дешевую грубую ткань платья, полагавшегося жене миссионера, подавленные всхлипы и нервную дрожь матери, к которой она прижималась. В памяти снова вспыхнули страх и смятение при виде материнского горя. Девочка смутно догадывалась, что их жизнь круто меняется, но знала лишь одно: высокого человека, бывшего центром ее детского мирка, теперь с ними нет.

«Не плачь, детка, — шепнула мать. — Скоро мы вновь увидим папу. Не плачь, маленькая».

После этих слов Робин решила, что вряд ли когда‑нибудь увидится с отцом, и уткнулась лицом в шершавую юбку — уже тогда слишком гордая, чтобы показывать слезы.

Утешал ее, как всегда, братишка Моррис, тремя годами старше, мужчина семи лет, тоже рожденный в Африке, на берегах далекой неукротимой реки со странным экзотическим названием Зуга, в честь которой Моррис Зуга Баллантайн и получил свое второе имя. Робин предпочитала называть его Зуга — это напоминало ей об Африке.

Робин обернулась к юту: вон он, брат, высокий, хоть и ниже капитана, стоит рядом с Мунго Сент‑Джоном и что‑то горячо объясняет, указывая в сторону львино‑желтой земли. Черты лица достались ему от отца, тяжелые, сильные, — ястребиный нос, твердая, почти жесткая, линия рта.

Брат поднес к глазам подзорную трубу, изучая низкую береговую линию с тщательностью, которую проявлял в любом деле, вплоть до самого пустякового, затем обратился к капитану. Мужчины беседовали вполголоса. Как ни странно, они находили общий язык, уважая силу и достоинство друг друга. По правде говоря, завязать отношения больше старался Зуга, готовый, как всегда, извлечь выгоду из ситуации. В ход пошло обаяние, и после отплытия из Бристоля он вытянул из Мунго Сент‑Джона почти все, что тот узнал за долгие годы торговли и плавания вдоль берегов огромного неизведанного континента. Сведения аккуратно вносились в толстый кожаный блокнот в ожидании дня, когда в них возникнет нужда.

Капитан охотно взялся посвятить Зугу в таинственное искусство астрономической навигации. Ежедневно в полдень учитель с учеником устраивались на юте с медными секстантами наготове, ожидая огненного проблеска в сплошных облаках, и потом, раскачиваясь в такт с палубой, старательно удерживали солнечный луч в окуляре прибора.

Они устраивали стрельбу по пустым бутылкам из‑под бренди, которые матрос бросал с кормы, чтобы развеять скуку долгих вахт. Мунго Сент‑Джон приносил из каюты пару великолепных дуэльных пистолетов в ящичке с бархатной обивкой и тщательно заряжал, разложив на штурманском столике. Бутылки разрывались в воздухе фонтаном алмазных осколков, сверкающих в солнечном свете, и стрелки радостно хохотали, поздравляя друг друга.

Бывало, брат доставал новехонький карабин Шарпса с затвором, заряжавшийся патронами, — подарок одного из спонсоров «африканской экспедиции Баллантайнов», как окрестила их путешествие крупнейшая ежедневная газета «Стандард». Это чудо‑ружье имело невероятную прицельную дальность до восьмисот ярдов и даже с тысячи легко укладывало буйвола. С помощью таких ружей меткие стрелки очищали американские равнины от несметных стад бизонов. Мунго Сент‑Джон спускал за корму мишень — бочонок на тросе длиной восемьсот ярдов, — и они с Зугой целились поочередно, поставив на кон по шиллингу. Баллантайн, хоть и лучший стрелок в полку, тем не менее успел проиграть капитану больше пяти гиней. Американцы не только производили лучшие ружья в мире — Джон Браунинг запатентовал магазинную винтовку, которую Винчестер превратил в непревзойденное оружие, — но и безусловно превосходили всех в искусстве его применения. Сказывалась разница между пионерами Дикого Запада с их длинноствольными винтовками и британской пехотой, стрелявшей залпами из гладкоствольных мушкетов. Мунго Сент‑Джон, настоящий американец, владел и дуэльными пистолетами, и «шарпсом», словно они были частью его тела.

Береговую линию снова поглотило холодное зеленоватое море, и Робин ощутила смутное беспокойство. Она рвалась к земле с отчаянным упорством, ничуть не ослабевшим с давней минуты расставания. Казалось, вся ее жизнь в последующие годы была лишь подготовкой к возвращению, долгой и полной препятствий, непреодолимых для женщины. Как часто она боролась с соблазном поддаться отчаянию, меж тем как другие видели в этом злостное упрямство, самонадеянность и заносчивость! Она с большим трудом, по крохам черпала свое образование в библиотеке дяди, сталкиваясь с его явным неодобрением.

— Книжная премудрость тебе только помешает, милочка. Не женское дело забивать голову заумными мыслями. Лучше бы помогала матери на кухне да училась шитью и вязанью.

— Я уже умею и то и другое, дядя Уильям.

Лишь позже дядюшка оценил ум и настойчивость племянницы, и его неохотные ворчливые уступки постепенно сменились полной поддержкой.

Дядя Уильям, старший брат матери, принял к себе всех троих, когда они вернулись из дальних диких краев почти без средств к существованию, имея лишь денежное пособие (всего 50 фунтов в год), полагавшееся отцу от Лондонского миссионерского общества. Уильям Моффат, имевший скромную врачебную практику в Кингс‑Линне, с трудом содержал родственников, неожиданно свалившихся ему на шею.

Позже, много позже, средства появились, и немалые: чуть ли не три тысячи фунтов — гонорары за издание книг отца; однако самые тяжелые времена семье помог пережить дядя Уильям. Ему удалось наскрести достаточно денег, чтобы приобрести патент на офицерский чин для Зуги, ценой продажи двух охотничьих лошадей и унизительных хождений к ростовщикам. О лучших полках и даже регулярной армии мечтать не приходилось — юноша поступил в 13‑й Мадрасский полк туземной пехоты, регулярное подразделение Ост‑Индской компании.

Дядя Уильям сам обучал Робин, пока она не сравнялась с ним в знаниях, а потом помог совершить небывалый по тем временам обман, которого она, впрочем, никогда не стыдилась. В 1854 году ни одна медицинская школа в Англии не принимала женщин, поэтому племянница (на средства и по рекомендации дяди) поступила в лондонскую больницу Сент‑Мэтью, выдав себя за племянника. Успеху способствовали высокий рост и маленькая грудь, а низкий хрипловатый голос менять почти не приходилось, равно как и имя. Робин коротко остригла темные густые волосы и научилась носить брюки с таким щегольством, что нижние юбки и кринолины, путающиеся в ногах, с тех пор ее неизменно раздражали.

Власти больницы обнаружили, что она женщина, лишь после вручения Робин диплома Королевского хирургического колледжа, когда ей исполнился двадцать один год. Они тут же потребовали дисквалификации обманщицы, и последовавший скандал прокатился по всей Англии, немало подогретый тем фактом, что девушка оказалась дочерью Фуллера Баллантайна, знаменитого исследователя Африки, путешественника, врача, миссионера и писателя. В конце концов ревнителям устава Сент‑Мэтью пришлось отступить, поскольку у Робин и дяди Уильяма нашелся покровитель в лице Оливера Уикса, толстенького коротышки и главного редактора «Стандарда». Распознав сенсационный материал, как истинный журналист, он в громкой редакционной статье воззвал к британской традиции честной игры, всячески высмеял туманные намеки клеветников на сексуальные оргии в операционных и превознес выдающиеся успехи талантливой и увлеченной молодой девушки, достигнутые вопреки непреодолимым трудностям.

Однако диплом врача стал лишь первым шагом по долгому пути в Африку, о которой Робин так давно мечтала. Почтенные директора Лондонского миссионерского общества серьезно встревожились, получив прошение от женщины. Одно дело жена миссионера, в высшей степени полезная, чтобы ограждать мужа от плотских соблазнов в окружении неодетых язычников, и совсем другое — женщина‑миссионер.

Было и другое обстоятельство, ставившее под сомнение кандидатуру доктора Робин Баллантайн. Ее отец, Фуллер Баллантайн, официально покинувший миссионерское общество шесть лет назад, чтобы исчезнуть в африканских дебрях, полностью дискредитировал себя в глазах директоров. Вне всякого сомнения, исследования и личные успехи интересовали его куда больше, чем приведение невежественных язычников в веру Христову. За тысячи миль странствий по Африке Фуллер Баллантайн обратил в христианство одного‑единственного туземца — личного слугу. Вместо того чтобы выступать посланником Христа, он объявил крестовый поход африканской работорговле, превратив здание своей первой миссии в убежище для беглых невольников. Миссия в Колоберге — оазисе на южной оконечности великой пустыни Калахари — стоила Лондонскому миссионер обществу огромных расходов.

Как только Фуллер основал приют для беглецов, случилось неизбежное. Их прежние хозяева, буры‑переселенцы, чьи крошечные независимые республики окружали миссию с юга, вызвали отряд коммандос, поддерживавший порядок на границе. Сотня бородатых всадников, с обожженными солнцем лицами цвета африканской земли и одетых в домотканую холстину, ворвалась в Колоберг за час до рассвета. Яркие вспышки мушкетов озарили тьму, а когда вспыхнула соломенная кровля, стало светло как днем.

Беглых рабов вместе со слугами из миссии и вольноотпущенниками заковали в длинные цепи и отправили на юг, а Фуллер Баллантайн с кучкой родных остался посреди жалких спасенных из огня пожитков и клубов дыма, поднимавшихся над обугленными остовами хижин. Укрепившись в ненависти к институту рабства, он одновременно получил нравственное оправдание для того, к чему неосознанно давно стремился: избавиться от обузы, мешавшей ему ответить на зов бескрайних неизведанных просторов северной Африки. Жена и двое детишек были отправлены в Англию, а с ними — письмо директорам Лондонского миссионерского общества. Господь ясно выразил свою волю Фуллеру Баллантайну: пойти на север, дабы нести слово Божье огромному континенту, стать вольным миссионером, не прикованным более к одной крошечной миссии, и сделать своим приходом всю Африку.

Совет директоров миссионерского общества немало расстроила потеря миссии, но еще больше — перспектива снаряжения дорогостоящей экспедиции для исследования областей, которые, как известно всему миру, представляют собой, за исключением узкого побережья, огромную пустыню, лишенную воды и жизни, сплошные выжженные пески, простирающиеся на четыре тысячи миль к северу, до самого Средиземного моря. Фуллеру Баллантайну тут же написали ответ, толком не зная, куда его послать, однако спеша снять с себя всю ответственность. В письме выражалась глубокая озабоченность и подчеркивалось, что, предпринимая подобные своевольные действия, Баллантайн не вправе рассчитывать ни на какие дополнительные средства свыше годового жалованья в пятьдесят фунтов стерлингов. Как оказалось, руководство общества могло не спешить и не беспокоиться, ибо, взяв с собой нескольких носильщиков, слугу‑христианина, «кольт», винтовку, два ящика с лекарствами, дневники и навигационные инструменты, беспокойный миссионер исчез.

Он снова объявился в низовьях Замбези восемь лет спустя — в португальском поселке в устье реки, к большой досаде местных поселенцев, которые за двести лет не сумели пройти вверх по реке и сотни миль. Фуллер Баллантайн возвратился в Англию, и его книга «Миссионер в дебрях Африки» произвела настоящую сенсацию. Этот человек, пересекший пешком всю Африку от западного до восточного побережья, своими глазами видел там не безжизненные пески, а реки и озера, зеленые холмы, дышащие прохладой, огромные дикие стада и странных туземцев — но чаще всего он наблюдал страшные преступления, творимые охотниками за рабами. Разоблачения миссионера раздули в сердцах британцев искру, зажженную полвека назад Уильямом Уилберфорсом, возглавившим движение за отмену рабства.

Внезапная слава блудного сына привела в замешательство совет директоров Лондонского миссионерского общества, им пришлось изменить свое отношение и приступить к действиям. Фуллер Баллантайн указал места для будущих миссий, куда, затратив многие тысячи фунтов стерлингов, отправили группы преданных делу мужчин и женщин. Британское правительство под впечатлением от его описания реки Замбези как прямого и удобного пути в недра Африки назначило Фуллера Баллантайна консулом ее величества и финансировало экспедицию, призванную открыть новую артерию для распространения торговли и цивилизации во внутренние области континента.

Фуллер вернулся в Англию писать книгу, но даже в дни воссоединения с семьей родные видели великого человека не чаще, чем в те годы, когда он пропадал в заморских джунглях. Отец то запирался в студии дяди Уильяма, работая над описанием путешествий, то ездил в Лондон обивать пороги министерства иностранных дел или Лондонского миссионерского общества, а получив от них все необходимое для возвращения в Африку, разъезжал по Англии, читая лекции в Оксфорде или произнося проповеди в Кентерберийском соборе.

Неожиданно он уехал, на это раз забрав и мать. Отец наклонился поцеловать дочь на прощание во второй раз, и Робин навсегда запомнила прикосновение к щекам колючих бакенбард. В ее представлении отец составлял чуть ли не одно целое с Богом, всемогущим и всегда правым, которому она слепо и безоговорочно поклонялась.

Годы спустя выяснилось, что площадки, выбранные под миссии, оказались гиблыми местами, что оставшиеся в живых миссионеры с трудом добрели до цивилизованного мира, а их друзья и супруги погибли от лихорадки и голода или были растерзаны дикими зверями и еще более дикими людьми, которых они приехали спасать… Звезда Фуллера Баллантайна закатилась. Экспедиция под его началом, посланная министерством иностранных дел на реку Замбези, потерпела крах, не сумев преодолеть бурных порогов и водопадов ущелья Кабора‑Басса, через которое река прорывается с грохотом и ревом, низвергаясь с высоты в тысячу футов на протяжении двадцати миль. Все удивлялись, как миссионер, пройдя, по его словам, по Замбези от истока до моря, не заметил столь грозного препятствия. Сомнения стали вызывать и другие рассказы путешественника, а британское министерство иностранных дел, скупое донельзя, в раздражении от пустой траты денег на экспедицию лишило Баллантайна ранга консула. Миссионерское общество послало ему очередное пространное письмо, требуя в будущем ограничить свою деятельность обращением язычников и проповедью слова Божьего.

В ответ Фуллер Баллантайн направил прошение об отставке, тем самым сэкономив обществу пятьдесят фунтов стерлингов в год. Одновременно он послал сыну и дочери ободряющее письмо, призывая не терять силы духа и веры, и вручил издателю рукопись, где оправдывал свое руководство экспедицией. Забрав последние гинеи, оставшиеся от щедрых гонораров за предыдущие книги, Баллантайн исчез в глубинах Африки. С тех пор прошло восемь лет, и о путешественнике больше никто не слышал.

И вот дочь этого человека, успевшая снискать себе не менее скандальную славу, просила принять ее в Лондонское миссионерское общество на работу.

На помощь вновь пришел дядя Уильям, старый добрый ворчун в очках с толстыми стеклами и с копной непокорных седых волос. Представ вместе с Робин перед советом директоров, он напомнил им про ее деда, Роберта Моффата, одного из самых известных африканских миссионеров со списком новообращенных в несколько десятков тысяч. Старик все еще работал в Курумане и совсем недавно составил словарь языка сечуана. Робин набожна и предана делу, получила медицинское образование и хорошо владеет туземными языками, которым ее выучила покойная мать, дочь того самого Роберта Моффата. Почтение, с которым к упомянутому Роберту Моффату относился даже самый воинственный из африканских королей Мзиликази, правящий народом ндебеле, или, как его иногда называли, матабеле, несомненно, заставило бы туземцев охотно принять его внучку.

Лица директоров оставались непроницаемыми. Дядя Уильям продолжил речь, намекнув, что Оливер Уикс, главный редактор газеты «Стандард», защитивший девушку от попыток руководства больницы Сент‑Мэтью лишить ее права на медицинскую практику, наверняка заинтересуется причинами, по которым ее не приняли в миссионеры. Только тогда директора зашевелились, переглянулись и, тихо посовещавшись, одобрили прошение. Робин откомандировали в другую миссионерскую организацию, которая, в свою очередь, отправила ее работать в промышленные трущобы северной Англии.

Как вернуться в Африку, придумал брат. Зуга прибыл из Индии в отпуск с отличными рекомендациями: майор индийской армии, он заслужил повышение на поле боя и приобрел репутацию хорошего солдата и талантливого командира с большим будущим.

Несмотря на все успехи, брат оставался столь же неудовлетворенным своей жизнью, как и Робин. Волки‑одиночки по характеру, они, подобно отцу, не любили подчиняться авторитетам и уставам. Многообещающий старт военной карьеры не помешал Зуге нажить в Индии сильных врагов, что ставило под сомнение его будущее в тех краях. Подобно Робин, он все еще искал себя, и, встретившись после долгих лет разлуки, брат с сестрой приветствовали друг друга с теплотой, какую редко выказывали в детстве.

В «Золотом вепре», куда Зуга повел сестру ужинать, она, в восторге от такой перемены в ежедневной рутине, решилась на второй бокал кларета и заметно воспрянула духом.

— Черт возьми, сестренка, ты похорошела, — заметил брат, подмигнув.

Армейская развязность поначалу шокировала Робин, но она быстро привыкла. В нищих кварталах, где приходилось работать, звучало и не такое.

— Ты слишком хороша, чтобы проводить жизнь среди этих жутких старух.

Настроение беседы мгновенно изменилось, и Робин наконец доверилась брату, излив свои переживания. Он слушал сочувственно, взяв ее за руку, и она, тихо, но с отчаянной решимостью продолжала:

— Зуга, я должна вернуться в Африку. Я умру, если останусь здесь. Да‑да, засохну и умру!

— Боже мой, почему именно в Африку?

— Я там родилась, там моя судьба… и потому, что там папа, где‑то там.

— Я тоже там родился. — Улыбка смягчила резкие черты его лица. — Насчет судьбы — не уверен… Конечно, я не прочь бы отправиться туда поохотиться, но что касается отца… Тебе не кажется, что главной его заботой был всегда Фуллер Баллантайн? Не могу представить, что ты до сих пор питаешь к нему столь горячие родственные чувства.

— Он не такой, как другие, Зуга, его нельзя судить по обычным меркам.

— С тобой многие согласились бы, — хмыкнул брат, — в миссионерском обществе или министерстве иностранных дел… Но как отец он…

— Я люблю его! — с вызовом воскликнула Робин. — Сильнее — разве что Бога.

— Он погубил мать, ты ведь знаешь. — Губы брата сжались в привычную жесткую линию. — Взял на Замбези в сезон лихорадки и этим убил так же верно, как если бы приставил ей пистолет к виску.

Помолчав, Робин с грустью промолвила:

— Да, пожалуй, его нельзя назвать ни хорошим отцом, ни любящим мужем, зато как мечтатель, первооткрыватель, просветитель…

Зуга крепко сжал ее руку.

— Верно, сестренка!

— Я читала его книги, письма, все, что он писал маме или нам, и знаю точно, что мое место там, в Африке, с ним!

Зуга задумчиво погладил густые бакенбарды.

— Ты всегда умела меня вдохновить… — Неожиданно он сменил тему. — Слышала, что на Оранжевой реке нашли алмазы? — Зуга поднял бокал, внимательно разглядывая осадок на дне. — Ты и я, мы с тобой такие разные, и в то же время очень похожие.

Долив еще вина, он небрежно заметил:

— Я по уши в долгах, сестренка.

Робин похолодела, она с детства боялась этих слов.

— Сколько? — тихо спросила она наконец.

— Двести фунтов.

— Так много! — выдохнула Робин. — Зуга, неужели ты… играл? — Еще одно ужасное слово. — Играл, да?

— Ну, вообще‑то играл, — усмехнулся он, — и слава Богу, что играл, а то был бы должен на тысячу больше.

— Ты хочешь сказать… что играешь и выигрываешь? — Первоначальный ужас девушки несколько улегся, сменяясь оживленным интересом.

— Не всегда, но большей частью.

Робин внимательно посмотрела на брата, словно увидев его впервые. Двадцатишестилетний, но его самоуверенность придавала солидности — он выглядел лет на десять старше. Суровый профессиональный солдат, закаленный в схватках на афганской границе, где провел в полку четыре года. Робин знала, как жестоки были бои со свирепыми горцами, и догадывалась, что Зуга в них отличился, иначе не продвинулся бы по службе так быстро.

— Как ты оказался в долгах?

— У большинства моих сослуживцев, даже младших по званию, есть личные состояния, а я майор и должен держать марку. — Он снова пожал плечами. — Охота, обеды и ужины для друзей, поло…

— Как же ты расплатишься?

— Можно выгодно жениться, — улыбнулся Зуга, — или найти алмазы. — Он отхлебнул вина и сгорбился в кресле, глядя в сторону. — Я как‑то читал Корнуоллиса Харриса… Помнишь, каких мы видели зверей, когда жили в Колоберге?

Робин молча покачала головой.

— Ну да, ты же была еще маленькая, — кивнул Зуга. — А я вот помню. Газели, антилопы гну — целые стада на пути в Кейптаун. Однажды ночью видел даже льва в свете походного костра. Харрис в своей книге описывает охотничьи экспедиции до самой Лимпопо — так далеко еще никто не заходил… кроме отца, конечно. Черт возьми, это куда занятнее, чем бить черных антилоп или фазанов. Знаешь, сколько Харрис отхватил за свои рассказы? Почти пять тысяч!

Зуга отставил бокал, выпрямился и достал из серебряного футляра сигару. Закуривая, он задумчиво нахмурил брови.

— Ты вот хочешь ехать в Африку по высоким соображениям… Мне, наверное, тоже стоит туда отправиться, но по более серьезной причине — за кровью и золотом. У меня есть предложение. — Он лихо отсалютовал бокалом. — Экспедиция Баллантайнов!

Робин неуверенно рассмеялась, приняв это за шутку, однако послушно подняла бокал, все еще почти полный.

— За экспедицию! Но каким образом? Как мы туда доберемся, Зуга?

— Как зовут того типа из газеты? — поинтересовался брат, не ответив.

— Уикс, Оливер Уикс. Только с какой стати он станет нам помогать?

— Я придумаю вескую причину, — пообещал брат.

Робин припомнила, что даже в детстве Зуга обладал недюжинным красноречием и даром убеждения.

— Ты знаешь, пожалуй, я тебе верю, — улыбнулась она.

Они выпили вино, и, опустив бокал, Робин почувствовала, что счастлива как никогда.

Снова они увиделись лишь через полтора месяца. Робин выходила из вагона, а Зуга пробирался к ней сквозь сутолоку вокзала Лондон‑Бридж, возвышаясь над толпой в цилиндре и широком пальто‑накидке.

— Сестренка! — радостно воскликнул он, обнял сестру и приподнял. — Мы едем, на самом деле едем!

Нанятый кеб стоял наготове, и едва они сели, возница хлестнул лошадей.

— От Лондонского миссионерского общества не оказалось никакого проку, — начал Зуга, все еще придерживая Робин за плечи. Кеб покачивался, грохоча по неровным булыжникам. — Я внес общество в список на пятьсот монет, так их чуть удар не хватил. Пожалуй, они предпочли бы навсегда оставить отца в Черной Африке, да еще приплатили бы пять сотен, чтобы он никогда не возвращался.

— Так ты и к совету директоров ходил? — удивилась сестра.

— Оставил козыри напоследок, — улыбнулся Зуга. — Следующим номером был Уайтхолл — я встретился с первым секретарем. Он был очень любезен, пригласил меня на обед в «Травеллерс» и очень сокрушался, что не может оказать финансовое содействие. Они слишком хорошо помнят отцовское фиаско с Замбези… Однако я получил от него рекомендательные письма — не меньше дюжины, ко всем важным лицам — к губернатору колонии, адмиралу Кемпу в Кейптауне и прочим.

— На письмах далеко не уедешь, — вздохнула Робин.

— Потом я направился к твоему газетному приятелю, — продолжал брат. — Удивительный коротышка, подметки на ходу рвет! Едва я заикнулся, что мы собрались в Африку искать отца, как он подскочил и захлопал в ладоши, как мальчишка на кукольном представлении про Панча и Джуди. — Зуга крепче обнял сестру. — Признаюсь, твое имя я использовал вовсю, и это сработало. Малыш получит все права на издание наших путевых журналов и дневников и на обе книги в придачу…

— Обе книги? — Робин испуганно отшатнулась.

— Ну да, обе, — усмехнулся он, — твою и мою.

— Я должна написать книгу?

— А как же! Экспедиция глазами женщины. Я уже подписал договор от твоего имени.

Робин рассмеялась, с трудом переводя дух.

— Не слишком ли ты торопишься?

— Коротышка Уикс подписался на пять сотен, — деловито продолжал брат, — а следующим в списке было Общество борьбы с работорговлей, тут все пошло как по маслу. В патронах у них его королевское высочество, а он читал отцовские книги. Мы должны доложить о положении дел во внутренних районах к северу от тропика Козерога, и получаем за это еще пятьсот гиней.

— Зуга, ты просто волшебник!

— Ну и, наконец, Лондонская Богоугодная компания по торговле с Африкой, которая последние сто лет работает исключительно с западным побережьем. Я убедил их в срочной необходимости заняться и восточным, в результате чего был назначен агентом компании с заданием изучить местный рынок пальмового масла, копаловой смолы, меди и слоновой кости. Имеем с них последние пять сотен и винтовку Шарпса в подарок.

— Полторы тысячи гиней! — ахнула Робин.

Зуга кивнул.

— Вернемся домой с шиком.

— Когда?

— Отправимся на американском торговом клипере, что через шесть недель отплывает из Бристоля к мысу Доброй Надежды и далее в Мозамбик. Я возьму отпуск из армии на два года — тебе придется сделать то же самое в миссионерском обществе.

События мелькали одно за другим, как во сне. Совет директоров Лондонского миссионерского общества, возможно, от облегчения, что не придется платить за переезд и обустройство Робин в дебрях Черного континента, проявил неслыханную щедрость, решив сохранить за Робин ее жалованье на время отсутствия, и осторожно пообещал по возвращении пересмотреть условия работы. Если она проявит себя, то получит постоянное место в Африке. Это было даже больше, чем ожидала Робин, и она принялась рьяно помогать Зуге готовиться к отъезду.

Дел оказалось так много, что шести недель едва хватило, но вскоре гору экспедиционного оборудования погрузили в трюм изящного балтиморского клипера.

Ходовые качества «Гурона» вполне соответствовали его внешнему виду, оправдывая выбор Зуги. Под умелым управлением Мунго Сент‑Джона корабль забирал к западу, чтобы пересечь экваториальную штилевую полосу в самом узком месте. Не потеряв из‑за штиля ни одного дня, «Гурон» пересек экватор в 29° западной долготы, и капитан тут же взял влево навстречу юго‑восточным пассатам. Корабль лавировал круто к ветру, сопровождаемый стайками летучих рыб, и лишь когда на горизонте показался остров Тринидад, хватка пассатов наконец ослабла. С ревом налетел норд‑вест, и подхваченный им «Гурон» помчался вперед под сплошной низкой пеленой, через которую дни и ночи напролет не пробивались ни солнце, ни луна, ни звезды, и в результате едва не оказался выброшенным на берег в двухстах милях к северу от мыса Доброй Надежды, места своего назначения.

— Господин помощник! — раздался звучный голос Мунго Сент‑Джона, когда корабль благополучно развернулся против ветра и стал удаляться от земли.

— Есть, капитан! — гаркнул стоявший у грота Типпу во всю мощь своей бычьей глотки.

— Кто там наверху?

Типпу резко, словно кулачный боец, пропуская удар, задрал круглую голову, похожую на пушечное ядро, и прищурил глаза, терявшиеся среди тяжелых мясистых складок кожи.

— Еще двадцать минут, и посадил бы нас на скалы, — продолжал Сент‑Джон зловещим ледяным тоном. — На решетку мерзавца, сегодня же, — посмотрим, какого цвета у него хребет.

Типпу плотоядно облизнул губы, и у Робин, стоявшей неподалеку, подступил ком к горлу. Она знала, о чем идет речь, — за время плавания матросов пороли уже трижды. Типпу был наполовину араб, наполовину негр — меднокожий гигант с бритой головой, исполосованной бледными шрамами от бессчетных драк. Могучее тело скрывала свободная вышитая рубаха с высоким воротом, из широких рукавов торчали ручищи толще женского бедра.

Девушка быстро обернулась к подошедшему Зуге.

— Мы хорошо рассмотрели землю, сестренка, — довольно сказал он. — Первый раз удалось точно определиться после Тринидада. Если ветер не переменится, через пять дней будем в Столовой бухте…

— Зуга, поговори с капитаном! — горячо перебила Робин. Брат удивленно моргнул. — Он собирается выпороть того беднягу.

— И правильно, черт возьми, — хмыкнул Зуга. — Из‑за него мы чуть не врезались в берег.

— Пусть он отменит приказ…

— Вмешиваться в управление кораблем? Даже не подумаю… и тебе не позволю.

— Неужто в тебе нет ни капли человечности? — холодно бросила она. На щеках вспыхнули алые пятна, глаза блеснули злыми зелеными огоньками. — А еще называешь себя христианином…

— Называю, но не кричу об этом, дорогая, — усмехнулся он, прекрасно зная, что такой ответ еще больше разозлит сестру. — Во всяком случае, не выставляю напоказ при каждом удобном случае.

Их споры всегда вспыхивали внезапно, как летние грозы в южноафриканском вельде, и были не менее эффектны.

Мунго Сент‑Джон неторопливо подошел и облокотился о поручень, сжимая белоснежными зубами длинную гаванскую сигару из грубого черного табака. Насмешливый взгляд его искрящихся золотом глаз подстегнул гнев Робин. Отвернувшись от брата, она набросилась на капитана, сорвавшись почти на крик:

— На прошлой неделе вы уже одного искалечили! Вам мало?

— Доктор Баллантайн, — капитан поднял брови, — я прикажу Типпу снести вас вниз и запереть в каюте, пока вы не придете в себя и не вспомните о хороших манерах.

— Вы не посмеете! — вспыхнула она.

— Посмею, уверяю вас. И это, и еще многое другое.

— Совершенно верно, — тихо подтвердил Зуга. — Капитан корабля имеет право делать все, что ему угодно. — Он положил руку на плечо девушки. — Ну‑ну, успокойся, сестренка. Парню повезло — подумаешь, сдерут пару лоскутков кожи! Не самое страшное наказание.

Робин молчала, задыхаясь от бессильной ярости.

— Если вы, доктор, настолько щепетильны, — продолжал насмехаться капитан, — я дозволяю вам не присутствовать на экзекуции. В конце концов, нельзя забывать, что вы женщина.

— Я никогда не просила с этим считаться, ни разу в жизни! — воскликнула она, стараясь обуздать гнев.

Робин стряхнула с плеча руку брата и развернулась, надменно выпрямив спину и развернув плечи, но палубу качало, а чертовы юбки путались в ногах, мешая сохранять достоинство. Осознав, что мысленно произнесла неподобающее слово, она решила, что помолится о прощении позже, но не сейчас, и повторила уже вслух:

— Черт бы вас побрал, капитан Мунго Сент‑Джон, будьте вы прокляты!

Порывистый ветер на баке трепал волосы, выдергивая пряди из аккуратного пучка на затылке и бросая в лицо, — густые, темные и шелковистые, совсем как у матери, с каштановым оттенком. Бледный зеленоватый луч солнца пробился наконец сквозь тучи, высветив над изящной головкой девушки сияющий ореол.

Робин сердито смотрела прямо перед собой, едва замечая волнующую красоту пейзажа. Белесая пелена то разрывалась, обнажая холодные бирюзовые волны, то смыкалась перламутровой завесой. Туман тянулся следом за кораблем, повисая на парусах и реях, словно клубы дыма при пожаре. Местами поверхность океана темнела и словно вскипала — здешние воды, богатые планктоном, привлекали огромные косяки сардин, которые поднимались за пищей и становились, в свою очередь, добычей морских птиц. Стаи крикливых пернатых пикировали с высоты, поднимая белые облачка брызг, похожие на клочья ваты.

Мощный пласт тумана заключил судно в холодные влажные объятия, и Робин, оглянувшись, различила на юте лишь призрачные очертания фигур капитана и брата. Внезапно «Гурон» вышел на чистое пространство, залитое солнечным светом. Тучи, висевшие над головой последние недели, откатились на юг, а ветер набрал силу и повернул к востоку, взбивая гребешки волн изящными страусовыми перьями кудрявой пены.

В тот же миг Робин увидела другой корабль — так пугающе близко, что собралась было закричать, но ее опередила дюжина других голосов.

— Парус!

— Парус по левому борту!

Чужой корабль оказался почти рядом — видна была даже дымовая труба между гротом и бизанью. Корпус окрашен в черный цвет, под орудийной палубой — по пять пушек с каждого борта — проведена красная полоса. Грязно‑серые паруса, закопченные клубами дыма, резко отличались от белоснежной оснастки «Гурона», усугубляя зловещий вид гостя.

Мунго Сент‑Джон быстро навел подзорную трубу на незнакомое судно. Котлы погашены, даже воздух над трубой не дрожит от жара. Идет под малыми парусами.

— Типпу! — позвал он негромко. Великан‑помощник вырос рядом, точно волшебный джинн из арабских сказок. — Встречал его раньше?

Типпу повернул голову и сплюнул через подветренный борт.

— Англичанин, — проворчал он. — Видел восемь лет назад в Столовой бухте. Называется «Черная шутка».

— Из Капской эскадры?

Типпу утвердительно буркнул, и в этот момент чужак резко лег под ветер, а на топе его мачты взвился флаг. Кричащие алые и белые тона бросали вызов всему миру, и мир давно уже научился относиться к ним с почтением. Однако оставалась еще одна держава, которая могла позволить своим кораблям не ложиться в дрейф при виде грозного сигнала. Подними «Гурон» свои «звезды и полосы», и назойливому представителю Королевского военно‑морского флота Великобритании пришлось бы отступиться.

Капитан задумался, оценивая ситуацию. В мае 1860‑го, за шесть дней до выхода «Гурона» из балтиморской гавани, Авраама Линкольна выдвинули кандидатом в президенты Соединенных Штатов. В случае избрания, что выглядит весьма вероятным, он вступит в должность в начале будущего года, а затем наверняка, не теряя времени, предоставит Великобритании права в соответствии с Брюссельским договором, включая право на досмотр американских судов в открытом море, которому прежние президенты упорно сопротивлялись. А значит, очень скоро, а может, и раньше, чем он ожидает, Мунго Сент‑Джон всерьез столкнется с одним из таких патрульных кораблей, входящих в Капскую эскадру, и сейчас само небо посылает ему возможность помериться силами, оценить силы противника.

Капитан охватил быстрым взглядом море с барашками волн, погоняемых ветром, белую пирамиду парусов над головой и черный силуэт с подветренной стороны. Решение пришло само собой. Ветер донес пушечный грохот, и носовое орудие гостей выбросило длинный шлейф порохового дыма. Противник требовал немедленного повиновения.

— Вот наглый ублюдок! — усмехнулся Сент‑Джон. — А ну посмотрим, каков он на ходу. — И тихо бросил рулевому: — Руль к ветру!

«Гурон» послушно лег под ветер, отворачивая в сторону от грозного гостя. Капитан повернулся к Типпу:

— Отдать все рифы, господин помощник. Поставить фок— и грот‑марсель, поднять лиселя и трюмселя, грот‑бом‑брамсель так держать — да, и бом‑кливер тоже. Клянусь Богом, мы покажем этому грязному англичанишке, этому угольщику, какие корабли строят в Балтиморе!

Даже в гневе Робин отдавала должное сноровке, с которой американец управлял кораблем. Матросы гурьбой лезли по реям к риф‑штертам, гроты раздувались во всю ширь, ослепляя белизной в солнечных лучах, а где‑то в самой вышине, где начиналась режущая глаз небесная синева, раскрывались, словно перезрелые коробочки хлопка, какие‑то новые паруса незнакомой формы, и стройный изящный корпус послушно вздрагивал с каждым новым толчком.

— Ей‑богу, летим как по волшебству! — с восторгом воскликнул Зуга, едва успевая утащить сестру с бака: на палубу «Гурона», взрезавшего, словно ножом, пенистые гребни атлантических валов, обрушилась зеленоватая стена воды.

Паруса распускались один за другим, и толстые стволы мачт выгибались, как натянутые луки, под невероятным напором тысяч квадратных футов раздутой парусины. Корабль, казалось, и в самом деле летел над водой, соскакивая с одного гребня и врезаясь в другой с оглушительным ударом, от которого сотрясался шпангоут и клацали зубы у команды.

— Бросьте лаг, господин помощник, — распорядился Мунго Сент‑Джон и, услышав, как Типпу проревел в ответ: «Чуть больше шестнадцати узлов, кэп!» — радостно расхохотался и шагнул к кормовому борту.

Канонерская лодка исчезала вдали, будто стояла на месте, хотя искала ветер каждым дюймом грязных парусов. Дистанция между охотником и дичью почти достигла пушечного выстрела. Черный нос вновь окутался облаком порохового дыма, и на сей раз выстрел был уже не предупредительным — ядро пробило гребень волны всего в двух кабельтовых за кормой, скользнуло по пенистой зеленой поверхности и ушло под воду у самого борта «Гурона».

— Капитан, вы подвергаете опасности жизнь команды и пассажиров!

Сент‑Джон обернулся, вопросительно приподняв густую черную бровь. Высокая девушка, стоявшая рядом, продолжала:

— Это британский военный корабль, сэр, а мы ведем себя как преступники. Они открыли огонь. От вас требуется всего‑навсего лечь в дрейф или по крайней мере поднять флаг…

— Думаю, сестра права, капитан Сент‑Джон. — Зуга встал рядом. — Мне непонятны ваши действия.

Палубу резко качнуло — «Гурон» взбирался на большую волну, понуждаемый громадой парусов. Не устояв на ногах, Робин упала капитану на грудь, но тут же отпрянула, залившись краской негодования.

— Это африканский берег, майор Баллантайн, — спокойно парировал Мунго Сент‑Джон. — Здесь все не так, как кажется, и лишь глупец определит по флагу государственную принадлежность незнакомого вооруженного судна. А теперь, если вы и любезный доктор позволите, я вернусь к выполнению своих обязанностей.

Он окинул взглядом верхнюю палубу, оценивая настроение команды и неистовый бег корабля, отстегнул с пояса связку ключей и бросил ее Типпу:

— Сходите в оружейную и возьмите пару пистолетов для себя и второго помощника. Стреляйте в каждого, кто станет ловчить с парусами.

Матросов охватил страх, большинству ни разу не доводилось идти на такой бешеной скорости, и нельзя было исключать панических попыток замедлить ход.

«Гурон» сильно накренился, черпнул бортом, и ревущая стена воды прокатилась по палубе. Один из матросов на вантах замешкался, вода подхватила его, протащила по палубе и ударила о фальшборт, где он и остался лежать, скорчившись, словно клубок водорослей на морском берегу, выброшенный штормом. До него пытались добраться товарищи по команде, но следующая волна отшвырнула их, залив палубу по пояс, и скатилась за борт ревущим пенистым водопадом. Вместе с ней исчез и несчастный матрос. Палуба опустела.

— Смотрите за трюмселями, мистер Типпу, они не работают как надо.

Капитан повернулся к борту, не обращая внимания на исполненный ужаса укоряющий взгляд Робин Баллантайн.

Тем временем британский корабль почти скрылся из виду, и над горизонтом виднелись лишь верхушки его парусов, едва различимые на фоне седобородых атлантических валов. Мунго Сент‑Джон поспешно выхватил подзорную трубу из гнезда под штурманским столиком и вгляделся. Над крошечным треугольником парусов, затерявшихся среди волн, возникла тонкая черная полоска, словно нарисованная тушью.

— Дым! — проворчал он, когда рядом снова возник Типпу с пистолетами за поясом. — Они все‑таки развели пары.

— Один винт, — хмыкнул великан, покачав круглой бритой головой. — Не догнать.

— По ветру, да еще по такому, никак, — согласился капитан. — А если наоборот? Снова левый галс, господин помощник! Попробую обойти их круто к ветру и обогнать на пушечный выстрел.

Неожиданный маневр захватил командира противника врасплох, и он запоздал с переменой курса, не успев срезать угол, что позволило Сент‑Джону уйти на наветренную сторону. «Гурон» пронесся мимо буквально по кромке ветра крутым бейдевиндом с туго выбранными шкотами, держась на грани досягаемости пушек. Выстрелив наугад по ныряющему силуэту противника, британское судно повернуло к ветру для преследования, тут же продемонстрировав все недостатки своей конструкции, которые подвели его в предыдущей гонке. Чтобы разместить тяжелый паровой котел и машины, вращавшие большой бронзовый винт под кормой, пришлось поступиться конструкцией мачт и парусной оснасткой.

Через пять минут стало ясно, что даже на всех парусах и с двигателем, изрыгающим густой жирный шлейф угольного дыма, «Черная шутка» не способна идти так круто к ветру, как высокий стройный парусник впереди. Ее медленно, но верно сносило в подветренную сторону, и хотя разница в скорости не была столь заметна, «Гурон» неуклонно увеличивал дистанцию. Британский капитан взял еще круче, отчаянно пытаясь следовать курсу на клипер, но паруса захлопали и бессильно обвисли. В ярости от своей неудачи он полностью оголил мачты и пошел на одних машинах прямо против ветра, чего, разумеется, не мог «Гурон», но едва гребной винт перестал получать помощь от парусов, скорость резко упала. Шторм завывал вовсю, и даже голые снасти тормозили ход, а белоснежный клипер отрывался все сильнее.

— Вот ведь дурацкая коптилка! — Мунго Сент‑Джон пристально следил за мучениями англичанина, оценивая его маневры. — Я сделаю с ней все, что вздумается. С каплей ветра уйдем играючи.

Капитан противника оставил попытку обойтись паровым ходом и поставил паруса, натужно пыхтя в бурлящем фарватере «Гурона», — но вдруг, нежданно‑негаданно, клипер выскочил в штилевое пятно. Линия шторма четко виднелась на поверхности моря. По одну сторону зияла темная пучина, исполосованная когтями ветра, по другую мирно перекатывались океанские валы, и их горбатые гладкие спины отливали бархатистым блеском.

Как только «Гурон» пересек границу, шум ветра, непрерывно стоявший в ушах многие недели, сменился неестественной жутковатой тишиной. Корабль, прежде полный жизни и рвавшийся вперед, подобно морскому чудовищу, теперь бесцельно болтался на волнах, как бревно. Паруса наверху полоскались и хлопали от завихрений воздуха, порожденных беспорядочной качкой, такелаж трещал и гремел — казалось, мачты вот‑вот вывалятся из гнезд.

Противник за кормой упорно продвигался вперед, быстро уменьшая разделявшую корабли дистанцию. Черный столб угольного дыма поднимался отвесно в неподвижном воздухе, придавая преследователю торжествующе‑грозный вид. Мунго Сент‑Джон бросился к передним поручням юта и всмотрелся — всего в двух‑трех милях по курсу свирепый ветер рвал в клочья темно‑синие пенистые гребни, но перед носом корабля простиралась лишь маслянистая рябь.

Черный корабль неумолимо приближался, высоко выбрасывая дым в яркую синеву неба. Орудийные порты были открыты, демонстрируя толстые стволы 32‑фунтовых пушек. Бурлящий след от винта за кормой искрился белизной в солнечном свете.

«Гурон» полностью потерял ход, и рулевой больше не мог держать курс. Судно бессильно дрейфовало, зарываясь носом в волны и медленно разворачиваясь бортом к преследователю.

На мостике у британцев уже можно было различить трех офицеров. Носовое орудие снова выстрелило — ядро взметнуло высокий столб воды так близко к борту «Гурона», что вода обрушилась на палубу и потекла в шпигаты.

Мунго Сент‑Джон с отчаянием оглядел горизонт, надеясь обнаружить хоть какие‑то признаки возвращения ветра, и наконец сдался.

— Поднять флаг, — бросил он помощнику и приник к подзорной трубе — выяснить, какое замешательство это вызовет на мостике у преследователей. Яркое цветное полотнище взвилось на грот‑рее, обвиснув в неподвижном воздухе.

Такой флаг англичане ожидали увидеть меньше всего. Они подошли настолько близко, что на лицах офицеров ясно читались разочарование и смущение.

— Не видать вам призовых денег — на сей раз уж точно, — с мрачным удовлетворением пробормотал Сент‑Джон, щелчком складывая трубу.

Военный корабль подошел к «Гурону» на расстояние оклика и развернулся бортом, угрожающе выставив жерла 32‑фунтовых пушек. Самый высокий офицер на мостике был, по‑видимому, старше всех. Шагнув к ближнему борту, он поднес к губам рупор:

— Что за корабль?

— «Гурон», из Балтимора и Бристоля, — крикнул в ответ Мунго Сент‑Джон, — идем с торговым грузом к мысу Доброй Надежды и в Келимане.

— Почему не остановились по сигналу?

— Потому что, сэр, я не признаю за вами права останавливать суда Соединенных Штатов Америки в открытом море.

Оба капитана понимали, насколько сложные и противоречивые проблемы подразумевал такой ответ, однако британец раздумывал лишь мгновение.

— Признаете ли вы, сэр, мое право удостовериться в государственной принадлежности и порте приписки вашего судна?

— Поднимайтесь на борт, капитан, и удостоверьтесь — но прежде зачехлите орудия. Только сами, а не кто‑нибудь из младших офицеров.

Мунго Сент‑Джон не мог упустить случая вдоволь поиздеваться над англичанами, все еще злясь на прихоть погоды, позволившую чужакам догнать его.

С «Черной шутки», демонстрируя безукоризненную выучку, спустили на волны шлюпку, которая быстро подошла к «Гурону». Капитан вскарабкался по штормтрапу, а гребцы отвели суденышко от борта и застыли в ожидании.

Британский офицер оказался столь гибким и ловким, что Мунго Сент‑Джон сразу понял свою ошибку — молодому человеку явно не исполнилось и тридцати. Поскольку корабль готовился к бою, он не надел мундир, а облачился в белую льняную рубаху, брюки и мягкие сапоги. За поясом торчали два пистолета, в ножнах у бедра висела абордажная сабля.

— Кодрингтон, капитан вспомогательного крейсера ее величества «Черная шутка», — чопорно представился визитер.

Его темные волосы, выбеленные морской солью и солнцем, были стянуты на затылке в короткую косичку кожаным шнурком. На фоне золотисто‑медового загара ярко выделялись серо‑голубые глаза.

— Сент‑Джон, владелец и капитан судна.

Ни тот ни другой не сделали ни малейшей попытки обменяться рукопожатием, ощетинившись подобно двум волкам, наткнувшимся друг на друга в лесу.

— Надеюсь, — продолжал Мунго, — вы не намерены задерживать меня дольше, чем необходимо. Не сомневайтесь, мое правительство будет поставлено в известность о данном инциденте.

— Разрешите ознакомиться с вашими бумагами, капитан?

Молодой офицер, не обратив внимания на угрозу, проследовал за Сент‑Джоном на ют. Кодрингтон смутился, завидев Робин и ее брата, которые стояли у борта, отвесил им легкий поклон и поспешно углубился в изучение пакета с документами, приготовленного на штурманском столике. Просмотрев стопку бумаг, он вдруг резко выпрямился.

— Черт возьми — Мунго Сент‑Джон! Ваша слава обгоняет вас, сэр! — Лицо англичанина исказилось от волнения, в голосе звучали горькие нотки. — Благородная у вас репутация, нечего сказать! Первый, кому удалось за год переправить через океан больше трех тысяч душ — неудивительно, что у вас такой великолепный корабль.

— Не слишком ли много вы на себя берете, сэр? — предостерег его Сент‑Джон с ленивой усмешкой. — Мне хорошо известно, на что способны чиновники вашей службы ради лишней гинеи призовых денег…

— Где вы собираетесь взять на борт следующий груз людского горя, капитан Сент‑Джон? — грубо прервал его англичанин с побелевшим от гнева лицом. — На таком прекрасном судне поместится тысячи две.

— Если вы закончили дознание… — С лица Мунго не сходила улыбка, но офицер продолжал:

— Нашими стараниями здесь, на западном берегу, вам стало жарковато даже под этим раскрашенным лоскутком шелка. — Он кивнул в сторону флага на грот‑рее. — Собираетесь трудиться на восточном побережье? Говорят, хорошего раба можно купить за два доллара, а за десятишиллинговое ружье — двух…

— Я вынужден попросить вас покинуть мой корабль.

Сент‑Джон забрал у офицера документы. Англичанин брезгливо вытер руку о брюки.

— Я бы отдал жалованье за пять лет, чтобы заглянуть в ваш трюм, — мрачно проговорил он, впиваясь в Сент‑Джона яростными светлыми глазами.

— Капитан Кодрингтон! — Зуга Баллантайн шагнул вперед. — Я британский подданный и офицер армии ее величества. Смею заверить вас, на борту этого судна нет рабов.

Говорил он сухо и отрывисто.

— Англичанину должно быть стыдно путешествовать в такой компании. — Кодрингтон взглянул поверх собеседника. — К вам это также относится, мадам.

— Вы забываетесь, сэр, — нахмурился Зуга. — Мои заверения остаются в силе.

Офицер снова бросил взгляд на Робин Баллантайн. Вид у нее был непритворно несчастный. Брошенное обвинение потрясло девушку до глубины души. Она, полномочный посланник Общества борьбы с работорговлей, дочь знаменитого Фуллера Баллантайна, поборника свободы и врага работорговцев, путешествует на невольничьем судне вместе с самым отъявленным охотником за головами!

Робин побледнела, широко распахнутые зеленые глаза наполнились слезами.

— Капитан Кодрингтон, — произнесла она низким хрипловатым голосом, — мой брат прав. Я заверяю вас, что на борту нет никаких рабов.

Лицо британского офицера смягчилось. Девушку нельзя было назвать красавицей, однако ее свежесть и искренность невольно трогали сердце.

— Я приму ваши заверения, мадам, — поклонился он. — И в самом деле, только сумасшедший повез бы негров в Африку… однако, — тон его снова стал жестким, — если бы я спустился в трюм, то нашел бы там достаточно, чтобы отправить судно в Столовую бухту под конвоем и без всяких затруднений вынести обвинительный приговор на следующей сессии Смешанной комиссии.

Кодрингтон резко повернулся к Сент‑Джону.

— О да, сейчас невольничьи палубы, разумеется, убраны, чтобы дать место торговым грузам, но доски наверняка на борту, и вы меньше чем за день установите их на место! — почти прорычал он. — Могу поклясться, что под теми люками, — он показал на верхнюю палубу, не отрывая взгляда от лица Мунго, — спрятаны решетки, а на нижних палубах вбиты скобы для цепей и кандалов…

— Капитан Кодрингтон, — лениво процедил Сент‑Джон, — ваше общество утомительно. У вас есть шестьдесят секунд, чтобы покинуть корабль, или я прикажу помощнику выкинуть вас за борт.

Типпу шагнул вперед, громадный и безволосый, как чудовищная жаба, и встал за плечом хозяина.

С видимым усилием сдерживая гнев, английский капитан отвесил поклон.

— Даст Бог, еще увидимся, сэр. — Он повернулся к Робин и коротко отдал честь. — Желаю приятного путешествия, мадам.

— Капитан Кодрингтон, вы ошибаетесь! — воскликнула она почти с мольбой.

Он задержал на ней взгляд, прямой и тревожащий душу — такие глаза бывают у пророков или фанатиков — и размашистой мальчишеской походкой направился к трапу.

Типпу скинул рубаху с высоким воротом и натерся маслом до пояса, пока темная кожа не заблестела металлическим блеском, словно у экзотической рептилии. Он стоял босиком, с легкостью держа равновесие на качающейся палубе «Гурона», спокойно опустив толстые ручищи. В ногах свернулся кольцами длинный кнут.

На прикрепленной к борту решетке висел распятый матрос, тот самый, что проворонил африканский берег. Бедняга напоминал морскую звезду, застывшую на скале во время отлива. Неуклюже вывернув шею, с побелевшим от ужаса лицом он смотрел на своего палача.

— Вам позволено не присутствовать, доктор Баллантайн, — заметил Мунго.

Робин с вызовом взглянула на капитана.

— Считаю своим долгом присутствовать на этой варварской…

— Что ж, как угодно, — кивком оборвал ее Сент‑Джон и отвернулся. — Двадцать, мистер Типпу.

— Есть двадцать, капитан.

С бесстрастным выражением на лице великан шагнул к осужденному, зацепил согнутым пальцем ворот рубашки и одним движением разорвал ее до пояса. Спина матроса, белая, как нутряное сало, была усеяна багровыми нарывами — обычное следствие мокрой просоленной одежды и плохого питания.

Типпу отступил назад и щелчком вытянул кнут во всю длину вдоль дубового настила палубы.

— Внимание! — провозгласил Мунго Сент‑Джон. — Этот человек обвиняется в халатности, которая поставила под угрозу безопасность корабля.

Матросы, не осмеливаясь поднять взгляд, переступали с ноги на ногу.

— Приговор — двадцать плетей! — продолжал капитан. Человек на решетке отвернулся, втянул голову в плечи и зажмурился. — Начинайте, мистер Типпу.

Помощник прищурился, оглядывая белую спину с отчетливо выступающими позвонками, и отступил, высоко взметнув мощную мускулистую руку. Кнут взвился в воздух со свистом, как рассерженная кобра. Типпу шагнул вперед, вкладывая в удар всю силу могучих плеч.

Осужденный вскрикнул, содрогаясь всем телом. Грубые пеньковые узлы ободрали запястья. Белая кожа лопнула, поперек спины прошла тонкая ярко‑алая полоса. Один из воспаленных багровых нарывов между лопатками прорвался, извергнув струйку темно‑желтой жидкости, которая поползла по спине.

— Один! — объявил Мунго Сент‑Джон.

Человек на решетке тихонько всхлипывал.

Типпу снова отступил, встряхнул, расправляя, кнут, прищурился, глядя на кровавую полосу на дрожавшем от боли теле, и с рычанием качнулся вперед для следующего удара.

— Два!

У Робин к горлу подступил комок. Подавив тошноту, она заставила себя смотреть. Он не должен заметить ее слабость.

На десятом ударе тело на решетке внезапно обвисло, голова свесилась набок, кулаки медленно разжались, открыв взгляду кровавые полумесяцы там, где ногти впивались в ладони. Вплоть до окончания размеренного ритуала осужденный не выказывал признаков жизни.

После двадцатого удара Робин стрелой метнулась вниз на палубу, нащупывая пульс несчастного, которого снимали с решетки.

— Слава Богу! — прошептала она, ощутив под пальцами слабое биение, и повернулась к матросам, опускавшим искалеченное тело на палубу. Мунго Сент‑Джон добился своего: сквозь искромсанные спинные мышцы проступали белые, словно фарфоровые, позвонки.

Перевязочный материал Робин уже приготовила. Пока матросы перекладывали своего товарища на дубовую доску и несли в носовой кубрик, она успела прикрыть хлопковой ватой его изувеченную спину.

В тесном переполненном помещении клубился дым дешевого трубочного табака, стояла вонь от трюмной воды, сырой одежды, отбросов и немытых человеческих тел. Раненого положили на общий стол, и Робин принялась помогать ему, насколько могла, в неверном свете масляной лампы, подвешенной к потолку. Она соединила порванные лоскуты плоти, наложила швы из конского волоса и обработала раны слабым раствором фенола, новейшим средством от гангрены, которое с успехом ввел во врачебную практику Джозеф Листер.

Матрос пришел в себя и тут же взвыл от боли. Робин дала ему пять капель опийной настойки и пообещала наведаться на следующий день, повязку сменить. Она сложила инструменты в черный докторский саквояж, который тут же подхватил коренастый боцман с обезображенным оспой лицом. Робин благодарно кивнула, на что он смущенно пробормотал:

— Весьма признательны, миссус.

Они далеко не сразу привыкли принимать ее помощь. Началось все с обычного вскрытия нарывов и доз каломели от поноса и дизентерии, но позже, когда Робин вылечила десяток больных, в том числе с переломом плеча, разорванной барабанной перепонкой и венерическим шанкром, она стала всеобщей любимицей, и врачебный обход прочно вошел в общий распорядок жизни на борту.

Боцман поднимался следом по трапу с саквояжем в руке. На полпути Робин остановилась и положила руку ему на плечо.

— Натаниэль, — торопливо шепнула она, — можно как‑нибудь попасть в трюм в обход палубных люков?

Боцман испуганно взглянул на нее. Робин настойчиво встряхнула его руку.

— Так можно или нет?

— Да, мэм, — промямлил он.

— Как, откуда?

— Через лазарет под офицерской кают‑компанией, там люк в передней переборке.

— Он запирается?

— Да, мэм… капитан Сент‑Джон держит ключ на поясе.

— Никому не говори, что я спрашивала, — предупредила она и поспешила на верхнюю палубу.

Пристроившись у грот‑мачты, Типпу отмывал кнут — морская вода в ведре окрасилась в бледно‑розовый цвет. Он сидел на корточках, развернув мощные бедра, и набедренная повязка туго обтягивала пах. Выжимая воду из промокшей кожи толстыми пальцами, великан с ухмылкой взглянул на Робин снизу вверх, повернув ей вслед круглую бритую голову на бычьей шее.

Задыхаясь от страха и отвращения, Робин подобрала юбки и проскользнула мимо. В дверях каюты она, поблагодарив, взяла из рук Натаниэля докторский саквояж и без сил опустилась на койку.

В голове царил полный сумбур. Лавина событий, нарушившая неспешный ход плавания, полностью выбила девушку из колеи. Визит на корабль капитана Королевского военно‑морского флота затмил собой и негодование, вызванное бесчеловечным избиением матроса, и радость от встречи с Африкой после двадцатилетней разлуки. Обвинения Кодрингтона — вот что терзало и мучило Робин.

Передохнув, Робин откинула крышку дорожного сундука, занимавшего почти все пространство крошечной каюты, и принялась выкладывать вещи. Брошюры Общества борьбы с работорговлей, полученные в Лондоне, нашлись на самом дне. Они содержали историю вопроса начиная с истоков и до самого последнего времени. Робин перелистывала страницы, ощущая бессильный гнев от рассказа о невыполнимых международных соглашениях, изобилующих удобными оговорками, о законах, запрещавших торговлю живым товаром к северу от экватора и позволявших ей процветать в Южном полушарии, о договорах, подписанных всеми государствами, кроме тех, кто активнее других наживался на рабстве — Португалии, Бразилии, Испании. Прочие великие державы — например, Франция — беззастенчиво использовали стремление своего исконного врага, Великобритании, искоренить эту позорную практику, и выторговывали политические преимущества в обмен на туманные обещания.

Соединенные Штаты, подписав Брюссельский договор, подготовленный британцами, согласились на запрещение работорговли, но не на отмену самого института рабства. Перевозка невольников приравнивалась к открытому пиратству — такие суда подлежали аресту в качестве приза, и их судьбу решал адмиралтейский суд или Смешанная судебная комиссия. Корабли, специально оборудованные для перевозки рабов, разрешалось конфисковывать даже в отсутствие живого груза на борту. Все это Америка признала, но отказалась дать право военно‑морскому флоту Великобритании обыскивать свои суда. Британским офицерам позволялось лишь убедиться в государственной принадлежности американского корабля, но не более того — даже если вонь из трюмов поднималась до небес, а звон кандалов и нечеловеческие вопли с нижних палуб были слышны даже глухому.

Робин захлопнула брошюру, бросила в сундук и взяла другую.

В прошлом, 1859 году с побережья Африки в шахты Бразилии, на плантации Кубы и в южные штаты Америки было перевезено около ста шестидесяти девяти тысяч рабов. Торговые операции оманских арабов в Занзибаре оценивались лишь приблизительно, по наблюдениям за невольничьими рынками острова. Несмотря на договор с султаном, заключенный еще в 1822 году, британский консул в Занзибаре насчитал за последний год почти двести тысяч рабов, доставленных на остров. Мертвых, больных и умирающих на берег не выгружали, чтобы не платить лишних налогов — пошлины султан брал с каждой головы, живой или мертвой. Поэтому трупы, а также больных и истощенных, не имевших шансов выжить, просто сбрасывали за борт на глубине за коралловым рифом, где днем и ночью кружили стаи огромных акул‑людоедов. Едва первое тело, живое или мертвое, падало в воду, море превращалось в бурлящий котел. По оценкам британского консула, смертность среди рабов, переправляемых с материка на Занзибар, достигала сорока процентов.

Отложив брошюру, Робин задумалась над ужасающим размахом этого отвратительного промысла. Пять миллионов человек с начала столетия, пять миллионов душ! Неудивительно, что работорговлю называли величайшим в мировой истории преступлением против человечества.

Порывшись в сундуке, она раскрыла книжицу с прикидкой доходов удачливого работорговца. Во внутренних районах Африки, вплоть до озерного края, куда проникал мало кто из белых, Фуллер Баллантайн обнаружил — напечатанное имя отца вызвало прилив гордости, смешанной с печалью, — что первоклассный раб переходит из рук в руки всего за горсть фарфоровых бусин. Двоих можно было получить за допотопный мушкет, который в Лондоне стоил тринадцать шиллингов, или за двухдолларовое кремневое ружье. На побережье тот же раб продавался за десять долларов, а на невольничьем рынке в Бразилии за него давали уже пятьсот. К северу от экватора риск перевозки возрастал, и цены били все рекорды: тысяча долларов на Кубе, полторы тысячи — в штате Луизиана.

Робин быстро прикинула: английский капитан отметил, что «Гурон» может перевезти за рейс две тысячи рабов. В Америке такой груз стоил невероятных денег, три миллиона долларов — пятнадцать таких кораблей, как «Гурон»! Одно‑единственное плавание удовлетворит самые алчные мечты, и ради этого работорговцы пойдут на любой риск.

И все же насколько справедливы обвинения капитана Кодрингтона? Насчет офицеров Королевского военно‑морского флота упорно поговаривали, что их усердие подогревают вовсе не гуманизм и отвращение к работорговле, а обещанные призовые деньги. Любой корабль они готовы считать невольничьим, а пункт о специальном оборудовании трактуют в самом широком смысле.

Брошюра с подробным разъяснением лежала как раз следующей. Согласно правилам, корабль считался невольничьим при наличии одного из следующих признаков: открытых решеток для проветривания трюмов, переборок в трюмах для установки дополнительных палуб, запасных досок для настила таких палуб, несоразмерно большого количества бочонков для воды или слишком больших котлов для варки риса, а также избыточных запасов риса или муки.

Даже если корабль всего лишь вез туземные циновки, которые могли служить подстилками для рабов, его можно было арестовать и конвоировать в порт — и такую власть имели люди, получавшие от ареста кораблей финансовую выгоду! Может, и капитан Кодрингтон из них, а фанатизм, сверкавший в его светлых глазах, служил лишь удобной маской для обыкновенной алчности?

Может быть, все дело в этом. Может быть, английский капитан ошибался… Но почему тогда Мунго Сент‑Джон развернулся и стал удирать на всех парусах, едва заметив британское военное судно?

Робин не знала, что и думать, ее мучило чувство вины. Не в силах успокоиться, она вышла на палубу, укутав голову и плечи в теплую кружевную накидку. Ветер превратился в ледяной шквал, и «Гурон», мчавшийся на юг, тяжело кренился в ответ на каждый его порыв, выбрасывая в густеющий сумрак фонтаны брызг.

Зуга сидел в каюте, сняв сюртук, и с сигарой в зубах просматривал списки снаряжения для экспедиции, которое предстояло пополнить по прибытии к мысу Доброй Надежды. Ответив на стук Робин, он с улыбкой поднялся ей навстречу.

— Как себя чувствуешь, сестренка? Зрелище было, конечно, малоприятное, хоть и неизбежное. Надеюсь, оно не слишком выбило тебя из колеи.

— Он поправится, — с надеждой сказала девушка.

Зуга, усадив ее на койку, единственное подходящее для этого место, кроме его стула, сменил тему разговора.

— Иногда мне кажется, что у нас многовато денег на экспедицию, — вздохнул он. — Слишком велик соблазн переборщить со снаряжением. Отец пересек континент всего с пятью носильщиками, а нам потребуется по меньшей мере сотня, по восемьдесят фунтов груза на каждого.

— Зуга, мне надо с тобой поговорить, — перебила Робин, — раз уж наконец появилась возможность.

На грубом волевом лице брата мелькнуло отвращение, словно он догадался, о чем пойдет разговор. Не дожидаясь ответа, Робин выпалила:

— Скажи, на этом корабле перевозят рабов?

Он вынул сигару изо рта и внимательно рассмотрел кончик.

— Знаешь, сестренка, вонь от невольничьего транспорта легко учуять за пятьдесят лиг, и ее не вытравить никаким щелоком даже после того, как рабов выгрузят. На «Гуроне» ничего подобного не ощущается.

— Корабль идет в первый рейс с новым владельцем, — напомнила Робин. — Кодрингтон сказал, что Сент‑Джон купил клипер на доходы от прошлых перевозок — потому он и чистый.

— Мунго Сент‑Джон — настоящий джентльмен, — нетерпеливо возразил Зуга. — Я в нем уверен.

— Хозяева плантаций на Кубе и в Луизиане — самые элегантные джентльмены, каких только можно встретить за пределами Сент‑Джеймсского дворца.

— Я предпочитаю верить его слову, — сердито бросил брат.

— Не слишком ли торопишься? — вкрадчиво произнесла Робин, хотя в глазах ее уже вспыхнули изумрудные искры. — Если окажется, что мы путешествуем на невольничьем корабле, это повредит твоей карьере.

— Черт побери, он дал мне слово! — Зуга не на шутку сердился. — Сент‑Джон занят законной торговлей, он собирается принять на борт слоновую кость и пальмовое масло.

— Ты просил разрешения осмотреть трюмы?

— Он дал мне слово! — упрямо мотнул головой брат.

— Так, может быть, попросишь?

Заколебавшись, Зуга отвел взгляд, потом решительно ответил:

— Нет, не попрошу. Такая просьба оскорбительна, и он вправе возмутиться.

— Ну да, — кивнула она, — а если мы обнаружим то, чего ты так боишься, это дискредитирует цель нашей экспедиции…

— Руководитель экспедиции — я, и мое решение твердо!

Робин пристально взглянула на него.

— Отец тоже никому не позволил бы встать у него на пути, даже маме и семье.

— Послушай, сестренка, если до прибытия в Кейптаун ты не успокоишься, я найму до Келимане другой корабль. Согласна?

Она не сводила с него обвиняющего взгляда.

— Даже если найдутся доказательства, — Зуга в ярости махнул рукой, — что мы можем предпринять?

— В Кейптауне сделаем заявление под присягой в адмиралтействе.

— Сестренка, — вздохнул он в отчаянии от ее непримиримости, — ну как ты не понимаешь… Что я выиграю, обвиняя Сент‑Джона? Даже если корабль и оборудован для работорговли (что маловероятно), мы окажемся в опасности, которую не стоит недооценивать, Робин. Капитан Сент‑Джон пойдет до конца, такой уж он человек. Нет, — Зуга решительно мотнул головой, растрепав завитые по моде волосы, — я не собираюсь подвергать риску ни нас с тобой, ни нашу экспедицию. Таково мое решение, и я требую, чтобы ты подчинилась.

Последовала долгая пауза. Робин медленно опустила взгляд, сложив руки на коленях.

— Хорошо, Зуга.

Брат вздохнул с явным облегчением.

— Благодарю тебя за понимание, дорогая. — Он наклонился, целуя ее в лоб. — Позволь проводить тебя к ужину.

Робин уже готова была отказаться, сославшись на усталость, и отужинать одна в своей каюте, однако, повинуясь внезапному наитию, кивнула:

— Спасибо, Зуга. — Она взглянула на брата с нечастой для нее сияющей улыбкой, чем окончательно его обезоружила. — Я счастлива иметь за столом такого прекрасного спутника.

Робин сидела между Сент‑Джоном и братом, и не знай ее Зуга так хорошо, то мог бы заподозрить в откровенном заигрывании с капитаном. Она расточала улыбки, внимательно подаваясь вперед, стоило ему заговорить, то и дело подливала в его бокал вина, радостно смеялась колким остротам. Зугу изумило и слегка встревожило такое преображение, да и Сент‑Джон никогда прежде не видел свою пассажирку в таком свете. Он прятал удивление за вежливой полуулыбкой, однако Робин Баллантайн и впрямь оказалась приятной собеседницей. Ее резковатые черты смягчились, делая лицо почти хорошеньким, а роскошные волосы, безупречная кожа и белоснежные зубы сияли и искрились в свете ламп. Мунго Сент‑Джон невольно и сам развеселился, смеялся все чаще, начиная проявлять явный интерес. Робин усердно наполняла его бокал, и капитан в этот вечер выпил больше, чем обычно позволял себе прежде, а когда стюард подал пудинг с коринкой, приказал подать к нему бутылку бренди.

На Зугу также подействовала странная праздничная атмосфера ужина. Когда Робин объявила, что устала, и встала из‑за стола, он горячо поддержал протесты Сент‑Джона, но девушка была непреклонна.

Вернувшись к себе, она заперла дверь каюты на засов и принялась тихонько собираться. Из кают‑компании доносились взрывы хохота. Встав на колени у сундука, Робин просунула руку на самое его дно и достала мужские молескиновые брюки, фланелевую блузу и шейный платок. Куртка с глухой застежкой и поношенные ботинки дополняли костюм — студенческая форма, под которой Робин скрывала свой пол, учась в больнице Сент‑Мэтью. Она скинула с себя одежду, наслаждаясь греховным ощущением свободы, и взглянула вниз, на свою наготу. Наверное, грешно любоваться собственным телом… но она не отвела глаза.

Прямые стройные ноги, изящный изгиб бедер, резко переходящий в узкую талию, почти плоский живот с пикантной выпуклостью ниже пупка. Здесь несомненно начинались владения греха, но Робин не устояла перед искушением и на мгновение задержала взгляд. Она прекрасно разбиралась в устройстве и назначении всех частей сложного механизма своего тела, как видимых, так и скрытых, но ощущения, исходившие оттуда, снизу, все‑таки смущали и беспокоили ее, потому что про это на занятиях в Сент‑Мэтью ничего не говорилось. Робин торопливо перевела взгляд на более безопасную территорию, собрала распущенные волосы на макушке и заправила их в шерстяной берет.

Груди были круглые и упругие, как яблоки, такие твердые, что почти не меняли формы, когда она поднимала руки. Сравнение со спелыми плодами доставляло удовольствие, и девушка нарочно повозилась с беретом чуть дольше, разглядывая грудь. Однако сколько можно потакать своим слабостям — она решительно натянула через голову рубашку, расправила ее полы и надела брюки, наслаждаясь после долгого хождения в неудобных юбках. Присев на койку, она обулась, поправила штрипки брюк и встала, затягивая ремень на талии.

Из черного саквояжа Робин достала сверток с хирургическими инструментами и выбрала самый прочный скальпель. Раскрыв его, она проверила лезвие большим пальцем — острое как бритва — и спрятала скальпель в карман брюк. Другого оружия не было.

Покончив с приготовлениями, Робин задвинула заслонку морского фонаря, в полной темноте легла одетая в койку, натянула грубое шерстяное одеяло до самого подбородка и стала ждать. Хохот в кают‑компании звучал все громче: похоже, бутылка бренди доживала последние минуты. Через некоторое время послышались тяжелые нетвердые шаги — брат пробирался мимо, в свою каюту, — и наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом и стуком незакрепленных снастей качающегося на волнах корабля.

Робин была так возбуждена от страха и нетерпения, что уснуть не боялась, однако время тянулось утомительно медленно. Она то и дело приоткрывала заслонку фонаря, чтобы взглянуть на карманные часы, но стрелки, казалось, стояли на месте. В два часа ночи, когда человеческое тело и дух настоятельнее всего требуют отдыха, девушка тихонько поднялась с койки, подняла затемненный фонарь и двинулась к двери. Железный засов грохнул, словно ружейный залп, и Робин выскользнула из каюты.

В каюте чадила одинокая масляная лампа, отбрасывая на деревянные переборки скользящие тени. Бутылка из‑под бренди валялась на полу, перекатываясь взад‑вперед в такт качке. Девушка стянула ботинки и, оставив их у входа, босиком пересекла кают‑компанию. Дальше начинался коридор, ведущий в кормовую часть судна.

Задыхаясь, словно от долгого бега, Робин остановилась и приподняла заслонку, направляя тонкий луч фонаря в темноту. Дверь в капитанскую каюту была закрыта. Девушка осторожно двинулась вперед, ощупывая одной рукой переборку, пока пальцы не охватили медную дверную ручку.

— Помоги, Господи, — шепнула Робин, невыносимо медленно поворачивая ее.

Дверь подалась, приоткрывшись на дюйм. В сумраке каюты виднелось окошко для дублирующего компаса, проделанное в палубе, чтобы даже лежа в койке капитан мог определить курс корабля. Компас освещался тусклым желтым светом штурвального фонаря, и его отблеск позволял что‑то разглядеть и в глубине помещения.

Темный полог скрывал койку; мебели было немного. Слева виднелись запертые дверцы оружейного сейфа, а дальше — ряд крючков, на которых висел плащ и одежда, в которой капитан сидел за ужином. Напротив двери стоял массивный стол красного дерева с подставками для медных навигационных приборов, секстанта, линейки и циркулей; над ним на стене висели барометр и корабельный хронометр.

Очевидно, раздеваясь, капитан выложил все из карманов на стол. Между морскими картами и судовыми документами валялись складной нож, серебряный портсигар, крошечный инкрустированный золотом карманный пистолет из тех, что предпочитают профессиональные игроки, пара тяжелых игральных костей из слоновой кости — видимо, Зуга и капитан снова принялись за игру — и, наконец, самое главное, то, что она и надеялась найти, — связка корабельных ключей, которую Сент‑Джон носил на поясе.

Приоткрывая дверь дюйм за дюймом, Робин не сводила глаз с темной ниши у правой стены. От качки полог слегка колыхался, и у девушки заколотилось сердце — казалось, что некто вот‑вот выскочит и набросится на нее. Дверь приоткрылась достаточно, и пришлось собрать все силы, чтобы сделать первый шаг.

На полпути к столу она застыла на месте. Койка была совсем рядом, до нее можно было дотронуться. В узком просвете меж завес виднелся блеск обнаженного тела, слышалось глубокое ровное дыхание спящего. Слегка успокоившись, Робин поспешно скользнула к столу.

Она понятия не имела, какие из ключей отпирают дверь лазарета и люк, ведущий в главный трюм. Оставалось забрать всю тяжелую связку, а значит, предстояло вернуться сюда. Хватит ли храбрости? Рука задрожала, ключи громко звякнули. Робин прижала добычу к груди, в ужасе уставившись на полог. Никто не шевелился, и она на цыпочках скользнула к выходу.

Едва дверь закрылась, Мунго Сент‑Джон приподнялся на локте и резко отдернул полог. Секунду‑другую он прислушивался, потом вскочил, метнулся к столу и осмотрел то, что лежало сверху.

— Ключи! — прошипел он, быстро натягивая брюки.

Выдвинув ящик стола, капитан приподнял крышку шкатулки палисандрового дерева, достал пару длинноствольных дуэльных пистолетов и сунул их за пояс.

Ключ от двери лазарета удалось найти с третьей попытки. Дверь поддалась неохотно, издав пронзительный скрип, который прозвучал будто сигнал горна, зовущий в атаку тяжелую кавалерию.

Робин поспешно заперла за собой дверь и облегченно вздохнула: за ней никто не войдет. Она отодвинула заслонку фонаря и быстро осмотрелась.

Так называемый лазарет фактически был кладовой для хранения личной провизии офицеров. С крючков на потолке свисали копченые окорока и колбасы, на полках громоздились толстые круги сыра, ящики с консервами, стояли черные бутыли, запечатанные воском. За мешками с мукой и рисом виднелся еще один люк, запертый на мощный засов, на котором в придачу висел замок размером с два кулака.

Под стать замку оказался и ключ — огромный, с палец толщиной. С трудом сдвинув с места тяжелый люк, Робин на корточках пролезла в низкий проем.

До палубы донесся деревянный скрежет. Мунго Сент‑Джон тихо сбежал по ступеням к двери лазарета. Сжимая в руке пистолет со взведенным курком, он приложил ухо к дубовой обшивке и прислушался.

— Черт побери!

Он дернул дверную ручку, но дверь была заперта. Капитан кинулся наверх, в каюту первого помощника.

Едва он коснулся массивного мускулистого плеча, как Типпу раскрыл глаза, которые блеснули во мраке, как у дикого зверя.

— Кто‑то вломился в трюм, — шепнул Сент‑Джон, и огромная темная фигура рывком поднялась с койки.

— Найдем, — прорычал великан, наматывая набедренную повязку, — и скормим рыбам!

Главный трюм казался огромным, как кафедральный собор. Луч фонаря не достигал самых дальних уголков, а штабеля груза кое‑где достигали верхней палубы в пятнадцати футах над головой.

Товары были сложены так, чтобы без труда найти любой из них и вынести через люк, не перекладывая всей массы, что очень важно для торговли с заходом в разные порты. Робин посветила фонарем в разные стороны, отмечая тщательность упаковки и маркировки. Ящики со снаряжением для экспедиции находились здесь же с черной надписью «Африканская экспедиция Баллантайнов», выведенной по трафарету на свежей белой древесине.

Вскарабкавшись на гору ящиков и тюков, девушка подняла луч фонаря к квадратному отверстию люка в поисках открытой решетки, но обнаружила, к своему разочарованию, что вся нижняя поверхность палубной обшивки обтянута белой парусиной. Робин вытянулась во весь рост, пытаясь ощупать потолок, но пальцы не доставали всего каких‑нибудь нескольких дюймов. Корабль внезапно качнуло, и она, не устояв на ногах, полетела в глубокую щель между штабелями товара. Фонарь удалось удержать, но горячее масло плеснуло на руку и обожгло кожу, угрожая оставить волдыри.

Робин снова полезла в гору, карабкаясь по ящикам в поисках доказательств, найти которые ей совсем не хотелось. Разделяющих переборок в трюме не было, но на грот‑мачте, проходившей насквозь до самого киля, виднелись ступенчатые клинья, приделанные к толстому стволу норвежской сосны. Может быть, они служат для установки невольничьих палуб? Робин стала на колени возле мачты и вгляделась в полумрак: на одном уровне со ступеньками по внутренней стороне борта шли тяжелые деревянные уступы, похожие на неглубокие полки. На них вполне могла крепиться другая сторона палубы. Робин прикинула расстояние между ступенями на мачте — около трех футов; как раз с таким просветом устанавливали палубы для рабов.

Она попыталась представить, как выглядит трюм в оборудованном виде — ярус за ярусом низких галерей, куда можно заползти лишь на корточках. Полки шли в пять рядов, значит, столько же и палуб, и каждая набита обнаженными черными телами, как банка сардинами, в грязи и нечистотах, их собственных и тех, что сочатся сверху через щели. А как представить, что происходит в полосе штилей на экваторе, в удушающей жаре, или когда две тысячи человек исходят рвотой от морской болезни в бурных водах, где Мозамбикское течение омывает берег у мыса Игольный? Что происходит, если в этом скопище человеческого страдания вдруг вспыхивает эпидемия холеры или оспы? Воображение отказывало, и Робин постаралась выбросить из головы ужасные картины, вновь и вновь взбираясь на груды ящиков и освещая каждый уголок в надежде найти более весомые доказательства.

Если в трюме есть доски для невольничьих палуб, они должны лежать в самом низу, под остальным грузом, и добраться до них никак нельзя… Впереди высилась дюжина огромных бочек, прикрученных болтами к переборке. Возможно, там вода, а может, ром на продажу… хотя, когда рабов возьмут на борт, воду можно налить вместо рома. Робин постучала по округлому дубовому боку ручкой скальпеля — звук глухой, значит, в бочке что‑то есть.

Она присела на корточки на одном из тюков и полоснула по шву скальпелем, потом запустила руку внутрь, зачерпнула горсть содержимого и рассмотрела в свете фонаря. Бусы для торговли с туземцами, нанизанные на хлопчатобумажные нити. Нитка бус длиной от кончиков пальцев до запястья называлась битиль, четыре таких нитки составляли хете. Сделанные из ярко‑красного фаянса, они относились к самой ценной разновидности — сам‑сам. За один хете таких бус африканец из первобытного племени продаст в рабство сестру, а за два хете — брата.

Робин поползла дальше, осматривая ящики и тюки. Рулоны хлопковой ткани с ткацких фабрик Салема, известной в Африке как меркани — искаженное «американский». Клетчатая материя из Манчестера — каники. Вот длинные ящики с лаконичной надписью «Ружья». Скорее всего мушкеты, обычный товар на побережье, вовсе не обязательно для покупки рабов, а например, слоновой кости или копаловой смолы… Чувствуя усталость от бесконечного лазанья вверх‑вниз и нервного напряжения, Робин села передохнуть, прислонившись к тюку с меркани, как вдруг что‑то больно врезалось ей в спину. Она поменяла положение, потом сообразила, что в ткани ничего такого быть не может. Ощупала тюк и еще раз распорола мешковину.

Между слоями материи торчало что‑то черное и холодное на ощупь. Робин потянула его к себе — толстые железные кольца, соединенные цепью. «Браслеты смерти», так их называли в Африке. Вот наконец и доказательство, явное и неопровержимое, — стальные наручники с цепями, неизменный атрибут гнусного промысла.

Робин расширила отверстие. Наручников было много, сотни. Между тем поверхностный обыск, даже если бы он и состоялся, едва ли мог обнаружить зловещий тайный груз. Она взяла одни наручники, чтобы показать брату, и двинулась назад, к лазарету. Поскорее бы выбраться из этой темной пещеры, полной угрожающих теней, снова оказаться в безопасности каюты!

Почти добравшись до выхода, Робин вдруг услышала громкий скребущий звук сверху и застыла в ужасе. Звук повторился, и она погасила фитилек фонаря, но тут же пожалела об этом: тьма навалилась со всех сторон удушающей тяжестью, вызвав острый приступ паники.

Верхний люк распахнулся с громом, похожим на пушечный выстрел. В квадратном проеме булавочными уколами белели огоньки звезд. Огромная тень легко скользнула внутрь, приземлившись на груду тюков, и крышка захлопнулась, погасив ночное небо. От страха у Робин застучало в висках. Сознание того, что она заперта наедине с врагом, пригвоздило ее к месту, и, потеряв несколько драгоценных секунд, она кинулась к люку, ведущему в лазарет, с трудом подавляя отчаянный крик.

Мелькнувшую фигуру Робин узнала сразу — в трюм спустился Типпу! Ей представилась гигантская безволосая жаба, подползающая в темноте с омерзительным проворством, сладострастно облизывая толстые губы розовым языком. Не помня себя, девушка бросилась вперед, споткнулась и упала, стукнувшись затылком о деревянный ящик. Погасший фонарь откатился в сторону, нащупать его не удалось. Оглушенная, она поднялась на колени в полной темноте, уже не помня, куда бежала.

Решив затаиться и хотя бы понять, где находится преследователь, Робин забилась в тесный проход между ящиками. Стук в висках оглушал, как барабанный бой, к горлу подступил комок, не давая дышать. Лишь через несколько минут, собрав волю в кулак, она смогла рассуждать более‑менее трезво. Чтобы найти выход, придется сначала добираться до борта, а потом двигаться вдоль него на ощупь, все время ощущая присутствие невидимого чудовища. В страхе Робин еще глубже забилась в щель и прислушалась.

Трюм был полон звуков, на которые она прежде не обращала внимания — скрип рангоута, шорох веревок и мешковины, — но внезапно послышался и другой, тихий, но несомненно живой — совсем рядом! Сдержав крик ужаса, Робин инстинктивно прикрыла голову рукой, ожидая удара…

За плечом снова что‑то зашуршало, тихо, но так страшно, что кровь застыла в жилах, а ноги онемели. Враг рядом — выследил, а теперь забавляется, как кошка с мышкой! Каким‑то животным чутьем он определил, где жертва, и навис сверху, готовый схватить в любой момент.

Что‑то мягкое коснулось плеча, и прежде, чем Робин успела отдернуться, перепрыгнуло через него, задев лицо. Девушка с визгом отшатнулась, отчаянно размахивая во все стороны железной цепью от наручников, зажатых в руке. Раздался громкий сердитый писк, по деревянному ящику дробно застучали крошечные лапки — корабельная крыса. Робин передернуло от отвращения, но в то же время стало легче, правда, ненадолго… Внезапно вспыхнул ослепительный луч света, пробежал по стенам и исчез. Мрак сгустился.

Типпу мог заметить ее, поскольку она уже выбралась из прохода, но Робин разглядела, в какую сторону двигаться. Она припала к тюкам и поползла вперед, цепляясь за мешковину, потом вдруг остановилась. Великан, без сомнения, знает, как она вошла и как собирается выйти. Двигаться надо осторожно, потому что свет может полыхнуть в любой момент. Не попасться бы в ловушку… Робин переложила железную цепь из руки в руку, лишь теперь осознав, что наручники послужат оружием, и гораздо лучшим, чем скальпель с коротким лезвием, лежащий в кармане. Оружие! Впервые ей пришло в голову, что можно постоять за себя, а не сжиматься в комок, словно курица под когтями ястреба. «Роби — смелая девочка», — услышала она будто наяву голос матери, озабоченный, но с оттенком гордости. В детстве Робин успешно справлялась с деревенскими задирами и не отставала от брата в его отчаянных проделках. Теперь ей понадобится вся храбрость, какая только есть.

Сжимая цепь с тяжелыми наручниками, девушка двинулась ползком в направлении люка, то и дело замирая и прислушиваясь. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пальцы протянутой руки коснулись толстых досок кормовой переборки. До крышки люка оставался всего шаг, где‑то здесь Типпу и поджидает.

Робин принюхалась: к всепроникающей вони тухлой воды, стоявшей на дне трюма, прибавился запах горящего масла. Фонарь, прикрытый заслонкой, горел где‑то близко — слышалось потрескивание нагретого металла. Враг перегораживал дорогу, готовый ослепить свою жертву светом, едва она выдаст свое положение.

Медленно, стараясь не издать ни единого звука, Робин выпрямилась, напряженно вглядываясь в темноту. Скальпель она переложила в левую руку, а другой, с цепью и свисавшими тяжелыми наручниками, замахнулась для удара. Коротким и точным движением Робин швырнула скальпель в сторону — так, чтобы заставить противника отвернуться. Крошечный снаряд ударился во что‑то мягкое, почти неслышно на фоне прочих шорохов трюма, и, свалившись на пол, покатился со звуком, похожим на осторожные скользящие шаги.

В тот же миг вспыхнул яркий свет. Гигантская фигура помощника внезапно выросла из темноты — совсем рядом, угрожающе близко. Он высоко поднял фонарь, а правой рукой сжимал тяжелую дубинку. Желтый свет играл яркими бликами на круглом голом черепе, жилистой бычьей шее и широченной спине со вздутыми буграми мышц. Быстро поняв, что в той стороне никого нет, Типпу со звериным проворством пригнул голову и поворотился.

Робин отреагировала инстинктивно. Тяжелые наручники описали сверкающий круг и врезались великану в висок. Раздался хруст, как от сломавшейся ветки, и желтая кожа вскрылась, словно кошелек с красной бархатной подкладкой. Типпу пьяно покачнулся, его широко расставленные ноги начали подгибаться. Робин что есть мочи взмахнула цепью, вложив в удар всю силу страха. На блестящем желтом черепе расцвела еще одна кровавая рана, и помощник медленно опустился на колени, словно стоял на юте лицом к Мекке, вознося молитвы по своему мусульманскому обычаю. Бритый лоб точно так же коснулся палубы, но на сей раз с него капала кровь. Фонарь упал, но не погас, и в его мерцающем свете Типпу тяжело завалился на бок. Из глотки вырвался хрип, невидящие глаза закатились, зловеще сверкнув белками, толстые ноги дернулись в конвульсиях.

Робин смотрела на поверженного гиганта в ужасе от содеянного, испытывая потребность прийти ему на помощь, как любому пострадавшему живому существу, но это длилось всего несколько мгновений. Типпу приходил в сознание, грудь тяжело вздымалась, судорожное подергивание рук и ног прекратилось. Он приподнял голову, озираясь с бессмысленным выражением. Невероятно, но два почти смертельных удара всего лишь ненадолго оглушили его. Еще несколько мгновений — и он придет в себя, станет опаснее, чем прежде.

Всхлипнув, Робин метнулась к выходу. Толстые пальцы ухватили ее за лодыжку, едва не свалив с ног, но девушка отчаянным рывком высвободилась и нырнула в отверстие. Великан на четвереньках полз следом. Девушка всем телом навалилась на крышку люка, захлопнула ее и задвинула тяжелый засов. В тот же миг переборку сотряс мощный удар плечом. Трясущимися руками Робин лишь с третьей попытки навесила замок и заперла его, затем без сил опустилась на пол, топя в слезах пережитый ужас.

Немного успокоившись и собравшись с силами, она поднялась на ноги. Голова кружилась, грудь распирало странное, неведомое прежде свирепое ликование. Опасность миновала, ненавистный противник повержен! За торжество придется расплачиваться минутами раскаяния, но это будет позже, не сейчас.

Ключ от лазарета по‑прежнему торчал в двери. Робин толкнула дверь и замерла на пороге кают‑компании. На смену пьянящей радости пришло острое ощущение опасности. Едва девушка осознала, что кто‑то прикрутил фитиль, как ее ухватили за запястье и, вывернув руку, швырнули на пол.

— Попробуй только пошевелиться, шею сверну! — свирепо прошипел Мунго Сент‑Джон.

Рука с бесполезной цепью оказалась прижатой к палубе, в поясницу с силой уперлось чужое колено. Робин вскрикнула от острой боли, пронзившей позвоночник. Капитан усмехнулся с мрачным удовлетворением.

— Типпу быстро выкурил тебя оттуда. Ну‑ка, посмотрим, кто ты есть, прежде чем подвесить на решетке…

Он стянул берет с головы своей жертвы и удивленно хмыкнул, когда пышные волосы хлынули струящейся волной, блестя в свете лампы. Капитан убрал колено и грубо ухватил девушку за плечо, разворачивая лицом к себе. Рука высвободилась, и Робин изо всех сил хлестнула цепью, целя врагу в лицо. Он поднял руки, чтобы отвести удар, и она, скользнув как угорь, кинулась к двери. Сент‑Джон оказался проворнее. Стальные пальцы сомкнулись на вороте фланелевой блузы, и тонкая материя лопнула по всей длине. Девушка мигом развернулась, замахнувшись цепью, но на этот раз капитан вовремя перехватил ее руку. Робин отчаянно лягнула его, ухитрившись сделать подсечку, и противники покатились по палубе, сплетаясь в клубок. Охваченная бешеной яростью, она шипела и царапалась, как кошка, стараясь добраться до глаз, острые ногти оставляли на шее капитана кровавые борозды. Рубашка обвисла рваными лохмотьями, темные курчавые волосы на мужской груди терлись о нежные обнаженные соски. В пылу борьбы девушка смутно осознала, что капитан в одних брюках. Ноздри наполнял острый запах мужского тела, которое наваливалось на нее всей тяжестью, сдерживая бешеные атаки.

Робин рванулась, пытаясь вцепиться зубами в красивое, пышущее жаром лицо, но Мунго схватил ее сзади за волосы и резко крутанул. Боль разлилась по всему телу и взорвалась внизу живота горячей судорогой, от которой перехватило дыхание.

Прижатая к полу девушка лежала неподвижно, чувствуя, как силы покидают ее. По телу разливалась истома. Робин удивленно вглядывалась в лицо капитана, словно никогда прежде его не видела: белоснежные зубы в свирепом оскале, свирепые желтые глаза, затуманенные тем же яростным безумием, что горело в ней самой. Последним слабым усилием она попыталась высвободиться ударом в пах, но Сент‑Джон зажал ее колено между ног и приподнялся, рассматривая противника.

— Святая Матерь Божия! — хрипло выдохнул он.

Жилы на его шее напряглись, глаза зажглись горячечным блеском. Робин не сдвинулась с места, даже когда капитан отпустил ее волосы и медленно провел рукой по телу девушки, обхватив пальцами тугую грудь. Он убрал руку, но ощущение продолжало щекотать кожу, как крылья бабочки… Мужские пальцы настойчиво теребили застежки брюк. Робин зажмурилась, отгоняя мысли о том, что случится дальше. Понимая, что изменить ничего нельзя, она застонала, испытывая странный мученический восторг.

Затуманенный взгляд капитана вдруг прояснился, хищное выражение лица сменилось растерянностью. Сент‑Джон взглянул на распростертое на палубе белое тело, и в его желтых глазах мелькнул ужас.

— Прикройтесь! — хрипло выдавил он.

Робин вздрогнула, душу захлестнула ледяная волна разочарования, а за ней другая, столь же мощная, — стыда и сознания своей вины. Она неловко поднялась на колени, прижимая к телу клочья рубашки. Ее трясло, но не от холода.

— Не надо было драться, — снова заговорил капитан.

Он явно старался овладеть собой, но голос его дрожал так же, как у нее.

— Я вас ненавижу, — бездумно прошептала Робин, тут же осознав, что это правда.

Она ненавидела этого человека — за то, что он в ней разбудил, за свою слабость и свой позор… и за чувство потери, с которым он оставил ее.

— Лучше убил бы, — пробормотал Сент‑Джон, отводя взгляд. — Надо было сказать Типпу.

Угроза не испугала ее. Робин, не вставая с колен, привела одежду в порядок.

— Убирайтесь! — почти выкрикнул он. — Идите к себе в каюту.

Она поднялась и медленно двинулась к трапу.

— Доктор Баллантайн! — окликнул капитан.

Робин оглянулась. Сент‑Джон стоял у двери в лазарет с ключами в одной руке и железными наручниками в другой. — Не советую рассказывать брату о том, что вы обнаружили. — Голос капитана звучал ровно и холодно. — С ним я не стану церемониться… Через четверо суток придем в Кейптаун, а там — делайте, что хотите. Только до тех пор не раздражайте меня. Вам так больше не повезет.

Она смотрела на него, чувствуя себя маленькой и беспомощной.

— Спокойной ночи, доктор Баллантайн.

Робин спрятала брюки и рваную рубашку на дно сундука, смазала мазью ушибы и забралась в койку. В дверь каюты постучали.

— Кто там? — спросила она задыхаясь, не успев еще толком перевести дух после ночных переживаний.

— Сестренка, это я, — послышался голос Зуги. — Кто‑то проломил Типпу голову, вся палуба в крови. Посмотри, пожалуйста.

В душе девушки вспыхнуло дикое первобытное торжество, которое трудно было подавить.

— Сейчас.

В кают‑компании ждали трое: Зуга, второй помощник и Типпу. Капитан отсутствовал. Гигант сидел на табурете полуголый, в одной набедренной повязке, на шее и плечах блестели потеки черной запекшейся крови. Второй помощник прижимал к окровавленному черепу комок грязной ваты. Робин сняла импровизированный тампон с раны, и обильное кровотечение возобновилось.

— Бренди! — скомандовала доктор.

Будучи горячей поклонницей учения Дженнера и Листера, она ополоснула крепким напитком руки и инструменты, погрузила в кровавое месиво кончики пинцета и стала пережимать поврежденные сосуды. Типпу не шелохнулся, даже не изменился в лице… Робин по‑прежнему ощущала в душе мстительное языческое ликование, никак не совместимое с клятвой Гиппократа.

— Надо промыть, — объявила она и поспешно, пока не вмешалась совесть, плеснула крепкого бренди в открытую рану.

Типпу продолжал сидеть неподвижно, как резной божок в индийском храме, будто не чувствовал жгучей боли.

Перетянув сосуды шелковой нитью, доктор выпустила ее концы наружу и принялась зашивать рану, туго стягивая края аккуратными стежками, так что на гладкой коже черепа вздувались острые бугорки.

— Когда сосуды зарастут, я вытяну нитку, — объяснила она. — Швы можно будет снять через неделю.

«Пациент настолько равнодушен к боли, что не стоит тратить на него запас опия», — решила Робин, которой все еще владели нехристианские чувства.

Типпу взглянул на нее, подняв круглую голову.

— Ты хороший доктор, — произнес он торжественно, и Робин получила урок, который усвоила на всю жизнь: чем сильнее слабительное, чем противнее лекарство, чем болезненнее операция, тем сильнее впечатление, которое производит врачебное искусство на африканского пациента.

— Да, — повторил Типпу, подкрепив слова значительным кивком, — ты чертовски хороший доктор.

Гигант протянул руку и раскрыл ладонь, в которой лежал скальпель, оставленный Робин в трюме «Гурона». С бесстрастным выражением помощник сунул его в застывшую руку девушки и со сверхъестественным проворством выскользнул из кают‑компании. Робин растерянно смотрела ему вслед.

«Гурон» мчался на юг — корабль легко взрезал бегущие валы Южной Атлантики и откидывал их в сторону, оставляя позади длинный пенящийся след. Теперь клипер сопровождали нарядные морские птицы с желтым горлом и черными ромбами вокруг глаз. Они появлялись с востока и парили за кормой, с резкими криками ныряя за объедками с камбуза. Иногда из воды высовывали усатые морды тюлени и с любопытством наблюдали, как величественный парусник рассекает острым носом волны. Сверкающая голубизна моря пестрела длинными извивающимися плетями морского бамбука, оторванного от береговых скал штормами, частыми в этих неспокойных водах. Все эти признаки указывали, что берег близко, прямо за восточным горизонтом, и Робин день за днем проводила долгие часы у левого борта, глядя вдаль в надежде хоть одним глазком увидеть землю, вдохнуть ветер, напоенный сухим пряным ароматом трав, угадать облака африканской пыли в великолепных закатах, полыхающих огнем и расплавленным золотом. Однако курс, выбранный капитаном Мунго Сент‑Джоном для последнего перехода к Столовой бухте, не давал такой возможности.

Как только капитан появлялся на юте, Робин спешила вниз, стараясь не встречаться с ним взглядом, запиралась в каюте и скучала там одна. В конце концов брат заподозрил неладное. Он много раз пытался выманить ее наружу, но Робин неизменно прогоняла его, не желая отпирать.

— Все в порядке, Зуга, мне просто хочется побыть одной.

Все попытки брата разделить одиночество ее бдений у борта Робин встречала сухо и резко, доводя его до бешенства и вынуждая уйти.

Робин не разговаривала с Зугой, боясь, что случайно проболтается про зловещее содержимое трюма и тем самым навлечет на брата смертельную опасность. Она не сомневалась в его благородстве и храбрости, но была уверена, что Мунго Сент‑Джон предупреждал ее всерьез. Чтобы защитить себя, он убьет Зугу своими руками — Робин видела, как капитан владеет пистолетом, — или подошлет среди ночи первого помощника. Нет, Зуге нельзя ничего говорить, пока корабль не прибудет в Кейптаун — или пока она не сделает то, что должна.

«Мне отмщение, и аз воздам, говорит Господь». Робин тщательно перечитала это место в Библии и вознесла молитву о ниспослании знака свыше, но желаемого так и не получила, оставшись в еще большем смятении и тревоге. Она стояла в молитве на голых досках палубы возле койки, пока не заболели колени, и постепенно ее долг стал ей ясен.

Три тысячи душ, проданных в рабство всего за один год — такое обвинение бросил Сент‑Джону капитан британского военного флота. А сколько тысяч в прежние годы, а сколько в будущем, — если хозяину «Гурона» позволят продолжать свои набеги, если никто не помешает ему разорять африканское побережье, ее родину, ее народ, тех, кого она поклялась лечить, защищать и приводить в лоно церкви? Ее отец, Фуллер Баллантайн, великий поборник свободы и непримиримый противник торговли людьми, называл работорговлю «гнойным нарывом на совести цивилизованного мира, который надо вырезать любой ценой». И она, дочь Фуллера Баллантайна, должна принести клятву перед лицом Господа.

Этот человек, этот зверь воплощал в себе ужасное зло и чудовищную жестокость гнусного промысла.

— Господи, укажи мне мой долг! — молилась Робин, не в силах между тем подавить стыд и чувство вины. Она помнила, как желтые глаза хищника шарили по ее полуобнаженному телу, как грубые руки трогали и ласкали ее, как он унизил ее еще больше, обнажив собственное тело.

Робин поспешно отогнала греховное видение — оно было слишком ясным, слишком неодолимым.

— Господи, дай мне силы, — прошептала она.

Стыд и вина терзали девушку, потому что взгляд и тело капитана вовсе не вызвали у нее отвращения и гнева, а, напротив, наполнили душу греховным восторгом. Этот человек ввел ее в искушение. Впервые за свои двадцать три года Робин столкнулась с настоящим грехом и проявила слабость. Вот почему Мунго Сент‑Джон был достоин ненависти.

— Господи, направь меня! — произнесла Робин, разогнула затекшие колени и тяжело опустилась на койку, сжимая в руках Библию в потертом кожаном переплете. — Боже, подай знак своей верной рабе… — прошептала она, раскрыла книгу наугад и с зажмуренными глазами ткнула пальцем в страницу.

Открыв глаза, она вздрогнула от удивления, ибо никогда еще совет свыше, полученный ею с помощью этого маленького ритуала, не оказывался столь недвусмысленным. Книга Чисел, глава 35, стих 19: «Мститель за кровь сам может умертвить убийцу: лишь только встретит, сам может умертвить его».

Робин не питала никаких иллюзий по поводу тяжести задачи, поставленной перед ней прямым указанием свыше. Если бы роли поменялись, жертвой стала бы она сама. Время работало против нее, а Сент‑Джон был столь же опасен, сколь и порочен. Точные измерения высоты солнца, которые произвел Зуга в полдень, указывали, что до Столовой бухты оставалось не более полутора сотен миль. Ветер дул ровно и сильно, и на рассвете следующего дня из моря покажется огромная гора с плоской вершиной. Времени на тщательное планирование не оставалось, действовать приходилось быстро и решительно.

В докторском саквояже нашлось бы с полдюжины полезных бутылочек, но нет, смерть от отравления — самая ужасная из всех. В больнице Сент‑Мэтью Робин однажды видела человека, умиравшего от отравления стрихнином, и не могла забыть, как изогнулась в судороге его спина, так что тело стояло на макушке и пятках, как натянутый лук.

Нужен другой способ. У Зуги в каюте есть револьвер «кольт» — брат показывал, как им пользоваться, — а еще винтовка «шарпс»… но они принадлежат Зуге. Робин не хотела, чтобы брата вздернули на виселицу на парадном плацу перед фортом в Кейптауне. «Чем проще и бесхитростнее план, тем больше шансов на удачу», — подумала Робин и поняла, что нужно делать.

Вежливый стук в дверь заставил девушку вздрогнуть.

— Кто там?

— Доктор, это я, Джексон, — раздался голос стюарда. — Ужин накрыт в кают‑компании.

Робин и не заметила, что уже так поздно.

— Я не буду ужинать.

— Вам нужно поддерживать силы, мэм, — укоризненно произнес Джексон.

— Вы врач? — раздраженно спросила она, и за дверью послышались шаркающие удаляющиеся шаги.

Робин ничего не ела с самого завтрака, но совсем не чувствовала голода. Полежав в койке еще некоторое время, она собрала всю свою решимость, встала и выбрала старое платье из плотной темной шерсти — его не жалко, да и неброский цвет поможет затеряться в тени.

Девушка вышла из каюты и тихонько поднялась на верхнюю палубу. Там не было никого, кроме вахтенного рулевого на юте, — его обветренное загорелое лицо смутно виднелось в свете штурвального фонаря. Робин крадучись двинулась к световому люку кают‑компании и заглянула внутрь.

Мунго Сент‑Джон сидел во главе стола перед куском горячей солонины, от которой шел пар. Отрезая тонкие ломтики мяса, он смеялся какой‑то шутке Зуги, сидевшего напротив. С одного взгляда было ясно: если не позовет вахтенный, капитан не двинется с места еще долго. Робин спустилась по трапу и прошла на корму мимо своей каюты. Дойдя до капитанских апартаментов, она тронула дверную ручку. Дверь, как и в прошлый раз, оказалась не запертой. Шкатулка палисандрового дерева все так же лежала в ящике письменного стола. Робин открыла крышку и взяла один пистолетов. Великолепное оружие! Инкрустация золотом на крапчатом стволе дамасской стали изображала охотничью сцену с лошадьми, охотниками и собаками.

Присев на край койки, Робин зажала пистолет между коленями дулом вверх, отвинтила крышку серебряной пороховницы и отмерила нужное количество тонкого пороха. Зуга не зря потратил часы на обучение сестры. Она вложила заряд в длинный изящный ствол, заткнула войлочным пыжом, выбрала в специальном отделении идеально круглый свинцовый шарик, обернула его в промасленный лоскут, чтобы подогнать к нарезному стволу, и загнала поверх порохового заряда. Опустив пистолет дулом вниз, к палубе, Робин поставила на место медный капсюль и со щелчком оттянула курок до отказа. Девушка положила заряженный пистолет рядом с собой на койке и занялась другим. Наконец все было готово, и оба пистолета покоились на краю стола, рукоятками к ней. Робин вышла на середину комнаты, задрала юбки и развязала шнурок. Панталоны упали на пол, повеяло холодом, обнаженные ягодицы покрылись гусиной кожей. Отпустив юбки, она подобрала панталоны, с усилием разорвала их до половины и отшвырнула в сторону, затем ухватилась обеими руками за застежки корсажа и раскрыла его почти до талии. Крючки и петли повисли на обрывках хлопчатобумажной ткани.

Робин взглянула в отполированное металлическое зеркало, висевшее на переборке возле двери. Зеленые глаза блестели, разгоряченные щеки пылали. В первый раз в жизни она подумала, что красива — нет, не то чтобы красива, но в ней чувствуется гордость, сила и ярость, как и положено мстительнице. Пускай перед смертью он увидит ее такой! Робин поправила прядь волос, выбившуюся из‑под ленты, и вернулась на койку. Подняв тяжелые пистолеты, она прицелилась сначала из одного, потом из другого в сияющую медную ручку двери, положила оружие на колени и стала ждать.

Часы остались в каюте, и она не знала, сколько прошло времени. Закрытая дверь полностью заглушала голоса из кают‑компании, но каждый раз при скрипе палубы или при громыхании корабельных снастей на ветру, девушка вздрагивала и хваталась за пистолеты.

Внезапно послышались шаги… Их невозможно спутать ни с чьими другими: словно леопард, мечущийся по клетке — быстро, легко и настороженно. Капитан прошел по палубе, прямо над головой, и казалось, что он тут, совсем рядом. Робин прислушалась к шагам от одного борта до другого. Она знала, что происходит, потому что не раз наблюдала за ним по вечерам: сначала Сент‑Джон поговорит с рулевым, проверит курс, обозначенный мелом на грифельной доске, посмотрит на лаг, дрейфующий за кормой, а потом зажжет тонкую черную гаванскую сигару и примется расхаживать взад‑вперед, заложив руки за спину, то и дело останавливаясь, глубоко вдыхая морской воздух и поглядывая на паруса, звезды и облака…

Шаги смолкли. Робин вся сжалась. Все! Сент‑Джон остановился, выбросил за борт окурок сигары, проследил, как тот с шипением погас, коснувшись поверхности моря.

Еще есть время отступить, сбежать. Решимость Робин ослабела. Уйти немедленно, добраться до каюты! Она приподнялась, но ноги не слушались. Звук шагов изменился. Капитан спускался по трапу, отступать поздно.

Задыхаясь, она рухнула на койку и подняла пистолеты. Стволы их ходили ходуном — у Робин тряслись руки. Отчаянным усилием она подавила дрожь. Дверь распахнулась, Мунго Сент‑Джон, пригнувшись, ступил в каюту и замер на месте, заметив темную фигуру и два наведенных на него ствола.

— Пистолеты заряжены, курки взведены, — хрипло проговорила девушка. — Я не промахнусь.

— Вижу. — Капитан медленно выпрямился, почти касаясь головой до потолка.

— Закройте дверь, — скомандовала Робин.

Он захлопнул дверь ногой и сложил руки на груди. Губы искривились в издевательской усмешке. Тщательно приготовленная речь вылетела у Робин из головы.

— Вы… вы работорговец! — заикаясь, выпалила она. Сент‑Джон иронически кивнул, продолжая улыбаться. — Я должна вас остановить!

— И как же вы собираетесь это сделать? — осведомился он с вежливым интересом.

— Я убью вас!

— Понимаю, — кивнул он, сверкнув в темноте белозубой улыбкой. — Только, к несчастью, вас за это повесят… если, конечно, команда еще до этого не разорвет вас на клочки.

— Вы на меня напали, — объяснила Робин, указывая взглядом на панталоны, лежащие на полу, и касаясь распахнутого корсажа рукояткой пистолета.

— Черт побери, да это изнасилование! — громко расхохотался он.

Робин покраснела.

— Я не шучу, капитан Сент‑Джон! — сверкнула она глазами. — Вы продали тысячи человеческих душ в жестокую неволю!

Он медленно шагнул вперед, Робин в панике привстала с койки.

— Стойте! Предупреждаю, я…

Капитан сделал еще шаг. Она отчаянно вытянула руки с пистолетами, целясь в него.

— Я выстрелю!

С той же улыбкой, застывшей на губах, не сводя с лица девушки желтых, с искорками, глаз, Мунго продолжал не спеша приближаться.

— Мисс Баллантайн, мне не встречалось зеленых глаз, прекрасней ваших, — мечтательно произнес он. Пистолеты в руках Робин дрогнули. — Ну же, отдайте их мне, — добавил он мягко, взявшись одной рукой за оба золоченых ствола и поднимая их вверх, к потолку. Другая рука бережно разжала тонкие девичьи пальцы. — Вы же совсем не за этим пришли сюда.

Руки Робин обмякли. Капитан отнял пистолеты, спустил с боевого взвода и вернул в обитые бархатом гнезда палисандровой шкатулки. Сент‑Джон поднял девушку на ноги. Улыбка на его губах уже не была насмешливой, а голос звучал ласково, почти нежно.

— Я рад, что вы пришли.

Робин попыталась отвернуться, но Мунго взял ее за подбородок и повернул к себе. Он наклонился к ней, приоткрыв губы, и их теплое влажное касание пронзило ее, как молнией. Губы капитана были чуть солоноваты и отдавали сигарным дымом. Робин изо всех сил сжимала рот, но под ласковым нажимом он раскрылся, и чужой язык проник внутрь. Пальцы Мунго гладили ей щеки, волосы на висках, легко касались закрытых век, и она невольно сама поднимала лицо навстречу. Даже когда он осторожно расстегнул последние оставшиеся крючки корсажа и спустил его с плеч, Робин не шелохнулась, лишь почувствовала, как слабеют ноги, и крепче прижалась к твердой мужской груди, ища опоры. Мунго выпустил ее губы, оставив их пустыми и остывающими, и она открыла глаза, с изумлением глядя на голову, склонившуюся к ее груди, и густые темные завитки у него на затылке. Теперь все должно закончиться — скорее, пока он не сделал то, что собирался, и во что она едва могла поверить.

Робин хотела протестовать, но из горла вырвался лишь слабый всхлип; она хотела схватить его голову и оттолкнуть, но пальцы вцепились в жесткие кудри, словно кошачьи когти в бархатную подушку, и лишь сильнее притянули голову к груди. Ее спина выгнулась, а груди напряглись, приподнявшись навстречу ласкам. Ощущение от его губ оказалось неожиданно сильным. Казалось, они высасывали ей душу через набухшие, ноющие соски. Робин старалась не стонать, помня, что в прошлый раз стон развеял чары… но не смогла, это было выше ее сил.

Из горла вырвался даже не стон, а приглушенный рыдающий вскрик. Ноги подкосились, и она опустилась на низкую койку, по‑прежнему прижимая к груди голову мужчины. Мунго встал рядом на колени, не отрывая губ от девичьего тела. В ответ на прикосновение его руки она послушно выгнула спину, позволяя стянуть с себя пышные юбки. Юбки упали на пол. Сент‑Джон резко поднялся, и она чуть не взвизгнула, моля его остаться, но он всего лишь подошел к двери и запер ее на ключ. Одежда, казалось, слетела с него, как горный туман сходит с горных вершин, и Робин, приподнявшись на локте, без стеснения разглядывала его тело. Она в жизни не видела ничего столь прекрасного.

«Дьявол тоже прекрасен», — напомнил кто‑то внутри, но голос был настолько слаб и далек, что Робин пропустила его мимо ушей. Да и поздно, слишком поздно было прислушиваться к предостережениям — Сент‑Джон навис над ней.

Она ожидала боли, но не такого глубокого, разрывающего вторжения. Голова ее откинулась назад, из глаз хлынули слезы. Но даже сквозь жестокую боль не пробилось ни единой мысли отказаться, отвергнуть это мощное проникновение — Робин лишь сильнее прижалась к любовнику, обхватив его за шею. Казалось, он разделял ее страдания, потому что после первого глубокого толчка застыл без движения, обнимая девушку и ожидая, пока схлынет боль. Его мышцы напряглись, словно готовы были разорваться.

Внезапно грудь отпустило, и Робин глубоко втянула в себя воздух. Боль изменилась, превращаясь в нечто неописуемое. Глубоко внутри вспыхнула и разгорелась искра тепла, и бедра, вбирая растущий жар, медленно сладострастно задвигались. Тело словно оторвалось от земли и стало подниматься ввысь в языках пламени, просвечивавших красными отсветами сквозь сомкнутые веки. Весь мир сосредоточился на твердом мужском теле, которое раскачивалось над ней и погружалось в нее. Жар переполнял ее, выносить его больше не было сил. В самый последний миг, когда Робин думала, что умрет, что‑то взорвалось внутри, и она начала падать, медленно, как осенний лист, все ниже, ниже… пока наконец не опустилась на жесткую узкую койку в полутемной каюте огромного корабля, взрезающего бурные волны.

Открыв глаза, она увидела прямо перед собой лицо Мунго, который смотрел на нее с задумчивым, торжественным выражением. Она попыталась улыбнуться, но получилось жалко и неубедительно.

— Пожалуйста, не смотрите на меня так.

Ее голос звучал глубже, обычная хрипотца усилилась.

— Мне кажется, я вижу тебя впервые, — прошептал он, проводя кончиком пальца по ее губам. — Ты совсем не такая.

— Что значит — не такая?

— Не такая, как другие женщины.

От этих слов у нее кольнуло сердце. Мунго пошевелился, отстраняясь, и она крепче сжала объятия, в панике от мысли, что потеряет его.

— У нас только эта ночь, — сказала Робин. Он вопросительно приподнял бровь. — И не спорьте! — продолжала она с вызовом.

Губы его насмешливо скривились. Она почувствовала раздражение.

— Я ошибся, — с улыбкой произнес он. — Ты такая же, как все. Разговоры, вечно одни разговоры.

В наказание за эти слова Робин отпустила его, но тут же ощутила страшную пустоту и как результат новую вспышку ненависти.

— Вы безбожник! — воскликнула она.

— Как ни странно, — с иронией заметил Мунго, — большинство самых тяжких преступлений совершается с именем Божьим на устах.

Правота его слов погасила ее пыл. Робин с трудом приподнялась и села в койке.

— Вы работорговец.

— У меня нет настроения спорить.

Однако ее уже было не остановить.

— Вы покупаете и продаете живых людей.

— Ну и что? — усмехнулся он, еще больше разозлив ее.

— Между нами лежит пропасть, которую не преодолеть.

— По‑моему, мы ее только что преодолели?

Робин вспыхнула, краска залила шею и грудь.

— Я поклялась посвятить жизнь уничтожению того, что вы отстаиваете! — выпалила она ему в лицо.

— Ты слишком много болтаешь, женщина, — лениво протянул он и накрыл ее губы своими, не давая произнести ни слова, как она ни отбивалась. Ее сопротивление ослабло, и он легким толчком уложил Робин на койку и навалился сверху.

Утром она не нашла его рядом — только на подушке осталась вмятина. Робин прижалась лицом к месту, где сохранился запах его волос и кожи, но тепло тела уже рассеялось, и белье лишь холодило щеку.

На корабле царил переполох. Пробираясь по пустому коридору к себе в каюту, Робин услышала шум голосов с верхней палубы. Она очень боялась встретить кого‑нибудь из команды, и тем более брата. Как объяснить эту прогулку на рассвете, да к тому же в рваной и мятой одежде?

Едва Робин с облегчением привалилась спиной к только что запертой двери, как раздался громкий стук — Зуга барабанил по двери снаружи.

— Робин, вставай! Одевайся скорее, земля на горизонте. Выходи наверх, посмотри!

Она поспешно окунула фланелевый лоскут в эмалированный кувшин с холодной морской водой и обтерлась. На салфетке остались следы крови.

— Следы греха, — сурово объявила Робин самой себе, но раскаиваться оказалось трудно. Она чувствовала себя великолепно и мечтала о сытном завтраке.

Легкой танцующей походкой она поднялась на верхнюю палубу. Ветер игриво развевал ее юбки. Первым делом она нашла глазами Мунго, который стоял у наветренного борта в одной рубашке и брюках. На Робин обрушился целый ураган противоречивых мыслей и чувств, и главной была мысль о том, что таких безнравственных и легкомысленных красавчиков надо держать за решеткой как угрозу всему женскому роду.

Сент‑Джон опустил подзорную трубу, оглянулся и слегка поклонился. Робин едва заметно кивнула, холодно и с достоинством. Навстречу спешил Зуга; радостный и возбужденный, он схватил сестру за руку и подвел к борту.

Над зеленовато‑стальными волнами Атлантики возвышалось чудовищное серое нагромождение скал, изрезанное глубокими ущельями, из которых выплескивалась темная зелень. Робин не помнила гору такой огромной — она заполняла весь восточный горизонт и упиралась в небеса, скрываясь там под толстой шапкой белых облаков. Белоснежная масса беспрестанно клубилась, переваливалась через край, словно пена на закипающем молоке, выплескивалась на склоны и чудесным образом исчезала, позволяя разглядеть и четкие очертания, и все детали скалистой поверхности, которая казалась совсем близкой. Крошечные домики у подножия горы белели, как крылья чаек, кружившихся в воздухе над клипером.

— Сегодня пообедаем в Кейптауне, — прокричал Зуга, перекрывая шум ветра, и при мысли о еде у Робин рот наполнился слюной.

По распоряжению стюарда Джексона матросы растянули над палубой парусину для защиты от ветра и стол накрыли на свежем воздухе, на солнце. Завтрак получился праздничным. Сент‑Джон приказал подать шампанское, и путешественники подняли бокалы с шипучим белым вином за благополучное завершение путешествия и удачную высадку. Затем капитан поднялся и объявил, что завтрак окончен.

— Вон там сквозь расщелину в горе прорывается ветер. — Он показал вперед, в устье бухты, где поверхность моря словно кипела. — Коварное место: шквал налетает внезапно, и немало кораблей потеряло здесь мачты. Придется убавить паруса.

Он подал знак Джексону уносить стол с остатками завтрака, с поклоном извинился и отправился на ют.

По его команде матросы убрали паруса с верхних рей, взяли рифы на гроте и поставили штормовой кливер. «Гурон» успешно встретил полосу шквалов и вошел в Столовую бухту, оставляя по левому борту остров Роббен. Когда корабль лег на новый галс, Робин поднялась наверх, к капитану.

— Мне нужно с вами поговорить, — объявила она.

Сент‑Джон иронически приподнял бровь.

— Вы не могли подобрать лучшего времени… — Он обвел широким жестом бурлящее море и опасный берег.

— Другого случая не представится, — поспешила объяснить она. — Как только вы бросите якорь в Столовой бухте, мы с братом покинем корабль.

Насмешливая улыбка на губах капитана медленно растаяла.

— Ну, раз вы так решили, значит, нам нечего больше сказать друг другу.

— Я хочу, чтобы вы знали причину.

— Я‑то знаю, — хмыкнул он, — но сомневаюсь, что знаете вы.

Робин впилась в него взглядом, но Сент‑Джон уже скомандовал поворот рулевому, а затем обратился к темному силуэту у подножия грота:

— Мистер Типпу, будьте добры взять еще один риф.

Повернувшись к Робин, Мунго задрал голову, вглядываясь в крохотные фигурки матросов на грот‑рее.

— Скажите, — тихо спросил он, — вам приходилось видеть шестнадцать тысяч акров хлопковых коробочек, готовых к сбору? Вы видели, как кипы хлопка сплавляют на баржах вниз по реке на фабрики? — Она молча смотрела на него. — Я все это видел, доктор Баллантайн, и никто не посмеет утверждать, что с людьми, работающими на моих плантациях, обращаются как со скотом.

— Значит, вы хлопковый плантатор?

— Совершенно верно, а после этого плавания куплю еще и сахарную плантацию на Кубе. Половина груза пойдет в уплату за землю, а другая половина будет выращивать тростник.

— Вы гораздо хуже, чем я думала, — прошептала Робин, — вы не просто служите злу, вы сам дьявол!

— Ваша экспедиция отправляется в глубь континента… — Теперь капитан смотрел ей в лицо. — Когда вы туда доберетесь, если это вообще случится, вы увидите настоящие ужасы, такие жестокости, которые и не снились американским рабовладельцам. Людей косят войны, лихорадка, пожирают дикие звери — какая уж тут вера в небеса! По сравнению с тамошней дикостью бараки и хижины для рабов покажутся раем земным.

— И вы уверяете, что, отлавливая этих несчастных и заковывая их в цепи, вы оказываете им благодеяние?! — возмущенно воскликнула Робин.

— Вы бывали на плантациях в Луизиане? Нет, конечно. Ну так я приглашаю вас туда. Приезжайте как‑нибудь ко мне в гости, в Баннерфилд, и сравните моих рабов с африканскими дикарями — или хотя бы с теми несчастными, что обитают в трущобах и работных домах вашего благопристойного зеленого острова.

Робин хорошо помнила безнадежно спившихся, потерявших человеческий облик бедняков из миссионерской больницы. Она не знала, что ответить.

Сент‑Джон цинично улыбнулся:

— Если подумать, это не что иное, как насильственное обращение язычников. Я вывожу их из кромешной тьмы на пути Господа и цивилизации — фактически выполняю вашу миссию, хотя мои методы куда более эффективны.

Робин вздохнула:

— Вы неисправимы, сэр.

— Я мореплаватель и плантатор, а еще торговец рабами и их хозяин и готов отдать жизнь за свое право быть всем этим.

— И вы еще говорите о праве?! — воскликнула она.

— Да, о праве кошки на мышь, о праве сильного, доктор Баллантайн. Это закон природы.

— В таком случае могу лишь повторить, капитан Сент‑Джон, что намерена покинуть ваш корабль при первой возможности.

— Что ж, очень жаль. — Свирепый взгляд желтых глаз немного смягчился. — Мне бы этого не хотелось.

— Я посвящу всю жизнь борьбе с вами и с такими, как вы.

— Какая женщина пропадет… — Он мрачно покачал головой. — Хотя, с другой стороны, ваше решение дает нам шанс увидеться снова. Надеюсь, так и случится.

— И еще одно, капитан Сент‑Джон: я никогда не прощу вам прошлую ночь!

— А я, доктор Баллантайн, никогда ее не забуду.

Зуга Баллантайн осадил коня у обочины дороги на узком перешейке между отрогами Столовой горы и Сигнального холма. Он соскочил с седла, чтобы дать лошади отдохнуть после тяжелого подъема из города по крутому склону, и бросил поводья слуге‑готтентоту, ехавшему рядом. Зуга слегка вспотел, в висках пульсировала тупая боль после вчерашней пирушки. Великолепное сладкое вино Констанции, одного из лучших виноградников в мире, вызывало похмелье не хуже, чем дешевый грог из портового кабака.

Они сошли на берег пять дней назад, и гостеприимство обитателей Капской колонии превзошло все ожидания. В гостинице на улице Бюйтенграхт пришлось ночевать лишь первую ночь, а наутро Зуга отправился с визитом к мистеру Картрайту, одному из самых солидных местных купцов. Рекомендательные письма от Лондонского миссионерского общества произвели должное впечатление, и путешественники получили в свое распоряжение бунгало для гостей, выстроенное в саду богатого особняка Картрайта на склоне горы над старым парком Ост‑Индской компании.

С тех пор все вечера превратились в веселую круговерть званых ужинов и танцев. Будь на то согласие Робин и Зуги, дни проходили бы так же легкомысленно — с пикниками, морскими прогулками, рыбной ловлей, верховой ездой и долгими неспешными обедами на лужайке под раскидистыми дубами, так живо напоминавшими Англию. Однако Зуга старался избегать развлечений, чтобы успеть завершить подготовку экспедиции. Он наблюдал за выгрузкой снаряжения с «Гурона», что само по себе оказалось задачей не из простых: ящики нужно было поднять из трюма, спустить на лихтеры и перевезти через опасную полосу прибоя в Роггер‑Бэй. Вдобавок понадобилось оборудовать временный склад для груза, в чем снова помог Картрайт. Зуга не раз поминал недобрым словом упрямство сестры, из‑за которой на него свалилось столько работы. Вначале он долго упирался.

— Черт возьми, сестренка, даже отец, когда не было другого выхода, путешествовал с караваном арабских живодеров. В конце концов, если Сент‑Джон в самом деле перевозит негров, мы могли хотя бы выведать, где он их берет и у кого, — в самый раз для отчета обществу.

Однако его доводы не возымели действия: Робин пригрозила написать в Лондон директорам общества да еще и поделиться сведениями с редактором «Кейп таймс». Зуга, сжав зубы, неохотно согласился.

Теперь он с тоской смотрел на «Гурон», который стоял вдали от берега, повернувшись навстречу резкому юго‑восточному ветру. Даже с голыми мачтами красавец корабль, казалось, готов был взлететь. Через день‑другой Сент‑Джон снимется с якоря, а экспедиции придется ждать следующего корабля, который отправится к побережью арабской и португальской Африки.

Зуга передал рекомендательные письма из министерства адмиралу Капской эскадры королевского флота и заручился обещанием всяческого содействия. Тем не менее Баллантайн каждое утро часами осаждал морские агентства и судовладельцев в надежде поскорее отправиться в путь.

— Вот чертовка, — ворчал он, — из‑за нее мы потеряем месяц, если не больше.

Время подпирало. Если не выбраться с зараженного лихорадкой побережья до сезона дождей, риск подхватить малярию станет смертельным.

Сверху донесся пушечный грохот, и над вершиной Сигнального холма поднялось белое облачко дыма. Дозорный пост предупреждал колонистов о приближении гостей. Зуга прикрыл глаза фуражкой и прищурился, вглядываясь в даль. Даже не будучи моряком, он опознал уродливый силуэт и торчащую дымовую трубу британского военного корабля, так упорно преследовавшего «Гурон». Неужели с тех пор прошло две недели? Как быстро летит время… Покачивая мачтами, канонерская лодка заворачивала в Столовую бухту навстречу ветру, за кормой тянулся тонкий черный шлейф дыма. «Гурон» стоял на якоре меньше чем в полумиле. Зуга покачал головой. Встреча враждующих капитанов сулила интересное развитие событий, но в целом он испытывал глубокое разочарование. Будь это торговое судно, оно могло бы подбросить экспедицию к восточному побережью, а так… Зуга резко отвернулся, принял у слуги поводья и стремительно вскочил в седло.

— Куда? — коротко спросил он.

Низкорослый желтокожий юноша в темно‑фиолетовой ливрее — цвета Картрайтов — указал налево. Дорога разветвлялась, переваливая через драконий хребет Капского полуострова и спускаясь к океанскому побережью.

Они ехали еще два часа — последние минут двадцать по глубокой колее, выбитой колесами повозок, — прежде чем добрались до глубокой лощины, где в роще железных деревьев прятался просторный дом, крытый соломой. На склонах густо разрослась протея, над цветущими ветками кустарника с криками вились длиннохвостые птички‑нектарницы. Водопад, окутанный облаком брызг, срывался с гладкой скалы и падал в глубокий зеленоватый водоем, по которому курсировала флотилия уток.

Дом выглядел неухоженным: стены требовали побелки, а крыша местами обвисла, торча неопрятными клочьями. Под железным деревом стоял древний фургон без колеса, совсем источенный червями, неподалеку валялся ржавый кузнечный горн, в котором сидела на яйцах рыжая курица, с ветвей свисали полусгнившая сбруя и какие‑то веревки.

Стоило Зуге спешиться, как с переднего крыльца с рычанием и лаем выскочило с полдюжины собак, от которых пришлось отбиваться с помощью пинков и охотничьего хлыста. Заливистый лай сменился испуганным визгом и подвыванием.

— Какого дьявола тебе надо? — Громоподобный бас перекрыл шум. — Ты кто?

Зуга еще раз вытянул хлыстом огромного риджбека со вставшей дыбом гривой, попав ему по морде. Пес с грозным рыком отскочил в сторону, свирепо оскалив клыки.

Человек, вышедший на веранду, держал в руках охотничью двустволку со взведенными курками. Он был такой высокий, что почти упирался головой в крышу, но худой как щепка, словно десять тысяч тропических солнц вытопили все мясо и жир на его костях.

— Имею ли я честь видеть мистера Томаса Харкнесса? — спросил Зуга, стараясь перекричать собак.

— Здесь вопросы задаю я! — заорал в ответ великан.

Его борода, белая, как грозовые облака над вельдом, накрывала пряжку ремня. Того же оттенка волосы свисали на воротник кожаной куртки. Лицо и руки цвета жевательного табака усыпали мелкие пятна — результат многолетнего воздействия безжалостного африканского солнца. Черные глаза блестели, как капельки дегтя, но белки их потускнели и пожелтели от малярийной лихорадки.

— Как тебя звать, парень?

Голос у него был зычный и глубокий, и без бороды он легко сошел бы за пятидесятилетнего, но Зуга знал наверное, что хозяину стукнуло семьдесят три. Одна рука у него была вывернута и свисала под неестественным углом — лев прокусил плечо до кости, прежде чем Харкнесс сумел вытащить из‑за пояса нож и проткнуть зверю сердце. Это случилось сорок лет назад, и метка осталась навсегда.

— Баллантайн, сэр! — крикнул Зуга.

Старик пронзительно свистнул особым образом, псы тут же успокоились и сгрудились у его ног. Не опуская дробовика, он нахмурился, резкие черты собрались морщинами.

— Не Фуллера Баллантайна сынок?

— Так точно, сэр.

— Ну, тогда ты точно заслуживаешь хорошей порции дроби. Не подставляй задницу, когда снова полезешь на лошадь, а то ведь могу и не удержаться.

— Я проделал долгий путь, чтобы встретиться с вами, мистер Харкнесс. — Зуга не отступал, улыбаясь искренне и подкупающе. — Я ваш горячий поклонник, прочитал все, что о вас писали и что вы написали сами.

— Сомневаюсь, — проворчал Харкнесс, — мое они почти все сожгли. Слишком крепко оказалось для их нежных печенок.

Однако свирепый взгляд его несколько оттаял. Наклонив голову, старик прищурился, разглядывая незваного гостя.

— Зуб даю, такой же невежественный и заносчивый, как папаша… но хотя бы умеешь себя вести. — Он не спеша смерил Зугу взглядом. — Тоже поп небось?

— Нет, сэр, солдат.

— Какой полк?

— Тринадцатый Мадрасский пехотный.

— Звание?

— Майор.

С каждым ответом выражение лица хозяина все более смягчалось. Он взглянул молодому человеку в глаза:

— Трезвенник, как отец?

— Обижаете, сэр! Ни сном ни духом! — горячо воскликнул Зуга, и Харкнесс впервые улыбнулся, опустив ружье дулом в землю.

Задумчиво подергав длинную бороду, он решительно мотнул головой:

— Пошли.

Просторное центральное помещение занимало почти весь дом. Высокий потолок из сухого тростника сохранял прохладу, узкие окна едва пропускали свет. Пол был из утрамбованной глины, смешанной с персиковыми косточками и навозом, стены достигали трех футов в толщину.

Зуга застыл на пороге, с удивлением разглядывая коллекцию самых разных предметов, которые висели на стенах, стропилах, валялись грудами на столах и стульях. Там были книги, тысячи книг, в матерчатых и кожаных переплетах, брошюры и журналы, атласы и энциклопедии. Всевозможное оружие: зулусские ассегаи, щиты матабеле, луки бушменов с колчанами отравленных стрел, ну и, конечно, ружья — десятки ружей на стойках и просто прислоненных к стене. Охотничьи трофеи: великолепная шкура зебры, украшенная зигзагообразными полосами, бурая косматая львиная грива, изящные кривые рога черной антилопы, клыки гиппопотамов и бородавочников, желтые изогнутые слоновые бивни толщиной с женское бедро и высотой в человеческий рост. Камни, груды камней, сверкающие и искрящиеся, щетки пурпурных и зеленых кристаллов, друзы с металлическими вкраплениями, самородная медь краснее золота, лохматые пряди асбеста… Все это было свалено как попало и покрыто пылью.

В комнате пахло сырыми шкурами, псиной, крепкой брагой и скипидаром. В углу стояло множество деревянных рам с натянутыми холстами, некоторые были установлены на мольбертах, с набросками углем или яркими масляными красками, а несколько готовых картин висело на стенах. Зуга подошел к ним и стал рассматривать, а старик тем временем достал пару стаканов, сдул с них пыль и протер полой рубашки.

— Ну и как мои львы? — спросил он, когда гость остановился у огромного полотна под названием «Охота на льва у реки Гарьеп, февраль 1846 года».

Зуга почел за лучшее ограничиться одобрительным мычанием. Он и сам пробовал рисовать, хоть и по‑дилетантски, однако полагал, что долг живописца состоит прежде всего в точном воспроизведении натуры, меж тем как здесь все дышало безудержным, чуть ли не детским примитивизмом. Пестрые пронзительные краски не претендовали на реализм, о перспективе не было и речи. Фигура всадника с развевающейся бородой на заднем плане возвышалась над львиным прайдом, изображенным спереди. Зуга уже знал, что все не так просто. Картрайт, к примеру, заплатил за один из причудливых пейзажей Харкнесса целых десять гиней. Художнику каким‑то образом удалось войти в моду среди местной элиты.

— Говорят, мои львы больше смахивают на английских овчарок, — фыркнул Харкнесс. — А вы что думаете, Баллантайн?

— Ну, пожалуй… — начал Зуга, но, вовремя заметив злобную гримасу старика, быстро поправился: — Разве что на самых свирепых овчарок.

Харкнесс громко расхохотался.

— Ей‑богу, из тебя выйдет толк!

Продолжая посмеиваться, он разлил по стаканам «Кейп смоук», бренди местного производства — темно‑коричневое пойло устрашающей крепости, — и протянул стакан гостю.

— Люблю тех, кто говорит то, что думает. К дьяволу всех лицемеров! — Он поднял стакан. — Особенно лицемерных попов, которым в душе насрать и на Бога, и на истину, и на своих товарищей.

Майор смутно подозревал, кто имеется в виду, но не подал виду.

— К дьяволу! — согласился он и выпучил глаза, с усилием проглотив огненный напиток. — Х‑хорошо.

Харкнесс, крякнув, вытер большим пальцем серебристые усы.

— Ну так чем обязан?

— Я хочу найти отца и подумал, что вы подскажете, где искать.

— Найти? — прогремел старик. — Да нам всем Бога благодарить надо, что он сгинул, и ежедневно молиться, чтобы там и оставался!

— Понимаю ваши чувства, сэр, — кивнул Зуга. — Я читал книгу об экспедиции на Замбези.

В той злополучной авантюре Харкнесс сопровождал Фуллера Баллантайна в качестве помощника, управляющего и художника. С самого начала путешествие оказалось омрачено склоками, в результате чего Фуллер уволил Харкнесса якобы за кражу припасов и продажу их на сторону, а также обвинил его в неумении рисовать, в манкировании своими обязанностями ради охоты за слоновой костью и полном незнании местности, маршрута и обычаев местных племен. Все это он в красках изложил в отчете об экспедиции, фактически перекладывая вину за ее провал на искалеченные плечи Харкнесса.

Одно упоминание о скандальной книге заставило побагроветь обожженное солнцем лицо старика. Белоснежные бакенбарды яростно задергались.

— Я в первый раз переправился через Лимпопо в тот год, когда Фуллер Баллантайн еще только родился! К озеру Нгами он шел по моей карте… — Осекшись, Харкнесс махнул рукой: — С тем же успехом можно доказывать что‑то бабуинам, которые тявкают на холмах. — Он посмотрел Зуге в глаза: — Что ты вообще знаешь об отце? Ты часто видел его с тех пор, как он отправил вас в Англию? Разговаривал с ним?

— Он приезжал один раз…

— И сколько пробыл с вами?

— Несколько месяцев… но он большей частью творил в кабинете дяди Уильяма или ездил с лекциями в Лондон, Оксфорд, Бирмингем…

— Однако успел внушить тебе горячую сыновнюю любовь и чувство долга. Ты перед ним благоговеешь.

Зуга покачал головой:

— Я его ненавижу. Еле дождался, пока он уедет.

Харкнесс молча поднял брови. Майор опрокинул в рот последние капли из стакана и продолжал:

— Я никому раньше не говорил. — Казалось, он сам удивлялся своей внезапной искренности. — Даже себе не признавался… и все же ненавидел — за то, что он сделал с нами, со мной и с сестрой, но особенно с матерью.

Харкнесс взял у него из рук стакан, наполнил и вернул. Потом тихо заговорил:

— Я тоже скажу тебе кое‑что, о чем раньше помалкивал. Я повстречал твою мать в Курумане — Боже мой, как давно это было! — ей едва исполнилось семнадцать, а мне сорок. Такая хорошенькая… скромная, и в то же время полная жизни, какой‑то особенной радости. Я сделал ей предложение — единственной женщине за всю свою жизнь… — Он прервался и отвернулся к картине со львами. — Проклятые овчарки!.. Так зачем ты ищешь отца? Зачем приехал в Африку?

— Причины две, — ответил Зуга, — и обе веские. Я хочу сделать себе имя и сколотить состояние.

Харкнесс резко повернулся к собеседнику:

— Черт возьми, ты и впрямь умеешь брать быка за рога. — В голосе старика прозвучало уважение. — Какими же средствами ты собираешься достичь столь благородных целей?

Зуга вкратце объяснил, упомянув о поддержке со стороны газеты и Общества борьбы с работорговлей.

— Ну что ж, тут найдется чем поживиться, — заметил Харкнесс. — Этот промысел все еще процветает на побережье, что бы ни говорили там в Лондоне.

— Кроме того, я представляю интересы Лондонской Богоугодной компании по торговле с Африкой, — продолжал майор, — но располагаю также и собственными товарами для продажи и пятью тысячами патронов к «шарпсу».

Харкнесс пересек полутемную комнату и остановился у дальней стены, где стоял гигантский слоновий бивень. Старый и источенный, он почти не сужался к концу, затупившемуся от долгого употребления. Лишь примерно треть его у основания, где бивень был погружен в челюсть, сохранила гладкость и желтый маслянистый цвет, остальная поверхность за шестьдесят лет битв и добывания пищи потемнела от растительных соков и покрылась глубокими шрамами.

— Он весит сто шестьдесят фунтов, а лондонская цена — шесть шиллингов за фунт. — Харкнесс хлопнул ладонью по бивню. — Такие здоровенные самцы еще попадаются, их там тысячи бродят. Только послушай бывалого охотника: забудь свои «шарпсы» и возьми слоновое ружье десятого калибра. Оно стреляет пулей в четверть фунта, и хотя брыкается как сам дьявол, бьет лучше, чем все эти новомодные штучки. — Морщины старика разгладились, в темных глазах загорелся огонь. — И еще совет: подходи ближе, самое большее на сорок шагов, и целься в сердце. Забудь болтовню про мозг, только в сердце… — Прервав свою речь, он горестно покачал головой: — Бог мой, как же хочется вернуть молодость!

Харкнесс пристально взглянул на молодого человека. Внезапная мысль молнией поразила его, и он чуть было не высказал ее вслух: «Дай мне Хелен другой ответ, ты был бы моим сыном». Однако, сдержавшись, старик спросил:

— Чем тебе помочь?

— Подскажите, где искать Фуллера Баллантайна.

Старый охотник широко развел руками:

— Эта земля огромна. Чтобы пройти ее всю, не хватит целой жизни.

— Поэтому я и пришел к вам.

Длинный стол из желтой капской сосны тянулся через всю комнату. Харкнесс локтем расчистил место среди книг, бумаг и баночек с краской.

— Принеси стул, — велел он и, когда Зуга сел напротив, снова наполнил стаканы. — Куда же делся Фуллер Баллантайн? — задумчиво произнес Харкнесс, накручивая на палец длинную серебристую прядь из бороды. Палец был длинным и костлявым, с уродливыми шрамами в том месте, где спусковая скоба перегретого или избыточно заряженного ружья при отдаче сдирала кожу до кости. — Куда пошел Фуллер Баллантайн?

Зуга молчал, понимая, что вопрос риторический.

— После экспедиции на Замбези, — продолжал старый охотник, — удача от него отвернулась, репутация почти погибла, а такой человек, как Фуллер, перенести этого не мог. Он всю жизнь только и делал, что гонялся за славой. Ни риск, ни жертвы — его собственные или чужие — не имели значения. Ради славы он готов был на все — на ложь, на кражу, на убийство.

Зуга резко вскинулся, сверкнув глазами.

— Да, на убийство, — кивнул Харкнесс. — Он убил бы любого, кто осмелился встать у него на пути. Я хорошо его знал, но это совсем другая история. Сейчас надо понять, куда он направился.

Старик отыскал на захламленном столе свиток пергаментной бумаги, осмотрел и, одобрительно буркнув, развернул. Это была начерченная тушью карта Центральной Африки от восточного до западного побережья — от Лимпопо на юге до озерного края на севере. Поля были испещрены фигурками и изображениями животных в неповторимом стиле автора.

В тот же миг Зуга возжелал эту карту всей душой. На самом деле, все, в чем Харкнесс обвинял его отца, он ощущал и в своем сердце. Он заполучит свиток любой ценой, даже если придется украсть или, упаси Боже, убить. Карта должна принадлежать ему.

Она была очень большая, не менее чем в пять квадратных футов, и нарисована от руки на лучшей бумаге, наклеенной на ткань. Уникальная карта — необычайно подробная, с обильными, но сжатыми пометками, сделанными очевидцем и написанными мельчайшим изящным почерком, который легко читался лишь с увеличительным стеклом.

«Здесь с июня по сентябрь собираются большие стада слонов».

«Здесь в древних выработках я нашел золотую жилу, содержание — две унции на тонну».

«Здесь народ гуту производит чистую медь».

«Отсюда в июне отправляются невольничьи караваны к побережью».

Сотни таких пометок располагались в аккуратно пронумерованных рамках с указанием точного местоположения на карте.

С лукавой усмешкой взглянув на восторженное лицо майора, Харкнесс протянул ему увеличительное стекло. Присмотревшись, Зуга выяснил, что области, окрашенные розовым, обозначают безопасные «коридоры» на высоких африканских плато, по которым можно перегонять домашних животных без риска укусов мухи цеце. Ужасная сонная болезнь, переносимая мухами, может уничтожить стадо. Африканские племена накопили эти знания за сотни лет, и Томас Харкнесс тщательно записал. Ценность таких сведений была огромна.

«Здесь пограничная стража короля Мзиликази убивает всех чужестранцев».

«Здесь с мая по октябрь нет воды».

«Здесь малярийные испарения с октября по декабрь».

Самые опасные области были особо отмечены, так же как известные пути в глубь материка, которых, впрочем, было немного. Зуга нашел на карте города и военные гарнизоны африканских царей с указанием сфер влияния каждого и имен подчиненных им вождей.

«Здесь для охоты на слонов нужно получить разрешение вождя Мафа. Он вероломен».

Харкнесс почти с нежностью наблюдал, как молодой человек сосредоточенно изучает бесценный документ. Воспоминание, как тень, мелькнуло перед глазами старика, он кивнул и прервал молчание.

— Фуллер наверняка попытался бы как можно скорее восстановить свою репутацию, — размышлял он вслух. — Этого требовало его чудовищное самолюбие. Что приходит в голову прежде всего… Вот!

Он накрыл ладонью обширное пространство к северо‑западу от четких контуров озера Малави. Здесь обильные и уверенные пометки сменялись скудными догадками, основанными на слухах и туземных преданиях. То там, то тут стояли знаки вопроса.

«Оманский шейх Ассаб сообщает, что река Луалаба течет на северо‑запад. Возможно, впадает в озеро Танганьика». Линия реки обозначена пунктиром. «Пемба, вождь мараканов, сообщает, что в двадцати пяти днях пути от Хото‑Хота лежит огромное озеро, похожее очертаниями на бабочку. Называется Ломани. Источник Луапулы?» Схематические контуры озера. «Вопрос: соединяется ли озеро Танганьика с озером Альберт? Вопрос: соединяется ли озеро Танганьика с озером Ломани? Если да, то Ломани — основной исток Нила».

Харкнесс ткнул корявым пальцем в вопросительные знаки.

— Вот, — повторил он. — Река Нил. Фуллер часто о ней вспоминал, и всегда с одним и тем же припевом: «Разумеется, слава не имеет для меня никакого значения…» — Он с усмешкой покачал седой головой. — Слава была для него как воздух. Да, слава первооткрывателя истоков Нила — это бы завело его далеко!

Блестящие черные глаза старика долго не отрывались от «белых пятен» на карте. Наконец он встряхнул пышной шевелюрой, словно отгоняя видения.

— Есть только один подвиг, который привлек бы столько же внимания и поднял репутацию Фуллера до недосягаемых высот. — Харкнесс двинул палец на юг, накрыл ладонью еще один обширный пробел в переплетении гор и рек и тихо произнес: — Где‑то здесь лежит запретное царство Мономотапа.

Название звучало жутковато. Мономотапа. От этих звуков по спине бежали мурашки.

— Слыхал о таком? — спросил Харкнесс.

— Да, — кивнул Зуга. — Говорят, это библейский Офир, где добывала свое золото царица Савская. Вы там бывали?

Харкнесс покачал головой.

— Дважды пытался, — пожал он плечами. — Там не бывал ни один белый человек. Так далеко на восток не забирались даже импи, боевые отряды короля Мзиликази. Португальцы впервые попробовали в 1569 году. Экспедиция сгинула, в живых не осталось никого. — Харкнесс презрительно фыркнул. — Так с тех пор и не рыпаются — чего еще ожидать от португальцев! Двести лет не вылезают из сералей в Тете и Келимане и плодят полукровок. Им вполне хватает рабов и слоновой кости из внутренних районов.

— Легенды о Мономотапе рассказывают до сих пор, — заметил Зуга. — Я сам слышал от отца. Золото и огромные города за высокими стенами.

Старый охотник вскочил из‑за стола, словно был вдвое моложе, и подошел к окованному железом сундуку, стоявшему у стены. Сундук не был заперт, но тяжелую крышку пришлось поднимать двумя руками. Достав увесистый с виду мешочек из мягкой дубленой кожи, Харкнесс развязал шнурок и вывалил содержимое на стол.

Желтый металл глубоким мерцающим блеском тысячелетиями сводил с ума человечество. Зуга поддался искушению потрогать гладкую прохладную поверхность тяжелых круглых бусин размером с ноготь, нанизанных в ожерелье на нитку из звериных жил.

— Пятьдесят восемь унций, — сообщил Харкнесс, — и металл необычайной чистоты, я пробу делал.

Он надел ожерелье через голову и уложил поверх белоснежной бороды. Только теперь Зуга заметил, что к ожерелью подвешено что‑то еще.

Подвеска изображала птицу — стилизованного сокола со сложенными крыльями, сидящего на круглом постаменте с узором из треугольников наподобие акульих зубов. Фигурка была величиной с большой палец. Столетиями касаясь человеческого тела, золото отполировалось так, что некоторые детали стерлись. Прозрачные зеленые камни служили глазами птицы.

— Подарок Мзиликази, — объяснил Харкнесс. — Король не видит особой пользы ни в золоте, ни в изумрудах… Да, — кивнул он, — это изумруды. Один из воинов Мзиликази убил в Выжженных землях старуху. У нее на теле и нашли этот кожаный мешочек.

— А где это — Выжженные земли? — спросил Зуга.

— Извини, забыл объяснить. — Харкнесс повертел в руках золотую птицу. — Импи короля Мзиликази опустошили земли вдоль границ, кое‑где на глубину ста миль, а то и дальше. Они истребили всех жителей и устроили что‑то вроде буферной полосы для защиты от вторжений — в первую очередь от вооруженных буров на юге, но и от других захватчиков тоже. Мзиликази зовет эту полосу Выжженными землями, и именно в них, к востоку от королевства, и убили ту одинокую старуху. Воины рассказывали, что она была очень странная, непохожая ни на одно известное племя, и говорила на непонятном языке.

Старик снял ожерелье и небрежно опустил в мешочек. Зугу пронзило острое чувство потери. Ему захотелось снова ощутить в руке тяжесть и маслянистую гладкость металла. Старик спокойно продолжал:

— Ну конечно, все слышали легенды о золоте и городах со стенами. Но это единственное, что свидетельствует в их пользу.

— Отец знал об ожерелье?

Харкнесс кивнул.

— Фуллер хотел купить его, предлагал вдвое больше, чем стоит золото.

Оба надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

Зуга спросил:

— Каким путем отец пошел бы в Мономотапу?

— Ни с юга, ни с запада. Мзиликази, король матабеле, никого не пропускает через Выжженные земли; вдобавок у него какие‑то глубокие суеверия насчет своих восточных окраин — сам туда не суется и другим не позволяет. — Харкнесс покачал головой. — Думаю, Фуллер попытался бы подойти как раз оттуда, от португальского побережья. — Старик провел пальцем по карте. — Здесь высокие горы. Я их видел издалека, перейти будет трудно…

За окнами стемнело. Харкнесс прервал объяснения и устало выпрямился.

— Прикажи слуге расседлать лошадей и отвести в конюшню. Возвращаться уже поздно, заночуешь у меня.

Когда Зуга вернулся, слуга‑малаец задернул шторы, зажег лампы и разложил по тарелкам огненное карри из курицы и желтый рис. Харкнесс открыл новую бутылку капского бренди. Поев, мужчины отодвинули эмалированные оловянные тарелки и вернулись к карте. Час проходил за часом, но ни тот ни другой не замечал хода времени. Уютный свет лампы и выпитое бренди подогревали азарт. Хозяин то и дело вставал, чтобы подкрепить свой рассказ очередным трофеем. Он протянул Зуге кристалл кварца с четкими прожилками самородного золота.

— Если золото видно, значит, месторождение богатое.

Зуга понимающе кивнул.

— А почему вы сами не занялись разработкой жил?

— Мне ни разу не удавалось надолго задержаться на одном месте, — грустно усмехнулся старик. — Всегда была река, через которую хотелось переправиться, горная цепь или озеро, которых надо было достичь, или я преследовал стадо слонов. Не было времени рыть шахту, строить дом, растить стадо.

Первые лучи утренней зари уже сочились сквозь занавески.

Зуга воскликнул:

— Пойдемте со мной! Пойдемте искать Мономотапу!

Харкнесс рассмеялся:

— Я думал, ты собираешься искать отца.

— Да как угодно, — засмеялся в ответ Зуга. Он чувствовал себя как дома, словно знал старика всю жизнь. — Представьте лицо отца, когда он увидит, что вы пришли его спасать!

— Оно того стоит, — признал Харкнесс.

Веселье на его лице растаяло, сменившись таким глубоким сожалением, такой печалью, что Зуга ощутил непреодолимое желание протянуть руку и погладить изуродованное плечо. Харкнесс отстранился. Он слишком долго жил один и не привык, чтобы кто‑то его утешал.

— Пойдемте, — повторил майор.

— Я уже отпутешествовал свое, — глухо проговорил старый охотник. — Остались только кисти, краски да воспоминания.

Он обвел взглядом ряды холстов, брызжущих светом и радостью.

— Вы еще полны сил и жизни, — настаивал Зуга. — Вы столько знаете…

— Хватит! — с горечью оборвал его старик. — Я устал, а тебе пора. Давай, убирайся.

Лицо Зуги вспыхнуло гневом, он вскочил на ноги и несколько мгновений стоял, глядя на старика.

— Уходи! — повторил Харкнесс.

Молодой человек коротко кивнул:

— Отлично.

Он опустил взгляд на карту. Ее надо заполучить любой ценой… Впрочем, Харкнесс не согласится ни на какую цену. Нужно что‑то придумать, обязательно.

Зуга повернулся и прошагал к парадной двери. Собаки, спавшие на полу, вскочили и ринулись следом.

— Гарньет! — сердито крикнул он. — Седлай коней!

Он стоял в дверях не оборачиваясь, заложив руки за спину и нетерпеливо покачиваясь. Тощая фигура старика, ссутулившись, застыла у стола в свете лампы.

Слуга привел лошадь. Зуга отрывисто бросил через плечо:

— Будьте здоровы, мистер Харкнесс.

В ответ раздался дребезжащий старческий голос, который трудно было узнать:

— Приходи еще. Нам есть что обсудить. Возвращайся — через два дня.

Зуга вздохнул, расслабив напряженную позу. Он было обернулся, но старик лишь раздраженно махнул рукой. Майор лихо сбежал по лестнице, вскочил в седло и пустил коня в галоп по узкой разбитой колее.

Давно стих стук копыт, а Харкнесс все еще сидел за столом. Как ни странно, во время беседы боль почти не чувствовалась, отступив на самое дно сознания. Он снова ощутил себя молодым и здоровым, будто питаясь энергией собеседника. Но стоило мальчишке позвать его с собой, боль нахлынула с новой силой, словно желая утвердить свою власть. Гиена, которая поселилась в животе, росла с каждым днем, набирая силу и пожирая внутренности. Закрыв глаза, он представлял ее такой, какой видел тысячи раз в отблеске лагерных костров, — там, в чудесной стране, закрытой теперь навсегда. Чудовище прочно обосновалось внутри, его зловонное дыхание стояло в горле. Боль по‑звериному жадно вонзила клыки в его нутро. Из груди вырвался стон.

Пинком отшвырнув стул, Харкнесс выхватил из шкафа заветную бутылочку и отхлебнул прозрачную, едко пахнущую жидкость прямо из горлышка. Доза слишком велика, это он понимал, но чтобы обуздать гиену, с каждым днем требовалось все больше, а облегчение приходило все позже. Старик прислонился к углу шкафа, утирая со лба холодный пот.

— Пожалуйста, — прошептал он, — пожалуйста, пусть это поскорее закончится.

Утром Баллантайн вернулся в поместье Картрайта, где его ждало с полдюжины записок и приглашений. Одно из них, написанное на официальном бланке адмиралтейства, особенно обрадовало майора, так как содержало вежливое требование явиться к достопочтенному Эрнесту Кемпу, контр‑адмиралу Королевского военно‑морского флота, командующему Капской эскадрой.

Зуга побрился и переоделся, выбрав для такого случая лучший сюртук, хотя дорога предстояла неблизкая и пыльная. Он чувствовал себя бодрым и полным сил, хоть и не спал всю ночь.

Секретарь продержал его в приемной всего несколько минут и проводил в кабинет. Адмирал Кемп вышел из‑за стола и дружески приветствовал посетителя: молодой человек имел высочайшие рекомендации, а имя его отца до сих пор вызывало в Африке уважение.

— У меня есть новости, которые, надеюсь, порадуют вас, майор Баллантайн. Но сначала, может быть, бокал мадеры?

Пока адмирал разливал вино, Зуга с трудом сдерживал нетерпение. Кабинет был обставлен роскошно и по моде: обитая бархатом мебель, обилие изящных вещиц, статуэток и безделушек, чучела тропических птиц в стеклянных витринах, керамические жардиньерки с цветами, семейные портреты в пышных рамах и любимые Зугой пейзажи.

Адмирал был высок, но сутулился, словно стараясь втиснуть рослое тело в узкое пространство между палубами на кораблях ее величества. Охрана жизненно важного для империи пути в Индию и на Восток — ответственная обязанность, для которой адмирал казался староват, хотя дряхлый вид его имел причиной скорее плохое здоровье, чем почтенный возраст. Под глазами темнели мешки, вокруг рта собрались морщины, на руке, протянувшей Зуге бокал мадеры, вздулись синие вены.

— Ваше здоровье, майор Баллантайн, — произнес адмирал и, пригубив вина, продолжал: — Кажется, для вас найдутся места. Вчера в Столовой бухте бросил якорь корабль моей эскадры, и как только он пополнит запасы угля и продовольствия, я направлю его с заданием в Мозамбикский пролив.

Из бесед с директорами Общества борьбы с работорговлей Зуга знал, что один из пунктов постоянно действующей адмиральской инструкции гласил: «Располагать корабли эскадры таким образом, чтобы наиболее успешно препятствовать судам любой христианской страны осуществлять работорговлю на побережье африканского континента к югу от экватора».

Очевидно, Кемп намеревался прочесать море вдоль восточного побережья. Зуга вспыхнул от радости, и адмирал добродушно продолжил:

— Ему не придется сильно менять курс, чтобы зайти в Келимане и высадить вашу экспедицию.

— Моя благодарность не имеет границ, господин адмирал. — Зуга светился от радости, и адмирал Кемп улыбнулся в ответ.

Молодой человек был ему симпатичен. Вежливый и подтянутый, он, безусловно, заслуживал поощрения, однако командующего ждали и другие дела. Адмирал достал золотые карманные часы, подчеркнуто взглянул на них и проговорил:

— Будьте готовы к отплытию через пять дней. — Убрав часы в карман форменного кителя, он добавил: — Надеюсь видеть вас у себя в пятницу. Мой секретарь послал вам приглашение. Надеюсь, ваша сестра окажет нам честь?

— Несомненно, сэр. — Майор вскочил и поклонился, понимая, что аудиенция окончена. — И я, и моя сестра будем счастливы.

На самом деле Робин придерживалась другого мнения.

— Я не хочу терять вечер, Зуга. У меня нет желания тратить время на подвыпивших моряков и слушать, как их жены треплют языками.

Кейптаунским кумушкам не терпелось увидеть скандально известную Робин Баллантайн, которая выдала себя за мужчину и проникла в исконно мужскую цитадель. Половина из них с удовольствием перемывала нахалке косточки, другая половина благоговела и восхищалась. Тем не менее Зуга считал, что возможность добраться до Келимане того стоит.

— Вот и отлично. Благодарю за визит, — кивнул адмирал Кемп и добавил: — Да, кстати, Баллантайн. Корабль называется «Черная шутка», им командует капитан Кодрингтон. Мой секретарь даст вам для него письмо. Вам стоит познакомиться и уточнить дату отплытия.

Услышав имя, Зуга чуть не споткнулся. Путешествие на этом корабле грозило осложнениями.

Майор нюхом чуял любые препятствия, грозящие экспедиции, и вспыльчивый, почти фанатичный, характер Кодрингтона настораживал его. Он не мог позволить хоть в чем‑то запятнать свой авторитет руководителя, а Кодрингтон видел его на судне у капитана, подозреваемого в работорговле. Как поведет себя Кодрингтон?

Что делать: принять предложение, рискуя столкнуться с обвинениями, или долгие месяцы ждать в Кейптауне другого судна? Сухой прохладный период между муссонами закончится, и экспедиции придется двигаться через зараженные лихорадкой болотистые низменности в самый опасный сезон.

Зуга сжал зубы.

— Благодарю, господин адмирал. Я без промедления нанесу визит капитану Кодрингтону.

Томас Харкнесс просил приехать через два дня, но карта значила очень много, даже больше, чем скорейший отъезд в Келимане. Зуга послал в гавань Гарньета, слугу Картрайта, дал ему запечатанный конверт, адресованный капитану Кодрингтону, и велел лично доставить его на «Черную шутку». В письме содержалось составленное в самых вежливых выражениях уведомление о том, что майор Баллантайн с сестрой на следующее утро нанесут визит капитану. Робин явно умела производить на мужчин впечатление, совершенно несоизмеримое с ее красотой — даже адмирал Кемп не избежал таинственных чар, — и Зуга рассчитывал этим воспользоваться, чтобы смягчить возможный гнев Кодрингтона. Однако впереди ждали еще более важные дела.

Оседлав рослого гнедого мерина из конюшни Картрайта, майор двинулся по усыпанной гравием дорожке между дубами, как вдруг ему пришла в голову новая мысль. Он развернулся и поскакал к бунгало для гостей. В сундуке лежал офицерский «кольт», заряженный и готовый к бою. Держа его под полой сюртука, Зуга вернулся, незаметно сунул револьвер в седельную сумку и вскочил на лошадь.

Он знал, что обязан любой ценой заполучить карту Харкнесса, но боялся думать, какой может оказаться эта цена. Дав скакуну несколько минут передохнуть на перевале, Зуга хлестнул его и понесся вниз по склону.

Дух запустения, витавший над домом с камышовой крышей в роще железных деревьев, казалось, стал еще гуще. Жилище выглядело заброшенным, безмолвным и мрачным. Зуга спешился, перекинул поводья через ветку дерева и нагнулся, чтобы ослабить подпругу. Украдкой расстегнув пряжку седельной сумки, он сунул «кольт» за пояс и одернул сюртук.

Огромный гривастый риджбек поднялся из тени у веранды и вышел навстречу Зуге. Пес не выказывал никаких признаков былой ярости, скорее, наоборот, выглядел подавленным, его хвост и уши поникли. Риджбек узнал гостя и тихо заскулил.

Майор поднялся на веранду и постучался. Удары эхом разнеслись по дому. Пес, наклонив голову, с надеждой смотрел на дверь, но в старом доме вновь воцарилась тишина.

Зуга постучал в дверь дважды, нажал на ручку. Дверь была заперта. Он нажал плечом, но тяжелая дверь в прочной раме не поддалась. Молодой человек соскочил с веранды и обошел вокруг дома, щурясь от яркого света, отражавшегося от беленых стен. Окна были закрыты ставнями.

На другой стороне двора стояла старая хижина для рабов, в которой жил слуга Харкнесса. Зуга громко позвал его, но ответа не услышал. Похоже, слуга отлучился, и пепел в очаге давно остыл. Зуга обошел дом и остановился у запертой кухонной двери. Без карты уехать нельзя, надо хотя бы сделать копию. Харкнесса нет дома, а до отъезда осталось совсем ничего.

В углу веранды валялись поломанные и ржавые садовые инструменты. Зуга взял ручную косу и осторожно просунул тонкий кончик лезвия в щель между дверью и косяком. Дряхлый замок послушно щелкнул, и майор толкнул дверь. Несколько секунд он вглядывался внутрь, потом набрал в грудь воздуха и решительно ступил в полумрак.

В центральное помещение вел длинный коридор с рядом дверей. В одной из комнат стояла огромная кровать с пологом на четырех столбах. Занавески были раскрыты, постель в беспорядке.

Зуга торопливо прошел в парадный зал и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте. Послышалось тихое жужжание, как от пчел в улье. Звук тревожил, вселял ужас, по коже побежали мурашки.

— Мистер Харкнесс! — хрипло позвал Зуга, и жужжание усилилось.

Что‑то ударило о щеку. С дрожью отвращения он отмахнулся и, спотыкаясь, подбежал к ближайшему окну, дрожащими руками отпер ставни и поток солнечного света хлынул в комнату.

Томас Харкнесс сидел за захламленным столом в кресле с резной гнутой спинкой и бесстрастно глядел на гостя.

Мухи облепили его тело, огромные сине‑зеленые мухи с металлическим отливом, — с ликующим гудением они копошились в глубокой темной ране на груди старика. Белоснежная борода почернела от запекшейся крови, под креслом застыла вязкая лужа.

От ужаса майор застыл на месте, потом с трудом шагнул вперед. Старик упер приклад слонового ружья в ножку стола и прижал дуло к груди. Его руки все еще сжимали ствол.

— Зачем? — невольно вырвалось у Зуги.

Харкнесс смотрел прямо перед собой. На спусковой крючок он нажал пальцем правой ноги, сняв сапог. Мощный удар тяжелой свинцовой пули откинул к стене кресло вместе с сидящим в нем человеком, но руки сжимали ствол мертвой хваткой.

— Как глупо.

Зуга достал сигару и зажег ее восковой спичкой.

В комнате стоял запах смерти, наполняя рот и нос. Майор поглубже вдохнул табачный дым.

Ну что ж, в конце концов, он знал старика всего сутки и вернулся сюда с одной‑единственной целью — добыть карту, добыть любой ценой. Почему же тогда ноги налились свинцом от горького чувства потери, почему защипало в глазах? Как глупо. Может быть, он оплакивает не самого старика, а ушедшую с ним эпоху? Харкнесс и легенды Африки сплелись воедино. Этот человек сам был историей.

Баллантайн медленно приблизился к телу в кресле и провел рукой сверху вниз по морщинистому лицу, изборожденному стихиями и болью. Пронзительные черные глаза закрылись. Теперь Томас Харкнесс выглядел умиротворенным.

Присев на край стола, майор неторопливо докурил сигару, словно последний раз общался с покойным. Он бросил окурок в медную плевательницу за креслом, прошел в спальню и вернулся с одеялом. Разогнав мух, взвившихся в воздух звенящим облаком, он набросил одеяло на сидящего. Накрывая голову, тихо пробормотал:

— Подходи ближе, старина, и целься в сердце. — Прощальный совет Харкнесса.

Торопливо роясь в куче холстов и бумаг, Зуга чувствовал, как нетерпение постепенно перерастает в тревогу, затем в панику. Ни в одной из кип на столе карты не оказалось.

Он выпрямился, тяжело дыша, и яростно взглянул на фигуру, обернутую одеялом.

— Ты же знал, что я приеду за ней!

Зуга подошел к сундуку и поднял крышку. Петли застонали. Кожаный мешок с золотым ожерельем исчез. Баллантайн перерыл сундук до самого дна. Ничего. Он тщательно обыскал комнату, заглядывая в самые дальние уголки.

— Будь ты проклят, старый пройдоха, — тихо сказал майор, присаживаясь на стол. Он обвел комнату пристальным взглядом, убеждаясь, что ничего не пропустил. Картина «Охота на львов» исчезла с мольберта.

Внезапно до него дошел весь юмор ситуации, лицо прояснилось, и он горько рассмеялся.

— В последний раз подшутил над Баллантайнами, да? Что ж, Том Харкнесс, ты всегда умел настоять на своем, в этом тебе не откажешь.

Зуга медленно поднялся и положил руку на плечо, прикрытое одеялом.

— Ты победил, старик. Забирай свои секреты с собой.

Ощущая через ткань искалеченные кости, он легонько тронул мертвого Харкнесса за плечо и вышел во двор, где ждала лошадь. Дел оставалось невпроворот. Остаток дня ушел на то, чтобы перебраться через перевал, доехать до магистрата и привезти коронера с помощниками.

В тот же вечер они похоронили Томаса Харкнесса, завернутого в одеяло, в роще железных деревьев — жара стояла адская, и ждать, пока из города доставят гроб, не было времени. Зуга оставил коронера описывать имущество покойного и опечатывать двери старого дома, сам же отправился домой.

Вернулся он на закате, в золотистых африканских сумерках. Сапоги совсем запылились, пропотевшая рубашка липла к телу. Измученный дневными приключениями, он пал духом, подавленный смертью старика, и в то же время не в силах простить ему последнюю шутку.

— Вы доставили письмо капитану Кодрингтону? — спросил Зуга, передавая лошадь слуге, и, едва дождавшись ответа, отправился в дом.

Ему захотелось выпить, и он налил виски в резной хрустальный бокал. Вошла Робин и потянулась поцеловать его в щеку, морщась от прикосновения жестких бакенбард и запаха пота.

— Тебе надо переодеться, — напомнила она, — сегодня мы ужинаем у Картрайтов. Мне не удалось отвертеться… Да, Зуга, сегодня утром цветной слуга тебе кое‑что принес. Сразу, как ты уехал. Я отнесла в кабинет.

— От кого?

Робин пожала плечами:

— Он говорил только на плохом голландском и был чем‑то напуган. Сразу убежал, я так ничего и не выяснила.

С бокалом в руке Зуга подошел к двери и на пороге внезапно остановился. Лицо его просияло, он торопливо шагнул через порог.

Через минуту до Робин донесся торжествующий смех, и она с любопытством заглянула в кабинет. Брат стоял у массивного письменного стола. На столешнице валялся развязанный кожаный мешочек, из которого выпало тускло поблескивающее золотое ожерелье. Рядом была расстелена великолепная многоцветная карта на пергаментной бумаге, наклеенной на ткань. В вытянутых руках брат держал холст в большой раме, расписанный яркими масляными красками, — стая диких зверей и всадник на заднем плане. Зуга перевернул картину. На деревянной раме оказалось вырезано послание:

«Зуге Баллантайну. Желаю тебе отыскать путь во все твои Мономотапы. Как жаль, что я не смог пойти с тобой. Том Харкнесс».

Радостный смех брата еще не затих, но в голосе звучали странные нотки. Зуга обернулся, и Робин с удивлением заметила на его глазах слезы.

Вышитой салфеткой Зуга смахнул крошки с губ, вгляделся в газетную страницу и хмыкнул.

— Черт возьми, сестренка, и как я только додумался оставить тебя одну. — Он почитал дальше и расхохотался. — Ты в самом деле так ему сказала? Правда?

— Я точно не помню, — поджав губы, ответила Робин. — Не забывай, что это было в пылу сражения.

Они сидели на увитой виноградными лозами террасе бунгало. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь листву, золотом блестя на обеденном столе.

Накануне редактор «Кейп таймс», выискивая возможность извлечь выгоду из скандальной славы Робин Баллантайн, пригласил ее на экскурсию в военный госпиталь возле Обсерватории. Искренне полагая, что визит совершается по приглашению администрации, Робин с радостью ухватилась за возможность расширить свои профессиональные познания.

Визит превзошел все самые радужные надежды редактора, совпав по времени с инспекторской поездкой главного хирурга колонии. Сопровождаемый свитой, он вошел в операционную в тот самый момент, когда Робин высказывала сестре‑хозяйке свое мнение по поводу использования хирургических тампонов. Их держали в бадьях с чистой водой из оцинкованных чанов для сбора дождевой влаги, установленных под крышей госпиталя. Бадьи ставили под операционный стол, чтобы хирург мог легко дотянуться. Промокнув гной и кровь, он бросал тампон на специальный поднос, потом их стирали и возвращали в бадью с чистой водой.

— Уверяю вас, доктор, что мои медсестры отстирывают тампоны самым тщательным образом.

Сестра‑хозяйка, величественная матрона с грозным бульдожьим лицом, наклонилась, запустила руку в бадью и протянула Робин одну из тряпок.

— Вот, взгляните, какие они белые и мягкие.

— Такие же белые и мягкие, как микробы, что кишат на них! — Робин распалилась, на щеках выступили красные пятна. — Неужели никто из вас не слышал о Джозефе Листере?

В дверях раздался голос главного хирурга:

— Ответ на ваш вопрос, доктор Баллантайн, — нет! Мы никогда не слышали о нем, кем бы он ни был. У нас нет времени прислушиваться к мнению каждого досужего болтуна… равно как и женщины, выдающей себя за мужчину.

Главный хирург прекрасно знал, кто стоит перед ним. До него доходили все сплетни, служившие колонистам главным развлечением, и он никак не одобрял поведения мисс Баллантайн.

Робин, напротив, понятия не имела, что это за пожилой джентльмен с кустистыми седыми бакенбардами и нависающими бровями, хотя по пятнам засохшей крови на сюртуке догадывалась, что это один из хирургов старой школы, которые оперировали в уличной одежде и выставляли эти пятна напоказ как отличительный признак профессии. Обнаружив куда более достойного противника, чем сестра‑хозяйка, она повернулась к нему с воинственным огнем в глазах:

— А меня, сэр, удивляет, с какой готовностью вы демонстрируете окружающим свое невежество и снобизм.

Хирург задохнулся от возмущения.

— Ей‑богу, мадам, по‑вашему, я должен подозревать смертельный яд в каждой пылинке, в каждой капле воды, даже на собственных пальцах? — воскликнул он, потрясая руками у самого лица Робин.

Под ногтями у хирурга застыли темные полумесяцы засохшей крови — утром он оперировал. Врач наклонился к ней, яростно брызжа слюной, и Робин слегка отстранилась.

— Да, сэр, — парировала она. — Поищите также в каждом вашем выдохе и на грязной одежде.

Редактор упоенно строчил в блокноте. Реплики становились все острее, все чаще слышались личные оскорбления. Он и не мечтал о таком скандале. Кульминация настала, когда Робин настолько разозлила противника, что он, не удержавшись, подкрепил свою ярость непристойным ругательством.

— Ваш лексикон столь же отвратителен, как эти ваши грязные белые тряпки, — сказала она и запустила тампоном хирургу в лицо с такой силой, что вода окатила его бакенбарды и сюртук. Робин торжествующим шагом вышла из операционной.

— Так прямо и швырнула? — Опустив газету, Зуга изумленно взглянул на сестру. — Да, сестренка, иногда ты совсем не похожа на леди.

— Пожалуй, — без тени раскаяния согласилась Робин. — А для тебя это новость? Кроме того, я понятия не имела, что он главный хирург.

Зуга с шутливым неодобрением покачал головой.

— Его окончательное мнение, высказанное редактору, таково: «Мисс Робин Баллантайн — начинающий врач сомнительной квалификации, полученной в малоизвестной медицинской школе не слишком достойным способом».

— Сильно сказано! — Робин захлопала в ладоши. — Оратор из него лучше, чем хирург.

— Далее он говорит, что намеревается требовать возмещения морального ущерба.

— За вооруженное нападение с тампоном, — весело рассмеялась Робин и встала из‑за стола. — Чушь какая! Поторопимся, а то не успеем на встречу с Кодрингтоном.

Стоя рядом с Зугой на корме водяного лихтера, причаливающего к стальному борту канонерской лодки, она все еще радовалась жизни.

Юго‑восточный ветер избороздил поверхность Столовой бухты, превратив ее в хлопковое поле, усыпанное белоснежной ватой, и накрыл облачной скатертью плоскую вершину Столовой горы. Колонисты называли этот ветер «капским доктором» — без него летняя жара была бы невыносимой. Однако он представлял собой постоянную опасность для мореплавания — дно бухты было усеяно обломками потерпевших крушение кораблей. «Черная шутка» раскачивалась на якоре, и два матроса несли вахту, следя за тем, чтобы цепь не порвалась.

Лихтер подошел к борту, сверху спустили толстые брезентовые шланги, и двенадцать человек встали на насосы, перекачивая груз в водяные баки бойлерной. Только потом гостей взяли на борт.

Поднявшись через бортовой люк на верхнюю палубу, Робин взглянула на ют, где стоял Кодрингтон. Он был в одной рубашке, без кителя, выше на голову окружавших его мичманов. Выгоревшие светлые волосы сверкали на солнце, как огонь маяка. Офицеры занимались разгрузкой лихтера с углем, пришвартованного к левому борту.

— Получше крепите брезент! — крикнул капитан боцману, командовавшему разгрузкой. — А то будем все как трубочисты.

На палубе царила суматоха, но каждый был занят своим делом. Робин и Зуга с трудом пробирались по палубе, заваленной мусором. Наконец Кодрингтон оглянулся.

Он выглядел моложе, чем запомнила Робин, движения стали менее скованными, лицо — безмятежнее. Рядом с видавшими виды, побитыми всеми штормами матросами капитан казался почти мальчишкой, однако это впечатление развеялось, едва он заметил гостей. Внезапно черты его лица посуровели, губы сжались, глаза сверкнули холодом, превратившись в бледные сапфиры.

— Капитан Кодрингтон, — приветствовал его Зуга с тщательно отрепетированной вежливой улыбкой, — я майор Баллантайн.

— Мы уже встречались, сэр, — ответил Кодрингтон, даже не попытавшись улыбнуться в ответ.

Зуга невозмутимо продолжал:

— Разрешите представить вам мою сестру, доктора Баллантайн.

Кодрингтон бросил беглый взгляд на Робин.

— Ваш покорный слуга, мэм. — Он скорее кивнул, чем поклонился. — Сегодня в утренней газете я кое‑что читал о ваших последних подвигах. — На миг суровое выражение исчезло, в синих глазах мелькнула озорная искра. — У вас сильные убеждения, мэм, и еще более сильная правая рука.

Он повернулся к Зуге:

— Я получил приказ адмирала Кемпа доставить вас и вашу экспедицию в Келимане. Не сомневаюсь, что по сравнению с вашей прежней компанией вы найдете мое общество скучным. — Капитан демонстративно отвернулся и посмотрел туда, где в полумиле отсюда на вспененных ветром волнах покачивался на якоре «Гурон».

Зуга проследил за его взглядом и внутренне сжался. Кодрингтон продолжал:

— Так или иначе, буду весьма признателен, если вы подниметесь на борт послезавтра утром. В полдень я с приливом покину бухту. А теперь прошу прощения, мне надо заниматься кораблем.

Коротко кивнув и не подав руки, Кодрингтон отвернулся к ожидавшим его мичманам. Обворожительная улыбка Зуги растаяла, лицо потемнело от гнева.

— Каков наглец! — прорычал он, но через секунду отрывисто бросил сестре: — Пошли, нам пора.

Зуга повернулся, пересек палубу и спустился на лихтер.

Робин не двинулась с места, дожидаясь, пока капитан закончит разговор с боцманом. Кодрингтон оглянулся и с деланным удивлением поднял брови.

— Капитан Кодрингтон, мы покинули «Гурон» по моему настоянию. Вот почему нам понадобилось другое судно. — Робин говорила тихо, но столь энергично, что лицо капитана смягчилось. — Вы были правы. «Гурон» — корабль невольничий, а Сент‑Джон — работорговец. Я могу это доказать.

— Каким образом? — спросил Кодрингтон с явным интересом.

— Не сейчас. Мой брат… — Робин показала глазами в сторону трапа. Зуга дал ей точные указания, как вести себя с капитаном. — Сегодня днем я буду на пристани в Роггер‑Бэй.

— В какое время?

— В три часа.

Робин приподняла юбки и стала пробираться к трапу.

Адмирал Кемп томился в огромном резном кресле, которое подчиненные прозвали «троном». Величественность кресла подчеркивала старческую худобу, узкие плечи смотрелись карикатурно под пышным золотым шитьем синего парадного мундира. Адмирал вцепился в подлокотники кресла, стараясь не ерзать, — от этого молодого офицера ему всегда делалось не по себе.

Клинтон Кодрингтон говорил быстро и выразительно, подчеркивая каждую мысль изящными жестами. Его энергия и энтузиазм утомляли, адмирал предпочитал подчиненных с более спокойным темпераментом, которые выполняют приказ в точности и не склонны к авантюрам. Известный еще с юности как «зануда Кемп», командующий с глубоким подозрением относился к так называемым блестящим офицерам; в его представлении само это слово было синонимом ненадежности. К сожалению, характер службы в дальней колонии позволял молодым людям, подобным Кодрингтону, месяц за месяцем находиться в самостоятельных рейсах без присмотра старших офицеров, способных при необходимости остудить горячие головы.

Адмирал не сомневался, что еще не раз хлебнет горя с этим капитанишкой, прежде чем закончит службу, получит причитающийся ему титул и удалится на покой в уединенное поместье в Суррее. То, что настоящих неприятностей пока не случилось, можно было объяснить лишь крайним везением. Припомнив калабарский инцидент, Кемп с трудом удержался от раздраженной гримасы.

Кодрингтон появился в Калабаре ясным июньским утром. Пять аргентинских невольничьих кораблей заметили верхушки его парусов за тридцать миль и принялись лихорадочно разгружаться. Когда «Черная шутка» подошла к берегу, пять капитанов самодовольно ухмылялись: их трюмы были пусты, а две тысячи несчастных рабов длинными рядами сидели на корточках на пустынном пляже. Что еще приятнее, экватор был в добрых двадцати милях к северу, а значит, работорговцы находились вне пределов юрисдикции британского флота. Невольничья база в Калабаре на то и была рассчитана, чтобы воспользоваться лазейкой в международном соглашении.

Однако самодовольные ухмылки сменились негодованием, когда на «Черной шутке» выкатили пушки и под их прикрытием спустили на воду шлюпки с вооруженными матросами. Испанские капитаны, плавающие для удобства под флагом Аргентины, горячо и красноречиво протестовали против незаконного вооруженного вторжения.

— Мы не досмотровая команда, — спокойно объяснил Кодрингтон старшему из них. — Мы вооруженные советники, и вот наш совет: загружайтесь снова, да поскорее.

Испанец продолжал размахивать руками, пока пушечный выстрел не привлек его внимания к пяти веревочным петлям, свисающим с нока реи канонерской лодки. Испанец не сомневался, что петли вывешены лишь для устрашения, но, взглянув в ледяные сапфировые глаза молодого английского офицера, решил, что держать пари не готов.

Как только рабы вернулись в трюмы, самозваный вооруженный советник дал очередной непрошеный совет. Невольничьей флотилии предлагалось сняться с якоря и взять курс на север. Через пять часов капитан Кодрингтон тщательно измерил высоту солнца, сверился с таблицами, а затем попросил испанского капитана проверить его вычисления и подтвердить, где находятся суда, после чего немедленно арестовал его и реквизировал все пять кораблей — «вооруженные советники» тут же и без каких‑либо осложнений сменили статус, превратившись в призовую команду.

Кодрингтон привел пять захваченных судов в Столовую бухту, адмирал Кемп выслушал рассказ испанцев об обстоятельствах их пленения и тотчас же слег с желудочными коликами и страшной мигренью. Лежа в полутемной спальне, он продиктовал сначала приказ, предписывавший Кодрингтону оставаться на корабле, а кораблю — на якорной стоянке, а затем — гневный отчет первому лорду адмиралтейства.

Этот эпизод, который вполне мог бы окончиться для Кодрингтона трибуналом и пожизненным списанием на берег, а для адмирала — преждевременной отставкой и крушением надежд на дворянство, неожиданно принес обоим богатство и способствовал карьере. Парусный шлюп, доставлявший в Англию донесение Кемпа, разминулся посреди океана с другим кораблем, который шел противоположным курсом и вез депеши командующему Капской эскадрой — от того же первого лорда, а также от министра иностранных дел. Адмиралу вменялось в обязанность применять «пункт о специальном оборудовании» к судам всех христианских держав, за вопиющим исключением Соединенных Штатов Америки, на всех широтах, как к северу, так и к югу от экватора. Распоряжение датировалось четырьмя днями ранее рейда Кодрингтона на Калабар, что сделало его действия не только законными, но и в высшей степени похвальными.

Качнувшись на краю пропасти, карьера Кемпа вновь обрела устойчивость. Шансы на титул упрочились, а личный счет в банке Куттса на Стрэнде пополнился на кругленькую сумму. На следующей сессии Смешанной судебной комиссии в Кейптауне пятерка испанцев была признана виновной. Доля Кемпа в общей сумме призовых денег составила несколько тысяч фунтов стерлингов, доля капитана — почти вдвое больше, и вдобавок оба получили личные благодарственные письма от первого лорда адмиралтейства.

Однако все эти награды ничуть не увеличили ни доверия, ни симпатии адмирала к своему подчиненному, и теперь он с растущим ужасом выслушивал его просьбу дать санкцию на досмотр американского торгового клипера, который сейчас пользовался гостеприимством кейптаунского порта.

Адмирал не желал войти в историю в качестве человека, по вине которого началась очередная война с бывшими колониями в Новом Свете. Американское правительство придерживалось совершенно недвусмысленных взглядов на неприкосновенность своих кораблей, и должностные инструкции адмирала содержали на этот счет особый раздел.

— Господин адмирал! — Глаза Кодрингтона блеснули фанатическим огнем. — Нет никаких сомнений, что «Гурон» — невольничий корабль и оснащен для перевозки рабов в том смысле, как это трактует закон. Корабль стоит на якоре в британских территориальных водах. Я мог бы через два часа подняться на борт в сопровождении незаинтересованных свидетелей, может быть, даже вместе с членом Верховного суда.

Кемп громко прочистил горло. На самом деле он пытался заговорить, но от страха не смог произнести ни слова. Кодрингтон, однако, принял его кашель за поощрение.

— Этот Сент‑Джон — один из самых гнусных работорговцев современности. На побережье о нем слагают легенды. Говорят, за год он перевез через океан более трех тысяч рабов. Для нас это золотой шанс, нельзя его упускать…

Адмирал наконец обрел дар речи:

— В среду я был приглашен на обед в резиденцию губернатора, и господин Сент‑Джон присутствовал там в качестве личного гостя его превосходительства. Я знаю Сент‑Джона как истинного джентльмена, он весьма состоятелен и пользуется большим влиянием в своей стране.

Речь Кемпа звучала ровно, почти без эмоций. Такое самообладание удивило его самого.

— Он работорговец, — раздался женский голос.

Робин Баллантайн сидела у окна в адмиральском кабинете. Мужчины успели забыть о ее присутствии и теперь оба повернулись к ней.

— Я была в трюме «Гурона» и убедилась, что корабль полностью оборудован для перевозки рабов, — продолжала Робин.

Кемп почувствовал растущее раздражение. И что он нашел в этой девице? Зачем послал им с братом приглашение? Никакого в ней ума нет, обычная стервозность, и вовсе не хорошенькая, а самая обыкновенная, да еще носатая и с тяжелой челюстью. Разумеется, нисколько не похожа на сюсюкающих и хихикающих дамочек‑колонисток, этим его и покорила, но по зрелом размышлении уж лучше все‑таки они. Может, еще не поздно отозвать приглашение?

— Я считаю, господин адмирал, что вы обязаны послать на борт «Гурона» досмотровую команду. — Девица упорно гнула свою линию.

Кемп откинулся назад в большом кресле и тяжело задышал, приоткрыв рот. Уже много лет никто не осмеливался указывать ему на его обязанности — ему, адмиралу Королевских военно‑морских сил! Командующий с трудом держал себя в руках.

Он покосился на девицу. Откуда такая злость, может, что‑то личное? И в самом деле, она ведь сошла с борта «Гурона», едва корабль успел пришвартоваться. В конце концов, капитан Сент‑Джон — красивый мужчина… Точно, была там какая‑то история.

Кемп сухо осведомился:

— Верно ли, мисс Баллантайн, что вы в припадке неуправляемой ярости нанесли оскорбление главному хирургу колонии?

Такой поворот беседы на мгновение выбил Робин из колеи. Не успела она ответить, как адмирал продолжил:

— Похоже, вы весьма эмоциональная юная особа. Я должен тщательно взвесить все обстоятельства, прежде чем предпринимать враждебные действия против гражданина дружественного государства на основе ваших необоснованных утверждений.

Он вытащил из кармашка золотые часы и внимательно изучил циферблат.

— Благодарю за визит, мисс Баллантайн. — Кемп намеренно избегал обращения «доктор». — Надеюсь видеть вас у себя завтра вечером. А теперь позвольте нам с капитаном Кодрингтоном остаться наедине.

Робин поднялась, чувствуя, как вспыхнули ее щеки.

— Благодарю, господин адмирал, вы были очень любезны и терпеливы, — резко проговорила она и покинула кабинет.

С Кодрингтоном Кемп был не столь мягок. Молодой капитан стоял перед ним навытяжку, адмирал наклонился вперед, вцепившись в подлокотники «трона», вены на руках набухли синими веревками.

— О чем вы думали, сэр, приводя сюда девиц, когда обсуждаются дела флота? — рявкнул он.

— Сэр, мне необходимо было вас убедить…

— Хватит, Кодрингтон, я слышал достаточно! А теперь слушайте вы.

— Есть, сэр.

— Неужели вы настолько наивны? Вам что, неизвестно, что американским президентом скорее всего будет избран Линкольн?

— Известно, сэр.

— Тогда, может быть, даже вы имеете смутное представление о том, что от этого зависит. Министерство иностранных дел уверено, что новая администрация в корне изменит отношение к работорговле.

— Да, сэр, — коротко кивнул Кодрингтон.

— Вы представляете, что будет для нас значить полное право на досмотр американских судов в открытом море?

— Да, сэр.

— Мы его получим, как только мистер Линкольн принесет присягу, — если до тех пор какой‑нибудь младший офицер своими необдуманными действиями не повлияет на отношение американцев к предмету нашей дискуссии.

— Да, сэр.

Капитан стоял не шевелясь и смотрел поверх плеча адмирала на обшитую панелями стену, где красовалась полуодетая Венера, написанная маслом.

— Кодрингтон, — с холодной угрозой проговорил Кемп, — вы чудом избежали кары за авантюру в Калабаре. Клянусь, если вы еще раз дадите волю своему необузданному нраву, я выгоню вас со службы.

— Да, сэр.

— Я строжайше запрещаю вам приближаться к торговому клиперу «Гурон» менее чем на кабельтов. Если же вы встретитесь с ним снова, то отсалютуете ему по всем правилам и уступите дорогу. Я выражаюсь достаточно ясно?

— Да, сэр.

Кодрингтон едва шевелил губами.

Адмирал шумно перевел дух.

— Когда вы отправляетесь в плавание? — спросил он уже спокойнее.

— Согласно вашему приказу, с субботним приливом, сэр.

— Раньше не можете?

— Могу, сэр, но это означало бы отправиться в путь с неполным боезапасом. Мы ожидаем баржу с порохом на рассвете в субботу.

Кемп покачал головой.

— Мне спокойнее, когда вы в море, — проворчал он. — Ну что ж, отлично, в субботу на рассвете я буду ждать ваш флаг отплытия.

Робин Баллантайн тем временем сидела в одолженном у Картрайтов экипаже под портиком адмиралтейства. Кодрингтон спустился по лестнице, держа под мышкой треугольную шляпу, и сел рядом на обитое кожей сиденье.

Кучер‑готтентот хлестнул лошадей по лоснящимся крупам, коляска дернулась и покатила по подъездной аллее. За воротами кучер слегка придержал лошадей, спускаясь по склону холма к Лизбекскому мосту.

— Что нам теперь делать? — спросила Робин.

— Ничего, — ответил Клинтон Кодрингтон.

Через двадцать минут у подножия горы, откуда открывался вид на бухту со стоящим на якоре «Гуроном», Робин снова заговорила:

— Неужели вы не можете придумать, как остановить это чудовище?

— А вы? — резко спросил он.

До самого причала ехали молча.

На берегу стояли рыбацкие лодки, рядом на песке серебром и рубинами сверкал свежий улов. Домохозяйки и слуги торговались со смуглыми босоногими рыбаками, рог трубил, вызывая из города новых покупателей. Пассажиры коляски наблюдали за суматохой с нарочитым вниманием, избегая встречаться взглядами.

— Вы будете завтра на балу в адмиралтействе? Кемп упомянул, что вы собираетесь.

— Нет. — Робин яростно тряхнула головой. — Терпеть не могу такие сборища с их глупой болтовней и тем более не хочу быть в гостях у этого человека.

Впервые с той минуты, как они въехали на причал, Кодрингтон обернулся к ней. Привлекательная женщина: высокая, сильная, с нежным глянцем кожи и умными темно‑зелеными глазами под темными дугами бровей. Капитан успел убедиться в силе ее духа и проникнуться уважением, которое легко могло перерасти в восхищение.

— А если я уговорю вас передумать? — тихо спросил он, и Робин с испугом взглянула на него. — Могу предложить себя в качестве собеседника и достойного партнера для танцев.

— Я не танцую, капитан.

— Рад слышать, — признался с улыбкой Кодрингтон, — я тоже обычно избегаю танцев.

Робин не могла припомнить, видела ли прежде его улыбку. Лицо капитана разительно изменилось, из бледно‑голубых глаз исчез холод, и они потемнели от радости, две веселые складочки протянулись от уголков рта к тонкому прямому носу.

— У зануды Кемпа чудесный повар, — упрашивал Клинтон. — Хорошая кухня и серьезная беседа, а?

Его зубы ярко выделялись на фоне темного морского загара — белые, как фарфор, и очень ровные. Уголки губ Робин сами собой потянулись вверх. Кодрингтон усилил натиск:

— У меня могут быть новости или появятся планы насчет «Гурона», все равно придется обсудить.

— Тогда сдаюсь. — Робин рассмеялась с удивительной непринужденностью, так что даже случайные прохожие улыбнулись в ответ.

— Я за вами заеду. Когда? Куда?

Только теперь капитан осознал, насколько она привлекательна.

— Нет. — Робин положила ладонь ему на руку. — Меня проводит мой брат, но я буду с нетерпением ждать нашей важной беседы.

Дьявол снова проснулся в ней, и она крепко сжала руку капитана, ощутив удовольствие от его мгновенной реакции на ее прикосновение, — мускулы под ее пальцами напряглись.

— Погоди, — сказала она кучеру, провожая взглядом высокую стройную фигуру, шагающую по берегу к ожидавшему вельботу.

Для визита к адмиралу Кодрингтон надел парадную форму. Эполеты с золотым шитьем подчеркивали ширину его плеч, портупея делала талию выше. Внезапно Робин захотелось узнать, какого цвета волосы у него на груди, такие ли они светлые, как косичка на затылке… Ее охватили стыд и волнение. Прежде такая мысль никогда не пришла бы ей в голову. Что значит «прежде»? Ответ был только один — до той ночи на «Гуроне». Мунго Сент‑Джон во многом виноват. На этом Робин успокоилась, отвела взгляд от стройной мужской фигуры и наклонилась к кучеру:

— Домой, пожалуйста.

Она окончательно решила не ходить на бал к адмиралу и принялась твердить про себя христианские заповеди.

Зуга, однако, разрушил все ее благие намерения, и благоухающим осенним вечером в открытой коляске они направились на бал в компании старшей незамужней дочери Картрайтов, родители которой следовали сзади в карете и обсуждали важные дела.

— Я уверена, что он всерьез увлечен Алеттой, — утверждала миссис Картрайт.

— Дорогая, у него же нет ни пенни за душой.

— А перспективы? — мягко возразила миссис Картрайт. — На этой экспедиции он заработает тысячи. Он из тех молодых людей, кто добивается успеха, я в этом нисколько не сомневаюсь.

— Я предпочитаю деньги в банке, дорогая.

— О нем все только и говорят: серьезный и разумный молодой человек, и такой привлекательный. Они с Алеттой составят прекрасную пару, а ты подыщешь ему место в фирме.

Адмиральская резиденция встречала гостей ослепительным золотым заревом огней. В саду на деревьях были развешаны разноцветные фонарики.

Оркестр морских пехотинцев в алых, с золотом, мундирах превратил беседку в открытую эстраду. На открытом воздухе была устроена танцевальная площадка, где в быстром вальсе уже кружились первые танцоры, радостно приветствуя опоздавших, экипажи которых один за другим подъезжали по извилистой аллее к портику главного входа.

Лакеи в парадных ливреях, в шелковых чулках и туфлях с пряжками откидывали подножки и подавали руку дамам, помогая спуститься на разостланный красный ковер. Мажордом густым басом представлял каждую группу гостей.

— Майор и доктор Баллантайн! Мисс Картрайт!

Робин так и не привыкла к мутным всплескам женского злословия, которые сопровождали любое ее появление на общественных собраниях колонии. Прикрывшись веерами, дамы обменивались быстрыми взглядами, кивали и шептались. У Робин заколотилось сердце, а душу заполнило чувство горького презрения.

— Ты принесла тампон, сестренка? Они так и ждут, что ты им в кого‑нибудь запустишь, — усмехнулся Зуга. Она пихнула его в плечо, чтобы он замолчал, но брат продолжил: — Или сбросишь юбки и побежишь вверх по лестнице в брюках.

— Противный! — Робин наконец удалось расслабиться, она благодарно улыбнулась.

Вокруг шумела толпа, сверкало золотое шитье на синих морских мундирах и красных армейских, черноту фраков оживляли широкие галстуки и кружевные манжеты шелковых рубашек. Дамские платья из тафты и узорчатого шелка с оборками венчали собой целые пирамиды пышных нижних юбок. Однако все наряды по меньшей мере года на два отставали от лондонской моды, и лишь самые отчаянные из дам осмеливались обнажить плечи, напудрив их до мертвенной белизны.

Простое шерстяное платье мисс Баллантайн не содержало никаких уступок моде. Носилось оно уже не первый год и было единственным ее нарядом, мало‑мальски подходящим к случаю. Узкая юбка, лиф без жемчуга и блесток. Ни алмазной пыли в волосах, ни страусовых перьев — и в то же время Робин не выглядела убого, а, напротив, выгодно выделялась на общем фоне.

Она и в самом деле не танцевала, но лишь потому, что никогда не имела возможности, и теперь с завистью следила, как Зуга кружил Алетту Картрайт в изящном вихре вальса.

Робин понимала, что никто не пригласит ее на танец, а если и пригласит, она наверняка опозорится. Она украдкой огляделась в поисках знакомого или хотя бы дружелюбного лица, не желая остаться одна в толпе и горько сожалея, что изменила своему решению и не осталась дома.

Спасение пришло так быстро, что Робин едва удержалась, чтобы не кинуться капитану на шею. Вместо этого она произнесла ровным голосом:

— О, капитан Кодрингтон. Добрый вечер.

Рядом с ней был, безусловно, один из самых привлекательных мужчин в зале. Ощутив на себе негодующие взгляды бесчисленных соперниц, Робин с достоинством приняла руку капитана, однако, к ее удивлению, он сразу повел ее в сад.

— Он здесь! — тихо проговорил Кодрингтон, когда они отошли подальше от посторонних ушей.

Спрашивать кто, не было нужды. Робин вздрогнула и на мгновение замолчала.

— Вы его видели?

— Он прибыл за пять минут до вас, в карете губернатора.

— Где он сейчас?

— Пошел в кабинет Зануды, вместе с губернатором. — Капитан сверкнул ледяным взглядом. — Доволен собой дальше некуда.

Приблизился слуга с серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским. Робин рассеянно покачала головой, а Кодрингтон взял бокал и осушил в два глотка.

— Черт возьми, знает прекрасно, что никто не посмеет его пальцем тронуть!

Опускалась вечерняя прохлада, морской оркестр перебрался на оркестровую лоджию над бальным залом и продолжал наигрывать танцевальные мелодии в энергичном военном стиле на радость танцующим. Один из них выделялся среди толпы, и не только благодаря своему росту. Многие танцоры раскраснелись и едва переводили дух, а Мунго Сент‑Джон кружился, приседал и скользил с размеренной, спокойной грацией, совершая круги по залу быстрее всех. В его объятиях неизменно оказывались самые хорошенькие женщины — красотки смеялись, их щеки пылали от возбуждения, а подруги со скрытой завистью поглядывали на него через плечи партнеров.

На огороженном колоннадой балконе собралась компания морских офицеров — сослуживцев Клинтона — и их спутниц. Кодрингтон и Робин присоединились к ним, но не участвовали в общей болтовне, а наблюдали за Сент‑Джоном. Робин втайне надеялась, что тот посмотрит на нее, и она взглядом выплеснет ему в лицо свою ненависть, однако он ни разу оглянулся. Она даже подумала, не предложить ли Кодрингтону потанцевать, изменив прежнее решение, но тут же передумала. В качестве танцора капитан не выдержал бы сравнения с элегантным американцем.

Идя к ужину под руку с Клинтоном Кодрингтоном, она заметила впереди Сент‑Джона. Он вел блондинку, вдову, слывшую в колонии самой красивой, самой богатой и самой ненасытной. Ее пышная прическа блистала алмазной пылью и страусовыми перьями, голые плечи сияли, парчовый лиф, усыпанный жемчугом, больше открывал грудь, чем скрывал. Традиционный черный фрак Мунго Сент‑Джона производил куда большее впечатление, чем самые пышные мундиры окружающих.

На глазах у Робин вдова хлопнула его веером по плечу, чтобы привлечь внимание. Сент‑Джон церемонно склонился к ней. Дама привстала на цыпочки и что‑то прошептала ему на ухо.

— Бесстыжая шлюха! — прошипела Робин.

Сдержав удивление, Кодрингтон кивнул.

— А он — сам дьявол.

Словно услышав, Мунго оглянулся. Он с улыбкой поклонился Робин, столь интимно и понимающе, будто снова раздевал, как тогда, на «Гуроне». Она невольно сжалась, испытав то же чувство беспомощности.

Собрав всю силу воли, Робин отвернулась. Кодрингтон наблюдал за ней, но она была не в силах встретиться с ним взглядом, боясь, что в ее глазах он все прочтет.

К двум часам пополуночи оркестр моряков перешел к более плавным мелодиям для влюбленных и романтиков, которые продолжали кружить по бальному залу, тогда как большинство гостей поднялись в залы игорные, расположенные на втором этаже, — если не поиграть, то хотя бы потолкаться вокруг столов. Затаив дыхание, они наблюдали за игрой, разражаясь аплодисментами при особенно дерзких ходах и крупных выигрышах.

В самом большом зале адмирал Кемп и гости постарше играли в вист. В другом молодежь резалась в легкомысленную «железку». Заметив в толпе сестру, Зуга улыбнулся ей из‑за стола. Он играл один на один с Алеттой Картрайт, и девушка радостно взвизгнула, подгребая к себе целую пригоршню серебряных шиллингов.

Робин и Клинтон прошли в третий зал, самый маленький. Там шла игра, прежде популярная лишь в Америке, но с недавних пор вошедшая в моду при дворе. Сначала увлеклась королева, а следом за ней и вся империя, не повредило даже странное название — покер, «кочерга».

Несмотря на интерес со стороны ее величества, новая игра дамам не приличествовала, тем более в смешанной компании. За зеленым сукном сидели одни мужчины, а любопытные дамы порхали вокруг, как яркие бабочки.

Мунго Сент‑Джон сидел лицом к двери, и Робин заметила его, едва войдя в зал. Он лениво развалился в кресле, держа карты тугим веером у белоснежного кружевного жабо; тщательно причесанные и уложенные волосы, точно вырезанные из эбена, волнами ниспадали на плечи. В зубах американца торчала длинная сигара. На глазах у Робин пышная блондинка‑вдова перегнулась через его плечо, продемонстрировав бархатистую ложбинку между грудями, и поднесла к сигаре восковую спичку.

Прикурив, Сент‑Джон выпустил длинное облачко голубоватого дыма, взглядом поблагодарил спутницу и объявил ставку.

Он явно выигрывал — перед ним по столу небрежно рассыпалась горка золотых монет с профилем королевы Виктории, отчеканенным в античном стиле. Королева на монетах выглядела намного моложе своих сорока лет.

Сент‑Джон снова выиграл.

Атмосфера азарта вокруг него достигла почти осязаемой плотности. Женщины, столпившиеся вокруг стола, радостно восклицали при каждой сделанной им ставке и разочарованно вздыхали, когда он бросал карты, отказываясь от борьбы. То же возбуждение передалось и пяти партнерам, сидевшим за столом. Это было видно по блеску в глазах и побелевшим костяшкам пальцев, сжимавших карты, по опрометчивых ставкам и упорном продолжении игры, даже если удача явно поворачивалась спиной. Каждый из них соревновался с Сент‑Джоном, и если тот пасовал, напряжение тотчас шло на убыль.

Робин чувствовала действие тех же чар и на себе. По мере того как делались ставки и кучка золота в центре стола росла, она все крепче сжимала руку Клинтона, а когда в конце партии карты открывались, слышала, словно со стороны, собственный вздох облегчения.

Незаметно для себя она приблизилась к столу, таща за собой и Кодрингтона.

Один из игроков решительно отодвинул стул и подобрал со стола свои монеты.

— Пятьдесят гиней за один вечер — достаточно. Прошу прощения, джентльмены.

Робин отодвинулась, пропуская его, и с удивлением взглянула на Кодрингтона, который высвободил руку и скользнул в опустевшее кресло.

— Разрешите составить вам компанию, господа?

Игроки, поглощенные картами, утвердительно кивнули. Сент‑Джон поднял глаза и вежливо спросил:

— Капитан, вам известны ставки?

Кодрингтон молча вынул из внутреннего кармана пачку пятифунтовых банкнот и положил перед собой. Количество денег удивило Робин — не меньше сотни фунтов стерлингов. Впрочем, Клинтон Кодрингтон считался одним из самых удачливых патрульных на невольничьем побережье — брат говорил, что за последние годы он успел заработать не меньше десяти тысяч фунтов призовых денег. Странно, но капитан совсем не выглядел богачом.

Это молчаливый вызов, поняла Робин. Клинтон бросил перчатку, а Мунго Сент‑Джон с вежливой улыбкой поднял ее.

Робин встревожилась. Не слишком ли смело? Уж больно опытного и умелого противника избрал себе Клинтон Кодрингтон. Даже Зуга, неизменно пополнявший свое полковое жалованье картами, едва ли мог играть с Сент‑Джоном на равных, а Клинтон к тому же был не в духе и весь вечер беспрерывно пил, что обязательно скажется на верности его суждений.

Сент‑Джон почти незаметно изменил стиль игры: удваивал ставки перед каждым прикупом, смело шел в наступление, опираясь на преимущество своих немалых выигрышей, а Кодрингтон, напротив, терял уверенность в себе, нервничал и пасовал, не решаясь ставить на кон больше нескольких гиней. Похоже, ему недоставало характера, чтобы достойно встретить натиск американца.

Робин слегка отодвинулась, чтобы видеть обоих сразу. Сквозь морской загар Клинтона просвечивала бледность, ноздри побелели, губы сжались в тонкую линию. Видимо, дюжина бокалов шампанского сыграла свою роль. Он мешкал и путался, а зрители разочарованно перешептывались, обсуждая его нерешительность. Сотня фунтов, брошенная широким жестом на стол, обещала драматический поединок, однако постепенно череда мелких проигрышей заставила пачку почти растаять, и внимание присутствующих переключилось на оживленный поединок между Сент‑Джоном и одним из сыновей Клюте, винодела из Констанции, владельца большей части знаменитых виноградников.

Противники обменивались шутками, вызывая общий смех; невозмутимость проигравшего и благородство победителя заслуживали восхищения. Про остальных игроков почти забыли.

Клинтона оставалось лишь пожалеть. Бледный и дерганый, он допускал ошибку за ошибкой. Даже выигрышную комбинацию умудрился выложить раньше времени и под смешки зрителей удовольствовался лишь несколькими гинеями, хотя мог выиграть все пятьдесят. Робин пыталась взглядом заставить его уйти, избежать дальнейших унижений, но он упорно продолжал игру, тупо уставившись в карты.

Следующую партию Клюте выиграл, предъявив четыре карты одного достоинства, и по праву победителя объявил джекпот, желая отметить удачу.

— Тройка открывает кон, кладем по гинее, — объявил он, подмигнув Сент‑Джону. — Вам угодно, сэр?

— Извольте, — улыбнулся в ответ Сент‑Джон.

Остальные постарались скрыть замешательство. Игра принимала опасный оборот: сдача повторялась до тех пор, пока один из игроков не получал три карты одного достоинства, и каждый раз все добавляли на кон по гинее. Набравший тройку имел право увеличить ставку до суммы, накопившейся на столе. До этого момента пасовать было нельзя, и рисковать иногда приходилось очень большими деньгами.

Десять раз при раздаче никто не получал требуемых карт, банк достиг семидесяти гиней. Наконец Мунго Сент‑Джон негромко объявил:

— Джентльмены, кон открыт — шире, чем рот моей тещи.

Все лица в зале повернулись к нему, игра на остальных столах прекратилась.

Сент‑Джон продолжал:

— Дальнейшая игра будет стоить каждому еще по семьдесят монет.

Зрители зааплодировали, выжидающе глядя на других игроков.

— Я с вами, — сказал Клюте, но голос его дрогнул.

Отсчитав банкноты и золотые гинеи, он придвинул их к общей груде в центре стола.

Еще трое спасовали и бросили карты с явным облегчением, отделавшись каждый всего десятью гинеями. Лишь Кодрингтон с несчастным видом сгорбился над картами.

— Прошу вас, не спешите, капитан, — усмехнулся Мунго. — У нас весь вечер впереди.

Клинтон поднял глаза и отрывисто кивнул, словно не доверяя собственному голосу, потом положил на середину стола пачку банкнот.

— Итак, трое, — объявил Сент‑Джон и быстро пересчитал деньги на кону. — Двести десять гиней!

Следующий игрок мог удвоить ставку, третий — удвоить ее еще раз. В зале царила тишина, игроки с других столов подошли поближе, наблюдая, как раздающий отсчитал Сент‑Джону две карты вместо сброшенных. Американец не блефовал, изображая сильные карты, и честно пытался дополнить первоначальную тройку до более высокой комбинации. Клюте прикупил три, явно надеясь добавить что‑то к высокой паре. Затем наступила очередь Клинтона.

— Одну, — пробормотал он и поднял палец. Палец едва заметно дрожал.

Получив карту, он накрыл ее ладонью, словно не решался перевернуть. Всем было очевидно, что капитан надеется получить очень важную карту.

— Открывающий делает ставку, — объявил крупье. — Господин Сент‑Джон?

Наступило молчание. Сент‑Джон развернул веером карты, взглянул и бесстрастно произнес:

— Ставка удваивается.

— Четыреста двадцать гиней! — ахнул кто‑то, но аплодисментов на сей раз не последовало.

Все посмотрели на Клюте. Он подумал немного, потом покачал головой и бросил карты на стол. Третий король к его паре не прибавился.

Зрители переключились на последнего оставшегося игрока. С Клинтоном Кодрингтоном произошла неуловимая перемена. Краска чуть тронула смуглые щеки, губы слегка приоткрылись, он впервые поднял глаза на Сент‑Джона. В глазах светилась надежда и нетерпение. Ошибиться было трудно. Он просто сиял.

— Удваиваю! — громко произнес Кодрингтон. — Восемьсот сорок гиней.

Казалось, он едва сдерживается, чтобы не расхохотаться. Все понимали, что ему наконец повезло.

Сент‑Джон размышлял всего несколько секунд.

— Поздравляю, — улыбнулся он. — Вы получили то, что ждали, мне придется уступить.

Он бросил карты стопкой на стол и оттолкнул от себя.

— Можно посмотреть, чем вы открыли кон? — застенчиво осведомился Клинтон.

— О, простите. — В голосе американца прозвучала ирония.

Он перевернул карты. На столе лежали три семерки и две непарные.

— Благодарю, — сказал Клинтон.

Он вдруг изменился; куда‑то исчезли и дрожь нетерпения, и нерешительность. С ледяным спокойствием англичанин собрал разбросанные по столу монеты и банкноты.

— Какие у него были карты? — не выдержала одна из дам.

— Он не обязан их предъявлять, — объяснил ее спутник. — Все противники спасовали.

— Ах, мне до смерти хочется их увидеть! — жалобно воскликнула она.

Клинтон на миг перестал подсчитывать выигрыш и поднял глаза.

— Мадам, — улыбнулся он, — я не хочу иметь вашу смерть на своей совести.

Он выложил свои карты на зеленое сукно лицом кверху, и зрителям потребовалось немало времени, чтобы осознать увиденное. На столе лежали карты всех мастей, и ни одна не подходила к другой.

В зале поднялся восторженный гул. Ни одной комбинации! Эти карты можно было побить одной парой семерок, не говоря уже о трех, которые были у Сент‑Джона. Молодой капитан перехитрил американца, надув его почти на девятьсот гиней. Только теперь все начали понимать, как тщательно это было подготовлено: Кодрингтон притворился растяпой, заманил противника в ловушку, выбрал момент и нанес удар. Публика разразилась аплодисментами, дамы восхищенно ахали, мужчины наперебой поздравляли.

— Отличная игра, сэр!

Мунго Сент‑Джон сохранял улыбку, но губы его сжались, а в глазах, которые он не сводил с карт противника, появился свирепый блеск.

Аплодисменты стихли, кое‑кто из зрителей направился к выходу, все еще обсуждая игру Кодрингтона. Сент‑Джон взял колоду, чтобы перетасовать, и тут Клинтон Кодрингтон заговорил. Его слова звучали тихо, но внятно, разносясь по всему залу.

— Иногда удача изменяет даже работорговцу, — сказал он. — Признаюсь, я с большим удовольствием поймал бы вас на вашем грязном занятии, чем обставил на пару гиней.

Гости оцепенели, разинув рты и уставившись на Клинтона с ужасом и изумлением. В зале повисла тяжкая тишина, нарушаемая лишь шелестом карт в руках Мунго Сент‑Джона, когда он расщеплял колоду и неуловимым движением пальцев вдвигал половинки друг в друга. Руки его действовали словно сами по себе, а глаза были устремлены на Кодрингтона. Улыбка держалась на губах как приклеенная, лишь щеки, темные от загара, слегка вспыхнули.

— Вас притягивают опасности? — усмехнулся Сент‑Джон.

— О нет. — Клинтон покачал головой. — Мне опасность не грозит. Как следует из моего опыта, все работорговцы — трусы.

Улыбка Сент‑Джона мгновенно исчезла, взгляд стал ледяным и угрожающим, но пальцы ни на мгновение не сбились с ритма — карты так и мелькали.

Клинтон продолжал:

— Я слышал, что у так называемых джентльменов из Луизианы существует некий преувеличенный кодекс чести. — Он пожал плечами. — Похоже, сэр, вы являетесь живым опровержением этого мнения.

Слушатели потеряли дар речи. В их присутствии было брошено обвинение в торговле рабами. Для англичанина худшего оскорбления не существовало.

В Англии не случалось дуэлей с тех пор, как в 1840 году лорд Кардиган застрелил капитана Такетта, а в 1843‑м Мунро убил своего зятя полковника Фосетта. По желанию королевы в военный устав была внесена поправка, запрещающая смертельные поединки. Разумеется, англичане выезжали за границу, чаще всего во Францию, где вопросы чести решались, ко всеобщему удовлетворению, с помощью пистолета или шпаги. Однако сейчас ссора произошла в Капской колонии, одном из бриллиантов в короне Британской империи, а капитан военно‑морского флота, нанесший оскорбление, был произведен в чин приказом ее величества. Словом, развлечения этого вечера превзошли все ожидания. В игорном зале запахло кровью и смертью.

— Господа! — Сквозь толпу протолкался флаг‑капитан, адъютант Кемпа. — По‑видимому, произошло недоразумение…

Однако враги даже не обернулись.

— Не думаю, — сухо произнес Мунго Сент‑Джон, не сводя глаз с Клинтона. — Оскорбления капитана Кодрингтона совершенно недвусмысленны.

— Господин Сент‑Джон, разрешите вам напомнить, что вы находитесь на британской территории, где действуют законы ее величества.

Клинтон устремил на американца холодные голубые глаза.

— О, для мистера Сент‑Джона законы мало что значат. Привел же он в британскую гавань невольничий корабль в полном оснащении…

Сент‑Джон перебил его, глядя на флаг‑капитана, но адресуя слова Кодрингтону:

— У меня и в мыслях не было злоупотреблять гостеприимством королевы. Сегодня я отчалю с приливом еще до полудня и через четыре дня буду далеко за пределами владений ее величества. На широте 31°38′ есть широкое устье реки между высокими скалистыми утесами — удобное место для высадки и широкий пляж. Найти нетрудно. — Сент‑Джон поднялся, изысканным движением поправил оборки на белоснежной манишке и подал руку прекрасной вдове. Затем обернулся к Кодрингтону: — Кто знает, может быть, нам с вами еще доведется встретиться и обсудить вопросы чести. А до тех пор желаю здравствовать, сэр.

Он развернулся, гости расступились перед ним, образовав своего рода почетный караул. Сент‑Джон со спутницей неторопливо вышли из зала.

Офицер метнул яростный взгляд на Клинтона:

— Адмирал желает поговорить с вами, сэр. — Поспешив вслед за уходящей парой, он сбежал по парадной лестнице и догнал американца у двустворчатых резных дверей красного дерева. — Господин Сент‑Джон, адмирал Кемп просил меня передать вам наилучшие пожелания. Он не придает никакого значения необдуманным обвинениям одного из младших капитанов. В противном случае он был бы обязан направить на ваш корабль досмотровую команду.

— Такой шаг едва ли был бы желателен для нас обоих, — кивнул Сент‑Джон. — Равно как и последствия.

— Разумеется, — уверил флаг‑капитан. — Тем не менее адмирал полагает, что в сложившихся обстоятельствах вам следовало бы воспользоваться ближайшим попутным ветром и приливом для продолжения плавания.

— Передайте адмиралу мои наилучшие пожелания и заверьте его, что я покину гавань еще до полудня.

Мунго Сент‑Джон сухо кивнул адъютанту и помог даме подняться в подъехавшую карету.

С палубы канонерки было хорошо видно, как клипер готовится к отплытию. Капитан умело управлялся с марселями, чтобы развернуть цепь и помочь якорным лапам вырваться из ила и песка. Наконец якорь был поднят, и на мачтах одно за другим стали с хлопками распускаться ослепительно белые полотнища парусов. «Гурон» поймал юго‑восточный ветер и птицей понесся к выходу из Столовой бухты.

Мелькнув последний раз за маяком Муиль‑Пойнт, он исчез из виду, а «Черной шутке» оставалось ждать в гавани еще четыре часа. К борту пришвартовалась баржа с порохом, и на корабле были приняты все меры предосторожности. На мачте подняли красный раздвоенный вымпел, котлы загасили, команда ходила босиком, а палубу непрерывно поливали водой из шлангов. Сохранность каждой бочки с порохом тщательно проверялась.

Пока механик разводил пары, на борт поднялись последние участники экспедиции Баллантайнов. Рекомендательные письма, припасенные Зугой, в сочетании с настойчивостью в очередной раз оказали неоценимую помощь.

Во время ночного разговора Том Харкнесс предупреждал майора:

— Не пытайся перейти горы Чиманимани без отряда хорошо обученных людей. Там, за узкой прибрежной полосой, есть только один закон, и исходит он из ружейного дула.

Прочитав письма, начальник кейптаунского гарнизона разрешил Зуге набрать добровольцев из готтентотской пехоты.

— Они единственные из всех туземцев понимают, как действует огнестрельное оружие, — говорил Харкнесс. — Чертовски охочи до баб и выпивки, но хороши и в бою, и в походе, а голод и лихорадка для них дело привычное. Только выбирай получше и глаз с них не спускай ни днем, ни ночью.

Предложение Зуги готтентоты восприняли с величайшим энтузиазмом. Байки о том, что они за полсотни миль чуют поживу, не были лишены оснований, а плата и кормежка, предложенные майором, втрое превосходили жалованье в британской армии. Попасть в экспедицию горели желанием все до единого, и единственной проблемой было отобрать десять лучших.

Баллантайн сразу почувствовал к ним симпатию. Коренастые, жилистые, с азиатскими чертами лица, готтентоты, как ни странно, были не в меньшей степени африканцами, чем любые другие племена. Они населяли берега Столовой бухты с незапамятных времен, и когда туда прибыли первые мореплаватели, охотно переняли обычаи белого человека, а еще охотнее — его пороки.

Зуга облегчил себе задачу. Он выбрал одного солдата. Возраст старого вояки было невозможно определить: ему могло быть и сорок лет, и восемьдесят. Выдубленная, как пергамент, кожа, изборожденная пылью и ветром, — и черные, не тронутые сединой волосы, покрывающие голову мелкими, туго скрученными пучками, похожими на зернышки перца.

— Я учил капитана Гарриса охотиться на слонов, — похвастался солдат.

— Давно? — с недоверием спросил Зуга.

Корнуоллис Гаррис был одним из самых знаменитых старых охотников Африки. Его книга «Охота на диких зверей в Африке» стала классикой.

— Я водил его в Кашанские горы.

Экспедиция в Кашанские горы, которые буры переименовали в Магалисберг, состоялась в 1829 году. Если готтентот говорил правду, ему уже перевалило за пятьдесят.

— Гаррис не называл твоего имени, — хмыкнул Зуга. — Я читал его записки.

— Ян Блум — меня тогда так звали.

Зуга кивнул. Гаррис упоминал Блума как одного из самых верных своих помощников.

— Почему же ты теперь Ян Черут?

— Бывает, мужчина устает от женщины, бывает — от имени… Тогда ради здоровья или жизни он меняет и то и другое.

Ян Черут был ростом с ружье «энфилд» военного образца, но оно казалось частью его маленького высохшего тела.

— Подбери еще девятерых, самых лучших, — распорядился Зуга.

Канонерская лодка разводила пары в котлах, когда отряд из десяти человек под началом сержанта Черута прибыл на борт. Каждый — с «энфилдом» на плече, ранцем за спиной и пятьюдесятью патронами в подсумках на поясе.

Вшивая команда, кисло подумал Зуга, глядя, как солдаты поднимаются на палубу. Готтентоты улыбались ему во весь рот и отдавали честь так рьяно, что чуть не валились с ног.

Ян Черут выстроил отряд вдоль борта. Британские форменные мундиры, когда‑то ярко‑красные, пестрели десятком разных оттенков, от линяло‑розового до грязно‑коричневого, а пехотные фуражки на курчавых головах лихо торчали в разные стороны. На тощих икрах болтались грязные обмотки, босые коричневые пятки отбивали шаг по дубовой палубе. По команде Черута отряд замер по стойке «смирно» со счастливыми ухмылками на плутовских физиономиях.

— Отлично, сержант. — Майор отдал честь. — Теперь открыть ранцы, и все бутылки за борт!

Ухмылки сразу растаяли, солдаты обменялись унылыми взглядами — а ведь майор казался таким молодым и доверчивым!

— Вы слышали команду, julle klomp dom skaape? — добавил сержант.

На испорченном голландском, бывшем в ходу в Капской колонии, это означало «стадо глупых баранов». Ян Черут взглянул на начальника экспедиции, и в его темных глазах впервые мелькнуло уважение.

Есть два морских пути вдоль юго‑восточного побережья Африки: можно следовать за пределами линии глубины в сто морских саженей, границы континентального шельфа, где противодействие ветра и Мозамбикского течения порождает ужас моряков — так называемые «столетние» волны высотой более двухсот футов, которые захлестывают самый устойчивый корабль, как осенний листок. Другой путь, менее опасный, лежит вблизи берега, на мелководье, но там неосторожного мореплавателя подкарауливают скалистые рифы.

Чтобы выиграть в скорости, Клинтон Кодрингтон избрал последнее, так что на всем протяжении пути на север земля оставалась в пределах видимости. День за днем за бортом «Черной шутки» проплывали ослепительно белые пляжи и темные скалистые мысы, то теряясь в голубоватой морской дымке, то выступая с грубой отчетливостью.

Кодрингтон шел под всеми парами, бронзовый винт круглые сутки натужно вращался под кормой, паруса ловили малейшее дуновение ветра. «Черная шутка» спешила к месту, назначенному Сент‑Джоном. Робин Баллантайн в полной мере почувствовала одержимость английского капитана лишь теперь, когда корабль дни и ночи напролет мчался на северо‑восток. Клинтон постоянно искал общества Робин и проводил с ней практически все время, что оставалось у него от управления кораблем — начиная с самого утра, когда команда собиралась на молитву.

Большинство капитанов военного флота ограничивались формальным богослужением раз в неделю, но капитан Кодрингтон аккуратно молился каждое утро, и Робин вскоре поняла, что его вера и понятие о христианском долге куда строже ее собственных. Казалось, он вовсе не испытывал сомнений и соблазнов, жертвой которых частенько становилась она, и не будь зависть греховным чувством, Робин наверняка бы ее ощутила.

— Я хотел пойти служить церкви, как отец и старший брат, Ральф, — признался однажды Клинтон.

— А почему не пошли?

— Всевышний избрал для меня другой путь, — ответил капитан. Слова его прозвучали естественно и просто, без тени притворства. — Он повелел мне стать пастырем своего стада здесь, в этой стране. — Клинтон обвел рукой серебристые пляжи и голубые горы. — Сначала я этого не понимал, но пути Господни неисповедимы.

Робин кивнула. Она знала, насколько глубоко его отвращение к работорговле. Война против грязного промысла стала личным крестовым походом Кодрингтона. Он искренне полагал себя орудием Божьей воли.

Тем не менее, как и положено истинно религиозным людям, капитан прятал веру глубоко в душе и никогда не кичился ею, обходясь без ханжеских поз и библейских цитат. О Боге он упоминал лишь в молитве или в уединенных беседах на юте, полагая, что вера Робин нисколько не слабее. Она не хотела разрушать его иллюзий, ей нравилось открытое восхищение молодого человека, его уважение к ее священной миссии, и потом, если уж говорить правду самой себе, что в последние дни Робин делала все чаще, ей нравилось его лицо, голос и даже запах, отдававший дубленой кожей, а еще мехом выдры, которая когда‑то жила у них дома в Кингс‑Линне.

С Клинтоном было хорошо и спокойно — он был настоящий мужчина в отличие от молоденьких миссионеров и студентов‑медиков, которых она знала прежде. От него исходило не греховное возбуждение, как от Мунго Сент‑Джона, а что‑то глубокое, основательное. Робин видела в нем христианского воина, героя, защитника, как будто смертельная схватка, на которую он спешил, была затеяна ради нее, с целью стереть все следы греха и искупить позор.

На третий день они миновали поселок на берегу бухты Альгоа, где пять тысяч британских поселенцев, высаженных губернатором Сомерсетом в 1820 году, до сих пор, как и сорок лет назад, едва сводили концы с концами на неблагодарной африканской земле. Пятна побеленных стен выглядели жалкими и незначительными среди бескрайних просторов воды, земли и неба, и Робин наконец уяснила, как необъятен этот континент и насколько ничтожны царапины, оставленные человеком на его поверхности. Впервые Робин пришла в ужас от своего безрассудства… Что ищет она, такая молодая и неопытная, на краю света? С моря дохнул резкий ветер, девушка плотнее закуталась в шаль. Африка, о которой столько мечталось в юности, смотрела на нее сурово и негостеприимно.

«Черная шутка» приближалась к месту встречи. Клинтон Кодрингтон стал молчалив и часто подолгу сидел один в каюте. Он хорошо представлял, что его ждет. Баллантайн при каждом удобном случае старался завести разговор о предстоящем поединке, всячески пытаясь отговорить.

— Вы избрали себе грозного соперника, сэр. Не примите за оскорбление, но скажу напрямую: я сомневаюсь, что вы сможете дать равный бой — как на пистолетах, так и на шпагах… Впрочем, держу пари, он выберет пистолеты.

— Вызов бросил он, — спокойно заметил Клинтон. — Мое оружие — сабля, ее я и выберу.

— Не думаю, — покачал головой Зуга. — Если вызов и был, что весьма спорно, то бросили его вы, сэр. Если поединок состоится, оружием будут пистолеты.

Спорили они каждый день. Баллантайн настаивал на своем.

— Забудьте об этом, сэр. Кто сейчас дерется на дуэли? Тем более с человеком, который с любой руки потушит пулей сигару у вас во рту! — Он убеждал: — Никакого вызова не было, капитан Кодрингтон, я там был и готов поклясться честью. — Пугал: — Вы потеряете офицерский патент, сэр. Адмирал Кемп отдал прямой приказ избегать столкновения, он только и ждет повода отдать вас под трибунал. — Уговаривал: — Черт возьми, какая будет польза — и вам прежде всего, — если вас застрелят на пустынном берегу у черта на рогах? Если Сент‑Джон и в самом деле работорговец, дождитесь более удобного случая и захватите его!

Однако все аргументы отскакивали, как горох от стенки. Зуга решил подключить сестру. Войдя к ней в каюту, он сказал:

— Ты, похоже, имеешь на него влияние, сестренка. Неужели никак нельзя его отговорить?

— Капитан Кодрингтон хочет защитить свою честь, почему ты против?

— Ну… Он приятный малый, не хотелось бы, чтобы его продырявили.

— Иначе тебе будет непросто добраться до Келимане, так? — ехидно спросила Робин. — Истинно христианское милосердие.

Зуга пропустил обвинение мимо ушей.

— Сент‑Джон на спор всадит пулю в любой его глаз. Ты сама видела, как он стреляет.

— Я считаю, что долг капитана Кодрингтона — уничтожить это чудовище. Господь на стороне правого.

— Судя по моему опыту, он на стороне того, кто стреляет первым и попадает в цель, — фыркнул Зуга.

— Ты богохульствуешь. — Робин поджала губы.

— Твое упрямство заслуживает настоящего богохульства, — бросил Зуга в сердцах и выскочил из каюты.

Он хорошо знал сестру и догадывался, что напрасно теряет время.

За устьем реки Кей британские владения заканчивались, дальше простиралось дикое ничейное побережье, где жили племена, вытесненные неумолимым наступлением белого человека. Там орудовали шайки дезертиров и бандитов, изредка попадались бродячие охотники, путешественники, торговцы.

Даже буры‑переселенцы, которые продвигались в глубь страны в обход горного массива, отделявшего побережье от высоких равнин, обошли эти места стороной. Дальше к северу они повернули обратно, снова перевалили через горы и вышли на побережье, разгромив по дороге пограничные отряды зулусов. На плодородной прибрежной полосе буры жили до тех пор, пока в Порт‑Наталь не вошел флот Капской колонии, откуда они бежали в свое время, спасаясь от британского владычества. Переселенцы вновь погрузились в фургоны и, гоня перед собой скот, переправились через горную цепь, которую они назвали Драконовыми горами. Землю, отвоеванную мушкетным огнем у зулусского короля Дингаана, пришлось покинуть.

Таким образом, на участок побережья, разделявший Капскую колонию и Наталь, никто не претендовал, кроме диких племен, чьи воины сейчас смотрели, как «Черная шутка» мчится на всех парах на расстоянии полета стрелы.

Клинтон Кодрингтон отметил на карте точку возле устья реки там, где южная широта 31°38′ пересекает побережье. На карте значилось: «река Св. Иоанна». По‑видимому, название дал кто‑то из первых португальских мореплавателей, однако, как ни странно, оно совпадало с именем человека, на встречу с которым спешил корабль. Как только канонерка обогнула последний мыс, путешественники узнали место, описанное Сент‑Джоном.

Крутые, поросшие густым лесом холмы отвесной стеной вздымались по обе стороны широкой лагуны. В темной, почти черной, зелени стояли строем высокие стволы, увитые гирляндами лиан. В подзорную трубу видны были стайки серых мартышек и яркое оперение экзотических птиц, порхающих по верхушкам деревьев.

Река текла по глубокому скалистому ущелью, заполняла поросшую тростником лагуну и впадала в океан, перекатываясь через отмель между двумя белыми подушками песчаного пляжа. Отметая все сомнения, в кабельтове за первой линией бурунов, где вода из бледно‑зеленой становилась голубой, стоял на якоре «Гурон».

Клинтон Кодрингтон тщательно рассмотрел корабль и передал подзорную трубу Зуге. Пока тот вглядывался в силуэт высокого клипера, Клинтон тихо спросил:

— Будете моим секундантом?

Зуга с удивлением опустил трубу.

— Я думал, вы попросите кого‑то из своих офицеров.

— Не могу, — покачал головой Клинтон. — Если узнает Кемп, их карьера будет запятнана.

— Значит, моя карьера вас не беспокоит, — язвительно усмехнулся Зуга.

— Вы находитесь в длительном отпуске и прямого приказа, как я и мои подчиненные, не получали.

Баллантайн задумался. В армии к дуэлям относились не так серьезно, как на флоте, во всяком случае, в уставе не было специальных запретов, а встреча с Сент‑Джоном давала возможность сорвать нелепую затею, которая серьезно угрожала экспедиции.

— Ну что ж, я согласен, — коротко кивнул Зуга.

— Премного благодарен, сэр.

— Надеюсь, когда все кончится, вы останетесь так же благодарны, — сухо произнес майор. — Пожалуй, отправлюсь на «Гурон» прямо сейчас. Через час стемнеет…

Типпу поймал конец, брошенный с вельбота. Зуга, подобрав плащ, перескочил на трап через полосу бурлящей зеленой воды и поспешно взобрался на палубу, прежде чем очередная волна успела намочить его сапоги.

Мунго Сент‑Джон ждал у грот‑мачты с отчужденным видом, но едва Зуга приблизился и протянул руку, отбросил холодность и улыбнулся в ответ.

Майор вздохнул:

— Черт возьми, Мунго, неужели мы не сможем покончить с этой ерундой?

— Легко, Зуга. Пусть ваш друг принесет извинения, и дело улажено.

— Он просто дурак, — покачал головой Зуга. — Зачем идти на такой риск?

— Лично я риска не вижу, — пожал плечами Сент‑Джон, — но позвольте вам напомнить, что он назвал меня трусом.

— Значит, шансов нет? — За долгие недели, проведенные вместе, они с Мунго очень сблизились, и Зуга решил сыграть на дружеских чувствах. — Мне нет дела до этого святоши, но если вы его убьете, я попаду в чертовски неудобное положение, вы же понимаете.

Мунго Сент‑Джон довольно расхохотался:

— Знаете, Зуга, мы с вами хорошо сработались бы. Вы прагматик, как и я. Предсказываю вам — на этом свете вы далеко пойдете.

— Не слишком далеко, если вы убьете того, кто меня везет.

Сент‑Джон засмеялся и дружески хлопнул его по плечу:

— Простите, дружище. Не в этот раз.

Майор с сожалением вздохнул:

— Выбор оружия за вами.

— Пистолеты, — бросил Мунго.

— Само собой, — кивнул Зуга. — На берегу, на рассвете. — Он кивнул на берег. — Вам удобно?

— Конечно. Моим секундантом будет Типпу.

— А он знает правила? — с сомнением спросил Зуга, взглянув на полуголую фигуру, возвышавшуюся неподалеку.

— Достаточно, чтобы снести Кодрингтону голову, если тот поднимет пистолет на мгновение раньше сигнала. — Мунго Сент‑Джон сверкнул жестокой белозубой улыбкой. — Насколько я понимаю, большего от него не требуется.

Робин Баллантайн не смыкала глаз всю ночь и за два часа до рассвета уже была на ногах. Она умылась и, подумав, надела старые молескиновые брюки и мужскую шерстяную куртку. При высадке с корабельной шлюпки придется брести через полосу прибоя, и юбки будут сковывать движения, к тому же утро выдалось сырым и холодным — плотный шотландский твид окажется кстати.

Она раскрыла черный кожаный саквояж и проверила, все ли на месте. Возможно, придется останавливать кровотечение, очищать пулевую рану, соединять раздробленные кости… Не помешает и обезболивающее.

Намерение Робин присутствовать на дуэли ни у кого не вызвало вопросов: канонерской лодке не полагалось судового врача, не было его и на «Гуроне». До высадки оставался еще час. Робин раскрыла дневник и стала записывать события вчерашнего дня, как вдруг в дверь тихонько постучали.

На пороге стоял Клинтон Кодрингтон, тусклая лампа освещала его бледное осунувшееся лицо. Робин поняла, что этой ночью капитан спал не больше ее. Увидев девушку в брюках, он в первый момент остолбенел, но быстро пришел в себя и поднял взгляд.

— Я хотел с вами поговорить, — робко пробормотал он. — Это последняя возможность перед…

Робин взяла его за руку и втащила в каюту.

— Вы не завтракали? — сурово спросила она.

— Нет, мэм. — Клинтон покачал головой, украдкой взглянул на ее брюки и смущенно отвел глаза.

— Лекарство подействовало?

Клинтон молча кивнул, страшно стесняясь. Накануне вечером она дала ему слабительное: как хирург, она хорошо представляла, насколько опасно попадание пули в наполненный кишечник или желудок, отягощенный завтраком. Робин коснулась его лба:

— У вас жар, вы не простудились?

Она испытывала почти материнские чувства — Клинтон казался совсем юным и беззащитным.

— Я подумал… может, мы помолимся вместе?

Голос молодого человека звучал так тихо, что Робин едва разбирала слова. От нахлынувших теплых чувств у нее перехватило дыхание.

— Да, — шепнула она.

Они опустились на колени бок о бок, держась за руки. Стоя на деревянном полу крошечной каюты, Робин начала молиться. Клинтон повторял за ней, тихо, но твердо.

Поднявшись на ноги, он задержал ее руку в своей.

— Мисс Баллантайн… то есть доктор Баллантайн… У меня не хватает слов, чтобы рассказать, как важна была для меня встреча с вами.

Робин почувствовала, что краснеет, и попыталась высвободить руку, но он крепко сжал ее.

— Я хотел бы получить позволение поговорить с вами об этом снова, потом… — Кодрингтон помолчал. — Если утро закончится так, как мы надеемся.

— О да, конечно! — с жаром воскликнула Робин. — Все будет хорошо, я знаю.

Едва сознавая, что делает, она стремительно подалась вперед и приникла к его губам. На мгновение Клинтон замер, потом неуклюже обхватил девушку и прижал к себе так крепко, что медные пуговицы кителя впились ей в грудь.

— Моя дорогая, — шептал он. — О, моя дорогая!

Внезапный бурный натиск напугал Робин, но очень скоро удовольствие от крепких объятий пересилило страх. Она попыталась высвободить руки, чтобы тоже обнять его, однако Клинтон неправильно понял ее и поспешно отступил.

— Простите, — пробормотал он неловко. — Не знаю, что на меня нашло…

Робин почувствовала острое разочарование, потом раздражение от такой робости. Слишком уж было приятно — несмотря на пуговицы.

Шлюпки отчалили от обоих кораблей одновременно и стали сближаться в перламутровой рассветной дымке, направляясь к линии прибоя, за которой в бледном утреннем свете смутно вырисовывался берег.

Причалили они в сотне ярдов друг от друга, достигнув отмели на гребне одной и той же широкой зеленой волны. Гребцы спрыгнули в воду, доходившую до пояса, и втащили шлюпки на белый песок.

Обе группы порознь перебрались через нанесенный рекой песчаный вал и двинулись к краю лагуны, скрытой дюнами и зарослями высокого тростника с пушистыми головками. Перед зарослями нашлась ровная полоска плотного влажного песка. Мунго Сент‑Джон и Типпу остались у ближнего ее конца. Мунго закурил сигару и, подбоченившись, оглядел вершины холмов, не обращая внимания на окружающих. На нем были черные, в обтяжку, брюки и белая шелковая рубашка с длинными рукавами; из распахнутого ворота торчали темные курчавые волосы. Белая рубашка — хорошая мишень для противника. Капитан чтил дуэльный кодекс до последней мелочи.

Робин украдкой наблюдала за ним с дальней стороны песчаной дорожки. Она пыталась не дать остыть ненависти к человеку, который так унизил ее, но получалось плохо. Душу полнили радостное возбуждение и странный восторг, а присутствие этого дьявола в человеческом обличье лишь усиливало эти чувства. Спохватившись, что смотрит открыто, Робин с трудом отвела взгляд.

Рядом, неестественно выпрямившись, стоял Клинтон Кодрингтон, в синем форменном кителе с золотыми галунами, которые сверкали в мягком розовом свете зари. Выбеленные солнцем волосы были зачесаны назад и перехвачены на затылке, открывая твердую линию подбородка.

Зуга двинулся навстречу Типпу, который нес под мышкой палисандровую шкатулку с пистолетами. Они встретились точно на середине пути. Великан встал, широко расставив ноги, раскрыл шкатулку и протянул Зуге, а тот, вынув каждый пистолет из обитого бархатом гнезда, аккуратно отмерил заряды черного пороха, забил в стволы синеватые свинцовые пули и вложил капсюли.

Длинные зловещие стволы вызвали в памяти страшную ночь на «Гуроне». Робин прикусила губу и зябко передернула плечами.

— Не волнуйтесь, мисс Баллантайн, — шепнул Клинтон, неверно истолковав ее чувства.

Он сбросил китель, под которым также оказалась белая рубашка, и протянул его Робин. Кодрингтон хотел еще что‑то сказать, но его прервал голос Зуги:

— Господа, прошу вас подойти.

Клинтон еще раз натянуто улыбнулся и двинулся вперед, оставляя на влажном песке глубокие следы каблуков.

Противники в упор взглянули друг на друга. Лица обоих были непроницаемы.

— Господа, призываю вас решить дело без кровопролития, — произнес Зуга ритуальную фразу. — Капитан Кодрингтон, не хотите ли вы, как вызывающая сторона, принести свои извинения?

Клинтон покачал головой.

— Мистер Сент‑Джон, существует ли другой способ избежать кровопролития?

— Думаю, нет, сэр, — протянул Мунго, аккуратно стряхивая с сигары полдюйма серого пепла.

— Ну что ж, — кивнул Зуга и стал объяснять правила: — По команде «Расходитесь!» каждый из вас, господа, должен сделать десять шагов, я буду их отсчитывать вслух. Сразу же после счета «десять» я дам команду «Пли!», после чего вы можете повернуться и сделать выстрел. — Он взглянул на Типпу: за пояс мешковатых штанов помощника был заткнут огромный пистолет. — Оба секунданта вооружены. — Зуга положил руку на рукоятку своего «кольта». — Если кто‑либо из дуэлянтов попытается открыть огонь, не дожидаясь команды, он будет застрелен секундантами на месте.

Майор сделал паузу, взглянув по очереди на дуэлянтов.

— Вам все ясно, господа? — Оба кивнули. — Нет ли каких‑нибудь вопросов? — Подождав несколько секунд, он продолжил: — Что ж, тогда начнем. Мистер Сент‑Джон, ваше право выбрать пистолет.

Мунго отбросил сигару, втоптал ее каблуком в песок и сделал шаг вперед. Типпу протянул ему палисандровую шкатулку, и Сент‑Джон, после секундного колебания, выбрал один из двух роскошно инкрустированных пистолетов. Он поднял дуло кверху и свободной рукой взвел курок.

Клинтон взял оставшийся пистолет и взвесил в руке, прицеливаясь в одного из черно‑желтых ткачиков, переговаривающихся в тростниковых зарослях.

Робин с облегчением увидела, как уверенно обращается с оружием ее защитник. Теперь она была уверена в исходе дуэли — добро обязательно восторжествует. Едва шевеля губами, она повторяла слова двадцать второго псалма: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной».

— Господа, прошу занять места. — Зуга шагнул в сторону и поманил рукой Робин.

Не переставая молиться, она подошла и встала за его спиной, сбоку от линии огня.

Типпу вытащил из‑за кушака неуклюжий пистолет, взвел огромный разукрашенный курок и поднял ствол кверху. Огромное дуло зияло, как пушечное. Зуга также достал «кольт» и молча дожидался, пока дуэлянты встанут спина к спине.

Восходящее солнце залило вершины холмов сверкающим золотом, но лагуна оставалась в тени. Над темной неподвижной водой клубами висели клочья тумана. В тишине раздался резкий крик, серая цапля призраком поднялась из тростника, лениво размахивая крыльями и изгибая по‑змеиному шею, чтобы уравновесить длинный клюв.

— Расходитесь! — громко выкрикнул Зуга. Робин испуганно вздрогнула.

Дуэлянты размеренно зашагали прочь друг от друга, вминая каблуками податливый песок в такт счету…

— Пять!

На лице Мунго Сент‑Джона играла легкая улыбка, словно он вспомнил что‑то смешное. Словно крыло бабочки трепетал шелковый рукав вокруг поднятой руки с пистолетом; тонкий голубоватый ствол смотрел в рассветное небо.

— Шесть!

Клинтон, подавшись вперед, твердо чеканил шаг длинными ногами в белых форменных брюках. Его бледное лицо застыло, как маска, губы сжались в тонкую решительную линию.

— Семь!

Сердце Робин колотилось бешеным крещендо, отдавая болью в ребра. Она едва дышала.

— Восемь!

У Клинтона под мышками, несмотря на утреннюю прохладу, расплывались темные пятна пота.

— Девять!

Робин охватил смертельный страх, вся ее вера растворилась в предчувствии неминуемого несчастья.

— Десять!

Ей хотелось крикнуть, остановить их, броситься между двумя мужчинами. Никто не должен умереть! Пересохшее горло свело, ноги онемели и не слушались.

— Пли! — Голос Зуги дрогнул.

Зрители замерли в напряжении. Мужчины одновременно развернулись на темно‑желтом песке, словно танцоры, исполняющие тщательно отрепетированный танец смерти, и выбросили правую руку вперед, левой упираясь в бедро для равновесия. Казалось, это тянутся друг к другу влюбленные, которых ждет расставание. Движения их были изящными и размеренными.

Время застыло на месте. Ветер перестал шелестеть в тростниках, угрюмый лес по ту сторону лагуны замер в неподвижности, ни зверь, ни птица не решались нарушить тишину. Казалось, весь мир затаил дыхание…

Гром грянул, эхо с грохотом покатилось по ущелью, перескакивая с утеса на утес. С резкими криками вспорхнули испуганные птицы. Выстрелы прозвучали почти одновременно. Наведенные стволы выбросили белый пороховой дым, отдача взметнула их кверху.

Оба бойца покачнулись, но устояли на ногах. Робин заметила, что облачко дыма вылетело из пистолета Мунго на мгновение раньше, а затем его темноволосая голова дернулась, словно от пощечины. Он отшатнулся, но устоял на ногах и, не выпуская из рук дымящегося пистолета в руке, посмотрел на противника. Робин перевела дух — Мунго Сент‑Джон остался невредим. Ей захотелось подбежать к нему, но вдруг ее радость померкла: темно‑красная струйка змеилась из густых волос на виске и стекала по гладко выбритой загорелой щеке на белый шелк рубашки.

Робин прикрыла рот рукой, сдерживая крик, как вдруг, что‑то почувствовав, резко повернулась в сторону Клинтона Кодрингтона.

Он тоже стоял прямо, вытянувшись почти по‑военному, но начал медленно оседать, согнувшись пополам. Правая рука с пистолетом бессильно повисла, пальцы разжались, и раззолоченное оружие упало на песок. Клинтон прижал руку к груди, будто почтительно кланялся, и упал на колени, словно собирался молиться. Он поднял руку, удивленно всматриваясь в окровавленные пальцы, и рухнул на песок лицом вниз.

Робин наконец сдвинулась с места. Она подбежала к Клинтону и опустилась рядом с ним на колени. Паника придала ей сил, и она перевернула Кодрингтона на спину. Белая рубашка пропиталась кровью вокруг аккуратной круглой дырки на шесть дюймов левее перламутровых пуговиц.

Капитан стоял вполоборота, и пуля вошла в грудь в нижней части легкого. Робин похолодела от отчаяния. Такая рана означала смерть, хоть и медленную, но мучительную и неотвратимую. Врачу оставалось лишь бессильно наблюдать, как жертва захлебывается кровью.

За спиной захрустел песок. Робин обернулась.

В залитой кровью рубашке перед ней стоял Мунго Сент‑Джон. К виску он прижимал шелковый платок, пытаясь остановить обильное кровотечение. Пуля скользнула над ухом и содрала длинную полосу кожи.

Взгляд работорговца был мрачен, губы кривились в жесткой холодной гримасе.

— Полагаю, мадам, вы удовлетворены, — произнес он холодно и отчужденно, затем резко повернулся и пошел вверх по белой дюне в сторону моря.

Догнать, объяснить… только что? Долг врача повелевал оставаться здесь, с тяжело раненным. Робин расстегнула рубашку Клинтона, руки ее тряслись. Вязкая кровь медленно сочилась из голубоватого отверстия в бледной плоти. Так мало крови в устье раны — плохой признак, указывающий на внутреннее кровотечение, глубоко в грудной клетке.

— Зуга, саквояж! — отрывисто скомандовала Робин.

Зуга опустился на одно колено рядом с ней.

— Ничего страшного, — пробормотал раненый. — Мне не больно. Только онемело все.

Майор не ответил. В Индии он видел множество огнестрельных ран и знал, что боль не связана с тяжестью ранения. Пуля, попавшая в ладонь или ступню, причиняет невыносимые муки, а сквозное ранение легких вызывает лишь неудобство.

Удивляло лишь одно: почему Мунго Сент‑Джон стрелял так небрежно? С двадцати шагов он попал бы противнику между глаз, ошибившись не больше чем на дюйм. Почему же пуля в груди?

Пока Робин промокала рану ватой, майор поднял пистолет, упавший на песок. Ствол был еще теплым, от него исходил острый запах горелого пороха. Зуга осмотрел оружие и сразу понял, в чем дело.

На спусковой скобе из твердой стали голубела свинцовая отметина.

Мунго Сент‑Джон и в самом деле целился в голову, но Клинтон поднял пистолет, и пуля, отскочив от него, ушла вниз. Потому и пуля Клинтона прошла так высоко. Он, как менее опытный стрелок, наверняка целился противнику в грудь, но удар пули в момент выстрела подбросил пистолет кверху.

Майор обернулся и протянул пистолет Типпу, который с невозмутимым видом стоял рядом. Тот молча принял оружие и зашагал через дюну вслед за хозяином.

Четверо матросов перенесли Кодрингтона на берег, положив его на кусок брезента, а Сент‑Джон поднялся с вельбота на верхнюю палубу «Гурона». Когда на «Черной шутке» подготовили тали, чтобы поднять тело раненого на борт, «Гурон» уже снялся с якоря и, подгоняемый юго‑западным бризом, на всех парусах помчался навстречу солнцу, охватившему золотым огнем его силуэт.

В течение следующих суток Клинтон Кодрингтон не переставал удивлять Робин. Она высматривала следы крови на его губах, ждала болезненных стонов и коллапса легкого. Почти ежечасно доктор, склонившись над койкой, стетоскопом прослушивала грудь раненого, пытаясь уловить свистящее дыхание, бульканье крови, сухое трение легкого о грудную клетку, но ничего подобного не замечала.

Для пациента с таким ранением Клинтон был необъяснимо бодр. Он жаловался лишь на онемение под мышкой и слабую подвижность руки, вовсю давая советы по поводу лечения.

— Вы, конечно, пустите мне кровь?

— Нет, — коротко ответила Робин, обмывая кожу вокруг раны.

Она помогла раненому сесть, чтобы сделать перевязку.

— Нужно выпустить по крайней мере пинту, — настаивал Клинтон.

— Вы мало потеряли крови? — с шутливой угрозой спросила доктор, но он остался неустрашим.

— Черную гнилую кровь надо удалять. — Клинтон указал на огромный синяк, расползшийся по его груди, как темный лишайник по гладкому белому стволу дерева. — Вы должны сделать мне кровопускание, иначе начнется лихорадка.

Капитана всю сознательную жизнь пользовали судовые лекари. Он продемонстрировал Робин множество тонких белых шрамов на сгибе локтя — следы их упражнений.

— Мы живем не в Средние века, — язвительно возразила Робин. — Сейчас одна тысяча восемьсот шестидесятый год.

Она укрыла раненого серым корабельным одеялом — по ее расчетам, вот‑вот должен был начаться сильный озноб с рвотой. Однако капитану вовсе не становилось хуже, и в последующие двадцать часов он продолжал командовать кораблем с койки, проклиная постельный режим. Робин, однако, понимала, что пистолетная пуля, засевшая в груди, непременно приведет к тяжелым последствиям. К сожалению, метода, который позволил бы точно установить местонахождение инородного тела в организме пострадавшего, пока не изобрели.

В тот вечер Робин забылась сном в веревочном кресле возле койки и проснулась среди ночи лишь однажды, чтобы поднести к губам больного эмалированную кружку с водой, — он жаловался на жару и сухость во рту. Наутро все опасения доктора подтвердились: Клинтон лежал в полубреду, его терзала страшная боль. При малейшем движении он стонал и вскрикивал. Глаза, обведенные синевой, ввалились, язык покрылся толстым белым налетом, губы высохли и потрескались. Капитан отчаянно просил пить; с каждым часом горячка усиливалась, сжигая его тело. Он метался на узкой койке и скидывал одеяла, всхлипывая в беспамятстве. Дыхание с болезненным хрипом вырывалось из опухшей посиневшей груди, глаза лихорадочно блестели. Робин сняла повязку, чтобы обтереть тело раненого холодной водой, и увидела на бинтах лишь немного белой сукровицы, но отвратительный запах, ударивший в ноздри, был до ужаса знаком — зловонное дыхание смерти.

Рана подсохла, ее покрывала корка, но такая тонкая, что лопнула при очередном резком движении Клинтона. Из трещины показалась густая желтоватая масса, запах усилился. Это был не простой гной, обычный у выздоравливающих, а злокачественный, который Робин больше всего боялась увидеть.

Она осторожно промокнула рану, обтерла холодной морской водой грудь и горячую опухшую подмышку больного. Синяк разошелся в стороны и изменил цвет, став темно‑синим, как грозовая туча, с оттенком серо‑желтого и ядовито‑розового — такие цветы, наверное, растут в самой преисподней.

Под лопаткой оказалось самое болезненное место. Стоило Робин дотронуться, как раненый вскрикнул, и мелкие капли пота выступили у него на лбу и на щеках, среди тонкой золотистой щетины.

Робин сменила повязку и влила в пересохшие губы ложку теплой каломели, в которую добавила четыре грамма опийной настойки. Вскоре Клинтон погрузился в беспокойный сон.

— Еще сутки, и все, — прошептала доктор, глядя, как Клинтон мечется и что‑то бормочет. Такая знакомая картина! Вскоре гной, образуясь в груди вокруг пули, распространится по всему телу. Робин была бессильна. Ни одному хирургу пока не удавалось проникнуть в грудную клетку.

Пригнувшись в дверях, в каюту вошел Зуга, остановился за спиной сестры и ласково тронул за плечо.

— Ему лучше? — тихонько спросил он.

Робин покачала головой. Зуга кивнул, словно ждал такого ответа.

— Тебе нужно поесть. — Он протянул ей миску. — Гороховый суп с беконом, очень вкусно.

Она и не заметила, что сильно проголодалась, и с охотой принялась за еду, обмакивая в похлебку корабельный сухарь. Зуга тихо продолжал:

— Я заложил в заряд как можно меньше пороха. — Он с досадой покачал головой. — К тому же пуля Мунго ударилась о спусковую скобу и должна была потерять большую часть скорости. Однако же…

Робин подняла глаза от миски:

— Пуля отскочила? Ты мне не говорил.

Зуга пожал плечами:

— Теперь это не важно. Но она отклонилась.

После его ухода Робин минут десять сидела неподвижно, потом решительно подошла к койке, откинула одеяло, развязала повязку и снова осмотрела рану.

Она очень осторожно проверила ребра под раной, надавливая большим пальцем и прислушиваясь. Похоже, все ребра целы… однако пуля могла пройти между ними. Робин осторожно нажала на опухоль — больной слабо дернулся. На этот раз почувствовался еле слышный скрежет: возможно, ребро задето или даже расщеплено в длину.

Дрожа от волнения, она продолжила осмотр, медленно продвигаясь к спине и прислушиваясь к стонам спящего. Когда дело дошло до области под лопаткой, Клинтон с диким криком подскочил на койке, лицо его покрылось потом. Однако Робин удалось ощутить под пальцем что‑то твердое, но не кость и не напряженную мышцу.

У Робин заколотилось сердце. Клинтон стоял вполоборота к Мунго, и пуля могла пройти совсем по‑другому. Вполне возможно, ей не хватило силы, чтобы проникнуть в грудную клетку, и она, отразившись от кости, прошла под кожей вдоль ребер и застряла в толще спинных мышц, между широчайшей latissimus dorsi и большой круглой tenes major.

Доктор отошла от койки. Возможно, она и ошибается, но тогда Клинтон все равно умрет, и очень скоро…

— Попробую! — решила она. Через световой люк в каюте светило солнце, хорошего дневного света оставалось еще на час или два. — Зуга! — позвала Робин, открыв дверь. — Зуга! Иди сюда, скорее!

Прежде чем переносить больного, Робин дала ему еще пять граммов опия. Больше давать было нельзя, в предшествующие тридцать шесть часов он уже принял пятнадцать граммов. Дневной свет угасал, но пришлось подождать, пока лекарство начнет действовать. Лейтенант Денхэм получил приказ убавить паруса, сбросить обороты винта и вести корабль как можно тише.

Зуга выбрал из команды двоих помощников: седого крепыша боцмана и стюарда из кают‑компании, показавшегося Робин достаточно спокойным и сдержанным. Втроем они приподняли раненого и перевернули на бок. Стюард расстелил на койке чистую белую парусину, чтобы собирать стекающую кровь, а Зуга быстро связал веревкой запястья и лодыжки Клинтона. Он предпочел мягкую веревку из хлопка, так как грубая пенька могла повредить кожу, и завязал ее специальным морским узлом, который не ослабевает при натяжении. Боцман помог ему закрепить концы веревки на раме койки. Почти обнаженное растянутое тело больного напомнило Робин картину в кабинете дяди Уильяма в Кингс‑Линне, на которой римские легионеры привязывали Иисуса к кресту перед тем, как вбить гвозди. Она раздраженно встряхнула головой, отгоняя воспоминание, и сосредоточилась на предстоящей задаче.

— Вымой руки! — велела она Зуге, указывая на ведро с горячей водой и желтый щелок, выданный стюардом.

— Зачем?

— Вымой! — повторила она; сейчас было не до объяснений. Ее руки уже порозовели от горячей воды и чесались от грубого мыла. Салфеткой, смоченной в кружке с крепким корабельным ромом, она протерла инструменты и разложила их на полке над койкой. Затем той же салфеткой протерла пышущую жаром бледную кожу раненого под лопаткой. Он дернулся, пытаясь высвободиться, и невнятно запротестовал. Робин кивнула боцману.

Тот слегка запрокинул голову капитана и всунул между зубами туго свернутый кусок фетра, из которого делались пыжи для пушек.

— Зуга!

Брат крепко взял Клинтона за плечи, не давая перевернуться на живот.

— Хорошо.

Робин взяла с полки острый как бритва скальпель и стала пальцем нащупывать место, где обнаружила твердое инородное тело.

Клинтон выгнулся дугой, испустив отчаянный крик, приглушенный фетром, но на этот раз Робин ясно ощутила посторонний предмет в опухшей плоти.

Ловко и решительно действуя скальпелем, она сделала первый разрез вдоль мышечных волокон, а затем, рассекая ткани слой за слоем и рукояткой скальпеля раздвигая синеватые пленки, стала продвигаться вглубь, туда, где ощущался твердый комок.

Клинтон бился и корчился, натягивая веревку, из груди рвался хрип, губы покрылись белой пеной, на челюстях, сжимавших толстый фетр, вздулись желваки. Его отчаянные рывки сильно мешали Робин, ее окровавленные пальцы скользили в горячей плоти, но ей удалось нащупать боковую грудную артерию, похожую на резиновую пульсирующую змею, и осторожно обойти. Более мелкие сосуды она пережимала щипцами и перевязывала кетгутом, разрываясь между необходимостью действовать быстрее и опасением усугубить положение. Она на мгновение остановилась и кончиком указательного пальца нащупала твердый комок.

По лицу Робин стекал пот. Мужчины, которые держали Кодрингтона, напряженно наблюдали за ее работой.

Она ввела скальпель в открытую рану и сделала надрез. Из‑под пальцев выплеснулся желтый фонтан, крошечную жаркую каюту заполнил тошнотворный запах разложения. Выброс гноя длился всего секунду, потом в ране показался какой‑то черный предмет, пропитанный кровью. Робин вытащила его пинцетом, следом выплеснулась еще одна волна темно‑желтой жидкости.

Робин испытала прилив облегчения — она оказалась права. Пуля загнала кусок войлока глубоко в мышечную ткань. Доктор поспешно продолжила работу, глубоко проникая пальцем в пулевой ход.

— Вот она!

С момента первого надреза Робин впервые нарушила молчание. Свинцовый шарик был тяжелым и скользким, его никак не удавалось вытащить. Пришлось сделать еще один надрез, и лишь тогда она наложила на него костяной пинцет. Ткани, словно не желая расставаться с пулей, глухо чмокнули. Шарик тяжело стукнулся о деревянную полку. Робин еще некоторое время тщательно зондировала рану, подавив желание немедленно зашить и перевязать ее. Усилия доктора были вознаграждены — там оказался еще один гниющий кусок материи.

— Клочок рубашки. — Робин продемонстрировала белые обрывки, пропитанные гноем, и лицо Зуги исказилось от отвращения. — Теперь можно заканчивать, — удовлетворенно произнесла она и принялась зашивать рану.

Для оттока последнего гноя Робин оставила в ране торчащий катетер и закрепила его стежками. Наконец она выпрямилась, весьма довольная своей работой. В больнице Сент‑Мэтью никто не умел так ровно и аккуратно накладывать швы, даже старшие хирурги.

Клинтон лежал без сознания, его тело блестело от пота, веревки содрали кожу с запястий и щиколоток.

— Развяжите его, — тихо сказала Робин. Ее охватила гордость, словно теперь, вытащив больного из лап смерти, она получила его в собственность, словно он был ее личным творением. Гордыня — чувство греховное, но гордиться было так приятно, а в нынешних обстоятельствах она вполне заслужила удовольствие слегка согрешить.

Выздоровление Клинтона было почти чудесным. На следующее утро он полностью пришел в себя. Лихорадка утихла, оставив его бледным и слабым, однако сил вполне хватило на ожесточенный спор, когда Робин велела вынести его на солнце и укрыть от ветра за парусиновой ширмой на корме.

— Всем известно, что холодный воздух вреден для огнестрельных ран!

— Да, конечно, надо было пустить вам кровь, а потом запереть в тесной адской дыре, которую вы называете каютой, — парировала Робин.

— Флотский хирург так бы и сделал, — пробормотал он.

— Тогда благодарите Создателя, что я не флотский хирург.

На следующий день капитан садился без посторонней помощи и ел с аппетитом, а на третий, сидя на носилках, командовал кораблем. На четвертый день Клинтон поднялся на ют и, хотя рука висела на перевязи, а лицо после лихорадки побледнело и осунулось, простоял на ногах целый час, прежде чем опустился отдохнуть в сидячий гамак, который плотник приладил к планширу. В тот день Робин удалила из раны катетер, с облегчением обнаружив лишь немного гноя, причем не злокачественного.

Впереди по курсу показался городок Порт‑Наталь. Незамысловатые домики, словно цыплята под крылом курицы, сбились в кучку у подножия горбатой горы, похожей на спину кита, которую здесь называли просто Утесом. «Черная шутка» не зашла в этот порт, хоть он и был самым дальним аванпостом Британской империи на побережье, и продолжала упорно продвигаться на север. С каждым днем становилось заметно теплее, полуденное солнце поднималось все выше. Океанские волны за бортом приобретали лазурный оттенок, характерный для тропических вод, а перед носом корабля проносились летучие рыбы с тонкими серебристыми крыльями.

Вечером накануне прибытия в португальское поселение Лоренсу‑Маркиш на берегу глубокой бухты Делагоа Робин сделала Клинтону очередную перевязку. Она радостно ворковала над ним, донельзя довольная тем, как заживают швы.

Когда она надела на него рубашку и застегивала ее, словно кутала ребенка, Кодрингтон торжественно произнес:

— Я знаю, вы спасли мне жизнь.

— Хотя вы и не одобряете моих методов? — усмехнулась Робин.

— Простите мне мою дерзость. — Он опустил глаза. — Вы показали себя блестящим врачом.

Робин принялась скромно отнекиваться, но Клинтон настаивал:

— Нет, я в самом деле так считаю. У вас настоящий дар.

Она не стала больше возражать и подвинулась ближе, чтобы капитану было удобнее обнять ее здоровой рукой, но последние слова, видимо, исчерпали всю его храбрость.

В тот вечер она дала выход своему разочарованию, отметив в дневнике, что «капитан Кодрингтон, несомненно, человек, которому женщина может доверять при любых обстоятельствах, однако чуть больше смелости сделало бы его куда привлекательнее».

Она уже собиралась запереть дневник в сундук, когда в голову пришла другая мысль. Робин быстро перелистала назад страницы, исписанные мелким ровным почерком, и нашла место, ставшее поворотным пунктом в ее жизни. За день до того, как «Гурон» прибыл в Кейптаун, запись отсутствовала, в дневнике остался чистый лист. Робин задумалась. Какими словами описать то, что произошло? Каждый миг той ночи навеки врезался в память. Она долго вглядывалась в пустой лист, потом что‑то подсчитала в уме, вычитая одну дату из другой. Получив ответ, она ощутила холодок дурного предчувствия. Подсчитала еще раз… и получила тот же ответ.

Робин медленно закрыла дневник и невидящим взглядом уставилась в огонь фонаря.

Месячный цикл запаздывал почти на неделю. Робин обуял ужас, и она прикоснулась к животу, словно там можно было что‑то нащупать, как пистолетную пулю в теле Клинтона.

* * *

Лоренсу‑Маркиш был печально известен своей лихорадкой, однако Кодрингтон решил зайти туда, чтобы пополнить запасы угля. Болота и мангровые заросли, полукольцом окружавшие город с юга, отравляли территорию порта ядовитыми испарениями.

Робин редко имела дело со африканскими тропическими болезнями, и заранее проштудировала все, что было опубликовано на эту тему, в основном ее отцом.

Фуллер Баллантайн написал длинную статью для Британского медицинского общества, в которой выделил три вида малярии с фиксированным циклом: непрерывная с ежедневными приступами, трехдневная и четырехдневная, и четвертый вид — черная рвота, или желтая лихорадка. Он доказал, что ни одна из них не передается от человека к человеку — доказал, как всегда, в своем неподражаемом стиле. Собрав группу скептически настроенных врачей в военном госпитале в Альгоа, Баллантайн набрал кружку свежих рвотных масс больного желтой лихорадкой и залпом выпил. Свидетели отчаянного поступка со жгучим нетерпением ждали кончины безумца и с трудом скрыли разочарование, когда у него не проявилось никаких болезненных симптомов. Через неделю ученый преспокойно отправился путешествовать по Африке. Этот эпизод, как и многие другие, вошел в легенды. Такие, как Фуллер Баллантайн, чаще вызывают восхищение, чем любовь.

В своих книгах отец Робин утверждал, что лихорадкой можно заразиться лишь при вдыхании ночного воздуха в тропической местности, особенно вблизи болот и других обширных водоемов со стоячей водой. Некоторые люди, впрочем, от природы устойчивы к болезни, и эта невосприимчивость, возможно, передается по наследству. Баллантайн приводил в пример африканские племена, живущие в малярийных зонах, а также свою семью и родственников жены, которые проработали в Африке шестьдесят лет и почти не болели.

Он утверждал также, что выжившие приобретали частичный иммунитет, а умирали в большинстве своем только что приехавшие. В 1832‑м некий Натаниэль Айзекс вышел из Порт‑Наталя с отрядом из двадцати человек. Недавно прибывшие в Африку белые направлялись охотиться на гиппопотамов в болотистом устье реки Сент‑Люсии. В течение четырех недель девятнадцать человек умерли, а сам Айзекс и еще один оставшийся в живых охотник оправились от болезни лишь через год.

Баллантайн доказывал, что таких потерь можно избежать. Профилактическое и лечебное средство известно уже сотни лет под разными названиями: перуанская кора, кора чингоны, а в новое время — хинный экстракт, как назвали его братья‑квакеры Люк и Джон Говарды, изготовившие это лекарство в виде порошка. Принимаемое внутрь по пять гран в день, оно надежно предохраняет от недуга, а если впоследствии заражение и происходит, то лихорадка выражается в легкой форме, не более опасной, чем обычная простуда, и быстро излечивается дозой в двадцать пять гран хинина.

Конечно же, выдвигались и обвинения в том, что Фуллер Баллантайн, стремясь осуществить свои грандиозные замыслы, нарочно преуменьшал опасность болезни. Исследователь мечтал об Африке, заселенной британскими колонистами, несущими на дикий континент истинную веру и все блага просвещения и цивилизации. Злосчастная экспедиция на Замбези имела целью осуществление этой мечты: великая река должна была служить прямым широким путем к высоким плоскогорьям со здоровым климатом во внутренней части страны, где и будут селиться англичане, изгоняя работорговцев, склоняя к миру и порядку воинственные племена, возделывая нетронутые земли. Однако благородные стремления ученого погибли на непроходимых порогах и стремнинах ущелья Кабора‑Басса.

Ощущая себя в какой‑то степени предательницей, Робин вынуждена была признать, что в нападках на отца, возможно, содержалась доля правды. В детстве она наблюдала приступ малярийной лихорадки, прихватившей отца в середине английской зимы. Это было совсем не похоже на обычную простуду. Как бы то ни было, никто из медиков не подвергал сомнению авторитет Фуллера Баллантайна как одного из ведущих мировых авторитетов в области диагностики и лечения тропической лихорадки. Робин, свято выполняя его рекомендации, прописала ежедневную дозу в пять гран хинина себе, Зуге, а также, невзирая на протесты, и капитану Кодрингтону. С готтентотскими мушкетерами, однако, у нее ничего не вышло. После первой же дозы Ян Черут зашатался, схватился за горло и, закатив глаза, стал клясться всеми готтентотскими богами, что его отравили. Сержанта спасла лишь стопка корабельного рома, однако после этого ни один из готтентотов не желал притрагиваться к белому порошку даже в обмен на выпивку. Робин оставалось лишь надеяться, что они уже обладают иммунитетом, о котором говорил отец.

Запаса хинина должно было хватить до конца экспедиции, года на два, и Робин не стала навязывать его матросам, успокаивая свою совесть тем, что команде не придется проводить ночи на берегу и подвергаться воздействию малярийных испарений. Она убедила Клинтона Кодрингтона бросить якорь на дальнем рейде, где морской бриз освежал воздух и куда не долетали тучи москитов и других насекомых.

Ночью с берега донеслись звуки музыки, пьяный смех и визг женщин. Огни портовых кабачков и борделей были так же неотразимы для готтентотских воинов, как свеча для мотылька. Вес и тепло припрятанного золотого соверена — щедрого аванса, выданного майором каждому, — делали соблазн еще невыносимее.

Незадолго до полуночи Зугу разбудил сержант Черут с искаженным от ярости лицом.

— Они ушли!

— Кто? — поморщился Зуга спросонья.

— Они плавают, как крысы! — бушевал Черут. — Все ушли пьянствовать и шляться по бабам. — Мысль об этом была для него нестерпимой. — Их надо вернуть, иначе они пропьют последние мозги и подцепят дурную болезнь!

К ярости сержанта явно примешивалась зависть. Едва они с майором оказались на берегу, в глазах готтентота вспыхнуло безумие. Безошибочный инстинкт вел Черута в портовые притоны самого низкого пошиба.

— Входите вы, хозяин, — сказал он Зуге. — Я подожду у черного хода.

Со зловещей ухмылкой готтентот взвесил в руке короткую крепкую дубинку.

Табачный дым и алкогольные пары стояли стеной. Четверо дезертиров заметили майора, едва он появился в желтом свете фонаря, и кинулись к выходу, переворачивая столы. Сбившись в кучу у задней двери, они гурьбой вывалились в ночную тьму.

Зуге потребовалось немало времени, чтобы пробиться сквозь толпу. Женщины самых разных оттенков — от золотистого до угольно‑черного — протягивали руки, бесстыдно щипая его за интимные места, мужчины нарочно преграждали дорогу, и лишь когда майор выхватил из‑за пояса «кольт», угрюмо расступились. За дверью черного хода стоял сержант, рядом в пыли и грязи лежали в ряд четверо готтентотов.

— Ты их не убил? — встревожился Зуга.

— Nee wat! Их головы — сплошная кость. — Черут сунул дубинку за пояс и нагнулся, чтобы поднять первого.

Сила его была невероятна для такого маленького роста. По одному, закинув за плечо, словно соломенные матрацы, он перенес бесчувственных воинов на берег и свалил в поджидавший вельбот.

— Теперь поищем остальных.

Они выследили всех, поодиночке или парами, выловили их в игорных притонах и кабаках, а последнего, девятого, вытащили из объятий огромной голой сомалийки в глинобитной лачуге, крытой рифленым железом, на самом краю порта.

На рассвете Зуга устало выбрался из вельбота на палубу «Черной шутки» и пинками загнал девятерых готтентотов в носовой кубрик. Озлобленный, с покрасневшими глазами и ломотой в теле, майор направился было к себе в каюту, как вдруг понял, что давно не слышал громкого голоса и язвительных шуток старого сержанта. На обратном пути Яна Черута в шлюпке не было.

В самом решительном настроении Зуга переправился на берег и по утопающим в грязи узким переулкам побрел к глинобитной хижине под железной крышей. Тела ее обитательницы хватило бы на четырех Янов Черутов: настоящая гора черной плоти, блестящая от масла, — каждое из широко расставленных бедер толще мужской талии, груди величиной с голову. Маленький сержант зарылся между ними, словно решил утонуть в этих жарких изобильных телесах, поглощавших его экстатические крики.

Женщина нежно смотрела на него сверху вниз, со снисходительной улыбкой разглядывая мужские ягодицы. Тощие, бледно‑желтые, они двигались туда‑сюда с невероятной скоростью, заставляя колыхаться пышную плоть великанши и распространяя волны возбуждения от слоновьих бедер и висячих складок живота вверх к гигантским грушеобразным грудям.

На обратном пути маленькая фигурка сержанта, скорчившаяся на носу вельбота, внушала жалость. Печаль и упадок сил после успешной случки усугублялись головной болью и звоном в ушах. Только у англичан есть обычай неожиданно сжимать кулак и бить им сильнее дубинки или брошенного камня. Уважение Яна Черута к новому хозяину росло день ото дня.

— Ты должен быть примером для солдат! — рычал Зуга, втаскивая его по трапу за шиворот.

— Знаю, хозяин, — горестно согласился маленький сержант. — Просто я влюбился.

— И до сих пор влюблен? — угрюмо поинтересовался Зуга.

— Нет, хозяин, любовь со мной надолго не задерживается, — поспешно заверил Черут.

— У меня есть средства, — серьезно произнес Клинтон Кодрингтон. — Еще будучи гардемарином, я всегда откладывал часть жалованья, а в последние годы мне везло с призовыми деньгами. Вместе с наследством, полученным от матери, это позволит мне достойно содержать жену.

Они присутствовали на званом обеде в резиденции португальского губернатора, и знаменитое «Винью верде», молодое вино, сопровождавшее трапезу из сочных даров моря и безвкусной жилистой говядины, придало Клинтону храбрости. Он предложил Робин перед возвращением на корабль осмотреть столицу португальских владений на восточном побережье африканского континента. Изрядно потертый экипаж губернатора громыхал по разбитым дорогам, покрытым помоями, льющимися из переполненных сточных канав. Следом увязалась шумная стайка оборванных детишек: они бежали, пританцовывая, стараясь угнаться за костлявым мулом, тащившим экипаж, и протягивали за милостыней грязные ручонки с розовыми ладонями. Солнце жгло невыносимо, но еще невыносимее была вонь.

В конце пути Кодрингтон с облегчением помог Робин выйти из коляски, бросил в грязь пригоршню медных монет, чтобы отвлечь попрошаек, и поспешно укрылся со своей спутницей в прохладном сумраке католического собора. Это было самое величественное здание в городе — стройные башни и шпили торжественно возвышались над окружающим скоплением лачуг.

Впрочем, и здесь Робин оказалось непросто сосредоточиться на признаниях Клинтона. Вокруг пестрели всевозможные папистские атрибуты: грубо размалеванные идолы, святые и непорочные девы, аляповатые краски, пышная позолота. Всепроникающий запах ладана и мерцание множества свечей отвлекали, хотя капитан говорил как раз то, что ей хотелось.

В то утро у нее случился внезапный приступ рвоты, и легкая тошнота давала о себе знать даже теперь. Как врач, Робин хорошо понимала, что это значит, и, готовясь к визиту в замшелый губернаторский дворец, решила, что пора брать инициативу в свои руки. Время поджимало.

Когда Зуга еще жил у дяди Уильяма в Кингс‑Линне, она как‑то нашла на письменном столе среди военных трактатов дешевый бульварный роман весьма сомнительного содержания. Украдкой пролистав его, Робин узнала, что женщины часто соблазняют мужчин, и наоборот. К сожалению, автор не дал подробного описания самого процесса. Она не была уверена, можно ли делать это в экипаже и нужно ли по ходу дела что‑нибудь говорить, но Клинтон решительным объяснением избавил ее от необходимости экспериментировать. Однако радость была несколько омрачена, поскольку перспектива соблазнения успела приобрести немалую привлекательность.

Кодрингтон заговорил снова, и Робин с внимательным выражением на лице приготовилась подбадривать кавалера кивком или жестом.

— Хоть я и не имею влиятельных друзей, мой послужной список позволяет надеяться, что жалованье останется высоким. Пускай это прозвучит нескромно, однако я уверен, что к пятидесяти годам, а то и раньше, подниму над своим кораблем вымпел командующего эскадрой.

Так похоже на него: строить планы на двадцать пять лет вперед. Робин с трудом подавила раздражение — она предпочитала жить настоящим или по крайней мере ближайшим обозримым будущим.

— Хочу отметить, что супруга адмирала занимает высокое общественное положение, — самодовольно продолжал Кодрингтон.

Раздражение в душе Робин разгоралось сильнее. Она сама стремилась завоевать положение в обществе — как борец с работорговлей, специалист по тропической медицине, знаменитый автор книг об Африке!

Не сдержавшись, она заметила мягко и кротко:

— Женщина может и сама делать карьеру, не только быть женой.

Клинтон чопорно выпрямился.

— Место жены — дома, — заученно произнес он.

Робин хотела было возразить, но удержалась. В ее положении лучше не спорить.

Клинтон продолжал, ободренный ее молчанием:

— Для начала обзаведемся маленьким уютным домиком — в Портсмуте, рядом с гаванью. Конечно, когда появятся дети, подыщем более подходящее жилище…

— Вы хотите детей? — все так же кротко спросила она, но щеки ее вспыхнули.

— О да, конечно. По одному в год.

Робин вспомнила свою работу в кварталах бедноты и бледных неряшливых женщин в окружении бесчисленного потомства: на руках, у ног и следующий непременно на подходе. Она невольно содрогнулась.

— Вам холодно? — забеспокоился Клинтон.

— Нет‑нет, пожалуйста, продолжайте.

Робин почувствовала себя в ловушке и уже в который раз прокляла жалкую роль, навязываемую обществом женскому полу.

— Мисс Баллантайн… доктор Баллантайн… я вот что хочу сказать… вы окажете мне великую честь, если согласитесь стать моей женой.

Теперь, когда главные слова были наконец произнесены, она вдруг почувствовала растерянность и смутилась вполне искренне.

— Капитан Кодрингтон, это так неожиданно…

— Не вижу причин. Мое восхищение вами очевидно, а в тот день вы дали мне надежду… — Он запнулся, потом торопливо закончил: — Вы даже позволили вас обнять!

Робин с трудом сдержала смех — знал бы он, какие планы она строит! — и спросила торжественно, под стать Клинтону:

— Когда же вы планируете свадьбу?

— Ну, по возвращении в…

— На Занзибаре есть британский консул, — поспешно заметила Робин. — Вы ведь направляетесь туда, правда? Он может совершить церемонию.

Лицо капитана расплылось в счастливой улыбке.

— О, мисс Баллантайн, значит… могу ли я…

Он шагнул к ней, и перед внутренним взором Робин как наяву вспыхнула картина: крошечный домик в Портсмуте, битком набитый маленькими светловолосыми копиями Кодрингтона. Она отшатнулась.

— Мне нужно подумать.

Капитан остановился, лицо его помрачнело.

— Разумеется, — выдавил он.

— Речь идет о перемене всей моей жизни, крушении планов. Экспедиция… Это трудное решение.

— Я готов ждать год, даже больше! — воскликнул Клинтон. — До конца экспедиции, сколько угодно!

У Робин что‑то екнуло внутри.

— О нет, мне нужно всего несколько дней. — Она взяла его за руку. — Я дам ответ до прибытия в Келимане, обещаю.

Шейх Юсуф тревожился. Уже девятый день большая дхоу стояла вблизи берега, ее косой треугольный парус на длинной рее безжизненно обвис. Море за бортом было бархатисто‑гладким, а долгими безлунными и безветренными ночами пылало фосфорическим пламенем. Ни малейшая рябь не тревожила поверхности воды. Корабль стоял без движения, словно вкопанный в землю.

Шейх владел целым флотом торговых судов, и за сорок лет избороздил весь Индийский океан. Он знал назубок каждый остров, каждый мыс и все особенности прилива на любом побережье, изучил пути великих течений, как кучер почтовой кареты — все повороты и рытвины на дороге между станциями. Юсуф мог обходиться без компаса и секстанта и, ориентируясь лишь по небесным светилам, преодолевал тысячи миль в открытом океане, чтобы достичь великого Африканского Рога или побережья Индии, а потом вернуться на остров Занзибар. За все сорок лет он не припоминал случая, чтобы в это время года муссон прекратился на восемь дней подряд. Этот ветер всегда дул с юго‑востока — ежедневно, еженощно, час за часом.

С таким расчетом шейх и взял груз, собираясь разгрузиться на Занзибаре не позже чем через шесть дней. Само собой, потери неизбежны, но все было учтено. Самое меньшее десять процентов, а чаще двадцать, тридцать — приемлемо, сорок — возможно, но даже при потере половины груза плавание приносило прибыль.

Но теперь… Юсуф поднял глаза к верхушке мачты, откуда неподвижно свисал пятнадцатифутовый алый стяг занзибарского султана, возлюбленного Аллахом, правителя Омана и обширных земель в Восточной Африке. Флаг полинял и пропитался пылью, как и парус, пройдя вместе с ним уже полсотни таких рейсов. Позади были штили и ураганы, палящее солнце и тропические ливни. Золотая арабская вязь на алом полотнище едва читалась. Шейх давно потерял счет, сколько раз знамя снимали с мачты и несли во главе вооруженной колонны в глубь земли, припавшей к горизонту, сколько раз длинный стяг змеился на ветру, когда корабль проходил под стенами крепости Занзибара…

Шейх с усилием согнал дремоту. Старость берет свое. Он приподнялся на груде подушек и дорогих ковров, расшитых шелком и золотом, и посмотрел вниз. Матросы валялись как мертвецы в тени паруса, обмотав головы грязными бурнусами, спасаясь от жары. «Пусть лежат, — подумал он, — смертным остается только ждать. Все в руках всевышнего».

— Нет Бога, кроме Аллаха, — пробормотал Юсуф, — и Магомет пророк его.

Что толку спорить с судьбой? Что толку бранить ее или молиться? На все воля Аллаха. Аллах велик.

И все же… Такой выгодный груз попался впервые за тридцать лет, и так дешево! Триста тридцать черных жемчужин, идеально сложенных… И молодых, ни одной старше шестнадцати лет, Аллах свидетель! Все из неведомого народа, живущего где‑то далеко на юге, где Юсуф никогда не бывал. Лишь в этом году он услышал о новом источнике черного жемчуга за Дьявольскими горами, откуда еще никто не возвращался.

Новые люди — совсем не то, что худосочный народец Озерного края. Самый выгодный товар: стройные, высокие и сильные, лица круглые, как полная луна, зубы белые и крепкие…

Шейх Юсуф клюнул носом, склонившись над кальяном. Вода в чаше тихо булькала, дым медленно поднимался кверху, белая борода в уголках рта окрасилась желтым. С каждой затяжкой шейх ощущал, как восхитительное забытье наполняет дряхлое тело, смягчая холод старости, все больше остужающий кровь.

Уши резанул пронзительный вопль, перекрывая тихий гул, который обволакивал дхоу, день и ночь поднимаясь из невольничьего трюма. Юсуф вынул изо рта мундштук, запустил пальцы в спутанную белую бороду и наклонил голову, прислушиваясь. Вопль не повторился. Возможно, это был последний крик одной из его прекрасных черных жемчужин.

Шейх вздохнул. С каждым днем штиля гул из‑под палубы доносился все тише. Его громкость позволяла с хорошей точностью прикинуть потери: утрачена половина, не меньше. Еще четверть погибнет в пути на Занзибар, многие умрут и после высадки. Рынок примет лишь самых крепких, да и тех придется долго лечить.

Другим показателем потерь, хотя и не столь точным, был запах. Кое‑кто умер в самый первый день, а жара стояла невыносимая, даже здесь, на палубе. Трупы в трюмах, вероятно, уже раздулись вдвое. Такой вони шейх не мог припомнить за все сорок лет. Жаль, что никак нельзя убрать тела, это можно будет сделать только в порту.

Шейх Юсуф торговал исключительно молодыми женщинами. Они меньше ростом и гораздо выносливее, чем мужчины того же возраста, их можно загружать плотнее. К тому же удалось уменьшить межпалубное расстояние на шесть дюймов, что позволило уместить лишнюю палубу.

Женщины способны дольше мужчин обходиться без воды — они накапливают жир на бедрах, ягодицах и груди, а затем, подобно верблюду в пустыне, расходуют запасы. Это важно, потому что переход через Мозамбикский пролив даже при самом благоприятном ветре и приливе занимает не меньше пяти дней. Мужчин, предназначенных для продажи в Китай и на Дальний Восток, трудно было сохранить и по другой причине: китайцы покупали только кастрированных рабов, справедливо опасаясь кровосмешения с местным населением, а необходимая опасная для жизни операция приводила к дополнительным расходам. Вдобавок на занзибарском рынке молодые женщины стоили почти в два раза больше, чем мужчины.

Прежде чем погрузить рабов, шейх Юсуф всегда выдерживал их по меньшей мере неделю в бараках, позволяя набивать брюхо сколько влезет, потом раздевал догола, оставляя лишь легкие цепи, и с отливом переправлял на дхоу, ожидавшую на мелководье.

Женщин укладывали на голые доски трюма на левый бок с согнутыми коленями, причем каждая животом упиралась в спину своей товарки — вплотную, как ложки в буфете. Через определенные промежутки общая цепь пристегивалась к кольцам в палубе — в том числе и для того, чтобы в бурную погоду тела не перекатывались из стороны в сторону, не сбивались в кучи и не давили друг друга.

Покрыв дно трюма слоем человеческих тел, сверху устанавливали следующую палубу, совсем близко, чтобы нельзя было сесть или перевернуться. На нее укладывали еще слой и так далее. Чтобы добраться до самых нижних палуб, приходилось убирать слой за слоем, а затем снимать промежуточные палубы. Нечего было и пытаться проделать это в море. Впрочем, при устойчивом ветре, когда корабль шел быстро, трюм достаточно проветривался с помощью заборных колпаков из парусины, и жара под палубами становилась переносимой.

Шейх Юсуф вздохнул и поднял старческие слезящиеся глаза к неподвижной голубой линии восточного горизонта.

— Это мой последний рейс, — прошептал он. — Аллах благоволил ко мне, я богатый человек, у меня много сильных сыновей. Он дает мне знак. Да, последний рейс…

Казалось, небо услышало его: алый стяг лениво пошевелился, словно змея, пробуждающаяся от зимней спячки, и свежий ветер коснулся увядшей щеки старика.

Юсуф вскочил с подушек, будто сбросив половину своих лет, и топнул босой ногой по палубе.

— Подъем! — крикнул он. — Вставайте, дети мои! Ветер! Ветер!

Пока команда поднималась на ноги, шейх сжал в руке длинный румпель и, откинув голову, стал следить, как надувается парус, а толстый ствол грот‑мачты медленно клонится к горизонту, внезапно потемневшему от грозового пассата.

Клинтон Кодрингтон опять проснулся среди ночи: один и тот же кошмар постоянно преследовал его. Капитан, весь в поту, лежал на узкой деревянной койке, стараясь прийти в себя, но на этот раз запах не исчезал. Наконец, накинув плащ на голые плечи, Клинтон поднялся на палубу.

Запах долетал из темноты порывами. Теплый влажный пассат, пропитанный йодом и солью — аромат моря — внезапно приносил откуда‑то густую вонь. Раз учуяв, такое невозможно забыть до самой смерти. Миазмы от экскрементов и гниющего мяса — как возле клетки с хищными зверями, которую никогда не чистили. Кошмар навалился всей своей тяжестью.

Десять лет назад Клинтон, тогда еще юный гардемарин, служил на «Дикой утке», одной из первых канонерских лодок сторожевой эскадры, и они захватили в северных широтах невольничий корабль. Шхуна водоизмещением в триста тонн из Лиссабона шла под бразильским флагом и называлась, как ни странно, «Белая ласточка». Клинтона назначили капитаном призовой команды и приказали отвести судно в ближайший португальский порт для рассмотрения дела Смешанной судебной комиссией.

Они находились в сотне морских миль от бразильского побережья — «Белая ласточка» с пятьюстами черными невольниками на борту почти пересекла океан. В соответствии с приказом Кодрингтон развернул шхуну и повел к островам Зеленого мыса, но по пути провел три дня в мертвом штиле и с трудом вырвался из его удушливой хватки.

В порту Прая на главном острове Сантьяго Клинтону не позволили выгрузить рабов, и судно стояло на рейде шестнадцать дней в ожидании решения. Хозяева «Белой ласточки» не теряли времени даром, и в конце концов председатель комиссии решил, что дело не входит в его компетенцию. Временному капитану было приказано плыть обратно в Бразилию и обратиться к тамошним властям.

Кодрингтон, однако, хорошо понимал, чего можно ожидать от бразильского суда, и предпочел взять курс к острову Святой Елены, где правили британцы. Таким образом, несчастным невольникам пришлось снова пересекать экватор. К тому времени как корабль с грузом человеческого горя бросил якорь на рейде Джеймстауна, в живых осталось двадцать шесть рабов, и с тех пор запах невольничьего судна преследовал Кодрингтона в кошмарах.

И вот теперь из ночной тропической тьмы доносилась та же, ни с чем не сравнимая, чудовищная вонь. С усилием прогнав кошмарные видения, Кодрингтон отдал команду развести пары и ждать рассвета.

Шейх Юсуф, не веря своим глазам, вглядывался в темный силуэт на горизонте. О Аллах, не покинь своего верного раба!

Чужое судно находилось милях в пяти, едва различимое в розовом свете зари, но шло навстречу быстро. Буйный пассат относил в сторону над зелеными водами пролива толстый столб черного дыма и раздувал флаг на мачте. Глядя в старинную, обтянутую кожей и окованную латунью трубу, шейх ясно различал белоснежное поле с ярким алым крестом.

Ненавистный символ высокомерных воинственных пришельцев, тиранов морских путей, завоевателей целых континентов! Такие канонерки заходили и в Аден, и в Калькутту, такой же флаг развевался в любых, самых дальних уголках морей, где доводилось плавать шейху…

Все кончено! Юсуф переложил руль — злосчастный рейс подходил к концу. Дхоу неохотно развернулась, треща всем корпусом, огромный парус опал, теряя ветер, дувший в корму.

А ведь риск казался совсем пустяковым. Договор, подписанный с занзибарским консулом неверных, позволял вести торговлю черным жемчугом между любыми из владений султана, при условии что заниматься этим прибыльным делом будут только оманские арабы. Под флагом султана не смел плавать ни христианин, ни даже обращенный мусульманин, а самим арабам разрешалось вести торговлю только в пределах султанских владений. Договор тщательно определял эти пределы… И вот шейх Юсуф с грузом из трехсот тридцати живых, умирающих и мертвых невольниц наткнулся на канонерку в ста пятидесяти милях южнее самых дальних границ. «Воистину пути Аллаха неисповедимы и недоступны людскому пониманию», — думал шейх с легким привкусом горечи, мрачно налегая на руль и поворачивая дхоу к берегу.

На носу канонерской лодки грохнула пушка, в воздух взвился столб порохового дыма, белый, как крыло морской птицы в лучах рассветного солнца. Шейх Юсуф яростно сплюнул за борт.

— Эль‑Шайтан, дьявол! — смачно выругался он, впервые употребив прозвище, под которым капитан Клинтон Кодрингтон станет известен на всем восточном побережье, от Мозамбикского пролива до Африканского Рога.

Бронзовый винт под кормой «Черной шутки» оставлял длинный бурлящий след. Пока корабль шел под гротом и кливером, но Кодрингтон готовился убавить паруса для удобства боя, как только изменит курс судна с учетом передвижений противника.

Зуга и Робин следили за погоней с юта. Сдержанное деловитое возбуждение, охватившее весь корабль, заразило и их. Когда дхоу повернула, Зуга громко рассмеялся и воскликнул:

— Ату их!

Клинтон глянул на него с заговорщической усмешкой:

— Это невольничий корабль. Этот поворот отметает все сомнения, не говоря уже о запахе.

Робин подалась вперед, всматриваясь в грязное суденышко с полинялым залатанным парусом. Некрашеный дощатый корпус напоминал зебру, весь испещренный полосами человеческих испражнений и отбросов. Вот он, воочию — невольничий корабль со страшным грузом на борту! Надо сохранить в памяти каждую мелочь, чтобы позже записать в дневнике.

— Мистер Денхэм, дайте еще выстрел, будьте добры! — скомандовал Клинтон.

Носовое орудие послушно громыхнуло, но дхоу не меняла курса.

— Приготовиться спустить шлюпку!

Клинтон обернулся и оглядел абордажную команду, выстроенную с саблями и пистолетами на шкафуте под командованием молодого мичмана. Капитан с радостью возглавил бы захват, но его рука все еще висела на перевязи, и швы не зажили. Чтобы в бурном море взять дхоу на абордаж и сражаться с ее матросами, требовались обе руки. Пришлось передать командование Феррису.

Капитан перевел суровый взгляд на дхоу:

— Они хотят выброситься на мель.

Все молчали, глядя, как невольничий корабль несется к берегу.

— Но там же коралловый риф!

Робин указала на черные точки в четверти мили от берега. Они напоминали ожерелье из акульих зубов. Волны прибоя, подхлестываемые ветром, разбивались о них тысячами бурунов.

— Да, — кивнул Клинтон. — Они загонят судно на коралловые рифы, а сами уйдут через лагуну.

— Но что будет с рабами? — в ужасе спросила Робин.

Ей никто не ответил.

«Черная шутка» упорно продвигалась вперед, но ветер дул противнику прямо в корму. Длинный гик арабской дхоу вывернулся вбок, огромный косой парус вздулся пузырем, почти касаясь воды. Корабль несся на рифы.

— Мы могли бы отрезать их, — громко сказал Зуга.

Клинтон сердито покачал головой:

— Не успеем.

Тем не менее капитан держал курс преследования до самой последней минуты, и дхоу прошла всего ярдах в двухстах перед носом канонерки — так близко, что можно было различить лицо рулевого. Тощий араб в длинном ниспадающем бурнусе носил феску с кисточкой — знак паломничества в Мекку. На его поясе блестела золотой филигранью рукоять кривого кинжала шейхов, белая клочковатая борода развевалась по ветру. Налегая на длинный румпель, старик оглянулся на черный корабль преследователей.

— Подстрелить бы мерзавца! — прорычал Зуга.

— Слишком поздно, — вздохнул Клинтон.

Дхоу прошла мимо, острые клыки коралловых рифов торчали совсем близко.

— Носом к ветру! Лечь в дрейф! — скомандовал Клинтон рулевому и обернулся: — Абордажная команда, вперед!

Под скрип шлюпбалок переполненный вельбот исчез за бортом, но дхоу уже бешено раскачивалась в кипящих белых бурунах, окружавших рифы.

За два дня, с тех пор как закончился штиль, пассат нагнал высокую волну. Низкие валы с исполосованными ветром спинами монотонно катились через пролив, но, ощутив близость земли, яростно вздымали грозные темные гребни и тут же разбивались в белую бурлящую пену о черные клыки рифов.

Дхоу поймала высокий вал и, задрав корму, помчалась по нему вниз, как прибойная шлюпка. Старый араб прыгал у румпеля, словно дрессированная обезьяна, пытаясь удержать суденышко на волне, но дхоу, неприспособленная к таким маневрам, строптиво зарылась носом в крутой ревущий склон. Вода хлынула сверху зеленой стеной, дхоу легла на бок, наполовину погрузившись в воду, и налетела на риф с такой силой, что единственная мачта сломалась на уровне палубы и рухнула за борт вместе с парусом и всей оснасткой.

В одно мгновение от корабля остался лишь разбитый корпус. До канонерки отчетливо донесся треск пробитой обшивки.

— Все, упустили! — сердито пробормотал Клинтон.

Арабы прыгали за борт, стараясь поймать волну и перескочить на ней через рифы в тихие воды лагуны. Отчаянно барахтаясь, они один за другим выбирались на берег.

Среди спасшихся оказался и рулевой. Он доковылял до берега, подобрал полы промокшего бурнуса, обнажив тощие ноги, и с проворством дикого козла помчался по белому песку к пальмовой роще.

Шлюпка с вооруженной командой вошла в первую полосу бурунов. Мичман на корме смотрел через плечо, выбирая момент. Дождавшись подходящей волны, вельбот рывком взлетел на ее гребень и приблизился с подветренной стороны к повисшему на рифе остову разбитой дхоу. Мичман и четверо матросов с саблями наголо заскочили на борт, но к тому времени последний араб уже со всех ног бежал по пляжу в четверти мили от них, ища убежище среди пальм.

Мичман повел людей вниз. На борту «Черной шутки» с нетерпением ждали их возвращения, рассматривая покинутое суденышко в подзорную трубу. Через минуту Феррис появился на палубе, торопливо подошел к борту и перегнулся через него: мичмана рвало. Выпрямившись и утерев рот рукавом, он крикнул что‑то гребцам. Вельбот отошел от борта дхоу и стал прорываться сквозь буруны назад к канонерке.

На палубу поднялся боцман. Подойдя к капитану, он почтительно коснулся лба костяшками пальцев.

— Сэр, мичман Феррис говорит, что ему нужен плотник, надо вскрыть палубы для рабов, и еще два человека с кусачками для цепей. — Выпалив это, он замолчал, набирая воздух. — Мичман говорит, под палубами совсем скверно, многих зажало, хорошо бы врача…

— Я готова! — вскинулась Робин.

— Погодите… — начал Кодрингтон, но Робин уже бежала к трапу, подобрав юбки.

— Я пойду с сестрой! — шагнул вперед Зуга.

— Отлично, Баллантайн, очень вам благодарен, — кивнул Клинтон. — Передайте Феррису, что скоро прилив, сегодня полнолуние, а там в трюме пробоина. Приливная волна здесь поднимается на двадцать два фута. У него в запасе меньше часа.

На палубе появилась Робин, уже в брюках и с черным кожаным саквояжем. Моряки на палубе с любопытством уставились на ее ноги, но она, не обращая внимания, поспешила к борту. Молодая женщина оперлась на руку боцмана и спустилась в вельбот, следом за ней — Зуга, забравший саквояж.

Мчаться на волнах прибоя было одновременно и страшно, и весело. Вельбот угрожающе зарывался носом, вода у бортов шипела и пенилась. Наконец вельбот закачался у тяжело покосившегося борта дхоу.

Палуба, залитая водой, так накренилась, что Робин пришлось карабкаться на четвереньках. При каждом ударе волн корпус трясся, омываемый новыми потоками воды.

Мичман с абордажной командой снял люки главного трюма. Приблизившись, Робин чуть не задохнулась от густой вони, поднимавшейся из квадратного проема. Она полагала, что давно привыкла к запахам смерти и разложения, но ничего подобного ей испытывать не доводилось.

— Вы привезли кусачки? — спросил мичман, бледный от подступившей тошноты и ужаса.

Тяжелый инструмент обычно использовали для срезания вант и фалов с судна, потерявшего мачты. Двое мужчин подняли через люк связку маленьких черных тел, скованных друг с другом у запястий и лодыжек звенящими черными цепями, и принялись за работу. Это напомнило Робин бумажных кукол, которых она в детстве вырезала из сложенного в несколько раз листа бумаги, который потом растягивала, получая цепочку одинаковых фигурок. Кусачки разрубали легкие цепи, разделяя безжизненные крошечные тела.

— Это же дети! — в слезах воскликнула Робин.

Матросы работали в мрачном молчании. Они вытаскивали невольниц из трюма, освобождали от оков и опускали на мокрую палубу. Робин подхватила первую, иссохшую как скелет и покрытую с головы до ног коркой засохших рвотных масс и нечистот. Мертвые глаза бессмысленно смотрели вверх.

— Нет.

Никаких признаков жизни. Даже глазные яблоки уже высохли. Робин опустила безжизненную голову на палубу, и матрос оттащил труп.

«Нет». Снова «Нет». Некоторые тела оказались совсем разложившимися. По приказу мичмана матросы начали сбрасывать трупы за борт, чтобы освободить место для новых.

Робин нашла первую живую пленницу — пульс несчастной бился едва заметно, дыхание чуть теплилось, и ясно было, что она не выживет. Робин торопилась, стараясь выкроить время для тех, у кого оставались шансы.

В борт дхоу ударила высокая волна. Корпус резко накренился, глубоко внутри послышался треск ломающейся древесины.

— Быстрее, прилив начинается! — крикнул мичман.

Из трюма доносился грохот кувалд и лязг железа: плотники снимали невольничьи палубы.

Зуга, обнаженный до пояса, тоже спустился вниз, возглавив атаку на деревянные баррикады. Майор привык командовать, и матросы сразу же признали его лидерство.

Суматоха напоминала Робин деревенский грачевник на закате: резкие крики возвращающихся птиц и ответный писк птенцов в гнездах. Качка, треск ломающегося дерева и потоки холодной соленой воды пробудили черных невольниц от летаргии приближающейся смерти. Холодная вода проникала в трюм, и многие из тех, кто лежал в самом низу, поняли, что на борту спасательная команда, и громко звали на помощь, собрав в угасающей надежде последние силы.

Вельбот, причаленный к борту невольничьего корабля, наполнился истощенными телами‑скелетами, в которых еще теплилась жизнь, а на поверхности лагуны, словно поплавки рыбачьих сетей, покачивались сотни раздутых трупов.

— Везите их на корабль, — крикнул мичман гребцам, — и возвращайтесь за новыми.

Новая волна с пышным белым гребнем ударила в борт. Корабль накренился, и лишь острые зубья кораллов, впившиеся в деревянное днище, не дали ему опрокинуться.

— Робин! — крикнул Зуга, высунувшись из трюма. — Ты нам нужна!

Робин кивнула стоявшему рядом матросу:

— Мертва.

Матрос с окаменевшим лицом поднял очередное безжизненное тело и перевалил через борт.

Робин подползла к люку и соскочила внутрь.

После слепящего полуденного солнца тьма казалась абсолютной — пришлось остановиться и дать глазам привыкнуть. Покосившаяся палуба под ногами была скользкой от нечистот, и Робин с трудом удержалась на ногах. Воздух был настолько насыщен миазмами, что в первую минуту она едва не ударилась в панику, ее словно душили мокрой вонючей подушкой. Рванувшись было наверх, к ветру и солнцу, Робин все‑таки взяла себя в руки и сделала первый вдох. Желудок сжался, к горлу подступил горький комок. Доктор с трудом сдерживала рвоту, но, оглядевшись вокруг, тут же забыла о собственных неудобствах.

— Это все последняя волна, — буркнул Зуга, поддерживая сестру за плечи. — Палубы рухнули.

Палубы сложились, как карточный домик. Во мраке со всех сторон торчали острые деревянные обломки, балки скрестились лезвиями ножниц. В маленьких черных тельцах, зажатых, смятых, размозженных, с трудом можно было опознать человеческие останки. Некоторые повисли в воздухе на ножных цепях и слабо корчились, как раздавленные насекомые, или просто раскачивались в такт ударам волн.

— О святая Мария, Матерь Божья, что же мне делать? — в отчаянии шепнула Робин.

Она шагнула вперед и упала, поскользнувшись на толстом слое грязи. Спину и живот пронзила боль, но она заставила себя встать на колени. В этой чудовищной тюрьме собственная боль ничего не значила.

— Как ты? — с тревогой спросил Зуга, но Робин молча отстранила его.

Она поползла в ту сторону, где крик был громче. Ноги девушки были перебиты ниже колен упавшей балкой.

— Можешь сдвинуть? — Робин обернулась к брату.

— Никак, — ответил он, — с этой все кончено. Пойдем, там другие.

— Нет!

Робин полезла на четвереньках за саквояжем. Живот болел ужасно, но она изо всех сил старалась не обращать внимания.

Ей лишь раз в жизни приходилось наблюдать, как ампутируют ноги. Едва операция началась, рабыня оттолкнула матроса, державшего ее, и вцепилась в лицо доктору, как дикая кошка. Однако, не успела Робин освободить другую ногу, как страдалица безжизненно обмякла. Робин, едва сдерживая рыдания, оставила тело висеть в тисках деревянной балки.

Доктор попыталась обтереть руки, окровавленные по локоть. Ладони прилипали друг к другу. Сердце болело от сознания вины перед умершей, которой не удалось помочь. Не в силах пошевелиться, Робин тупо озиралась по сторонам.

Трюм затопило больше чем наполовину, прилив безжалостно наступал.

— Надо выбираться, — окликнул сестру Зуга.

Робин даже не оглянулась. Брат схватил ее за плечо и грубо встряхнул.

— Больше ничего не сделаешь, корабль вот‑вот опрокинется.

Робин смотрела в черную вонючую воду, плескавшуюся под ногами. Из воды высунулась рука — почти детская, с розовой ладонью и тонкими изящными пальчиками, протянутыми в призывном жесте. Железный наручник, слишком большой для тонкого запястья, тянул вниз, и под его тяжестью рука, махнув призывным жестом, медленно ушла под воду. Робин смотрела вслед, не в силах оторвать взгляд…

Зуга рывком поднял ее на ноги.

— Пошли, черт возьми!

Его глаза горели свирепым огнем, лицо было искажено, отражая ужас, испытанный в вонючем полузатопленном трюме.

В разбитый корпус ударила еще одна волна, и хватка кораллов разжалась: затрещало дерево, дхоу покачнулась, черная зловонная вода вспучилась, захлестывая по плечи.

Разбитые невольничьи палубы сгрудились беспорядочным нагромождением досок и рухнули, увлекая за собой новые слои плотно уложенных черных тел.

— Робин! Еще немного, и мы не выберемся.

Карабкаясь по обломкам и телам, Зуга тащил сестру вверх, к квадрату ослепительного солнечного света.

— Их нельзя бросать, — сопротивлялась Робин.

— Им уже не помочь, черт побери! Все разваливается. Пошли!

Она вырвала руку, поскользнулась и упала навзничь. Боль пронзила тело с такой силой, что Робин вскрикнула. Совсем рядом, в груде скованных тел, выделялось лицо. Живое. Робин никогда не видела таких глаз, по‑соколиному ясных, по‑кошачьи свирепых, цвета кипящего меда.

«Эта выживет» — поняла Робин.

— Помоги, Зуга! — крикнула она.

— Робин, ради Бога…

Не слушая, она поползла вперед, протягивая руку к девушке. Палуба резко накренилась, в трюм хлынули новые потоки воды.

— Оставь ее! — крикнул брат.

Прибывающая вода закрутилась мощным водоворотом, поглотив скованную пленницу. Робин принялась отчаянно шарить руками вслепую, но безрезультатно. Сердце подпрыгнуло в панике.

Она попробовала нырнуть и вскрикнула от страшной боли, скрутившей живот. Робин наглоталась воды, но все же ухватила девушку за плечо. Та боролась за жизнь не менее отчаянно.

Вместе они вынырнули, кашляя и отплевываясь. Робин держала лицо девушки над водой и пыталась приподнять ее выше, но цепь не пускала.

— Зуга, помоги!

Новый поток, воняющий сточной канавой, захлестнул, они с головой ушли под воду. Робин решила, что им уже не выбраться, но упрямо барахталась, одной рукой обхватив рабыню под мышками, а другой — приподняв ей подбородок. Рядом появился Зуга. Он дважды обмотал цепь вокруг запястья и налег на нее всем весом, возвышаясь в сумраке трюма как башня. Свет из люка резко очерчивал напряженные мышцы на мокрых руках и плечах. Зуга натягивал цепь, раскрыв рот в беззвучном крике, на горле набухли синеватые жилы.

Новая волна. На этот раз Робин оказалась не готова и вода обожгла легкие. Чтобы приподняться и сделать вдох, пришлось бы выпустить тело рабыни, но Робин упрямо вцепилась в нее, готовая утонуть, но не дать погибнуть невинной малютке, в глазах которой светилась яростное стремление к жизни. Ее можно спасти, и надо спасти — хотя бы одну‑единственную из нескольких сотен!

Волна схлынула. Зуга по‑прежнему был рядом. Вода струилась по его телу, мокрые волосы застилали лицо и глаза. Он переступил, упершись ногами в тяжелую балку, и снова рванул цепь, зарычав от нечеловеческого усилия.

Круглая скоба, крепившая цепь к палубе, выскочила, и Зуга вытащил обеих женщин из воды. Цепь вытянулась следом за ними футов на десять и снова застопорилась, держась за следующее кольцо.

Робин и не подозревала, что Зуга так силен. Она ни разу, с самого детства, не видела брата раздетым и не догадывалась, что его мускулатура сделала бы честь профессиональному боксеру. Тем не менее на второй такой рывок сил уже не осталось. Брат выкрикнул что‑то, в отверстии люка показался молодой мичман. «Не всякий храбрец сюда спустится», — подумала Робин. С тяжелыми кусачками в руках моряк пробрался к людям, ожидавшим на дне трюма.

Корпус накренился сильнее, вода забурлила, жадно поглощая тела. Не вытяни Зуга цепь, девушки утонули бы. Брат склонился над Робин, помогая держать голову рабыни над водой. Мичман нащупал звено цепи и приладил к нему кусачки, но от тяжелой работы лезвия покоробились и сил у юноши не хватало. Зуга отстранил его и взялся сам.

На плечах его вздулись мускулы, и цепь распалась с металлическим лязгом. Зуга перерезал ее у запястья и лодыжки девушки, бросил кусачки, подхватил хрупкое обнаженное тело и, отчаянно барахтаясь, стал пробираться к люку.

Робин пыталась не отставать, но глубоко внутри ее что‑то вдруг порвалось, трескаясь, как хрупкий пергамент. Боль пронзила тело насквозь. Согнувшись пополам, молодая женщина схватилась за живот, не в силах двинуться с места. Волна сбила с ног, поволокла через разбитые доски в темную глубину. Сознание потускнело. Сдаться было легче всего, но Робин, собрав в кулак всю злость и упорство, боролась со стихией и продолжала сопротивление даже тогда, когда Зуга схватил ее и потащил наверх, к свету.

Они выползли наружу, но палуба вдруг встала дыбом, катапультировав их через борт, в ледяную зеленую воду.

Дхоу перевернулась, последние стоны в трюме стихли. Волны били, как удары молота, и корпус начал распадаться на куски. Робин и Зуга, цепляясь друг за друга, всплыли на поверхность. Над ними нависал борт вельбота. Мичман пошел на отчаянный риск, подойдя вплотную к рифам. Сильные руки протянулись к тонувшим и втащили на борт. Перегруженный вельбот угрожающе накренился, но команда вовремя развернула его носом к очередному бурлящему гребню. Матросы отчаянно работали веслами, выдерживая курс.

Робин подползла к груде тел на дне шлюпки. От радости, что спасенная ею невольница тоже на борту, доктор забыла про боль в измученных легких и страшную резь в животе. Она перевернула девушку на спину и приподняла ей голову, защищая от ударов о доски. Крутые валы швыряли суденышко из стороны в сторону. Судя по широким бедрам, девушка была старше, чем казалось сначала, хотя тело ее высохло и исхудало. «Ей не меньше шестнадцати», — подумала Робин и прикрыла тело брезентом от мужских взглядов.

Девушка открыла глаза и посмотрела на Робин. Глаза сохранили свой темно‑медовый цвет, свирепость во взгляде растаяла, сменившись каким‑то другим чувством.

— Нги йа бонга, — прошептала она, и Робин вдруг осознала, что понимает.

В совсем другой стране другая женщина, Хелен Баллантайн, твердила дочери те же самые слова, пока Робин не заучила их накрепко.

— Нги йа бонга — слава тебе!

Робин попыталась ответить, но разум ее был измучен не меньше, чем тело, да и язык она учила очень давно и в иной обстановке, поэтому слова вспоминались с трудом. Запинаясь, она наконец произнесла:

— Велапи уэна. — Кто ты и откуда?

Спасенная девушка изумленно вытаращила глаза.

— Ты! — прошептала она — Ты говоришь на языке людей!

* * *

На борт подняли всего двадцать восемь живых невольниц. К тому времени как «Черная шутка» развела пары и, отвернув от берега, снова легла на курс, корпус дхоу совершенно развалился. На волнах, разбивавшихся о рифы, качались деревянные обломки. Наверху с пронзительными криками парили морские птицы. Они хрипло ссорились над ужасными останками, смешанными с мусором, резко падали вниз, чтобы схватить лакомый кусок, и снова взмывали, изящно разворачивая веером перламутровые крылья.

В глубоких водах за рифами собирались стаи акул. Тупые треугольники спинных плавников возбужденно сновали туда‑сюда, рассекая зеленые волны. Время от времени похожее на торпеду тело в приступе жадности взлетало из воды и обрушивалось вниз с пушечным грохотом.

Двадцать восемь из нескольких сотен — это не так уж много, думала Робин, ковыляя вдоль вереницы еле живых тел. Каждый шаг давался нелегко, отзываясь болью во всем теле. Состояние несчастных внушало отчаяние. Было видно, что многие из них примирились со смертью. Робин читала труды отца о лечении африканцев и знала, насколько важна для первобытных народов воля к жизни. Если человек хочет умереть, ничто его не спасет, даже если он совершенно здоров.

В первую же ночь, несмотря на неустанное внимание доктора, двадцать две девушки умерли, и их тела пришлось бросить за борт. Остальные к утру впали в кому, у них началась лихорадка от почечной недостаточности: лишенные жидкости почки атрофировались и больше не отфильтровывали отходы организма. Помочь могло только одно средство — заставлять больных пить.

Маленькая нгуни продолжала бороться со смертью. Робин была уверена в ее принадлежности к этой группе народностей, хоть и не могла определить племя точно. Существовало множество диалектов основного языка зулусов, а произношение девушки звучало непривычно. Робин старалась почаще разговаривать с больной, чтобы помочь ей сохранить ясность сознания и поддержать горячее стремление выжить. Она испытывала к ней почти материнскую привязанность, хотя и старалась поровну распределять внимание между всеми пациентами. Робин неизменно возвращалась туда, где под брезентовым навесом лежала нгуни, и подносила к ее губам кружку с подслащенной водой.

Словарь их общения насчитывал всего несколько сотен слов, и пока девушка отдыхала после очередного болезненного глотка, они обменивались краткими фразами.

— Меня зовут Джуба, — прошептала нгуни, отвечая на вопрос Робин.

Звук этого имени на мгновение перенес Робин в далекое детство, напомнив уютное воркование сизых голубей в ветвях диких смоковниц, которые окружали миссию, где она родилась.

— Голубка, — повторила она. — Красивое имя.

Девушка застенчиво улыбнулась и продолжила рассказ сухим сдавленным шепотом. Робин не все разбирала, но слушала и соглашалась, с горечью понимая, что смысл постепенно исчезает, что Джуба бредит и беседует с призраками прошлого. Лицо нгуни исказилось гневом и страхом, она отталкивала кружку, давясь крошечными глотками жидкости, что‑то неразборчиво бормотала и вскрикивала.

— Тебе надо отдохнуть, — убеждал сестру Зуга. — Сидишь с ней уже двое суток почти без сна. Ты себя убьешь.

— Я хорошо себя чувствую, — оправдывалась Робин, но осунувшееся и бледное лицо опровергало ее слова.

— По крайней мере перейди с ней в каюту. Я помогу.

К тому времени из всех невольниц в живых осталась одна Джуба, все остальные отправились за борт и стали пищей акул, не отстававших от корабля.

— Хорошо, — согласилась Робин.

Зуга взял нгуни на руки и спустился с юта, где она лежала под наспех сколоченным навесом. Стюард принес парусиновый матрас, набитый соломой, и положил на пол в тесной каюте доктора. Зуга опустил на матрас обнаженное тело.

Робин мечтала растянуться на узкой койке и немного отдохнуть, но хорошо понимала, что если хоть на минуту расслабится, то сразу же забудется мертвым сном и оставленная без присмотра пациентка наверняка умрет.

Доктор села, скрестив ноги, на соломенный тюфяк, прислонилась спиной к сундуку и, посадив девушку к себе на колени, стала каплю за каплей вливать ей в рот питательную жидкость. Час проходил за часом, дневной свет в единственном иллюминаторе сменился алым заревом короткого тропического заката и быстро угас. В каюте стемнело, и вдруг Робин ощутила, как ей на колени, пропитав юбки, полилась обильная теплая струя. По каюте разнесся резкий запах аммиака.

— Благодарю тебя, Господи! — прошептала она.

Работа почек восстановилась, смертельная опасность миновала. Робин баюкала девушку на коленях, не чувствуя никакой брезгливости — промокшие юбки означали жизнь.

— Ты выкарабкалась, — радостно повторяла она. — Ты постаралась и смогла, моя Голубка.

У Робин едва хватило сил обтереть тело невольницы салфеткой, смоченной в морской воде. Доктор стащила запачканную одежду и лицом вниз рухнула на узкую жесткую койку.

Проснулась Робин от страшных судорог. Колени прижались к груди, мышцы живота окаменели, в пояснице стреляло, словно ее били дубинкой. Далеко не сразу доктор догадалась, что происходит, но когда поняла, испытала такой прилив радости и облегчения, что забыла о боли. Она с трудом выползла из койки и обмылась морской водой из ведра. Опустившись на колени возле Джубы, доктор потрогала ее лоб. Лихорадка определенно спадала, и у Робин совсем отлегло от сердца. Теперь нужно выбрать подходящий момент и сказать Клинтону Кодрингтону, что она не выйдет за него замуж. Видение маленького домика с видом на Портсмутскую гавань больше не будет ее беспокоить. Несмотря на боль, Робин чувствовала себя легкой и свободной, словно птица, готовая взлететь.

Она налила в кружку воды и приподняла голову маленькой нгуни.

— У нас теперь все будет хорошо, — сказала она, и девушка открыла глаза. — У нас обеих все будет хорошо, — повторила Робин, глядя со счастливой улыбкой, как ее пациентка жадно припала к кружке.

Джуба быстро шла на поправку и вскоре ела со здоровым аппетитом. Тело ее наливалось чуть ли не на глазах, кожа вернула юный блеск, глаза искрились здоровьем. Робин с самодовольством собственника поняла, что девушка хороша собой — нет, не просто хороша! В ней была природная грация, а таких чувственных линий груди и бедер многие модные красотки безуспешно пытались достичь с помощью турнюров и корсетов. У нгуни было приятное лицо, круглое, как луна, и большие, широко расставленные глаза; полные, четко очерченные губы поражали странной экзотической красотой.

Джуба не понимала, почему доктор так настаивает, чтобы она прикрывала грудь и ноги, однако Робин видела, какими взглядами провожают девушку моряки. Джуба выходила на палубу, обернув куском парусины лишь самую соблазнительную часть тела, и ничуть не беспокоилась, если ветер приподнимал ткань, развевая ее, как призывный флаг. В конце концов Робин конфисковала одну из старых рубашек Зуги, доходившую малютке нгуни до колен, и подпоясала ее яркой лентой. От этого наряда Джуба пришла в дикий восторг — как любая женщина, она преклонялась перед красивыми вещами.

Бывшая рабыня бегала за своей спасительницей по пятам, как щенок, и Робин постепенно привыкала к ее щебетанию. Они стали лучше понимать друг друга и по вечерам вели долгие разговоры, сидя рядышком на соломенном тюфяке.

Клинтон Кодрингтон начал выказывать признаки ревности. Он привык больше общаться с Робин, а она использовала новую подругу как предлог, чтобы отдалиться, готовя капитана к неприятной новости, которую ему предстояло услышать до прибытия в Келимане.

Зуга также не одобрял растущей близости сестры с Джубой.

— Сестренка, не забывай, она туземка, — наставлял он. — Не стоит с ними фамильярничать, это до добра не доводит. Я это частенько наблюдал в Индии. Нужно соблюдать дистанцию, ты же, в конце концов, англичанка.

— А она матабеле из рода Занзи, — возразила Робин, — а значит, аристократка. Ее семья пришла с юга вместе с Мзиликази, а отец был знаменитым полководцем. Их род восходит к Сензангахоне, королю зулусов и отцу самого Чаки. Между прочим, наш прадед пас коров.

Лицо Зуги окаменело. Он избегал обсуждать происхождение семьи.

— Мы англичане, — процедил он. — Величайший и самый цивилизованный народ в истории.

— Дедушка Моффат знаком с Мзиликази, — напомнила Робин, — и считает его настоящим джентльменом.

— Не валяй дурака, — огрызнулся Зуга. — Как можно сравнивать британскую нацию с этими кровожадными дикарями!

Не желая продолжать разговор, он вышел из каюты. Как обычно, доводы Робин было трудно опровергнуть, а ее логика просто бесила.

Его дед, Роберт Моффат, и в самом деле познакомился с Мзиликази в 1829 году, и за долгие годы они стали добрыми друзьями. Король во многом полагался на Моффата, которому дал прозвище Тшеди, советуясь с ним по поводу сношений с внешним миром и обращаясь за помощью в лечении подагры, одолевавшей его в старости.

Путь на север, в земли матабеле, начинался с миссии Роберта Моффата в Курумане. Благоразумный путешественник непременно испрашивал у старика миссионера охранную грамоту, и вооруженные отряды матабеле, сторожившие границы Выжженных земель, всегда с почтением относились к этому документу. Легкость, с которой Фуллер Баллантайн в свое время прошел по Замбези до самого озера Нгами далеко на западе, в большой степени объяснялась его родством с Робертом «Тшеди» Моффатом. Покровительство, которое Мзиликази оказывал старому другу, относилось и к его близким родственников, а слово короля уважали все племена в пределах владычества длинной руки матабеле, сжимавшей ассегаи — страшные пронзающие копья, изобретенные зулусским королем Чакой, который с их помощью завоевал весь известный ему мир.

Взбешенный сравнением своего рода с семейством полуголой черной девчонки, Зуга поначалу не оценил значение сведений, сообщенных сестрой. Когда же смысл ее слов дошел до него, он поспешно вернулся в каюту Робин.

— Сестренка! — с порога воскликнул майор. — Значит, она из страны Мзиликази — это же почти в тысяче миль к западу от Келимане! По пути к побережью она наверняка проходила через земли Мономотапа. Ты уж постарайся разузнать поподробнее.

Зуга весьма сожалел, что в детстве не проявлял усердия, когда мать учила их туземному языку. Теперь майор старательно прислушивался к оживленной болтовне девушек и даже начал узнавать некоторые слова, но без перевода Робин не мог понять суть.

Отец Джубы был индуна, вождь и великий воин, сражавшийся с бурами при Мосеге и еще в сотне других битв. Его щит был густо покрыт кисточками из коровьих хвостов, черными и белыми, каждая из которых отмечала отдельный подвиг.

Не достигнув и тридцати лет, он был удостоен головного обруча индуны и стал одним из высочайших старейшин в совете племени. У него было пятьдесят жен, и в жилах многих из них текла чистейшая кровь Занзи, такая же, как у него самого. Они родили ему сто двенадцать сыновей и без счета дочерей. Хотя формально весь скот племени принадлежал королю, в распоряжение отца Джубы было передано пять тысяч коров — знак высочайшей милости.

Он был великим человеком — очень великим, а это всегда небезопасно. Кто‑то шепнул королю на ухо слово «измена», и однажды на заре королевские палачи окружили крааль и выкрикнули имя отца Джубы.

Пригнувшись, великий воин вышел через низкую дверь крытой соломой хижины, похожей на улей, обнаженный, прямо из объятий любимой жены.

— Кто меня звал? — крикнул он и увидел кольцо темных фигур в высоких головных уборах из перьев, неподвижных, молчаливых и грозных.

— Именем короля, — был ответ, и от строя отделился человек, которого отец Джубы сразу узнал.

Это был еще один королевский индуна, носивший имя Бопа, — могучий и коренастый, с мускулистой грудью и такой мощной головой, что широкое лицо его казалось высеченным из гранита, добываемого на холмах за рекой Ньяти.

Мольбы или попытки бежать исключались. Ни то ни другое старому индуне даже в голову не пришло. «Именем короля» — этого было достаточно.

Он медленно выпрямился в полный рост. Несмотря на шапку седых волос, отец Джубы оставался сильным воином: рослый, широкоплечий, с боевыми шрамами, которые извивались на его груди и боках, как живые змеи.

— Байете, Черный Слон! — начал он перечислять хвалебные титулы короля. — Гром Небес! Сотрясатель Земли! Байете!

Продолжая говорить, индуна опустился на одно колено. Королевский палач приблизился к нему и стал сзади.

Из хижин выползли жены и старшие дети. Они в страхе сбились в кучу, выглядывая из тени. Палач вонзил короткий ассегай между лопатками индуны, и широкое лезвие на две ладони вышло из груди. Голоса жен и детей слились в единый вопль ужаса и горя. Палач вытащил копье, окровавленная плоть чмокнула, отпуская сталь, и старый вождь повалился на землю лицом вниз. Теплая кровь ударила фонтаном высотой в человеческий рост.

Палач взмахнул окровавленным копьем, и его воины двинулись вперед. Смертный приговор распространялся на жен, на сыновей и дочерей, на домашних рабов и их детей, на всех жителей большой деревни — всего более трех сотен.

Воины делали свое дело быстро. Старые женщины и седые рабы умирали сразу, не удостаиваясь даже удара копья — им проламывали голову тяжелыми дубинками. Малышей и не отнятых от груди младенцев хватали за лодыжки и вышибали им мозги о ствол дерева, толстые столбы загона для коров или просто о камень. Работа шла споро, воины были послушны и хорошо обучены, а такие задания им доводилось выполнять часто.

Однако на этот раз кое‑что в древнем ритуале смерти изменилось. Молодых женщин и подростков отделяли от толпы и выгоняли вперед. Королевский палач окидывал их взглядом и указывал окровавленным копьем направо или налево.

По левую руку их ждала мгновенная смерть, а тех, кого отсылали направо, гнали к востоку, туда, где встает солнце…

Так рассказывала маленькая нгуни по имени Джуба.

— Мы шли много дней. — Голос ее дрогнул, в глазах стоял ужас пережитого. — Не знаю, как долго. Тех, кто падал, оставляли лежать, а мы шли дальше.

— Расспроси ее, что она помнит о местности, — вставил Зуга.

— Там были реки, — ответила девушка, — много рек и высокие горы.

Она плохо помнила путь, не могла оценить ни расстояний, ни времени. Пленники не встречали других людей, не видели ни деревень, ни городов, ни скота, ни возделанных полей. На расспросы Зуги Джуба лишь качала головой, а когда он показал ей карту Харкнесса в слабой надежде, что она сможет что‑то показать, девушка лишь смущенно захихикала. Нарисованные на пергаменте значки были выше ее понимания, она не соотносила их с деталями ландшафта.

— Пусть продолжает, — нетерпеливо бросил он.

— В конце мы шли через глубокие ущелья в высоких горах, где росли высокие деревья, а реки падают и покрыты белой пеной, и пришли туда, где ждали буну — белые люди.

— Белые люди? — переспросила Робин.

— Да, люди твоего народа, — кивнула девушка. — С бледной кожей и бледными глазами. Много мужчин, белые, коричневые, черные, но все одетые как белые люди и вооруженные исибаму — ружьями.

Народ матабеле знал силу огнестрельного оружия, они впервые столкнулись с ним еще три десятка лет назад. Даже некоторые индуны имели мушкеты, хотя всегда отдавали их оруженосцам, если предстоял серьезный бой.

— Эти люди построили краали, — продолжала Джуба, — такие, как мы строим для скота, но в них сидели люди, очень много людей. На нас надели инсимби — железные цепи, и приковали к остальным.

Девушка привычно потерла запястья. Мозоли от наручников еще не сошли.

— Пока мы были в том месте в горах, людей пригоняли все время. Иногда столько, сколько пальцев на двух руках, а иногда так много, что мы издалека слышали их плач. И всегда их охраняли воины. Однажды утром, до солнца, в час рогов, — Робин припомнила, что так называется время, когда первые лучи солнца освещают рога коров, — они вывели нас, закованных в инсимби, из краалей и сделали змею из людей, такую длинную, что ее голова уже была в лесу, а хвост — еще в облаках на горе. Так мы спускались по Дороге гиен.

Дорога гиен, ндлеле умфиси, — Робин впервые услышала это название. Чудилась темная лесная тропа, выбитая тысячами босых ног, вдоль которой с диким кровожадным хохотом и визгом крадутся отвратительные пожиратели падали.

— Тех, кто умер, и тех, кто упал и не мог подняться, освобождали от цепей и оттаскивали в сторону. Гиены у дороги так осмелели, что выскакивали из кустов и пожирали тела у всех на виду. Хуже всего было тем, кто еще не совсем умер.

Джуба замолчала и невидящим взглядом смотрела перед собой. Глаза девушки наполнились слезами. Робин взяла ее руку и положила себе на колени.

— Не знаю, как долго мы шли по Дороге гиен, — продолжила Джуба. — Каждый день был похож на предыдущий и на тот, что наступал потом, пока наконец не показалось море.

Брат с сестрой еще долго обсуждали рассказ бывшей невольницы.

— Она наверняка прошла королевство Мономотапа, но говорит, что не видела ни городов, ни поселений, — удивлялся Зуга.

— Может быть, работорговцы избегают людей из Мономотапы.

— Жаль, что она запомнила так мало.

— Она шла в невольничьем караване, — напомнила Робин, — и думала только о том, чтобы выжить.

— Если бы только эти чертовы туземцы умели читать карту.

— Это совсем другая культура, Зуга.

Ее глаза вспыхнули. Брат поспешно сменил тему:

— Наверное, легенда о Мономотапе — всего лишь миф, нет там никаких золотых шахт!

— В рассказе Джубы важнее то, что матабеле торгуют рабами — раньше они этим не занимались.

— Чушь! — прорычал Зуга. — Они величайшие хищники со времен Чингисхана! Вся родня зулусов — шангааны, ангони, матабеле! Война — их образ жизни, а главный источник дохода — грабеж. Все их государство основано на рабстве.

— Но раньше они невольников не продавали, — заметила Робин, — по крайней мере так написано у деда, у Гарриса и у всех остальных.

— Потому что не было рынка сбыта, — объяснил Зуга. — Теперь они наконец вступили в контакт с работорговцами, нашли путь к побережью. Это все, чего им прежде не хватало.

— Мы должны доказать это, Зуга, — с тихой решимостью произнесла Робин. — Надо собрать свидетельства их преступлений и привезти в Лондон.

— Лучше бы девчонка засвидетельствовала существование Мономотапы и золотых шахт, — буркнул Зуга. — Обязательно спроси ее, были ли там слоны. — Он сосредоточенно склонился над картой Харкнесса, проклиная ее белые пятна. — Не могу поверить, что Мономотапы не существует, уж слишком много слухов… Да, вот еще что — я совсем забыл язык, которому учила нас мама, в голове вертятся одни детские стишки да колыбельные. Мунья, мабили зинтхату, йолала умдаде уэтху — раз, два, три, засыпай, сестренка, — продекламировал он и со смехом покачал головой. — Придется снова учить, помогите мне с Джубой.

* * *

При впадении в море река Замбези делится на сотни мелких проток, переплетающихся между собой. Широкая болотистая дельта охватывает миль тридцать унылой и монотонной береговой линии.

От сплошной зелени, ковром устилающей воду, отрываются плавучие острова папируса, и грязный коричневый поток выносит их в океан. Некоторые из островов очень велики, и корни растений так переплелись, что травяной настил выдерживает вес крупных животных. Небольшие стада буйволов то и дело застревают на таких островах, и их несет в море миль на двадцать от берега, пока удары волн не разрушат островок. Живые горы мяса становятся добычей акул, вечно кружащих в мутных прибрежных водах в ожидании поживы.

Когда ветер дует с берега, илистый запах болот ощущается далеко в море. Тот же ветер приносит с собой странных насекомых. На заросших папирусом берегах дельты водятся крошечные паучки, не больше спичечной головки, которые плетут паутину и пускаются на ней в полет в таком множестве, что напоминают облака или дым от степного пожара. Поднимаясь на многие сотни футов, они клубятся туманными колоннами, окрашенными закатом в розовый и лиловый.

Река несет в море бурые илистые массы, смешанные с трупами животных и птиц, и к акульему пиршеству присоединяются огромные замбезийские крокодилы.

Первая из таких гнусных тварей встретилась путешественникам милях в десяти от берега. Крокодил качался на волнах, как бревно, влажно блестя на солнце грубой чешуей. Канонерка подошла ближе, и чудище нырнуло, хлестнув по воде мощным гребенчатым хвостом.

«Черная шутка» пыхтела на всех парах мимо многочисленных речных устьев, но все они были слишком мелкими. К поселению Келимане можно было подняться лишь по Конгоне, дальше к северу.

Клинтон Кодрингтон рассчитывал войти в устье на следующее утро, переждав ночь в открытом море с застопоренными машинами. Робин намеревалась снять швы с его раны до Келимане, хотя предпочла бы подождать до окончательного заживления.

Она решила воспользоваться этим случаем, чтобы дать ответ, которого Клинтон так терпеливо ждал. Робин хорошо понимала, как больно будет молодому человеку услышать, что свадьба не состоится, и чувствовала себя виноватой.

Пригласив капитана к себе в каюту, доктор велела ему раздеться до пояса и усадила на узкую койку с поднятой рукой. Рана заживала очень хорошо. Робин радовалась и гордилась своей отменной работой. Ласково приговаривая, она разрезала каждый узелок остроконечными ножницами, пинцетом осторожно вытаскивала из раны кусочки конского волоса. На месте швов по обе стороны вздутого багрового рубца оставались двойные проколы, чистые и сухие. Только из одного вытекла капелька крови, которую Робин бережно промокнула.

Робин научила малютку нгуни ассистировать ей при операциях, правильно подносить инструменты и принимать ненужные или испачканные перевязочные материалы и скальпели. Покончив со швами, она одобрительно осмотрела заживающую рану и, не оборачиваясь, сказала Джубе:

— Можешь идти. Если понадобишься, я позову.

Девушка лукаво улыбнулась и шепнула:

— Он такой красивый, белый и гладкий.

Робин вспыхнула, потому что думала в точности то же самое. У Клинтона в отличие от Мунго Сент‑Джона тело было безволосым, как у девушки, но с крепкими мускулами, а кожа светилась мраморным блеском.

— Когда он смотрит на тебя, Номуса, его глаза как две луны, — с упоением продолжала Джуба.

Робин попыталась нахмуриться, но губы сами собой расплылись в улыбке.

— Уходи скорее.

Джуба хихикнула.

— Настало время побыть наедине. — Она сладострастно закатила глаза. — Я постерегу у двери и не буду слушать, Номуса.

Робин была не в силах сердиться, когда девушка называла ее этим прозвищем. Оно означало «дочь милосердия» — вполне подходяще для врача, лучше и не придумаешь. Робин улыбнулась и легким шлепком подтолкнула Джубу к двери.

Клинтон, должно быть, догадался, что они обсуждают, потому что, когда доктор повернулась, он смущенно застегивал рубашку.

Робин набрала в грудь воздуха, словно собиралась нырнуть, сложила руки на груди и сказала:

— Капитан Кодрингтон, я непрестанно думала о высокой чести, которую вы мне оказали, предложив стать вашей женой…

— Однако, — подсказал Клинтон, и она в смущении умолкла.

Тщательно заготовленная речь полностью вылетела из головы. Именно это слово Робин собиралась произнести следующим — «однако».

— Мисс Баллантайн… то есть доктор Баллантайн, я бы предпочел, чтобы вы не говорили всего остального. — Лицо капитана побледнело и напряглось, в этот миг он был по‑настоящему красив. — Оставьте мне надежду.

Она покачала головой, но Кодрингтон жестом остановил ее:

— Только теперь я понял, насколько велик ваш долг, долг перед отцом и перед несчастными жителями этой страны. Я сознаю это и глубоко восхищаюсь вами.

Сердце Робин едва не вырвалось из груди: он такой добрый, такой чуткий, так хорошо все понимает… Капитан продолжал:

— Однако я уверен, что вы и я…

— Капитан… — пробормотала она, снова качая головой.

— Нет, — твердо произнес Клинтон. — Вы не заставите меня расстаться с надеждой. Я человек терпеливый и понимаю, что время еще не пришло. Но в глубине души я знаю, что мы связаны судьбой, пусть даже придется ждать десять лет, да хоть пятьдесят.

Такие сроки не пугали Робин. Она заметно успокоилась.

— Я люблю вас, дорогая доктор Баллантайн, и мои чувства никогда не изменятся, а пока прошу лишь вашего доброго отношения и дружбы.

— И то и другое я даю вам с радостью, — с искренним облегчением ответила Робин, ощущая в глубине души легкую грусть.

Иной возможности поговорить наедине молодым людям не выпало. Проводка канонерки по предательским протокам с непостоянными берегами и не обозначенными на карте мелями занимала все время Клинтона. Кораблю предстояло петлять еще двадцать миль в мангровых зарослях, прежде чем на северном берегу реки покажется порт Келимане.

Невыносимую жару усугубляло влажное зловоние ила и гниющей растительности. Стоя у борта, Робин смотрела как зачарованная на причудливые силуэты мангровых деревьев. Они возвышались над густой шоколадной жижей на пирамидах корней, похожих на бесчисленные лапки уродливого насекомого, тянущегося к толстому мясистому стволу, который, в свою очередь, стремился к пышному пологу ядовито‑зеленой листвы. Между корнями сновали пурпурно‑желтые крабы, держа наперевес одну огромную клешню и помахивая ею вслед кораблю — то ли угрожающе, то ли приветственно.

От кильватера по протоку расходились волны, накатываясь на илистые берега и вспугивая мелких лилово‑зеленых квакв.

За поворотом показались ветхие домики Келимане, над которыми высились квадратные башни местного собора. Штукатурка осыпалась, обнажая неприглядные проплешины с пятнами серо‑зеленой плесени, похожей на созревший сыр.

Когда‑то здесь был один из самых оживленных невольничьих портов на африканском побережье. Река Замбези служила для работорговцев проторенной дорогой в глубь континента, а река Шире, ее главный приток, вела к озеру Малави и в горные края, откуда гнали тысячи черных рабов.

Когда португальцы под нажимом Великобритании подписали Брюссельское соглашение, невольничьи бараки в Келимане, Лоренсу‑Маркише и на острове Мозамбик опустели, однако невольничья дхоу, перехваченная «Черной шуткой», свидетельствовала о том, что грязная торговля на португальском побережье продолжает процветать.

«Как это типично для португальцев», — подумал Клинтон Кодрингтон, с отвращением кривя губы. Сотни лет прошло с тех пор, как португальские мореплаватели открыли эти земли, но колонисты так и остались прикованными к узкой нездоровой полоске побережья, сделав лишь одну безуспешную попытку проникнуть во внутренние районы. Их дома сгнили, империя распадалась, а они все не двигались с места, довольствуясь взятками и вымогательством, набивали серали местными женщинами и смотрели сквозь пальцы на любое зло или преступление, если получали от этого хоть малейшую выгоду.

Встречавшие толпились на набережной, словно стая стервятников в аляповатых пестрых мундирах. Даже самые низшие таможенные чины нацепили потускневшие золотые аксельбанты и разукрашенные шпаги.

Если не проявить твердость, впереди ждут бесчисленные формы и декларации, неизменная протянутая рука и алчное подмигивание. Нет, на сей раз все будет иначе. Это корабль военно‑морского флота ее величества.

— Мистер Денхэм, — громко приказал Клинтон, — выдайте часовым на якорной стоянке пистолеты и абордажные сабли и следите, чтобы никто не поднимался на борт без разрешения вахтенного офицера.

Он повернулся к Зуге и обменялся с ним коротким рукопожатием. За время плавания у них обнаружилось мало общего, и прощание вышло прохладным.

— Не нахожу слов, чтобы отблагодарить вас, сэр, — торопливо произнес Зуга.

— Это мой долг, майор.

Зуга бросил взгляд на сержанта Черута, строившего солдат на палубе. Готтентоты стояли в полном походном снаряжении, мечтая скорее оказаться на берегу после скучного плавания.

— Мне нужно присмотреть за людьми, капитан, — извинился Зуга и поспешил на бак.

Клинтон повернулся к Робин и настойчиво заглянул в зеленые глаза.

— Прошу вас, оставьте мне что‑нибудь на память, — тихо попросил он.

Робин молча вынула из мочки уха дешевую хрустальную сережку. Они обменялись рукопожатием, серьга осталась в руке Клинтона. Он быстро поднес ее к губам и опустил в карман.

— Я буду ждать, — повторил он. — Десять лет, пятьдесят лет.

С приливом «Черная шутка» поднялась по протоке, выгрузила на каменный причал припасы африканской экспедиции Баллантайнов и двумя часами позже отдала швартовы и развернулась, направляясь обратно.

Клинтон Кодрингтон смотрел с юта, как ширилась полоса воды между ним и высокой стройной фигурой в длинной юбке на краю причала. Зуга стоял за спиной сестры, не поднимая глаз от списков снаряжения. Сержант Черут выставил отряд маленьких курносых готтентотов на охрану имущества экспедиции, не давая приблизиться толпе зевак.

Португальские власти выказали большое почтение к красным сургучным печатям и лентам на рекомендательных письмах от португальского посла в Лондоне. Однако еще весомее оказалось то, что Зуга, офицер армии королевы Виктории, прибыл на канонерской лодке Королевского военно‑морского флота, которая, по всей вероятности, останется поблизости.

Даже сам губернатор португальской восточной Африки едва ли встретил бы более теплый прием. Мелкие чиновники сломя голову носились по убогому поселению, подыскивая наилучшее жилье, освобождая складские помещения для грузов и реквизируя речной транспорт для следующего этапа путешествия. Экспедиции предстояло подняться по реке до Тете, последнего форпоста португальской империи на Замбези, куда заранее были посланы курьеры с приказом подготовить носильщиков и проводников. Все, чего ни требовал молодой британский офицер, выполнялось беспрекословно, он же отдавал приказы небрежным тоном, словно таково было дарованное ему Богом право.

Робин Баллантайн одиноко стояла среди всей этой суеты и смотрела вслед человеку в синей форме на юте канонерки. Высокая стройная фигура прощально помахала рукой, и выгоревшие волосы вспыхнули на солнце белым золотом. Робин махала в ответ, пока «Черная шутка» не исчезла за частоколом мангров, хотя ее мачты и труба виднелись еще долго. Потом исчезли и они — над буйной тропической зеленью осталось лишь облачко черного дыма.

Клинтон Кодрингтон стоял на палубе, заложив руки за спину, и его бледно‑голубые глаза светились восторгом. Он ощущал себя настоящим странствующим рыцарем былых времен, который отправлялся искать счастья.

Его нисколько не раздражала мелодраматичность такого образа. Любовь и в самом деле возвысила его душу, впереди таились величайшие сокровища, и он обязан был их завоевать. Сережка, подаренная Робин, висела на шее и согревала кожу под рубашкой. Клинтон прикоснулся к амулету, нетерпеливо вглядываясь в открывавшийся проток. Впервые у него появилась цель в жизни, неколебимая, как Полярная звезда.

В таком романтичном настроении капитан пребывал и пять дней спустя, когда «Черная шутка» обогнула мыс Рас‑Элат и на всех парах подошла к якорной стоянке. На песчаной отмели, обнажившейся с отливом, стояли восемь больших дхоу. Приливная волна на этом побережье достигает двадцати двух футов, и легкие арабские суда приспособлены к тому, чтобы садиться на мель: это облегчает погрузку. Скованные цепями невольники, спотыкаясь, брели по неглубоким лужам, оставшимся после отлива, по направлению к отмели и терпеливо ждали своей очереди, чтобы забраться по лестнице на борт дхоу.

Неожиданное появление канонерки вызвало смятение. На берегу забегали, послышались яростные крики работорговцев, щелканье бичей и вопли рабов. «Черная шутка» бросила якорь, не доходя рифов, и развернулась носом к ветру.

Клинтон Кодрингтон обводил накренившиеся суденышки и толпы перепуганных людей тем же вожделенным взглядом, каким ребенок из трущоб смотрит на окорока в витрине съестной лавки.

Приказ адмирала Кемпа был ясен и сформулирован предельно четко, вплоть до последних мелочей. Адмирал до сих пор с ужасом вспоминал, как молодой капитан захватил в плен невольничий флот в Калабаре, принудив хозяев взять груз на борт и пересечь экватор. Во избежание новых рискованных выходок командиру канонерской лодки было строго приказано уважать территориальную целостность Оманского султаната и в точности соблюдать букву договора, заключенного британским консулом в Занзибаре.

Клинтону Кодрингтону строжайше запретили вмешиваться в дела подданных султана, ведущих торговлю между султанскими владениями. Его лишили даже права досматривать суда, идущие под красно‑золотым оманским флагом по любому из признанных торговых путей султаната, и подробно перечислили эти пути для его же блага.

При патрулировании следовало ограничиться перехватом судов, не принадлежавших султанату, особенно кораблей европейских стран. Разумеется, американские суда исключались. Капитан Кодрингтон имел право на самостоятельные действия лишь в обозначенных границах. Кроме того, он получил указание при первой возможности нанести визит вежливости в Занзибар, где британский консул объяснит капитану, как лучше обеспечить соблюдение существующих договоров и напомнить султану о его обязательствах.

Клинтон расхаживал по палубе, как лев по клетке, с бессильной злобой взирая через проход в коралловом рифе на невольничий флот. Здесь арабы занимались работорговлей вполне законно, поскольку залив Элат оставался бесспорным владением султана, признанным правительством ее величества.

Паника на берегу улеглась, на песчаной косе возле дхоу уже никого не было, но Клинтон знал, что из‑за глинобитных стен городка и из тенистых рощ кокосовых пальм за ним следят тысячи внимательных глаз.

Оставалось лишь сняться с якоря и уйти прочь. Мысль об этом наполняла сердце капитана горечью. Он стоял с непокрытой головой, уставившись холодными голубыми глазами на добычу, что лежала на расстоянии протянутой руки.

Дворец Мохаммеда бен Салима, шейха Элата, представлял собой некрашеное глинобитное здание в центре городка. Единственные ворота в обнесенной парапетом стене — двойные, с толстыми резными створками, окованными бронзой, — вели в пыльный внутренний двор, где под раскидистым деревом такамака сидел шейх со своими ближайшими советниками и посланниками его высочайшего повелителя, султана Занзибара. Сегодня речь шла воистину о жизни или смерти.

Мохаммед бен Салим имел пухлое гладкое тело бонвивана, ярко‑красные губы сластолюбца и полузакрытые глаза сокола. Шейх был сильно встревожен, ибо честолюбивые замыслы навлекли на него грозную опасность. Он желал накопить в сокровищнице миллион золотых рупий — и заветная цель уже была близка, но его владыка, всемогущий султан Занзибара, направил к нему эмиссаров, дабы потребовать у шейха отчета.

Свой план шейх Мохаммед начал осуществлять десять лет назад, ловко присвоив часть султанской десятины, и с тех пор из года в год размах воровства увеличивался. Каждая удачная операция подстегивала жадность шейха и давала смелость для следующей. Султан обо всем знал — несмотря на старость, он был очень хитер. Недостающие десятины накапливались в сокровищнице шейха, и получить их можно было в любой момент. До поры до времени султан изображал благодушное неведение, но постепенно вороватый шейх влез в ловушку так глубоко, что никакая ловкость, никакие оправдания не помогли бы ему выкрутиться. Султан ждал десять лет, и теперь заберет не только то, что ему причитается, но и все остальное.

Последующее возмездие будет долгим и замысловатым. Начнется оно с обстоятельного битья палками по босым пяткам, пока не поломаются все тонкие хрупкие косточки, и каждый шаг осужденного, ведомого на султанский суд, станет невыносимой пыткой. Затем прочтут приговор, и узловатый ремень из буйволиной кожи начнет затягиваться все туже и туже вокруг лба преступника, пока его соколиные глаза не вылезут из орбит, а череп не треснет, как переспелая дыня. Султан от души наслаждался подобными зрелищами, а этого он ждал целых десять лет!

Сей сложный ритуал был давно отработан, и начинался он с вежливого визита султанских эмиссаров, которые сидели сейчас напротив Мохаммеда бен Салима под развесистыми ветвями, прихлебывали из медных чашечек‑наперстков крепчайший черный кофе, жевали засахаренную мякоть кокосовых орехов и холодными, бесстрастными глазами улыбались хозяину.

Однако леденящая атмосфера была нарушена. Во двор ворвались испуганные гонцы из гавани. Простершись ниц, они бессвязно лопотали о британском военном корабле с огромными пушками, который угрожал городу.

Шейх выслушал гонцов и отпустил их, потом повернулся к досточтимым гостям.

— Дело серьезное, — сообщил он, радуясь перемене темы. — Благоразумие велит хотя бы взглянуть на этот странный корабль.

— У ференгов договор с нашим господином, — произнес седобородый гость, — а они относятся с большим почтением к таким клочкам бумаги.

Все кивнули, ничем не выдавая волнения, которое наполнило грудь каждого. Дерзкие северяне не часто удостаивали побережье своим вниманием, и все же любой их визит внушал страх и дурные предчувствия.

Несколько минут шейх размышлял, прикрыв глаза и поглаживая густую курчавую бороду. Глубина нависшей над ним катастрофы почти парализовала его разум, но теперь в голове появились кое‑какие мысли.

— Я отправлюсь на корабль, — заявил он. Гости протестующе загомонили, но Мохаммед бен Салим поднял руку, призывая к молчанию. Он пока еще оставался шейхом Элата. — Я обязан выяснить намерения капитана и немедленно послать сообщение нашему господину.

Клинтон Кодрингтон готовился отдать команду поднять якорь. Вот уже несколько часов на берегу не было признаков жизни, и делать было нечего. Надежды на захват европейского корабля, занятого погрузкой рабов, не оправдались. Отплыть следовало давно — солнце прошло полпути от зенита к горизонту, а идти в темноте по опасному проливу не хотелось. Однако что‑то удерживало капитана.

Он то и дело подходил к правому борту и оглядывал в подзорную трубу глинобитные дома с плоскими крышами, прятавшиеся среди пальм. Каждый раз младшие офицеры выжидательно замирали и снова расслаблялись, когда капитан опускал трубу и отворачивался.

В очередной раз вглядываясь в берег, Клинтон заметил какое‑то движение. На пустынной улочке городка мелькнули белые одежды. У капитана кольнуло в груди от радостного предчувствия. Из рощи к берегу направлялась небольшая процессия.

— Передайте стюарду, пускай приготовит парадный мундир и шпагу, — распорядился Кодрингтон, не опуская подзорной трубы. Шествие возглавлял дородный араб в ослепительно белом бурнусе и чалме, сверкавшей золотом. Следом за ним несли длинное развевающееся знамя, алый, с золотом, стяг султана.

— Примем его, как губернатора, — решил Клинтон. — Дадим четыре пушечных выстрела. — С этими словами он повернулся на каблуках и пошел в каюту переодеться.

Араб вылез из фелюги и, отдуваясь, взобрался на палубу с помощью двух рабов. Едва он ступил на палубу, как прогремел первый приветственный выстрел из пушки. Шейх испустил звук, похожий на ржание дикого жеребца, и подскочил на два фута. Румянец слетел с его лица, щеки посерели и тряслись.

Капитан выступил вперед. В парадном мундире Клинтон был ослепителен — треуголка, синий, с золотом, китель, белые брюки и шпага. Он взял шейха под руку, успокаивая его в продолжение приветственного салюта и не давая соскочить в бешено раскачивавшуюся фелюгу с окаменевшими от страха гребцами.

— Прошу, ваше превосходительство, — промурлыкал Клинтон и, не ослабляя железной хватки на пухлой руке гостя, быстро провел его в каюту.

Один из сопровождавших шейха кое‑как объяснялся не только по‑французски, но и по‑английски, однако уже почти стемнело, когда Клинтон наконец разобрался в цветистой и зверски изуродованной версии родного языка. Когда смысл дошел до него, мир вокруг словно вспыхнул яркими красками, а душу наполнило свирепое воинственное ликование.

Жирный шейх со слюнявыми красными губами, правитель Элата, просил у ее британского величества защиты от несправедливости и притеснений султана Занзибара.

Переговоры начинали утомлять, особенно если учесть, насколько Клинтон горел желанием избавить Элат от занзибарского гнета.

Министерство иностранных дел Великобритании в избытке снабжало капитанов чистыми бланками договоров, составленными с соблюдением всех юридических формальностей. Их мог подписать любой туземный вождь, военачальник, князь или царек, которого удавалось к этому склонить.

Начинался такой документ с заявлений о взаимном признании суверенитета правительством ее величества и нижеподписавшимся, далее шли составленные в туманных выражениях обещания защиты границ, а завершался договор осуждением работорговли и предоставлением правительству ее величества права на досмотр, захват и уничтожение всех судов, занимающихся оным промыслом в пределах территориальных вод нижеподписавшегося. Далее, договор давал право военно‑морскому флоту ее величества высаживать войска, разрушать невольничьи лагеря, освобождать рабов, арестовывать работорговцев и осуществлять любые другие действия, необходимые для прекращения работорговли во всех землях и владениях нижеподписавшегося.

Адмирал Кемп в Кейптауне упустил из виду, что у капитана Кодрингтона имелся большой запас подобных бланков, предназначавшихся изначально для использования на западном побережье Африки к северу от экватора. Добрый адмирал весьма встревожился бы, узнай он, что отпускает своего самого блестящего, но слишком рьяного подчиненного на самостоятельное патрулирование с таким взрывоопасным багажом.

— Он должен подписать здесь, — ткнул пальцем Клинтон, — и я выдам ему чек Британского казначейства на сумму в сто гиней.

В договоре содержалось положение о ежегодных выплатах в пользу подписавшей стороны. Клинтон посчитал сто гиней достаточной суммой, хотя не был вполне уверен, что имеет право выписывать казначейские обязательства.

Шейх Мохаммед пришел в полный восторг. Он хотел просить всего лишь о спасении жизни, а получил не только защиту великолепного военного корабля, но и обещание кругленькой суммы. Расплывшись в счастливой улыбке, он поставил длинную витиеватую подпись под договором, провозглашавшим, среди прочего, его новый титул: «Князь и Верховный Правитель суверенных территорий Элат и Рас‑Тельфа».

— Отлично, — бросил Кодрингтон, скручивая в трубку свой экземпляр договора и перевязывая его лентой уже по пути к выходу. — Мистер Денхэм! — крикнул он. — Мне нужен десантный отряд — ружья, пистолеты, абордажные сабли и канистры с горючим. Сорок человек завтра к рассвету! — Довольно ухмыляясь, он обернулся к переводчику: — Будет лучше, если его превосходительство сегодняшнюю ночь проведет на борту. Завтра утром мы доставим его в резиденцию в целости и сохранности.

Мохаммед бен Салим впервые почувствовал неладное. Холодные голубые глаза ференга смотрели так беспощадно… Эль‑Шайтан! Рука сама собой сложилась в жесте от дурного глаза.

— Разрешите обратиться, сэр?

До рассвета оставался еще час. В тусклом свете нактоузного фонаря первый лейтенант Денхэм озадаченно оглядел шеренги вооруженных матросов, выстроившихся на баке.

— Говорите, не стесняйтесь, — великодушно кивнул Клинтон.

Лейтенант Денхэм не слишком доверял хорошему настроению капитана, но стремился обойтись без резкостей, хотя, по существу, его мнение совпадало с точкой зрения кейптаунского адмирала.

— Если вы хотите заявить протест против моих приказов, лейтенант, — весело сообщил Клинтон, — я с удовольствием занесу его в судовой журнал.

Сняв, таким образом, с себя ответственность за участие в военных действиях на территории иностранного государства, лейтенант Денхэм испытал несказанное облегчение. Когда Клинтон заявил, что берет на себя командование десантным отрядом, а корабль оставляет на Денхэма, первый лейтенант порывисто потряс капитану руку.

— Удачи вам, сэр! — выпалил он.

Отряд погрузился в две шлюпки. Первым в проход между рифами прошел вельбот, за ним следовала гичка. Как только вельбот коснулся дна, Клинтон выскочил с абордажной саблей в руке и побрел по колено в теплой, как парное молоко, воде к ближайшей дхоу. За ним последовало пять человек.

Едва капитан взбежал по трапу и запрыгнул на палубу, из кормовой каюты выглянул арабский часовой и навел на него джезайль. Целился он в голову, в упор, и Клинтон инстинктивно ударил клинком, отбивая длинный ствол вверх. Щелкнул кремневый замок, грохнул выстрел, слепящее облако дыма и горящего пороха обожгло лицо и опалило брови. Дым еще не рассеялся, а часовой, отбросив разряженное ружье, уже перескочил через борт и, спотыкаясь, помчался по песку к пальмовой роще.

— Обыскать и поджечь! — отрывисто скомандовал Кодрингтон.

Он бросил беглый взгляд на другие дхоу. Одна уже горела: в рассветной мгле ярко блестели языки пламени, поднимаясь высоко вверх почти без дыма; парус почернел, как сухой лист, слышался треск сухих досок корпуса и кормовой каюты. Матросы из десантной команды прыгали в воду и пробирались к следующему судну.

— Горит, сэр, — доложил запыхавшийся боцман.

В лицо Клинтона ударил порыв горячего ветра, а воздух над главным люком задрожал от жара.

— Пора уходить. — Капитан спустился по трапу на утоптанный влажный песок. Пламя за спиной ревело, как стая диких зверей.

Впереди была самая большая дхоу водоизмещением тонн в двести. Клинтон добрался до нее первым, на пятьдесят шагов опередив всех.

— Проверьте, нет ли кого‑нибудь внизу, — приказал он.

Один из матросов тащил под мышкой свернутый в рулон вышитый молитвенный коврик.

— Отставить! — рявкнул капитан. — Никакого мародерства!

Матрос неохотно бросил драгоценную добычу в люк, и жаркое пламя алчно поглотило ее, точно подношение Ваалу.

Когда отряд достиг пальмовой рощи, все восемь дхоу на берегу яростно полыхали. Обгоревшие мачты рушились, свернутые паруса исчезали в ярких вспышках пламени. На одном из горящих судов с грохотом взорвался бочонок с порохом, и на несколько секунд над пляжем висел столб черного дыма, похожий на гигантского осьминога, пока ветер не отнес его за рифы. Ударная волна погасила пламя, но от корабля остались лишь деревянные обломки, раскиданные по всему пляжу.

— На борту никого? — спросил Клинтон.

— Нет, сэр. — Боцман тяжело пыхтел, раскрасневшись от волнения. — Все на месте.

Клинтон сухо кивнул, скрывая облегчение, и потратил несколько драгоценных минут, чтобы построить отряд и дать людям перевести дух.

— Проверить ружья!

Затворы послушно защелкали.

— Примкнуть штыки!

Металл лязгнул о металл, стволы «энфилдов» ощетинились длинными клинками.

— Если будет сопротивление, то в городе.

Капитан окинул взглядом неровную шеренгу. «Они не морские пехотинцы и не солдаты‑красномундирники, — подумал он с внезапным теплым чувством. — Может, и не обучены шагистике, но зато сильны духом и сообразительны, не то что куклы, вымуштрованные для парадов».

— Вперед!

Он взмахнул рукой и повел отряд по пыльной улице между глинобитными домиками с плоскими крышами. Над городом стоял запах древесного дыма и сточных вод, риса с шафраном и топленого масла из молока буйволицы.

— Может, подожжем? — Боцман презрительно указал большим пальцем на обшарпанные стены.

— Нет, наоборот, защитим, — сурово сказал Клинтон. — Шейх — наш новый союзник.

— Есть, сэр, — озадаченно буркнул боцман.

Клинтон посмотрел на него и вздохнул.

— Нам нужен лагерь невольников, — пояснил он.

Моряки плотным строем шагали по улице. У развилки дороги они остановились.

Жара стояла удушающая, тишина предвещала надвигающуюся угрозу. В полном безветрии стих даже вечный перестук жестких пальмовых листьев. Издали слабо доносился треск горящего дерева на берегу, над головой кружили с хриплым карканьем вездесущие африканские вороны, но ни в домах, ни в густых кокосовых рощах не видно было ни души.

— Не нравится мне это, — проворчал матрос за спиной Клинтона.

Его можно было понять. Вдали от родной палубы моряк всегда чувствует себя чужим, а здесь их всего четыре десятка, меж тем как вокруг тысячи невидимых, но от этого не менее опасных врагов. Клинтон знал, что времени терять нельзя, иначе эффект внезапности будет потерян, но на мгновение задержался у развилки. Его внимание привлек бесформенный предмет справа у обочины: обнаженное черное тело — раб, затоптанный во вчерашней панике.

«Значит, лагерь работорговцев в той стороне», — решил Кодрингтон.

— Тише! — скомандовал он и, наклонив голову, внимательно вслушался в слабый шорох.

Похоже на шелест ветра — но воздух был недвижен. Пламя тоже осталось далеко позади. Отдаленный гул сотен человеческих голосов — вот что это такое!

— Сюда! За мной!

Они кинулись бегом по дороге направо и попали в тщательно приготовленную засаду. Ружейный залп грянул с обеих сторон. Стволы пальм и деревьев кешью тяжелой перламутровой завесой окутал пороховой дым. В нем мелькали призрачные фигуры, закутанные в бурнусы. Они размахивали длинноствольными джезайлями и кривыми, как полумесяц, ятаганами и пронзительно вопили:

— Аллах акбар! Аллах акбар!

Нападавшие, числом около сотни, настроены были решительно. Обнаженная сталь ятаганов зловеще сверкала, холодя кровь в жилах.

— Сомкнуть ряды! — отдал приказ капитан. — Дадим залп, потом возьмем в штыки.

Первая шеренга бегущих арабов неслась прямо на вскинутые штыки. Клинтон обратил внимание, что многие подоткнули полы бурнусов, почти до бедер обнажив ноги, цвет которых варьировался от слоновой кости до табака. Воинов вели седобородые морщинистые старики, что визжали и выли от ярости и жажды крови. Все их жизненное достояние обратилось в кучки пепла на берегу, и они защищали последнее — содержимое бараков, спрятанных среди кокосовых пальм и деревьев кешью.

— Пли! — рявкнул Клинтон.

Грохот винтовок на мгновение оглушил его. Дым повис в полном безветрии плотным непроницаемым облаком.

— Вперед! В штыки!

Капитан бросился в дымовую завесу, споткнувшись о тело араба. Размотавшийся тюрбан, пропитанный кровью, походил на алое знамя султана, развевавшееся впереди.

Перед Кодрингтоном возникли смутные очертания человеческой фигуры. Свист ятагана напоминал шелест крыльев дикого гуся. Клинтон пригнулся, и лезвие пронеслось в дюйме над головой. Прядь волос упала на лицо. Капитан бросился вперед, нанося ответный удар.

С мертвящим хрустом острие клинка вторглось во влажную плоть, скрипнув о кость. Араб выронил оружие и голыми руками ухватился за лезвие абордажной сабли. Клинтон с усилием выдернул клинок из тела. Лезвие скользнуло по бесчувственным пальцам араба — с треском лопнули сухожилия. Воин рухнул на колени, изумленно рассматривая изуродованные ладони.

Капитан догнал своих бойцов. Моряки собрались кучками среди деревьев, смеясь и возбужденно переговариваясь.

— Они удирали, как призовые рысаки, сэр, — окликнул его боцман. — Главный забег, десять к одному на всех! — Он схватил оброненное знамя султана и яростно взмахнул им, пунцовый от радостного волнения.

— Потери есть? — спросил Клинтон.

Воинственный азарт овладел и им. Убийство араба вызвало не отвращение, а, напротив, душевный подъем. В таком состоянии он вполне мог бы вернуться и снять с убитого скальп. Однако ответ боцмана отрезвил его:

— Джедроу ранен в живот, но может идти. У Вильсона разрублена рука.

— Пускай возвращаются на берег, они смогут поддерживать друг друга. Остальные — за мной!

Лагерь невольников обнаружился в четверти мили впереди. Охранники давно разбежались.

Бараки тянулись на полмили по берегам небольшого ручья, служившего одновременно источником питьевой воды и сточной канавой. Убогие строения нисколько не походили на те, что Клинтону приходилось уничтожать на западном побережье, — европейского порядка здесь не чувствовалось. Ограда из древесных стволов, не очищенных от коры, была переплетена веревками из пальмовых листьев. За ней располагались открытые бараки с тростниковыми крышами, где скованные рабы укрывались от зноя и дождя. Однако запах здесь стоял тот же самый. Под навесами гнили трупы — по‑видимому, жертвы эпидемии тропической дизентерии. Верхушки пальм на фоне ярко‑голубого утреннего неба пестрели зловещими черными силуэтами — вороны и прочие стервятники терпеливо ожидали своего часа.

Кодрингтон встретил правителя нового государства Элат у кромки воды. Прилив постепенно заливал груды дымящихся головешек — места последнего упокоения восьми отличных дхоу. Шейх неуверенно семенил по песку, опираясь на крепкое плечо раба, и, не веря своим глазам, обводил потрясенным взором картину постигшего его бедствия. В каждой кучке пепла ему принадлежала одна треть.

У пальмовой рощи шейх остановился передохнуть. Один из рабов поставил в тени резную деревянную табуретку, другой принялся обмахивать повелителя опахалом из пальмовых листьев, отгоняя мух и остужая разгоряченный лоб монарха, покрытый тяжелыми каплями пота.

В довершение несчастья Мохаммеду бен Салиму пришлось выслушать лекцию, которую на ломаном французском и английском прочитал ему Эль‑Шайтан, британский безумец с дьявольскими глазами. Сбитый с толку, не верящий собственным ушам переводчик хриплым шепотом перекладывал его слова на человеческий язык, и шейх встречал каждое новое откровение тихим возгласом «Вай!», возводя взор к небу.

Он узнал, что деревенских кузнецов, попрятавшихся по кустам, разыскали и заставили сбивать оковы с длинных шеренг растерянных невольников.

— Вай! — взвыл шейх. — Неужели этот дьявол не понимает, что рабов уже продали и даже уплатили налог?

Клинтон спокойно объяснил, что поскольку рабов выпустили на волю, их следует отвести обратно в глубь страны, причем шейх обязан послать с ними стражу, чтобы доставить домой в целости и сохранности, и по дороге предупредить встречные невольничьи караваны, что отныне порты Элата закрыты для работорговли.

— Вай! — Из глаз шейха брызнули слезы. — Он пустит меня по миру! Мои жены и дети умрут от голода.

— Эль‑Шайтан советует вам расширить торговлю копаловой смолой и копрой, — замогильным голосом пояснил переводчик, — и в качестве вашего ближайшего союзника будет регулярно навещать вас на своем огромном корабле с многочисленными пушками, дабы удостовериться, что вы следуете его совету.

— Вай! — Шейх в отчаянии дернул себя за бороду, вырвав клок длинных вьющихся волос. — С таким союзником и врагов не надо!

Сутки спустя «Черная шутка» отбыла в бухту Тельфа в сорока милях к северу. Никто даже не подумал предупредить стоявший там невольничий флот о новой политике Элата, которому принадлежали эти земли.

Пять дхоу, что бросили якоря на внешнем рейде, успели перерезать якорные канаты и затеряться в лабиринте мелких коралловых проток и отмелей, в которые канонерка войти не могла. Однако у берега стояло еще шесть небольших судов, а на внутреннем рейде — четыре великолепные двухпалубные океанские дхоу. Два корабля Кодрингтон сжег, а четыре самых новых и крупных снабдил призовой командой и отправил на юг, в Порт‑Наталь, на ближайшую британскую базу.

Через два дня, подойдя к Кильве, он устроил учебные стрельбы. Тридцатидвухфунтовые орудия били залпами с обоих бортов, пока вода в бухте не вскипела пеной от мощных белоснежных фонтанов брызг. Грозное эхо отражалось от дальних холмов и катилось по небу, громыхая, как пушечные ядра на деревянной палубе.

Такая демонстрация силы превратила местного султанского губернатора в трясущийся студень, и его пришлось нести до вельбота на руках, чтобы доставить на тайное совещание к капитану канонерской лодки. Кодрингтон заранее приготовил бланки договора. Губернатор с изумлением узнал, что наследует королевство, на которое никогда не смел претендовать, а также соответствующий титул, слишком грандиозный, а потому влекущий за собой осязаемые, но нежелательные знаки внимания от лица, чье имя мало кто осмеливался произнести вслух.

Сидя в кабинете величественного особняка адмиралтейства, возвышавшегося над Капской равниной, что простиралась в голубоватой дымке до дальних гор готтентотской Голландии, адмирал Кемп поначалу не обратил внимания на первые тревожные сообщения из Порт‑Наталя. Они походили на плод воображения безумца, который слишком долго прослужил в Богом забытом форту и стал жертвой местного душевного недуга, известного как «Эль‑Кафар», часто поражавшего тех, кто жил вдали от общества. Однако в каждой следующей депеше с севера вырисовывались все новые подробности, и отмахиваться стало трудно. В бухту Порт‑Наталь пачками прибывали захваченные суда: на сегодняшний день их накопилось уже двадцать шесть — все большие дхоу, некоторые с грузом рабов.

Губернатор провинции Наталь в отчаянии просил совета у адмирала. С рабами все было просто: их спустили на берег, освободили и тут же направили работать по контракту к отважным джентльменам, пытающимся возделывать хлопок и сахарный тростник на диких землях долины Умгени. Рабочей силы, как всегда, не хватало, местные зулусы мирному труду предпочитали угон скота и пиво, так что губернатор готов был принять от Королевского военно‑морского флота любое количество рабов. То есть работников по контракту — хотя мало кто понимал разницу. Вот только что делать с двадцатью шестью… нет, уже с тридцатью двумя захваченными дхоу? Пока губернатор диктовал послание, в бухту вошла еще одна флотилия из шести судов.

Через две недели одно из призовых судов, зачисленное губернатором во флот колонии, пришло в Кейптаун с пачкой новых писем. Одно из них было от сэра Джона Баннермана, консула ее величества на острове Занзибар. Другое послание прибыло лично от султана Занзибара, с копиями, адресованными министру иностранных дел в Лондоне, а также, что примечательно, генерал‑губернатору в Калькутте. Султан, очевидно, полагал, что в качестве представителя королевы индийский генерал‑губернатор распоряжается во всем океане, как на лужайке у себя под окнами.

Адмирал Кемп вскрыл оба пакета с тошнотворным предчувствием надвигающейся беды.

— О Боже! — простонал он. — О милосердный Иисус, нет! — И, продолжая читать: — Это уже слишком, просто кошмар!

Клинтон Кодрингтон, один из самых младших капитанов в списках адмиралтейства, взял на себя полномочия, которые смутили бы Веллингтона и Бонапарта.

Он присоединил к британской короне обширные африканские территории, ранее составлявшие часть владений султана. Более того, безумец имел наглость вести переговоры с ничтожными местными вождями и сановниками, обещая налево и направо признание империи и полновесное британское золото.

— Боже правый! — Адмирал впал в отчаяние. — Что скажет этот выскочка Палмерстон?

Убежденный тори, Кемп был невысокого мнения о новом премьер‑министре от партии вигов.

После осложнений в Индии, где несколько лет назад вспыхнуло восстание сипаев, британское правительство проявляло большую осторожность, принимая ответственность за заморские территории и отсталые народы. Указания сверху были совершенно четкими, и подвиги капитана Кодрингтона явно шли вразрез с рекомендуемыми принципами.

Борьба за Африку была впереди, а пока внешнюю политику Великобритании определяли жалкие изоляционисты — это адмирал Кемп знал слишком хорошо. Так или иначе, список деяний безумного капитана этим не ограничивался. Хрипя и багровея, Кемп читал депешу консула, а в глазах за золотой оправой очков стояли слезы ярости и отчаяния.

— Когда я доберусь до этого щенка… — Голос адмирала дрогнул.

Капитан Кодрингтон, похоже, единолично объявил султану войну. Однако даже в порыве бешенства Кемп чувствовал профессиональную гордость за размах операций своего подчиненного.

Список, составленный консулом ее величества, включал в себя более тридцати пунктов, поражающих воображение. Щенок шел в атаку на укрепления, высаживал на берег вооруженный десант, жег лагеря работорговцев, освобождая десятки тысяч черных невольников. Он захватывал корабли в открытом море, уничтожал их огнем на якорных стоянках и наводил ужас на все побережье в лучших традициях великого Нельсона.

Однако невольный восторг адмирала перед тактическим гением капитана Кодрингтона никоим образом не уменьшал его решимости отомстить ему за свою, без всякого сомнения, загубленную карьеру.

— На сей раз ничто его не спасет! Ничто! — проревел Кемп, переходя к посланию султана.

В нем чувствовалась рука профессионала, каждый абзац начинался и заканчивался витиеватыми и несколько неуместными расспросами о здоровье адресата, но в промежутках звучали боль, ярость и возмущение, сопровождаемые решительными протестами против нарушенных обязательств и договоров с правительством ее величества. В самом конце автор, не удержавшись, добавил пожелание здоровья и процветания адмиралу и ее величеству королеве Великобритании в этой жизни, а также всяческого счастья в жизни последующей, слегка отступая от оскорбленного тона, преобладавшего в основном тексте.

В пересчете с рупий на фунты стерлингов султан оценивал убытки от разграбления кораблей и освобождения невольников почти в миллион, не считая невосполнимого ущерба для своего престижа и развала торговли на всем побережье. Ряд портов уже не подлежал восстановлению, а система доставки рабов из внутренних районов в прибрежные порты разрушена на многие годы, не говоря уже о нехватке кораблей вследствие бесчинств Эль‑Шайтана. Порты, еще открытые для торговли, кишмя кишели невольниками, терпеливо ожидавшими, когда за ними прибудут дхоу, которые давно превратились в обломки, рассеянные по рифам и отмелям Мозамбикского пролива или же угнаны на юг.

— Ничто его не спасет… — начал адмирал Кемп и осекся.

Его карьере пришел конец. Какая несправедливость! За сорок лет он не совершил ни единого неверного шага, и почетная отставка была так близка…

Адмирал стряхнул горестное оцепенение и начал составлять приказы.

Первый касался всех кораблей эскадры: немедленно, на всех парах, отбыть на поиски «Черной шутки». Как ни печально, пройдет недель шесть, пока приказ дойдет до всех командиров, так как корабли рассеяны по двум океанам. Еще столько же понадобится на то, чтобы найти канонерку, блуждающую в мешанине островов и бухт Мозамбикского пролива.

Однако как только его разыщут, капитан Кодрингтон будет немедленно отстранен от командования, и его обязанности временно перейдут к лейтенанту Денхэму, которому следует как можно скорее привести канонерскую лодку в Столовую бухту.

Адмирал не сомневался, что соберет на Кейптаунской базе достаточное количество старших офицеров, чтобы созвать заседание трибунала. Если доложить Первому лорду, что Кодрингтону вынесен суровый приговор, это отчасти выправит положение.

Следующую депешу Кемп адресовал консулу ее величества в Занзибаре, предлагая сэру Джону Баннерману утешать и подбадривать султана до тех пор, пока ситуация не будет взята под контроль, а также до пришествия из Лондона указаний министерства иностранных дел касательно возмещения убытков и компенсации, хотя на данном этапе, естественно, нельзя брать на себя никаких обязательств или сулить султану каких‑либо обещаний, кроме общих выражений поддержки и соболезнований.

Далее предстояла тягостная задача писать рапорт в адмиралтейство. Документ этот никоим образом не оправдывал действий его подчиненного и не уменьшал степень ответственности командующего. За время своей службы Кемп хорошо усвоил, что любые такие попытки бессмысленны. Однако факты, даже изложенные излюбленным сухим флотским жаргоном, оказались столь впечатляющими, что адмирал крайне устрашился. Почтовое судно простояло пять часов, ожидая, пока он закончит, запечатает и адресует свое послание, которое должно было прибыть в Лондон примерно через месяц, а то и раньше.

Последнее письмо предназначалось командиру канонерской лодки ее величества «Черная шутка». В нем адмирал отвел душу, находя горькое садистское удовольствие в тщательном подборе слов: «корсар» или «пират», «злостный» или «безответственный». Кемп распорядился переписать сей шедевр ядовитой иронии в пяти экземплярах и разослал во всех направлениях всеми доступными средствами, чтобы как можно скорее обуздать щенка.

Теперь оставалось только ждать, и это было хуже всего. Неопределенность и бездействие разъедали душу.

Кемп боялся каждого корабля, прибывавшего в Столовую бухту. Когда на холме гремел сигнальный выстрел и вздымалось облачко дыма, адмирал вздрагивал, ощущая внутри липкий комок страха.

Каждое новое донесение умножало счет разрушений и грабежей. Наконец пришел рапорт от самого преступника, зашитый в брезентовый пакет и адресованный лично адмиралу Кемпу. Депешу доставила призовая команда особо ценной дхоу, длиной свыше восьмидесяти футов и водоизмещением в сто тонн.

Тон, которым капитан Кодрингтон перечислял свои достижения, взбесил адмирала чуть ли не больше, чем сами деяния преступника. В несколько небрежном введении капитан Кодрингтон отмечал, что площадь империи увеличилась примерно на миллион квадратных миль африканских земель.

У него хватило деликатности признать, что, возможно, в некоторых поступках он и превысил свои полномочия: «Моим твердым намерением было, находясь на службе, тщательно избегать любых действий политического характера. Однако по просьбе шейха и имама княжеств Элат и Тельфа, равно как и их народов, ищущих защиты от враждебных и жестоких действий султана Занзибарского, я вынужден был уступить и признать их суверенитет». Впрочем, их светлостей, в особенности первого лорда адмиралтейства, лорда Сомерсета, всегда выражавшего недовольство, когда военные суда использовали для борьбы с работорговлей, такое объяснение едва ли могло удовлетворить. Однако дальнейшее было еще хуже. Капитан Кодрингтон решил поупражняться в чтении проповедей.

«По воле Божией, англичане единственно в силу благородства своей нации несут спасение этим несчастным. Да простят меня их светлости за использование непопулярного ныне аргумента — явный выпад в сторону партии изоляционистов! — однако мне ясно, как африканское солнце, что Провидение уготовило сей континент единственному народу на земле, обладающему добродетелью достаточной, чтобы управлять им для его же блага, тому народу, который сделал Божье откровение своим моральным законом».

Читая это, адмирал Кемп поперхнулся и зашелся в приступе кашля, от которого оправился не сразу.

«Во всем вышеизложенном я не руководствовался никакими личными мотивами или интересами, и менее всего тщеславием, имея единственным стремлением употребить данные мне полномочия на благо Господа и королевы, на благо моей страны и всего человечества».

Адмирал снял очки и уставился на витрину с чучелами певчих птиц.

Чтобы написать такое, нужно быть или величайшим в мире безумцем, или храбрецом — или тем и другим одновременно.

Адмирал Кемп был не совсем прав в своих оценках. На самом деле Клинтон Кодрингтон стал жертвой обычной самоуверенности, вызванной ощущением безграничной власти. Такого многомесячного соблазна не выдержит никакое благоразумие. Тем не менее молодой капитан искренне верил, что выполняет волю Господа, свой патриотический долг и следует духу распоряжений лордов адмиралтейства.

В боевых действиях на суше и на море Кодрингтон проявил высочайшее профессиональное мастерство, причем, как правило, в условиях численного превосходства противника. Ни одного поражения, и потери ничтожные — три человека убитыми и менее дюжины ранеными. Успех омрачало одно‑единственное обстоятельство: «Гурон» все еще находился у побережья, о чем свидетельствовало множество источников. Мунго Сент‑Джон активно вел торговлю, платил не торгуясь и получал самый лучший товар, отбирая его лично или поручая это помощнику, бритоголовому желтокожему великану Типпу. Здоровые и выносливые мужчины и женщины, способные выдержать долгое путешествие вокруг мыса Доброй Надежды и через океан, всегда были в дефиците и стоили дорого.

Клинтон каждое утро просыпался в надежде, что снова увидит величественную пирамиду белоснежных парусов, но яростное тропическое солнце день за днем завершало свой путь по небесам, и надежда таяла, обращаясь в ничто, когда огромный красный диск нырял в океан, чтобы с рассветом возродиться вновь.

Однажды они разошлись с американским клипером всего на день. Сент‑Джон ускользнул из бухты Линди за сутки до прибытия «Черной шутки», взяв на борт пятьдесят первоклассных невольников, и никто на берегу не знал, в какую сторону он свернул, так как корабль ушел далеко за горизонт, прежде чем выбрал курс.

Клинтон решил, что «Гурон» направился на юг, и на всех парах гнался за ним три дня вдоль пустынного побережья, мимо покинутых якорных стоянок, пока с сожалением не прекратил охоту, — Сент‑Джон снова провел его. Что ж, стало быть, он на севере, а значит, торговля не окончена и шансы еще остались. Кодрингтон каждый вечер молился о встрече. Только поквитавшись со старым врагом, можно вернуться в Столовую бухту, подняв на мачте голик — веник из прутьев — в знак хорошо выполненной уборки. На сей раз существовали и доказательства преступления — данные под присягой показания тех, кто продавал Сент‑Джону рабов. Ни пункт об оснастке, ни сомнительное право досмотра больше не имели значения. Кодрингтон твердо верил, что дождется своего часа.

В паруса дул попутный ветер, и капитан чувствовал железную решимость, уверенность в своей правоте и в удаче. Клинтон и держался не так, как прежде: голова гордо поднята, плечи расправлены, даже походка стала тверже. Он чаще улыбался, губы дерзко кривились, а в светло‑голубых глазах появился дьявольский огонек. Отросшие густые усы, золотистые и вьющиеся, придавали ему несколько пиратский вид, и матросы, которые всегда уважали строгие манеры капитана, но не испытывали к нему особой любви, теперь одобрительно восклицали, когда он сходил на берег:

— Удачи, старина Молот!

Таково было его новое прозвище, от выражения «молотом и клещами», в смысле «рвать и метать». Прежде Кодрингтона не удостаивали прозвищем, но теперь — другое дело: они гордились кораблем, собой и своим двадцатисемилетним «стариной»‑капитаном.

— Задай им жару, Молот! — слышалось позади, когда командир, высокий и стройный, с абордажной саблей в руке, в клубах порохового дыма вел их на штурм лагеря работорговцев.

— Вперед, шутники! — подбадривали они друг друга, перескакивая с борта «Черной шутки» на палубу невольничьей дхоу.

Размахивая абордажными саблями и пистолетами, они загоняли работорговцев в их собственные трюмы и задраивали люки или сметали за борт в пасть акулам.

О Молоте и его «шутниках», выметавших последний мусор из Мозамбикского пролива, ходили легенды, и матросы знали об этом. Будет о чем рассказать сорванцам, оставшимся дома, а кругленькая сумма призовых денег послужит хорошим подтверждением.

В таком настроении они вошли в гавань Занзибара, цитадель Оманского султана. Когда неуклюжая канонерка, пыхтя, появилась на рейде Занзибара, словно Даниил в пещере льва, артиллеристы, стоявшие на брустверах форта с горящими фитилями, не смогли заставить себя поднести их к огромным бронзовым пушкам.

Реи «Черной шутки» с рядами матросов в аккуратной белой форме представляли внушительное зрелище на фоне тяжелых грозовых туч. Офицеры были в парадных мундирах с треуголками, в белых перчатках и при шпагах. При заходе в гавань прогремел приветственный салют — что для большинства населения стало сигналом к бегству. Толпы стенающих беженцев наводнили узкие переулки старого города.

Сам султан покинул свой дворец и с большей частью двора укрылся в британском консульстве, расположенном над гаванью.

— Я не трус, — печально объяснял он сэру Джону Баннерману, — но капитан этого корабля безумен. Даже Аллаху неведомо, что он сотворит в следующий миг.

Сэр Джон был обширен телом и любил хорошо поесть. Его внушительное брюшко походило на передовое укрепление замка, цветущее лицо обрамляли пышные бакенбарды, в глазах светился ум, а большой улыбчивый рот свидетельствовал о добродушии и чувстве юмора. Признанный ученый‑востоковед, автор книг о путешествиях с анализом религиозной и политической ситуации на Востоке, а также дюжины переводов малоизвестных арабских поэтов, консул был убежденным противником рабства. Купля‑продажа невольников проходила на площади под самыми окнами его резиденции, и, выходя по утрам на террасу, сэр Джон ежедневно видел, как дхоу работорговцев высаживали очередную партию несчастных на каменную пристань, название которой, «Жемчужные ворота», звучало с жестокой иронией.

Уже семь лет консул терпеливо обсуждал с султаном договор за договором, общипывая по листочку отвратительную буйно разросшуюся поросль, которую, увы, не представлялось возможным эффективно обрезать, не говоря уже о том, чтобы выкорчевать с корнем.

Среди всех султанских владений сэр Джон имел власть лишь над общиной торговцев‑индусов, британских подданных. Указ консула предписывал им немедленно освободить всех своих рабов, грозя за неповиновение штрафом в сто фунтов стерлингов. Однако, поскольку в указе ни слова не говорилось о компенсации, самый влиятельный из торговцев ответил сэру Джону письмом вызывающего содержания. В приблизительном переводе с пушту консулу рекомендовали «провалиться вместе со своими указами».

Сэр Джон здоровой ногой выбил дверь торговца, выволок его из‑под кровати и повалил на колени мощным ударом кулака, а затем провел в ошейнике на цепи по городским улицам. Преступник томился взаперти в винном подвале консульства, пока не уплатил штраф и не подписал вольную всем рабам. Других протестов не последовало, равно как не нашлось и желающих принять тайное предложение пострадавшего: выплатить сто фунтов, если сэр Джон получит нож меж ребер во время его ежевечерней прогулки. Консул ее величества был по‑прежнему крепок и бодр духом, и лишь подагрическая нога, обутая в ковровый шлепанец, иногда напоминала о себе. Дымя сигарой на террасе, он смотрел, как черная канонерская лодка торжественно входит в гавань.

— Ни дать ни взять флагман эскадры, — усмехнулся консул.

Султан Занзибара рядом с ним зашипел, как треснутый паровой клапан.

— Эль‑Шайтан! — Сморщенная индюшиная шея монарха налилась кровью в бессильном гневе, крючковатый костлявый нос напоминал клюв попугая. — Он входит сюда, в мою гавань, а канониры застыли, словно покойники! Этот человек пустил меня по миру, из‑за него моя империя лежит в руинах — как он посмел сюда явиться?

Молот Кодрингтон мог без труда ответить на вопрос султана. Он всего лишь с точностью до буквы выполнял приказ, полученный несколько месяцев назад в Кейптауне от адмирала Кемпа, командующего Южноатлантической и Индийской эскадрами:

«Далее вам следует при первой возможности войти в гавань Занзибара, оказать его королевскому высочеству султану Оманскому все подобающие почести и получить указания от консула ее величества сэра Джона Баннермана относительно способов упрочения существующих договоров между его королевским высочеством и правительством ее величества, королевы Великобритании».

В переводе на обычный язык это означало продемонстрировать британский «Юнион Джек», подкрепленный тридцатидвухфунтовыми пушками, и тем самым напомнить султану о желательности выполнения принятых обязательств.

— Покажем старому плуту, где его место, — пояснил Клинтон лейтенанту Денхэму, подкручивая золотистый ус.

— Мне казалось, сэр, он уже получил урок, — хмуро усмехнулся Денхэм.

— Отнюдь, — возразил Клинтон. — Договоры с новыми правителями на континенте не касаются Занзибара. Старику пора насыпать соли на хвост.

Сэр Джон Баннерман, хромая на подагрическую ногу, поднялся на палубу канонерки и весело прищурился, разглядывая стоявшего перед ним молодого офицера.

— Да, сэр, понаделали вы дел, — проворчал он.

Черт побери, треуголка, усы, но совсем еще мальчишка, молоко на губах не обсохло! Неужели этот крошечный кораблик произвел такие опустошения?

Пожимая руку капитану, Баннерман ощутил симпатию к юному герою, несмотря на беспорядок, внесенный им в размеренное существование консула.

— Стаканчик мадеры, сэр? — предложил Клинтон.

— О да, чертовски уместное предложение.

В тесной каюте консул утер пот с разгоряченного лба и сразу перешел к делу:

— Да уж, пустили лису в курятник… — Он сокрушенно покачал головой.

— Я не совсем понимаю… — пробормотал Клинтон.

— Извольте слушать! — оборвал его Баннерман. — Я вам объясню настоящее положение дел в Восточной Африке и, в частности, на Занзибаре.

Через полчаса Клинтон выглядел далеко не столь самоуверенно.

— И что же теперь делать? — спросил он.

— Что делать? — переспросил Баннерман. — Следует воспользоваться ситуацией, которая сложилась из‑за вас, прежде чем кретины из Уайтхолла все испортят. Благодаря вам султан наконец расположен подписать договор, к которому я его склоняю уже лет пять. Возможность по‑настоящему связать старого козла по рукам и ногам стоит дюжины ваших липовых соглашений с мифическими князьками.

— Простите, сэр Джон, — опешил Клинтон, — но мне показалось, что вы решительно не одобряете моих действий.

— Напротив. — Сэр Джон широко улыбнулся. — Вы разогнали во мне кровь, заставили снова гордиться тем, что я англичанин. У вас не осталось еще мадеры?

Он поднял бокал.

— Примите мои искренние поздравления, капитан Кодрингтон! Если бы я только мог смягчить вашу участь… стоит адмиралтейству и лорду Палмерстону до вас добраться… — Сэр Джон осушил полбокала и причмокнул. — Доброе винцо, — кивнул он, отставил бокал и продолжил: — Действовать нужно быстро: султан должен подписать жесткий договор, прежде чем сюда прискачет Уайтхолл с извинениями и заверениями доброй воли, — они сведут к нулю всю вашу работу. Что‑то мне подсказывает — ждать осталось недолго, — мрачно добавил консул и вдруг оживился: — Пока мы на берегу, лучше выкатить орудия… и не расставайтесь со шпагой. Да, и еще одно, пока я буду вести переговоры, почаще смотрите на старого козла. Тут все только и судачат о ваших глазах — у них какой‑то особенный голубой оттенок, — и слух уже дошел до султана. Как вы наверняка слышали, вас на побережье окрестили Шайтаном, а султан помешан на джиннах и всякой магии.

Слова консула о скором вмешательстве высших сил были поистине пророческими: как раз в этот момент шлюп ее величества «Пингвин» со срочными депешами для сэра Джона Баннермана, султана и капитана Кодрингтона мчался с попутным ветром к Занзибару, рассчитывая прибыть в гавань в течение двух дней. Времени оставалось даже меньше, чем полагал сэр Джон.

Султан снова перебрался в свою резиденцию, хоть и с большими опасениями. Он не слишком доверял консулу, однако, с другой стороны, дворец находился в полумиле от дьявольского черного корабля, а фасад консульства выходил на набережную, то есть смотрел прямо в дула ужасных пушек.

По совету сэра Джона капитан Кодрингтон сошел на берег в сопровождении дюжины отборных моряков, тех, что наверняка устоят перед соблазнами района красных фонарей — грогом и женщинами. Уже смеркалось, когда небольшой отряд, возглавляемый Баннерманом, вступил в лабиринт узких переулков, где балконы почти смыкались над головой. Баннерман, несмотря на больную ногу, шел впереди и задавал хороший темп, обходя груды отвратительных отбросов и огромные лужи на выщербленной мостовой, похожие на холодный овощной суп, но с гораздо более сильным запахом. Консул приветливо общался с Клинтоном, показывал примечательные места и здания, попутно излагая историю Занзибара, и описал характер султана и наиболее значительных сановников его империи, включая злосчастных князьков, подписавших договора с Кодрингтоном.

— Знаете, сэр Джон, я бы не хотел, чтобы с ними что‑нибудь случилось, — впервые перебил его Клинтон. — Надеюсь, их не подвергнут преследованиям за то, что они, так сказать, отделились от султана…

— Даже не думайте. — Сэр Джон покачал головой. — Ни один из них не доживет до рамадана. У старого козла гнусный нрав.

— А можно включить в новый договор специальный пункт?

— Можно, разумеется, но это будет пустая трата бумаги и чернил. — Консул похлопал молодого человека по плечу. — Не тратьте на них сочувствие — это величайшее сборище воров, разбойников и головорезов к югу от экватора, а может, и к северу. Будет только к лучшему, если мы избавимся от них. Старый козел прекрасно проведет время и возместит потерю лица, стягивая им головы ремнем или поднося чай из дурмана. Страшная смерть — отравление дурманом. Да, кстати, взгляните на эти ворота. — Впереди показались парадные двери дворца — блестящий образец здешнего ремесла!

Массивные двери высотой в пятнадцать футов покрывала замысловатая резьба, однако, в соответствии с мусульманскими законами, ни люди, ни животные в узорах не присутствовали. Двери представляли собой единственную достопримечательность блеклого квадратного здания. Гладкое однообразие стен нарушалось лишь высокими деревянными балконами со ставнями, закрытыми от ночного ветра и любопытных взглядов.

Ворота распахнулись, впуская гостей. Дворцовые стражники, вооруженные старинными кремневыми джезайлями, оказались первыми живыми существами, которых увидели моряки. Покинутый город, казалось, съежился от страха перед грозными пушками гостей.

Клинтон обратил внимание, что стражники избегают его взгляда — один даже прикрыл лицо концом тюрбана. Значит, сэр Джон прав насчет глаз. Непонятно только, огорчаться этому или радоваться.

— Гляньте‑ка сюда. — Консул остановился в гулком, как пещера, холле и показал на масляные лампы в массивных бронзовых канделябрах, свисавшие с потолка, который терялся во мраке. — Самые тяжелые в мире, по три сотни фунтов каждая.

На каменной стене, схваченные медными обручами, висели слоновьи бивни — две гигантские изогнутые колонны толщиной с девичью талию и выше человеческого роста, которые почти не сужались от корня к тупому острию. Старая слоновая кость отсвечивала благородным фарфоровым блеском.

— Вам не случалось охотиться на таких зверей?

Клинтон молча покачал головой. Он до сих пор не видел ни одного слона, и вид огромных клыков поразил его.

— Пока нога позволяла, я бил их и в Индии, и в Африке. Никакая другая охота с этим не сравнится, невероятные создания. — Сэр Джон провел рукой по бивню. — А этого султан убил еще в молодости, из джезайля! К сожалению, подобные монстры уже не встречаются. Пойдемте, не стоит заставлять старого козла ждать.

Они прошли через полдюжины комнат, полных сокровищ, как пещера Аладдина. Поражали резьба из нефрита и слоновой кости, пальма и полумесяц из чистого золота — символы Магомета, шелковые ковры, расшитые золотом и серебром, коллекция из пятидесяти бесценных коранов в золотых и серебряных футлярах, усыпанных самоцветами.

— Взгляните на этот камушек. — Сэр Джон указал на алмаз местной огранки, вделанный в эфес кривой арабской сабли. Алмаз, похожий по форме на подушку, был не совсем чистой воды, но даже в полумраке мерцал колдовским голубовато‑ледяным пламенем. — По легенде, сабля принадлежала самому Саладину, в чем я сомневаюсь, но в алмазе сто пятьдесят пять каратов — я лично взвешивал. — Консул взял Клинтона под руку и заковылял дальше. — Старый козел богат, как Крез. Его отец полвека выдаивал рупии из материка, и сын вот уж лет сорок занимается тем же. Десять рупий за раба, десять за килограмм слоновой кости, и один Господь знает, сколько за концессии на копру и копаловую смолу.

Клинтон сразу понял, почему сэр Джон упорно называет султана старым козлом. Сходство было поразительным — от белой остроконечной бороды и квадратных желтых зубов до скорбного римского носа и вытянутых ушей.

Султан на долю секунды встретился взглядом с Кодрингтоном и потупился, заметно побледнев. Взмахом руки он пригласил гостей на подушки из бархата и шелка.

— Не спускайте с него глаз, — украдкой шепнул сэр Джон, — и не притрагивайтесь к еде. — На бронзовых подносах высились горы засахаренных фруктов и пирожных. — Даже если они и не отравлены, ваш желудок все равно не выдержит. Ночь будет долгая.

Предсказание сбылось — нудные переговоры тянулись час за часом; беседа, пересыпанная поэтическими арабскими гиперболами и цветистыми иносказаниями, маскировала жесткий торг. Клинтон не понимал ни слова. Он с трудом удерживался, чтобы не ерзать, хотя от непривычной позы на подушках ноги вконец онемели, и хранил на лице суровое выражение, не сводя взгляда с морщинистого усатого лица монарха. Сэр Джон потом уверял, что это помогло существенно ускорить переговоры, однако, казалось, прошла вечность, прежде чем консул с султаном обменялись застывшими вежливыми улыбками и низкими поклонами в знак обоюдного согласия.

Шагая по коридору к выходу, консул взял капитана под руку. В глазах сэра Джона горел победный огонь.

— Дорогой друг, что бы с вами ни случилось, будущие поколения благословят ваше имя. Мы с вами добились успеха! Старый козел наконец сдался — теперь работорговля зачахнет, и в ближайшие несколько лет с ней будет покончено.

На обратном пути, пробираясь по узким улочкам, консул оживленно болтал, словно возвращался не из‑за стола переговоров, а с дружеской пирушки. В консульстве горели все огни, слуги ждали возвращения хозяина.

Клинтон предпочел бы сразу же вернуться на корабль, но сэр Джон дружески хлопнул его по плечу и велел лакею‑индусу принести шампанского. На серебряном подносе, рядом с зеленой бутылкой и хрустальными бокалами, лежал небольшой запечатанный пакет из парусины. Пока слуга разливал вино, сэр Джон передал сверток Клинтону.

— Это пришло с торговой дхоу, но я не смог вручить его вам до визита к султану.

Клинтон осторожно взял пакет и прочитал адрес: «Капитану Клинтону Кодрингтону, командиру корабля ее величества «Черная шутка». Доставить консулу ее величества в Занзибаре до востребования адресатом».

Адрес повторялся по‑французски, и Клинтон ощутил жар волнения, узнав твердый круглый почерк. Капитан с трудом сдержался, чтобы тут же не вскрыть послание.

Консул между тем протянул ему бокал вина, и Кодрингтону пришлось вытерпеть все тосты — за ее величество, за «старого козла», за новый договор… Наконец капитан не выдержал:

— Извините, сэр Джон, но это послание особой важности.

Сэр Джон жестом указал ему на свой кабинет и закрыл следом дверь, оставив капитана в одиночестве. Клинтон поспешно сломал печать и распорол швы парусинового пакета серебряным ножом для бумаг. На кожаную крышку инкрустированного письменного стола выпала толстая пачка мелко исписанных листков… и женская серебряная серьга с хрусталем, точно такая же, как та, что капитан носил на груди под рубашкой.

Канонерская лодка ощупью пробиралась по темному, не размеченному бакенами проливу. До первых проблесков утренней зари оставался еще час. Выйдя в открытое море и повернув на юг, корабль поднял все паруса и помчался вперед.

На следующую ночь, незадолго до полуночи, следуя на скорости в одиннадцать узлов, канонерка разошлась со шлюпом «Пингвин», который вез срочные депеши. Над восточным горизонтом виднелись лишь верхушки его мачт, а ходовые огни скрывала сплошная пелена тропического ливня, первого вестника наступающих муссонов.

К утру расстояние между кораблями достигло более полусотни морских миль и быстро увеличивалось. Клинтон Кодрингтон нетерпеливо мерил шагами палубу, то и дело устремляя взгляд на юг.

Он спешил на отчаянный зов, по велению самого настоятельного долга: любимая женщина оказалась в ужасной опасности и просила о помощи.

* * *

В течении Замбези была величавость, какой Зуге Баллантайну не приходилось видеть ни у одной из знаменитых рек: ни у Темзы, ни у Рейна, ни у Ганга.

Вода мерцала радужно‑зеленым сиянием, как расплавленный шлак в отвале сталеплавильного завода, образуя мощные неторопливые водовороты на широких излучинах, а на отмелях перекатывалась, будто в таинственной темной глубине резвились неведомые чудища. Главное русло здесь достигало мили в ширину, а устья более узких проток скрывались в зарослях папируса и тростника, увенчанного головками из пышной ваты.

Небольшая лодочная флотилия, казалось, почти не двигалась против течения. Впереди шел паровой баркас «Хелен», названный в честь матери Зуги. Судно сконструировал сам Фуллер Баллантайн, оно было построено в Шотландии для злосчастной экспедиции на Замбези, добравшейся лишь до ущелья Кабора‑Басса. Баркасу исполнилось почти десять лет, и ему немало досталось от португальского торговца, купившего баркас после краха экспедиции, — он совсем не умел обращаться с техникой.

Паровая машина скрипела и грохотала, изрыгая пар из каждой трубки и стыка, дровяная печь разбрасывала искры и выпускала густой черный дым. С упорством, удивительным для его возраста и технических данных, баркас тянул по могучей реке три тяжело груженных баржи. В день удавалось пройти самое большее миль пятнадцать, а от Келимане до Тете было более двухсот.

Зуга зафрахтовал баркас и баржи, чтобы перевезти экспедицию вверх по течению до Тете, откуда предстояло стартовать. Они с Робин плыли на первой барже, охраняя самое ценное и хрупкое снаряжение: медикаменты, навигационное оборудование, секстанты, барометры и хронометры, огнестрельное оружие и боеприпасы, а также личное походное снаряжение.

На третьей барже под неусыпным оком сержанта Черута находились носильщики, которых удалось нанять в Келимане. Майора уверили, что в Тете он найдет еще сотню, однако он счел благоразумным взять с собой всех сильных и здоровых людей, каких только смог уговорить. Никто из них до сих пор не сбежал, что было довольно необычно для начала долгого сафари, когда близость родного очага неодолимо притягивает слабые души.

Средняя баржа перевозила самые громоздкие припасы, в основном товары для торговли: ткани и бусы, ножи и топоры, дешевые мушкеты и свинцовые бруски для пуль, мешки черного пороха и кремни. Все это предназначалось для обмена на провиант, в уплату местным вождям за право прохода по их землям, разрешение на охоту, а также на всякие непредвиденные расходы.

За сохранность средней баржи отвечал человек, оказавшийся последним, наиболее сомнительным, приобретением Зуги и нанятый в качестве проводника, переводчика и управляющего лагерем. В нем чувствовалась смесь кровей: кожа темно‑оливковая, волосы густые и блестящие, как у женщины, зубы ослепительно белые, всегда готовые сверкнуть в улыбке. Однако глаза проводника, даже когда он улыбался, оставались холодными и черными, как у рассерженной мамбы.

Губернатор Келимане заверил майора, что этот человек — самый знаменитый охотник на слонов и путешественник во всех португальских владениях. Он забирался в джунгли дальше, чем любой из колонистов, говорил на дюжине местных диалектов и знал обычаи местных племен.

— Вы не сможете путешествовать без него, — убеждал губернатор, — на это решился бы только безумец. Даже ваш отец, знаменитый доктор Фуллер Баллантайн, пользовался его услугами. Именно он показал вашему высокочтимому батюшке путь к озеру Малави.

Зуга удивленно поднял брови.

— Мой отец был первым, кто дошел до озера Малави.

— Первым белым человеком, — деликатно поправил губернатор.

Зуга улыбнулся: именно с помощью таких тонких аргументов Фуллер Баллантайн защищал ценность своих путешествий и открытий. Разумеется, люди обитали на берегах озера уже тысячи лет, а арабы с мулатами торговали там столетиями, но только не белые люди, а это существенная разница.

В конце концов майор уступил, узнав, что упомянутый образец совершенства еще и племянник губернатора, и прекрасно понимая, что экспедиция пройдет куда более гладко с участием человека с такими высокими связями. Однако в первые же дни путешествия Зуге пришлось изменить свое мнение. Проводник оказался хвастуном и занудой. Запас его историй был нескончаем, и героем всегда оказывался он, а явное пренебрежение истиной ставило под сомнение все излагаемые факты.

Не было даже уверенности, знает ли хваленый проводник местные диалекты. Со слугами он предпочитал общаться пинками или с помощью плети из кожи гиппопотама, с которой никогда не расставался. Что же касается охотничьего мастерства, то оно состояло в основном в умении щедро тратить порох и заряды.

Растянувшись на корме баркаса в тени брезентового навеса, Зуга делал зарисовки в блокноте. К этому занятию он пристрастился в Индии — даже в отсутствие особенного таланта оно помогало заполнить скучную гарнизонную жизнь и сохранить воспоминания об увиденном. Некоторые из рисунков и акварелей Зуга намеревался включить в будущую книгу об экспедиции, которая должна была принести ему деньги и известность.

Он думал, как передать на бумаге необъятность реки, высоту пронзительно‑синего неба и собиравшихся на предвечернем горизонте грозовых туч, но сухой треск ружейного выстрела прервал размышления. Майор раздраженно нахмурился, поднимая взгляд.

— Ну сколько можно! — Робин уронила книгу на колени и оглянулась.

Взгромоздившись на гору тюков, Камачо Нуньо Альварес Перейра перезаряжал ружье, шомполом забивая заряд в длинный ствол. Высокая шляпа торчала у него на голове, как печная труба, а над тульей, словно дым, развевались белые страусовые перья. Зуга не видел, в кого стрелял проводник, но догадался, какой будет следующая цель. Течение отнесло баркас к внешнему краю широкой излучины, где пройти предстояло между двумя низкими песчаными отмелями.

Белый песок сверкал на солнце, как альпийские снежные поля, и черные тени на нем походили на округлые гранитные валуны. По мере приближения баркаса тени превратились в стадо лежащих гиппопотамов числом около дюжины. Огромный, покрытый шрамами самец дремал на боку, выставив обширное брюхо.

Зуга перевел взгляд со спящих гигантов на вторую баржу. Камачо Перейра приподнял шляпу и шутливо отсалютовал. Блеск его зубов был виден даже отсюда, как сигнал семафора.

— Ты сам его нанял, — ехидно заметила Робин, проследив за взглядом брата.

— И не зря, — нахмурился Зуга. — Его считают лучшим охотником и проводником на всем восточном побережье.

Оба наблюдали, как Камачо, закончив заряжать ружье, устанавливает капсюль.

Гиппопотамы наконец заметили приближение лодок. С проворством, удивительным для таких громадин, они вскочили и помчались прочь, вздымая колоссальными ногами тучи песка, а затем с громким плеском, подняв каскады брызг, исчезли под водой, оставив на поверхности бурлящие хлопья пены. С борта баржи можно было различить темные фигуры в глубине на фоне светлого песка, движущиеся в комическом замедленном галопе. Зуга смотрел на них с улыбкой, чувствуя невольную симпатию к этим неуклюжим существам. Он вспомнил детский стишок, который читал ему дядя Уильям. Стишок начинался так: «Гип‑по‑кто‑там?»

Приятные воспоминания прервал вожак стаи, внезапно всплывший в полусотне шагов от баржи. Из воды высунулась массивная серая голова, складки кожи, прикрывавшие ноздри, раскрылись, зверь вдохнул, и маленькие круглые уши затрепетали, как крылья птицы, освобождаясь от воды. Некоторое время он рассматривал непонятные плывущие предметы мутноватыми поросячьими глазками, потом его пасть раздвинулась во всю ширь — громадная нежно‑розовая пещера с кривыми желтыми клыками, способными перекусить пополам быка. Теперь гиппопотам казался уже не толстым и смешным, а тем, кем был на самом деле, — самым опасным из крупных зверей Африки.

Животные эти повинны в смерти большего числа людей, чем слоны, львы и буйволы, вместе взятые. Они способны с легкостью разгрызть хрупкий корпус макоро, обычного в Африке долбленого каноэ, и перемолоть челюстями перепуганных гребцов. Гиппопотамы не ленятся выскочить из воды, чтобы догнать и убить человека, который, по их мнению, угрожает детенышу, а в местах, где на них охотятся, нападают и первыми. К счастью, стальные борта барж были не по зубам даже таким гигантам, и Зуга чувствовал себя отстраненным наблюдателем.

Из разинутой розовой пасти вырвался грозный рев. По мере того как зверь наступал на незваных гостей, посмевших приблизиться к самкам и детенышам, звуки становились все более угрожающими. Камачо с презрительной ухмылкой сдвинул шляпу набекрень, картинно вскинул ружье и выстрелил.

Пуля ударила в горло животного. Из разинутой пасти хлынул кровавый фонтан, заливая блестящие клыки и мясистые усатые губы. Рев гиппопотама превратился в пронзительный жалобный вопль, он наполовину выпрыгнул из воды и шлепнулся обратно, подняв тучу брызг и белой пены.

— Я его убивать! — радостно заорал Камачо.

Его громкий хохот заполнил наступившую тишину. Гиппопотам исчез под водой, окрашенной потоками крови.

Робин вскочила и вцепилась в поручень, ее загорелое лицо вспыхнуло от негодования.

— Какая ужасная бойня, — скривилась она.

— И бессмысленная, — согласился Зуга. — Зверь погибнет, и его унесет в море.

Однако майор ошибался: раненое животное всплыло совсем рядом с баржей. Кровь потоком хлестала из разинутой пасти. Обезумев от боли, гиппопотам бился и метался, описывая круги, вода и кровь искажали звуки предсмертной агонии. Пуля, должно быть, повредила мозг, мешая закрыть пасть и владеть конечностями.

— Я его убивать! — вопил португалец, возбужденно приплясывая на носу своей баржи.

Он всаживал в огромную серую тушу пулю за пулей, выхватывая ружья то у одного, то у другого черного слуги. Оруженосцы действовали со слаженностью, которая достигается только долгой практикой, непрерывно заряжая и принимая дымящееся оружие после выстрела.

Цепочка барж медленно продвигалась вверх по течению, оставив подстреленное животное трепыхаться посреди расплывающегося кровавого круга. Гиппопотам дергался все слабее и в конце концов перевернулся брюхом кверху. На миг к небу взметнулись четыре неуклюжие ноги, и туша окончательно ушла под воду. Течение постепенно уносило кровь.

— Отвратительно! — воскликнула Робин.

— Да, но он чертовски здорово натаскал своих помощников, — задумчиво произнес Зуга. — Когда идешь охотиться на слонов, без этого не обойтись.

За два часа до заката «Хелен» двинулась к южному берегу. Впервые после выхода из Келимане на суше появилось что‑то примечательное, кроме бесконечных тростниковых болот и песчаных отмелей.

Серый глинистый берег круто возвышался над рекой футов на десять, иссеченный тысячами острых копыт и отшлифованный до блеска мокрыми животами огромных крокодилов, которые съезжали по отвесному склону, испуганные шумом винта парового баркаса. Бронированные рептилии с горящими желтыми глазами среди роговой чешуи ископаемого ящера вызывали у Робин отвращение — как ни одно из африканских животных.

На берегу, помимо колеблемых ветром зарослей папируса, попадались и деревья, в основном изящные пальмы со стволами, напоминавшими винные бутылки.

— Это костяные пальмы, — объяснил Зуга. — Косточки в их плодах похожи на шарики из слоновой кости.

Вдали, за пальмами, на фоне багрового заката показались очертания гор и холмов. Дельта заканчивалась, теперь можно было разбить лагерь на твердой земле, а не на сыпучем белом песке и развести костер из настоящих поленьев, а не из мясистых стеблей тростника.

Зуга обошел часовых, расставленных сержантом Черутом вокруг барж, груженных ценным снаряжением, проследил за установкой палаток, а затем взял свой «шарпс» и направился за пределы лагеря, где начинались травянистые пустоши с отдельными перелесками.

— Я тоже, — подскочил Камачо. — Будем убивать.

— Твое дело — разбить лагерь, — холодно ответил Зуга.

Португалец пожал плечами, оскалившись в неизменной улыбке.

— Я чертовски хорошо разбивать — увидишь.

Едва майор исчез среди деревьев, как улыбка Камачо растаяла, он откашлялся и сплюнул в пыль. Рабочие, толпясь, натягивали брезент на шесты и таскали свежесрубленные ветки терновника, чтобы выстроить вокруг колючую изгородь для защиты от рыскающих в ночи львов и гиен.

Проводник стегнул чью‑то голую черную спину:

— Пошевеливайся, мать твою и двадцать семь отцов!

Вскрикнув от боли, рабочий засуетился. Плеть из кожи гиппопотама оставила на блестящих от пота мышцах багровый рубец толщиной с палец.

Камачо зашагал к небольшой рощице, которую Зуга облюбовал для себя и сестры. Палатки уже стояли, а доктор, как всегда по вечерам, осматривала больных. Приближаясь, Камачо увидел, как она встала из‑за складного походного стола и нагнулась, чтобы осмотреть ногу носильщика, которому неловкий удар топора чуть не отрубил палец.

Португалец застыл на месте, в горле у него пересохло. С тех пор как экспедиция покинула Келимане, женщина не снимала мужских брюк. Они соблазняли больше, чем даже обнаженная плоть. Камачо впервые видел белую женщину в таком наряде и не мог отвести глаз. Всякий раз, заметив Робин, он исподтишка наблюдал за ней, с жадностью поджидая момент, когда она нагнется и ткань на ягодицах натянется — так, как сейчас. К сожалению, длился вожделенный момент недолго: доктор выпрямилась и стала что‑то говорить черномазой девчонке, с которой обращалась скорее как с подругой, чем со служанкой.

Камачо прислонился к стволу высокого дерева умсиву. Устремив на женщину затуманенный взор, он тщательно взвешивал последствия того, о чем мечтал каждую ночь. В воображении все виделось в мельчайших подробностях: каждый взгляд, слово, движение, каждый вздох и вскрик… На самом деле все было не так уж и невозможно, как казалось на первый взгляд. Да, она англичанка и дочь знаменитого миссионера, и это серьезное препятствие… но Камачо имел настоящий нюх на женщин. В ее глазах и полных мягких губах сквозила чувственность, и двигалась она со звериной грацией. Переминаясь с ноги на ногу, португалец глубоко засунул руки в карманы и принялся гладить себя, все более возбуждаясь.

Он прекрасно знал, что красив настоящей мужской красотой — густые черные кудри, шальные цыганские глаза, ослепительная улыбка, сильное, хорошо сложенное тело. Привлекательный, даже неотразимый, он не раз видел, что доктор бросала на него по‑женски оценивающий взгляд. Смешанная кровь часто привлекала белых женщин; в проводнике была экзотика, притягательность запретного и опасного, а в сестре майора чувствовалось бесстрашное пренебрежение к общественным условностям… «Что ж, пожалуй это возможно, — решил Камачо, — едва ли еще представится такой удобный случай: чопорный братец появится через час, а то и позже».

Очередь больных носильщиков иссякла, служанка принесла в палатку чайник с кипятком, и доктор задернула полог.

Камачо следил за этим ритуалом каждый вечер. Однажды масляная лампа отбросила тень доктора на брезент, и он увидел силуэт — женщина спустила неудобные брюки, потом взяла губку и… Португальца пробрала сладостная дрожь, и он решительно оттолкнулся от ствола дерева.

Робин разбавляла кипяток из чайника в эмалированном тазу. Ей нравилась вода погорячее, чтобы кожа краснела, усиливая ощущение чистоты. Вздохнув от приятной усталости, она расстегнула фланелевую рубашку, как вдруг в брезент палатки кто‑то поскребся.

— Кто там? — резко спросила доктор.

Узнав тихий голос, она тревожно вздрогнула.

— Что вам нужно?

— Хочу с вами поговорить, миссус.

— Не сейчас, я занята.

Этот мужчина вызывал у нее отвращение и в то же время привлекал. Робин не раз ловила себя на том, что разглядывает его как красивое, но ядовитое насекомое. Ее раздражало, что проводник это замечает: к такому наверняка опасно выказывать малейший интерес.

— Приходите завтра. — Она вдруг сообразила, что Зуги в лагере нет, а маленькую Джубу она отослала с поручением.

— Не могу ждать, я заболел.

Деваться было некуда.

— Хорошо, подождите.

Застегнув рубашку, доктор, оттягивая неприятный момент, стала перекладывать инструменты, разложенные на столе. Прикосновение к ним успокаивало, сообщало уверенность.

— Войдите, — наконец решилась Робин и обернулась.

Камачо, пригнувшись, вошел, и она впервые ощутила, как он массивен. Проводник словно заполнял собой всю палатку; его зубы, белоснежные и идеально ровные, светились в полумраке. Робин поймала себя на том, что пялится на него, как цыпленок на танцующую кобру. Он был красив какой‑то преувеличенной, фальшивой красотой: пышные черные кудри развевались, взгляд черных глаз обжигал.

— Что случилось? — спросила Робин, стараясь говорить сухо и деловито.

— Я покажу.

— Давайте, — кивнула она, и Камачо расстегнул рубашку.

Его кожа темно‑оливкового цвета блестела, как влажный мрамор, а волосы на груди курчавились тугими завитками. Живот поджарый, как у борзого пса, талия по‑девичьи тонкая. Робин рассматривала мужское тело, как ей казалось, ровным профессиональным взглядом, хотя не могла не отметить, насколько великолепный образчик стоит перед ней.

— Где? — спросила Робин, и португалец одним движением расстегнул и спустил легкие парусиновые брюки — под которыми ничего не было. — Где? — переспросила она.

Голос дрогнул. До нее наконец дошло, что все это тщательно спланированная ловушка и положение очень опасно.

— Болит здесь? — уточнила Робин хриплым шепотом.

— Да, — тоже шепотом проговорил Камачо, медленно поглаживая себя. — Сможешь помочь?

Он сделал шаг вперед.

— Конечно… смогу, — выдавила Робин, шаря рукой по столу с инструментами.

Она почувствовала укол совести — демонстрируемый орган являл собой настоящий шедевр природы — и обрадовалась, когда под руку попался игольчатый зонд, а не острый как бритва скальпель.

За миг до удара Камачо понял, что сейчас произойдет, и его точеное смуглое лицо побелело от ужаса. Он отчаянно пытался убрать то, что достал, но рука онемела от страха.

Зонд попал в цель, и португалец завизжал, как девчонка, завертевшись на месте, словно одну ногу пригвоздило к полу. Он прижал к паху обе руки, и Робин с холодным профессиональным интересом заметила, что смотреть там уже особо не на что.

Увидев, что зонд снова готов к бою, Камачо позорно капитулировал. Подвывая от боли, он поспешно подхватил штаны и бросился к выходу, врезавшись головой в опорный столб палатки. Удар задержал его всего лишь на секунду — португальца и след простыл. Робин тряслась, чувствуя при этом странное ликование. Неожиданное приключение оказалось весьма поучительным, хотя записывать его в дневник пришлось в шифрованном виде.

После того вечера португалец обходил доктора стороной, и Робин с облегчением избавилась от жаркого мужского взгляда, ласкавшего ее на каждом шагу. Сначала она думала рассказать о случившемся брату, но затруднялась подобрать слова и не хотела смущать его. Кроме того, неизвестно, как поведет себя Зуга, за холодной сдержанностью которого, похоже, скрывались тайные страсти и темные чувства. В конце концов, они родные брат и сестра, и если ее это так взбесило, почему он должен отреагировать иначе?

С другой стороны, Робин подозревала, что португалец, как загнанный в угол дикий зверь, представлял смертельную угрозу даже для опытного солдата и храбреца. Разоблачение способно привести к ужасным последствиям, к серьезным ранениям, если не к смерти брата, а Камачо и так больше не доставит хлопот, она справилась с ним сама. Таким образом, Робин выкинула инцидент из головы и целиком отдалась радостям путешествия вверх по реке, до конца которого оставалось всего несколько дней.

Река стала уже, течение быстрее, и продвижение каравана барж замедлилось еще больше. Окружающие виды все время менялись. Сидя рядом с сестрой под навесом, Зуга писал или делал зарисовки, а она показывала ему на незнакомых птиц, зверей и деревья и слушала объяснения, интересные и подробные, хотя сведения обо всем он, разумеется, черпал только из книг.

Холмы проплывали рядами петушиных гребней, сквозь которые колдовским сиянием пробивался рассвет. Солнце поднималось выше, и краски постепенно тускнели, переходя в эфирную голубоватую белизну яичной скорлупы и растворяясь в жаркой полуденной дымке, а к концу дня загорались новыми оттенками — бледно‑розовыми, пепельно‑сиреневыми, нежно‑абрикосовыми.

Лес, ограниченный холмами, узкой полосой обрамлял берега. Стройные колонны деревьев рядами уходили ввысь, сплетаясь раскидистыми кронами, в которых резвились стаи зеленых мартышек. Стволы пестрели многоцветными лишайниками — сернисто‑желтыми, ярко‑оранжевыми и сине‑зелеными, как летнее море. Спутанные лианы — в детстве Робин называла их «обезьяньими веревками» — ниспадали каскадами с верхних ветвей, касаясь поверхности воды или исчезая в густом темно‑зеленом подлеске.

По ту сторону леса на холмах тут и там мелькали деревья, росшие на другой, более сухой почве, и Робин ощутила болезненный укол ностальгии, заметив вдали уродливый баобаб с жалким пучком голых веток на толстом раздутом стволе. По африканской легенде, которую так часто рассказывала мать, Нкулу‑кулу, великий прародитель, посадил баобаб вверх тормашками, корнями в воздух.

Почти на каждом баобабе среди голых ветвей виднелось гнездо крупной хищной птицы — ворох сухих прутьев и веточек, похожий на стожок сена, висящий в воздухе. Хозяева чаще всего сторожили гнездо, застыв неподвижно на толстом суку, или парили широкими кругами, время от времени лениво взмахивая широкими крыльями и ловя воздушные течения кончиками маховых перьев, как пианист, пробующий клавиши инструмента.

Вдоль этого участка реки животных попадалось очень мало — лишь изредка спешила укрыться в зарослях пугливая антилопа, позволяя мельком разглядеть длинные, закрученные штопором рога или белый хвостик, похожий на пуховку для пудры. В здешних местах уже лет двести непрерывно велась охота, если не самими португальцами, то их вооруженными слугами. Зуга поинтересовался у Камачо, водятся ли здесь слоны, на что тот сверкнул улыбкой и гордо объявил: «Если я их находить, то убивать!» На этом оживленном водном пути подобное отношение к животным разделял едва ли не каждый путешественник, что и объясняло пугливость и скудность дичи.

Камачо развлекался стрельбой по орлам‑рыболовам, которые восседали, словно на насесте, на ветвях, нависавших над водой. Птицы имели такие же белоснежные голову, грудь и плечи, как всем известный американский белоголовый орлан, и красивую красновато‑коричневую и иссиня‑черную окраску тела. Самодовольный хохот Камачо то и дело возвещал об удачном выстреле, и очередная жертва, неловко подвернув непропорционально широкие крылья, шлепалась замертво в зеленую воду, мгновенно теряя свое царственное достоинство под ударом свинцовой пули.

Лишь через несколько дней племянник губернатора избавился от нелепой походки, которой наградила его Робин, а смех его вновь обрел привычную звонкость. Однако раненая гордость и задетое мужское достоинство заживали гораздо медленнее. Вожделение португальца сменила жгучая ненависть, и чем дольше он переживал, тем сильнее она разъедала его душу и заставляла мечтать о мести. Однако личные соображения приходилось отодвинуть в сторону — молодому Перейре предстояла важная миссия. Губернатор Келимане оказал племяннику высокое доверие, и о прощении в случае провала говорить не приходилось. На кону стояли большие деньги, не говоря уже о чести семьи. Семейное же состояние резко пошло на убыль с тех пор, как Португалию вынудили соблюдать Брюссельский договор, и то немногое, что осталось, следовало сохранить любой ценой. Неписаный девиз рода Перейра гласил: «Золото превыше чести, а честь — лишь до тех пор, пока она не мешает прибылям».

Дядя‑губернатор со свойственной ему проницательностью сразу заподозрил, что его интересы поставлены под угрозу в этой английской экспедиции, возглавляемой отпрыском известного возмутителя спокойствия. Невероятный ущерб, нанесенный Фуллером Баллантайном, мог в результате лишь усугубиться, а истинные цели экспедиции были известны только самим путешественникам.

Заверения майора Баллантайна, что вояж организован ради поисков пропавшего отца, разумеется, не заслуживали никакого доверия. Слишком простое и прямолинейное объяснение, не характерное для англичан. Одно снаряжение обошлось в несколько тысяч фунтов — сумма огромная, никак не соразмерная с доходами молодого армейского офицера и состоянием семьи миссионера, чьи тщетные попытки пройти по Замбези закончились бесчестьем и насмешками. Больной старик наверняка давным‑давно сгинул в неизведанных дебрях Африки.

Нет, незваные гости явились с иными намерениями — и губернатор желал о них знать.

Тайная разведка, проводимая офицером британской армии по заданию его жадного до власти правительства? Кто знает, какие зловещие планы строят британцы — не собираются ли они покуситься на суверенную территорию славной Португальской империи? Алчность этой бесстыжей нации лавочников и торговцев не знает границ. Несмотря на их традиционный союз с Португалией, доверять им невозможно.

С другой стороны, если экспедиция и в самом деле частная, нельзя забывать, чей сын ею руководит. У папаши — глаз острее, чем у стервятника. Неизвестно, что отыскал старый черт в неведомой земле: гору из золота и серебра, мифическую Мономотапу с ее нетронутыми сокровищами — все возможно. А коли так, то наверняка нашел способ переслать весточку сынку. Между тем гора золота — это такая вещь, о которой губернатор совсем не прочь проведать.

Вдобавок, даже если о новых сокровищах речь не идет, есть и старые, которые нужно беречь, и обязанность Камачо Перейры — заставить путешественников обойти стороной места, хранящие секреты, неведомые властям в Лиссабоне. Племянник получил четкий приказ: расписать англичанину в красках неимоверные трудности путешествия в нежелательных направлениях, ссылаясь на болота, горные цепи, болезни, диких зверей и еще более диких людей, и, напротив, всячески расхваливать приятную местность с дружелюбным населением и неиссякаемыми источниками слоновой кости, которая лежит в другой стороне.

Если же такая тактика не пройдет — а майор Баллантайн выказывал все признаки высокомерия и упрямства, свойственные его нации, — то Камачо следует использовать любые другие доступные средства убеждения. И губернатор, и его племянник прекрасно понимали, что под этим подразумевается. Камачо слепо верил, что это единственный разумный образ действий. По ту сторону Тете признавался один‑единственный закон — закон ножа, и Камачо всегда чтил его. Теперь он всячески смаковал эту мысль, находя неприкрытое презрение англичанина невыносимым, а отказ женщины — оскорбительным.

Он искренне верил, что причина такого отношения к нему и брата, и сестры лежит в его нечистом происхождении. Камачо всегда относился к этому болезненно, поскольку даже в португальских владениях, где смешанные браки были нередки, примесь негритянской крови тем не менее считалась позорной. Проводник был рад предстоящей работе — она не только смоет все перенесенные оскорбления, но и принесет хорошую добычу, от которой даже после дележки с дядей и остальными останется немало.

Снаряжение английской экспедиции стоило, с точки зрения португальца, целое состояние. Камачо при первом же удобном случае вдоль и поперек излазил нагруженные товарами баржи. Чего там только не было: огнестрельное оружие, ценные инструменты, хронометры и секстанты и даже походный сейф из кованой стали — англичанин держал его на замке и тщательно охранял. Один милосердный Господь знает, сколько там английских золотых соверенов, а если и не знает, то добрый дядюшка‑губернатор — тем более, а значит, и делиться куда легче. Чем дольше Камачо об этом размышлял, тем с большим нетерпением дожидался прибытия в Тете и броска в неизведанные земли.

Крошечный городок Тете означал для Робин настоящую Африку, к возвращению в которую она так упорно стремилась и так усердно готовилась. Она даже обрадовалась, когда Зуга, занятый разгрузкой барж, отпустил ее одну.

— Разузнай дорогу, сестренка, а завтра пойдем туда вместе.

Робин снова переоделась в юбки — пусть маленький и заброшенный, Тете был все же клочком цивилизации, и лишний раз шокировать местных обитателей не хотелось. Впрочем, Робин вскоре забыла о неудобной одежде. Она шла по единственной пыльной улочке городка, где когда‑то гуляли вместе мать с отцом, и рассматривала глинобитные строения, беспорядочно натыканные вдоль берега реки.

Остановившись в дверях одной из лавчонок, доктор обнаружила, что с хозяином вполне можно объясниться на смеси суахили, английского и нгуни — по крайней мере достаточно, чтобы выяснить, куда идти дальше.

Постепенно деревенская улочка превратилась в лесную тропинку, петлявшую среди акаций. Лес притих в полуденной жаре, смолкли даже птицы, Робин брела опустив голову, полная нахлынувших воспоминаний о давнем трауре. Среди деревьев мелькнуло что‑то белое, и она остановилась, зная, что найдет впереди. Воспоминания на миг перенесли ее в детство, в серый ноябрьский день, когда она стояла рядом с дядей Уильямом, провожая уходящий корабль. Слезы туманили глаза, мешая разглядеть любимое лицо на переполненной палубе, а пропасть между кораблем и пристанью разверзалась все шире, как пролив между жизнью и смертью.

Стряхнув воспоминания, Робин двинулась вперед. Среди деревьев обнаружилось шесть могил — она не ожидала, что их будет так много, но вспомнила, что в отцовской экспедиции в Кабора‑Басса четверо скончались от болезней, один утонул и один покончил с собой.

Могила, которую она искала, находилась чуть в стороне от остальных, обозначенная прямоугольником из белых речных камней. В изголовье стоял крест, отлитый из цемента и побеленный. В отличие от других могил здесь трава и сорняки были выполоты, побелка сияла, а в простой голубой вазе стоял букет увядших лесных цветов. Цветы сорвали всего несколько дней назад, что удивило Робин.

Она прочитала хорошо различимую надпись на кресте:

В память о ХЕЛЕН, любимой жене Фуллера Морриса Баллантайна. Родилась 4 августа 1814 года. Скончалась от лихорадки 16 декабря 1852 года. Да свершится воля Господня.

Робин прикрыла глаза, ожидая, пока из глубины поднимутся слезы, но они не приходили, потому что были пролиты много лет назад. Остались лишь обрывки воспоминаний, которые снова и снова кружились в сознании. Аромат клубники, которую они собирали в саду дяди Уильяма — маленькая Робин встает на цыпочки, сует матери в рот сочную красную ягоду, а потом съедает оставшуюся половинку… Робин свернулась калачиком под одеялом и сквозь дремоту слушает, как мать читает вслух при свете свечи… Школьные уроки, за кухонным столом зимой и на лужайке под вязами летом — как приятно было учиться, доставляя матери радость… Первая поездка на пони — руки матери удерживают ее в седле, потому что ноги слишком коротки и не достают до стремян… Прикосновение мыльной губки к спине — мать склонилась над железной сидячей ванночкой… Звук материнского смеха, а потом, ночью, ее плач за перегородкой возле кроватки…

И наконец, запах фиалок и лаванды, который щекотал ноздри, когда Робин в последний раз прижалась лицом к материнской груди.

— Мама, зачем ты уходишь?

— Потому что я нужна твоему отцу — он послал за мной.

Робин будто снова ощутила ту всепоглощающую ревность, смешанную с предчувствием неминуемой утраты. Она опустилась на колени в мягкую землю у могилы и стала шепотом молиться. Воспоминания нахлынули снова — счастливые и грустные, вперемешку. За все прошедшие годы она не чувствовала такой близости к матери.

Казалось, за молитвой прошла целая вечность, как вдруг на земле перед ней выросла тень. Робин вздрогнула и подняла глаза, возвращаясь из прошлого в настоящее.

Перед ней стояли женщина и ребенок. Негритянке с приятным, даже красивым, лицом было лет тридцать, хотя возраст африканцев трудно определить. Одежда европейская, возможно, с чужого плеча — поношенное платье с линялым рисунком, но безупречно чистое и накрахмаленное. Робин почувствовала, что женщина принарядилась специально к этому случаю.

Мальчик, хоть и носил короткую кожаную юбочку местного племени шангаан, явно не был чистокровным африканцем. Лет семи‑восьми, не больше, крепкий на вид, светлоглазый, с пепельными волосами, он кого‑то смутно напоминал.

В руках он держал небольшой букет желтых цветов акации. Мальчик робко улыбнулся Робин, потом опустил голову и принялся смущенно ворошить дорожную пыль ногой. Женщина дернула его за руку и что‑то сказала, он нерешительно шагнул к Робин и протянул цветы.

— Спасибо, — машинально откликнулась она и поднесла букет к носу. Аромат был слабый, но приятный.

Подобрав юбки, незнакомка присела на корточки возле могилы, убрала увядший букет и протянула мальчику голубую вазу. Он вприпрыжку помчался к реке.

Женщина принялась усердно выпалывать ростки сорняков, потом аккуратно поправила беленые камни. По ее привычным движениям Робин сразу поняла, кто ухаживает за могилой.

Обе женщины хранили дружелюбное спокойное молчание. Встретившись взглядом, они улыбнулись друг другу, и Робин благодарно кивнула. Расплескивая воду из вазы, прибежал малыш, по колено перемазанный в грязи, но очень довольный собой. Он явно выполнял эту работу и раньше.

Женщина взяла у него сосуд и поставила на место. Они с мальчиком выжидающе взглянули на Робин, и она поставила букет акации в воду.

— Ваша мать? — тихо спросила африканка.

— Да. — Робин постаралась скрыть удивление, услышав родную речь. — Моя мать.

— Хорошая женщина.

— Вы ее знали?

— Простите?

Храбро начав разговор, африканка вдруг замялась, очевидно, исчерпав скудный запас английских слов. Беседа шла через пень‑колоду, пока Робин не сказала что‑то на языке матабеле. Незнакомка тут же радостно защебетала на языке, явно относящемся к группе нгуни: его склонения и словарь мало отличались от тех, к каким привыкла Робин, общаясь с юной Джубой.

— Вы матабеле? — спросила Робин.

— Ангони, — поспешно поправила женщина: эти близкородственные группы большой семьи нгуни соперничали и враждовали.

Африканка объяснила на своем напевном диалекте, что тридцать лет назад ее соплеменники, вытесненные на север с родных зеленых холмов Зулуленда, пересекли реку Замбези и завоевали земли вдоль северных берегов озера Малави. Там женщину продали одному из оманских работорговцев и в цепях отправили вниз по реке Шире. Когда она совсем ослабела от голода, лихорадки и тягостей долгого пути и не смогла идти дальше, ее расковали и оставили у дороги на съедение гиенам. Фуллер Баллантайн подобрал несчастную и взял в свой небольшой лагерь, где вылечил, окрестил и нарек именем Сара.

— Стало быть, недоброжелатели ошиблись, — засмеялась Робин и добавила по‑английски: — Он обратил в христианство не одного человека.

Собеседница ничего не поняла, но охотно рассмеялась в ответ. Близились сумерки, и две женщины, а с ними полуголый мальчуган покинули маленькое кладбище и двинулись по тропинке к поселку. Сара продолжала рассказывать. Когда Фуллер Баллантайн вызвал из Англии жену и та прибыла в Тете вместе с остальными участниками экспедиции, он представил ей Сару личной служанкой.

Дойдя до развилки тропы, новая знакомая, чуть поколебавшись, пригласила Робин в свою деревню, расположенную неподалеку. Робин взглянула на солнце и покачала головой. Через час совсем стемнеет, и Зуга наверняка поднимет на ноги весь лагерь, если сестра к тому времени не вернется. Однако общение с африканкой и ее милым смышленым малышом доставляло доктору большую радость. Увидев, что Сара разочарована, Робин поспешно добавила:

— К сожалению, мне пора, но завтра в это же время я приду опять. Хочу еще послушать о матери и об отце.

Сара послала мальчика проводить новую знакомую до поселка. Пройдя несколько шагов, Робин взяла ребенка за руку. Он приплясывал на ходу, жизнерадостно болтая, и она сама развеселилась рядом с ним.

Не успели они дойти до окраины Тете, как опасения Робин подтвердились: навстречу шагал Зуга с «шарпсом» на плече в сопровождении сержанта Черута. Брат был явно сердит. Вздохнув с облегчением, он принялся выговаривать:

— Черт возьми, сестренка, ты нас всех с ума сведешь! Пять часов прошло!

Малыш, округлив глаза, уставился на Зугу. Ему никогда не приходилось видеть такого большого человека с властными манерами и грозным голосом. Великий вождь, не иначе. Детская ручонка выскользнула из пальцев Робин, мальчик попятился и пустился наутек, как воробей от парящего ястреба.

Посмотрев вслед удирающему мальчугану, Зуга усмехнулся:

— Я уж думал, ты еще кого‑то подобрала.

Робин взяла брата за руку.

— Зуга, я нашла могилу мамы, это недалеко, не больше мили.

Зуга взглянул на солнце, которое уже коснулось верхушек акаций, став багрово‑красным, как тлеющие угли.

— Вернемся завтра, — мрачно сказал он. — Не стоит шататься здесь ночью, вокруг слишком много шакалов… двуногих шакалов. — Брат продолжал говорить на ходу: — Носильщиков пока нет, хотя губернатор в Келимане уверял, что мы легко их найдем. Видит Бог, тут полным‑полно крепких мужчин, но этот напыщенный павлин Перейра каждый раз находит какие‑то препятствия. — Зуга нахмурился, сразу показавшись старше своих лет, чему способствовала и окладистая борода, которую он начал отпускать, сойдя с корабля. — Говорит, люди не хотят наниматься, пока не узнают, куда идти и на сколько.

— Звучит разумно, — согласилась Робин. — Я, к примеру, не стала бы нести здоровенные тюки неизвестно куда.

— Не думаю, что дело в носильщиках, — возразил брат. — С какой стати их должно волновать, куда они идут? Я предлагаю самую высокую плату, и ни один пока не вызвался.

— Так в чем же дело?

— Перейра от самого побережья пытается выведать наши планы. Что‑то вроде шантажа: пока я ему не скажу, носильщиков не будет.

— Тогда почему бы не сказать?

Зуга пожал плечами:

— Чересчур уж он настойчив. Не похоже на простое любопытство… мне не хочется говорить ему лишнее — не его это дело.

В молчании они дошли до границы лагеря. Зуга разбил его по‑военному, окружив частоколом из колючей акации, и выставил у ворот караул из готтентотов. Ряды палаток отделяли сложенное снаряжение от хижин для носильщиков.

— Замечательно, уютно, как дома, — улыбнулась Робин.

Она было двинулась к своей палатке, но навстречу уже спешил Камачо Перейра.

— О! Майор, я вас жду, хорошие новости!

— Неужели? — бросил в сторону Зуга.

— Есть человек, который видеть вашего отца всего восемь месяцев назад.

Взволнованная Робин повернулась к проводнику, на миг забыв о недавнем столкновении.

— Где он? Какая чудесная новость!

— Если она достоверная, — добавил Зуга, скривившись.

— Я приведу его, чертовски быстро, вот увидите! — пообещал Камачо и поспешил к носильщикам, выкрикивая что‑то на ходу.

Через десять минут он вернулся, таща за собой перепуганного тощего старика. Тело его едва прикрывали грязные лохмотья звериных шкур.

Как только португалец его выпустил, старик распростерся перед Зугой, который сидел на складном брезентовом стуле под навесом обеденной палатки, и начал едва слышно бормотать в ответ на грозные выкрики Камачо.

— На каком языке он говорит? — тут же прервал допрос Зуга.

— Чичева, — ответил Камачо. — На других не говорит.

Зуга взглянул на Робин, но она лишь покачала головой. Оставалось лишь полагаться на пересказ Камачо.

По словам португальца, старик встречал «Манали», человека в красной рубашке, в Зими на реке Луалаба. Манали стоял там лагерем с дюжиной носильщиков, и старик видел его собственными глазами.

— Откуда он знает, что это был мой отец? — спросил Зуга.

Старик снова забормотал.

— Он говорит, что Манали знают все, от побережья до Чоналанга, где садится солнце.

— Когда он видел Манали?

— За одну луну до начала дождей, в октябре, восемь месяцев назад, — перевел Камачо.

Майор задумался, уставившись на старика столь свирепо, что несчастный стал жалобно подвывать. Красивое жесткое лицо португальца потемнело от гнева. Получив мыском ботинка по выпирающим ребрам, туземец, всхлипнув, умолк.

— Что он сказал? — Робин шагнула вперед.

— Клянется, что говорит только правду, — заверил Камачо, с усилием возвращая на лицо улыбку.

— Что еще он знает о Манали? — спросил Зуга.

— Он говорил с людьми Манали, они сказали, что идут по Луалаба.

«Похоже на правду», — подумал Зуга. Если Фуллер Баллантайн рассчитывал найти истоки Нила, чтобы восстановить свою подмоченную репутацию, то пошел бы именно туда. Луалаба, по слухам, течет прямо на север, и вполне годится в качестве истока.

Допрос длился еще минут десять. Камачо взялся было за плеть из шкуры гиппопотама, чтобы освежить память старика, но Зуга сердитым жестом остановил его. Было ясно, что от старика больше ничего не добиться.

— Выдать ему рулон меркани, один хете бус и отпустить, — приказал майор.

Старик принялся корчиться, изливаясь в благодарностях, на него было жалко смотреть.

Зуга и Робин дольше обычного просидели у лагерного костра, пока тот догорал, изредка выбрасывая снопы искр. Сонное бормотание голосов в хижинах носильщиков постепенно сменилось тишиной.

— Если мы двинемся на север, — вслух размышляла Робин, — то попадем в оплот работорговли, к озеру Малави, — туда, где не ступала нога белого человека, где не бывал даже отец… откуда течет поток рабов на рынки Занзибара и Омана.

— А как же юг? — Зуга посмотрел через поляну на неподвижный силуэт Джубы, терпеливо ожидавшей у входа в палатку Робин. — Эта девушка — живое подтверждение рабства к югу от Замбези.

— Да, но это ничто по сравнению с тем, что творится на севере.

— Торговля в тех местах подробно описана. Пятнадцать лет назад отец дошел до Малави и спустился к побережью с невольничьим караваном, а Баннерман прислал дюжину докладов о занзибарском рынке, — напомнил Зуга, вглядываясь в пепел костра и согревая в руках стаканчик драгоценного виски из быстро идущих на убыль запасов. — А о торговле с матабеле к югу отсюда не знает никто.

— Да, пожалуй, — неохотно признала Робин, — однако отец писал в «Путешествиях миссионера», что Луалаба — исток Нила и он когда‑нибудь это докажет, пройдя по реке от самых верховий. Кроме того, старик видел его на севере.

— Да неужели? — усмехнулся Зуга.

— Но старик…

— Лгал. Кто‑то его подучил, и не нужно долго гадать кто.

— Откуда ты знаешь? — спросила Робин.

— Поживешь с мое в Индии, начнешь угадывать ложь, — улыбнулся брат. — Да и с чего бы отцу ждать целых восемь лет, прежде чем идти по Луалабе? Если бы он вправду выбрал север, то оказался бы там сразу.

— Ах, братец, — язвительно фыркнула Робин, — уж не легенда ли о Мономотапе заставляет тебя так упорно стремиться на юг? Не блеск ли золота застилает тебе глаза?

— Что за низкая мысль! — хищно усмехнулся Зуга. — Что меня в самом деле ставит в тупик, так это усердие, с которым великий первопроходец Камачо Перейра толкает нас на север…

Робин ушла, и свет в ее палатке погас, а Зуга еще долго сидел у костра со стаканом в руке, глядя в тлеющие угли. Наконец он решительно встал, опрокинул в рот последние капли спиртного и зашагал к палатке португальца, которая стояла последней в ряду.

Было совсем поздно, но внутри еще горел фонарь. Зуга позвал — в палатке взвизгнула женщина, в ответ что‑то прорычал мужской голос. Камачо Перейра, голый, с накинутым на плечи одеялом, откинул полог и осторожно выглянул. В руке он держал пистолет и, лишь узнав майора, неохотно опустил оружие.

— Мы пойдем на север, — грубо бросил Зуга, — вверх по Шире к озеру Малави и дальше по Луалабе.

Лицо Камачо осветилось улыбкой, как полная луна.

— Очень хорошо! Очень хорошо! Много слоновой кости, найдем вашего отца — увидите, совсем скоро найдем!

К полудню следующего дня португалец, покрикивая и щелкая плетью, пригнал в лагерь сотню сильных здоровых мужчин.

— Носильщики! — гордо подбоченясь, провозгласил он. — Много носильщиков — чертовски здорово, да?

На следующий день Робин снова пришла в акациевый лес. Христианка Сара дожидалась ее у могилы.

Малыш первым увидел Робин и подбежал с радостным смехом. Доктор снова удивленно вгляделась в темнокожее личико. Глаза и линия подбородка были настолько знакомы, что она застыла на месте, пытаясь вспомнить, кого же он напоминает. Мальчик взял ее за руку и потянул к матери.

Ритуал замены цветов на могиле повторился, затем женщины сели бок о бок на ствол упавшей акации. В тени было прохладнее, в ветвях над головой охотилась на зеленых гусениц парочка красногрудых сорокопутов. Перья их отливали ярко‑алым, как кровь умирающего гладиатора. Тихо беседуя с Сарой, Робин увлеченно наблюдала за птичками.

Сара рассказывала о Хелен Баллантайн, какой храброй она была и никогда не жаловалась на удушающую жару Кабора‑Басса, где черные скалы, накаленные солнцем, превращали ущелье в настоящее пекло.

— Плохое время, — пояснила Сара, — самая большая жара перед приходом дождей.

Робин вспомнила дневник отца, в котором тот возлагал вину за промедление на своих подчиненных, старого Харкнесса и капитана Стоуна, из‑за которых экспедиция упустила прохладный сезон и достигла ущелья лишь в убийственно жарком ноябре.

— Потом пришли дожди, и с ними лихорадка, — продолжала Сара. — Очень плохо. Белые люди и ваша мать сразу заболели, и даже сам Манали, прежде я не видела его больным. Злые духи владели им много дней. — Малярийный бред, очень точное описание, подумала Робин. — Он не знал, когда умерла ваша мать.

Снова наступило молчание. Мальчик, которому наскучила нескончаемая беседа женщин, запустил камушком в птиц, щебетавших в ветвях акации. Сверкнув ослепительно алыми грудками, сорокопуты упорхнули к реке. Робин снова бросила взгляд на детское личико — казалось, она знала его всю жизнь.

— Моя мать? — переспросила Робин, не спуская глаз мальчика.

— Ее вода стала черной, — кивнула Сара.

От этих слов у Робин мороз пробежал по коже. Иногда тропическая малярия меняет свое течение и атакует почки, превращая их в хрупкие мешочки со свернувшейся темной кровью, которые лопаются при малейшем движении. При черноводной лихорадке моча больного становится темно‑фиолетовой и густой, и редко, очень редко, кто после этого выживает.

— Она была сильной, — тихо продолжала Сара, — и ушла последней. — Африканка оглянулась на остальные могилы. Простые холмики укрывал толстый слой завитых стручков акации. — Мы похоронили ее здесь, когда злые духи еще владели Манали. Потом, когда он встал, то пришел сюда с Книгой и сказал слова. Он сам поставил крест.

— А потом снова ушел?

— Нет, Манали был очень болен, им опять овладели духи. Он плакал о вашей матери. — Мысль о плачущем отце была настолько дикой, что Робин не могла себе этого представить. — Все время говорил, что река его погубила.

Обе женщины взглянули на заросли акации, сквозь которые просвечивала широкая гладь зеленой воды.

— Манали стал ненавидеть реку, будто она живая и стоит на его пути. Он был совсем безумный, лихорадка не оставляла его. Иногда он сражался со злыми духами, кричал и вызывал их на бой, как великий воин, который танцует гийя перед строем врагов. Еще говорил о машинах, которые укротят реку, о стенах, которые он построит поперек потока, чтобы корабли шли над ущельем…

Сара смолкла, воспоминания затуманили ее круглое, как луна, лицо. Почувствовав грусть матери, мальчик, подбежал и положил запыленную головку к ней на колени. Она рассеянно гладила плотную кудрявую шапку волос.

Робин вздрогнула — узнавание пришло внезапно, как удар. Сара проследила за ее взглядом, потом снова взглянула белой женщине в глаза. Слова были не нужны, вопрос был задан, и ответ получен. Сара притянула малыша к себе, словно защищая.

— Это было потом, когда ваша мать… — пробормотала Сара и снова смолкла.

Робин продолжала разглядывать мальчика. Перед ней был Зуга в детстве, маленький черный Зуга. Только цвет кожи помешал разглядеть это сразу.

Земля под ногами качнулась — и стала на место. Робин внезапно почувствовала странное облегчение. Фуллер Баллантайн больше не был величественным идолом, вытесанным из гранита, который омрачал всю ее жизнь.

Она протянула к мальчику руки, и тот подошел, доверчиво, без колебаний. Робин обняла его и поцеловала, детская кожа была гладкой и теплой. Душу наполнила волна любви и благодарности.

— Он был очень болен, — тихо произнесла Сара, — и совсем один… Все ушли или умерли, он так горевал, что я боялась за его жизнь.

Робин понимающе кивнула.

— Ты его любила?

— В этом не было греха, ведь он был богом.

«Нет, — подумала Робин, — он был мужчиной. А я, его дочь, просто женщина».

Она поняла, что никогда теперь не будет стыдиться своего тела и желаний, что исходят из него. Робин снова прижала к себе малыша — живое подтверждение человеческой природы Фуллера Баллантайна, и Сара счастливо улыбнулась.

Впервые в жизни Робин сумела признаться самой себе, что любит отца, и поняла, что так сильно тянуло ее сюда, по его следам. Простое дочернее чувство так долго подавлялось благоговением перед мифом, но теперь она осознала, почему оказалась здесь, на берегах необъятной реки, на границе неизведанного мира. Она разыскивала не великого Фуллера Баллантайна, а своего отца… и себя — настоящую, какой до сих пор не знала.

— Где он, Сара, где мой отец? Куда он ушел?

Африканка печально потупилась.

— Не знаю, — прошептала она. — Однажды утром я проснулась, но Манали уже не было. Я не знаю, где он, но буду ждать, пока он не вернется к нам. — Она быстро взглянула в глаза Робин: — Он вернется? Если не ко мне, то хотя бы к ребенку?

— Вернется, — ответила Робин с уверенностью, которой сама не чувствовала. — Конечно, вернется.

Отбор носильщиков оказался делом долгим. Зуга хлопал очередного годного с виду туземца по плечу, и тот отправлялся в палатку доктора на осмотр. Потом началось распределение поклажи.

Зуга заранее увязал и взвесил каждый тюк, убедившись, что ни один не превышает положенных восьмидесяти фунтов, однако новые носильщики непременно хотели убедиться в этом лично, и каждый упорно торговался, стараясь уменьшить вес груза, который ему предстояло нести долгие месяцы, а может быть, и годы.

Майор решительно отстранил от руководства Перейру с его плетью и охотно принял игру, торгуясь и добродушно подшучивая, — на самом деле он пользовался удобным случаем, чтобы оценить настроение людей, отсеять слабых духом и отобрать природных лидеров, за которыми пойдут остальные.

На следующий день семеро носильщиков получили по хете бус и были без всяких объяснений отправлены домой. Потом Зуга вызвал пятерых самых толковых и назначил их старшими групп, каждая в двадцать человек. Они должны были отвечать за скорость передвижения каравана, сохранность грузов, разбивку лагеря, распределение пищи, а также передавать жалобы своих людей начальнику экспедиции.

В конечном счете в отряд вошло сто двадцать шесть человек, включая готтентотов Черута, носильщиков, нанятых в Келимане, переводчика‑португальца и двух главных лиц — Робин и самого Зугу.

При плохой организации столь большая численность могла привести к медлительности и неповоротливости колонны, а главное, к чрезвычайной ее уязвимости. Зуга долго сидел с сержантом Черутом за последней бутылкой виски, разрабатывая порядок движения. Майор с небольшой группой местных проводников и личных носильщиков собирался двигаться независимо, разведывая местность на пути движения и занимаясь при случае охотой. По ночам он планировал возвращаться в лагерь, располагая тем не менее достаточным запасом снаряжения, чтобы уходить надолго.

Камачо Перейра с пятью готтентотскими мушкетерами должен был идти во главе основной колонны. Робин отпускала по этому поводу шпильки, но Зуга не видел ничего смешного в том, что Камачо придется маршировать под британским флагом.

— Экспедиция британская, — гордо заявил Зуга, — и мы поднимем «Юнион Джек»!

— Правь, Британия! — язвительно рассмеялась сестра.

Зуга пропустил непочтительный смех мимо ушей и продолжал описывать порядок движения. Группы носильщиков пойдут компактно, каждая независимо, но близко друг к другу, а сержант Черут с остатком солдат образуют арьергард.

Для управления движением существовала несложная система сигналов, подаваемых с помощью горнов из рога антилопы куду — «вперед», «стоп», «сомкнуть ряды» или «перестроиться в каре».

Зуга четыре дня муштровал колонну, и хотя навыки могли закрепиться лишь в ходе марша, он чувствовал, что готов к выходу. У Робин, однако, оставались сомнения.

— Как мы переправимся через реку? — спросила она, глядя на далекий северный берег.

Река здесь достигала полумили в ширину, питаясь ливнями на пространствах в миллионы квадратных миль. Течение было быстрым и мощным. Чтобы отправиться на север к реке Шире и озеру Малави, требовалась целая флотилия долбленых лодок и много времени. Паровой баркас «Хелен» давно ушел и наверняка уже вернулся в Келимане, делая в день добрых двадцать узлов вниз по течению.

— Все будет в порядке, — сухо ответил Зуга, и Робин пришлось удовольствоваться таким невразумительным объяснением.

В последний день Робин впервые взяла Джубу с собой на кладбище. В руках у обеих были подарки — рулоны материи и тридцатипятифунтовый мешок красных бус самой ценной разновидности — сам‑сам. Больше взять Робин не решилась, чтобы не вызвать гнева и любопытства брата.

Историю Сары она предпочла не рассказывать. Страшно подумать, как отреагирует Зуга на известие о младшем брате смешанной крови. В суровой школе индийской армии он приобрел вполне определенные взгляды на этот счет, и то, что собственный отец нарушил эти железные правила, было бы для него слишком тяжелым ударом. Робин лишь кратко упомянула, что нашла одну из бывших служанок отца, которая много лет ухаживает за могилой матери, и плата не могла превышать размеров услуги.

Сара с малышом уже ждали у могилы. Африканка приняла подарки с изящным реверансом, сложив ладони перед лицом в знак благодарности.

— Завтра мы уходим, — пояснила Робин.

В глазах Сары мелькнуло сожаление, потом она кивнула:

— На все воля Божья.

Робин показалось, что эти слова произнес отец.

Джуба с мальчиком принялись собирать стручки кораллового дерева и нанизывать ярко‑красные бобы на веревочку, изготовляя браслеты и ожерелья. Они сразу нашли общий язык, и взрослым было приятнее беседовать под заливистый детский смех.

За короткое время знакомства Робин и Сара успели стать добрыми подругами. В «Путешествиях миссионера» отец писал, что любит общаться с африканцами больше, чем с белыми, и Робин снова и снова убеждалась в его правоте. С себе подобными Фуллер Баллантайн умел лишь ссориться, обнаруживая всю мелочность и подозрительность своей натуры, в то время как чернокожие неизменно относились к путешественнику с доверием и почтением. Отношения с Сарой стали естественным продолжением этих чувств. Робин понимала, что Зуге никогда не перейти разделяющую черту. Чернокожий может завоевать его симпатию и даже уважение, но не более — пропасть чересчур широка. Для брата туземцы навсегда останутся «этими людьми», он никогда не переменится. Проживи Зуга в Африке хоть полвека, он все равно не научится понимать их, а Робин всего за несколько недель нашла здесь настоящих друзей. Однако сможет ли она подобно отцу когда‑нибудь предпочесть их собственному племени? Сейчас это казалось невозможным, но кто знает…

Сара продолжала свой рассказ, но так тихо и робко, что Робин с трудом оторвалась от собственных мыслей.

— Что ты сказала?

— Ваш отец, Манали… вы расскажете ему о мальчике, когда найдете?

— Разве он не знает? — поразилась Робин. Сара молча покачала головой. — Почему тогда ты не пошла с ним?

— Манали не хотел. Говорил, что путешествие будет слишком тяжелым… но на самом деле он был как старый слон, который не любит долго оставаться со своими слонихами и идет туда, куда зовет ветер.

Возвышаясь над маленькими жилистыми туземцами, Камачо Перейра выкрикивал имена из списка. В этот вечер он надел короткую, расшитую бисером куртку из кожи антилопы куду, выставляя напоказ мощную волосатую грудь и плоский живот, покрытый броней мышц, рельефной, как песок на ветреном пляже.

— Слишком много едят, — скривился португалец. — Толстый ниггер — ленивый ниггер.

Он с ухмылкой покосился на начальника экспедиции. Слово «ниггер» знали даже те, кто совсем не понимал английскую речь, и Зуга запрещал говорить так в присутствии чернокожих.

— Мало корми, крепче бей — работают хорошо, — самодовольно продолжал Камачо.

Пропустив мимо ушей эти философские перлы, которые выслушивал ежедневно, Зуга подошел к старшим носильщикам, наблюдая за раздачей провианта. Двое, по локоть в муке, черпали из мешка перемолотое на камнях красно‑коричневое зерно и насыпали в побитые эмалированные миски и тыквы‑горлянки. Другой клал сверху кусок копченой речной рыбы, которая с виду напоминала шотландскую копченую селедку, но запахом своим могла сбить с ног. Источенная жучками и зачервивевшая, она тем не менее считалась у местных обитателей изысканным деликатесом, доступным лишь поблизости от реки.

Внезапно португалец выдернул из медленно сокращавшейся очереди одного из чернокожих и рукояткой плети влепил ему крепкий подзатыльник.

— Идет второй раз, хочет еще, — ухмыляясь, объяснил Камачо, отвешивая убегавшему хороший пинок, который, впрочем, не достиг цели — люди научились уклоняться от тяжелых ботинок проводника.

Дождавшись, пока последний носильщик получит свою порцию, Зуга обратился к старшим:

— Индаба! Скажите людям, индаба!

Это был сигнал к общему сбору. Обитатели лагеря оставили костры, на которых варили еду, и поспешили к начальнику, возбужденно перешептываясь.

Майор молча прохаживался перед рядами присевших на корточки чернокожих. Он успел понять любовь африканцев к театральным эффектам. Многие из них принадлежали к племенам шангаан или ангони и понимали основной диалект нгуни, на котором Зуга говорил уже довольно бегло.

Он простер руки к слушателям, помолчал еще секунду и громогласно объявил:

— Кусаса исуфари! — Завтра отправляемся в путь!

Толпа взволнованно загудела, как растревоженный улей. Из первого ряда поднялся один из командиров:

— Пхи? Пхи? — Куда? В какую сторону?

Зуга опустил руки, подождал, пока напряжение достигнет наивысшей точки, и резко выставил сжатый кулак в сторону далеких голубых холмов на юге.

— Лапхайя! — Туда!

Ответом был гул одобрения — точно такой же, впрочем, как если бы начальник указал на север или на запад. Люди были готовы отправиться в путь, куда — не важно. Старшие групп, индуны, громко переводили для тех, кто не понял. Внезапно все головы снова повернулись к начальнику, и шумное обсуждение сменилось мертвой тишиной.

Зуга быстро обернулся — у него за спиной Камачо Перейра что‑то яростно выкрикнул на одном из местных наречий. Майор понимал лишь отдельные слова, но общий смысл был ясен: лица чернокожих, сидевших на корточках, исказились от страха. Португалец, брызжа слюной, говорил об опасностях, таившихся за южными холмами. Часто повторяемое слово «Мономотапа» не оставляло никаких сомнений. Империя из легенд, не знающая жалости, ее беспощадные правители и кровожадные воины, чье любимое развлечение — отрезать мужчинам половые органы и заставлять проглатывать… Страх на черных лицах сменился ужасом. Еще минута таких речей, и никакая сила не заставит караван выступить в путь, две минуты — и к утру разбегутся все носильщики.

Спорить с португальцем было глупо: крикливая перепалка станет развлечением для слушателей и подорвет авторитет командира. Зуга давно понял, что африканцы, как и азиаты, которых он хорошо узнал в Индии, уважают лишь победителя и преклоняются перед успехом. Недостойные пререкания на языке, которого никто не понимает, окончательно уничтожат доверие чернокожих.

— Перейра! — рявкнул майор, заглушая на мгновение поток слов португальца.

Едва проводник обернулся, Зуга хлестнул его по лицу, заставляя защититься руками, и тут же нанес сильнейший удар под ребра. Камачо согнулся пополам, ловя воздух перекошенным ртом. Руки опустились, прикрывая живот и открывая лицо. Короткий удар левой пришелся прямо в челюсть: щегольская шляпа с пером отлетела в сторону и португалец закатил глаза, сверкнув белками. Колени его подкосились, и Камачо рухнул, уткнувшись лицом в серую песчаную землю.

Секундная мертвая тишина сменилась восторженными криками. Мало кто из чернокожих не успел отведать пинка или плети главного надсмотрщика. Люди ликовали, радостно хлопая друг друга по спине. Короткая речь португальца тут же забылась, уступив место новым впечатлениям. Быстрота и действенность волшебных ударов поражали — в здешних местах никому еще не доводилось наблюдать английский бокс.

Зуга небрежно повернулся спиной к распростертому телу. На его лице не было ни следа гнева, лишь легкая улыбка. Окинув взглядом строй, майор поднял руку, призывая к тишине.

— С нами солдаты, — произнес он тихим голосом, который, однако, долетел до ушей каждого из собравшихся, — и вы видели, как они стреляют.

Об этом Зуга позаботился заблаговременно. Вести о метких ружьях готтентотов давно разнеслись по округе.

— Видите этот флаг? — Он махнул рукой в сторону красно‑бело‑синего полотнища, развевавшегося над главной палаткой. — Ни один человек — ни вождь, ни воин не посмеют…

— Зуга! — вскрикнула Робин.

В голосе сестры звучал леденящий ужас. Майор мгновенно развернулся и отскочил быстрым танцующим движением.

Толпа взорвалась пронзительным гортанным «Й‑и‑е!». От этого звука кровь застывала в жилах: так подбадривают себя африканские воины в момент битвы не на жизнь, а на смерть.

Удар Камачо был направлен в поясницу. Португалец много раз дрался на ножах и не старался попасть между лопатками, где лезвие может скользнуть по ребрам. Он метил в мягкую впадину над почками, и Зуга, несмотря на предупреждающий крик Робин, оказался недостаточно быстр. Нож задел бедро, разорвав ткань брюк, кожа и плоть под шестидюймовой прорехой раскрылись, ярко‑алая кровь сверкнула на солнце.

— Й‑и‑е! — взвизгнули зрители.

Камачо попытался зацепить живот противника. Мелькнуло десятидюймовое лезвие, закаленная сталь свистнула в воздухе, словно зашипела рассерженная кобра. Зуга отскочил, выгнулся, вскинув руки и втянув живот. Острие кинжала резко дернуло рубашку, но не коснулось кожи.

— Й‑и‑е!

Камачо сделал новый выпад. Его лицо опухло и покрылось багровыми пятнами, свирепые кошачьи глаза прищурены. Майор увернулся, но ощутил жгучую боль в ране на бедре. Теплая кровь заливала ногу.

Неподалеку щелкнул взводимый курок. Сержант Черут вскинул свой «энфилд», целясь в португальца и выжидая удобного момента.

— Нет! Не стрелять! — крикнул Зуга.

Противники кружили совсем рядом друг с другом, будто связанные сверкающим лезвием, и майору совсем не улыбалось получить пулю в живот.

— Сержант, не стрелять! — повторил он.

Была и другая причина — за боем следили сто человек, с которыми предстояло идти и работать месяцы, а может, и годы. Их уважение стоило дорого.

— Й‑и‑е! — вопила толпа.

Камачо задыхался от ярости. Его клинок прошелестел, как крыло летящей ласточки, и на этот раз Зуга поторопился. Не глядя, он отпрыгнул назад, на миг потерял равновесие и упал на одно колено, опершись рукой о землю. Португалец снова двинулся вперед, но майор успел вскочить на ноги и чудом ушел от ножа, изогнувшись, как матадор, пропускающий атакующего быка. Рука инстинктивно сжала горсть крупного серого песка.

Зуга следил за взглядом противника, пытаясь угадать его намерения. Глаза Камачо метнулись влево, рука сделала обманное движение в другую сторону. Зуга шагнул вслед за клинком — и снова избежал удара. Перейра развернулся, но майор уже был наготове.

Они медленно переступали по кругу, взметая ногами клубы светлой пыли. Португалец плавно водил ножом из стороны в сторону, словно дирижировал оркестром, однако лицо его слегка подергивалось, обнаруживая признаки неуверенности.

Майор прыгнул, замахиваясь кулаком.

— Й‑и‑е!

В первый раз потеряв самообладание, Камачо отскочил. Зуга сделал обманный выпад, целя в незащищенный бок. Он проделал то же самое еще дважды, пока португалец не начал отшатываться от малейшего угрожающего движения. В толпе зрителей раздались насмешливые крики. На бледном лице Камачо ярость сменилась страхом. Глаза его стреляли по сторонам, ища путь к спасению, однако острое как бритва лезвие ножа все так же мелькало, разделяя противников, — блестящее, шириной в три пальца и с желобком кровостока по всей длине, чтобы легче входить во влажную плоть.

Взгляд португальца снова дрогнул… Англичанин резко шагнул в сторону, отводя за собой нож противника, и, чтобы отвлечь внимание, выставил сжатую в кулак руку, сжимая в другой руке горсть песка. Дождавшись очередного выпада, майор увернулся, на ходу швырнул песок в глаза португальцу и мгновенно изменил направление, шагнув прямо на нож в попытке схватить ослепленного противника за запястье.

— Й‑и‑е!!! — заревела в восторге толпа, увидев, что рука португальца попала в плен.

Лицо Камачо заливали слезы, острые песчинки кололи полуослепшие глаза. Майор толчком сбил его с ног и резко вывернул руку, сжимавшую нож. Плечо португальца хрустнуло, и он, визжа, уткнулся носом в песок.

Зуга рванул еще раз, португалец пронзительно, по‑женски, завизжал и выронил оружие. Он потянулся другой рукой, но майор наступил сапогом на лезвие, спокойно забрал нож и отступил в сторону.

— Булала! — распевали зрители. — Булала! — Убей его! Убей его!

Они жаждали крови — поединок должен был закончиться смертью, как же иначе?

Зуга глубоко воткнул нож в ствол акации и нажал изо всех сил, сгибая упругую сталь. С треском, похожим на пистолетный выстрел, лезвие переломилось у рукоятки. Майор презрительно отшвырнул обломок.

— Сержант Черут! Убрать его из лагеря.

— Надо бы убить, — деловито заметил маленький готтентот, тыкая дулом «энфилда» в спину португальцу.

— Если попытается вернуться, можешь пристрелить, а пока просто прогони.

— Большая ошибка. — На курносом лице сержанта Черута появилось театрально‑трагическое выражение. — Скорпиона надо давить, пока он не ужалил.

— Ты ранен! — воскликнула подбежавшая Робин.

— Пустяки, царапина.

Зуга развязал шейный платок и прижал к бедру. Стараясь не хромать, он торопливо пошел в палатку — горячка боя утихала, рану жгло нестерпимо, подступали головокружение и тошнота. Никто не должен видеть, как у победителя дрожат руки.

— Плечо я ему вправила, — сказала Робин, перевязывая брату бедро. — На перелом не похоже, кость легко встала на место. А вот ты, — она покачала головой, — ты не сможешь идти с такой раной — швы будут расходиться при каждом шаге.

Она оказалась права — выступить удалось лишь через четыре дня, и Камачо использовал это время с большой выгодой. Он ушел сразу, всего через час после того, как Робин кончила возиться с его плечом. Португалец взял четырех слуг и в долбленой лодке отплыл вниз по течению Замбези. Скорчившись на носу и баюкая больную руку, он гнал чернокожих гребцов без остановки, не позволяя разбить лагерь. Рука, висевшая на перевязи, не давала даже задремать — от боли под закрытыми веками мелькали белые искры.

Он и рад был бы передохнуть, но ненависть гнала его вперед, и лодка стрелой летела вниз по реке под распухшей желтой луной, медленно бледневшей на заре нового дня.

В полдень Камачо высадился на южном берегу Замбези в туземной деревушке Чамба, в ста милях ниже Тете. Расплатившись с гребцами, он нанял двоих носильщиков, чтобы нести ружье и скатанное одеяло, и тут же отправился в путь по узким тропам. Проложенные за долгие столетия людьми и зверями, они оплетали, как кровеносные сосуды, весь африканский континент.

Через два дня португалец достиг Дороги гиен, что спускается к морю с гор Страха — Иньянгаза. Дорога гиен — тайный путь, что шел от побережья до Вила‑Маника, параллельно старой дороге, но на сорок миль севернее, вдоль реки Пунгве, не дававшей умереть от жажды несчастным, которых гнали последним путем из родного дома в иные земли, на другие континенты.

Вила‑Маника отмечала границу португальской власти в восточной Африке. Указ губернатора запрещал любому человеку, черному или белому, португальцу или чужеземцу, заходить дальше этой крепости с глинобитными стенами и приближаться к призрачной цепи гор с устрашающим названием. Потому предприимчивые торговцы и проложили Дорогу гиен, которая вела сквозь непролазные леса к унылым травянистым пустошам высокогорья.

Переход от Чамбы до реки Пунгве составлял сто пятьдесят миль. Совершить его за три дня, да еще с мучительной болью в заживающем плече, не так‑то просто, и в конце пути невыносимая усталость валила с ног. Однако Камачо пинками поднимал носильщиков на ноги и гнал их окриками и плетью все дальше и дальше по пустынной дороге к горам.

Дорога была вдвое шире пешеходных тропинок и позволяла идти колонной по два, а не гуськом по одному, как обычно путешествуют в Африке. Камачо осмотрел землю, утоптанную до каменной твердости сотнями босых ног, и с удовлетворением заметил, что по ней несколько месяцев никто не ходил, разве что случайное стадо антилоп да с неделю назад прошел старый слон — огромные кучи помета давно засохли.

— Караван еще не появлялся, — пробормотал португалец, вглядываясь в верхушки деревьев в поисках силуэтов стервятников и безуспешно высматривая в зарослях вдоль дороги крадущиеся тени гиен.

Человеческие кости, не замеченные хищниками или не поддавшиеся их железным челюстям, валялись тут повсюду, но все они давно высохли и побелели. Это были следы предыдущего каравана, прошедшего три месяца назад. Камачо пришел вовремя и теперь спешил по дороге, то и дело прислушиваясь и посылая одного из носильщиков залезть на дерево, чтобы оглядеть путь впереди.

Первый далекий шум голосов донесся лишь два дня спустя. На этот раз португалец сам залез на высокую развилку дерева умсиса. Вдали парили стервятники — крошечные черные точки медленно описывали круги на фоне серебристо‑голубых облаков, словно захваченные невидимым небесным водоворотом.

Сидя в тридцати футах над землей, Камачо слушал, как едва различимый многоголосый гул нарастает, постепенно переходя в пение. Это была не песня радости, а горестное траурное завывание, медленное и душераздирающее. Временами звуки пропадали, колеблемые ветром и отраженные неровностями земли, но, возвращаясь, с каждым разом звучали все громче. Вдалеке уже виднелась колонна, которая извиваясь, словно раненая змея, выползала из леса на прогалину.

Камачо соскользнул с дерева и поспешил навстречу. Перед главной колонной шагал вооруженный отряд: пять чернокожих с ружьями, одетые в оборванное европейское платье, и белый во главе — коротышка с загорелым сморщенным лицом злобного гнома. В густых висячих усах поблескивала седина, но шагал он легко и бодро. С двухсот шагов узнав Перейру, гном помахал ему шляпой.

— Камачо!

Кинувшись друг к другу, они обнялись с радостным смехом.

Тут же помрачнев, Камачо хмуро объявил:

— Афонсу, мой возлюбленный брат, у меня плохие вести, хуже некуда.

— Англичанин? — Афонсу скривил щербатый рот — верхнего зуба не хватало, и потому угроза в холодной, сухой улыбке становилась заметна не сразу.

Камачо кивнул.

— Ты уже знаешь?

— Да, отец мне писал.

Афонсу был старшим из оставшихся в живых сыновей губернатора Келимане и единственным рожденным в законном браке. Его бледную, болезненную мать невестой выписали из Лиссабона сорок лет назад. Она родила одного за другим трех сыновей, двое из которых умерли от малярии и детской дизентерии, не дожив до появления хилого желтушного малютки, которого нарекли Афонсу Хосе Вила‑и‑Перейра. Все ожидали, что его похоронят рядом с братьями еще до конца сезона дождей, однако могилу пришлось копать для матери, а малыш расцвел у груди черной кормилицы.

— Значит, он не пошел на север? — спросил Афонсу, и Камачо виновато опустил глаза — он разговаривал со старшим братом, чистокровным португальцем и законным наследником.

Сам Камачо был сыном губернатора от красивой наложницы‑мулатки, которая теперь растолстела, поблекла и, позабытая, доживала свои дни на задворках сераля. Губернатор не признал сына, и Камачо носил постыдное звание племянника. Одного этого хватило бы, чтобы выказывать брату должное уважение, к тому же Афонсу был суров и беспощаден: однажды, насвистывая печальное фаду, он запорол человека насмерть, отбивая ритм традиционной любовной песни ударами кнута.

— Не пошел, — мрачно признал Камачо.

— И ты это допустил!

— Остановишь его, как же! Он ведь англичанин. — Голос Камачо дрогнул. — Упрям, как черт.

— Об этом мы еще поговорим, — холодно пообещал Афонсу, — а теперь давай выкладывай, куда он делся.

Камачо пробубнил заранее приготовленное объяснение, избегая унизительных деталей и всячески расписывая богатство экспедиции Баллантайнов. О тяжелых кулаках англичанина он предпочел умолчать. Укрывшись в тени придорожного дерева, Афонсу задумчиво слушал, пожевывая усы и заполняя про себя зияющие провалы в повествовании брата. Помолчав, он спросил:

— Когда англичанин выйдет из долины Замбези?

Камачо пожал плечами. Непредсказуемый чужеземец мог быть уже на полпути к горам.

— Я его изрядно поранил. Может быть, его несут на носилках.

— Он не должен попасть в Мономотапу! — отрезал Афонсу, одним движением вскакивая на ноги. — Лучше всего подстеречь его в дурных землях в низовьях долины.

Он оглянулся на извилистую дорогу, где колонна невольников пересекала луговину, поросшую золотистой травой. В двойной цепи жалких, едва передвигавших ноги существ, казалось, не было ничего человеческого, но их печальное пение трогало душу.

— Возьмешь пятнадцать человек.

— Этого не хватит, — торопливо перебил Камачо.

— Хватит, — холодно бросил брат, — нападешь ночью.

— Дай двадцать! — умолял Перейра. — С ним обученные солдаты, да он и сам солдат.

Афонсу задумался: худшая часть Дороги гиен осталась позади, с каждой милей пути к побережью земли становились все более обжитыми, риск уменьшался, а с ним и надобность в охране.

— Хорошо, — согласился он, — но уйти не должен ни один. — Глядя в холодные черные глаза брата, Камачо почувствовал, как по спине ползут мурашки. — Не оставляй ни следа, зарой их поглубже, чтобы шакалы и гиены не раскопали. Носильщиков веди к тайнику в горах, потом тоже убей. Груз переправим на побережье со следующим караваном.

— Si, si, — льстиво улыбнулся Камачо. — Понял.

— Не огорчай нас больше, мой милый кузен.

Камачо нервно сглотнул.

— Пойду сразу, только отдохну.

— Нет! — Афонсу решительно покачал головой. — Пойдешь сейчас. Стоит англичанину перейти через горы, невольников нам оттуда больше не заполучить. Вот уж двадцать лет, как мы остались без золота, а если и поток рабов иссякнет, мы с отцом очень огорчимся.

Долгий печальный рев рогов куду разорвал тишину темного предутреннего часа.

— Сафари! — Выходим!

Индуны тычками поднимали сонных носильщиков с тростниковых циновок. Лагерные костры почти догорели, превратившись в кучки тлеющих красных углей, подернутых мягким серым пеплом. Получив порцию свежих дров, пламя вновь вспыхнуло, озаряя зонтики акаций пляшущими желтыми отблесками. Белесые щупальца дыма вознесли к безветренному темному небу запах жарящихся лепешек ропоко. Ночной холод и кошмары таяли у жаркого огня, приглушенные голоса звучали громче и бодрее.

— Сафари!

Призрачные силуэты людей тянулись друг к другу, собирались в группы, вырисовываясь все отчетливее на фоне светлеющего неба, на котором рассвет одну за другой гасил звезды.

— Сафари!

Смутный хаос людей и тюков постепенно приобретал упорядоченность. Подобно веренице черных блестящих муравьев‑серове, что вдоль и поперек исчертили африканскую землю, поток носильщиков потянулся в сторону мрачно застывшего леса. Проходя мимо майора и Робин, стоявших в проеме колючей изгороди, люди выкрикивали приветствия и пританцовывали, выказывая свою преданность и энтузиазм. Робин смеялась вместе с ними, а Зуга добродушно подбадривал.

— Мы остались без проводника и не знаем, куда идем. — Робин взяла брата под руку. — Что ждет нас впереди?

— Если знать, будет не так интересно.

— С проводником надежнее.

— Ты думала, я все это время на охоту ходил? — улыбнулся Зуга. — Я дошел до самых предгорий, дальше, чем добирался этот чванливый португалец и любой белый человек — не считая, конечно, отца. Не волнуйся, сестренка, я буду твоим проводником.

Робин вгляделась в его лицо в свете разгоравшейся зари.

— Я догадывалась, — кивнула она.

— Горы там крутые и труднопроходимые, но в подзорную трубу я разглядел два прохода, которые кажутся подходящими…

— А что дальше?

Зуга засмеялся:

— Вот это мы и выясним. — Он обнял сестру за талию. — Что может быть увлекательнее?

Робин продолжала рассматривать лицо брата. Недавно отпущенная борода подчеркивала сильную, упрямую линию подбородка, на губах играла по‑пиратски бесшабашная ухмылка. Робин понимала, что человек с обычным складом ума никогда не задумал бы и не организовал подобную экспедицию. Зуга был храбр, и доказал это в Индии, однако, глядя на его зарисовки и акварели и читая наброски для будущей книги, Робин обнаружила в нем душевную тонкость и воображение, о которых прежде не подозревала. Такого человека нелегко узнать и понять до конца.

Может быть, ему и стоило рассказать о Саре и мальчике и даже о Мунго Сент‑Джоне и той ночи в каюте «Гурона». Когда брат смеялся вот так, суровые черты его смягчались, лицо светилось добротой, в глазах сверкали зеленые искорки.

— Для того мы и приехали, сестренка, чтобы поразвлечься!

— И еще за золотом, — поддразнила она, — и за слоновой костью.

— Да, черт побери, еще за золотом и слоновой костью! Вперед, сестренка, все еще только начинается!

Зуга двинулся, прихрамывая, следом за колонной, хвост которой исчезал в акациевом лесу. Раненую ногу приходилось беречь, опираясь на палку. Робин на минуту замешкалась, глядя брату в спину, но, пожав плечами и отбросив все сомнения, побежала его догонять.

В первый день носильщики шагали бодро и охотно, по ровной долине идти было легко, и Зуга объявил тирикеза — двойной переход. Караван, хоть и двигался неторопливо, оставил позади много миль серой пыльной дороги. Ближе к полудню наступила жара. Безжалостное солнце высушивало пот, оставляя на коже крохотные кристаллики соли, сверкавшие в лучах солнца, как алмазы. Жаркий полдень пришлось пережидать в тени. Люди лежали как мертвые и лишь ближе к вечеру, когда заходящее солнце создало иллюзию прохлады, рев рога снова поднял их на ноги. Вторая половина тирикеза длилась до заката, пока земля под ногами не стала неразличима в темноте.

Костры догорали, голоса носильщиков из‑за колючей ограды доносились все тише, перейдя сначала в редкое бормотание, потом в тихий шепот. Наконец наступила полная тишина.

Зуга вышел из палатки и беззвучно выбрался из лагеря: «шарпс» за спиной, «кольт» на поясе в кобуре, посох и фонарь в руках. Быстро, подволакивая раненую ногу, он прошагал две мили по свежевытоптанной тропе до упавшего дерева, условленного места встречи, и тихо свистнул.

В полосе лунного света от подлеска отделилась невысокая фигура с ружьем в руках. Зуга сразу признал и настороженную посадку головы, и щуплые плечи готтентота.

— Все в порядке, сержант.

— Мы готовы, майор.

Зуга осмотрел засаду — сержант Черут спрятал людей вдоль тропы. Готтентот хорошо разбирался в местности, и доверие к нему майора возрастало с каждым новым проявлением воинского мастерства.

— Затянемся? — спросил Ян Черут, закусив чубук глиняной трубки.

Зуга покачал головой:

— Не кури, они учуют запах дыма.

Сержант неохотно сунул трубку в карман.

Майор выбрал позицию в центре засады и устроился поудобнее у ствола упавшего дерева. Он со вздохом опустился на землю, неуклюже вытянув перед собой раненую ногу — после тирикеза предстояла еще долгая утомительная ночь.

До полнолуния оставалось всего несколько дней, но уже теперь в свете, можно было читать. В кустарнике шелестели мелкие зверьки, и приходилось все время быть настороже, чтобы что‑то расслышать за ночными шорохами.

Хрустнул гравий. Зуга тихо свистнул, и Ян Черут известил о своей готовности, прищелкнув пальцами — такой звук издает черный жук‑скарабей. Луна низко повисла над холмами, ее свет, пройдя сквозь кроны деревьев, ложился на землю серебристыми и черными тигровыми полосами, обманывая зрение.

В кустах что‑то мелькнуло, раздался шорох босых ног на песчаной тропке. Внезапно прямо перед Зугой возникли безмолвные крадущиеся тени — восемь, нет, девять. Каждый нес на голове громоздкий узел. Майор вскипел от негодования, но в то же время ощутил мрачное удовлетворение от того, что ночь прошла не напрасно.

Первый из цепочки поравнялся с упавшим деревом. Зуга поднял ствол «шарпса» вверх и нажал на курок. Выстрел прозвучал в тишине, как удар грома. Ночь разорвалась сотнями оглушительных эхо, перекатывавшихся по замершему в страхе лесу.

Девять темных фигур словно окаменели. Не успел звук выстрела утихнуть, как готтентоты Черута с громкими криками налетели со всех сторон. Их нечеловеческий вой леденил душу, заставив вздрогнуть даже Зугу, а на жертв этот звук оказал поистине волшебное действие. Уронив тюки и оглашая лес жалобными воплями, они рухнули на землю, парализованные суеверным ужасом. Раздались удары дубинок по черепам и съежившимся телам — визг и вопли зазвучали с новой силой.

Люди Яна Черута немало потрудились, вырезая дубинки, и теперь пускали их в ход с жадным ликованием, стремясь расквитаться за бессонную, унылую ночь в засаде. Сержант Черут почти потерял голос от возбуждения и лишь визгливо тявкал в самой гуще схватки, как обезумевший фокстерьер, загнавший на дерево кошку.

Зуга понимал, что готтентотов вскоре придется остановить, чтобы они кого‑нибудь не убили или не изувечили всерьез, однако наказание было заслуженным, и он подождал еще минуту. Бывалый вояка и сам внес в дело свою лепту: один из поверженных на землю вскочил на ноги и попытался удрать в подлесок, но майор ловко подсек посохом его ноги, а когда тот вскочил, словно на пружинах, нокаутировал коротким ударом в челюсть.

Отойдя от побоища, майор вынул из нагрудного кармана одну из немногих оставшихся сигар, прикурил от фонаря и с удовольствием затянулся. Готтентоты подустали, их рвение ослабло. Ян Черут обрел голос и впервые заговорил членораздельно:

— Slat hulle, kerels! — Бей их, ребята!

Все, хватит. Зуга открыл заслонку фонаря.

— Отставить, сержант!

Звуки ударов стали реже и постепенно стихли совсем. Тяжело дыша и утирая пот, готтентоты отдыхали, опершись на дубинки.

Стонущие дезертиры лежали вповалку. Из разорванных тюков на землю высыпалась пожива: ткань и бусы, фляги с порохом, ножи, зеркала и стеклянная бижутерия. Зуга разъярился с прежней силой, когда узнал жестяной сундучок, в котором хранил свой парадный мундир и шляпу. Он со всей мочи пнул ближайшего беглеца и прорычал сержанту:

— Пускай все соберут!

Девятерых неудачников связали и препроводили в лагерь, нагрузив тюками, которые так и не удалось украсть. Тяжесть ноши усугублялась изрядной коллекцией ушибов, ссадин и синяков. Разбитые губы вздулись, зубы поредели, глаза опухли и затекли, головы покрылись шишками, как земляные груши, но хуже всего был стыд: над беглецами насмехался весь лагерь.

Выстроив пленников, Зуга выложил перед ними награбленное добро и в присутствии товарищей на плохом, но выразительном суахили произнес речь, в которой уподобил их трусливым шакалам и жадным гиенам, а затем оштрафовал каждого на месячное жалованье.

Публика наслаждалась представлением, встречая улюлюканьем каждое новое оскорбление, в то время как преступники, втянув голову в плечи, готовы были провалиться сквозь землю. На самом деле среди зрителей не было ни одного, кто не хотел бы улизнуть из лагеря, и если бы побег удался, то на следующую ночь успешному примеру последовали бы и остальные, но теперь, когда план расстроился, они злорадствовали, избежав наказания, и радовались страданиям приятелей, которые позволили себя поймать.

На следующий день во время полуденного отдыха между двумя этапами тирикеза носильщики, собравшись кучками в тени деревьев мопане, пришли к выводу, что им достался сильный хозяин, такой, которого нелегко надуть, что сулило благополучный исход предстоящего сафари. Пленение носильщиков‑дезертиров сразу вслед за победой над португальцем неизмеримо укрепило авторитет майора. Посовещавшись, четверка старших постановила, что такому человеку подобает иметь хвалебное имя. Из множества предложений было выбрано имя Бакела — «тот, кто бьет кулаком». Из всех достоинств майора это оказалось самым впечатляющим.

Теперь люди пошли бы за Бакелой в огонь и в воду, и хотя Зуга каждую ночь раскидывал свои сети, ни одна рыбка в них больше не попалась.

— Сколько? — прошептал Зуга.

Ян Черут прикусил чубук пустой трубки, задумчиво прищурил глаза и пожал плечами:

— Много, не сосчитать. — Он пожал плечами. — Сотни две, три, а может, и все четыре.

Мягкая пыльная земля была изрыта множеством раздвоенных копыт, круглые навозные лепешки с концентрическими кругами мало чем отличались от коровьих. В жарком воздухе долины Замбези висел тяжелый запах хлева.

Уже час охотники шли через редкий лес мопане следом за небольшим стадом буйволов. Они сгибались, проходя под низко нависшими ветвями, усеянными толстыми блестящими листьями, похожими по форме на раздвоенные следы. Судя по следам, на опушке леса к буйволам присоединилось другое стадо, гораздо больше первого.

— Далеко они? — снова спросил Зуга.

Сержант хлопнул себя по шее, сгоняя тускло‑черную буйволиную муху величиной с пчелу. Укус такой мухи жалил, словно раскаленная игла.

— Близко, даже мухи еще не улетели. — Готтентот ткнул пальцем в ближайшую кучу навоза. — Теплый, — заметил он, вытирая палец сухой травой. — Только они ушли в дурные земли.

Неделю назад отряд дошел до предгорий, но все возможные выходы из долины, которые Зуга разглядел в подзорную трубу, вблизи оказались тупиками. Ущелья упирались в скальные стены или обрывались в пропасть.

Караван повернул на запад и двинулся вдоль линии утесов. Зуга с небольшой группой разведчиков ушел вперед. День за днем по левую руку маячили непреодолимые горные склоны, отвесно вздымавшиеся в неизвестность. Земля была изрыта глубокими оврагами, вокруг торчали черные скалы и лежали груды огромных валунов. Овраги сплошь заросли серым терновником, переплетенным так тесно, что двигаться приходилось на четвереньках, а поле зрения ограничивалось несколькими футами. Стадо буйволов скрылось в одном из таких узких ущелий — толстые шкуры животных были неуязвимы для острых красных колючек.

Зуга достал из ранца носильщика подзорную трубу и принялся осматривать местность. Его снова поразила дикая, грозная красота здешней природы. Как отыскать в этом лабиринте путь в загадочную империю Мономотапа?

— Ты слышишь? — вдруг спросил он, опуская трубу.

Звук был похож на мычание стада коров, возвращающихся на ферму.

— Ja! — кивнул сержант. Низкий протяжный звук эхом отразился от черных утесов. В ответ раздалось мычание теленка. — Они залегли — вон там, в тех кустах. До заката больше не двинутся.

Майор прищурился, взглянув в небо: солнце еще не добралось до зенита. Сотню голодных ртов надо чем‑то кормить, а последнюю сушеную рыбу раздали два дня назад.

— Придется идти, — сказал он.

Черут вынул трубку из желтых зубов и задумчиво сплюнул в пыль.

— Мне живется хорошо, — сказал он. — Умирать совсем не хочется.

Зуга поднял подзорную трубу и осмотрел высокие скалы, запиравшие глухое ущелье с противоположной стороны. После первого же выстрела заросли терновника и жасмина будут истоптаны в пыль огромными разъяренными животными.

Резкий запах хлева снова защекотал ноздри.

— Ветер оттуда, — сказал Зуга.

— Они нас не чуют, — согласился Черут.

Однако его начальник имел в виду другое. Ближайший скальный гребень позволял обойти ущелье по краю и пробраться наверх, к дальнему его концу.

— Мы их вспугнем, как весеннего фазана, — хищно прищурился майор.

Туземные имена он находил слишком трудными, и своих личных оруженосцев, тщательно отобранных из дюжины претендентов, окрестил по‑английски Мэтью, Марком, Люком и Джоном в честь святых апостолов‑евангелистов. Вознесенные, таким образом, на невиданные высоты, они со всем усердием подошли к изучению своих обязанностей и через несколько дней уже ловко перезаряжали ружья, хоть и не так виртуозно, как слуги Камачо Перейры.

Свой «шарпс» Зуга нес сам, а каждый из четверки держал наготове слоновое ружье десятого калибра — то самое, что так настойчиво рекомендовал старый Харкнесс. Майору стоило лишь протянуть руку, и в ней оказывалось заряженное ружье.

Кроме того, слуги несли скатанное одеяло, флягу с водой, мешок с едой, запас пуль и пороха и глиняный горшочек с тлеющим комом мха и сухих опилок, из которого в несколько секунд можно было раздуть пламя. Такие блага цивилизации, как восковые спички, следовало приберечь на будущее — впереди были долгие месяцы и годы пути.

Люка, самого проворного и гибкого из четверых носильщиков, Зуга освободил от всей поклажи, кроме горшочка с огнем, и указал на узкий проход по краю утеса, подробно разъясняя, что делать.

План слушали с одобрением, даже сержант Черут под конец глубокомысленно кивнул:

— Старушка мать, выгоняя меня из дома, все приговаривала: «Помни, Ян, главное в жизни — мозги!»

В устье ущелья, где начинался лес мопане, из земли торчали причудливые черные скалы из железняка, полуразрушенные солнцем и ветром. За стенами этих природных редутов мог, пригнувшись, укрыться человек. В ста шагах впереди вход в ущелье перекрывался плотной чащей серовато‑стальных кустов терновника, отделенной открытым пространством, где поднимались лишь редкие молодые деревца и пучки жесткой засохшей меч‑травы высотой по пояс.

Зуга спрятал отряд за скальным укрытием, забрался на самую высокую из скал и стал смотреть в подзорную трубу. Полуголая черная фигурка медленно двигалась по гребню утеса. Через полчаса Люк забрался так высоко, что Зуга потерял его из виду.

Прошел еще час, и в верховьях ущелья показалась тонкая струйка белого дыма. Поднимаясь в раскаленном воздухе, она изящно изгибалась под дуновением ветерка, как страусовое перо. Словно по волшебству, вокруг нее вдруг возникло другое облако, живое, состоявшее из сотен черных точек, которые вились и метались взад‑вперед. Ветер доносил чуть слышные крики потревоженных птиц — Зуга различил в подзорную трубу радужное бирюзово‑синее оперение голубых соек. Кувыркаясь на лету, птицы ловили насекомых, вспугнутых языками пламени. С сойками соперничали переливчато‑черные дронги с длинными раздвоенными хвостами. Кружась в облаках дыма, они сверкали на солнце металлическим блеском.

Зуга удовлетворенно хмыкнул: Люк справился с задачей. Одна за другой в воздух взвивались все новые струйки, соединяясь и перегораживая лощину от края до края; от одного утеса до другого тянулась сплошная дымовая стена; грязно‑черный дым заклубился, унося ввысь пепел горящей листвы и медленно сползая вниз по ущелью. Майор невольно вспомнил снежную лавину в Гималаях. Завораживающе‑медленный поток набирал силу, все мощнее всасывая воздух из долины и поднимая собственный ураган.

Огненные языки с треском слизывали терновник, шум пламени напоминал шепот далекой реки. Тревожное мычание буйволов прокатилось по черным утесам, словно сигнал боевого горна, пламя набирало силу, шепот сменился глухим трескучим ревом. Облака дыма застилали солнце, погружая долину в зловещий мрак. Вместе с ярким утренним светом, казалось, исчезает и решимость Зуги, словно адская завеса клубящегося черного дыма таила в себе неведомую угрозу.

Из зарослей жасмина выскочило стадо антилоп куду. Впереди несся великолепный самец с закрученными штопором рогами. Заметив на скале охотника, вожак тревожно фыркнул и развернулся, уводя от верного выстрела большеухих перепуганных самок. Белые хвосты мелькнули среди деревьев мопане и исчезли.

Чтобы не оставаться на виду, Зуга спустился, устроился поудобнее среди камней и взвел курок «шарпса». Впереди, на фоне языков пламени, над зарослями вздымалось белое облако пыли. К реву огня добавился новый звук, похожий на дальний гром. Земля под ногами задрожала.

— Идут, — пробормотал Ян Черут, сверкнув глазами.

Из высокого терновника выскочил первый буйвол — старый бык с полуоблысевшими плечами и крупом. Пыльную серую шкуру испещряли тысячи шрамов и проплешин от укусов клещей. Рваные уши висели лохмотьями, кончик круто изогнутого рога был обломан. Вожак несся неуклюжим галопом, копыта взрывали пыль, как пушечные ядра.

Буйвол должен был промчаться примерно в двадцати шагах от скального редута. Зуга подпустил животное на расстояние вдвое большее и вскинул винтовку, целясь в толстую кожную складку на шее, чтобы попасть в сердце. Он не заметил ни отдачи, ни грохота выстрела. Над серой шкурой взвилось облачко пыли, пуля сухо щелкнула, впиваясь в плоть, как ротанговая трость директора школы — в мальчишескую задницу.

Однако, получив пулю, буйвол не упал и даже не сбился с шага, а лишь развернулся и, задрав морду, ринулся в атаку. Казалось, он вырос вдвое. Зуга потянулся за ружьем, но рука встретила пустоту. Марк, второй оруженосец, в ужасе закатив глаза, с воплем отшвырнул слоновое ружье и вприпрыжку помчался к роще.

Заметив убегавшего носильщика, буйвол сменил направление и помчался следом за ним, прогрохотав копытами в десяти футах от майора. Размахивая разряженной винтовкой, Зуга с пеной у рта требовал ружье, но буйвол уже пронесся мимо размытым серым пятном и настиг Марка на самой границе рощи.

Огромная шишковатая голова опустилась, едва не ткнувшись в землю, и мощно взметнулась вверх. Толстая черная шея вздулась желваками от усилия. Марк оглянулся: блеснули расширившиеся глаза на черном лице, пот ручьями стекал по обнаженной спине, розовел разинутый в крике рот. Отчаянно молотя руками и ногами, носильщик взлетел, как тряпичная кукла, брошенная капризным ребенком, и исчез в густых зеленых кронах деревьев. Буйвол, не сбавляя скорости, помчался дальше в лес, но Зуга больше ничего не видел: крик сержанта заставил его обернуться.

— Hier kom hulle! — Они идут!

Земля под ногами качнулась, словно в судорогах землетрясения. Из плотной завесы пыли сплошной живой массой вырывались буйволы, ряд за рядом, плечом к плечу, заполняя ущелье от края до края. Они бежали, втаптывая в землю кусты терновника, качая в такт шагам огромными шишковатыми головами. Из разинутых в яростном реве пастей свисали длинные нити серебристой слюны, грохот копыт заглушал гул пламени.

Мэтью и Джон, к счастью, остались на своих местах. Один из них выхватил у майора разряженный «шарпс» и вложил ему в руку толстое ложе слонового ружья. После винтовки ружье казалось тяжелым и неудобным; мушка представляла собой тупой конус, прицел — глубокую V‑образную прорезь.

Сплошная стена живых тел накатывалась с ошеломляющей скоростью. Темно‑шоколадные буйволицы с изящно изогнутыми рогами, красно‑коричневые безрогие телята с рыжими кудрявыми челками — они шли так плотно, что, казалось, сметут с пути скалы. Крупная, мощная буйволица в переднем ряду шла прямо на майора.

Зуга на мгновение застыл, целясь ей в грудь, потом плавно нажал на спуск. Щелкнул капсюль, выпустив крошечное белое облачко, и через мгновение слоновое ружье с оглушительным грохотом изрыгнуло сгусток порохового дыма и яркого пламени. Обрывки горящего пыжа взлетели над головами атакующих буйволов, и Зуге показалось, что один из них лягнул его в плечо. Отдача высоко вскинула ствол, майор отшатнулся, едва устояв на ногах.

Громадная туша буйволицы словно налетела на невидимую скалу. Четверть фунта закаленного в ртути свинца ударили ее в грудь и сбили с ног, превратив в катящийся клубок рогов и копыт.

— Том Харкнесс! Это твоя добыча! — крикнул Зуга и схватил новое заряженное ружье.

Следом шел самец, величественный, черный, разъяренная махина в тонну весом. Заметив человека, бык длинным прыжком попытался перескочить через камни и добраться до врага. Он был так близко, что Зуга, казалось, мог коснуться его дулом ружья. Грохот, огонь, дым — и полголовы быка отлетело в кровавом вихре костяных осколков. Самец осел на задние ноги, взбрыкивая передними копытами, и рухнул, подняв облако пыли.

Стадо разделилось, обтекая скальное убежище с обеих сторон. Колышущийся двойной поток могучих мускулов проносился мимо с оглушительным ревом. Ян Черут, охваченный охотничьей лихорадкой, то и дело нырял за каменный барьер, чтобы перезарядить ружье. Повизгивая от возбуждения и рассыпая порох по подбородку, он откусывал край бумажного патрона, выплевывал пулю в ружейное дуло и лихорадочно заколачивал ее шомполом, а потом снова вскакивал, чтобы выпалить в сплошную движущуюся массу.

Стрельба длилась не больше двух минут, но чудилось, что прошла целая вечность. Охотники, задыхаясь и хватая ртом воздух, стояли в клубах пыли, а вокруг лежало полдюжины огромных черных туш. Барабанный топот стада стих среди деревьев мопане, а со стороны ущелья накатывался новый оглушительный рев. В лицо пахнуло страшным жаром. Зуга почуял резкий запах горелых волос, пряди, сбившиеся на лоб, завились колечками. Порыв раскаленного ветра отнес облако пыли в сторону, и изумленным охотникам предстало ошеломляющее зрелище: жасминовые кусты не просто горели — они взрывались столбами пламени!

— Бегите! — выкрикнул Зуга. — Скорее!

Рукав его рубашки обуглился, воздух обжигал легкие, резь в глазах стала невыносимой. Когда майор добежал до опушки леса, через голову уже перекатывались клубы черного дыма. Блестящие листья деревьев мопане пожухли и пожелтели, скручиваясь от жара. Пока это был лишь раскаленный воздух, но Зуга понимал — если огонь перескочит через пустошь, они обречены. Впереди, как привидения, мелькали фигуры слуг. Они пробирались в едком клубящемся сумраке, спотыкаясь и теряя направление.

Внезапно дым стал рассеиваться, относимый ветром. Очевидно, пламя так и не смогло перескочить через открытое пространство. Жар накатывал лишь порывами. Туманную мглу пронзили лучи солнца, легкие ощутили дуновение свежего воздуха. Люди сгрудились, тяжело дыша, не в силах произнести ни слова, лишь хлопая себя по тлеющей одежде. Лицо Зуги покрылось слоем копоти и волдырями. Майор зашелся в приступе кашля, потом, переведя дух, сипло выдавил, указывая за спину:

— Мясо, наверное, хорошо прожарилось.

Он обернулся на шум — ветви дерева мопане затряслись, на землю упало тяжелое тело. Человек поднялся на ноги и подошел к остальным, сильно прихрамывая. Зуга хрипло рассмеялся.

— Ты скор на ногу, — приветствовал он Марка‑носильщика, вызвав общее веселье.

— Когда ты летаешь, орлы отдыхают, — хохотал Ян Черут.

— Тебе бы жить на дереве, — присоединился Мэтью, — вместе с волосатыми братьями.

К вечеру они разрубили буйволиные туши на влажные красные ломти и развесили их коптиться на скрещенных шестах, разведя под ними тлеющий костер из сырого дерева мопане.

Теперь экспедиция была обеспечена мясом на месяцы вперед.

* * *

Камачо Перейра пробирался вдоль горных откосов, уверенный, что рано или поздно пересечет след экспедиции. Колонна в сотню человек оставляет за собой тропу, которую заметит даже слепой.

Однако с каждым дневным переходом уверенность его иссякала. Идти становилось все труднее. Раскаленный воздух дрожал, жара накатывала с удвоенной силой, отражаясь от черных скал, ослепительно сверкавших на солнце, как чешуя чудовищной рептилии.

Отряд, выделенный португальцу единокровным братом Афонсу, уже потерял двоих. Один неосторожно наступил на что‑то вроде кучи сухих листьев, которая тут же превратилась в разъяренную габонскую гадюку шести футов в длину. Спину рептилии украшал отталкивающе‑яркий ромбовидный узор, голова была размером с хороший кулак, из распахнутой нежно‑розовой пасти торчали изогнутые трехдюймовые клыки. Змея впилась в обидчика и выпустила ему в кровь полчашки самого страшного яда во всей Африке.

Разорвав змею на клочки ружейными залпами, Камачо и его спутники принялись азартно делать ставки в счет будущей добычи, гадая, долго ли протянет жертва. Камачо, единственный обладатель часов, засек время. Столпившись вокруг умирающего, одни призывали его прекратить бесполезную борьбу, другие хрипло подбадривали. Тело бедняги корчилось в судорогах, он изгибался дугой, выкатив глаза на лоб. Камачо сунул ему под нос дымящийся пучок листьев тамбути, чтобы вывести из шока, приговаривая:

— Держись, приятель, еще десять минут — ради Мачито, ради старого приятеля!

В последней судороге дыхание с ужасающим бульканьем вырвалось из горла умирающего. Убедившись, что сердце перестало биться, Перейра встал и с отвращением пнул тело ногой.

— Он всегда был шакалом, пожиратель дерьма!

Когда славные воины накинулись на труп, сдирая с него все, что имело хоть мало‑мальскую ценность, из складок тюрбана выпали пять монет, полновесных золотых мухуров Ост‑Индской компании. Любой из шайки охотно продал бы в рабство родную мать за один такой, не говоря уже о целых пяти.

Едва блеснуло золото, как ножи со злобным бряцанием выскочили из ножен, и первый, кто попытался потянуться за сокровищем, откатился в сторону, пытаясь запихнуть внутренности в распоротый живот.

— Стоять! — заорал Камачо. — Не трогать, бросим жребий!

Никто никому не доверял, и, пока тянули жребий, каждый держал нож наготове. Победителям неохотно позволили подойти по одному и взять свою добычу.

Человек с раной в животе дальше идти не мог: его внутренности вываливались наружу. Он был все равно что мертв, а мертвому, как известно, личные вещи не нужны. Ему оставили рубашку и брюки — безнадежно запачканные и изорванные, — но стянули все остальное, как только что с другого неудачника. Обладателя распоротого живота прислонили к основанию ствола марулы, а рядом — для компании — усадили обнаженную жертву змеиного укуса. Обмениваясь непристойными шуточками, бандиты отправились дальше.

Через сотню шагов на Камачо нахлынуло сострадание: много лет они сражались и распутничали бок о бок с умиравшим. Португалец вернулся.

Раненый с трудом раздвинул запекшиеся окровавленные губы в улыбке. Хищно сверкнув в ответ белоснежными зубами, Камачо бросил приятелю на колени заряженный пистолет.

— Будет лучше, если пустишь его в дело до того, как тебя найдут гиены.

— Пить, — прохрипел умирающий.

Из глубокой трещины на его губе выступила бусинка крови, блеснув на солнце, как рубин. Глаза не отрывались от фляги с водой, висевшей на бедре у Перейры.

Камачо передвинул флягу за спину. Содержимое соблазнительно булькнуло.

— Постарайся об этом не думать, — посоветовал он.

Одно дело сострадание и совсем другое — глупость. Кто знает, когда в следующий раз удастся найти воду? В этом проклятом Богом пекле ее не переводят на тех, кто уже мертв.

Камачо дружески похлопал приятеля по плечу, одарил напоследок сияющей улыбкой и вразвалочку двинулся сквозь кусты терновника догонять отряд, тихо насвистывая и залихватски сдвинув набекрень шляпу с пером.

— Ну как, Камачито, ничего мы не забыли? — приветствовал его одноглазый абиссинец.

Все расхохотались. Настроение было отличное, фляги наполовину полны, а впереди, как призрачный болотный огонек, маячили несчетные сокровища.

С тех пор миновало десять дней, три из которых пришлось идти без воды, если не считать пригоршни грязи и слоновьей мочи из последней попавшейся лужи. Да и путь становился все тяжелее. Камачо ни разу еще не доводилось пробираться сквозь такие дебри — карабкаться по крутому скалистому склону, рубить цепкий терновник, спускаясь к очередному высохшему речному руслу, и снова ползти вверх.

Кроме того, англичанин мог передумать и все‑таки направиться на север от Замбези. Или же — от этой мысли мороз продирал по коже — они пересекли след каравана рано утром или поздно вечером и в полутьме не разглядели его. Ошибиться было нетрудно — каждый день путь пересекали сотни звериных троп. След могли уничтожить звери или один из свирепых смерчей, пыльных дьяволов, что опустошают долину в это время года.

В довершение всех неприятностей банда благородных воинов находилась на грани мятежа. Люди открыто поговаривали о том, чтобы повернуть назад, — нет, мол, никакого англичанина и экспедиции с сокровищами, а если и есть, они уже далеко и с каждым днем уходят все дальше. Сколько можно карабкаться вверх‑вниз по скалам и ущельям, где нет ни капли воды! Поддерживать дух предприятия стало нелегко. Зачинщики то и дело напоминали остальным, что пока они тут бродят, полагающаяся им доля от каравана невольников утечет меж пальцев. Верная прибыль от полусотни рабов дороже, чем сотня мифических англичан.

Самому же Перейре возвращаться было незачем, его ждал разве что гнев единокровного брата. Кроме того, он жаждал свести счеты. Хорошо бы англичанин с сестрой остались в живых, особенно женщина! Несмотря на жару и жажду, стоило ему вспомнить ее в мужских брюках, как в паху все наливалось тяжестью.

С трудом вернувшись к действительности, португалец бросил взгляд через плечо на редкую цепочку бандитов. Одного из них придется убить — это он давно уже решил. Проклятые стервятники другого языка не понимают! Подстегнет их только хороший урок.

Жертва была выбрана — тот самый абиссинец, который больше всех болтал и склонял остальных повернуть назад; к тому же с одноглазым справиться легче. Однако работу нужно сделать чисто, и нож производит большее впечатление, чем ружье. Камачо несколько раз пытался подкрасться незаметно, но абиссинец никого не подпускал к себе слева, со стороны слезящейся пустой глазницы, и всякий раз оборачивался со зловещей ухмылкой, тряхнув густой шапкой курчавых волос.

Камачо, однако, был настойчив и изобретателен. Он еще несколько раз пытался подойти слева, встречая холодный взгляд единственного глаза. Приучив, таким образом, жертву, что угроза может исходить только с незрячей стороны, Камачо на очередном привале демонстративно присел на корточки справа. Абиссинец расслабленно вздохнул, вытирая рукавом горлышко почти пустой фляги.

— Все, дальше не пойду, — объявил он по‑португальски. — Клянусь святыми ранами Христовыми. — Одноглазый коснулся золотого коптского креста, висевшего на шее. — Шагу больше не ступлю, только назад.

Обмахиваясь шляпой, Камачо пожал плечами и ответил на кривую ухмылку лучезарной улыбкой.

— Тогда выпьем за твой уход. — Свободной рукой он поднял свою флягу и слегка встряхнул. Воды там было с чашку, не больше, но все взгляды повернулись к ней, даже единственный глаз абиссинца. Вода означала жизнь.

Внезапно фляга выскользнула из пальцев Перейры и откатилась к ногам абиссинца, теряя последние капли драгоценной влаги. Вскрикнув, одноглазый потянулся к фляге.

Движения Камачо никто не заметил. Нож, спрятанный в подкладке шляпы, мелькнул за правым ухом абиссинца и глубоко вошел в шею. Абиссинец потрогал костяную рукоять, озадаченно моргнул единственным глазом, открыл рот, будто хотел что‑то сказать, и рухнул навзничь, прямо на бутыль с водой.

Камачо поднялся на ноги, сжимая в каждой руке по пистолету со взведенным курком.

— Кто еще хочет поклясться святыми ранами Христовыми? — радостно ощерился он. — Никто? Отлично, тогда поклянусь я. Клянусь давно утраченной девственностью ваших сестер, которую они продавали сотни раз по эскудо за пучок. — Такое кощунство потрясло даже видавших виды бандитов. — Клянусь вашими вялыми мужскими признаками, которые я бы с удовольствием отстрелил…

В неподвижном знойном воздухе прозвучал тихий хлопок, такой далекий и слабый, что в первый миг никто не опознал в нем ружейного выстрела. Камачо понял первым и, заткнув за пояс ненужные пистолеты, кинулся на вершину скалистого холма, под которым расположился отряд.

Далеко впереди в белесом жарком небе стоял столб серовато‑бурого дыма. Даже по скалам и ущельям до него оставалось не более дня пути.

Солдаты, снова преданные и полные боевого духа, захохотали и принялись обниматься. Камачо жалел о потере абиссинца: тот был хорошим бойцом, а теперь, когда они нашли англичанина, каждый воин на счету.

Спрятав короткую черную сигару в ладонях, Камачо глубоко затянулся и задержал дым в легких. Он вгляделся в даль, щурясь в ярком полуденном свете. Солнце выжгло все краски из пейзажа, лишь под камнями и деревьями лежали тени, темные, с резко очерченными краями.

Через узкое ущелье тянулась длинная вереница людей. Движение было едва заметным. «Не больше одной мили в час», — прикинул португалец. Он снял шляпу и осторожно выдохнул туда дым, чтобы рассеять его в воздухе, не привлекая внимания возможного наблюдателя.

Камачо не видел ничего странного в том, что солдат‑готтентот несет впереди колонны британский флаг. Даже в этом пустынном, забытом Богом уголке земли, несмотря на то что яркие краски полотнища давно посерели от пыли, а края обтрепались об острый терновник, знамя большой страны обещало защиту и служило предупреждением тем, кто мог встать на пути. В Африке все караваны шли под флагом.

Камачо снова затянулся сигарой и в который раз отметил мудрость советов брата Афонсу. Провернуть дельце можно только ночью. Днем колонна растягивается больше чем на милю, между группами остаются большие промежутки — и с восемнадцатью людьми нападать бессмысленно. Пришлось бы сосредоточить все силы на готтентотах, которые идут во главе и позади каравана, а носильщики после первого же выстрела побросают тюки и разбегутся по кустам — лови их потом, иначе поклажу нести будет некому. Кроме того, обязательно нужно дождаться англичанина — наверное, тот отправился на разведку или на охоту и к ночи вернется.

Женщина была на месте. Камачо пригляделся: она как раз вскарабкалась на бревно, упавшее поперек тропинки, мгновение балансировала на нем — длинноногая, в сводящих с ума брюках — и ловко спрыгнула на землю. Перейра провел несколько приятных минут в эротических мечтаниях. Уже двадцать дней он не знал женщины, и это придавало желанию, не притупившемуся даже от утомительного жаркого пути, особую остроту.

Португалец сладко вздохнул и нахмурился, задумавшись над более насущными задачами. Афонсу прав, придется дождаться ночи. Сегодня как раз подходящая ночь — луна взойдет очень поздно, во втором часу ночи.

Пускай вернется англичанин, весь лагерь уляжется, костры погаснут, а готтентотские часовые задремлют на посту. Потом, когда взойдет луна, настанет пора браться за дело.

Все его люди хорошо владеют ножом — иначе не дожили бы до своих лет, усмехнулся Камачо. Он сам еще засветло разведает, где стоят часовые. С них и начать. Часовых будет трое или четверо, не больше. Потом заняться спящими готтентотами — эти наиболее опасны. А потом можно и поразвлечься.

Он сам войдет в палатку к женщине… Камачо поерзал и одернул рубаху. Жаль, что нельзя одновременно заняться и англичанином. Придется послать двоих лучших бойцов. Вбить в задницу деревянный кол, а потом держать пари, сколько проживет… Однако, подумав как следует, Камачо благоразумно решил, что лучше не рисковать, особенно с таким противником. Пожалуй, проще всего перерезать ему горло во сне и поразвлечься с женщиной. Да, так и будет. Жаль только, удовольствие продлится недолго, всего несколько минут, а потом другие потребуют своего. Впрочем, возможно, ему и хватит. Как странно, что желание, которое копится долгие месяцы, насыщает быстро, а следом приходит безразличие и отвращение. Камачо отметил глубину этой философской мысли, уже в который раз поразившись собственной мудрости и тяге к высокому. Научись он читать и писать, стал бы великим человеком, таким, как отец‑губернатор. В конце концов, кровь у него в жилах та же самая — аристократов и донов, разве что слегка разбавленная.

Португалец вздохнул. Да, пяти минут хватит с лихвой, потом женщиной займутся другие, а когда и они устанут, можно будет поиграть с деревянным колом — для него найдется местечко позанятнее… Камачо хихикнул, в последний раз затягиваясь сигарой, которая так укоротилась, что красный уголек обжег пальцы. Он раздавил окурок каблуком, неслышно, как пантера, скользнул по гребню холма и двинулся вперед, выбирая кружной путь, чтобы обогнать едва ползущий караван.

Баллантайн поручил слугам следить за коптильными шестами, вовремя подкладывать в огонь сырые щепки и переворачивать ломти красного мяса, чтобы они пропитывались дымом равномерно. Работа была нелегкой, приходилось все время охранять полки от гиен и шакалов, ворон и коршунов, паривших над лагерем, да к тому же колоть дрова и плести корзины из коры, чтобы нести копченое мясо.

Майор отправился назад, чтобы найти главный караван и привести его в новый лагерь, и Ян Черут с удовольствием увязался за ним. Даже мухи цеце не могли испортить настроения готтентотскому вояке. В «мушином краю» экспедиция провела уже больше недели. Том Харкнесс называл этих докучливых насекомых, не позволявших перегонять стада домашнего скота через обширные территории, «стражами Африки». Мухи были одной из многих причин, по которым португальская колонизация ограничивалась узкой полосой побережья. Эту смертоносную преграду не могла преодолеть ни кавалерия, ни военные обозы. Потому Зуга и не пытался везти припасы в повозках или на вьючных животных. В экспедицию не взяли даже собак — лишь человек да дикие звери были невосприимчивы к ужасным последствиям укусов.

В некоторых районах «мушиного пояса» насекомые беспокоили мало, в то время как в других они кишели, как роящиеся пчелы, вылетая на промысел даже в лунные ночи.

Возвращаясь навстречу основной колонне, Зуга с готтентотом подверглись самому ужасному нападению мух за все время путешествия по долине Замбези. Мухи поднимались с земли, плотно облепляли ноги, спину и затылок, так что охотникам приходилось по очереди стряхивать их друг с друга буйволиным хвостом.

Выбравшись наконец с зараженной территории, путешественники присели отдохнуть в тени, благословляя избавление от пытки. Прислушиваясь к далекому пению и ожидая, пока караван приблизится, они курили и болтали о том о сем, как добрые друзья.

Во время одной из долгих пауз Зуге показалось, что в густой зелени на верхнем склоне неглубокой лощины что‑то мелькнуло — возможно, антилопа или бабуин, которые водились здесь стаями. Если не считать буйволов, это была единственная дичь, на которую майору довелось охотиться после выхода из Тете. «Наверное, приближавшийся караван кого‑то спугнул», — думал майор, отгоняя фуражкой крошечных черных ос. Назойливые насекомые облаком вились вокруг головы, привлеченные влагой глаз, губ и ноздрей. Движение на дальнем склоне не повторилось — видимо, зверь перевалил через гребень. Зуга снова прислушался к словам готтентота.

— Дожди кончились всего месяц‑другой назад, — размышлял вслух Черут. — Лужи и реки наверху еще полны — не здесь, конечно, тут земля высыхает слишком быстро. — Он указал вниз на сухое каменистое русло. — Потому они и уходят по старым тропам. — Сержант объяснял, почему в этих местах нет никаких признаков слонов, и ему можно было верить. — По древним слоновьим путям, которые тянутся от Капских гор до самых дальних болот. — Он указал на север. — Слонов с каждым годом все меньше, потому что охотники и такие, как мы, идут за ними и загоняют все дальше и дальше во внутренние земли. — Ян Черут замолчал, посасывая булькающую трубку. — Отец рассказывал, что еще юношей убил последнего слона к югу от Олифантс — Слоновьей реки. Он хвастал, что в тот день в одиночку убил двенадцать слонов из своего старого мушкета — слишком тяжелого, чтобы держать у плеча. Приходилось класть ружье на раздвоенную палку и всегда носить ее с собой. Двенадцать слонов за день в одиночку — настоящий подвиг! — Готтентот булькнул трубкой и сплюнул желтую табачную жижу. — Но в те времена отец слыл лгуном, а не охотником. — Ян Черут добродушно усмехнулся.

Зуга засмеялся в ответ, но неожиданно вскинул голову и прищурился. С дальнего склона лощины в глаз ударил лучик отраженного солнечного света. Нет, это не куду и не бабуин, а человек — так отражает только металл или стекло.

Ничего не заметив, сержант продолжал:

— Когда я ходил с великим Гаррисом, мы подстрелили первого слона в Кашанских горах, в тысяче миль к северу от того места, где отец убил то стадо. Но вот по пути мы ничего не встретили — слонов выбили начисто. Теперь и в Кашанских горах нет слонов. Мой брат Стефан был там два года назад и сказал, что к югу от Лимпопо нет ни одного. Там, где мы добывали слоновую кость, буры теперь пасут коров. Может, их нет даже там, наверху, а может, и во всем мире не осталось ни одного слона…

Зуга его почти не слушал. Кто‑то из экспедиции? Например, отряд, посланный вперед за дровами для ночной стоянки… но разбивать лагерь еще рано.

Пение носильщиков звучало громче. Походную песню вел знакомый голос. Высокий мужчина из племени ангони не только обладал хорошим тенором, но и сочинял новые стихи, прямо на ходу дополняя и изменяя их. Наклонив голову, Зуга прислушался.

Вы слышали, как кричит орел‑рыболов над Малави?

Видели кровавый закат на снегах Килиманджаро?

За ним вступал хор африканских голосов — трогательных, берущих за душу:

Кто поведет нас к этим чудесам, о, брат мой?

Мы оставим женщин плакать,

Пусть остынут их циновки,

Мы пойдем за сильным, мы пойдем за ним, о, брат мой!

Слушая следующий куплет, Зуга усмехнулся в усы.

Бакела поведет нас, как отец ведет своих детей,

Бакела даст нам бусы, много хете бусин сам‑сам,

Бакела накормит нас мясом буйвола, жиром гиппопотама…

Зуга отвлекся, мысли о человеке на той стороне не давали покоя. Здесь, в сотне миль от любого человеческого жилья… наверняка кто‑то из экспедиции — лесоруб, сборщик меда, дезертир, кто знает?

Он встал и потянулся. Ян Черут выбил трубку и тоже поднялся на ноги. Из‑за деревьев показалась колонна: красно‑бело‑синее знамя лениво колыхалось, то и дело обвисая. Майор бросил взгляд вверх — никакого движения. Он вздохнул. Измученные ноги болели так, словно прошагали весь день по горящим углям, едва зажившая рана на бедре глухо ныла. Тем не менее надо подняться на холм и проверить. Но склон крутой и каменистый, чтобы дойти наверх и вернуться, потребуется не менее получаса…

Робин шагала навстречу следом за знаменосцем легкой мальчишечьей походкой. Зуга помахал ей шляпой. Сестра кинулась к нему с радостным, почти детским, смехом. Они не виделись три дня.

Под отполированной черной стеной, с которой при разливах реки низвергался ревущий водопад, находилась излучина сухого русла, устланная чистым белым песком. На берегу, дотягиваясь корнями до воды, росли высокие мощные деревья. В песке под берегом что‑то выкапывал бабуин.

Робин и Зуга сидели рядышком на краю высохшего водопада, глядя на людей, также копавших песок в поисках воды.

— Только бы нашли. — Робин заинтересованно наблюдала за работой. — Я не принимала ванны с самого Тете.

Эмалированная сидячая ванна была самым громоздким предметом из снаряжения экспедиции.

— Я буду рад, если хватит на чайник, — рассеянно ответил Зуга.

— Тебя что‑то беспокоит?

— Я думал об одной долине в Кашмире.

— Там было похоже?

— Да нет, просто… — Брат пожал плечами.

В той долине, еще молодым поручиком, он командовал разведывательным патрулем, шедшим впереди батальона, и увидел что‑то впереди, точно так же как сегодня. Что‑то непонятное — движение, блик света, то ли на ружейном стволе, то ли на рогах дикого козла. Тогда, как и сейчас, у него было достаточно других хлопот, проверять он не пошел, и той же ночью потерял троих солдат, пробиваясь с боем из долины. Заработал, правда, благодарность от командира полка, но мертвых это не воскресило.

Майор взглянул на заходящее солнце — до темноты оставался еще час. Он знал, что должен идти. Робин озадаченно смотрела на брата. Поколебавшись немного, Зуга почесал шрам от ножевой раны, сердито крякнул и поднялся. Ноги по‑прежнему болели невыносимо. Прогулка предстояла непростая.

Чтобы не привлекать особого внимания, Зуга вышел из лагеря глубоким узким оврагом и пробирался над сухим руслом сквозь густой прибрежный кустарник, пока не наткнулся на завал из стволов, принесенных рекой во время последнего сезона дождей. Прячась за этим укрытием, он перешел на ту сторону и осторожно поднялся на дальний склон, перебегая от дерева к дереву и внимательно прислушиваясь.

Наверху повеяло легким прохладным ветерком. Вечерний бриз, дувший с гор, осушал пот, помогая переносить тяжкий подъем. Никакой другой награды, впрочем, не предвиделось. Твердая каменистая почва не хранила следов, вокруг не наблюдалось никаких признаков жизни, ни животных, ни человека. Зуга спешил, полный решимости искупить свою лень, однако он слишком долго тянул. Ночь наступит еще до возвращения в лагерь, луна сегодня взойдет поздно, а спускаясь по такой местности в кромешной тьме, можно и ногу сломать…

Он повернулся, намереваясь идти обратно, и вдруг остановился как вкопанный. По телу побежали мурашки, в животе похолодело, хотя запах был самый обычный. Майор нагнулся и подобрал темный смятый комочек.

Свою последнюю сигару он выкурил два дня назад, и потому, возможно, его обоняние обострилось. Сигару выкурили почти до конца и раздавили так, что она напоминала обломок сухой коры. Если бы не запах… Зуга раскрошил окурок между пальцами — изжеванный конец был еще влажным от слюны. Он понюхал пальцы — этот сорт португальского табака был ему слишком хорошо знаком.

Камачо оставил пятнадцать человек далеко за гребнем, в нагромождении скал, похожем на разрушенный замок. Пещеры и навесы давали тень и укрытие. Он знал, что они улягутся спать, и завидовал им. Лежа на животе, португалец тер слипавшиеся глаза и наблюдал, как караван разбивает лагерь.

На разведку он взял лишь двоих, чтобы те запомнили расположение костров охраны и палаток. В случае необходимости они приведут в лагерь остальных даже в полной темноте, до восхода луны. Камачо надеялся, что этого не понадобится: в темноте легко ошибиться, а для провала хватит одного выстрела или крика. Надо дождаться луны.

Англичанин вернулся раньше, еще до того, как караван остановился. С ним был готтентот, и оба спотыкались на каждом шагу. Видно, поход оказался долгим и трудным. Отлично, значит, Баллантайн будет спать крепко, а может быть, уже спит — за последний час он не показался ни разу. Наверное, расположился за палаткой женщины. Служанка только что принесла ей ведро горячей воды, от которой шел пар.

Сержант‑готтентот поставил всего двоих часовых. Похоже, англичанин чувствует себя в полной безопасности. К полуночи оба солдата крепко уснут и больше не проснутся. Перейра улыбнулся в предвкушении того, как своей рукой перережет одному горло. С другим справится еще кто‑нибудь.

Готтентоты на скорую руку соорудили обычный односкатный навес с настилом из веток и листьев. В это время года дождей не бывает, тем более при таком чистом небе. От навеса до палаток две сотни шагов, ни один стон не донесется. Камачо довольно кивнул — все шло даже лучше, чем он надеялся.

Как всегда, палатки поставили рядом, почти бок о бок. «Галантный англичанин охраняет женщину», — усмехнулся Камачо. В паху заныло, сонливость тут же развеялась. Скорее бы закончилась эта ночь, он так долго ждал.

Ночь опустилась с театральной африканской внезапностью. За несколько минут долина наполнилась тенями, закат напоследок залил ее абрикосовым и темно‑золотым заревом, и все погрузилось во тьму.

Еще час португалец наблюдал за темными силуэтами у лагерных костров. До холмов доносилось тихое пение и прочие привычные звуки — лязг ведра, стук полена, брошенного в огонь, сонное бормотание голосов. Все как обычно, в лагере никто ни о чем не подозревает.

Голоса затихли, погасли костры. Тишину нарушало лишь жалобное тявканье шакала.

Созвездия медленно совершали свой ход по ночному небу, отмечая час за часом, потом стали постепенно бледнеть, заслоненные ярким сиянием восходящей луны.

— Приведи остальных, — бросил Камачо в сторону и, поднявшись на ноги, потянулся, как кошка, разминая затекшие мышцы.

Люди тихо подошли и собрались вокруг, чтобы выслушать последние указания. Закончив шептать, Камачо обвел всех взглядом. В ярком лунном свете их лица стали бледно‑зелеными, как у свежевыкопанных трупов. Темные молчаливые тени двинулись вслед за предводителем вниз по склону, точно стая волков. Дойдя до сухого русла на дне долины, они разделились на заранее условленные группы.

Камачо шел в лагерь по свежевытоптанной тропе. В правой руке он держал нож, в левой — ружье, короткая сухая трава еле слышно шелестела под ногами. Впереди под раскидистыми ветвями дерева мукуси вырисовывалась фигура часового, поставленного шесть часов назад. Солдат по‑собачьи свернулся на твердой земле. Камачо удовлетворенно кивнул и подобрался ближе. Часовой спал, натянув одеяло на голову. «И этого донимают москиты», — ухмыльнулся Камачо и опустился рядом на колени.

Он осторожно протянул руку, но внезапно замер, удивленно хмыкнув, и резко откинул одеяло, под которым оказались лишь торчащие из земли корни. Португалец тихо выругался. Удрал с поста, подлец! Небось вернулся под навес к остальным и сладко храпит на циновке из сухой травы. Ничего, дождется своего позже. Португалец встал и пошел вверх по склону к лагерю. В лунном свете брезент палаток отливал призрачным серебром. Камачо перекинул ружейный ремень через плечо и поспешил было к левой, но остановился: из тени появилась темная фигура. Уже замахнувшись ножом, он узнал одного из своих людей, того, которого послал перерезать глотку англичанину.

Бандит молча кивнул, и они вместе двинулись дальше, разделившись вблизи палаток. Камачо не собирался идти через вход, закрытый откидным полотнищем, — он наверняка зашнурован; если внутри и заготовлены сюрпризы, то как раз у входа. Зайдя сбоку, португалец нагнулся к одному из вентиляционных отверстий, просунул в него лезвие ножа и рванул вверх. Брезент оказался плотным, но лезвие было заточено со знанием дела, и боковая стенка с тихим шорохом распалась надвое.

Камачо шагнул внутрь и, пока глаза привыкали к полной темноте, принялся расстегивать брюки, с довольной ухмылкой глядя на узкую складную койку под тонким белым шатром москитной сетки. Он не торопясь двинулся вперед, стараясь не споткнуться о ящики с медикаментами… и наконец яростным рывком сорвал муслиновую сетку и во весь рост растянулся на койке, освобождаясь от брюк и нашаривая голову женщины, чтобы заглушить ее крики. В тот же миг он оцепенел от ужаса — койка оказалась пустой. Португалец лихорадочно ощупал ее, дюйм за дюймом, потом вскочил на ноги и поспешно натянул брюки. Он был растерян, сбит с толку. Мысли, одна другой безумнее, проносились у него в голове. Может быть, женщина встала с койки по естественной надобности, но тогда почему так аккуратно зашнурован вход? Или она услышала его и прячется за ящиками, вооружившись скальпелем? Он в панике обернулся, выставив нож, но в палатке никого не было.

Вдруг его словно громом поразила догадка: отсутствие часового на посту, пустая палатка — таких совпадений не бывает. Камачо бросился к прорехе в брезенте, по пути споткнулся о ящик и упал, но тут же вскочил, гибкий, как кошка. Он выбежал из палатки, застегивая на ходу пояс, и сдернул ружье с плеча, еле удерживаясь, чтобы не окликнуть своих людей.

Португалец подбежал к палатке англичанина в тот самый миг, когда другой бандит, размахивая ножом, выскочил через темный разрез в брезенте. Луна освещала его бледное и напуганное лицо. Увидев Камачо, он завопил, сверкнуло длинное серебристое лезвие.

— Тише, кретин! — прорычал португалец.

— Он ушел, — выдохнул бандит, вглядываясь через плечо в глубокие тени между деревьями. — Никого нет, все ушли.

— За мной! — рявкнул Камачо и кинулся по направлению к навесу.

Навстречу гурьбой бежали остальные.

— Мачито? — тревожно окликнул кто‑то.

— Заткнись! — рыкнул Камачо, но тот продолжал:

— Никого нет, они ушли!

— Их забрал дьявол…

— Никого нет!

Бандиты дрожали в суеверном ужасе: темнота и безмолвный пустой лагерь обратили их в трусов. Камачо впервые в жизни не знал, что делать, какой отдать приказ. Люди беспомощно столпились вокруг него, сбившись в кучу, как овцы. Сжимая ружья в руках, они взводили курки, тревожно вглядываясь во тьму.

— Что теперь делать? — раздался вопрос, которого Камачо боялся больше всего.

Кто‑то подкинул полено в костер, тлеющий посреди лагеря.

— Не надо, — попытался остановить его Камачо, но все уже кинулись к костру, ища тепла и утешения в оранжевых языках пламени, что взметались ввысь, как огонь из драконьей пасти.

Они встали полукругом спиной к огню и смотрели в темноту, ставшую теперь непроницаемо черной.

Оттуда и налетела смерть. Без единого предупреждения на бандитов обрушились громовые раскаты и вспышки пламени, вылетавшие из длинного ряда ружейных стволов, а потом — тяжелые чавкающие удары пуль. Казалось, мальчишка бросил горсть камешков в грязную лужу.

Кучка людей у костра мгновенно превратилась в вопящее беспорядочное столпотворение.

Один бандит тут же согнулся пополам, получив пулю в живот. Он ступил на горящее полено и рухнул в пылающий костер — волосы и борода вспыхнули, как сноп сосновых иголок, отчаянный вопль эхом отразился от скал.

Камачо вскинул ружье, целясь наугад в темноту, откуда доносился голос англичанина, отдававшего команды:

— Первое отделение, заряжай! Второе отделение, три шага вперед, целься…

Перейра понял, что одним смертельным залпом дело не кончится. Он не раз с презрительной усмешкой следил, как в жаркий полдень англичанин муштровал своих марионеток в красных мундирах. По команде передний ряд прицеливается и стреляет, потом второй ряд дружно делает три шага вперед, проходя через первый, и все повторяется. Те же строевые приемы, только в десять тысяч раз масштабнее, отбросили атаку французской кавалерии в битве при Катр‑Бра, и теперь они наполнили душу Камачо неописуемым ужасом. Он поднял ружье и выстрелил в темноту, откуда раздавался холодный механический голос англичанина. В этот самый момент один из бандитов, сбитый с ног первым залпом, но раненный легко, поднялся на ноги перед дулом ружья и получил пулю в упор между лопаток. Горящий порох опалил рубашку, и человек рухнул ничком. Ткань продолжала тлеть, пока струя крови не загасила светящиеся искры.

— Идиот! — завопил Камачо и пустился бежать.

— Пли! — скомандовал за спиной англичанин.

Португалец бросился ничком на твердую землю и взвыл — руки и колени погрузились в горячий пепел костра.

Второй залп просвистел над головой, послышались новые вопли. Камачо вскочил на ноги и помчался сломя голову, позабыв и про нож, и про ружье.

— Первое отделение, три шага вперед, целься…

Темнота наполнилась криками и мечущимися тенями — носильщики высыпали из своих хижин и разбежались во все стороны, прячась по окрестным кустам.

Прежде чем громыхнул еще один залп, Камачо успел нырнуть за гору тюков, накрытых брезентом, за палаткой англичанина. Он всхлипывал от боли в обожженных руках и коленях, а еще больше от унижения. Надо же было так попасться!

Ужас постепенно проходил, сменяясь жгучей, злобной ненавистью. Из темноты, спотыкаясь, выбежали перепуганные носильщики. Португалец выхватил из‑за пояса пистолет и застрелил первого, затем вскочил, завывая, как обезумевшее привидение. Носильщики бросились врассыпную — теперь они не остановятся, пока не упадут в изнеможении, став легкой добычей для львов и гиен. Камачо удовлетворенно огляделся по сторонам, ища, чем бы еще навредить. На глаза попался полупогасший костер перед пустой палаткой. Выхватив тлеющую головню, португалец раздул ее и швырнул полыхающий факел в груду припасов и снаряжения, тут же съежившись при звуке нового залпа.

— Стройся в цепь! В штыки! — послышалась команда.

Перейра спрыгнул в сухое русло и побрел по вязкому песку на другой берег, где с облегчением кинулся в густой прибрежный кустарник.

В условленном месте на вершине скалистого холма ждали трое. С ружьем остался только один, все так же запыхались и тряслись от страха, как их командир.

Пока они переводили дыхание, явились еще двое, включая тяжело раненного — пуля раздробила ему плечо.

— Больше никто не придет, — прохрипел он. — Эти желтые дьяволы перекололи их штыками.

— С минуты на минуту они будут здесь. — Камачо вскочил и посмотрел вниз, с мрачным удовлетворением отметив, что груда припасов ярко полыхает. Полдюжины темных фигурок метались вокруг, сбивая пламя. Однако наслаждаться этим зрелищем удалось недолго: внизу на склоне послышались воинственные крики готтентотов и грохот ружейных выстрелов.

— Помогите! — звал раненый, пытаясь подняться на ноги. — Погодите, не оставляйте меня!

Ответом была лишь тишина. Шорох шагов по ту сторону гребня уже стих. Раненый повалился на каменистую землю, обливаясь холодным потом от боли и ужаса. Страдания его прекратил штык, вонзившийся в грудь и вышедший между лопатками.

Майор сердито вышагивал по лагерю, залитому ярким утренним солнцем. Лицо и руки его покрывал слой сажи, покрасневшие глаза слезились от дыма, борода и ресницы обгорели. Большая часть запасов и снаряжения была потеряна. Зуга взглянул на обгорелые клочки брезента, втоптанные в пыль, — все, что осталось от палаток. Когда начнутся дожди, придется плохо, и это еще не самое страшное.

Он попытался прикинуть в уме список самых тяжелых потерь. Из сотни носильщиков осталось всего сорок шесть, хотя оставалась надежда, что Ян Черут и его готтентоты кое‑кого еще приведут — они прочесывали окрестные ущелья в поисках беглецов. Оттуда доносился рев рога. Тем не менее многие предпочтут долгое и опасное возвращение в Тете новому ночному нападению. Кто заблудится после панического бегства в темноте, кто станет добычей диких зверей, кто умрет от жажды. Полдюжины носильщиков погибли от шальных пуль и от ружей убегавших бандитов, которые намеренно стреляли в толпу безоружных туземцев. Еще четверо ранены так тяжело, что едва ли доживут до вечера.

Это самая серьезная потеря — без носильщиков уцелевшее снаряжение и товары для торговли могли быть с тем же успехом оставлены в Лондоне или сброшены за борт «Гурона».

Остальные потери подсчитать труднее. Потребуются долгие часы, чтобы выяснить, что сгорело, а что удалось спасти из вонючей тлеющей груды тряпок и брезента и подобрать в грязи на склоне холма. Сцена живо напоминала поле битвы: такие картины майору приходилось наблюдать не раз, и вид бессмысленных разрушений, как и раньше, оскорблял его чувства.

Туземцы, которых удалось собрать, уже взялись за работу. Они разбрелись по лагерю, как цепочка жнецов, тщательно выбирая из пепла и пыли все ценное. С ними была и крошка Джуба, которая искала лекарства, книги и хирургические инструменты.

Под раскидистыми ветвями дерева мукуси в центре лагеря Робин устроила импровизированный полевой госпиталь. Зуга взглянул на раненых, ожидавших помощи, и ряды мертвых тел, накрытых кусками обугленного грязного брезента, и снова чертыхнулся. Он был зол прежде всего на себя.

Впрочем, что еще можно сделать — превратить лагерь в вооруженную крепость и терпеть долгую изнурительную осаду? Волки Камачо рыскали бы вокруг лагеря и отстреливали их поодиночке, дожидаясь своего часа. Нет, он был прав, когда устроил засаду и покончил с негодяями одним ударом, — теперь португальцы со всех ног улепетывают к побережью. Однако цена оказалась чересчур высока.

Экспедиция, так тщательно задуманная и обильно снаряженная, закончилась катастрофой, не достигнув ни одной из своих целей. Потерянное снаряжение и человеческие жизни — тяжелый удар, но не эта мысль жгла огнем молодого Баллантайна, когда он смотрел поверх ограды опустошенного лагеря на высокие гребни южных гор. Главное то, что придется отказаться от экспедиции, еще не начав ее, а ведь цель близка, так близка: двадцать, пятьдесят, не более сотни миль отделяют его от границ империи Мономотапа. Позади, в ста милях к северу, лежит грязная деревенька Тете и широкая река, по которой начнется долгое бесславное возвращение обратно в безвестность, на службу в третьеразрядном полку, в тупую размеренную дисциплину индийского военного поселения. Только теперь, встав перед угрозой возвращения в прежнюю жизнь, Зуга понял, сколь глубоко он ее ненавидел и презирал, осознал, что желание сбежать от нее как раз и привело его в эти неизведанные края. Для заключенного, вкусившего желанной свободы, возвращение в клетку вдвойне мучительно. Майор глубоко вздохнул, ощущая боль, сдавившую грудь.

Он отвернулся от панорамы зубчатых пиков и черных утесов и побрел туда, где в тени дерева мукуси работала сестра. Робин побледнела, от усталости и напряжения под зелеными глазами залегли темные круги, блузка запачкана кровью пациентов, лоб покрылся капельками пота.

Она принялась за работу еще затемно, при свете фонаря, а уже близился полдень.

Робин устало взглянула на брата.

— Мы не сможем идти дальше, — тихо произнес он.

Сестра молча смотрела на него, потом опустила глаза и снова принялась накладывать мазь на обожженную ногу носильщика. Тяжелораненые первыми получили помощь, теперь дошла очередь до ожогов и ссадин.

— Мы потеряли слишком много важного снаряжения, — пояснил Зуга. — Запасы, необходимые для выживания. — На этот раз Робин не подняла взгляд. — К тому же у нас не хватит людей, чтобы нести то, что осталось.

Робин сосредоточенно перевязывала обожженную ногу.

— Папа прошел всю Африку с четырьмя носильщиками, — спокойно заметила она.

— Папа был мужчиной, — сухо сказал Зуга.

Робин застыла, глаза ее зловеще сузились, но Зуга не обратил внимания.

— Женщина не может жить и путешествовать, не пользуясь благами цивилизации, — серьезно продолжал он. — Поэтому я отправляю тебя обратно в Тете. Сержант Черут с пятью солдатами проводят тебя. После Тете все будет проще. Возьми оставшиеся деньги: ста фунтов хватит на спуск по реке до Келимане и проезд на торговом корабле в Кейптаун. Там у нас есть средства на счету в банке — купишь билет на почтовый пароход.

Робин взглянула на него:

— А ты?

Зуга поморщился.

— Важнее то, что будет с тобой, — мрачно сказал он и в тот же миг принял решение. — Ты вернешься, а я пойду дальше один.

— Чтобы меня вернуть, — процедила Робин, — Яна Черута с пятью его чертовыми готтентотами будет маловато.

Сорвавшееся богохульство, как ничто другое, свидетельствовало о ее решимости.

— Будь разумной, сестренка.

— Так мне отправляться прямо сейчас? — ласково спросила она.

Зуга огрызнулся было, но осекся, увидев выражение ее лица. Губы сжались в суровую линию, упрямый, почти мужской, подбородок гордо выпятился.

— У меня нет настроения спорить, — сказал он.

— Отлично, — кивнула Робин. — Так ты потеряешь меньше драгоценного времени.

— Ты догадываешься, на что себя обрекаешь? — тихо спросил брат.

— Не хуже, чем ты.

— У нас не будет товаров, чтобы заплатить за проход, — объяснил Зуга. Робин кивнула. — Значит, придется пробиваться с боем.

В глазах сестры мелькнула тень, но решимости в них не поубавилось.

— Не будет палаток, чтобы укрыться от непогоды, не будет консервов, не будет ни сахара, ни чая. — Он знал, что это значит для нее. — Будем жить тем, что дает земля, а без того, что не сможем найти, придется обойтись. Порох и пули — вот вся наша надежда.

— Не делай глупостей и возьми хинин, — напомнила она.

Зуга поколебался.

— Хорошо, еще самый минимум лекарств, — согласился он, — и помни, это не на неделю и не на месяц.

— Пожалуй, так мы пойдем намного быстрее, — спокойно заметила Робин, поднявшись, и отряхнула брюки.

Зуга составлял список отобранного снаряжения и взвешивал новые тюки. Он был вполне удовлетворен своим выбором. Вместо чая и сахара он взял бумагу и письменные принадлежности. Вместо запасных сапог — навигационные инструменты, потому что на обувь можно поставить новые подошвы из буйволовой кожи. Хинин и другие лекарства, а также хирургические инструменты заняли место запасной одежды и одеял. Порох и пули были нужнее тканей и других предметов торговли, однако Робин все‑таки захватила с собой несколько хете самых лучших бус.

Гора брошенного снаряжения постепенно росла: упакованные банки джема, мешки с сахаром, консервы, москитные сетки, складные походные стулья и койки, кастрюли, эмалированная ванна и расписной ночной горшок, материя меркани, бусы, ручные зеркала и дешевые ножи. Когда сортировка была закончена, Зуга поджег груду оставленных товаров — в знак необратимости принятого решения, но полыхающий костер заставлял сердце тревожно колотиться.

Майор позволил себе лишь две маленькие слабости: взял коробку цейлонского чая, потому что, как заметила Робин, ни один англичанин не отправится исследовать неведомые земли без этого чудесного напитка, и запечатанный жестяной ящик, в котором лежал парадный мундир, поскольку от впечатления, произведенного на диких африканских царьков, порой зависела жизнь путешественника. В остальном пришлось отказаться от всего, кроме жизненно необходимого.

Главным были боеприпасы: мешки первосортного черного пороха «Кертис энд Мей», слитки мягкого свинца, форма для отливки пуль и колба для их закалки, а также ящики с медными капсюлями. Все это несли тридцать из оставшихся сорока шести носильщиков.

Воины Яна Черута были крайне возмущены, когда узнали, что отныне в своих полевых рюкзаках им придется нести не по пятьдесят, а по двести зарядов к «энфилдам».

— Мы солдаты, а не носильщики, — высокомерно заявил капрал.

В ходе последовавших переговоров Черут использовал в качестве аргумента длинный штык, правда, не вынимая его из ножен, после чего головой капрала пришлось заниматься доктору.

— Теперь они поняли, почему должны нести лишние боеприпасы, майор, — весело отрапортовал Ян Черут.

«Сбросить лишний жир никогда не мешает», — думал Зуга, глядя на короткую, хорошо управляемую колонну. От головы до хвоста в ней было меньше полутораста ярдов, а скорость движения удвоилась, почти сравнявшись в скорости с передовым разведывательным отрядом майора — за первый день носильщики отстали всего на милю.

В первый же день они еще до полудня достигли лагеря в лесу, где их ждало нечто большее, чем корзины с копченым буйволиным мясом. Навстречу выбежал Мэтью, главный оруженосец майора. Он был так взволнован, что едва мог говорить.

— Отец всех слонов! — невнятно бормотал он, трясясь, как в лихорадке, — дед отца всех слонов!

Ян Черут присел на корточки возле следа и хищно ощерился, как гном после удачного колдовства. Раскосые глазки готтентота исчезли в паутине морщинок и складок желтой кожи.

— Удача с нами! — воскликнул он. — Это слон, о котором слагают легенды.

Отыскав в набитом кармане моток бечевки, сержант измерил отпечаток гигантской ноги. След оказался чуть ли не шести футов в окружности.

— Если удвоить, получится рост в плечах, — пояснил Черут. — Вот это слон!

Мэтью немного успокоился и рассказал, что утром, когда заря еще только занималась, он увидел стадо. Три огромные серые тени, похожие на призраки, в полной тишине появились из леса и исчезли в выжженном ущелье, по которому пронесся давешний пожар. Они прошли так быстро, словно привиделись, но мягкий пепел сохранил каждую складку поверхности их ороговевших морщинистых подошв.

— Там был один, больше и выше всех остальных, бивни длиной с копье и такие тяжелые, что он не поднимал головы и шел как старик.

У Зуги мороз пробежал по коже, и он зябко передернул плечами, несмотря на одуряющую жару пустоши, где почерневшая земля еще хранила жар бушевавшего пламени. Неправильно истолковав движение майора, Ян Черут иронически усмехнулся:

— Мой старик говаривал, что даже храбрец, охотясь на слонов, пугается трижды: первый раз, когда видит след, второй — когда слон трубит, и третий — когда видит зверя, огромного и черного, как скала.

Пропустив шутку мимо ушей, Зуга пытался определить направление следов.

Три громадины ушли вверх по ущелью, направляясь прямо к зубчатым скалам на вершине гребня.

— Мы пойдем за ними, — тихо сказал майор.

— Конечно, — кивнул Ян Черут. — За этим мы сюда и пришли.

След вел наверх по узкой воронке долины, по холодному серому пеплу, мимо голых черных ветвей выгоревшего кустарника.

Впереди шел сержант. Вместо выцветшего мундира он надел короткую кожаную безрукавку с кармашками для патронов к «энфилду». Зуга двигался следом, у него был «шарпс» с пятьюдесятью запасными патронами. Позади шагали оруженосцы: каждый нес одеяла, флягу с водой, мешок с провизией, порох и пули — и, конечно, большое слоновое ружье.

Майору не терпелось увидеть готтентота в деле. Ян Черут любил поговорить об охоте на слонов, но так ли он хорош, как его байки у лагерного костра? Первая возможность проверки представилась скоро. Ущелье резко обрывалось, перегороженное монолитной скалой, которую слоны, похоже, могли преодолеть, лишь расправив крылья и взлетев в небо.

— Погодите, — сказал Черут и двинулся вдоль стены. Через минуту он тихо свистнул, и Зуга подошел к нему.

На черной поверхности твердого железняка виднелось пятно серого пепла, над ним — другое. След, казалось, вел прямо в глубину камня. Ян Черут забрался на каменистую осыпь у подножия утеса и внезапно исчез из виду. Зуга перекинул ружье через плечо и полез следом. Монолитная скала в этом месте оказалась выщербленной, образуя гигантскую лестницу, каждая ступенька по пояс, так что, карабкаясь наверх, приходилось помогать себе руками. Даже слонам, очевидно, надо было тянуться, чтобы сделать очередной шаг. Зуга наблюдал похожее в цирке. Слоны не умеют прыгать — чтобы поднять громоздкое тело, им необходимо опираться о землю двумя ногами.

Зуга добрался до места, где исчез сержант, и застыл в изумлении: за порогом открывался каменный портал, невидимый снизу. Здесь начиналась древняя слоновья дорога.

Выветривание обнажило более мягкие породы, в которых образовался проход, столь симметричный, как будто здесь поработал каменщик. Вход выглядел слишком тесным для таких огромных животных, однако, подняв голову, Зуга увидел гладкую блестящую поверхность, отполированную за долгие столетия грубыми спинами тысяч и тысяч слонов, протискивавшихся в щель. Он протянул руку и вытащил из трещины в скале грубую черную щетинку толщиной со спичку. Проход постепенно расширялся, полого уходя вверх. Ян Черут был уже далеко впереди.

— Сюда! — позвал он, и весь отряд двинулся следом.

Казалось, что слоновью дорогу проектировала и строила целая компания инженеров: уклон ни в одном месте не превышал тридцати градусов, а ступеньки, там, где они встречались, были вполне преодолимы не только для слона, но и для человека. Впрочем, несчастные случаи случаются и в самых безопасных местах: в четверти мили от входа один из слонов, очевидно, оступился и ударился бивнем о край твердой скалы. Обломанный кончик бивня лежал на тропе — кусок слоновой кости весом фунтов в двадцать. Обломок, затоптанный и грязный, был таким толстым, что Зуга не смог обхватить его ладонями. Мелкозернистая поверхность излома сияла белизной, как прекраснейший фарфор.

Увидев находку, сержант присвистнул.

— Я ни разу не видел такого огромного слона, — прошептал он, машинально проверяя затвор винтовки.

Проход в скале выводил на поросший лесом склон. Деревья здесь росли реже, с некоторых стволов были содраны длинные лоскуты коры. Милей дальше стали попадаться пережеванные комки коры, еще влажные и пахнущие слоновьей слюной. Майор поднес к носу большой тягучий ком и с волнением вдохнул резкий звериный аромат.

За уступом горы склон обрывался в пропасть, открывая взору бесконечное голубое пространство, в котором крошечными точками парили грифы. Казалось, дорога здесь кончается.

— Сюда! — свистнул готтентот, ступая на узкий потайной карниз, ведущий вдоль скалы.

За долгие столетия десятки тысяч тяжелых ног протоптали этот путь.

Зуга воспрянул духом: слоновья дорога неизменно поднималась вверх и явно имела определенную цель в отличие от блуждающих звериных тропок в лесной долине. Она вела на юг. Майор обернулся. Внизу в жаркой голубой дымке расстилалась равнина Замбези. Гигантские баобабы выглядели детскими игрушками, изрезанные скалистые предгорья, по которым путешественники с трудом пробирались много недель, казались гладкими и гостеприимными. Еще дальше сквозь туманную пелену еле виднелась узкая змеистая полоса густой темной зелени, отмечавшая русло великой реки.

Слоновья тропа обогнула еще один горный уступ, и внезапно, словно распахнулся театральный занавес, глазам открылась новая грандиозная панорама. Ввысь поднимался крутой склон, поросший пышными деревьями с розовыми, огненно‑алыми и переливчато‑зелеными кронами. Густые леса тянулись до кряжа скалистых пиков, выше которых, казалось, уже ничего не могло быть.

Здесь чувствовалось что‑то особенное. Зуга не сразу осознал, что именно, и с удовольствием вдохнул полной грудью. Ветерок, дувший с горных вершин, свежий и прохладный, как летним вечером на холмах Хэмпшира, нес с собой незнакомые цветочные запахи, нежное экзотическое благоухание чудесных розово‑красных деревьев мсаса. Однако было кое‑что еще, гораздо более важное. «Мушиный пояс», кишащий мухами цеце, остался позади. Последнее из смертоносных насекомых встретилось много часов назад, тысячей футов ниже по склону. Впереди лежала нетронутая земля, где можно было спокойно жить и разводить домашний скот. Убийственная жара суровой пустынной долины сменилась ласковым гостеприимным климатом.

Зуга вглядывался в даль с изумлением и восторгом. Мимо пронеслась пара грифов — так близко, что различалось каждое перышко на крыльях. Поднявшись к своему неряшливому гнезду, пристроенному в расселине скалистого утеса, огромные птицы зависли над ним, взмахивая крыльями, и опустились. Зуга ясно расслышал нетерпеливые крики голодных птенцов.

На скалистом уступе высоко над головой рядком сидело семейство горных даманов, толстых грызунов наподобие безухих кроликов. Пушистые, как детские игрушки, зверьки несколько мгновений удивленно таращились на чужаков, потом, словно по волшебству, мгновенно исчезли среди камней.

Солнце, завершая свой путь, заливало окружающий пейзаж теплым мягким светом, рисуя в небе великолепные облачные картины. Высокие шапки грозовых туч сверкали серебром и ярчайшим золотом с розовыми и алыми проблесками.

Все, теперь никаких сомнений! Зуга ощутил небывалый подъем духа, тело, уставшее после тяжелого восхождения, налилось новой силой в предвкушении невиданных открытий. За этим порогом, охраняемым острыми зазубренными пиками, начиналось сказочное королевство Мономотапа.

Он готов был оттолкнуть сержанта и бежать по чудесному лесистому склону туда, к самым вершинам, но готтентот остановил его, положив руку на плечо.

— Вот они! — прошептал он.

Зуга проследил за его взглядом — далеко впереди, среди живописных красно‑розовых крон, что‑то медленно двигалось: большое, серое, призрачное, как тень. Он вглядывался с колотящимся сердцем, впервые наблюдая африканского слона на воле, но серая тень вскоре исчезла в густой листве.

— Подзорную трубу!

Майор прищелкнул пальцами, не отрывая взгляда от зарослей, в которых исчез громадный зверь. Мэтью услужливо вложил ему в руку толстый медный цилиндр.

Дрожащими пальцами Зуга раздвинул трубу, но не успел поднести ее к глазам, как дерево, за которым скрылся слон, внезапно дрогнуло и затряслось, словно во власти урагана. Издали донесся жалобный скрип разрываемой древесины, высокое дерево медленно наклонилось и рухнуло. По утесам прокатилось грохочущее эхо, как от пушечного выстрела.

Майор поднял подзорную трубу, положил на подставленное плечо оруженосца и покрутил, наводя на резкость. Слон, казалось, стоял совсем рядом, четко вырисовываясь на фоне листвы упавшего дерева. Огромные, как грот клипера, уши лениво хлопали, взбивая над массивной серой головой фонтанчики пыли. Зуга разглядел даже, как из маленького глаза по дряблой морщинистой щеке проползла слезинка, оставляя темный влажный след. Слон поднял голову, и Зуга затаил дыхание, увидев величественные дуги потемневших желтых бивней. Один был короче другого, свежий излом искрился белизной.

Длинный хобот с гибким мясистым пальцем на конце захватил пучок нежных свежих листьев и с ловкостью опытного хирурга отправил листья глубоко в глотку, оттопырив треугольную нижнюю губу. От удовольствия на старческих красноватых глазах выступили слезы.

Ян Черут тронул майора за плечо, возвращая к действительности. Тот раздраженно оторвался от подзорной трубы и посмотрел, куда указывал сержант.

Выше по склону из леса вышло еще двое слонов. Зуга навел на них трубу, и у него перехватило дыхание. Тот, первый слон поразил его своей величиной, но здесь был точно такой же… а следом шел третий. Зуга смотрел на него и не верил своим глазам.

Раскосые глаза готтентота сверкали, голос охрип от волнения.

— Молодые слоны — его помощники, его аскари. Они его глаза и уши. Сам он наверняка оглох и ослеп от старости… Каков, а? Настоящий царь!

Вожак стада был невероятно высок, почти на голову выше своих сородичей. Кожа на широких массивных костях висела мешковатыми складками. Такая худоба встречается у некоторых стариков — время истачивает плоть, оставляя лишь кожу, иссохшие жилы и хрупкие кости. Мэтью правильно описал его — слон двигался медленно и с трудом, словно каждый сустав отзывался ревматической болью, и тяжесть бивней, которые он носил добрую сотню лет, тянула голову к земле.

Когда‑то великолепные бивни были символом его величия и до сих пор сохранили свое совершенство. Они расходились в стороны и затем снова поворачивали внутрь, так что концы почти встречались. Изящные линии были идеально выверены, желтая кость с нежным сливочным оттенком осталась в целости, несмотря на множество битв, бессчетные поваленные деревья и камни, вывороченные из высохшей земли в поисках съедобных корней. Но теперь тяжелые бивни стали непосильным бременем. Много лет прошло с тех пор, как это грозное оружие наводило страх на его стадо, и он давно уже не интересовался молодыми самками с их шумными визгливыми слонятами. Более того, теперь длинные желтые бивни не только причиняли неудобство и боль, но представляли смертельную опасность для их хозяина: они привлекали человека, его единственного врага в природе. Человек всегда шел по следу, запах человека означал вспышки, грохот и жгучие стальные жала, вонзающиеся в усталую старческую плоть.

В теле старика глубоко засели куски железа и круглые пули из закаленного свинца. Застряв в костяной броне черепа, они обросли хрящом и образовали под кожей бугры величиной с большое яблоко, а шрамы от стрел, копий и обожженных на костре деревянных кольев слились в блестящие серые рубцы и затерялись среди грубых складок и морщин лысой серой шкуры.

Без молодых аскари он давно бы пал жертвой охотников. Маленькое стадо из трех самцов уже двадцать лет связывала тесная дружба; они прошли вместе десятки тысяч миль — от Кашанских гор на далеком юге через выжженные безводные пространства пустыни Калахари, вдоль высохших речных русел, где приходилось опускаться на колени и бивнями раскапывать песок в поисках воды. Они вместе барахтались в мелководном озере Игами, где от крыльев взлетавших птиц темнело небо над головой, сдирали кору с деревьев по берегам Линьяти и Чобе, переправлялись через множество глубоких рек, ступая по дну и выставив над поверхностью лишь кончик хобота для дыхания.

Год за годом описывали они гигантский круг через дикие земли к северу от Замбези, наслаждаясь плодами в лесах, простирающихся на тысячи миль, и переходя на новое пастбище, как только поспевал очередной урожай. Они пересекали реки и озера, подолгу нежились в болотах, где горячая грязь успокаивала старые раны и боль в костях, а потом жажда странствий снова гнала вперед, и, замыкая круг, слоны брели на юг через горные хребты и поймы великих рек, по дорогам предков, о которых узнали еще слонятами, топая бок о бок с матерью.

Однако за последний десяток лет кое‑что изменилось. Человек появился там, где прежде никогда не встречался. На севере, по берегам озер, попадались арабы в белых одеждах с длинноствольными джезайлями, на юге скакали верхом на крепких косматых пони высокие бородачи в грубой домотканой одежде, повсюду из кустов выскакивали маленькие юркие бушмены с отравленными стрелами, а тысячные отряды воинов нгуни загоняли слонов в засады, где поджидали украшенные перьями копейщики.

С каждым годом слоновьи территории сокращались, на древних родовых пастбищах поджидали все новые опасности. Старый слон устал, его кости ныли, бивни тянули голову к земле, но он все шел и шел, с неторопливым упорством, исполненный достоинства. Его понукал древний инстинкт, жажда свободы, память о сладости плодов, которые зреют в лесах на берегу далекого озера…

— Надо спешить, — раздался голос сержанта.

Зуга вздрогнул и неохотно оторвался от трубы. Величавая царственность огромного животного завораживала. Казалось, он уже пережил эту встречу в своих видениях и она была предначертана ему судьбой. Старый слон вызывал благоговение, ощущение величия, неподвластного времени.

— Скоро стемнеет, — не отставал Ян Черут.

Зуга оглянулся через плечо. Солнце опускалось в облака, заливая их кровью, как смертельно раненный воин.

Майор согласно кивнул и недоуменно нахмурился — Черут снял обмотки и брюки. Готтентот свернул одежду и вместе с одеялом и провизией сунул в расщелину скалы.

— Так я быстрее бегаю, — с усмешкой объяснил он в ответ на незаданный вопрос.

Следуя его примеру, Зуга скинул ранец и снял матерчатый пояс, на котором висели нож и компас, однако брюки предпочел оставить. В худых желтых ягодицах Яна Черута не было ни капли солидности, а болтающийся желтый пенис то и дело выглядывал из‑под полы рубахи, словно играя в прятки. Офицеру ее величества приходится блюсти некоторые условности — хотя бы не снимать брюк на людях. Майор двинулся вслед за готтентотом по узкому карнизу. Едва они ступили на лесистый склон, поросшие лишайником стволы сузили их поле зрения до дюжины ярдов, не мешая, однако, слышать треск и хруст в той стороне, где слон со сколотым бивнем кормился кроной выкорчеванного дерева.

Ян Черут быстро пробирался по лесу, далеко обходя аскари и стараясь приблизиться к вожаку. Дважды он останавливался, чтобы проверить направление ветра. Легкий ветерок дул прямо в лицо, разноцветные листья над головой дрожали и вздыхали.

Охотники прошли сотню ярдов, как вдруг звуки кормящегося слона внезапно смолкли. Сержант остановился и прислушался, спутники его также застыли на месте, затаив дыхание, но услышали только шелест ветра и трели цикад.

— Наверное, пошел к остальным, — шепнул наконец Черут.

Зуга был уверен, что слон не мог догадаться о приближении людей. Ветер не менял направления, зверь не мог их учуять. Зрение у слонов слабое, а слух и обоняние очень острые, но охотники не издали ни звука.

Дружба трех слонов давала немалые преимущества. Охотник не мог точно определить, где находится каждый из них, особенно в густом лесу, при том что оба аскари, неизменно прикрывали и защищали вожака. Чтобы подойти к старику, охотнику пришлось бы сначала убить их.

Стоя и прислушиваясь, Зуга задумался, действительно ли между животными может существовать настоящая привязанность, находят ли они удовольствие в обществе друг друга и ощутят ли друзья скорбь или грусть, когда старик падет с пулей в сердце.

Ян Черут молча махнул рукой, и охотники двинулись вверх по склону, пригибаясь под низкими ветвями. Зуга держался немного в стороне от готтентота, чтобы больше видеть. Где‑то выше по склону хрустнул сломанный сучок, и они снова замерли, вглядываясь вперед и затаив дыхание. Никто из отряда не заметил слона.

Аскари ждал, застыв на месте, как гранитное изваяние. Его грубая морщинистая шкура сливалась с поросшими лишайником стволами, тени, отбрасываемые низким солнцем, перечертили ее полосами. Серый и призрачный, как туман, он стоял всего в двадцати шагах, но охотники прошли мимо и ничего не заметили. Едва они оказались с наветренной стороны, едкий запах человека, пожирателя зверей, донесся до слона. Он вобрал полный хобот воздуха, поднес ко рту и дунул на нежные обонятельные органы, расположенные под верхней губой. Сосочки раскрылись, как мягкие влажные бутоны роз, и аскари поднял тревогу.

Оглушительный трубный рев взметнулся до небес и прокатился по горным пикам. В нем звучала вся ненависть и боль, вся память о сотнях ужасных встреч с коварным хищным созданием. Слон снова затрубил и устремился вверх по склону, чтобы найти и уничтожить источник зловещего запаха.

Зуга резко развернулся. От резкого оглушительного вопля заложило уши. Мощный топот сотрясал лес. Плотная стена растительности раскололась, как штормовая волна о скалу, пропуская огромную серую тушу.

Майор не заметил, как вскинул ружье, лишь понял, что смотрит сквозь прицел «шарпса». Грохот выстрела показался глухим и далеким после громоподобного атакующего рева. Над головой слона взвилось облачко пыли, серая кожа пошла волнами, словно у жеребца, ужаленного пчелой. Зуга протянул руку, тут же ощутив в ней толстое деревянное ложе слонового ружья. Глядя в грубую прорезь ружейного прицела, он увидел слона совсем близко. Громадная голова с длинными желтыми бивнями закрывала небо. На одном из бивней ясно различался фарфорово‑белый излом.

В ушах раздался истошный вопль сержанта:

— Skiet hom! — Стреляй!

Тяжелый приклад ударил в плечо, майор отшатнулся и отступил на шаг. Из горла слона ударил фонтанчик крови, ярко‑алый, как перо фламинго. Зуга протянул руку за следующим ружьем, понимая, что выстрелить уже не успеет.

К собственному удивлению, он не ощущал страха, хоть и знал, что почти уже мертвец. Слон рядом, жизнь кончена — но руки, словно сами по себе, продолжали выполнять привычные движения. Схватив ружье, майор поднял ствол и с натугой взвел курок.

Громадная туша в прицеле на этот раз выглядела как‑то иначе и почему‑то была не так близко. Зуга вдруг осознал, что слон поворачивает в сторону, не в силах больше терпеть страшные удары четвертьфунтовых пуль. По голове и груди слона струилась кровь. Увидев в прицеле подставленный бок, майор выстрелил. Пуля угодила в ребра чуть позади плеча.

Слон уходил, с треском продираясь вверх по склону. Зуга из нового ружья попал ему в спину, где под облезлой серой шкурой торчали позвонки. Хлеща себя по бокам толстым хвостом с кисточкой на конце, животное скрылось в лесу, растаяв, как призрак, в закатных сумерках.

Майор и сержант онемело уставились друг на друга, сжимая дымящиеся ружья.

Обретя дар речи, Зуга повернулся к оруженосцам.

— Заряжай! — прошипел он.

Оправившись от оцепенения, слуги принялись насыпать порох в еще не остывшие ружейные дула.

— Вожак и другой аскари убегут, — сокрушенно цокал языком сержант, лихорадочно забивая шомполом пул.

— Надо догнать их, пока не добрались до вершины, — сказал Зуга, хватая первое заряженное ружье.

Слон поднимается в гору медленно, но с горы тяжеленная махина несется, как паровой локомотив, и догнать его не под силу даже лошади.

— Надо успеть, — повторил Зуга и бросился вперед.

Недели тяжелых переходов закалили его, охотничий азарт пришпоривал. Майор стрелой несся вверх по склону. Он ругал себя за плохую стрельбу и был полон решимости исправить ошибку. Неопытность помешала ему с ходу поразить жизненно важные органы, и пули принесли животному лишь боль и увечья, но не мгновенную смерть.

Однако, не пробежав и двухсот ярдов, Зуга понял, что его выстрелы были не столь уж беспомощны. На землю кто‑то словно вылил ведро ярко‑алой крови. Она бурлила мелкими пузырьками — последняя пуля, выпущенная в спину, пробила легкое. Рана смертельная, но слон умрет далеко не сразу, захлебываясь артериальной кровью и пытаясь вычерпать ее с помощью хобота. Он успеет уйти далеко, поэтому его надо догнать и остановить.

Однако слон остановился сам. Зуга понимал, что глупо приписывать диким животным человеческие чувства и мотивы, но не мог отделаться от мысли, что раненый слон решил пожертвовать собой, чтобы дать вожаку и второму аскари скрыться за горным перевалом. Он стоял и ждал, ловя широко расставленными ушами звук человеческих шагов, грудь, залитая темной кровью, тяжело вздымалась и опадала, загоняя воздух в разорванные легкие.

Едва заслышав шаги, слон ринулся в атаку. Огромные уши прижались к голове, их кончики скрутились. Слон загнул хобот и с пронзительным трубным ревом, выдувая из хобота кровяные брызги, помчался вперед. Под ударами тяжелых ног содрогалась земля, сучья трещали, как ружейные залпы.

Задыхаясь, Зуга встал, готовый дать отпор. Наклонив голову, он всматривался в густую листву, водя дулом ружья из стороны в сторону, чтобы выстрелом в упор прикончить слона. В последний миг слон остановился и снова пошел вверх по склону. Каждый раз, едва люди начинали двигаться вперед, он с шумом пускался в очередную ложную атаку, принуждая их остановиться. Охотники сгорали от нетерпения, понимая, что вожак и его помощник наверняка уже перевалили через гору и лавиной мчатся вниз по противоположному склону.

Зуга получил сразу два трудных урока. Во‑первых, как и говорил старый Том Харкнесс, только новичок или круглый дурак идет на слона с легким ружьем. Пуля из «шарпса», может быть, и свалит с ног американского бизона, но африканский слон в десять раз тяжелее и выносливее. И здесь, в горном лесу, прислушиваясь к реву и топоту раненого чудовища, майор поклялся никогда больше не ходить на крупную дичь с легкой американской винтовкой.

Второй урок заключался в том, что если первая же пуля не убивает зверя, она словно бы оглушает его и делает нечувствительным к боли. Убивать надо чисто, иначе следующих выстрелов, даже точных, животное почти не почувствует. Раненый зверь опасен не только из‑за злости — под действием шока он становится почти неуязвимым.

После полудюжины ложных атак Зуга потерял терпение и, отбросив всякую осторожность, с криком кинулся вперед.

— Эй, ты! Выходи, черт побери!

На этот раз он подобрался совсем близко и, едва слон начал отворачиваться, всадил ему под ребра еще одну пулю. Охотнику удалось совладать с волнением, и он точно поразил цель. Пуля попала в сердце, но слон продолжал рваться в атаку. Зуга выстрелил в последний раз, и рассерженный трубный рев перешел в долгий печальный вопль, который эхом отразился от горных пиков и рассеялся в необъятной голубизне неба.

Земля вздрогнула под ударом упавшего тяжелого тела. Отряд, озираясь, двинулся сквозь лесную чащу. Слон стоял на коленях, подогнув передние ноги, изогнутые желтые бивни подпирали упавшую в пыль голову, глаза смотрели вперед, бросая людям вызов даже после смерти.

— Оставьте его, — крикнул Ян Черут. — Догоним остальных.

Однако ночь опустилась прежде, чем они успели добежать до перевала, непроглядно‑черная африканская ночь, которая стирает все следы. Погоню пришлось прекратить.

— Ушли, — сетовал сержант, его желтое лицо маячило у плеча Зуги светлым пятном.

— Да, — согласился Зуга, — на этот раз ушли.

Он был уверен, что наступит и другой раз. Его не оставляло ощущение, что старый слон послан ему судьбой. Да, другой раз наступит, в этом не могло быть никаких сомнений.

* * *

Той же ночью майор впервые отведал величайший охотничий деликатес: ломтики слоновьего сердца, нанизанные на прутик вперемежку с кубиками белого нутряного жира, посоленные, поперченные и поджаренные над тлеющими углями. С холодными лепешками из кукурузной муки грубого помола и кружкой крепкого горячего чаю без сахара — Зуга в жизни не ел ничего вкуснее. После ужина он улегся, завернувшись в одеяло, прямо на твердую землю под тушей убитого слона и уснул как убитый, без сновидений, даже не ворочаясь.

Наутро они отрубили один из бивней, положив его под деревом мсаса. Послышалось пение носильщиков — основной караван гуськом обогнул горный уступ по узкому карнизу и вышел на склон.

Робин шла первой, в ста шагах впереди знаменосца. У туши слона она остановилась.

— Вчера вечером мы слышали выстрелы, — сказала она.

— Отличный экземпляр! — Зуга указал на свежесрубленный бивень.

Это был правый, необломанный клык, в длину больше человеческого роста. Примерно треть его, прежде погруженная в гигантскую челюсть, сверкала незапятнанной белизной, а оставшаяся часть пожелтела от соков растений.

— Фунтов на сто потянет, — гордо продолжил Зуга, касаясь бивня носком ботинка. — Да, замечательный слон.

— Был замечательным, — тихо произнесла Робин, глядя, как Ян Черут с оруженосцами разрубают на куски огромную голову. Они обтесывали тяжелый череп, чтобы высвободить другой бивень, и мелкие осколки, разлетаясь, поблескивали в лучах утреннего солнца. Робин резко отвернулась и стала подниматься по склону.

Зуга почувствовал раздражение — сестра испортила ему всю радость от первой слоновой охоты. Поэтому час спустя, услышав, как Робин зовет его сверху, он не стал обращать внимания. Однако Робин, как всегда, настояла на своем, и Зуга, сердито выругавшись, пошел в лес. Сестра бросилась навстречу, сияя от радости.

— О Зуга! — Она схватила его за руку и потащила вверх по склону. — Пойдем, это надо видеть!

Древняя слоновья дорога поднималась к узкому перевалу, зажатому меж серых каменных стен. Добравшись до вершины горы, брат и сестра сделали еще несколько шагов, и их глазам открылось восхитительное зрелище. Зуга невольно ахнул — он не предполагал увидеть нечто подобное.

Невысокие лесистые холмы, плавные, как океанские волны, уходили вдаль. Высокие деревья с серыми стволами напоминали дубы в Виндзорском парке. За предгорьями до самого горизонта тянулись луга с редкими перелесками, золотистые, как поля спелой пшеницы. Многочисленные стада дичи спускались на водопой к извилистым рекам с прозрачной водой или отдыхали на заросших травой берегах.

Везде, куда ни глянь, попадались черные буйволы, сбившиеся в кучу под зонтиками акаций. Совсем недалеко двигались на водопой черные антилопы, самые красивые из всех своих сородичей, агатово‑черные, с белоснежными животами; их длинные изогнутые рога, закинутые назад, почти касались спины. Стройные изящные животные длинной цепочкой, напоминавшей классический греческий фриз, двигались вслед за вожаком, время от времени останавливаясь и с любопытством, без всякого страха, разглядывая пришельцев.

Бесконечная равнина была усеяна холмами, похожими на руины каменных замков, возведенных в незапамятные времена сказочными великанами. Фантастические нагромождения огромных глыб с причудливыми башенками и шпилями располагались в строгом порядке, будто их тщательно спланировал архитектор с отвесом и теодолитом в руках.

Живописная картина пестрела всеми красками в волшебном перламутровом сиянии утренней зари, и даже самые дальние холмы на расстоянии сотни миль четко вырисовывались в чистом прозрачном воздухе.

— Какая красота, — прошептала Робин, сжимая руку брата.

— Королевство Мономотапа, — дрогнувшим голосом ответил Зуга.

— Нет, — возразила она. — Здесь нет следов человека, это новый Эдем.

Зуга обвел взглядом равнину. И в самом деле, земля была нетронутой, девственно чистой.

— Новая страна, подходи и бери! — воскликнул он, не выпуская руки Робин.

В этот миг они стали так близки, как никогда не были прежде и едва ли будут снова, а земля ждала их, бесконечная, свободная и прекрасная.

Зуга неохотно оставил Робин на вершине перевала и спустился в лагерь. Второй бивень уже извлекли и привязали веревками из коры к шестам из свежеспиленного дерева мсаса. Носильщики, забыв про работу, устроили настоящий пир, не устояв перед соблазном отведать свежего мяса и главного африканского деликатеса, слоновьего жира.

В животе убитого слона вырубили огромную дыру и вытащили внутренности. Огромные упругие трубы красновато‑желтых кишок блестели на солнце, раздуваясь от газов, как воздушные шары. Полдюжины туземцев разделись донага и заползли внутрь туши, погрузившись по пояс в застывающую кровь и перемазавшись с головы до пят. На жутких окровавленных физиономиях сверкали лишь глаза да оскаленные в улыбке зубы, а руки крепко сжимали куски печени, жира и селезенки. Мясо и жир рубили на части ассегаями и бросали на тлеющие угли, а потом выхватывали почерневшее полусырое лакомство и жадно заглатывали, выражая всем своим видом неземное блаженство.

Пока они не насытятся, ничто не заставит их сдвинуться с места, понял Зуга. Он приказал Яну Черуту, который уже наелся до отвала, отправляться в путь, как только люди закончат трапезу и упакуют остатки, а сам взял «шарпс» и вернулся на перевал.

Робин там не оказалось. Зуга полчаса звал ее, не получая ответа, и уже начал всерьез беспокоиться, как вдруг голос сестры послышался сверху. Она стояла на узком карнизе в ста футах над головой и махала рукой.

Зуга быстро вскарабкался по скале и хотел было попенять ей, но осекся, увидев выражение глаз Робин. В золотом сиянии солнца лицо ее казалось болезненно‑серым, в глазах стояли слезы.

— Что случилось, сестренка? — встревоженно спросил Зуга, но она лишь сглотнула и поманила за собой.

Узкий горизонтальный карниз уходил вглубь под скалу, образуя длинную пещеру с низким сводом. В пещере когда‑то жили люди: каменный потолок почернел от копоти бесчисленных костров, на которых готовили пищу, а заднюю стену покрывали примитивные, почти детские, рисунки желтокожих бушменов, которые, должно быть, столетиями разбивали здесь лагерь в своих бесконечных странствиях.

Рисункам недоставало перспективы и точности линий, но суть изображаемого была передана идеально: грациозный изгиб жирафьей шеи, мощные плечи капского буйвола, его печально опущенные рога и вздернутый нос. Люди изображались в виде хрупких фигурок‑палочек. С натянутыми луками в руках они плясали и подпрыгивали вокруг загнанной дичи, и у каждого вопреки всем пропорциям торчал огромный пенис. «Даже в пылу охоты, — подумал Зуга, — таков уж наш заносчивый мужской род».

Рисунки очаровали Зугу, и он решил вернуться, чтобы изучить и зарисовать эти сокровища первобытного искусства. Робин снова окликнула его. В конце карниз резко обрывался, образуя нечто вроде балкона, нависшего над зачарованной страной. Внимание Зуги разрывалось между чудесной панорамой равнины и наскальными рисунками за спиной, но сестра нетерпеливо звала его.

По скальной поверхности тянулись горизонтальные пласты разноцветных горных пород. Породы разных слоев имели различную твердость, и более мягкие слои выветрились. Край стены, не покрытый рисунками бушменских художников и не закопченный дымом костров, имел мыльно‑зеленоватый цвет. Здесь, откуда открывался вид на всю империю Мономотапа, кто‑то начертал на зеленом стеатите ровный прямоугольник с глубоко врезанным крестом, именем и датой. Буквы были выведены привычной к письму рукой и очень тщательно:

Фуллер Моррис Баллантайн

Зуга невольно вскрикнул, увидев имя отца. Надпись казалась совсем свежей, но ее содержание говорило об обратном — 20 июля 1853 года, семь лет назад. Затаив дыхание, брат и сестра смотрели на буквы, но чувства испытывали разные.

Вновь вспыхнувшая дочерняя любовь и чувство долга неудержимо тянули Робин снова оказаться рядом с отцом, заполнить пустоту в душе, которая терзала ее теперь еще мучительнее. Слезы покатились по щекам.

«Господи, прошу тебя, — беззвучно молилась она, — отведи меня к отцу. Господи, не дай мне опоздать!»

Зуга горько сожалел, что кто‑то другой раньше его прошел через скалистые ворота в королевство Мономотапа. Он не желал ни с кем делить эту землю — особенно с отцом, с этим жестоким чванливым чудовищем. Майор холодно смотрел на слова, следовавшие за именем и датой, но в душе кипел от гнева и досады.

Bo Имя Господа

Так похоже на Фуллера Баллантайна — представляться личным посланником Господа Бога. Его имя красовалось в таком виде на деревьях и скалах в сотнях других мест по всему континенту, который отец, видимо, считал личным подарком Всевышнего.

— Зуга, дорогой, ты был прав! — воскликнула Робин. — Ты ведешь нас к нему, как обещал. Прости, что я сомневалась в тебе.

Будь Зуга здесь один, он, наверное, попытался уничтожить отметину, дочиста выскоблить скалу охотничьим ножом… однако это ничего не изменило бы. Никто не в силах стереть незримого присутствия великого человека.

Молодой Баллантайн отвернулся от ранящей сердце надписи и снова окинул взглядом чудесную страну, но пьянящей радости больше не ощутил — этим путем уже прошли до него. Он сел, свесив ноги над обрывом, дожидаясь, пока Робин наскучит разглядывать имя отца.

Однако прежде появился караван. Пение носильщиков послышалось задолго до того, как на перевале показалась голова колонны. Носильщики добровольно взяли двойную ношу и с трудом карабкались по лесистому склону, сгибаясь под тяжестью слоновьего мяса, жира и мозговых костей, уложенных в корзины из зеленых побегов мсаса и коры.

«Заставить их нести такой же вес ткани или бус, даже пороха, было бы немыслимо — тут же вспыхнул бы мятеж», — мрачно подумал Зуга. Хорошо хоть не бросили слоновую кость. Каждый бивень висел на длинном шесте, который несли два человека, но даже на шесты они не поленились подвесить по корзине с мясом. Общий вес намного превышал три сотни фунтов, но туземцы поднимались на склон весело и безропотно.

Караван медленно вышел из леса и вступил на вершину перевала. Люди шли прямо под тем местом, где расположился майор. Готтентотские воины казались сверху совсем лилипутами. Зуга поднялся на ноги. Пожалуй, лагерь следует разбить там, где дорога выходила к предгорьям. Внизу, у подножия утесов, виднелась зеленая болотистая впадина, где пара серых цапель охотилась на лягушек. Там наверняка бил источник, а носильщики, объевшиеся мяса, к ночи будут сгорать от жажды. Кроме того, на следующее утро можно будет зарисовать бушменские рисунки в пещере. Майор сложил ладони рупором, чтобы окликнуть Черута, как вдруг уши заложило от грохота. По утесам прокатились громовые раскаты, сравнимые разве что с бортовым залпом флагманского корабля.

Баллантайн несколько мгновений стоял ошеломленный. Грохот повторился, заглушая визг носильщиков, которые побросали поклажу и разбегались в разные стороны, как стая голубей при виде сокола.

Внезапно майор заметил какое‑то движение. По каменистой осыпи катилось нечто огромное и круглое, направляясь к охваченному паникой каравану. На мгновение Зуге почудилось, что это дикий зверь; Баллантайн рванулся вдоль края карниза, на бегу срывая с плеча «шарпс».

Ударяясь о каменистый склон, непонятная катящаяся тень высекала искры, вверх подымался легкий дымок. Ноздри уловили легкий запах горящей селитры. На караван катились гигантские многотонные валуны — и не один, а по меньшей мере дюжина. Казалось, они возникают прямо из воздуха. Зуга в отчаянии озирался, пытаясь понять, кто их сбрасывает, морщась от пронзительных криков. Раздавленные тюки валялись в пыли, драгоценное снаряжение рассыпалось по каменистой дороге.

Далеко внизу грохнул выстрел из «энфилда». Обернувшись, майор увидел Яна Черута — казалось, готтентот целится прямо в небо. Проследив за направлением ствола, майор разглядел на вершине противоположного утеса мелькнувшую тень.

Прямо на его глазах оттуда свалился еще один огромный валун, потом другой. Откинув голову, Зуга прищурился, вглядываясь в гребень утеса. Неужели здесь есть люди? Нет, наверное, какой‑то зверь.

Охваченный суеверным ужасом, Зуга представил себе стаю гигантских обезьян, которая обстреливает караван громадными камнями, но тут же пришел в себя и стал прикидывать, как вскарабкаться повыше, чтобы стрелять без помех в неведомого врага.

От уступа, на котором стоял майор, круто поднималась еле заметная тропка, истертая до блеска крошечными лапками горных даманов. Этот блеск и привлек внимание бывалого солдата.

— Ни шагу дальше! — крикнул он Робин, но сестра преградила ему дорогу.

— Зуга, что ты задумал? — спросила она. — Наверху люди, в них нельзя стрелять!

Щеки ее еще хранили следы слез, но глаза смотрели твердо и решительно.

— Прочь с дороги! — рявкнул он.

— Зуга, это убийство.

— Они делают то же самое.

— С ними можно договориться…

Зуга протиснулся мимо нее по узкому уступу. Робин схватила его за плечо, пытаясь удержать, но он стряхнул руку и полез наверх.

— Это убийство! — повторила сестра, и Зуга невольно вспомнил слова Тома Харкнесса.

Старик говорил, что Фуллер Баллантайн не колеблясь убил бы любого, кто стоял у него на пути. Так вот что имел в виду Харкнесс! Не пришлось ли отцу прокладывать путь через ущелье с боем, точно так же, как сейчас?

— Если так поступил посланник всемогущего Господа, то почему бы не последовать его примеру? — пробормотал молодой Баллантайн, взбираясь по крутой тропе.

Снизу раздался выстрел, почти заглушенный грохотом новой лавины. Стреляя под таким углом, Ян Черут лишь пугал атакующих, разве что кто‑то высунулся бы далеко за край утеса.

Зуга с холодной злостью поднимался вверх, без колебаний ступая на самые опасные места. Из‑под ног вылетали мелкие камешки и сыпались вниз с высоты в сотню футов.

Тропинка вела на более широкий уступ, образованный пластами горных пород, что поднимался не так круто и позволял свободно бежать. С того момента, как первый валун обрушился в ущелье, прошло не более десяти минут. Бомбардировка тем временем продолжалась, и от грохота катящихся валунов дрожали скалы.

Впереди по выступам скалы вспорхнула вверх пара маленьких серых антилоп, изящно отталкиваясь удлиненными копытцами. Почти самоубийственным скачком они вознеслись на сорок футов, прилепившись, как мухи, к вертикальной поверхности камня, и проворно скрылись за вершиной утеса.

Зуга невольно позавидовал легкости их прыжков. Пот пропитал рубашку и едкими ручьями заливал глаза. Остановиться и передохнуть не было времени: далеко внизу раздался отчаянный болезненный вопль — валун кого‑то зацепил.

Преодолев последний крутой поворот, майор вскарабкался на уступ и очутился на плоской, как стол, вершине, поросшей низким кустарником и колючей желтоватой травой, напоминающей иглы ежа.

Отдуваясь, Зуга растянулся на земле. Протирая глаза, залитые потом, он всмотрелся в утесы на противоположной стороне перевала. По прямой до них было три‑четыре сотни ярдов — в пределах досягаемости «шарпса». Стрелять с такого расстояния из гладкоствольного слонового ружья было бы бесполезно.

Глядя через прицел, майор понял, почему нападавшие предпочли противоположную сторону ущелья, а не эту, — на плоскую вершину не вело ни одного видимого прохода, а если и имелась тропа, то тайная и легко обороняемая. Снарядов у нападавших было сколько угодно — круглые валуны валялись повсюду, любых размеров: с голову человека или огромные, как слоновьи туши. Зуга видел, как нападающие перекатывают их через край утеса с помощью тяжелых деревянных рычагов.

Майор навел винтовку, с трудом унимая дрожь в руках. Примерно две дюжины туземцев в кожаных набедренных повязках раскачивали валуны — черная кожа блестела от пота на ярком солнце.

Пока Зуга прицеливался, положив ствол «шарпса» на подходящий камень, враги скинули с утеса еще один громадный валун. Камень со скрежетом сдвинулся с места и полетел вниз с тихим шелестом, похожим на взмахи орлиных крыльев. Пролетев две сотни футов, он рухнул на дно ущелья, и скалы снова содрогнулись от страшного удара.

Небольшая группа чернокожих отошла от края утеса, выбирая следующий снаряд. На голове одного из воинов красовалась пышная львиная грива, рыжеватая, с черными кончиками, благодаря чему он казался выше остальных. Он, похоже, был старшим — отдавал приказы, жестикулировал и толкался.

— Ну, погоди, красавчик! — шепнул Зуга, отдышавшись.

Высыхающий пот приятно холодил спину и шею. Майор установил прицел на дальность в триста ярдов и покрепче уперся локтями в землю.

Грохот выстрела прокатился по ущелью, от края скалы на той стороне отлетел камешек.

— Низковато, но прицел правильный, — пробормотал Зуга, откидывая затвор и вставляя новый патрон.

Выстрел напугал нападавших. Чернокожие озадаченно озирались, не понимая, в чем дело. Вождь в львиной шкуре осторожно шагнул к краю утеса и нагнулся, чтобы осмотреть свежий скол. Коснулся его пальцем…

Зуга взвел курок, поймал в прицел мохнатую львиную гриву и нежно, как опытный любовник, нажал на спуск.

Пуля ударила в тело с глухим чавкающим звуком — так домохозяйка выбивает ковер. Человек‑лев резко крутанулся на месте, широко раскидывая руки, потом засучил ногами в судорожном танце и рухнул на острый край утеса, повиснув как загарпуненная рыба. Его спутники застыли как вкопанные, даже не пытаясь помочь. В последний раз судорожно дернув ногами, предводитель свалился в пропасть. Он падал долго, раскинутые руки и ноги вращались, как спицы колеса. С каменистой осыпи далеко внизу донесся глухой удар.

Зуга выстрелил, целясь наугад в тесную кучку людей; тяжелая пуля из «шарпса», закаленная в ртути, пронзила сразу двоих. Толпа распалась на отдельные бегущие фигурки, со скалы отчетливо донеслись испуганные вопли. Прежде чем Зуга выстрелил снова, чернокожие исчезли в расщелинах скал, словно стайка мохнатых даманов.

После грохота падающих валунов и треска выстрелов тишина показалась внезапной и пугающей. С перевала послышался резкий голос Яна Черута. Зуга встал и, уцепившись за ветку кривого деревца, перегнулся через край скалы.

— Сержант, уводите людей! — крикнул он изо всех сил. — Я вас прикрою!

— Людей… дей… дей… — передразнило эхо. — Рою… рою… рою…

Джуба, стоя на коленях у костра рядом с Робин, помогала обрабатывать рану носильщика, которого зацепило осколком камня. Плечо бедняги было разодрано до кости.

— Джуба, — сказал майор, — ты мне нужна.

Юная африканка взглянула на Робин, не зная, подчиниться или нет. Зуга вспыхнул от раздражения. С тех пор как он ружейным огнем отразил нападение чернокожих, а Ян Черут собрал остатки каравана и вывел его из смертельной ловушки к месту нынешней стоянки в предгорьях, они с сестрой не обмолвились ни словом.

— Пойдем, — сурово повторил Зуга.

Девушка опустила глаза и покорно пошла за ним.

Зуга возвращался к ущелью осторожно, через каждые полсотни шагов с подозрением всматриваясь в вершины утесов, хотя был уверен, что сбрасывать валуны больше никто не будет. На всякий случай он держался вплотную к стене.

Они с трудом пробирались по рыхлой каменистой осыпи, поросшей густым кустарником, и потратили почти час, чтобы добраться до места, куда упало тело предводителя чернокожих. На поиски трупа тоже ушло немало времени: он застрял в глубокой расщелине между скал. На теле не было никаких повреждений, кроме небольшого пулевого отверстия на левой стороне груди. Глаза были широко раскрыты, меховой головной убор валялся поодаль.

Зуга вопросительно взглянул на Джубу.

— Кто он? Из какого племени?

Девушку, похоже, ничуть не взволновала жестокая смерть воина. За свою короткую жизнь она видела и кое‑что пострашнее.

— Машона! — фыркнула она, задрав нос. — Пожиратель грязи.

Этим уничижительным прозвищем матабеле называли все племена, обращенные ими в рабство или поставленные на грань вымирания, а Джуба была не просто матабеле, а происходила из рода Занзи — за пределами крааля самого короля Мзиликази не было никого знатнее ее. К остальным африканским племенам, особенно к этому, она не испытывала ничего, кроме презрения.

— Так всегда сражаются эти бабуины. — Джуба сверкнула темными глазами и кивком хорошенькой головки указала на мертвеца. — Забираются на вершины гор и скидывают камни. — Нашим юношам с каждым годом все труднее обагрять кровью свои копья, а без этого король не разрешает жениться.

Джуба замолчала, и майор иронически улыбнулся. Похоже, девицу огорчало не столько неспортивное поведение машона, сколько ущерб, который они причиняли местному рынку женихов.

Зуга склонился над мертвым воином. На вид он не заслуживал столь презрительного отношения — хорошо сложенный, с крепкими мышцами и приятным умным лицом. Зуга впервые пожалел о том, что пришлось стрелять. Хорошо, что воин упал на спину: выходное пулевое отверстие наверняка выглядит ужасающе. Солдат не должен видеть тела тех, кого убивает в пылу сражения, потому что за убийством всегда следуют раскаяние и угрызения совести — это майор понял еще в Индии. Он постарался подавить лишние чувства — его цель не позлорадствовать над мертвым, а всего лишь понять врага.

Почему на караван напали без предупреждения? Может быть, это пограничные отряды легендарной Мономотапы? Такое объяснение вполне вероятно, хотя враждебные туземцы могли оказаться и обычными бандитами вроде тех, с которыми майору пришлось немало повозиться в Индии.

Зуга мрачно смотрел на труп. Насколько большую опасность представляют для каравана эти люди? Теперь не узнать. Он собрался уходить, но вдруг заметил на шее мертвеца ожерелье и присел рядом на корточки.

Простые бусины, нанизанные на нить, выделанную из кишки, — дешевая безделушка… если не считать подвески, которая соскользнула под мышку, и Зуга не сразу разглядел ее. Он приподнял голову трупа, чтобы стащить ожерелье — кости черепа терлись друг о друга, словно осколки разбитого горшка.

Вещица из слоновой кости, пожелтевшей от времени, была покрыта тонкой паутиной мелких черных трещин. Зуга повернул ее к солнцу и стал разглядывать со всех сторон.

Подвеска была точной копией золотой фигурки, которая лежала в банковском сейфе в Кейптауне, — круглая подставка с треугольным орнаментом, похожим на акульи зубы, и сидящая на ней стилизованная птица с широкой грудью и короткими остроконечными крыльями, сложенными за спиной. Изображение можно было бы принять за голубя, если бы не одна деталь: клюв птицы, мощный и крючковатый, явно принадлежал хищнику.

Фигурка сокола наверняка скрывала какой‑то глубокий смысл. Золотое ожерелье, которое добыл Том Харкнесс, принадлежало, должно быть, королю, королеве или верховному жрецу. Здесь подвеска той же формы, на этот раз у вождя помельче, выполненная из менее драгоценного материала — слоновой кости.

«Сокол Мономотапы», — думал Зуга, рассматривая старинную вещицу. Да, фигурке, несомненно, много лет — слоновая кость покрылась налетом и отполирована до блеска.

Зуга поднял глаза на юную африканку, которая с интересом наблюдала за ним.

— Что скажешь? — спросил он.

— Это птица.

— Ты когда‑нибудь видела такую?

Джуба покачала головой, и ее маленькие упругие груди слегка вздрогнули.

— Это вещь машона.

Она пожала плечами. Какое дело дочери сыновей Сензангахоны и Чаки до такой ерунды?

Повинуясь внезапному порыву, Зуга надел ожерелье себе на шею. Сокол из слоновой кости опустился в вырез фланелевой рубашки и угнездился среди темных курчавых волос на груди.

— Пошли, больше здесь делать нечего.

Страна, в которую привела экспедицию тайная дорога, была царством слонов. Возможно, они укрылись в этом девственном мире от охотников, наступавших с далекой южной оконечности континента. Серые великаны бродили повсюду, и Зуга с сержантом охотились каждый день, далеко обгоняя караван.

В первый месяц они застрелили сорок восемь слонов, во второй — почти шестьдесят. Зуга тщательно заносил в дневник обстоятельства охоты, вес бивней и точное местонахождение тайника, в котором они спрятаны. Горстка носильщиков была не в силах нести даже малую часть добытой слоновой кости, а сколько еще придется идти, никто не знал. Зуга зарывал сокровища вблизи легко узнаваемых ориентиров: под приметным деревом, у скалы необычной формы, на вершине холма или у слияния рек. Однажды он за ними вернется, а к тому времени слоновая кость высохнет и станет легче.

Пока же майор проводил дни, преследуя добычу. Он преодолевал громадные расстояния, тело его стало крепким и жилистым, как у хорошо тренированного спортсмена, а руки и лицо приобрели глубокий оттенок красного дерева. Окладистая борода и усы выгорели на солнце и отливали золотистым блеском.

Каждый день Зуга узнавал от сержанта все новые охотничьи премудрости и теперь безошибочно находил самый трудный след на каменистой земле. Он научился предвидеть неожиданные повороты, которые делает преследуемая дичь, чтобы зайти с подветренной стороны и учуять охотника, и умел, идя по петляющему следу, срезать путь и сократить утомительную погоню на несколько часов. Отпечатки слоновьих ног раскрыли ему свою тайну — по ним он с легкостью определял пол, размер, возраст слона и величину его бивней.

Если дать слонам перейти на характерную походку враскачку — нечто среднее между рысью и легким галопом, — то стадо может идти так сутками, безостановочно, но если захватить их в разгар полуденной жары, то слонов легко загнать на первых же милях. Обессилев, слонята встанут как вкопанные, а вместе с ними остановятся и слонихи. Животные начнут обмахиваться огромными ушами и засовывать хоботы глубоко в горло, чтобы всосать немного воды из живота и обрызгать голову и шею.

Он научился находить в горе мяса, скрытой под серой шкурой, сердце и мозг, легкие и позвоночник. Научился стрелять в плечо, если слон стоял боком — тогда зверь падал, как от удара молнии. Догоняя же стадо, лучше было разбить слону тазобедренный сустав, а затем не торопясь прикончить, подойдя поближе.

По вечерам он находил слоновьи стада на вершинах холмов, куда они забирались, чтобы освежиться прохладным ветерком, на заре охотился в густых лесах и на открытых полянах, а в полдень — на старых заросших полях исчезнувшего народа.

Земля, которая поначалу казалась девственной, когда‑то была густо населена, причем люди обитали там издавна. Поля, где прежде собирали урожай, достались в наследство слоновьему племени. Зуга не раз натыкался на развалины больших поселений, центров некогда процветавшей цивилизации, от которых остались лишь круговые очертания глинобитных хижин, почерневшие камни очагов да обугленные шесты изгородей, за которыми в давние времена содержались обширные стада домашнего скота. Судя по густоте сорняков на древних полях, их не возделывали десятилетиями.

Слоны огромными стадами неторопливо бродили по заброшенным полям и развалинам городов. Зуге вспомнились строки из экзотических восточных стихов, изданных в переводе год назад:

Пирует лев, и дремлет крокодил

Там, где Джамшид великий сладко пил,

И по костям охотника Бахрама

Гуляет дичь, тревожа сон могил.

На месте древних хижин остался толстый слой пепла от деревянных стен и тростниковых крыш. В одном из бывших поселений Зуга насчитал тысячу таких жилищ, а потом сбился со счета. Как же исчез столь многочисленный народ?

Неподалеку от поселения, в открытом поле, нашелся ответ и на этот вопрос. Высохшие кости, прожаренные солнцем, белели, как маргаритки; многие наполовину погрузились в красную жирную почву или поросли густой колышущейся травой с пушистыми верхушками. Человеческие останки покрывали огромное пространство, словно снопы сжатой пшеницы. Чуть ли не все черепа были разбиты тяжелым ударом дубинки или булавы.

Это было не столько поле битвы, сколько бойня. Если подобная участь постигла и остальные разрушенные города, то погибшие исчислялись десятками или даже сотнями тысяч. Неудивительно, что в здешних местах остались лишь редкие разрозненные группы туземцев, как та горстка воинов, что хотела не пропустить караван через ущелье на слоновьей дороге. Время от времени на вершинах причудливых скалистых холмиков, разбросанных там и тут, возникали дымки лагерных костров. Если это были выжившие потомки исчезнувшего народа, то они, должно быть, до сих пор испытывали ужас перед страшной судьбой, постигшей их предков.

Приближаясь к подобным скальным убежищам с каменными стенами на вершине, отряд Баллантайна не раз поспешно отступал под градом булыжников и катящихся валунов. У подножия укрепленных холмов часто встречались небольшие клочки возделанной земли, где выращивали просо, ропоко и крупный сладкий ямс, а также, что особенно приятно, темно‑зеленый местный табак. На плодородной почве ропоко вытягивался в два человеческих роста, а стебли кукурузы гнулись под тяжестью початков с крупными красными зернами. Листья табака на мясистых стеблях вырастали со слоновье ухо. Из них получались толстенные сигары с особенным вкусом. Покуривая, Зуга гадал, как это чужеземное растение оказалось так далеко от мест своего исконного произрастания. Видимо, когда‑то отсюда к побережью вел оживленный торговый путь. Это подтверждали и бусины ожерелья, снятого с тела убитого воина, и тамариндовые деревья родом из Индии, попадавшиеся среди руин древних городов.

Медленно продвигаясь по почти не заселенной лесистой стране, изобиловавшей дичью и орошаемой глубокими прозрачными реками, Зуга думал, какие чудеса могла бы сотворить на этой плодородной земле колония британских поселенцев, с их трудолюбием, опытом и навыками земледелия. Возвращаясь в лагерь, он тщательно определял координаты по солнцу и наносил на карту, оставленную Томом Харкнессом, маршрут движения, сопровождая его краткими описаниями. Ценность карты возрастала с каждым днем: на ней появлялись новые реки, уточненные границы «мушиных поясов», свободные от мух коридоры. Данные о ландшафте, почвах и растительности заполнили многие «белые пятна» старого пергамента.

В свободные часы Зуга до темноты трудился над дневником и рукописью будущей книги, а сержант с носильщиками тем временем доставляли в лагерь ежедневный урожай слоновой кости, начинающей попахивать, и закапывали в очередной тайник.

Согласно записям в дневнике, общий вес добытых бивней, превышал двенадцать тысяч фунтов, или около четырех тысяч фунтов стерлингов из расчета шесть шиллингов за фунт. Дело было за малым: доставить груз в Лондон. Завершив вычисления, майор усмехнулся — понадобится всего‑навсего дюжина фургонов или пятьсот носильщиков, которым предстоит преодолеть две тысячи миль пути.

На каждой речной переправе Зуга вооружался плоской чугунной сковородой, служившей одновременно для стирки и приготовления еды, и на протяжении нескольких миль вверх и вниз по реке промывал песок: зачерпнув его в сковороду в подходящем месте у берега, он вращал посудину, избавляясь от легких крупиц, сливая воду до тех пор, пока на дне не оставался самый тяжелый и плотный осадок — так называемые «хвосты». Однако, несмотря на все старания, на дне ни разу не сверкнули вожделенные крупинки золота.

Записывая события в дневник, Зуга задавался мыслью, как назвать новую страну. Ничто не указывало на то, что это была империя Мономотапа, да и существовала ли та вообще? Редкие группы убогих, павших духом людей не походили на воинов могучего императора. Кроме того, употребив такое название, пришлось бы признать, что у страны уже есть имя, а между тем с каждым днем путешествия по бескрайней ничейной земле мечта самому окрестить ее казалась все менее несбыточной. Может быть, Замбезия? Новое название стало все чаще встречаться в дневнике и стало привычным.

За всеми этими заботами майор уделял мало внимания движению основного каравана. Вконец раздраженная Робин заявила брату: «Рядом с тобой и улитка покажется скаковой лошадью!» Пока Зуга совершал двухсотмильные круги в погоне за дичью, остальные оставались в лагере, а потом еще четыре‑пять дней ждали, пока Ян Черут с носильщиками подтащат к месту стоянки свежую слоновую кость.

— Отец, возможно, лежит при смерти в нескольких днях пути отсюда, нуждаясь всего лишь в ложке лекарства, а ты…

— Если старик протянул здесь восемь лет, едва ли он отдаст концы в ближайшие несколько дней, — легкомысленно отмахивался Зуга, скрывая раздражение.

После боя в ущелье отношения между братом и сестрой накалялись все больше, и в редкие минуты общения Зуга и Робин с трудом сохраняли вежливый тон. Частые и долгие отлучки Баллантайна из основного лагеря объяснялись не только его самоотверженной преданностью охоте и научным изысканиям: вдали от сестры ему было гораздо спокойнее. Восторженное настроение, с которым они стояли на вершине перевала, как двое детей у рождественской елки, навсегда осталось в прошлом.

Под хохот и визг гиен над убитым слоном Зуга одиноко сидел у костра, размышляя о том, каким чудом людям со столь сильными характерами и совершенно разными жизненными целями удалось пробыть вместе так долго без серьезных разногласий. Что же дальше? Удивительное совпадение их намерений не будет длиться бесконечно. Надо было сразу, пользуясь случаем, отослать Робин в Тете, потому что их неминуемая ссора закончится катастрофой для всей экспедиции. Пора поставить вопрос ребром. Сестра должна признать, что экспедицию возглавляет он и последнее слово — за ним. Если Робин согласится, можно будет пойти и на уступки, хотя поиски отца в списке приоритетов экспедиции занимают далеко не первое место. Пожалуй, для всех, включая самого Фуллера Баллантайна, было бы лучше, если бы великий путешественник давно упокоился в могиле, горячо оплакиваемый верными слугами.

При этой мысли Зуга ощутил укол совести. Он знал, что никогда не напишет такого даже в самых тайных дневниках, а тем более не скажет сестре. Тем не менее жестокая мысль не оставляла его. Завернувшись в одеяло, майор устроился между двумя кострами — к рассвету трава покрывалась инеем — и под низкий басовитый храп Яна Черута, которому вторили визгливые фальцеты гиен, наконец уснул.

Холодным утром Зуга выбрался из‑под одеяла, полный решимости восстановить свой пошатнувшийся авторитет, и ускоренным маршем двинулся туда, где двенадцать дней назад оставил сестру с караваном. До лагеря было миль сорок или чуть меньше, и майор шел без остановки, не остановившись даже на полуденный привал.

Лагерь основной колонны был разбит под приметным скалистым холмом, каменные шпили которого виднелись за много миль. Зуга назвал его горой Хэмпден в память о замке, который посетил в детстве.

Уже на дальних подступах к лагерю Зуга почувствовал что‑то неладное. От подножия холма не поднимался дым, хотя там была оставлена коптиться почти тонна слоновьего мяса и, уходя, охотники видели позади толстый черный столб еще долго после того, как вершины гор скрылись за деревьями.

— Дыма не видно! — воскликнул майор.

Маленький готтентот кивнул.

— Я не хотел говорить первым.

— Неужели Камачо забрался так далеко?

— Кроме португальцев, есть и другие людоеды, — заметил сержант, по‑птичьи вопросительно взглянув на него.

Зуга торопливо разделся. Черут молча последовал его примеру, отдавая носильщикам брюки и остальные предметы, затруднявшие бег.

— Идите за нами, и побыстрее! — велел майор, выхватывая у Мэтью запасной кисет с порохом, и пустился со всех ног.

Ян Черут нагнал его, и они побежали плечом к плечу, как не раз бегали раньше, загоняя стадо слонов до изнеможения на дистанции в несколько миль. Неприязнь Зуги к сестре мгновенно улетучилась, сменившись глубокой тревогой. Ужасные видения вставали перед его глазами: разграбленный лагерь, изувеченные тела на окровавленной траве, пробитые португальскими пулями или пронзенные широкими лезвиями ассегаев, которыми победно потрясают черные воины в перьях и юбках.

Он беззвучно повторял заученные с детства молитвы, которые с тех пор почти не вспоминал, и, сам того не замечая, бежал все быстрее, пока готтентот не отстал, что‑то протестующе бормоча.

Зуга достиг подножия холма, на милю опередив сержанта. Бросив взгляд на красный шар заходящего солнца, он обогнул скалистый уступ, забрался на невысокую вершину и остановился, тяжело дыша всей грудью и утирая пот, струящийся по лицу. От ужаса его тошнило.

В тенистой лощине, где под деревьями мукуси располагался лагерь, не было никаких признаков жизни. Костры покрылись холодным черным пеплом, а крытые листьями навесы имели явно нежилой вид. Еще не отдышавшись, Зуга спустился по отлогому склону, отчаянно озираясь в поисках трупов. Куда все делись? Угнали работорговцы? Он содрогнулся, представив, что терпит сейчас Робин.

В хижине сестры не осталось никаких следов. Зуга побежал к следующей, потом еще к одной — все были пусты, но в самой последней он нашел скорченное тело, что лежало на песчаном полу примитивного жилища, завернутое с головой в одеяло.

Ожидая обнаружить изуродованный труп сестры, Зуга опустился на колени. Полуослепший от пота, заливающего глаза, он дрожащей рукой осторожно потянул за край одеяла, открывая голову.

Мертвец испуганно взвыл и подскочил на месте, что‑то бессвязно бормоча и отбрыкиваясь от одеяла.

— Цербер! — Зуга прозвал так самого ленивого из носильщиков, тощего парня с волчьим аппетитом на мясо и куда меньшим рвением к работе. — Что случилось? Где Номуса?

Цербер, немного придя в себя, вручил майору записку — листок бумаги из дневника Робин, запечатанный сургучом. Текст письма гласил:

Дорогой Зуга!

Считая, что дальнейшее промедление нанесет серьезный ущерб интересам попечителей экспедиции, я приняла решение двигаться дальше со скоростью, которая поможет достичь наших целей до наступления сезона дождей. Оставляю Цербера ждать твоего возвращения. Двигайся дальше так быстро, как тебе угодно.

Твоя любящая сестра Робин.

Записка была датирована десятью днями ранее, и больше Робин не оставила ничего — даже мешочка соли или пачки чая, хотя ни того ни другого Зуга не пробовал много дней.

Ян Черут застал майора на том же месте, сжимающим в оцепенении листок бумаги, однако к приходу носильщиков, которые едва держались на ногах, черная ярость уже вытеснила все остальные чувства. Зуга рвал и метал, стремясь немедленно кинуться вдогонку за караваном, но туземцы в изнеможении рухнули на землю и не желали подниматься, невзирая на проклятия и пинки.

Заставить носильщиков свернуть лагерь и тронуться в путь оказалось нелегким делом. Уговоры доктора встретили лишь изумление и смех — никто не верил, что она говорит серьезно. Даже Джуба не могла поверить, что Номуса, женщина, способна командовать караваном.

Последним и самым действенным аргументом оказалась плеть из шкуры гиппопотама. Маленький желтокожий капрал‑готтентот, которого Ян Черут оставил за главного над своими мушкетерами, лихорадочно выкрикивал приказы с верхних ветвей дерева мукуси, куда загнала его Робин. Спустя час экспедиция тронулась в путь, однако легкомысленный смех быстро сменился подавленностью и хмурыми взглядами. От такого расклада люди не ждали ничего хорошего. Где это слыхано, чтобы женщина — молодая, да еще и белая, — вела караван неведомо куда? Уже через полмили туземцы начали жаловаться кто на наколотую ногу, кто на темноту в глазах — обычные недомогания носильщиков, не желающих идти дальше.

Робин подняла их на ноги, лишь выстрелив в воздух из тяжелого морского «кольта». Она чуть не вывихнула запястье, но выстрел оказался весьма действенным лекарством для ног и глаз, и к концу дня они успешно одолели миль десять на юго‑запад, что и отметила Робин ночью в дневнике.

Несмотря на решительный вид, который она напускала на себя перед солдатами и носильщиками, Робин была не вполне уверена в себе. Она старалась запомнить, как Зуга прокладывает курс с помощью компаса, и освоила его метод передвижения: заметить какой‑нибудь холм или другую приметную деталь местности и двигаться строго к цели, а потом искать другой ориентир. Только так можно было выдержать постоянное направление в этой стране холмов и лесов.

Робин использовала любую возможность, чтобы взглянуть на карту Харкнесса и вполне одобряла выбор маршрута. Брат намеревался пересечь обширную неизведанную страну, которую назвал Замбезией, и выйти на дорогу, которую их дед, Роберт Моффат, проложил от своей миссии в Курумане до Табас‑Индунас, где правил Мзиликази, король матабеле.

Однако Зуга собирался срезать путь южнее границ королевства матабеле, минуя Выжженные земли, где, по словам Тома Харкнесса, кровожадные пограничные импи Мзиликази убивают всех чужаков, — родства с Моффатом может оказаться недостаточно.

Главное — выйти на колесную дорогу до Курумана, где начинается исследованный мир и есть источники воды. Дальше, навестив деда, двинуться в Кейптаун — переход длинный и утомительный, но хорошо известный, — и меньше чем через год экспедиция вернется в Лондон. Самая трудная часть маршрута — это путь наугад в поисках дороги Моффата к югу от страны матабеле, в землях, полных неизвестных опасностей.

Разумеется, Робин не собиралась совершать все эти подвиги в одиночку. Через несколько дней Зуга вернется в лагерь у горы Хэмпден и пустится вдогонку. Ссора предстояла серьезная, но Робин не сомневалась, что в конце концов сумеет убедить брата. Найти и спасти отца — задача более важная, чем бессмысленное истребление слонов, чьи бивни, вполне возможно, так навсегда и останутся гнить в земле.

Поступок Робин был всего лишь жестом неповиновения, однако, шагая впереди каравана, она не могла отделаться от неприятного чувства. Позади солдат‑готтентот нес грязный потрепанный «Юнион Джек», а следом тянулась вереница угрюмых носильщиков. На вторую ночь они разбили лагерь возле реки, превратившейся в цепочку зеленых бочажков в сахарно‑белом песке высохшего русла. Крутой берег зарос золотистыми фикусами, чьи светлые побеги толстыми змеями обвивали стволы деревьев, высасывая из них соки. Растения‑паразиты почти поглотили гниющие останки своих жертв, и их гибкие ветви усеивали гроздья крупных ягод, которыми лакомились крупные зеленые голуби. Перелетая с места на место, птицы издавали резкие тревожные крики, совсем не похожие на обычное «хор‑р‑ошо, хор‑р‑ошо» других голубей. Наклонив головы, они искоса поглядывали сквозь зеленую листву на людей, разбивающих лагерь.

Носильщики, как обычно, рубили ветки терновника для колючей изгороди и разжигали костры. Вдали, на несколько миль дальше по реке, послышался львиный рев. Спокойный гул голосов затих всего на несколько секунд — к таким звукам все давно успели привыкнуть. С того дня, как экспедиция вышла с перевала на равнину, львы давали о себе знать чуть ли не каждую ночь, и огромные кошачьи следы, иногда величиной с тарелку, часто попадались по утрам вокруг лагеря, но Робин ни разу не видела самого льва. Первоначальный трепет давно сменился безразличием. За колючей изгородью доктор чувствовала себя в полной безопасности и теперь, заслышав далекое глухое рычание, лишь на миг подняла глаза от дневника, занятая описанием дневного перехода и своих успехов в качестве руководителя.

«Мы идем так же быстро, как под началом З.», — написала Робин, решив не упоминать о настроении носильщиков.

Львиный рык смолк. Спокойное бормотание у костров возобновилось, и доктор снова склонилась над дневником.

Через несколько часов солнце опустилось за горизонт, и лагерь начал готовиться ко сну. Мелодичные голоса африканцев стихали. Доктор устроилась на подстилке из свежей травы, рядом со свернувшейся клубочком Джубой, глубоко вздохнула и тотчас же провалилась в глубокий сон.

Разбудили ее шум и суматоха.

Тьма стояла непроглядная, холодный воздух обжигал, и Робин никак не могла прийти в себя. Вокруг раздавались тревожные крики, топот и стук поленьев, брошенных в костер. Прогрохотал ружейный выстрел.

— Номуса! Номуса! — взвизгнула рядом Джуба.

Доктор с трудом приподнялась, не понимая еще, во сне это происходит или наяву.

— Что такое?

— Дьявол! — вопила Джуба. — Злые духи пришли убить нас всех!

Робин откинула одеяло и босиком, в одной ночной рубашке выбежала из хижины.

В этот миг дрова в лагерном костре ярко вспыхнули, высветив мелькающие желтые и черные тела, белки выпученных глаз и разинутые в крике рты.

Маленький капрал, совершенно голый, возбужденно пританцовывал у костра, размахивая длинным «энфилдом». Робин подбежала к нему, а он, не целясь, выстрелил в темноту.

Робин схватила его за руку, мешая перезаряжать ружье.

— Что случилось? — крикнула она прямо ему в ухо.

— Leeuw! — Лев! — Глаза готтентота сверкали от ужаса, в уголках рта выступили пузырьки слюны.

— Где он?

— Он унес Сакки! Вытащил прямо из‑под одеяла.

— Тише! — крикнула Робин. — Замолчите все!

Все лица повернулись к ней.

— Тише! — повторила она, и испуганные голоса стихли.

— Сакки! — позвала Робин в наступившей тишине, и со стороны реки послышался слабый ответ:

— Die leeuw het my! (Меня унес лев!) Die duiwel gaan my dood maak. (Дьявол хочет меня убить!) А‑а‑а!!! — Издав пронзительный вопль, Сакки умолк.

Со стороны речного обрыва явственно донеслись хруст костей и приглушенное низкое урчание — так рычит собака, вцепившись зубами в кусок мяса. У доктора от ужаса мурашки поползли по спине — в нескольких шагах от нее человека пожирали заживо.

— Ну vreet my bene! — звенел в темноте голос, полный смертной муки. — Он ест мои ноги.

Раздался ужасный треск, словно что‑то рвалось. У Робин комок подступил к горлу. Не раздумывая, она выхватила из костра горящую ветку и крикнула:

— За мной! Мы его спасем!

Лишь добежав до обрыва, доктор осознала, что она одна и без оружия.

Она оглянулась. Ни один из мужчин, стоявших у костра, не пошел за ней. Они стояли, сбившись в кучу, сжимая ружья, топоры и ассегаи, но не трогались с места.

— С ним все кончено. — Голос капрала дрогнул. — Слишком поздно.

Робин швырнула горящую ветку вниз, и в свете угасающего пламени пронеслась огромная страшная тень.

Доктор подбежала к костру и выхватила ружье у одного из готтентотов. Взводя курок, она кинулась к берегу и вгляделась в сухое русло. Кто‑то подошел сзади с новым импровизированным факелом.

— Джуба, уйди! — велела Робин.

На Джубе не было ничего, кроме нитки бус вокруг бедер — гладкое черное тело отсвечивало бликами костра. В ответ на приказ вернуться она лишь отчаянно замотала головой. От ужаса она не могла говорить, по круглым щекам катились слезы.

Внизу, на белом песке речного русла, ясно вырисовывалась все та же зловещая тень. Вопли умирающего слились с отвратительным булькающим рыком.

Робин подняла ружье, но медлила, боясь попасть в человека. Огонь вспугнул льва, и хищник поднялся — огромный и черный. В лапах у него болталось жалко корчащееся тело. Застыв на мгновение, зверь метнулся в сторону, подальше от света.

Робин перевела дыхание, тяжелое ружье в руках дрогнуло, но она решительно вскинула подбородок и, придерживая подол длинной ночной рубашки, спустилась по тропе к сухому песчаному руслу. Джуба семенила по пятам, как преданный щенок, тесно прижимаясь сзади и едва не сбивая с ног. Поднятая над головой горящая ветка дрожала у нее в руке, языки пламени развевались, как знамя и испускали густой дым.

— Ты молодец! — подбодрила Робин. — Храбрая девочка!

Спотыкаясь и утопая по щиколотку, они побрели по глубокому белому песку.

Впереди, еле различимая во тьме, двигалась грозная черная тень, оглашая ночь низким глухим ревом.

— Пусти его! — крикнула Робин прерывающимся голосом. — Брось! Брось сейчас же!

В детстве она так же кричала на своего терьера, когда тот не хотел отдавать резиновый мячик.

Из темноты послышался слабый голос Сакки:

— Помогите… ради Бога, помогите! — Но лев упорно тащил его прочь, оставляя на песке мокрый черный след.

Робин устала и задыхалась, от тяжести ружья ныли руки, воздух обжигал горло, страх железным обручем сдавил грудь. Что‑то подсказывало, что зверь будет отступать недолго и в конце концов потеряет терпение.

Инстинкт не обманул. Внезапно лев выступил из темноты в полный рост, размером с шетландского пони. Хищник стоял над искалеченным телом, как кот над мышью, — черная копна гривы вздыбилась и сделала его вдвое больше; глаза горели в свете пламени свирепым золотым огнем.

Лев разинул пасть — громовой рев тяжелой волной ударил по ушам, вызвав физическую боль. Оглушенная невыносимым рыком, Робин отшатнулась вместе с уцепившейся за нее Джубой. Девушка в панике завопила, обмочилась от страха и выронила горящую ветку.

Лев шагнул вперед.

В глазах у Робин потемнело. Она подняла ружье, скорее инстинктивно, чем намеренно, и когда ствол оказался на уровне груди, изо всех сил нажала на спусковой крючок. Темноту разорвала вспышка пламени, на миг осветив льва. Зверь стоял так близко, что длинный ружейный ствол, казалось, уткнулся в огромную косматую морду. Разинутая кровавая пасть с длинными страшными клыками все еще издавала низкие раскатистые звуки, глаза сверкали желтым пламенем. Робин поняла, что кричит, но крик тонул в громовом рыке разъяренного зверя.

Приклад ударил в живот с такой силой, что у Робин перехватило дыхание. Она шагнула назад, но споткнулась о Джубу, которая отчаянно визжала, цепляясь за ее ноги. Робин опрокинулась навзничь — в тот самый миг, когда лев прыгнул.

Если бы не падение, то стремительный удар четырехсот фунтов мяса и костей переломал бы ей ребра и шею. Она потеряла сознание, а очнувшись, ощутила сильную кошачью вонь и огромную тяжесть, которая вдавливала тело в песок. Робин не могла шевельнуться, тяжесть душила ее, по лицу и шее текли струйки обжигающе‑горячей крови.

— Номуса!

Голос Джубы послышался где‑то совсем рядом, но других звуков не было. Осталась лишь невыносимая тяжесть и отвратительная вонь.

Внезапно ощутив приток сил, Робин принялась отчаянно барахтаться, работая руками и ногами, и наконец выбралась из‑под громадного тела. Джуба тотчас же прильнула к ней, обвив руками шею.

Робин успокаивала девушку, как ребенка, гладя по голове и целуя в мокрые разгоряченные щеки.

— Все кончилось. Ну же, все кончилось, — бормотала она, морщась от липкой львиной крови, пропитавшей волосы.

Мужчины, ведомые капралом, боязливо заглядывали вниз с высокого берега, поднимая над головами факелы из горящей травы. В тусклом колеблющемся свете они увидели льва, распластанного у ног Робин. Ружейная пуля ударила его прямо в нос, прошла через мозг и засела в основании шеи. Гигантский зверь умер в полете, не успев свалиться на женщину.

— Лев убит! — дрогнувшим голосом произнесла Робин, и мужчины осторожно спустились на дно высохшей реки, боязливо прижимаясь друг к другу.

— Выстрел настоящего охотника! — восторженно провозгласил капрал. — Дюймом выше, и пуля отскочила бы от черепа, дюймом ниже — не задела бы мозг.

— Сакки, — голос Робин все еще дрожал, — где Сакки?

Несчастный был еще жив, и его на одеяле отнесли в лагерь. Ужасные раны не оставляли готтентоту ни малейшего шанса выжить — рука от запястья до локтя изжевана, кости превратились в кашу; нога оторвана и, по всей видимости, проглочена целиком; таз и позвоночник прокушены насквозь; в разорванной груди шевелился в такт дыханию пупырчато‑розовый край легкого.

Робин хорошо понимала, что любые попытки зашить эти чудовищные разрывы или отпилить раздробленные кости лишь усугубят мучения раненого. Она уложила умирающего у костра, осторожно промокнула ватой зияющие раны и прикрыла тело теплыми накидками из звериных шкур. Успокоив Сакки сверхмощной дозой опия, Робин присела рядом и взяла его за руку.

«Врач должен знать, когда надо оставить пациента в покое и помочь больному умереть достойно», — учил профессор в больнице Сент‑Мэтью. Перед самым рассветом Сакки приоткрыл глаза — зрачки у него были расширены от опийной настойки, — улыбнулся и умер.

Собратья‑готтентоты отнесли тело в небольшую пещеру на склоне холма и завалили вход камнями потяжелее, чтобы их не откатили гиены.

Спустившись с холма, солдаты провели короткую траурную церемонию, состоявшую в основном из громких трагических воплей и ружейной пальбы в воздух, чтобы душа Сакки побыстрее отправлялась в последнее странствие. Воины с аппетитом позавтракали копченым слоновьим мясом, и капрал подошел к Робин с совершенно сухими глазами и широкой улыбкой на лице.

— Мы готовы выступать, Номуса! — объявил он, задрал колено чуть ли не до подбородка, топнул ногой и подчеркнутым движением отдал честь.

Такого уважения до сих пор удостаивался только начальник экспедиции, майор британской армии Зуга Баллантайн.

В тот день носильщики снова пели в пути, впервые с тех пор, как они оставили лагерь у горы Хэмпден:

Она твоя мать и твой отец,

Она перевяжет твои раны,

Она охраняет твой сон.

Мы дети твои, мы славим тебя, Номуса.

Номуса, дочь милосердия!

Когда караван вел Зуга, Робин бесило не только промедление, но и полный провал попыток вступить в контакт с жителями разбросанных тут и там укрепленных деревень. Она считала, что отыскать в этой неизведанной глуши след Фуллера Баллантайна можно лишь через тех, кто видел его, говорил с ним или вел торговлю.

Робин не верила, что отец прокладывал себе путь огнем и мечом и держался так надменно, как Зуга. Ей вспоминалась крошечная падающая фигурка чернокожего в львиной шкуре, которого столь безжалостно застрелил брат, и Робин представила, как мирно, без стрельбы и бойни, прошли бы по слоновьей дороге она или отец: тактическое отступление, небольшие подарки, осторожные переговоры — и путь открыт.

«Это настоящее убийство! — в сотый раз повторяла она про себя. — За которым последовал откровенный грабеж».

В деревнях, мимо которых проходил караван, Зуга без зазрения совести пользовался плодами труда туземцев — отбирал табак, просо и ямс, не оставляя в уплату даже горсточки соли или полоски вяленого слоновьего мяса.

— Зуга, давай попробуем наладить отношения с туземцами, — уговаривала его сестра.

— Это дикий и опасный народ, — нахмурился он.

— Они не ждут от тебя ничего, кроме убийств и грабежа, и, Бог свидетель, ты не обманул их ожиданий!

Спор повторялся изо дня в день, и никто не хотел уступать. Теперь Робин по крайней мере развязала себе руки и могла попытаться вступить в контакт с машона, как презрительно называла их Джуба, не опасаясь, что нетерпеливый и высокомерный брат сорвет переговоры.

На четвертый день караван приблизился к необычному природному образованию. С севера на юг, от горизонта до горизонта, насколько хватало глаз, тянулось что‑то вроде высокой стены. Впереди в скале открывался единственный проход. Растительность становилась гуще и темнее, и было ясно, что сквозь разлом протекает река. Робин немного изменила маршрут и направила колонну в ту сторону.

За несколько миль до прохода Робин с радостью заметила следы человеческого жилья — первые с тех пор, как путешественники оставили позади гору Хэмпден.

На высоких утесах над речным руслом виднелись укрепленные стены. По берегам реки простирались возделанные поля, защищенные колючими изгородями. Посреди сочных темно‑зеленых всходов проса стояли на сваях небольшие сторожевые хижины, крытые листьями.

— Сегодня набьем животы, — подмигнул капрал. — Просо созрело.

— Мы остановимся здесь! — отрезала Робин.

— Но там же…

— Здесь! — повторила она.

Никто не понимал, почему Номуса не захотела приближаться к заманчивому угощению, мало того, запретила кому бы то ни было покидать пределы лагеря, за исключением водоносов и сборщиков хвороста, однако недовольство сменилось неподдельной тревогой, когда она ушла сама, безоружная, взяв с собой одну лишь Джубу.

— Эти люди — дикари, — пытался остановить ее капрал. — Они вас убьют, и тогда майор Зуга убьет меня!

Зайдя на ближайшее поле, Робин с Джубой осторожно приблизились к сторожевой хижине. К приподнятой над землей платформе вела шаткая лестница, рядом тлели подернутые пеплом угли костра. Робин опустилась на колени и раздула огонь, подбросила в него сухих веток и послала Джубу за пригоршней свежих листьев.

Поднявшийся вскоре столб дыма привлек внимание наблюдателей на утесе. Их застывшие силуэты отчетливо вырисовывались на фоне неба. Жутковато было ощущать на себе взгляды стольких глаз, но Робин полагалась не только на милосердие туземцев и молитвы, которые усердно возносила. Зная, что береженого Бог бережет, она засунула за пояс брюк большой «кольт» Зуги и прикрыла его полой фланелевой рубашки.

Рядом с дымящимся сигнальным костром Робин оставила фунт соли в калебасе — сосуде из высушенной тыквы — и связку копченого слоновьего мяса, последнюю из ее запасов.

На следующий день рано утром Робин и Джуба снова пришли на поле. Мясо и соль кто‑то забрал, а поверх их вчерашних следов виднелось множество отпечатков босых ног.

— Капрал, — сказала Робин готтентоту, вернувшись, — мы идем на охоту, добыть мяса.

Капрал расплылся в блаженной улыбке: накануне вечером они доели последние куски копченого мяса, уже порядком зачервивевшего. Рука вояки с растопыренными пальцами взлетела к козырьку фуражки в четком салюте, нога выбила из земли облако пыли, и готтентот удалился, на ходу выкрикивая приказы.

Зуга давным‑давно объявил, что «шарпс» — слишком слабое оружие для слонов, и с тех пор оставлял его в лагере, предпочитая современной винтовке, заряжавшейся с казенной части, крупнокалиберные гладкоствольные ружья. Робин взяла «шарпс» и не без трепета осмотрела его. Ей доводилось стрелять из такого по мишени и теперь, уединившись в травяной хижине, она стала вспоминать, как заряжать ружье и взводить курок. Вряд ли она сумеет хладнокровно выстрелить в живое существо, однако десятки голодных ртов, которые теперь были на ее попечении, превращали такой поступок в горькую необходимость. Впрочем, капрал, который своими глазами видел, как она сразила нападающего льва, не разделял подобных сомнений доктора.

Не прошло и часа, как в густых тростниковых зарослях на берегу реки им попалось стадо буйволов. Робин в свое время внимательно слушала охотничьи рассказы брата и знала, что подходить надо с подветренной стороны, к тому же в зарослях видимость ограничивалась несколькими футами, а две сотни коров с мычащими телятами заглушали все прочие звуки. В результате охотникам удалось подойти незамеченными совсем близко — с такого расстояния не промахнулся бы даже начинающий стрелок.

Готтентоты беспрерывно палили из ружей, и Робин, нахмурившись, стреляла в проносившихся мимо громадных зверей, вспугнутых выстрелами.

Когда осела пыль и легкий ветерок отнес прочь густую завесу порохового дыма, в тростниках осталось шесть убитых буйволов. Маленький отряд ликовал. Солдаты разрубили туши на крупные куски, нанизали на длинные шесты и с песнями двинулись обратно в лагерь. Однако общий восторг сменился изумлением, когда Робин велела отнести буйволиную ногу к хижине на просяном поле.

— Эти люди — пожиратели корней и грязи, — возмущалась Джуба. — Мясо для них слишком хорошо.

— Ради этого мяса мы рисковали жизнью… — начал было капрал, но, поймав взгляд Робин, осекся и скромно потупился. — Номуса, может быть, дадим им меньше? Из копыт они сварят хорошую похлебку… Эти люди — дикари, им все равно, что есть, а целая буйволиная нога…

Робин молчала, и он пошел прочь, бормоча и горестно покачивая головой.

Среди ночи ее разбудила Джуба. Из деревни на холме слышался рокот барабанов и пение: там явно шел праздничный пир.

— Они в жизни не видели столько мяса сразу, — сердито проворчала девушка.

На месте, где оставили мясо, Робин наутро нашла корзину из коры с полутора десятками яиц размером с голубиные и два больших глиняных горшка просяного пива. При взгляде на серую пузырящуюся кашу Робин почувствовала тошноту. Она отдала пиво капралу, и солдаты мигом прикончили напиток, причмокивая и кивая с видом знатоков, откупоривших бутылку старого кларета. Робин не выдержала соблазна и отхлебнула из горшка. Пиво оказалось кисловатым, освежающим и довольно крепким — захмелевшие готтентоты болтали и хрипло смеялись.

Взяв по связке недовяленной буйволятины, Робин и Джуба вернулись на поле в надежде, что обмен подарками позволит наконец подружиться с туземцами. Однако час проходил за часом, а люди машона все не показывались. Полуденная жара сменилась прохладным вечером, на землю легли тени, и лишь тогда Робин впервые заметила в кустах легкое движение.

— Не двигайся, — предупредила она Джубу.

Наружу медленно вышел человек — хрупкий, сутулый, в потрепанной кожаной юбке. Непонятно было, мужчина это или женщина, а приглядываться Робин не хотела, боясь спугнуть визитера.

Человек робко подкрадывался к ним мелкими шажками и надолго замирал, то и дело приседая на корточки. Хилый, морщинистый и высохший, он походил на распеленутую мумию, которую Робин когда‑то видела в Британском музее.

«Мужчина», — поняла Робин, украдкой взглянув в его сторону. При каждом шажке из‑под юбки выглядывали обвисшие сморщенные гениталии. Шапка густых курчавых волос совсем побелела от старости, глаза под тяжелыми морщинистыми веками слезились, словно иссохшее дряхлое тело выжимало из себя последние капли жидкости.

Робин и Джуба сидели не шелохнувшись и старательно смотрели в сторону. Старик подполз к ним на несколько шагов, и Робин медленно повернула к нему голову. Старик всхлипнул от страха.

Было ясно, что его назначили послом как самого ненужного из племени. Робин вздохнула. Интересно, какими угрозами старика заставили спуститься с вершины холма?

Спокойно и медленно, словно перед ней сидел робкий дикий зверек, Робин протянула старику полоску полусырого буйволиного мяса. Туземец впился в лакомство горящим взором. Джуба, похоже, была права: эти люди кормились лишь скудным урожаем с полей, дикими плодами и корнями, а судя по взгляду истощенного старика, ему не досталось ни кусочка дареного буйвола. Он жадно облизнул беззубый рот, с опаской подкрался ближе и сложил ладони в просительном жесте, скрючив когтистые костлявые пальцы.

— Вот, возьми. — Робин вложила в протянутые руки кусок мяса.

Старик жадно вцепился в него и принялся обсасывать, шумно причмокивая и разминая мясо голыми деснами. Изо рта стекала слюна, глаза снова наполнились слезами, на сей раз явно от удовольствия.

Робин радостно засмеялась. Старик быстро заморгал и вдруг громко закудахтал над куском мяса, так смешно, что расхохоталась даже Джуба. Почти сразу же плотная листва зашелестела, и из зарослей медленно выступило еще несколько темных полуголых фигур.

Робин и Джуба поднялись по крутой извилистой тропинке в селение на холме. Сотня обитателей поселка все до единого высыпали им навстречу, смеясь и хлопая в ладоши. Давешний старик, лопаясь от гордости, вел белую женщину за руку и слабым скрипучим голосом хвастал встречным о своих достижениях. То и дело он останавливался и, шаркая ногами, исполнял короткий ликующий танец.

Матери брали младенцев на руки, чтобы те взглянули на гостей, детишки постарше дотрагивались до ноги Робин и, визжа от собственной храбрости, улепетывали вверх по тропе.

Тропинка следовала складкам холма, проходя между уступами скал и под укрепленными террасами. В удобных местах над тропой высились груды валунов, готовых обрушиться на голову врагу, но на этот раз чужаков ждало пышное гостеприимство. Наверху, в деревне, их мигом окружила толпа поющих и танцующих женщин.

Крытые листьями глинобитные хижины без окон с низкими дверными проемами располагались по кругу. Позади каждой возвышался амбар из того же материала, стоящий на сваях, чтобы уберечь зерно от вредителей. Если не считать нескольких мелких кур, домашних животных в селении не было.

Пространство между жилищами было чисто выметено, да и во всей деревне царили порядок и чистота. Робин окружали красивые сильные людей, стройные и гибкие, разве что, пожалуй, излишне худощавые — рацион их составляли почти исключительно растительные продукты. На живых, сообразительных лицах туземцев сияли искренние дружелюбные улыбки.

«И этих людей Зуга расстреливал, как диких животных», — думала Робин, оглядываясь вокруг.

Гостью усадили в тени на низенькую резную табуретку, а Джуба опустилась рядом на корточки. Старик с важным видом что‑то прошамкал, и одна из молодых девушек, хихикая, поднесла Робин горшок просяного пива. Только после того, как она отпила глоток, толпа затихла и расступилась, пропуская вождя.

На голове у него красовался головной убор из звериного меха, точно такой же, как у предводителя воинов в ущелье на слоновьей дороге. На плечах лежала накидка из шкур леопарда, потрепанных и очень старых на вид, — возможно, символ власти, передававшийся по наследству. Вождь с достоинством опустился на табуретку лицом к Робин. Это был человек средних лет с приятным, добродушным лицом и, вероятно, неглупый — он внимательно следил за знаками, которыми объяснялась Робин, и отвечал ей вполне понятной мимикой и жестами.

Отвечая, откуда она пришла, Робин указала на север и, указывая рукой на солнце, сделала столько кругов, сколько прошло дней. Вождь захотел узнать, кто ее муж и сколько у нее детей. То, что таковых не оказалось вообще, привело в крайнее изумление всю деревню.

Появились новые горшки с пивом. У Робин слегка закружилась голова, щеки порозовели, глаза поблескивали. Джуба, однако, отнеслась к хозяевам свысока.

— У них нет даже коз! — презрительно заметила она.

— Может быть, их похитили ваши храбрые юноши? — язвительно парировала Робин и, приветствуя вождя, подняла горшок с пивом.

Вождь хлопнул в ладоши, подавая знак к общему веселью. Музыканты столь яростно били короткими деревянными колотушками по выдолбленным из стволов барабанам, что пот ручьями струился по черным лицам, а глаза остекленели под гипнотическим воздействием ритма. Вождь сбросил леопардовую накидку и первым пустился в пляс, крутясь и подскакивая под звяканье многочисленных ожерелий и браслетов.

На груди у него красовалась подвеска из слоновой кости, отполированной до белоснежного блеска. Солнце давно село, и блестящая поверхность отражала блики костра. Робин не сразу заметила украшение, прежде прикрытое накидкой, но теперь подпрыгивающий белый диск все чаще привлекал ее внимание.

Форма диска была слишком правильной, и, когда вождь, приблизился к гостье, чтобы выполнить особенно хитроумную фигуру танца, Робин заметила по краям какой‑то сложный орнамент. В следующий миг ее сердце подскочило от волнения — узор оказался не орнаментом, а надписью, причем выполненной латинским шрифтом. К сожалению, вождь, пританцовывая, двинулся к музыкантам, чтобы вдохновить их на новые усилия. Робин рассмотрела странный диск, только когда вождь, выбившись из сил, вернулся за новой порцией пива.

Она ошиблась. Диск был сделан не из слоновой кости, а из фарфора, что и объясняло его белизну и правильную форму. Четкие заглавные буквы складывались в слова:

«ПЕРЕЧНАЯ ПРИПРАВА «ПАТУМ ПЕПЕРИУМ» — УСЛАДА ДЖЕНТЛЬМЕНА».

Робин похолодела от волнения. Отец пришел в ярость, когда выяснилось, что в кладовой их дома в Кингс‑Линне подошли к концу запасы этого деликатеса. Ей, маленькой девочке, пришлось под дождем бежать по деревенской улочке в бакалейную лавку за баночкой приправы.

«Это моя слабость, единственная слабость», — вспомнились Робин слова отца, когда он, довольно улыбаясь, намазывал приправу на поджаренный хлеб. — Без «Услады джентльмена» у меня вряд ли хватило бы сил пересечь Африку».

Мать отправилась в свое последнее злосчастное путешествие с дюжиной ящиков этой «услады» в багаже. Фарфоровая крышечка попала в эту забытую Богом деревню только одним путем.

Робин протянула руку и коснулась подвески, но вождь переменился в лице и отскочил. Пение и барабанный бой внезапно прервались, люди оцепенели от ужаса. Робин поняла, что фарфоровая крышечка — это личный магический амулет, которого ни в коем случае не должна касаться чужая рука.

Попытки умилостивить вождя ни к чему не привели — он поспешно набросил на плечи леопардовую накидку и с суровым видом направился к своей хижине. Праздник был явно испорчен. Туземцы, опустив головы, разбрелись вслед за вождем, и с гостьей остался лишь седой беззубый старец. Взяв Робин за руку, он повел ее к хижине, отведенной для ночлега.

Лежа на плетеной тростниковой циновке, Робин проворочалась без сна всю ночь. Значит, отец все‑таки проходил здесь! Но что же делать? Если не восстановить добрые отношения с вождем машона, то она ничего не узнает ни об украшении, ни об отце.

Робин не скоро представилась возможность снова встретиться с вождем и загладить свою бестактность. Туземцы сторонились ее, очевидно, надеясь, что она вскоре уйдет, но Робин упрямо оставалась в деревне. Навещал ее один лишь верный старик — визит белой женщины был самым важным событием в его долгой жизни, и ни вождь, ни кто другой не могли омрачить его триумфа.

Подумав, Робин послала вождю щедрый подарок, расставшись с последними бусами сам‑сам и топориком с двусторонним лезвием.

Предводитель туземцев не устоял перед царским подношением и, хотя держался теперь куда сдержаннее, чем прежде, согласился выслушать Робин. Она задавала вопросы на том же языке жестов, словно играя в шарады, а вождь, прежде чем дать ответ, долго советовался со старейшинами.

Ответ был — юг, пять оборотов солнца. Кроме того, племя согласилось дать белой женщине проводника. Вождь обрадовался ее уходу. Подарки пришлись кстати, но кто знает, какие беды принесет столь ужасное святотатство?

Проводником мудрый вождь выбрал седовласого старика, одним махом избавившись от бесполезного рта и опасной гостьи.

* * *

Тонкие ноги проводника не внушали никакого доверия, однако старик не переставал удивлять. Он вооружился длинным копьем, таким же древним и хрупким, как и он сам, а на голову водрузил скатанную циновку и глиняный горшок — всю свою движимую собственность. Подпоясав драную кожаную юбку, он зашагал на юг так проворно, что среди носильщиков поднялся недовольный ропот, и Робин пришлось сдерживать старика.

Проводник не сразу понял, что еще одна его обязанность — учить белую женщину языку. Робин указала на себя, потом на окружающие предметы, отчетливо называя их по‑английски, и вопросительно взглянула на старика. Старческие слезящиеся глаза смотрели непонимающе. Тогда она коснулась своей груди и произнесла имя «Номуса», и старик просиял.

— Каранга, — проскрипел он, хлопая себя по животу. — Каранга!

За новое дело он взялся с таким рвением, что Робин снова пришлось умерить его пыл. Через несколько дней она запомнила десятки глаголов, сотни существительных и научилась складывать простые фразы, приводя Карангу в полный восторг.

Прошло четыре дня, прежде чем выяснилось, что с именем возникло недоразумение. «Каранга» было названием племени. Однако к тому времени весь караван звал проводника Карангой, и тот охотно откликался. От Робин он не отходил ни на шаг, вызывая отвращение и неприкрытую ревность Джубы.

— Он воняет, — поджав губы, заявила она. — Сильно воняет.

Робин пришлось признать, что в словах юной матабеле есть доля правды.

— Ничего, привыкнем, — улыбнулась она.

Было, однако, кое‑что, к чему привычки не вырабатывалось. Это кое‑что высовывалось из‑под юбки старика всякий раз, едва тот опускался на корточки, принимая излюбленную позу отдыха. Рискуя вызвать гнев брата, Робин вышла из положения, выдав Каранге пару шерстяных кальсон Зуги. Счастье и гордость старика трудно было описать. Штаны болтались на его тощих ногах, как на вешалке, но он вышагивал с важным видом, словно павлин.

Все поселения, которые попадались на пути, Каранга старательно обходил стороной, хоть и уверял Робин, что они принадлежат его племени. Жители укрепленных деревень, похоже, не общались и не торговали между собой, замкнувшись во враждебной подозрительности.

К тому времени Робин достаточно овладела языком, чтобы расспросить проводника о великом колдуне, от которого вождь получил волшебный талисман. Рассказ Каранги взволновал ее и наполнил радостными предчувствиями.

— Много дождей назад — старый Каранга не знает, сколько именно, он слишком стар, чтобы обращать внимание на такие мелочи, однако не очень давно — из леса вышел очень странный человек, у которого была в точности такая же светлая кожа, но волосы и борода цвета пламени… — Старик указал на лагерный костер. — Все сразу поняли, что он великий колдун, потому что в день его прибытия долгую засуху прервал страшный ливень с громом и молнией и реки наполнились водой впервые за много лет. Бледнолицый колдун творил и другие невероятные чудеса: превратился сначала в льва, потом в орла, поднял мертвого из могилы и вызвал молнию мановением руки…

Робин усмехнулась.

— Кто‑нибудь говорил с ним? — спросила она.

— Мы очень боялись, — признался Каранга, театрально трясясь от ужаса, — но я сам видел, как белый колдун в обличье орла пролетал над деревней и уронил с неба талисман.

Для наглядности проводник замахал тощими руками, как крыльями.

Робин решила, что острый запах анчоусов привлек птицу к пустой банке, но предмет оказался несъедобным, и птица бросила его, по случайности пролетая над деревней Каранги.

— Колдун побыл у нас недолго, — продолжал старик, — и отправился дальше на юг. Мы слышали, что он идет очень быстро, наверное, в обличье льва. Вести о его чудесах передавались от деревни к деревне на языке барабанов. По пути он излечивал смертельно больных, а потом шел в священное место, где обитают духи каранга и кричал на них. Все, кто слышал эти ужасные слова, валились на землю от страха. Он убил великую жрицу мертвых, всесильную умлимо, в ее собственном святилище. Убил, а потом сжег все священные реликвии. Колдун наводил ужас на всю страну, как кровожадный лев, которым он, конечно, и был, а потом поселился на Железной горе — Таба‑Симби, где до сих пор творит чудеса. Толпы людей приходят к нему из всех деревень с зерном и другими дарами.

— Значит, он все еще там?! — воскликнула Робин.

Старый Каранга закатил слезящиеся глаза и развел руками: «Кто возьмется предсказать приход и уход великих колдунов?»

Путь оказался не столь прямым, как надеялась Робин. По мере удаления от родной деревни уверенность Каранги убывала вместе с его познаниями о том, где находится страшная Железная гора.

Каждое утро он доверительно сообщал Робин, что сегодня они обязательно достигнут места назначения, а по вечерам, когда разбивали лагерь, клятвенно обещал, что уж завтра‑то это произойдет непременно. Он не раз указывал на скалистые холмики: «Вот Железная гора!» — но всякий раз путешественников встречал град летящих камней и копий.

— Я ошибся, — виновато бормотал Каранга, — иногда мои глаза застилает тьма, даже под полуденным солнцем.

— Ты правда видел ту гору? — сурово прищурилась Робин, теряя терпение.

В крайнем замешательстве Каранга опустил седую голову и принялся усердно ковырять костлявым пальцем в носу.

— Нет, я сам на ней не бывал, но один человек, который говорил с тем, кто сам…

Выйдя из себя, Робин чертыхнулась по‑английски.

Старик понял если не слова, то тон, каким они были сказаны, и так расстроился, что Робин невольно пожалела его и благосклонно разрешила нести бутыль с водой и мешок с провизией. Воспрянув духом, проводник преисполнился благодарности.

Робин сгорала от нетерпения. Она не знала, насколько опережает брата и его охотников. Возможно, Зуга уже вернулся в лагерь и нашел записку, а может, до сих пор, ни о чем не подозревая, охотится на слонов в сотне миль отсюда.

Гнев на брата пробудил чувство соперничества. Робин многое сумела сделать сама, и ей не хотелось, чтобы Зуга явился на готовенькое в миг желанного воссоединения с отцом. Она догадывалась, как эта история будет изложена в дневнике Зуги, а затем и в книге, которая выйдет в Лондоне. Героический майор Баллантайн ни за что не упустит возможности приписать все заслуги себе.

Когда‑то Робин Баллантайн искренне полагала, что слава и почести ничего для нее не значат и она охотно уступит их брату, получив в награду объятия отца и удовольствовавшись сознанием своей помощи страдающим народам Африки. Теперь же, объявляя один за другим двойные переходы и гоня измученных носильщиков форсированным маршем, она стремилась как можно больше оторваться от брата, где бы он ни находился.

«Я хочу найти отца, хочу найти его сама и хочу, чтобы мир узнал об этом! Гордыня греховна, я знаю, но в таком случае я всегда была грешницей. Прости меня, Господи, но я искупила свой грех тысячей добрых дел. Прости мне только один, совсем маленький грех», — молилась Робин в грубой травяной хижине, в то же время прислушиваясь, не раздались ли крики входящих в лагерь носильщиков Зуги, и вздрагивая от каждого шороха. Ей хотелось свернуть лагерь и сделать ночной рывок к далекому холму, очертания которого показались на горизонте перед закатом. Старый Каранга в очередной раз уверенно объявил его Железной горой. Полная луна освещала путь, и переход вполне мог оказаться решающим.

Старый Каранга спокойно выдерживал напряженный темп изо дня в день, однако носильщики смертельно устали, и даже Джуба жаловалась на колючки в ногах. Отдых был необходим.

На следующее утро караван тронулся в путь раньше обычного, когда трава еще гнулась под тяжестью росы. Через милю пути брюки промокли сверху донизу. За последние несколько дней характер местности изменился. Высокое холмистое плато, поросшее густой травой и редким лесом, понижалось к югу, и за одиноким пиком, замеченным накануне вечером, открывалась вереница холмов, закрывавших весь горизонт с востока на запад.

Робин пала духом: как отыскать единственную вершину среди такого множества? Тем не менее доктор упорно двигалась вперед, и они с Карангой, намного обогнав колонну, достигли подножия холмов еще до полудня. Робин проверила барометр Зуги, хранившийся в деревянном ящичке, обитом изнутри бархатом, — оказалось, что высота над уровнем моря все еще превышает тысячу двести футов, хотя за последние два дня они спустились вниз более чем на две сотни.

Чтобы лучше разглядеть неровную местность, Робин вскарабкалась на скалистый уступ. Каранга шел за ней по пятам, Джуба немного отстала. К югу линия холмов резко понижалась. Где‑то там, возможно, протекает одна из рек, обозначенных на карте Харкнесса. Робин попыталась вспомнить их названия — Шаши, Тати, Маклутси…

Ей вдруг стало очень неуютно и одиноко — земля не имела конца; Робин чувствовала себя крошечной букашкой, приколотой булавкой к необъятной равнине под безжалостным высоким небом. Она взяла длинную подзорную трубу, перехваченную медными кольцами, и посмотрела на север: никаких признаков отряда Зуги. Робин не могла понять, радует ее это или огорчает.

— Каранга! — позвала она.

Старик вскочил на ноги с готовностью преданной собачонки.

— Куда теперь? — требовательно спросила Робин.

Он опустил глаза, стоя, как птица, на одной тонкой ноге и почесывая ее другой. Эта поза обычно помогала ему размышлять. Старик с виноватым видом робко махнул рукой в сторону ближайшей полудюжины холмов. У Робин упало сердце — они все‑таки заблудились. Оставалось либо разбить лагерь и ждать Зугу, либо возвращаться по собственным следам ему навстречу. Ни то ни другое Робин не привлекало, и она отложила решение на следующий день.

В речном русле у подножия холма была вода, обычная цепочка теплых зеленоватых луж, загрязненных пометом птиц и зверей.

Робин валилась с ног — до сих пор надежда гнала ее вперед, но теперь от усталости ныла каждая косточка.

— Остановимся здесь, — распорядилась Робин, подозвав капрала. — Возьмите двух человек и отправляйтесь на поиски дичи.

После визита в деревню Каранги они шли так долго и упорно, что времени для охоты совсем не оставалось. Последние остатки сушеной буйволятины зачервивели и воняли, как плохо выделанная кожа, — без острого соуса не проглотишь, а приправа карри подходила к концу. Караван отчаянно нуждался в свежем мясе, но у доктора не было сил возглавить охотничий отряд.

Носильщики еще не кончили покрывать листьями односкатную крышу навеса, когда неподалеку послышались выстрелы. Через час в лагерь вернулся капрал. Поблизости паслось стадо антилоп Гарриса — так назвал их Зуга, — и охотникам удалось свалить пять упитанных самок. Носильщики, весело переговариваясь, толпой повалили за тушами, а Робин в сопровождении Джубы пошла прогуляться по речному руслу в поисках водоема, укрытого от посторонних глаз.

«От меня, должно быть, пахнет, как от старого Каранги», — думала она, натирая себя пригоршнями влажного белого песка, — мыло кончилось несколько недель назад. Робин выстирала одежду и разложила ее сушиться на отполированных водой камнях. Обнаженная, она сидела на солнцепеке, а Джуба стояла рядом на коленях и расчесывала ей волосы, чтобы они поскорее высохли.

Девушка открыто радовалась, что Номуса снова принадлежит ей и рядом не торчит, по обыкновению, старый Каранга. Несмотря на хмурое молчание Робин, Джубе нравилось играть с ее волосами и смотреть на рыжие огоньки, которые вспыхивали в них на солнце под расческой.

Занятая делом, Джуба весело болтала, смеясь собственным шуткам, и никто не услышал, как по песку прошелестели шаги. Неожиданно на песок упала тень, и Робин поняла, что появились посторонние. Тревожно вскрикнув, она вскочила, подхватив влажные от стирки брюки и прижимая их к груди.

Перед Робин стояла женщина, перепуганная ничуть не меньше. Немолодая, хотя и без морщин и с целыми зубами, она явно принадлежала к народу машона, судя по тонким, похожим на египетские, чертам лица. Обнаженные груди над короткой юбочкой были непропорционально велики для худощавого тела, вытянутые соски торчали, словно незнакомка только что кормила грудью младенца.

— Я слышала выстрелы, — робко прошептала она, и доктор с облегчением узнала язык племени каранга. — Поэтому пришла… Я пришла отвести вас к Манали.

При звуке этого имени сердце у Робин заколотилось, на глазах выступили горячие слезы. Она громко ахнула, прикрыв рот рукой.

Манали означало «человек в красной рубашке». Отец упорно считал, что красный цвет отпугивает муху цеце и других кровососущих насекомых, а толстая фланель предохраняет от приступа малярии.

Забыв о своей наготе, Робин шагнула к незнакомке и сжала ее руку.

— Манали! — воскликнула она, от волнения переходя на английский. — Где он? О, скорее ведите меня к нему!

«Это не просто случайность, и не Каранга с его туманными указаниями, — думала Робин, шагая следом за чернокожей незнакомкой по извилистой звериной тропе, — это зов крови». Древний инстинкт привел дочь к отцу, словно перелетную птицу.

Робин хотелось кричать, петь на весь лес. Негритянка быстро шла впереди, ее узкая мускулистая спина и плечи едва покачивались в такт скользящим движениям округлых бедер. Такая походка с детства вырабатывается у африканских женщин, умеющих нести груз на голове, не проливая ни капли из полного до краев кувшина.

Робин сгорала от нетерпения, ей казалось, что они идут слишком медленно. Скоро, совсем скоро, навстречу шагнет могучая фигура отца, вспыхнет рыжее пламя волос, родной голос назовет имя дочери. Сильные руки поднимут ее высоко над землей, как когда‑то в детстве, и сожмут в сокрушающих объятиях.

Она предвкушала радость встречи, а после первых бурных объятий — серьезный разговор обо всем, что случилось за прошедшие годы. Отец и дочь поймут друг друга, ощутят взаимное доверие и близость и вместе отправятся к общей великой цели. После долгих лет совместной работы он вручит ей горящий факел веры, зная, что его труд перейдет в любящие, надежные руки.

Каковы будут первые слова отца при виде дочери? Как же он удивится! Робин беззвучно расхохоталась. Конечно, отец будет глубоко тронут и благодарен ей за то, что она совершила, стремясь оказаться рядом с ним, да и она не сдержит радостных слез. Робин представила, как отец нежно успокаивает ее, в его голосе звучит глубокое отцовское чувство, не угасшее за долгие годы, и ей становится так хорошо, просто невозможно хорошо.

В свете угасающего дня тропинка взбиралась по западному склону высокого холма. Робин радостно засмеялась: как раз в эту сторону и указывал Каранга, когда идти оставалось еще двадцать миль. Все‑таки старик оказался прав и заслуживает благодарности. Переполненная счастьем, Робин готова была расцеловать целый мир.

Тропинка выходила на ровный уступ под самым гребнем холма, с одной стороны огражденного невысокой скалой. С отвесного склона открывалась захватывающая дух панорама лесов и саванн. Заходящее солнце окрашивало равнину золотым и розовым, над далеким густо‑синим горизонтом громоздились горы кучевых облаков с плоскими верхушками. Декорации для такого торжественного события были самыми подходящими, но Робин лишь мельком взглянула на пейзаж.

Косые лучи солнца освещали пещеру на всю глубину. Место выглядело давно обжитым: свод и стены почернели от копоти, пол чисто выметен, у входа — костер, обложенный почерневшими камнями, на которых стоял небольшой глиняный горшок.

На вытоптанной площадке у входа скопился всяческий мусор: обглоданные кости, клочки меха, деревянные щепки и осколки разбитой посуды. В нос ударил запах гниющих отбросов, нестираной кожаной одежды, дыма и экскрементов.

В дыму у костра скорчилась одинокая фигура. Древняя согбенная старуха под грудой грязных одеял, потертых и изъеденных молью, больше напоминала старую обезьяну, чем человека. Она не шевелилась, и Робин едва взглянула на это странное существо: ее внимание было обращено в глубину пещеры.

Освещенная последними лучами заходящего солнца, там стояла кровать из грубо обтесанных деревянных шестов, связанных веревками из коры, — кровать в европейском стиле, на ножках, а не африканская циновка для сна. На кровати, под скомканной грязной меховой накидкой, виднелись очертания человеческого тела.

На каменном выступе над кроватью лежала подзорная труба и деревянный футляр из тикового дерева — наподобие того, в котором Зуга держал секстант и хронометр, но старый и поцарапанный; рядом стояла жестяная коробка с вмятинами по сторонам.

Последний раз Робин видела эту жестянку в кабинете дяди Уильяма в Кингс‑Линне. Отец вытащил из нее бумаги, разложил на столе и склонился над ними; очки в стальной оправе сползли на кончик крючковатого носа. Размышляя, он подергивал себя за густую рыжую бороду.

Робин сдавленно вскрикнула, прошмыгнула мимо старухи, сидевшей у костра, и опустилась на колени у грубой кровати.

— Папа! — От волнения голос сорвался. — Папа, это я, Робин!

Меховая накидка не шелохнулась. Робин протянула было руку, но остановилась на полпути.

«Он умер, — горестно подумала она. — Я опоздала!»

Она заставила себя коснуться вонючей груды ветхих мехов. Груда просела, и лишь через несколько секунд Робин поняла, что накидка случайно приняла форму человеческого тела.

Сбитая с толку, Робин повернулась к женщине‑каранга. Та стояла у костра и бесстрастно смотрела на нее. Маленькая Джуба опасливо жалась к дальнему краю площадки.

— Где он? — Робин широко развела руками. — Где Манали?

Женщина опустила глаза. Робин озадаченно посмотрела на нее и перевела взгляд вниз, на нелепую фигуру, скорчившуюся возле костра.

Грудь сжал ледяной обруч, сердце замерло. Робин собрала все силы, заставляя себя шагнуть вперед.

Лицо женщины ничего не выражало. Она не поняла заданного по‑английски вопроса и выжидала с бесконечным африканским терпением. Робин хотела было вновь обратиться к ней, как вдруг живой скелет у крошечного дымного костра начал раскачиваться из стороны в сторону, невнятно напевая дребезжащим старческим голосом нечто вроде магического заклинания.

Прислушавшись, Робин различила шотландский акцент и слова — бессвязные и неразборчивые, они складывались в порядком искаженный двадцать второй псалом:

— Да, я иду долиною смертной тени, но не убоюсь зла…

Пение прекратилось так же внезапно, как началось. Хрупкая фигура перестала раскачиваться и застыла в неподвижности. Женщина наклонилась и бережно, как мать, раздевающая ребенка, откинула меховую накидку с головы и плеч сидящего.

Фуллер Баллантайн весь иссох, лицо его огрубело и покрылось морщинами, как кора старого дуба. Казалось, дым костра въелся в кожу, собрался в складках и покрыл лицо сажей. Волосы на голове и подбородке повылезали пучками, словно от какой‑то отвратительной болезни, а те, что остались, совсем поседели, окрасившись в табачно‑желтый цвет в уголках рта.

Живыми казались только глаза, выпученные и бессмысленные. Робин хватило одного взгляда, чтобы понять: этот человек лишился разума. Фуллер Баллантайн, великий путешественник, миссионер и борец с работорговлей, давно исчез, остался лишь грязный скорчившийся безумец.

— Отец… — Робин не верила своим глазам. Стены пещеры внезапно закачались. — Отец, — повторила она.

Скорченная фигура у костра разразилась пронзительным визгливым смехом, который перешел в бессвязное бормотание. Обрывки английского чередовались с полудюжиной африканских диалектов, голос безумца звучал все яростнее, тонкие бледные руки отчаянно молотили воздух.

— Я грешил против тебя, Боже! — кричал он, вцепившись в бороду скрюченными пальцами и выдирая седые клочья. — Я недостоин служить тебе!

Длинные ногти впились в сморщенную щеку, оставив длинную багровую царапину, хотя казалось, что в иссохшем теле не осталось ни капли крови.

Женщина каранга привычным ловким движением поймала костлявое запястье, удерживая руку. Она осторожно приподняла истощенное тело больного и без видимых усилий перенесла его на деревянную кровать. Фуллер Баллантайн теперь весил не больше ребенка. Одна нога его, закрепленная в импровизированной шине, неестественно торчала вверх.

Робин стояла у костра, опустив голову. Ее трясло. Женщина тронула ее за руку:

— Он очень болен.

Только теперь Робин подавила ужас и отвращение. Помедлив еще мгновение, она приблизилась к отцу и с помощью Джубы и женщины каранга начала осмотр. Привычный профессиональный ритуал помогал овладеть собой. Такого истощенного тела Робин не видела даже в трущобах, у изголодавшихся отпрысков пропитанных джином алкоголичек.

— Еды не хватало, — объяснила женщина, — но и того, что было, он не ел. Пришлось кормить его, как малое дитя.

Робин не совсем поняла, что имеется в виду, и решительно продолжила осмотр.

Кожа несчастного кишела паразитами, в седых лобковых волосах гроздьями висели гниды, тело покрывала корка грязи и засохших нечистот.

Ощупывая живот под торчащими ребрами, Робин ощутила под пальцами твердые очертания расширенной печени и селезенки. Фуллер Баллантайн громко вскрикнул. Припухлость и чрезвычайная болезненность, вне всяких сомнений, указывали на сильную и продолжительную малярию и полное отсутствие лечения.

— Где лекарство для Манали, где умути?

— Кончилось, давно кончилось. — Женщина горестно покачала головой. — Порох и пули для ружья — тоже. Все давно кончилось, а люди перестали приносить еду.

Оставаться в малярийном районе без запасов хинина было равносильно самоубийству. Фуллер Баллантайн знал это как никто другой. Признанный во всем мире эксперт по малярийной лихорадке и ее лечению — как мог он пренебречь собственными настойчивыми советами? Причину Робин поняла, когда заглянула больному в рот, заставив его разжать челюсти.

От болезни почти все зубы сгнили и выпали, горло и нёбо покрылись характерными бляшками. Робин отпустила челюсть, позволяя отцу закрыть изъеденный болезнью рот, и осторожно дотронулась до переносицы, ощутив мягкую податливость кости и хрящей. Сомнений не оставалось: болезнь зашла очень далеко и давно поразила некогда могучий мозг. Сифилис в конечной стадии, потеря рассудка и общий паралич — недуг, неизбежно ведущий к смерти безумца.

Ужас и отвращение Робин быстро сменились состраданием врача, глубоким сочувствием, присущим тем, кто свыкся с человеческим слабостями и легкомыслием и умеет их понимать. Стало ясно, почему отец не повернул назад, когда запас жизненно необходимых лекарств подошел к концу. Полуразрушенный мозг не распознал опасности, которую отец так подробно описывал.

Робин поймала себя на том, что молится. Слова приходили легко, будто сами собой: «Господи, суди его таким, каким он был, суди по его деяниям во имя Твое, не за мелкие грехи, а за великие подвиги. Узри его не жалким и разбитым созданием, а сильным и полным жизни, несущим безропотно долю свою».

Молясь, она приподняла укрывавшую ноги тяжелую накидку, зажмурившись от резкой вони. Джуба с женщиной каранга еле удерживали сопротивлявшееся тело.

Робин осмотрела ноги и поняла еще одну причину, по которой отец остался здесь: он не мог уйти — бедренная кость была сломана в нескольких местах. Возможно, сломалась и хрупкая шейка бедра. Переломы, по‑видимому, не срослись как следует, и грубо сработанная деревянная шина особой помощи не принесла — вероятно, ее наложили слишком туго, и глубокие гнойные язвы разъели тело до самой кости. От них и исходил густой запах разложения.

Доктор поспешно прикрыла отца до пояса. Без лекарств и инструментов она ничего не могла сделать и лишь причиняла больному боль и унижение. Отец вырывался, мотал головой и вопил, как капризный младенец, широко разевая беззубый рот.

Женщина склонилась над ним, подняла темную тугую грудь и сдавила пальцами сосок, потом остановилась и робко, жалобно взглянула на доктора.

Робин поняла. Опустив глаза, она повернулась к выходу из пещеры.

— Я пойду за умути. Вернусь вечером.

Младенческие вопли за спиной сменило тихое довольное причмокивание.

Робин спускалась по крутой тропинке при свете луны и не находила в душе ни стыда, ни гнева. Ее переполняла жалость. Фуллер Баллантайн завершил круг и впал в детство, вот и все. Робин чувствовала горячую благодарность к женщине каранга, искренне поражаясь ее верности и самоотверженности. Сколько же времени она оставалась с отцом после того, как все причины быть вместе исчезли?

Робин вспомнила мать и ее преданность тому же самому человеку, вспомнила Сару и мальчика, терпеливо ожидающих у далекой Замбези. А как упорно стремилась к отцу она сама! Фуллер Баллантайн притягивал столь же мощно, как умел отталкивать.

Взяв Джубу за руку, как ребенка, чтобы успокоить ее и саму себя, Робин торопливо шагала по залитой лунным светом тропинке вдоль берега, с облегчением различая сквозь заросли отблеск лагерных костров. Для обратного пути потребуются носильщики, чтобы нести саквояж с лекарствами, и вооруженные готтентоты для охраны.

Радость длилась недолго: едва Робин ответила на оклик часового и вошла в круг света, от костра поднялась знакомая фигура и шагнула навстречу. Высокий и сильный, с золотистой бородой, брат был красив, как греческий бог, и столь же исполнен гнева.

— Зуга! — ахнула Робин. — Я тебя не ждала.

— Еще бы, — усмехнулся он. — Уверен, что не ждала.

«Ну почему он пришел именно сейчас? — в отчаянии подумала она. — Почему не завтра? Я успела бы вымыть отца, обработать раны… О Господи, ну почему? Зуга никогда не поймет! Никогда! Никогда!»

Робин и ее помощники не поспевали за Зугой. В ночной тьме он с удивительным проворством карабкался по горной тропинке, оставив их далеко позади. За долгие месяцы непрерывной охоты брат достиг великолепной физической формы. Он почти бежал.

Робин не успела предупредить его, да у нее и не нашлось бы слов описать несчастное создание, оставленное в пещере на холме. Она просто сказала:

— Я нашла отца.

Гнев брата мгновенно остыл. Горькие обвинения застыли на языке, во взгляде появилось понимание. Одна из трех целей экспедиции успешно достигнута — найден Фуллер Баллантайн. Перед глазами Зуги наверняка уже маячили восторженные заголовки, в ушах звенели крики мальчишек‑газетчиков на улицах Лондона, складывались первые строки главы с описанием счастливой встречи. Робин впервые в жизни почувствовала, что вот‑вот возненавидит брата. Голосом, холодным как лед, она заявила:

— Не забудь, что это сделала я. Я совершила переход, напала на след и нашла его.

Зеленые глаза брата забегали.

— Конечно, сестренка. — Он кисло улыбнулся. — Кто же такое забудет? И где же он?

— Погоди, я соберу кое‑что.

Зуга дошел рядом с сестрой до подножия холма, но, не в силах дольше сдерживаться, кинулся вперед. На площадке перед входом в пещеру Робин остановилась перевести дух.

Костер ярко пылал, но в глубине бродили неясные тени. Бледный как смерть Зуга застыл у огня, словно на параде, глядя прямо перед собой. В свете костра загорелая кожа приобрела землистый оттенок.

— Ты видел отца? — спросила Робин.

Подавленность и замешательство брата доставляли ей какое‑то болезненное, злобное удовольствие.

— С ним туземная женщина, — тихо процедил Зуга, — в его постели.

— Да, — кивнула Робин. — Он очень болен. Она ухаживает за ним.

— Почему ты меня не предупредила?

— Что он болен?

— Что он стал туземцем.

— Зуга, он умирает…

— Что мы расскажем миру?

— Правду, — спокойно сказала она. — Что он болен и умирает.

— Никогда не упоминай о женщине, никогда. — В голосе брата впервые, сколько Робин его помнила, сквозила неуверенность. Казалось, он с трудом подбирает слова. — Нужно защитить честь семьи.

— Тогда что сказать о болезни, которая его убивает?

Глаза Зуги метнулись к ее лицу.

— Малярия?

— Сифилис. Люэс, французская болезнь, итальянская чума, называй, как хочешь. Он умирает от сифилиса.

Зуга зябко передернул плечами.

— Не может быть.

— Почему же? — спросила Робин. — Он мужчина. Великий человек, но все‑таки мужчина.

Она двинулась мимо брата в глубь пещеры.

— Мне пора заняться делом.

Через час Робин выглянула, но Зуга уже спустился в лагерь. Она провела с отцом остаток ночи и весь следующий день — вымыла его, сбрила кишащие насекомыми волосы на теле, подстригла клочковатую бороду и спутанные седые космы, обработала язвы на ноге. К вечеру Робин обессилела и пала духом. Она слишком часто сталкивалась со смертью и, распознав симптомы ее приближения, догадывалась, что может только облегчить одинокую дорогу, по которой вскоре отправится отец.

Сделав все, что могла, Робин прикрыла измученное тело отца чистым одеялом и нежно погладила мягкие, заботливо подстриженные волосы. Фуллер Баллантайн открыл глаза, бледно‑голубые, как полуденное африканское небо. Последние лучи заходящего солнца проникали в пещеру, загораясь рубиновыми искрами в волосах дочери, склонившейся над отцом.

В пустых глазах больного что‑то шевельнулось, мелькнула тень человека, каким он когда‑то был, губы приоткрылись. Фуллер Баллантайн дважды попытался заговорить и наконец произнес что‑то, так хрипло и тихо, что Робин не расслышала. Она придвинулась ближе.

— Отец?

— Хелен! — послышалось яснее.

При звуке материнского имени к горлу Робин подступили слезы.

— Хелен, — в последний раз выговорил Фуллер Баллантайн, и искра разума в его глазах угасла.

Робин долго сидела рядом, но отец больше не вымолвил ни слова. Имя жены было последней ниточкой, связывавшей его с реальностью, — теперь эта ниточка оборвалась.

Угас последний луч дневного света. Робин оторвала взгляд от отцовского лица и впервые заметила, что с полки на стене пещеры исчезла жестяная коробка.

Уединившись за тонкой стеной из тростника, Зуга торопливо просматривал сокровища из жестяной коробки, используя в качестве стола крышку несессера. Ужас от встречи с отцом давно забылся под впечатлением от найденных сокровищ. Майор Баллантайн понимал, что отвращение и стыд вернутся и ему предстоит принимать трудные решения, для которых понадобится вся сила характера. Возможно, придется использовать авторитет старшего, чтобы заставить Робин согласиться на компромиссный вариант истории поисков Фуллера Баллантайна и положения, в котором он был найден.

В коробке лежали четыре дневника в кожаных и парусиновых переплетах, каждый по пятьсот страниц, заполненных с двух сторон подробными записями и нарисованными от руки картами. Кроме того, там оказалась пачка в двести—триста листов, связанная веревкой из коры, и простой деревянный пенал с отделением для запасных перьев и двумя гнездами для чернильниц. Одна из чернильниц давно пересохла, а перья, очевидно, затачивали много раз, так что от них почти ничего не осталось. Во второй бутылочке вместо чернил была дурно пахнущая смесь жира, сажи и растительных красок, очевидно, состряпанная Фуллером самостоятельно, когда запас готовых чернил подошел к концу.

Последний дневник и большая часть отдельных страниц были исписаны этой смесью. Они выцвели и пачкались, делая написанное еще более неразборчивым, — к тому времени руки Фуллера Баллантайна страдали от болезни не меньше, чем мозг. Первые два дневника были написаны хорошо знакомым мелким и четким почерком, который позже переходил в размашистые кривые каракули, столь же причудливые, как и некоторые мысли. История безумия отца представала во всех отвратительных подробностях.

Листы дневников не были пронумерованы, и даты соседних записей разделялись длительными перерывами, что облегчало Зуге работу. Он читал быстро, привыкнув к этому в годы службы в полковой разведке, где ежедневно просматривал огромное количество донесений, приказов и ведомственных инструкций.

Первые дневники содержали подробные описания пройденной местности, скрупулезные измерения небесных тел, данные о климате и высотах над уровнем моря, дополненные тонкими наблюдениями о характере и обычаях населения. Путевые заметки перемежались жалобами и обвинениями в адрес властей, в частности, директоров Лондонского миссионерского общества и «имперской канцелярии», как Фуллер Баллантайн называл министерство иностранных дел.

Он подробно описывал причины, вынудившие его покинуть Тете и отправиться на юг с плохо снаряженной экспедицией, а затем вдруг посвятил две страницы описанию сексуальной связи с бывшей рабыней из племени ангони, получившей при крещении имя Сара. Фуллер подозревал, что она носит его ребенка и откровенно признавался, что намеренно бросил ее: «Беременная женщина, даже выносливая туземка, затруднит движение экспедиции, а служение Господу не терпит промедления».

Хотя то, что Зуга наблюдал в пещере на вершине холма, должно было подготовить его к откровениям такого рода, майор не мог с этим примириться. Острым охотничьим ножом он вырезал из дневника позорные страницы, скомкал их и бросил в костер, бормоча:

— Старый черт не имел права писать такую грязь.

Еще дважды он находил на страницах дневника сексуальные эпизоды и тщательно их удалял. Дальше почерк автора дневников начал ухудшаться, а четкая логика то и дело сменялась диким бредом и болезненными измышлениями.

Фуллер все чаще провозглашал себя орудием Божьего гнева, разящим мечом, направленным против язычников и безбожников. Откровенно безумные страницы Зуга также предавал огню. Робин еще не спустилась с вершины холма, и до ее возвращения майор торопился уничтожить все позорные свидетельства подобного рода, в уверенности, что, защищая добрую память об отце и его место в истории, он действовал в интересах потомков, старался ради Робин и самого себя, их детей и внуков.

Было жутковато наблюдать, как горячая любовь и сочувствие Фуллера Баллантайна к народам Африки и к самой земле постепенно уступала место жгучей безрассудной ненависти. Он много возмущался народом матабеле, который называл ндебеле или амандебеле: «Эти люди‑львы не признают никакого Бога, питаются полусырым мясом и напитком дьявола, поглощая и то и другое в немыслимых количествах. Их любимое развлечение — пронзать копьями беззащитных женщин и детей. Правит ими самый безжалостный деспот со времен Калигулы, самое кровожадное чудовище после Аттилы».

К другим племенам он относился с не меньшим презрением. «Розви — народ хитрый и скрытный, трусливые и вероломные потомки жадных до золота работорговцев, которых они называют мамбо. Династия мамбо была уничтожена разбойниками ндебеле, их собратьями — шангаанами из Гунгунды и кровопийцами ангони».

Племя каранга, по мнению Фуллера, — сборище «трусов и почитателей дьявола, что засели в пещерах и крепостях на вершинах холмов, творят неслыханные святотатства и оскорбляют всевышнего своими богохульными обрядами, которые совершают в разрушенных городах, где когда‑то правил их Мономотапа».

Упоминание о Мономотапе и разрушенных городах приковало взгляд Зуги. Он с нетерпением стал читать дальше, ожидая найти подробности, но мыслями Фуллера завладели другие идеи, он перешел к теме страданий и жертвенности, столь любимой христианскими проповедниками.

«Благодарю Господа, всемогущего отца моего, за то, что Он избрал меня своим мечом и в знак любви и снисхождения отметил меня. Сегодня утром, проснувшись, я узрел стигматы на ладонях и ступнях, рану на боку и кровоточащие царапины на лбу от тернового венца. Я ощущал ту же сладостную боль, что терзала самого Христа».

Болезнь охватила мозг, поразив центры зрения и осязания. Вера Фуллера Баллантайна превратилась в религиозную манию. Эту страницу и несколько последующих сын также вырезал и бросил в пламя костра.

За бредовыми рассуждениями шли страницы, полные здравого смысла, — болезнь захлестывала мозг и спадала, как прилив и отлив. Следующая запись в дневнике была датирована пятью днями позже сообщения о стигматах. Начиналась она с наблюдений за положением небесных тел в точке неподалеку от того места, где сейчас сидел Зуга, если верить хронометру, который не сверяли почти два года. О стигматах больше не говорилось ни слова — похоже, они исчезли таким же чудом, как и появились. Краткие содержательные записи были сделаны прежним аккуратным почерком.

«Народ каранга исповедует разновидность культа предков, требующую регулярных жертвоприношений. Эти люди чрезвычайно неохотно обсуждают все, что касается этой церемонии и их отвратительной религии. Однако, хорошо владея языком каранга, я сумел завоевать уважение и доверие некоторых туземцев.

Их главное святилище, где стоят идолы предков, находится в месте, которое они называют «гробница царей», а на их языке — «Зимбабве» или «Симбабви», по‑видимому, к юго‑востоку от моего теперешнего местонахождения. Возглавляет богомерзкий культ жрица, которую называют «Умлимо». Когда‑то она жила в самой «гробнице царей», но с приходом разбойников ангони бежала оттуда и скрывается в другом священном месте. Умлимо имеет такое влияние, что даже безбожники ндебеле и кровавый тиран Мзиликази шлют ей дары.

Грязное язычество глубоко укоренилось в умах этого народа, и они упорно отвергают слово Божье, которое я несу. В откровении, ниспосланном мне голосом всевышнего, было сказано, что он избрал меня для похода в цитадель зла, именуемую Симбабви, дабы низвергнуть безбожных идолов — так же, как Моисей, спустившись с горы, низверг и уничтожил золотого тельца. Господь всемогущий также поведал мне, что я избран найти и погубить верховную жрицу зла в ее тайном убежище и разорвать узы, наложенные ею на разум этих людей, дабы они смогли проникнуться словом Христовым».

Зуга быстро перелистывал страницы. Казалось, они написаны двумя совершенно разными людьми — трезвым ученым с четким аккуратным почерком и религиозным маньяком с буйным воображением и трясущейся рукой. Иногда перемена происходила от строчки к строчке, в других местах характер записей оставался постоянным на протяжении нескольких страниц. Зуга читал внимательно, боясь пропустить что‑нибудь важное.

Полдень давно миновал, глаза болели, словно в них насыпали песка. Майор уже не первый час вглядывался в поблекшие страницы, мелко исписанные выцветшими самодельными чернилами.

«Дата: 3 ноября. Положение: 20°05′ северной широты, 30°50′ восточной долготы. Температура 40° в тени. Жара невыносимая. Дождь собирается каждый день и никак не идет. Достиг логова Умлимо».

У Зуги заколотилось сердце: он чуть не пропустил эту краткую строчку — она была втиснута в самый низ страницы. На следующей верх взял безумец:

«Восхваляю Господа, создателя моего, истинного и всемогущего спасителя. Да свершится воля твоя!

Я вошел в гнусный склеп Умлимо и предстал перед ней орудием гнева Господня. И заговорила она голосами Вельзевула и Белиала, Азазела и Велиара и мириада воплощений Сатаны. Однако я стоял неколебимо, вдохновленный словом Божьим, и она замолкла, поняв, что не может совладать со мной. Тогда я убил ее, и отсек ей голову, и вынес на свет. Той же ночью явился ко мне Господь и возвестил: «Иди, верный и возлюбленный слуга мой, и не знай покоя, пока не будут низвергнуты безбожные идолы».

И я поднялся и пошел, ведомый и охраняемый рукой Господа».

Что здесь правда, а что — бред безумца, фантазии больного мозга? Зуга продолжал читать:

«Всемогущий вел меня, пока я не пришел в обитель зла, где почитатели дьявола отправляли свой богомерзкий культ. Слуги мои бежали, убоявшись духов, и даже верный старый Джозеф, никогда прежде не оставлявший меня, не решился проникнуть за каменную стену. Я оставил его, корчащегося от страха, в лесу и прошел один между высокими башнями.

Как и обещал Господь, я нашел там языческие кумиры, убранные цветами и золотом и обагренные кровью жертв. Я низверг и разбил их, и никто не мог противостоять мне, ибо я был мечом Сиона, перстом самого Господа…»

Запись внезапно обрывалась, словно сила религиозного экстаза помешала автору закончить. На последующей сотне страниц никаких упоминаний о городе и золотых идолах не обнаружилось.

Может быть, город и все остальное существовало лишь в воображении безумца, подобно чудесным стигматам на теле?

Зуга вернулся к первой записи, описывавшей встречу отца со жрицей Умлимо, сделал грубый эскиз карты, отметив широту и долготу, и переписал текст своим шифром. Он аккуратно вырезал соответствующие страницы из дневника отца и сжег одну за другой, задумчиво глядя, как они темнеют, скручиваются и вспыхивают ярким пламенем. Потом палкой истолок пепел в пыль и лишь тогда успокоился.

Последний из четырех дневников был заполнен не до конца. Он содержал подробное описание караванного пути, ведущего от «залитых кровью земель, где разбойничают злобные импи Мзиликази», на пятьсот миль к востоку, туда, «где зловонные невольничьи корабли ждут несчастных, переживших опасности этого позорного пути».

«Я прошел по этой дороге до восточных предгорий, — писал Фуллер, — и повсюду находил отвратительные следы караванов, которые готов предъявить миру: белеющие кости и кружащиеся грифы — как часто я встречал их! Найдется ли на этом несчастном континенте хоть один уголок, не опустошенный работорговцами?..»

«Эти откровения заинтересуют сестру», — подумал Зуга, быстро просматривая и помечая следующие записи. Торговле рабами Фуллер Баллантайн посвятил больше ста страниц.

«Сегодня мы поравнялись с караваном невольников, бредущим по холмистой местности на восток. В подзорную трубу я насчитал больше сотни несчастных, в основном подростков и молодых женщин. Хозяева рабов — чернокожие, я не смог разглядеть среди них ни арабов, ни европейцев. Несмотря на отсутствие каких‑либо племенных знаков различия вроде перьев, я не сомневаюсь, что они относятся к народности амандебеле, для которой характерно особое телосложение, и, судя по направлению, происходят из страны, где правит тиран Мзиликази, о чем свидетельствует и оружие — копья с широким лезвием и длинные щиты из бычьих шкур. Двое или трое несли мушкеты.

В настоящий момент караван стоит лагерем не более чем в трех милях от меня и на заре продолжит свой скорбный путь на восток, где, без сомнения, ждут арабские и португальские работорговцы, которые купят несчастных, как скот, и погрузят на суда, чтобы отправить на другой край земли.

Господь говорил со мной, я отчетливо слышал его голос, повелевший спуститься вниз и, подобно мечу его, поразить безбожников, освободить рабов и спасти смиренных и невинных.

Со мной идет Джозеф, мой надежный и верный спутник на протяжении многих лет. Он может стрелять из второго ружья. Меткость его оставляет желать лучшего, но храбрость не подлежит сомнению. Да не оставит нас Господь!»

Следующая запись шла в четвертом дневнике последней:

«Пути Господни чудны и неисповедимы, он возвышает, он и низвергает. Вместе с Джозефом я, как повелел мне Господь, спустился в лагерь работорговцев, и мы вихрем налетели на них, как израильтяне на филистимлян. Богомерзкие язычники обратились в бегство, и казалось, что мы побеждаем, но потом Господь в своей несказанной мудрости покинул нас. Один из неверных налетел на Джозефа, пока тот перезаряжал ружье, и прежде чем я метким выстрелом уложил врага Господня, нечестивец насквозь проткнул Джозефа ужасным копьем.

С именем Божьим на устах я продолжал бой в одиночку, и в страхе перед моим гневом неверные скрылись в лесу, но один обернулся и выстрелил в меня из мушкета. Пуля попала в бедро. Мне чудом удалось скрыться — работорговцы вернулись, чтобы убить меня, но не погнались за мной, и я вернулся в свое укрытие.

Однако положение мое ужасно — я удалил из бедра пулю, но кость сломана и я навсегда останусь калекой. Кроме того, я потерял оба ружья: одно осталось лежать вместе с Джозефом, другое я не оставил, будучи не в силах нести. Я послал за ружьями женщину, но работорговцы уже забрали их.

Носильщики, видя мое состояние и зная, что я не могу им помешать, все до одного разбежались, но прежде разграбили лагерь и унесли все ценное, включая ящик с медикаментами. Со мной осталась только женщина. Сначала я сердился, когда она прибилась к экспедиции, но теперь вижу в этом промысел Божий, ибо она, хоть и язычница, своей верностью и преданностью превосходит всех, не считая покойного Джозефа.

Что может человек в этой жестокой стране без ружья и хинина? Не урок ли это для меня и моих потомков, урок, преподанный самим Господом? Способен ли белый человек выжить здесь? Не останется ли он навсегда чужим, станет ли Африка терпеть его, когда он потеряет оружие и лекарства?»

Запись завершалась горестным воплем:

«О Боже, неужели все было напрасно? Я пришел, чтобы нести слово твое, но никто меня не слушал. Я пришел, чтобы обратить грешников, но не изменил ничего. Я пришел проложить дорогу христианству, но ни один христианин не последовал за мной. Молю тебя, Господи, яви мне знак, скажи, что путь мой был верен, а цель — истинна!»

Зуга откинулся назад, закрыв лицо руками. Глаза жгло не только от усталости — он был глубоко тронут. Фуллер Баллантайн легко вызывал ненависть к себе, но презрения не заслуживал.

Робин тщательно выбрала место — на берегу отдаленного бочажка в сухом русле, скрытого от посторонних глаз, — и время, знойный полдень, когда солдаты и носильщики мирно храпели в тени. Фуллеру доктор дала пять капель драгоценной опийной настойки, чтобы утихомирить, и оставила на попечении женщины каранга и Джубы, а сама спустилась с холма к брату.

За десять дней, прошедших с появления Зуги, они едва перемолвились парой слов. Майор ни разу не наведывался в пещеру, и Робин видела его лишь раз, когда спускалась в лагерь за продуктами. Получив через Джубу записку с требованием вернуть бумаги отца, Зуга тут же прислал носильщика с жестяной коробкой. Такая поспешность вызывала подозрение. Взаимное недоверие росло, отношения брата с сестрой ухудшались, и поговорить нужно было немедленно, пока они не рассорились окончательно.

Зуга ждал, как она и просила, у болотца с зеленой водой, в редкой тени дикой смоковницы, и курил самодельную сигару из местного табака. Увидев сестру, он вежливо приподнялся, но взгляд остался настороженным.

— У меня мало времени, милый братец, — ласково начала Робин. Зуга мрачно кивнул. — Отца нельзя оставлять надолго. — Она замялась. — Не хотелось просить тебя подниматься на холм, раз тебе так неприятно. — В глазах брата сверкнули зеленые искры, и она поспешно продолжила: — Нужно решить, что делать дальше, не сидеть же здесь до бесконечности!

— Что ты предлагаешь?

— Отец чувствует себя намного лучше. Я подавила малярию хинином, а другая болезнь… — запнулась Робин, — поддается лечению ртутью. Меня всерьез беспокоит только его нога.

— Ты говорила, что он умирает, — спокойно напомнил Зуга.

Робин, не выдержав, фыркнула:

— Что ж, сожалею, что приходится тебя разочаровывать.

Лицо Зуги превратилось в бронзовую маску. С трудом сдерживая ярость, он хрипло процедил:

— Это недостойно тебя.

— Прости, — виновато потупилась она, потом глубоко вздохнула. — У отца сильный организм, он борется, а еда, лекарства и хороший уход сотворили чудеса. Думаю, если вернуть его в цивилизованный мир и доверить опытному хирургу, можно было бы вылечить язвы на ноге и даже срастить кость.

Майор долго молчал. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь глаза выдавали борьбу чувств, происходившую в душе. Наконец он заговорил:

— Отец сошел с ума, ты сможешь исцелить его разум?

— Нет. — Робин покачала головой. — Тут все плохо, но при заботливом уходе в хорошей больнице можно вылечить тело, и он проживет еще много лет.

— Зачем? — спросил Зуга.

— Ему будет хорошо, он будет счастлив.

— И весь мир узнает, что наш отец, великий Фуллер Баллантайн, сумасшедший сифилитик? Не будет ли милосерднее оставить легенду незапятнанной? Или даже приукрасить ее, а не тащить обратно несчастное существо, больное и безумное, чтобы над ним потешались все враги!

— Для того ты и подчистил дневники? — Голос Робин звучал необычно резко, даже в ее собственных ушах.

— Опасное обвинение. — Зуга тоже терял контроль над собой. — Ты можешь это доказать?

— Зачем доказывать, я и так знаю.

— Он все равно не может идти с нами, — сменил тему Зуга.

— Сделаем носилки. — Она пожала плечами. — Носильщиков у нас предостаточно.

— Куда ты предлагаешь идти? Обратного пути через горы он не переживет, а дорога на юг не отмечена на карте.

— У отца в дневнике обозначен путь невольничьих караванов, он ведет прямо к побережью…

— А как же экспедиция? — перебил Зуга.

— Мы ставили целью отыскать Фуллера Баллантайна и представить отчет о работорговле, — отчеканила Робин. — Отец успешно найден, а фактов для отчета на дороге к побережью наберется предостаточно… Ах да, извини, я забыла про золото и слоновую кость. Это ведь самая главная цель, не так ли, дорогой братец?

— У нас есть обязательства перед попечителями, — упрямо нахмурился брат.

— И никаких обязательств перед несчастным больным человеком? — Робин театральным жестом указала на холм и топнула ногой, что было уже лишнее. Совсем выйдя из себя, она заорала: — Поступай как знаешь, а я забираю отца и отправляюсь на побережье, прямо сейчас!

— Нет, не забираешь!

— Да чтоб ты провалился, Моррис Зуга Баллантайн! Пошел к черту!

Ругательство доставило ей мрачное удовлетворение. Робин резко развернулась и зашагала прочь, увязая в песке длинными ногами в обтягивающих брюках.

Через два дня Робин была готова выступать. После ссоры у реки брат общался с ней с помощью записок, очевидно, чтобы в будущем иметь письменное оправдание своих действий.

Запрет брать с собой больного сопровождался полудюжиной аккуратно пронумерованных причин, по которым Робин следовало остаться. Она ответила коротким решительным отказом. После этого в маленькой потной ручке Джубы прибыло еще одно послание, составленное в высокопарных выражениях и предназначенное, как с горечью поняла Робин, главным образом для будущих читателей.

«Раз уж ты с такой настойчивостью придерживаешься своего безумного решения…» — начинал брат, далее предлагая ей взять с собой в качестве охраны весь отряд готтентотских мушкетеров, за исключением сержанта Черута, который выразил желание остаться с майором. Солдаты с капралом во главе должны были, как гласило письмо, «в целости и сохранности доставить тебя и твоего пациента на побережье и защитить в пути от любых опасностей».

Брат настаивал, чтобы Робин забрала с собой почти всех носильщиков. Себе он оставлял пятерых, не считая четырех оруженосцев — Мэтью, Марка, Люка и Джона.

Он отдавал сестре винтовку «шарпс» и все оставшиеся припасы, за исключением «определенного количества пороха и пуль, а также медикаментов, необходимых для выполнения дальнейших задач экспедиции, которые имеют первостепенное значение».

В заключение майор заново повторял все аргументы в пользу того, чтобы оставить отца в пещере на холме, и еще раз просил Робин пересмотреть свое решение. Она избавила его от необходимости снимать копию, просто вернув письмо с припиской: «Мое решение твердо. Я отправляюсь к побережью завтра на рассвете». В конце Робин поставила дату и расписалась.

На следующее утро, до восхода солнца, майор прислал на холм людей и носилки из тонких стволов дерева мопане, скрепленных сыромятными кожаными ремнями. Ложе носилок было сплетено из тех же ремней, нарезанных из кожи только что убитой антилопы. Чтобы беспокойный больной не вывалился, его пришлось привязать.

Доктор шла рядом с носилками, успокаивая безумного старика. Готтентотская охрана и носильщики ждали внизу, готовые выступать. Майор стоял чуть поодаль, на лице его не отражалось никаких чувств. Робин шагнула к нему.

— Теперь, милый братец, мы лучше знаем друг друга, — хрипло проговорила она. — Нам трудно ужиться вместе — не слишком удавалось раньше и едва ли удастся в будущем, но это не значит, что я тебя не уважаю… а люблю я тебя даже больше, чем уважаю.

Зуга вспыхнул и отвел взгляд Робин предполагала, что ее слова вызовут лишь неловкость.

— Я проверил, — сухо сказал он, — у тебя сто фунтов пороха, это даже больше, чем понадобится.

— Ты не хочешь попрощаться с отцом?

Он натянуто кивнул и подошел к носилкам, избегая смотреть на женщину машона, стоявшую рядом.

— До свидания, сэр, — официально кивнул он, наклонившись к Фуллеру Баллантайну. — Желаю вам быстрого безопасного путешествия и скорейшего выздоровления.

Сморщенное беззубое лицо повернулось к Зуге. Сероватый свет зари отражался на бритой голове бледными фарфоровыми отблесками, глаза, живые и подвижные, как у птицы, безумно сверкали.

— Господь мой пастырь, и не убоюсь зла, — чуть различимо прошамкал больной.

— Так точно, сэр, — серьезно кивнул майор, молодцевато отдавая честь, — в этом не может быть никаких сомнений.

Отступив на шаг, Зуга кивнул туземцам, и носилки двинулись навстречу бледному желто‑оранжевому восходу.

Брат и сестра в последний раз стояли бок о бок, глядя на проходящую колонну. Прошли последние носильщики, рядом осталась только маленькая Джуба, и Робин порывисто обняла брата, пристально вглядываясь ему в глаза.

— Не могу поверить, — воскликнула она, — неужели мы так и расстанемся?

На мгновение плечи майора обмякли, но он снова чопорно выпрямился.

— Это не прощание, — буркнул он. — Я последую за тобой, как только выполню то, что необходимо. Мы снова встретимся.

Робин бессильно опустила руки, отстраняясь.

— Ну что ж, тогда до встречи, — печально кивнула она; брат упорно не проявлял душевной теплоты. — До встречи, — повторила она и пошла прочь.

Джуба двинулась следом за ней, догоняя караван.

Зуга стоял, прислушиваясь к стихающему пению носильщиков. Вскоре тишину нарушал лишь сладкоголосый хор африканских птиц, приветствующих новую зарю, да отдаленные завывания гиен.

В душе майора боролись противоречивые чувства. Он ощущал вину за то, что отпустил сестру, пусть даже с хорошим сопровождением, в опасный путь к побережью, и в то же время переживал, что ее отчет прибудет в Лондон первым. Между тем точность записей в дневниках старого Баллантайна весьма сомнительна, и еще неизвестно, можно ли на них полагаться. Однако сильнее всего было радостное облегчение: теперь он наконец отвечает только за себя и может не оглядываясь идти так далеко, как позволят крепкие ноги и несгибаемое упорство.

Он встряхнулся, скидывая с плеч груз вины и сомнений, и, полный радужных надежд, вернулся в покинутый лагерь, где ждал сержант Черут.

— От твоих улыбок дети плачут, — усмехнулся майор, — а уж от хмурой физиономии… Что тревожит тебя на сей раз, о, грозный истребитель слонов?

Маленький готтентот раздраженно кивнул на тяжелый металлический ящик, в котором хранились парадный мундир и шляпа.

— Ни слова больше, сержант, — предостерег Зуга.

— Носильщики жалуются, они так долго несли его…

— И понесут к воротам самой преисподней, если я захочу! — Сверкнув глазами, майор обернулся к кучке людей: — Сафари! — Мы выступаем!

Зуга был готов к существенным расхождениям между координатами, указанными в заметках отца, и теми, что он вычислял сам. При астрономических наблюдениях несколько секунд ошибки хронометра дают разницу во много миль, а потому майор не спешил радоваться, когда характерные детали ландшафта, попадавшиеся на пути, с невероятной точностью соответствовали картам, скопированным с дневников отца. Однако с каждым новым переходом сомнений оставалось все меньше: Умлимо и разрушенный город существуют на самом деле и находятся всего в нескольких днях пути.

Окружающая местность радовала глаз, хотя по мере продвижения на юго‑запад по постепенно снижающемуся плоскогорью жара нарастала. Стояли последние дни долгого сухого сезона, увядшие травы золотились цветом спелой пшеницы, а деревья окрасились сотней разных оттенков, от красного и фиолетового до нежно‑абрикосового. Многие совсем скинули листву и вздымали к небу старчески искривленные голые ветви, словно вымаливая милосердный дождь.

Величественные нагромождения серебристых кучевых облаков стали теперь пурпурными и свинцово‑серыми, каждый день угрожая пролиться тропическим ливнем. Издали доносились чуть слышные раскаты грома, а по вечерам низко над горизонтом мелькали молнии, словно далеко на востоке сошлись в битве могучие воинства.

Стада крупной дичи стягивались к самым глубоким речным руслам и еще не иссякшим родникам, и численность диких животных поражала воображение. В одном из стад Зуга насчитал тридцать два жирафа, от матерого самца, почти черного от старости, чья голова поднималась над верхушками деревьев, до светло‑бежевых пятнистых детенышей с непропорционально длинными ногами, скакавших прочь характерным, враскачку, галопом, задирая длинные хвосты с кисточками на конце.

На открытых местах встречались целые семейства носорогов. Самки подгоняли детенышей, толкая их в бок мордой, над которой торчал тонкий изящный рог. Тысячные стада капских буйволов сплошной черной массой текли по лесным прогалинам, облака светлой пыли вздымались к небу, словно пар от вулканической лавы.

Хватало тут и слонов — не было ни дня, чтобы охотники не наткнулись на свежий след. Через лес проходили настоящие дороги, слоны валили высокие деревья или, оставляя стоять, сдирали всю кору, и голые стволы истекали свежим соком. Земля была усыпана изжеванными ветками и пучками свежих, только начинающих вянуть листьев; огромные кучи волокнистого помета вздымались, как башни, — в них азартно рылись бабуины и упитанные коричневые фазаны в поисках полупереваренных орехов и других лакомых кусочков.

Ян Черут поднял голову от следа и задумчиво произнес:

— Большой самец, тяжело ступает на передние ноги. Клыки первый сорт, клянусь невинностью моей сестры.

Зуга не мог устоять перед соблазном.

— Ставка проспорена много лет назад, — вздыхал он, — но, пожалуй, придется рискнуть.

Вечером, отпилив бивни и спрятав в тайник, охотники забирали с собой в лагерь лишь огромное кровоточащее сердце. Оруженосцы несли на шесте кусок сырого мяса весом в сорок фунтов — пиршество для всего отряда. Из‑за охоты экспедиция продвигалась медленно и не всегда по прямой, однако Зуга день за днем замечал на пути все новые ориентиры, указанные отцом.

Понимая, что цель близка, Зуга отказался преследовать трех больших слонов, что глубоко разочаровало Яна Черута.

— Никогда не бросай хорошего слона и охочую бабенку, — печально бормотал он, — кто знает, когда они попадутся в следующий раз.

Он не знал, чего ищет майор, и был немало озадачен. Зуга частенько ловил на себе испытующий взгляд живых узких глаз, однако готтентот дипломатично избегал прямых вопросов и в ответ на приказ майора бросить свежий след ограничился ворчанием.

Зато теперь заартачились носильщики. Возможно, старый Каранга упоминал об ужасной Умлимо у лагерного костра, а может быть, эти легенды давно передавались из уст в уста, хотя почти все нанятые туземцы были родом из долины Замбези, расположенной в сотнях миль к северу. Зуга достаточно изучил Африку и больше не удивлялся непостижимым, почти телепатическим, познаниям аборигенов о дальних местах и событиях. Как бы то ни было, впервые за много месяцев носильщики начали жаловаться на усталость и колючки в ногах.

Майор разгневался, подумывая о том, чтобы освежить в их памяти свое прозвище Бакела, то есть «кулак», однако понимал, что нежелание туземцев приближаться к гряде голых холмов на горизонте лишний раз подтверждает, что экспедиция идет по горячему следу.

Ночью он присел с сержантом в сторонке и стал объяснять, что к чему. Морщинистое желтое лицо болезненно исказилось.

— Nie wat! Ik lol nie met daai goed nie! — В суеверном ужасе маленький готтентот невольно перешел на голландский жаргон. — Ни за что! В такие дела я не лезу, — повторил он, спохватившись, по‑английски.

Зуга насмешливо улыбнулся ему через пламя костра.

— Не узнаю тебя, Ян Черут. Ты же с голой задницей бежишь на раненого слона и отгоняешь его шляпой.

— Слоны — другое дело, — мрачно возразил Ян Черут, — а вот колдовство… — Внезапно он приободрился и весело прищурился, как озорной гном. — Все равно кто‑то должен остаться с носильщиками, а то они растащат все добро и сбегут домой.

Зуга оставил людей в лагере у маленькой мутноватой лужи в часе ходьбы от ближайшего гранитного холма. Рано утром, когда на земле еще лежали длинные тени, а трава не высохла от росы, он наполнил водой эмалированную флягу, смочив ее толстую войлочную обшивку, подвесил на пояс полный кисет с порохом, мешок с провизией и зашагал вперед с тяжелым слоновым ружьем на плече.

Впереди высились купола из жемчужно‑серого гранита, гладкие, как колено, полностью лишенные растительности. Майор с замирающим сердцем взбирался по редколесью, размышляя о предстоящей задаче.

С каждым шагом холмы, казалось, поднимались все выше, ущелья между ними становились глубже и опаснее, колючий кустарник забивал расселины все плотнее. По этим непроходимым местам можно было блуждать месяцами, у отца хотя бы был проводник… Однако в конце концов все оказалась настолько просто, что Зуга разозлился на себя за несообразительность.

«Даже Мзиликази, кровавый тиран, шлет ей свои дары», — писал отец в дневнике.

Глазам внезапно открылась ровная вытоптанная дорога, на которой могли свободно разойтись два человека. Путь уверенно устремлялся с запада в лабиринт гладких гранитных холмов. Несомненно, именно здесь проходили посланцы короля матабеле.

Поднявшись на первый пологий склон, дорога неожиданно углубилась в ущелье между скалами и, сузившись, запетляла среди огромных гранитных валунов. По сторонам рос густой кустарник: колючие ветви тесно сплелись над дорогой, образуя полутемный туннель, по которому приходилось пробираться пригнувшись.

Ущелье было таким глубоким, что на его дно не проникали лучи солнца, но от нагретых гранитных стен шел жар, как от открытой печи. Зуга взмок, пот холодными каплями щекотал бока. Кустарник постепенно стал реже, ущелье сузилось, сжатое сходящимися скальными стенами. В этих воротах, созданных самой природой, горстка воинов с копьями могла бы сдерживать целый полк. Высоко над головой, на уступе скалы, виднелась небольшая крытая листьями сторожевая хижина, в неподвижный знойный воздух отвесно подымался голубой дымок сигнального костра, однако никаких признаков часового не наблюдалось.

Майор оперся на ружье и перевел дух, украдкой осматривая утесы в поисках врагов, готовых осыпать незваного гостя градом камней. В раскаленном ущелье царила тишина, не слышалось ни пения птиц, ни стрекотания насекомых, и это подавляло сильнее, чем невыносимая жара. Зуга запрокинул голову и громко крикнул вверх, в сторону сторожевой хижины. Эхо запрыгало по скалам, затем стихло до смущенного шепота и сменилось той же зловещей тишиной. «Последним белым человеком, прошедшим по этой дороге, был «Меч Господень» собственной персоной, и шел он далеко не с добрыми намерениями», — с горечью подумал Зуга. Едва ли того, кто следует за ним, встретят как героя.

Майор закинул ружье за плечо и двинулся к гранитным воротам. Что бы ни поджидало за ними, оставалось лишь идти вперед. Узкий проход был выстлан хрустящим серым песком с крупинками слюды, которые сверкали, как алмазы, даже в сумраке. Коридор плавно изгибался, не позволяя видеть ни входа, ни того, что впереди. Зуге захотелось ускорить шаг: место чересчур походило на западню, и он сдерживался, чтобы походкой не выдать страха и нерешительности.

За поворотом гранитные стены широко раздвигались. С одной стороны по гранитному утесу струился небольшой ручеек, с тихим журчанием вливался в естественный каменный бассейн и, переполняя его, бежал дальше. Зуга вышел из каменного прохода и огляделся. Перед ним расстилалась уютная долина в полмили шириной и примерно вдвое длиннее. Берега ручья поросли свежей зеленой травой.

В середине долины сбились в кучку хижины, аккуратно крытые листьями, поблизости ковырялись в земле несколько тощих кур. Майор спустился по склону к деревне. Все жилища были покинуты, но совсем недавно — даже каша в горшках не остыла.

Три самые большие хижины оказались битком набитыми сокровищами — кожаными мешками с солью, железными инструментами и оружием, слитками красной меди и грудами небольших слоновьих бивней. Очевидно, это и были дары, предназначенные оракулу, — подношения богам дождя, плата за проклятие, наложенное на врага, или за смягченное сердце кокетки.

Отсутствие запоров и охранников убедительно свидетельствовало о власти Умлимо и ее вере в собственное могущество. Однако если верить дневнику Фуллера Баллантайна, «грязная полуночная ведьма», как он ее называл, была давным‑давно мертва и ее разбитый череп, обглоданный гиенами, выбелило жаркое африканское солнце.

Пригнувшись, Зуга вышел через низкую дверь последней хижины на солнечный свет. Он снова окликнул, но не получил ответа. Люди здесь безусловно обитали, и много, но вступить с ними в контакт и выяснить точное местонахождение «гробницы царей» было не так‑то просто.

Опершись на длинное ружье, майор окинул взглядом крутые скалы и заметил тропу. Дорога, проходившая сквозь деревню, тянулась по долине, затем по дальнему склону и обрывалась у гранитного утеса, где виднелось отверстие пещеры, рассекавшее основание скалы узкой горизонтальной щелью, похожей на лягушачий рот.

Зуга вкарабкался по пологому склону к пещере. Мешок с провизией и флягу он оставил в деревне и шел налегке, рослый и гибкий. Его борода золотилась на солнце, и ни один тайный наблюдатель не сомневался, что это вождь и великий воин, достойный уважения.

Наверху он остановился — не от усталости, подъем был вовсе не тяжел, — чтобы осмотреться. Устье пещеры достигало в ширину ста шагов, а до потолка можно было дотянуться рукой. Дальше дорогу перекрывала стена из обтесанных гранитных блоков, пригнанных друг к другу так плотно, что между ними нельзя было просунуть лезвие ножа. Стену явно строили умелые каменщики, но в незапамятные времена: кое‑где блоки обрушились и валялись грудами, открывая темные проходы.

Тропа вела в один из таких провалов и исчезала во мраке. Вход выглядел не слишком гостеприимно. Если войти, свет останется у него за спиной, а глаза не успеют привыкнуть к темноте. Что, если внутри поджидает воин с топором или копьем? Вглядываясь в зловещую тьму, майор почувствовал, что его первоначальный энтузиазм остывает. Он сложил ладони рупором и выкрикнул на языке матабеле:

— Я пришел с миром!

Ему ответили почти сразу. Тоненький детский голосок прозвучал прямо за плечом, совсем рядом.

— Белый — цвет траура и смерти, — послышались слова на том же языке.

Майор в замешательстве огляделся. Никого. Сердце тревожно заколотилось. Долина за спиной была пустынна и безмолвна — ни человека, ни животного. Казалось, голос исходит из воздуха.

У Зуги пересохло во рту, от страха вдруг зачесалось все тело. Внезапно с утеса над головой раздался другой голос:

— Белый — цвет войны.

На сей раз это был голос древней старухи, скрежещущий и пронзительный. Зуга поспешно задрал голову — склон утеса был голым и гладким. Сердце колотилось в груди, как птица в клетке, горло сжалось от страха.

— Белый — цвет рабства, — прозвенел над головой мелодичный девичий голос, нежный и текучий, как журчание ручейка.

«И заговорила она голосами Вельзевула и Белиала, Азазела и Велиара, всего мириада воплощений Сатаны», — писал отец. Зуга почувствовал, как его ноги наливаются свинцом от суеверного ужаса.

— Белый орел низверг каменных соколов! — загрохотал в пещере густой бас, гулкий, как рев быка.

Зуга набрал в грудь побольше воздуха, чтобы овладеть непокорным телом. Память воскресила воспоминания детства — брайтонский пирс воскресным августовским днем; вцепившись в руку дяди Уильяма, мальчик зачарованно смотрит на фокусника, который оживил куклу, и та говорит тоненьким писклявым голоском, а ей кто‑то отвечает из коробки, в которой не уместится даже кролик…

Зуга расхохотался — так громко и раскатисто, что сам себе удивился.

— Оставь свои фокусы для детей, Умлимо. Я пришел с миром, чтобы говорить с тобой, как мужчина.

В темноте за обрушенной стеной послышался легкий шелест. Шаги босых ног по каменному полу?

— Смотри, Умлимо! Я иду без оружия.

Он отстегнул кисет с порохом и бросил к ногам, потом положил сверху слоновое ружье. Затем, выставив напоказ пустые ладони, шагнул к провалу и переступил порог.

В ушах загремел грозный рык леопарда. Дикий и яростный, звук вселял ужас, но на этот раз майор не дал себя обмануть, даже не сбился с шага. Пригнувшись под козырьком, он вошел в пролом и выпрямился по другую сторону стены.

С минуту он подождал, пока глаза привыкнут к темноте, чтобы различать хотя бы стены. Ни голоса, ни звериный рев больше не раздавались. Где‑то впереди, в глубине, виднелся слабый огонек, который помогал обходить груды щебня и упавших камней, что местами почти доставали до низкого потолка. Огонек становился все ярче — Зуга понял, что это солнечный луч, бьющий из потолка сквозь узкую трещину.

Взглянув вверх, он оступился и выставил руку, но коснулся не камня, а чего липкого и податливого. Раздался треск, что‑то посыпалось. С трудом удержавшись на ногах, Зуга пригляделся. С пола таращил пустые черные глазницы человеческий череп, скулы которого обтягивала высохшая, как пергамент, кожа.

Зуга содрогнулся. То, что он принял за кучу камней и щебенки, было на самом деле грудой человеческих останков. Горы высохших трупов громоздились до самого потолка, перегораживали проходы, заполняли самые глубокие впадины. Сквозь разрывы темной высохшей кожи и сгнившие лохмотья одежды тускло белели кости.

«Мерзостный склеп» — так писал об этом месте Фуллер Баллантайн.

Зуга брезгливо обтер руку, коснувшуюся мертвой плоти, и снова двинулся на свет. Через несколько шагов он ощутил запах дыма и человеческого жилья и еще какой‑то запах: сладковатый, похожий на мышиный, но трудно определимый. Пол пещеры уходил вниз. Обогнув скалистый уступ, Зуга увидел впереди небольшой природный амфитеатр с полом из гладкого гранита.

В центре площадки горел небольшой костер. Пахучий дым наполнял воздух пряным ароматом и медленной спиралью поднимался к трещине в гранитном потолке, клубясь в луче света молочной голубизной. В дальней стене виднелись и другие проходы, ведущие в глубь горы, но внимание Зуги было приковано к женщине, сидевшей у огня, поджав ноги.

Не сводя с нее глаз, майор неторопливо спустился на дно каменного амфитеатра.

Женщина у костра, молодая и гибкая, совсем не походила на «грязную ведьму». Такой прекрасной женщины Зуга не встречал ни в Африке, ни в Индии, ни в северных странах. Гордо посаженная голова красовалась на длинной царственной шее, как черная лилия на стебле. Черты лица напоминали древнеегипетские скульптуры — прямой тонкий нос и огромные миндалевидные глаза над высокими скулами. Зубы были мелкими и ровными, линия губ вызывала в памяти створки пурпурной морской раковины. Стройное обнаженное тело, длинные ноги и тонкие изящные руки с розовыми ладонями, небольшие высокие груди идеально сферической формы. Узкая талия переходила в круглые бедра и упругие ягодицы, повторяя изгибы венецианской вазы. Широкий треугольник лобковых волос рассекала глубокая впадина, и оттуда, словно крылья экзотической бабочки, появляющейся на свет из мохнатой куколки, бесстыдно выглядывали малые губы.

Зуга приблизился к костру. Женщина устремила на пришельца бездонные темные глаза и грациозно повела тонкими длинными пальцами. Зуга покорно опустился на корточки напротив.

Женщина подняла стоявший рядом калебас и плеснула немного молока в глиняную чашу, потом отставила сосуд из выдолбленной тыквы в сторону. Зуга ожидал, что она предложит чашу ему, но женщина не шевельнулась, продолжая смотреть на него загадочным взглядом.

— Я пришел с севера, — нарушил молчание Зуга. — Люди зовут меня Бакела.

— Твой отец убил ту, что была до меня, — произнесла женщина.

Точеные губы едва шевелились, но сила и глубина голоса свидетельствовали о навыках опытного чревовещателя. Казалось, умолкшие звуки еще долго висели в воздухе, и майор понял, кто говорил с ним голосами ребенка и девушки, воина и дикого зверя.

— Он был болен, — ответил Зуга.

Он не стал спрашивать, откуда жрице известно, чей он сын, однако понял, что Умлимо — наследственная должность. Титул верховной жрицы передается от матери к дочери из поколения в поколение, и эта великолепная женщина — нынешняя его носительница.

— Болезнь в крови лишила отца рассудка. Он не ведал, что творит, — объяснил Зуга.

— Так говорило пророчество.

Звуки голоса жрицы отразились от стен пещеры и угасли; на долгие минуты наступила тишина. Женщина не шелохнулась.

— Вот это… — наконец произнес майор, указывая на покрытые пылью останки, — кто они, что с ними случилось?

— Народ розви, — ответила женщина, — они умерли от огня и дыма.

— Кто принес огонь?

— Черный бык с юга — ангони.

Зуга молчал, представляя себе страшные картины — толпы людей бегут как дичь перед загонщиками, пробираясь в убежище, в святое место; женщины прижимают к груди младенцев, оглядываясь туда, где колышутся кисточки на кожаных щитах воинов‑амадода и высокие перья их головных уборов; беглецы лежат в темноте и прислушиваются к стуку топоров и крикам осаждающих, которые рубят деревья и сваливают их у входа в пещеру. Потом треск пламени, удушливые клубы дыма, вопли умирающих, а снаружи, по ту сторону деревянной баррикады, превратившейся в стену огня и дыма, — крики и смех вражеских воинов.

— Пророчество говорило и об этом, — произнесла Умлимо и снова замолчала.

В тишине раздался еле слышный шелест, словно сухой лист прошуршал по черепице крыши. Зуга обернулся.

Из темной глубины пещеры вытекало что‑то черное, похожее на ручеек крови. Медленно приближаясь, оно отражало свет костра множеством мелких искорок. У Зуги мурашки побежали по коже. Раздувая ноздри, он глубоко вдохнул тот же сладковатый мышиный запах, который ощущал и раньше, но только сейчас узнал.

Это был запах змеи.

Майор застыл от ужаса. Змея была толщиной с руку и такая длинная, что хвост ее терялся в дальних закоулках пещеры. Между тем голова чудища скользнула в круг оранжевого света. Чешуя блестела, как цветное стекло, глаза, лишенные век, смотрели на гостя немигающим взглядом. Безгубый рот раскрылся в зловещей улыбке, и из него, подрагивая, выглянул черный шелковистый язык, впитывая запах человека.

— Боже милостивый! — хрипло прошептал майор, опуская руку на рукоять охотничьего ножа, висящего у пояса.

Умлимо по‑прежнему не шевелилась.

Страшная голова оторвалась от камня и опустилась в чашу с молоком.

Мамба, черная мамба, самая ядовитая из змей! От ее укуса умирают быстро, но в таких муках, которые страшнее всех кошмаров. Зуга понятия не имел, что мамба способна вырасти до таких размеров. Змея пила молоко, а часть ее длинного тела все еще скрывалась в сумраке пещеры.

Внезапно чудовищная рептилия подняла голову, повернулась к Умлимо и заструилась вперед. По сверкающему телу пробегали мелкие волны, заканчиваясь у широкой приплюснутой головы. Трепещущим черным языком мамба коснулась обнаженного колена женщины. Казалось, она, словно слепец тростью, нащупывает себе путь вдоль бедра. Слегка лизнув набухшие половые губы, змея приподнялась над животом, над грудями, облизывая по пути гладкую маслянистую кожу, затем обвилась вокруг шеи, скользнула вниз и наконец остановилась, вытянув голову вперед и слегка покачиваясь. Холодный неподвижный взгляд снова остановился на пришельце.

Зуга облизнул пересохшие губы и выпустил рукоять ножа.

— Я пришел искать мудрости, — хрипло сказал он.

— Я знаю, чего ты ищешь, — ответила Умлимо. — Но ты найдешь больше, чем ищешь.

— Кто меня поведет?

— Иди за маленьким искателем сладостей в кронах деревьев.

— Не понимаю, — нахмурился Зуга, не сводя глаз с огромной змеи.

Умлимо не ответила, очевидно, предлагая ему самому поразмыслить над ее словами, однако в голову ничего не приходило. Тем временем у Зуги возник еще один вопрос, но тут в темноте послышался шелковистый шорох. Майор испуганно привскочил: мимо него скользнула еще одна змея.

Еще одна мамба, гораздо меньше первой, не толще большого пальца, а длиной в человеческий рост, подняв прямую, как стрела, переднюю часть тела, продвигалась на хвосте к стоящей на коленях женщине с причудливым живым ожерельем.

Женщина не шелохнулась, и змея остановилась возле нее, слегка покачиваясь из стороны в сторону и постепенно опускаясь, пока не коснулась языком трепещущего черного языка огромной мамбы, обвившей шею жрицы. Змея поменьше снова скользнула вперед, виток за витком обвиваясь вокруг тела первой змеи — так матрос обматывает шкот вокруг мачты. При каждом обороте виднелся пульсирующий белый живот, покрытый узкими чешуйками.

Ни женщина, ни гигантская мамба не шевелились, устремив неподвижные глаза на бледное зачарованное лицо гостя. Тонкое светлое тело второй змеи начало колебаться, ритмично и чувственно, то разжимая, то сжимая кольца вокруг толстого тела первой. До Зуги наконец дошло, что это самец и самка.

На брюхе самца на расстоянии двух третей длины находились удлиненные щитки, прикрывавшие генитальный карман. По мере того как возбуждение самца нарастало, они раздвинулись, и наружу показался пенис, цветом и формой похожий на цветок ночного кактуса, — бледно‑сиреневый колокольчик, сияющий влажным шелковым блеском.

Самец настойчиво ласкал огромное темное тело, и наконец его усилия были вознаграждены. Самка пошевелилась, толстый белый живот, уступая, стал мягко пульсировать, щитки раскрылись. По телу самца пробежала дрожь, он вытянулся, белые чешуйчатые животы прижались друг к другу, и набухший сиреневый цветок проник в тело подруги. Самка широко разинула пасть, показывая ярко‑желтую глотку. На острых костяных иглах клыков дрожали перламутровые капельки яда. Большая мамба издала длинный свистящий звук — не то наслаждения, не то боли.

Майор смотрел как зачарованный, рубашка на нем взмокла. Капли пота стекали с висков на бороду. Необычайное ухаживание и совокупление длились всего несколько минут, на протяжении которых ни гость, ни жрица не шелохнулись. Наконец Умлимо нарушила молчание:

— Белый орел ринулся на каменных соколов и поверг их на землю. — Она сделала паузу. — Орел вновь поднимет их, и они улетят далеко.

Зуга подался вперед, стараясь не упустить ни слова.

— До их возвращения не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, ибо белый орел будет сражаться с черным быком, пока соколы из камня не вернутся в родное гнездо.

Тем временем сплетенные в соитии тела продолжали ритмично сокращаться в медленных судорогах, придавая словам жрицы непристойный и зловещий оттенок.

— Поколение за поколением будет длиться война, орленок будет сражаться с теленком, белый с черным и черный с черным, пока не вернутся соколы. Пока не вернутся соколы.

Умлимо сняла с шеи гирлянду сплетенных змей и осторожно положила их на каменный пол пещеры, затем легко, одним движением, поднялась на ноги. На маслянистой шелковой коже сверкнули блики костра.

— Когда соколы вернутся, — жрица торжественно воздела руки, и вслед за ними приподнялись круглые груди, — когда соколы вернутся, на этой земле снова станут править Мамбо розви и Мономотапа каранга! — Она уронила руки. — Так говорит пророчество.

Неслышной скользящей походкой Умлимо двинулась прочь от костра по неровному каменному полу. Узкая спина оставалась прямой, обнаженные бедра грациозно покачивались в такт шагам.

— Стой, погоди! — спохватился Зуга.

Он вскочил на ноги и бросился следом, но величественный женский силуэт уже растаял в темном коридоре.

Огромная мамба‑самка рассерженно зашипела, словно пар в кипящем чайнике, и упруго взвилась в воздух, опираясь на хвост. Страшная голова покачивалась на уровне лица Зуги. Масляно‑желтая пасть распахнулась, на шее сердито встопорщился гребень из сверкающих чешуек.

Зуга застыл на месте. Змея зашипела опять и поднялась еще выше, угрожающе изогнувшись. Зуга отступил на шаг, потом еще на один. Чешуйчатый гребень осел, тугой лук змеиного тела расслабился, голова на несколько дюймов опустилась. Майор, не останавливаясь, пятился спиной к выходу из пещеры. Перед тем как каменный выступ закрыл амфитеатр от его глаз, он успел увидеть, как мамба‑самка свернулась кольцами в сверкающую чешуйчатую пирамиду, по‑прежнему сжатая в любовных объятиях смертоносного супруга.

На протяжении долгого обратного пути в лагерь, где ждали Ян Черут с носильщиками, пророчество Умлимо, загадочное и необъяснимое, звучало у Зуги в ушах. Той же ночью, сидя у костра, он слово в слово записал откровения жрицы в дневник, а сладковатый змеиный запах еще долго чудился ему и преследовал в ночных кошмарах.

Ветер стал переменчивым, то замирая в тишине изнуряющей полуденной жары, то взрываясь высокими желтыми столбами «пыльных дьяволов». Раскачиваясь, они плясали по равнине, поднимая на сотни футов листья и сухую траву, потом ветер снова налетал отовсюду, задувая порывами то с севера, то с юга.

К стаду слонов в такую погоду не подобраться. Натыкаясь на горячий след, охотники откладывали тяжелую ношу и раздевались для быстрого бега, но потный затылок ощущал холодное прикосновение капризного ветра, и из лесной чащи впереди тут же доносился тревожный трубный рев. Услышав грозный сигнал, слоны пускались бежать неторопливым галопом враскачку, который животные выдерживали сутками, а люди, гнавшиеся за ними, падали замертво через несколько миль.

За все дни, прошедшие после встречи майора с Умлимо, он не убил ни одного слона, а напав однажды на хороший след, ведущий назад на север, сам отказался от охоты. Весь следующий день маленький готтентот угрюмо бормотал себе под нос, возмущаясь бесцельными, с его точки зрения, блужданиями по нехоженым, диким местам.

С каждым днем солнце жарило все яростнее, убийственный месяц, предшествующий наступлению сезона дождей, был в самом разгаре. В страшные часы до и после полудня даже у Зуги не было сил двигаться. Люди искали тень погуще и бросались на землю, истекая потом и пытаясь уснуть, если позволяли буйволиные мухи. Требовались неимоверные усилия, чтобы вымолвить слово или смахнуть пот, который струился по телу, засыхая белыми кристалликами. От соли рубашка и брюки Зуги истлели и рвались, как бумага, цепляясь за колючки и выступы скал. Одежда превратилась в лохмотья — от первоначальной ткани мало что оставалось.

Зуга несколько раз нашивал на сапоги новые подошвы из сыромятной кожи, взятой с внутренней поверхности слоновьего уха. На починку пояса и ремня слонового ружья шла невыдубленная кожа буйвола.

Майор выглядел непривычно худощавым: тяжелые переходы выжгли весь жир и лишнее мясо. Зуга казался выше ростом, а его плечи словно расширились по сравнению с узкой талией и бедрами. Кожа потемнела от солнца, а борода выгорела до светло‑золотистого оттенка, как и волосы, которые отросли до плеч, так что их приходилось подвязывать на затылке кожаным шнурком. Зуга тщательно ухаживал за бородой и бакенбардами, подстригая их ножницами и завивая нагретым лезвием охотничьего ножа.

Он ощущал себя здоровым и полным сил и рвался вперед, предвкушая удачное окончание поисков. Дни казались слишком короткими: когда наступала ночь, Зуга падал на твердую землю и засыпал глубоким, без сновидений, освежающим сном младенца, а просыпался задолго до первых проблесков зари и с нетерпением ждал, что принесет новый день. Однако день пролетал за днем, и после каждой охоты мешки с порохом становились все легче. Пули тоже были на исходе: Зуге приходилось вырезать их из трупов слонов и отливать заново.

Драгоценный запас хинина был на исходе, а сезон дождей неумолимо приближался. Без боеприпасов и лекарств белый человек не переживет это опасное время. Скоро поиски разрушенного города с золотыми идолами придется прекратить и, спасаясь от тропических ливней, двинуться на юго‑запад, где в милях пятистах или больше, если не подвели астрономические расчеты, начинается дорога, проложенная дедом из миссии в Курумане — ближайшего форпоста европейской цивилизации.

Чем дольше промедление, тем труднее будет поход. Идти придется, не останавливаясь ни ради слонов, ни ради золота, пока экспедиция не окажется в сухих и безопасных землях на юге.

Мысль о бегстве приводила Зугу в отчаяние. Он нутром чувствовал, что вожделенная добыча где‑то рядом, и проклинал наступающие дожди, которые расстроят поиски. Утешало лишь то, что новый сухой сезон не за горами и сюда можно будет вернуться. Майор точно знал, что вернется, — эта земля чем‑то притягивала его… Внезапно грустные мысли прервал непонятный назойливый треск. Зуга сдвинул фуражку на затылок и всмотрелся в густое сплетение веток марулы. Звук повторился — маленькая птичка величиной со скворца, серо‑коричневая с желтоватой грудкой, беспокойно скакала по ветвям, трепеща крыльями и хвостом.

Зуга повернул голову и заметил, что Ян Черут проснулся.

— Ну что? — спросил майор.

— В последний раз я пробовал мед, когда мы стояли у горы Хэмпден. — Сержант мечтательно облизнулся. — Только уж больно жарко, и потом, может, она нас обманывает, приведет еще к змее или ко льву…

— Она приводит к змее только тех, кто не делится с ней пчелиными сотами, — усмехнулся Зуга.

— Да, так говорят, — кивнул сержант.

Оба замолчали, размышляя, стоит ли овчинка выделки. Птичка, которую заметил майор, была известна тем, что часто приводит барсука или человека к гнезду диких пчел в расчете на свою долю воска, меда и пчелиных личинок. Согласно бытовавшей легенде, слишком жадный клиент рисковал в следующий раз обнаружить в зарослях вместо меда ядовитую змею или льва‑людоеда.

В конце концов любовь к сладкому взяла верх над усталостью. Ян Черут поднялся на ноги, и птичка, возбужденно чирикая, перелетела поляну и села на соседнее дерево. Видя, что охотники не трогаются с места, она вернулась, продолжая нетерпеливо перелетать с ветки на ветку.

— Ладно, приятель, так и быть, — вздохнул Зуга.

Ян Черут взял у Мэтью топор и горшок с горящими углями в плетенной из коры сетке.

— Разбейте лагерь, — велел сержант. — Сегодня к ужину будет мед.

Соль, мед и мясо — три величайших африканских лакомства. Зуга ощутил укол досады оттого, что тратит драгоценное оставшееся время на легкомысленную прогулку, но люди шли долго и сильно утомились, а мед поднимет им настроение.

Маленькая желто‑коричневая птичка вилась над головой, издавая сухой треск, словно спички, пересыпающиеся в коробке. Порхая по деревьям и кустам, она то и дело садилась на ветку и проверяла, идут ли за ней люди.

Почти час она вела их вдоль сухого русла реки, потом повернула в сторону, пересекая скалистый кряж. За перевалом открывалась неприметная долина, поросшая густым лесом.

— Птица нас дразнит, — проворчал Черут. — Долго еще нам с ней танцевать?

Зуга устало перебросил ружье на другое плечо.

— Да уж, — буркнул он.

Долина впереди не обещала ничего хорошего — дно ее густо заросло слоновьей травой выше человеческого роста с острыми как бритва краями. Внизу наверняка еще жарче, а высохшие семена травы со стреловидными крючками вопьются в кожу, угрожая нарывами.

— Мне уже не очень хочется меда, — сморщил нос Ян Черут, покосившись на майора.

— Вернемся, — согласился Зуга. — Пускай поищет других дураков. Лучше подстрелим на обратном пути жирную антилопу, мясо ничем не хуже меда.

Охотники развернулись и начали спускаться с гребня, но птичка метнулась назад и принялась совершать пируэты над их головами, умоляюще стрекоча.

— Лучше поищи своего дружка, медоеда, — бросил на ходу сержант.

Птица заметалась еще яростнее. Она назойливо трескотала и опускалась все ниже, пока не села на ветку на расстоянии вытянутой руки.

— Voetsak! — шикнул на нее сержант. Своим стрекотом птица‑медоуказчик распугает всю дичь в округе. — Voetsak! — Он поднял камень и замахнулся. — Пошел вон, klein Suiker bekkie!

Услышав последние слова, Зуга застыл на месте. На готтентотском голландском это означало «маленький сладкоежка».

Он перехватил руку сержанта. В ушах звучал странный вибрирующий голос Умлимо: «Иди за маленьким искателем сладостей в кронах деревьев».

— Погоди, — сказал он, все еще размышляя. — Не бросай.

Выставлять себя на посмешище перед Черутом не хотелось, хотя… Зуга медлил, но в конце концов решился.

— Раз уж мы забрались в такую даль… — Он пожал плечами. — Птица так волнуется, значит, мед недалеко.

— Часа два, не меньше, — проворчал готтентот, — а возвращаться будем все шесть.

Майор усмехнулся:

— Тебе полезно, а то станешь ленивым и толстым.

Ян Черут был тощим, как гончая, что весь сезон охотилась за кроликами, а за последние два дня прошел и пробежал добрую сотню миль. Он обиженно засопел, но Зуга безжалостно продолжал, с деланным сочувствием качая головой:

— Конечно, в старости человек не может ходить далеко и быстро, да и с женщинами не так ловко управляется.

Черут отбросил камень и бегом стал взбираться по склону. Птица, радостно стрекоча, вилась у него над головой.

Зуга пошел следом, посмеиваясь и над маленьким готтентотом, и над собственными глупыми фантазиями. «Впрочем, мед — это тоже неплохо», — утешал он себя.

Час спустя он с неохотой признал, что сержант был прав. Птица их обманула, и они потеряли весь остаток дня, однако сержант, обиженный насмешками, и слышать не хотел о возвращении.

Они пересекли долину, продираясь сквозь заросли слоновьей травы. Птица летела по прямой, не обращая внимания на звериные тропы. Колючие цепкие семена травы ливнем сыпались за шиворот: пот оживлял их не хуже первых дождей, и колючки, извиваясь, как живые, впивались в кожу.

Высокая трава закрывала обзор, и долина закончилась совершенно неожиданно. Среди высоких деревьев с густой листвой внезапно вырос гранитный утес, покрытый лианами и плотной стеной ползучих растений. Он был не очень высокий, всего футов в сорок, но совершенно отвесный. Охотники задрали головы.

Гнездо диких пчел оказалось на самом верху. Птичка торжествующе вилась над ним, выгибая шею и поглядывая сверху вниз блестящим, как бусинка, глазом.

Ниже гнезда на стене виднелись потеки расплавленного воска, почти скрытые длинным ползучим растением. Толстый стебель лианы карабкался по утесу, ветвясь, извиваясь и перекручиваясь, изящные листья имели холодный бледно‑зеленый оттенок, нежные цветы напоминали васильки. Пчелы стремительно, как молнии, влетали в гнездо и вылетали из него, сверкая на солнце, как золотые пылинки.

— Ну, сержант, вот и твой улей, — вздохнул Зуга. — Не обманула птичка.

В душе его царило глубокое разочарование. Он всю дорогу убеждал себя не придавать значения болтовне Умлимо, но где‑то внутри вопреки здравому смыслу оставалась отчаянная надежда. В конце концов здравый смысл победил, и это было ужасно.

Зуга прислонил ружье к стволу дерева и устало опустился на землю. Ян Черут тем временем готовился грабить улей — вырезал прямоугольник из тонкой коры дерева мукуси и свернул в трубку, которую набил трухой со ствола мертвого дерева. Сержант раскачал горшок с углями, пока тлеющий мох и угольки не вспыхнули ярким пламенем, затем запалил с одной стороны содержимое трубки, подвесил на плечо топор и полез на отвесную стену утеса по переплетенным ветвям цветущей лианы.

В нескольких футах от гнезда над головой Черута яростно зажужжали первые пчелы‑часовые. Готтентот поднес ко рту трубку, выпустил на атакующих насекомых струю голубоватого дыма и полез дальше. Зуга тем временем прилег под деревом, лениво прихлопывая буйволовых мух и перебирая пальцами траву. Он смотрел, как работает сержант, и терзался разочарованием.

Добравшись до улья, Ян Черут нашел отверстие в скале и аккуратно выпустил туда струю дыма, выкуривая пчел, которые тут же окружили незваного гостя сердитым облаком. Одна из защитниц гнезда, не поддавшись действию дыма, ринулась на обидчика и ужалила в шею. Сержант сердито выругался, однако не поддался искушению прихлопнуть насекомое или хотя бы вытащить застрявшее в коже зазубренное жало. Он спокойно и неторопливо окуривал пчел, вдувая в гнездо дым из трубки.

Через несколько минут, хорошенько обработав улей, он срезал завесу цветущих ветвей, прикрывавшую вход. Устроившись в развилке лианы, Черут обеими руками сжимал топор, вырубая жесткие стебли. На высоте в сорок футов над землей готтентот напоминал желтую обезьянку.

— Что за черт… — После дюжины ударов он остановился и вгляделся в обнажившуюся поверхность утеса. — Хозяин, тут поработал сам дьявол!

Его тон встревожил Зугу, майор вскочил на ноги.

— Что там?

Ян Черут заслонял собой пчелиное гнездо, и Зуга никак не мог рассмотреть, что его так удивило. Майор подошел к подножию утеса и вскарабкался по вьющемуся стеблю. Крепко ухватившись за лиану, он заглянул сержанту через плечо.

— Смотрите! — воскликнул Черут. — Вот сюда!

Лишь через несколько секунд майор понял, что отверстие, служившее входом в гнездо, имеет правильную форму, более того, стену усеивал целый ряд таких же отверстий, тянувшихся в обе стороны и образованных искусно выложенными каменными блоками, которые словно составляли часть декоративного фриза. Вне всякого сомнения, кладка была делом рук очень опытного каменщика.

От потрясения Зуга едва не выпустил из рук ветку, за которую держался, и тут же был поражен еще больше, присмотревшись к поверхности стены, скрытой плотным ковром ползучих растений и потеками старого воска.

Весь утес состоял из обтесанных блоков идеально правильной формы, столь плотно пригнанных друг к другу, что на первый взгляд они казались сплошной монолитной поверхностью. Майор и сержант висели у вершины каменной стены высотой в сорок футов. Неудивительно, что они приняли ее за гранитный утес.

По величественности это каменное сооружение можно было сравнить разве что с наружной стеной храма Соломона. Такая крепостная стена могла огораживать только город, забытый, заросший деревьями и лианами, никем не потревоженный в течение веков.

— Nie wat! — прошептал Ян Черут. — Это дьявольское место — логово Сатаны! Пойдем отсюда, хозяин, — взмолился он. — Уйдем подальше, скорее, скорее!

Чтобы обойти стену, потребовался почти час, поскольку северная сторона заросла сильнее. Сплошная стена шла кругом, и проникнуть за нее не удавалось. Зуга вырубил кустарник в нескольких местах в поисках ворот, но ничего не нашел.

Декоративная фигурная полоса покрывала лишь восточную часть укрепления. Поразмыслив, Зуга нашел ответ: эта сторона была обращена к восходящему солнцу. Очевидно, строители крепости были солнцепоклонниками.

Маленький готтентот неохотно следовал за майором, предрекая гнев злых духов и демонов, охраняющих проклятое место, но Зуга, пропуская его нытье мимо ушей, усердно прорубал путь вдоль стены.

— Здесь должны быть ворота, — не переставая бормотал он. — Иначе как же они попадали внутрь?

— У демонов есть крылья, — тут же дал объяснение Ян Черут. — Они летают. Мне бы тоже не помешали крылья, чтобы улететь подальше от этой чертовой стены.

Обойдя вокруг стены, они вернулись к пчелиному гнезду. Тем временем солнце скрылось за вершинами деревьев, близилась ночь.

— Ворота поищем утром, — решил Зуга.

Маленький готтентот пришел в ужас.

— Мы что, будем здесь спать?

Зуга в ответ только фыркнул.

— На ужин будет мед, — распорядился он.

Впервые за долгое время майор не уснул привычным крепким сном охотника. Он долго ворочался под тонким одеялом, а перед глазами проплывали золотые идолы и каменные сокровищницы, выстроенные из громадных обтесанных блоков.

На дымчато‑перламутровом рассветном небе возникли очертания вершины стены, и Зуга возобновил поиски. Накануне, пребывая в эйфории от внезапного открытия, он второпях не разглядел примечательного места, расположенного всего в нескольких шагах от лагеря. Этот участок прежде вырубали, и ползучие растения выросли заново, еще гуще, чем прежде. Следы топора ясно виднелись на старых засохших стеблях.

— Ян Черут, — окликнул Зуга сержанта, который возился с завтраком у костра. — Убери‑ка этот мусор!

Он указал на густую поросль у стены, и готтентот послушно побрел за топором. Подумав, Зуга пришел к выводу, что оставить эти зарубки на стеблях лиан мог лишь один человек. Фуллер Баллантайн снова указывал ему дорогу, но на этот раз Зуга не испытал досады: идти по отцовским следам было не внове, да и волнение на пороге новых открытий притупляло боль.

— Живее! — крикнул он сержанту.

— Стена стоит тут тысячу лет, едва ли она рухнет прямо сейчас, — язвительно буркнул готтентот и, поплевав на ладони, взмахнул топором.

С утра Ян Черут выглядел повеселее. Он благополучно провел ночь в зловещем месте, не узрев ни одного демона, к тому же майор, пока не мог уснуть, долго рассказывал ему о несметных сокровищах, которые ждут за стеной. Подавленная на время алчность снова расцвела в душе готтентота пышным цветом, он уже видел, как с карманами, набитыми золотом, сидит в своей любимой кейптаунской таверне в окружении дюжины желтых, как масло, готтентотских красавиц. Прижимаясь к удачливому сержанту, они, затаив дыхание, слушают его рассказ, а бармен ломает сургучную печать на очередной бутылке капского бренди. Теперь энтузиазм бравого вояки не уступал рвению майора.

Зуга пригнулся и всмотрелся в проход, прорубленный в густом кустарнике, где еще попадались следы топора Фуллера Баллантайна. Впереди различались округлые очертания портала и гранитные ступеньки, ведущие к узкой двери.

За долгие столетия тысячи босых ног истерли и отполировали ступени, но сами ворота были завалены камнями и щебнем. Небрежная и торопливая работа резко отличалась от аккуратной кладки основной стены — возможно, обитатели крепости спешили, ожидая нападения врага. Кто‑то, скорее всего Фуллер Баллантайн, разобрал завал настолько, чтобы можно было пройти. Спотыкаясь о щебень, Зуга протиснулся в щель — проход резко поворачивал влево, переходя в узкий, густо заросший коридор между стенами под открытым небом.

Снова разочарование! Чтобы попасть в заброшенный город с его чудесами и сокровищами, требовались долгие часы тяжелого труда. С тех пор как этой дорогой прошел старший Баллантайн, прошло по крайней мере года четыре, и проход исчез, словно его и не было. Кое‑где каменная кладка обрушилась, и в таких местах Зуга пробирался осторожно. После пещеры Умлимо страх перед змеями не оставлял его. Узкий длинный проход, очевидно, служивший дополнительным средством защиты, следовал за изгибом главной стены, а затем выводил на широкую площадку, так же густо заросшую колючим кустарником. Впереди возвышалась цилиндрическая башня, сложенная из гранитных блоков в пятнах лишайника. Огромное сооружение, казалось, достает до самых облаков.

Нетерпеливо прорубая дорогу сквозь кусты и ползучие растения, майор пробирался через площадку. На полпути он заметил другую башню, как две капли воды похожую на первую, которая поначалу заслоняла ее. Сердце отчаянно заколотилось, и вовсе не от тяжелой работы с топором. Безусловно, башни — это центр странного древнего города, именно в них и хранится ключ к тайне!

Замечтавшись, Зуга споткнулся и упал на колени, порвав брюки и сильно ободрав ногу. От неожиданности он выронил топор, выругался и попытался нащупать его среди переплетения корней и веток, невольно обратив внимание на камень, о который споткнулся. Это не был гранит, послуживший материалом для стены и башен. Не вставая с колен, майор топором расчистил кустарник и похолодел: камень оказался статуей!

Ян Черут, шедший следом, опустился на колени и принялся голыми руками вырывать растения. Статуя была невелика, весом вряд ли больше сотни фунтов. Вырезанная из шелковистого стеатита — зеленоватого мыльного камня, — она стояла на постаменте, украшенном нехитрым узором из треугольников, похожем на ряд акульих зубов.

Голова изваяния была отбита, словно кувалдой, хотя, вероятнее всего, молотком послужил булыжник. Туловище осталось в целости — оно принадлежало хищной птице со сложенными крыльями, готовой взлететь.

Зуга засунул руку за пазуху и достал талисман из слоновой кости на кожаном шнурке, который снял с тела вождя машона, убитого в ущелье на слоновой дороге. Положив вещицу на ладонь, он внимательно сравнил ее со статуей. Готтентот восхищенно пробормотал:

— Та же самая птица!

— Да, — тихо согласился Зуга, снова опуская талисман за пазуху — Но что она обозначает?

— Вещь старая, — равнодушно пожал плечами Черут. — Мы никогда не узнаем.

Он хотел было подняться на ноги, но тут заметил что‑то еще и быстро наклонился: рука клюнула разрытую землю возле статуи, как голодная курица. Готтентот двумя пальцами поднял находку и поднес к глазам, чтобы получше рассмотреть в косых лучах утреннего солнца.

Круглая металлическая бусина с отверстием — крохотная, чуть больше спичечной головки, и слегка неправильной формы — была сработана в примитивных условиях, однако красно‑желтый цвет ее не потускнел за многие века, а на поверхности не было ни пятнышка ржавчины. Кроме того, таким особенным блеском мог обладать только один металл.

Зуга с благоговением протянул руку. Бусина была тяжелая и теплая, как живое существо.

— Золото! — тихо произнес майор.

Сержант восторженно хихикнул, как юная невеста при первом поцелуе.

— Золото, — согласился он. — Доброе желтое золото.

* * *

Времени оставалось мало. Работая, Зуга то и дело поднимал голову и вглядывался в небо. Облака темнели и громоздились все выше, жара стала удушающей, ветер бормотал, как недовольная толпа, готовая взбунтоваться. Пот заливал лицо и шею, стекая на грудь и на живот.

По ночам судороги рывком поднимали майора из тяжелого сна, и Баллантайн прислушивался к дальним громовым раскатам, напоминавшим рев неведомого чудовища.

На заре он вытряхивал людей из одеял и гнал на работу, с трудом подавляя лихорадку нетерпения. Когда оруженосец Мэтью отказался вставать после короткого отдыха, разрешенного майором в самые жаркие полуденные часы, Зуга вздернул его стоймя и нанес один короткий, хорошо рассчитанный удар. Туземец опрокинулся навзничь в вырытую им самим яму, заливая грунт кровью, струившейся с рассеченного подбородка. С трудом выбравшись, Мэтью молча подобрал грубое сито, которым просеивал землю из раскопа, и принялся трудиться над кучей рыхлой земли и гравия.

Зуга изнурял себя работой не меньше, работая плечом к плечу со своей шайкой храмовых грабителей. Первым делом они вырубили во дворе под каменными башнями весь кустарник и деревья, обнажив груды битого камня и щебенки, между которыми лежали упавшие статуи.

Шесть каменных птиц оказались почти неповрежденными, если не считать мелких сколов и выветривания, однако попадались и обломки других, разбитых с намеренной жестокостью. Сколько статуй стояло на площадке первоначально, определить было трудно, однако майора больше занимали горы мусора, на которых валялись обломки. Не хватало лишь инструментов. Зуга отдал бы сотню гиней за хорошие кирки, лопаты и ведра. Землю приходилось рыхлить заостренными деревянными кольями с обожженными на огне концами и просеивать через сплетенные готтентотом корзины из расщепленного бамбука наподобие тех, в которых африканские женщины просеивают муку.

От тяжкой монотонной работы ломило спину, жара стояла убийственная, но урожай был собран богатый. Золото встречалось небольшими кусочками, главным образом в виде круглых бусин от ожерелий, нитка в которых давно сгнила; попадались также обрывки тонкой фольги, которой, возможно, покрывали резные деревянные украшения, и витки тонкой золотой проволоки. Изредка находили небольшие слитки, толщиной с детский палец.

Птицы из зеленоватого камня, судя по всему, прежде стояли по кругу, клювами внутрь, подобно гранитным валунам Стоунхенджа, а золото скорее всего входило в состав даров и приношений. Те, кто сбросил статуи, раскидали и втоптали ценные предметы в землю, а время довершило уничтожение, оставив в неприкосновенности лишь вечный желтый металл.

За десять дней, прошедших после расчистки храмового двора, экспедиция собрала по крупинкам более полусотни фунтов золота. Они распотрошили всю площадку, избороздив и перекопав землю, словно в ней рылась стая диких кабанов.

Покончив с двором, Зуга переключился на башни‑близнецы. Он измерил их основание, составившее в окружности больше ста шагов, и тщательно обследовал каждый стык каменной кладки в поисках потайного входа, а не найдя ничего, соорудил из срубленных деревьев и коры шаткую лестницу и, рискуя сломать шею, забрался на вершину одной из башен. Внизу расстилался заросший густым кустарником лабиринт открытых сверху переулков и двориков древнего города.

Майор внимательно обследовал крышу, однако никаких признаков тайного отверстия не нашел и здесь. Казалось странным, что древний архитектор построил такое огромное сооружение без видимой пользы. Если наглухо запечатанная башня служила сокровищницей, внутри должно было быть тайное помещение. Перспектива вскрытия мощной каменной кладки ужасала даже неутомимого майора, а Черут заранее объявил подобные планы безумием. Однако раскопки двора больше ничего не приносили, а шансы отыскать что‑нибудь в других местах были слишком малы.

Небольшая команда под началом Мэтью с причитаниями взобралась по скрипучей лестнице и под наблюдением Зуги начала расшатывать каменные блоки на верхушке башни. Мастерство древних каменщиков внушало уважение — работа продвигалась с черепашьей скоростью, и за каждым ударом вывороченного булыжника о землю двора следовала долгая пауза. Лишь через три дня упорного труда в первом слое кладки удалось проделать неровное отверстие, однако дальше шел все тот же серый гранит.

Стоя на вершине башни, Ян Черут выразил все разочарование, наполнявшее душу майора:

— Мы зря теряем время, здесь только камень, и больше ничего. — Сержант сплюнул вниз, глядя, как капелька слюны падает на разоренный двор. — Лучше поищем место, откуда берется золото.

Зуга был настолько поглощен раскопками покинутого города, что не подумал о столь очевидной вещи. И в самом деле, где‑то за стенами должны находиться шахты!

— Мать не зря тебя любила, — усмехнулся он. — Ты не только красив, но и умен.

— Ja, — самодовольно кивнул Черут. — Все так говорят.

В этот момент тяжелая капля дождя упала майору на лоб и скатилась в левый глаз, на мгновение ослепив его. Капля была теплой, как кровь — кровь человека, терзаемого малярийной лихорадкой.

За пределами высоких стен обнаружились и другие руины, не идущие, правда, ни в какое сравнение с городом и совсем разбитые. Камни были разбросаны на большой площади и так густо заросли кустарником, что о подробном их исследовании в оставшееся время не могло быть и речи.

Гранитные холмы вокруг города были укреплены, однако население в них полностью отсутствовало. Пустые пещеры зияли, как глазницы черепа, внутри стоял запах леопардов и горных кроликов, их последних обитателей. Зуга сосредоточил усилия на поисках древних горных выработок, которые, по его представлениям, составляли основу исчезнувшей цивилизации. Его воображение рисовало глубокие штольни в склонах холма и горы пустой породы, как в древних оловянных шахтах Корнуолла, и он старательно прочесывал лесистую местность, проверяя каждую неровность почвы, каждую возвышенность, которая могла оказаться отвалом заброшенной выработки.

Ян Черут остался наблюдать за извлечением последних крупинок золота из почвы храмового двора, и люди облегченно вздохнули с приходом нового надсмотрщика, будучи едины с готтентотом во взглядах относительно значения черной работы в жизни воина и охотника.

Первые брызги дождя оказались лишь предупреждением и едва смочили рубашку Зуги, но предупреждение было серьезным, и майор понимал, что пренебрегает им на свой собственный страх и риск. Однако надежда отыскать золотоносную жилу была слишком сильна, и он тянул время, пока не забеспокоился даже Ян Черут.

— Если реки разольются, мы окажемся в ловушке, — предостерегал сержант, сидя у лагерного костра. — К тому же мы забрали все золото, самое время его тратить.

— Еще один день, — пообещал Зуга, забираясь под тонкое одеяло и устраиваясь поудобнее. — За южным хребтом есть еще долина, мне нужно только обследовать ее… Всего один день, послезавтра, — сонным голосом пообещал он.

Зуга учуял змею первым. В ноздри ударила сладковатая тошнотворная вонь, от которой перехватило дыхание, но он изо всех сил старался не закашляться, чтобы не привлечь внимание ядовитой твари. Пошевелиться он не мог — неимоверная темная тяжесть прижимала к земле, грозя переломать все ребра, а змеиный запах не давал вздохнуть.

Майор слегка повернул голову в ту сторону, откуда должна была появиться змея. Гадина скользнула к нему длинной извилистой лентой, виток за витком. Она подняла голову и остановила на человеке немигающий стеклянный взгляд, холодный и мертвенный. Меж изогнутых в ледяной улыбке тонких губ затрепетал, расплываясь темным облачком, раздвоенный язык. Чешуя мягко шелестела по земле, отливая тусклым металлическим блеском, как гладкая золотая фольга, вырытая из земли на храмовом дворе.

Зуга не мог ни шевельнуться, ни крикнуть, язык распух, заполнив весь рот и грозя удушьем. Змея проползла так близко, что, будь руки свободны, ее можно было бы коснуться. Блестящая чешуйчатая лента скользнула в круг мягкого мерцающего света, и тени расступились, очерчивая силуэты птиц, сидящих на высоких насестах. Золотистые глаза яростно сверкали, хищный изгиб желтого клюва вторил гордой линии красно‑коричневой крапчатой груди, длинные маховые перья прижимались к спине, как скрещенные лезвия.

Охотничьих птиц величиной с беркута украшали гирлянды цветов — алый «огонь короля Чаки» и девственно‑белоснежные лилии. На гордых шеях соколов красовались ожерелья и цепи из сияющего золота, а когтистые лапы обрамляла бахрома из перьев. Змея выползла на середину круга, и великолепные птицы тревожно зашевелились. Мерзкая тварь подняла блестящую голову с гребнем топорщащихся чешуек, и соколы сорвались с насестов. Ночь наполнилась грохочущим шумом крыльев, раздался пронзительный охотничий клич, похожий на траурные стенания.

Зуга в ужасе попытался прикрыть лицо. Огромные крылья пронеслись над ним, стая соколов взмыла в воздух, и близость змеи вдруг перестала его тревожить — главным было то, что соколы улетели. Душу охватило чувство обреченности, глубокой личной утраты. Майор широко разинул рот, вновь обретая дар речи, и закричал, призывая птиц вернуться. Он надрывно вопил, пытаясь перекрыть оглушительный шум крыльев, — до тех пор, пока крики слуг не вырвали его из ледяных тисков кошмара.

Над ночным лагерем вовсю бушевал ураган. Деревья гнулись и трещали, осыпая землю сорванной листвой и сломанными ветками. Холодный ветер пробирал до костей. Наспех построенные хижины лишились крыш, пепел костра разметало по всему лагерю. Тяжелые клубящиеся тучи неслись низко над землей, закрывая звезды, и лишь угли, вспыхнувшие от ветра ярким пламенем, освещали мрачную сцену.

Перекрикиваясь сквозь вой ветра, люди ползали по земле и собирали раскиданное снаряжение.

— Прикройте мешки с порохом! — рявкнул Зуга, успевший нацепить лишь рваные брюки. Босыми ногами он нашаривал сапоги. — Сержант! Эй, Черут!

Ответ готтентота потерялся в пушечном грохоте, разрывающем барабанные перепонки. Следом полыхнула ослепительная молния, ярко высветив незабываемую картину: Ян Черут в чем мать родила приплясывал на одной ноге, размахивая другой, к подошве которой прилип раскаленный уголек из разворошенного костра. Отчаянные проклятия тонули в раскатах грома, а искаженное лицо напоминало о химерах собора Нотр‑Дам. Затем снова обрушилась непроглядная тьма, и с неба хлынул дождь.

Ливень низринулся косыми, почти горизонтальными, потоками, словно лезвие косы, наполняя воздух водой, в которой люди захлебывались и кашляли, как утопающие. Свистящие струи хлестали по обнаженным телам, обжигая кожу, как заряд соли, выпущенный из дробовика. Трясясь от холода, люди прижимались друг к другу, судорожно натягивая на голову вымокшие меховые одеяла, которые источали запах мокрой псины. Так, сбившись в кучу под серебристыми струями дождя, они встретили холодную серую зарю. Налитое свинцовой тяжестью небо провисало, как брюхо беременной свиньи. Разметанные ветром останки лагеря по щиколотку залило водой, в которой плавало намокшее снаряжение. Навесы и хижины обрушились, лагерный костер превратился в черную лужу, и вновь развести его нечего было и думать. Пришлось оставить всякую надежду на горячую пищу или хоть малую толику тепла.

Зуга завернул мешки с порохом в промасленную кожу и вместе с сержантом всю ночь лелеял их на руках, как больных детей. Открыть мешки и проверить, не подмокло ли содержимое, было невозможно: дождь непрерывно падал с низкого серого неба тонкими серебристыми стрелами.

Хлюпая и поскальзываясь в мокрой грязи, майор погнал носильщиков увязывать тюки и стал собираться сам. Поспешный завтрак состоял из холодных просяных лепешек и последних кусков копченой буйволятины.

Голову и плечи майора укрывала накидка из шкуры антилопы. Дождь стекал по бороде, рваная одежда липла к телу.

— Сафари! — выкрикнул он. — Выступаем!

— Давно бы так, черт побери, — буркнул сержант, переворачивая ружье дулом вниз, чтобы в ствол не натекла вода.

Лишь теперь носильщики обнаружили, что Зуга приготовил им дополнительную поклажу. Привязанный к шестам из дерева мопане, груз был укрыт циновкой, сплетенной из слоновой травы.

— Они это не понесут, — мрачно сказал сержант, выжимая пальцем воду из лохматых бровей. — Говорю вам, они откажутся.

— Понесут. — Глаза Зуги сверкнули ледяным изумрудным огнем. — Если хотят жить, понесут.

Он тщательно выбрал лучшую из каменных птиц, без повреждений и с самой красивой резьбой, и сам подготовил ее к переноске. Статуя послужит весомым доказательством существования покинутого города, тем фактом, которого, после прочтения отчета об экспедиции, не смогут отрицать даже самые циничные критики в далеком Лондоне. Зуга хорошо понимал, что ценность древней реликвии превосходит ее вес в золоте, однако главным было даже не это. Каменные птицы приобрели для него особый, почти мистический, смысл. Они стали символом успеха всех его чаяний — обладая одной из них, он словно утверждал свою власть над новой, дикой и прекрасной страной. В будущем он вернется и за другими, но это изваяние, самое совершенное, должно остаться с ним, как священный талисман.

— Ты и ты, — ткнул пальцем майор.

Он выбрал двух самых сильных и обычно сговорчивых носильщиков, однако и они медлили. Тогда Зуга скинул с плеча тяжелое охотничье ружье. Посмотрев на выражение лица начальника экспедиции, туземцы поспешно разобрали свои тюки и распределили груз между товарищами.

— Давайте хотя бы оставим это дурацкое барахло!

Дождь и холод обозлили сержанта не меньше, чем остальных, и он кивнул на металлический ящик с парадным мундиром с такой ненавистью, словно перед ним стоял враг.

Зуга не дал себе труда ответить, лишь знаком велел Мэтью взять ящик.

К полудню маленький отряд выбрался из густых промокших зарослей слоновьей травы, заполонившей долину. Баллантайн и его люди, скользя и чертыхаясь, стали взбираться по дальнему склону.

Дождь лил пять суток, не прекращаясь ни на минуту. Иногда вода с барабанным грохотом низвергалась с неба сплошной стеной, иногда наползал холодный моросящий туман. Люди с трудом ступали по ненадежной раскисшей почве, а влажная серебристая пелена обволакивала все вокруг, как одеялом, гася все звуки, кроме вечного шелеста капель и тихого шепота ветра в кронах деревьев.

Малярийные испарения поднимались, казалось, с самой земли, корчась и извиваясь промозглым утром в заболоченных долинах, как призраки истерзанных душ, и с каждым вздохом проникая в легкие. Первыми симптомы болезни ощутили носильщики: лихорадка давно засела у них в костях, а холодный дождь растревожил ее. Они тряслись в приступах неудержимой дрожи — зубы стучали так, что казалось, вот‑вот раскрошатся вдребезги. Однако тяготы сезонной болезни были для туземцев привычными, и они сохраняли способность идти.

Шатаясь как пьяные от лихорадки, кипящей в крови, полуголые люди с трудом втаскивали громоздкую статую в грубой упаковке из травы и коры на скалистые холмы, затем спускали по другому склону, а дойдя до берега очередной реки, без сил падали в грязь, даже не пытаясь прикрыться от безжалостного дождя.

Не месте пересохших русел с застывшими волнами сухого песка, что сверкали на солнце, как альпийские снежные поля, и спокойных зеленых водоемов, на берегах которых гнездились в норах блестящие зимородки и яркие, как самоцветы, щурки, теперь бушевали неистовые водовороты грязно‑бурой воды. Бурный пенистый поток перехлестывал через высокие берега и подмывал корни огромных деревьев, опрокидывая гигантские стволы в реку и увлекая их за собой, как тонкие тростинки.

Зуга угрюмо стоял на берегу, понимая, что опоздал: переправляться было немыслимо. Вниз по реке со скоростью лошади, скачущей галопом, пронесся труп утонувшего буйвола с раздутым розовым брюхом и торчащими кверху ногами.

— Придется идти вдоль реки, — проворчал майор, утирая рукавом охотничьей куртки потоки воды, струившиеся по лицу.

— Река течет на запад, — мрачно буркнул Ян Черут.

Дальнейших объяснений не требовалось — на западе лежало королевство Мзиликази, короля матабеле. Экспедиция приближалась к той заштрихованной области на карте, где Том Харкнесс сделал пометку: «Выжженные земли. Здесь пограничная стража короля Мзиликази убивает всех чужестранцев».

— И что ты предлагаешь, о, золотой луч готтентотского солнца? — горько спросил Зуга. — Ты отрастил себе крылья? — Он указал на необъятное водное пространство с неподвижными, как резные украшения, гребешками волн над подводными скалами и затопленными древесными стволами. — А как насчет жабр и плавников? Если же у тебя нет ни того ни другого, может, хоть посоветуешь что‑нибудь?

— Пожалуй, — столь же язвительно ответил Черут. — Мой совет таков: во‑первых, слушать добрых советов, когда их дают, а во‑вторых, бросить в реку вот это… — Он указал на упакованную статую и запечатанный ящик с мундиром.

Не дожидаясь, пока он закончит, Зуга отвернулся и крикнул:

— Сафари! Эй, вы, поднимайтесь! Выступаем!

Экспедиция медленно продвигалась к югу, но маршрут, проложенный сетью рек и затопленных долин, слишком сильно уводил на запад, и Зуга с трудом сдерживал тревогу.

На шестой день дождь стих, сквозь разрывы в тучах проглянула яркая синева небес. Под лучами яростного солнца от одежды повалил пар, и носильщиков перестала бить лихорадка.

Показания хронометра были ненадежны, но в полдень Зуге удалось определиться по солнцу. Судя по широте, они ушли на юг не так далеко, как он полагал, учитывая пройденный путь, а потому, возможно, продвинулись на запад даже дальше, чем показывали неточные вычисления долготы.

— В стране Мзиликази климат суше, — успокаивал себя Зуга, пряча навигационные инструменты в кожаные футляры, — а я англичанин, внук самого Тшеди. Что бы там ни писал старый Том, матабеле не посмеют остановить меня.

Немалые надежды он возлагал и на талисман, каменную птицу.

Майор упорно двигался на запад. В довершение всех несчастий последние крохи мяса съели в тот самый день, как экспедиция покинула руины древнего города.

С началом дождей огромные стада животных, которые прежде собирались у немногих оставшихся водоемов, рассеялись по обширной стране. Все канавки, ямки и лощинки наполнились свежей чистой водой, а выжженные солнцем равнины густо зеленели первыми нежными всходами.

За пять дней похода под дождем Зуга заметил лишь небольшое стадо водяных козлов, наименее ценной африканской дичи, — мясо этого животного имеет резкий мускусный запах, похожий на скипидар. Массивный самец с широко раскинутыми лирообразными рогами, покрытый лохматой красновато‑коричневой шерстью, высоко вскидывая голову, вел за собой безрогих самок. С каждым скачком белоснежное круглое пятно на его мощном крупе ярко вспыхивало. Козел выломился из подлеска и пронесся в моросящей мгле в двадцати шагах от маленького отряда.

Зуга вскинул тяжелое ружье и нажал на спусковой крючок. Изголодавшиеся носильщики у него за спиной повизгивали, как свора охотничьих собак. Пистон резко щелкнул, но ствол не выбросил пламя, и грохота выстрела не последовало, так же как и глухого удара свинцовой пули в живую плоть. Ружье дало осечку, и красавец козел вместе со своим гаремом стремительным галопом скрылся в кустах за тусклой завесой дождя. Стихающий топот копыт звучал насмешкой над охотником. Зуга раздраженно выругался и принялся прочищать ствол шомполом, предусмотрительно снабженным похожим на штопор инструментом. Предательский дождь просочился в ствол, и порох намок так, словно ружье окунулось в бурный коричневый поток.

На шестой день, когда солнце уже палило вовсю, Зуга с сержантом разложили на ровной скале грязно‑серое содержимое мешков — для просушки. Носильщики сбросили поклажу и разбрелись в поисках подходящего сухого местечка, где можно вытянуть ноющие руки и ноги.

Вскоре небо снова затянулось тучами, и порох пришлось в спешке собирать обратно. С первыми тяжелыми каплями дождя охотники закутали мешки в истрепавшуюся промасленную кожу и с поникшими головами, голодные и замерзшие, снова побрели на запад. У Зуги звенело в ушах — побочный эффект больших доз хинина, принимаемых в течение долгого времени. Этот звон в ушах в конечном счете мог привести к необратимой глухоте. Однако не помогли даже мощные ежедневные дозы горького порошка. Однажды утром Зуга проснулся с ломотой в костях и тупой тяжелой болью в голове. К полудню его трясло, тело попеременно терзали то пылающий жар, то ледяной могильный холод.

— Сезонная лихорадка, — кивнул Ян Черут со знающим видом. — Она или убивает человека, или делает крепче.

«Некоторые люди, похоже, обладают естественной устойчивостью к этим болезням, и есть основания полагать, что невосприимчивость передается по наследству», — писал Фуллер Баллантайн в трактате «Малярийные лихорадки тропической Африки: причины, симптомы и лечение».

— Посмотрим, прав ли старый черт, — бормотал Зуга сквозь клацающие зубы, кутаясь на ходу в полы мокрой кожаной куртки. Ему и в голову не приходило остановиться и хоть немного передохнуть. Он не делал послаблений ни себе, ни своим людям.

Баллантайн упорно брел вперед: при каждом шаге колени подгибались, перед затуманенным взором вспыхивали искры, оставляя извивающиеся следы, похожие на червячков и мошек. Рука готтентота то и дело ложилась майору на плечо, возвращая заплетающиеся ноги на тропу. По ночам пылающий лихорадкой мозг терзали кошмары, наполненные оглушительным хлопаньем темных крыльев и тошнотворной змеиной вонью. Зуга просыпался с криком, глотая ртом воздух, и Ян Черут, успокаивая, придерживал рукой его трясущиеся плечи.

Первый приступ лихорадки прошел, и в тот же день дождь в очередной раз отступил. Казалось, яркое солнце, палившее еще жарче в душном влажном воздухе, рассеяло вязкий туман, висевший перед глазами, и выжгло ядовитые миазмы из крови. В голове прояснилось, озноб прекратился, но в руках и ногах осталась слабость, а справа под ребрами засела глухая боль. Печень увеличилась и стала твердой на ощупь — обычное последствие лихорадки.

— Все будет в порядке, — радостно заверил Ян Черут. — Редко кто так быстро поправляется после первого приступа. Ja! Теперь вы наш человек — Африка приняла вас.

Однако ноги у Зуги еще подгибались, голова кружилась — казалось, он не ступает по раскисшей земле, а летит над ней.

В тот же день они заметили след.

Огромный слон проваливался в липкую красную грязь на целый фут — цепочка глубоких ям протянулась по земле, как ожерелье из бус. Громадные подошвы отпечатались, как в гипсе: видна была каждая морщинка, каждая трещина на коже. В одном месте размякшая почва не выдержала невообразимого веса, и слон провалился почти по брюхо. Выбираясь, он помогал себе длинными толстыми бивнями, оставив в грязи их отпечатки.

— Это он! — восторженно выдохнул Ян Черут, не отрывая глаз от огромных следов. — Я его след где угодно узнаю.

Не было нужды уточнять, о ком шла речь: слон‑патриарх с горного кряжа на краю долины Замбези навеки отпечатался в памяти у обоих.

— Обогнал нас не больше чем на час, — добавил Черут почтительным шепотом, словно вознося молитву.

— И ветер не меняется, — заметил Зуга так же тихо.

Он не сомневался, что когда‑нибудь столкнется со старым знакомцем. Почти со страхом майор взглянул на небо: с востока тяжело наползали грозовые тучи, краткая передышка закончилась. Следующий натиск бури обещал быть свирепым — эти глубокие, четкие отпечатки скоро растекутся в жидкую грязь.

— Следы идут против ветра, — уточнил Зуга, стараясь выкинуть из головы угрозу дождя и сосредоточиться на охоте, собрав в кулак ослабленную лихорадкой волю.

Старый слон и его оставшийся спутник, похоже, не подозревали об опасности, иначе бы они не двигались против ветра. Однако жизненный опыт, накопленный долгими десятилетиями, рано или поздно заставит их повернуть, чтобы учуять возможного преследователя. Имела значение каждая минута, потому что, несмотря на слабость в ногах и дурман в голове, Зуга не желал упускать этот шанс: даже если они уже на сотню миль зашли в глубь страны Мзиликази и пограничные импи висят у них на хвосте, даже если часы, потраченные на охоту за двумя слонами, помешают экспедиции уйти из зараженного лихорадкой леса и кости незадачливых охотников сгложут гиены — уйти от такого следа невозможно! Зуга и Ян Черут принялись сбрасывать ненужное снаряжение: фляги не понадобятся, воды вокруг и так предостаточно, мешки с едой все равно пусты, а одеяла намокли. Укрыться на ночь можно за могучей тушей слона.

— Идите за нами, и побыстрее, — крикнул Зуга измученным носильщикам, бросая им свой ранец. — Если успеете, вечером набьете животы мясом и жиром.

Зуга рискнул всеми оставшимися у него силами, чтобы обогнать дождь и добраться до слонов прежде, чем те повернут по ветру и учуют запах. Он со всех ног кинулся по следу, хорошо зная, что даже здоровый человек выдерживает такой темп час‑два, не больше, иначе у него разорвется сердце. Через полмили в глазах у Зуги замелькали искры, все вокруг начало расплываться. Истощенное тело заливал пот, майор шатался как пьяный.

— Беги дальше, пройдет, — угрюмо буркнул Ян Черут.

Усилием воли Зуга заставил себя продолжать бег, и маленький сержант оказался прав. В глазах внезапно прояснилось, ноги обрели твердость, тело неслось вперед, как на крыльях. Готтентот, взглянув на него искоса, кивнул с восхищенной улыбкой, но Зуга даже не обратил внимания — он бежал как заведенный, вскинув голову и зачарованно глядя перед собой.

Солнце достигло зенита, однако Ян Черут не решался замедлить темп, догадываясь, что Зуга рухнет как подстреленный. Солнце, отступая перед грозными легионами надвигавшейся бури, начало опускаться, а охотники все бежали, отбрасывая тени на слоновий след под ногами. Следом тесной кучкой трусили четверо оруженосцев с заряженными ружьями наготове.

Готтентот то и дело оборачивался и осматривал местность, и охотничий инстинкт не подвел его. В полумиле позади маячили два серых силуэта, сливаясь с темной тенью промокших акаций. Слоны уверенно замыкали круг, пересекая собственный след, чтобы зайти к преследователям с подветренной стороны. Они двигались своей обычной, обманчиво ленивой походкой враскачку. Через несколько минут они обнаружат горячий след, оставленный маленьким отрядом охотников поверх глубоких отпечатков в красной глине.

Ян Черут легко тронул майора за руку.

— Перехватим их, пока не учуяли, — хрипло шепнул он.

Не прерывая мерного движения онемевших ног, Зуга оглянулся и заметил две огромные фигуры, величаво вышагивавшие под высокими зонтиками акаций. Взгляд майора прояснился, на бледном восковом лице появилась краска. Слоны неотвратимо приближались к цепочке зловонных человеческих следов.

Большой слон шел впереди, тяжело переставляя длинные костлявые ноги. Его высоченный остов был слишком велик для иссохшей плоти, грубая складчатая кожа свисала по бокам тяжелыми мешками и болталась на ногах, как небрежно сметанные штаны. Громадные желтые бивни отягощали старческую голову, изборожденные шрамами уши падали на морщинистые щеки рваными лохмотьями. Старик только что принял грязевую ванну, и его тело влажно блестело, покрытое густым слоем скользкой красной глины. Следом шел аскари, казавшийся карликом рядом с вожаком, несмотря на немалый рост и тяжелые бивни.

Зуга и Ян Черут бежали нога в ногу, дыхание с хрипом вырывалось из пересохших глоток. Из последних сил охотники спешили подойти к слонам на расстояние ружейного выстрела, уповая на то, что слабое зрение великанов подведет их. На этот раз капризы погоды оказались кстати. Густая серая пелена дождя повисла над лесом, скрывая людей, и последние сотни шагов они преодолели незамеченными, а стук дождя и свист ветра в кронах акаций заглушили шаги.

Старый слон наткнулся на след человека и остановился, словно налетел на невидимую скалу. Он осел на задние ноги и высоко вскинул морщинистую голову с огромными бивнями. Рваные знамена его ушей раздулись, как грот‑парус флагмана, и с пушечным грохотом захлопали по плечам. Он долго ощупывал кончиком хобота оскверненную человеком землю, поднял хобот к носу и выдохнул в раскрытые розовые бутоны обонятельных органов. Ощутив страшный ненавистный запах, старик высоко задрал хобот и стал величественно разворачиваться. Вместе с ним, плечом к плечу, развернулся и его спутник, и оба пустились бежать, как слаженная пара лошадей в упряжке.

Готтентот упал в грязь на одно колено и вскинул ружье. В тот же миг аскари замедлил бег и свернул влево, пересекая след вожака. Возможно, он отстал не нарочно, но поверить в это было трудно. Охотники понимали, что молодой слон принимает огонь на себя, защищая старика собственным телом.

— Ты этого хочешь? Так получай, разрази тебя гром! — сердито крикнул Ян Черут, понимая, что сильно отстал, остановившись для выстрела.

Молодой слон получил пулю в бедро и пошатнулся. Из ноги брызнула кровь, он сбился с шага и повернулся к охотникам боком. Бегущий старик остался один.

Зуга мог бы добить искалеченного слона выстрелом в сердце — зверь трусил медленной неуклюжей рысцой, выгнув спину и подволакивая разбитую ногу, и до него оставалось не больше тридцати шагов. Однако майор без остановки промчался мимо, даже не обернувшись, уверенный, что Черут доведет дело до конца.

Впереди лежала неглубокая низина, похожая на блюдце, а дальше высился еще один гребень, на котором, как часовые, стояли серые от дождя тиковые деревья. Не сбавляя скорости, слон спустился во впадину; его топот звучал как грохот огромных барабанов. Разрыв между ним и охотником все увеличивался, пока наконец слон не достиг самой низкой точки низины. Раскисшая болотистая почва не выдержала огромного веса, и старый гигант провалился в болото почти по плечи. Ему приходилось выдергивать ноги по очереди, а вязкая грязь громко чавкала при каждом движении.

Окрыленный Зуга быстро добрался до болота и побежал по кочкам, поросшим жесткой болотной травой. Жажда битвы пьянила, возбуждение заставило забыть о слабости и утомлении. До слона оставалось всего два десятка шагов, стрелять можно было почти в упор. Майор остановился, балансируя на островке из переплетенных корней травы.

На дальней стороне болота слон отчаянно пытался выбраться на твердый склон: задние ноги затягивала трясина, на вздыбленной спине из‑под грязной шкуры выпирали массивные позвонки, широченные дуги ребер казались деревянным остовом ладьи викингов. Под ребрами почти различимо билось огромное сердце.

На этот раз слон не мог уйти. За долгие месяцы, прошедшие после первой встречи, молодой Баллантайн стал опытным охотником и отлично изучил все уязвимые места гороподобной слоновой туши. Под таким углом и на таком расстоянии тяжелая пуля, не потеряв скорости, раздробит позвоночник между лопатками, погрузится глубоко в тело и пронзит сердце, отключив толстые змеевидные артерии, питающие легкие.

Зуга коснулся спускового крючка, ружье хлопнуло, как детская игрушка. Осечка! Тем временем серый великан выбрался из трясины и двинулся вверх по склону, набирая скорость. Привычной трусцой к ночи он уйдет миль на пятьдесят.

Баллантайн добрался до твердой земли и отшвырнул бесполезное оружие. Приплясывая от нетерпения, он кликнул оруженосцев. Мэтью, пошатываясь, бежал в полусотне шагов; следом за ним, спотыкаясь и скользя по грязи, трусили Марк, Люк и Джон.

— Живей! Живей! — отчаянно вопил Зуга.

Он выхватил у Мэтью новое ружье и бросился вверх по склону. Слона надо настичь до гребня холма, потому что вниз громадина помчится, как орел по ветру. Майор бежал из последних сил, не чуя под собой ног.

Бежавший позади оруженосец остановился, поднял отброшенное ружье и принялся его перезаряжать машинальными, давно заученными движениями. Поверх пороха и пули, уже находившихся в стволе, он всыпал еще горсть пороха и забил четвертьфунтовую свинцовую пулю — оружие превратилось в смертоносную бомбу. Мэтью положил под боек новый капсюль и помчался вверх по склону вслед за хозяином.

Слон приближался к гребню, охотник постепенно нагонял его, но слишком медленно. Сил у Зуги оставалось лишь на минуту‑другую. Крутой склон плыл и качался перед глазами, ноги подкашивались и скользили на мокрых, покрытых лишайником камнях, дождь хлестал прямо в лицо. В полусотне шагов впереди слон достиг гребня холма… И вдруг случилось невообразимое — расставив огромные уши, старый великан яростно повернулся лицом к преследователям. Возможно, он тоже выбился из сил, а может быть, ненависть, накопившаяся за долгие годы, как ракушки, облепившие корпус старого корабля, наконец перевесила чашу весов, и слон решил бросить человеку вызов.

Грязная мокрая туша тускло отсвечивала, возвышаясь, как башня, на фоне низкого серого неба. Зуга выстрелил в плечо. Ружье гулко ударило, как бронзовый колокол собора, и в полумраке вырос длинный язык ярко‑красного пламени.

От выстрела пошатнулись и слон, и охотник. Закаленная свинцовая пуля пробила слону ребра, он тяжело осел на задние ноги, зажмурив от боли слезящиеся старческие глаза. Открыв их, он увидел человека, ненавистное, зловонное и назойливое существо, которое всю жизнь год за годом неотступно преследовало его. Охотник и дичь поменялись местами. Слон кинулся вниз по склону, как лавина из серого гранита, испуская яростный кровожадный рев. Зуга повернулся и побежал, земля вздрагивала под его ногами в такт шагам разъяренного раненого зверя.

Оруженосец, невзирая на смертельную опасность, остался на месте. Зуга не зря доверял ему больше других. Мэтью готов был выполнить свой долг — вручить хозяину оружие.

Преследуемый по пятам слоном, майор отбросил дымящееся ружье и выхватил у Мэтью новое. Обернувшись, Зуга взвел курок и вскинул длинный толстый ствол. Слон навис сверху, заслоняя набухшее влагой небо: длинные желтые бивни поднимались ввысь, как стропила крыши, хобот торчал вверх, готовый опуститься на человека.

Зуга нажал на спусковой крючок, и на этот раз ружье выстрелило. Ствол с грохотом взорвался, металл раскрылся, как лепестки цветка, горящий порох опалил стрелку бороду и лицо. Оторванный курок рассек щеку до кости. Ружье вырвалось из рук и ударило в плечо с невероятной силой, разрывая связки и сухожилия. Кувыркаясь, Зуга отлетел назад — и лишь это спасло его от удара слоновьего хобота.

Майор тяжело рухнул на груду мокрого щебня, слон на мгновение остановился и присел, отворачиваясь от пламени и дыма… и тут же увидел перед собой Мэтью. Бедный, преданный, храбрый Мэтью попытался отбежать, но не успел он сделать и десятка шагов, как длинный хобот слона обвил его за талию и подбросил в воздух, как куклу. Оруженосец взлетел футов на сорок, молотя руками и ногами, завис на мгновение и упал. Его отчаянные крики утонули в оглушительном трубном реве, напоминающем гудок паровоза.

Слон поймал падающее тело и швырнул снова, на этот раз еще выше.

Зуга с трудом приподнялся и сел. Правая рука безжизненно повисла, кровь из пробитой щеки заливала бороду. Уши заложило от взрыва, и рев слона казался далеким и приглушенным. Майор ошалело смотрел на своего оруженосца, провожая взглядом его падение и удар о землю.

Обдирая о камни колени, Зуга пополз к разряженному ружью, из которого сделал первый выстрел. Оно лежало в пяти шагах, каждый из которых казался израненному телу бесконечным.

Тем временем слон расправлялся с несчастным оруженосцем. Он поставил ногу на грудь Мэтью, и ребра затрещали, как сухие поленья в жарком костре. Мощный хобот обхватил голову человека и легко сорвал ее с плеч — так фермер убивает цыпленка. Голова покатилась по склону: моргали выпученные глаза, подергивались щеки.

Отвернувшись от жуткого зрелища, Зуга положил на колени ружье и стал заряжать его одной рукой. Правая рука висела как мертвая. Превозмогая боль, майор засыпал в дуло ружья горсть пороха.

Пронзенное тело Мэтью повисло на окровавленном бивне, как мокрая тряпка на веревке. Зуга достал из мешочка пулю и опустил ее в ствол, затем, орудуя той же рукой, забил ее шомполом. Старый великан хоботом потянул Мэтью за руку — тело соскользнуло с бивня и упало на землю. Преодолевая сопротивление тугой пружины, майор взвел курок. Он с трудом удержался от стона — каждое движение причиняло боль. Слон с размаху придавил тело Мэтью передними коленями и размазал останки оруженосца в кровавую кашу.

Волоча за собой заряженное ружье, Зуга подполз к груде щебня и залег там, установив ружейное ложе на верхние камни. В ушах стоял яростный рев слона. Припав животом к земле, майор прицелился, едва удерживая громоздкое ружье одной рукой. От боли и изнеможения перед глазами все расплывалось.

Дождавшись, когда пляшущая мушка на миг совпадет с грубой прорезью прицела, он нажал на спуск. Ружье исторгло пламя, взметнулось облако порохового дыма.

Рев слона внезапно смолк. Холодный ветер унес пороховой дым, и охотник увидел, что великан устало выпрямился и медленно переминается с ноги на ногу — голова слона опустилась под тяжестью окровавленных клыков, хобот повис так же безжизненно, как правая рука охотника. Слон издал странный протяжный звук, и из второй раны — вторая пуля прошла чуть ниже плечевого сустава — короткими равномерными толчками стала выплескиваться кровь, заливая тело густым потоком, вязким, как мед. Шаркая, будто смертельно усталый старик, слон медленно двинулся к залегшему за камнями охотнику. Кончик хобота судорожно подрагивал.

Майор попытался отползти, но слон двигался быстрее. Громадная туша заслонила небо, и хобот обвил лодыжку Зуги. Баллантайн яростно дернулся, но хобот сжался сильнее — чудовище могло с легкостью оторвать майору ногу, переломить его, словно спичку. Внезапно воздух с глухим протяжным стоном вырвался из разорванных легких слона, и железная хватка на ноге Зуги ослабла.

Слон умер стоя. Колени его подкосились, и он тяжело рухнул на землю.

Земля вздрогнула под распростертым телом майора. Грохот падения услышал и Ян Черут, только что выбравшийся из болота.

Зуга уронил голову и закрыл глаза, погружаясь во тьму.

Ян Черут не стал переносить раненого на другое место, а лишь соорудил над ним навес из молодых деревьев и мокрой травы и развел рядом на склоне два костра — над головой и в ногах — в ожидании носильщиков с теплыми одеялами. Готтентот помог майору сесть и ремнями притянул к телу раненую руку.

— Боже всемогущий, — простонал Зуга, доставая из швейного набора иголку с ниткой. — Я бы отдал оба бивня за добрый глоток виски.

Ян Черут держал зеркальце, а Баллантайн одной рукой стягивал швами рану на щеке. Он закрепил последний узел и, перерезав нить, откинулся на подстеленную накидку, резко пахнущую мокрым мехом и кожей.

— Умру, но не сдвинусь с места, — прошептал Зуга.

— Либо то, либо другое, — согласился Черут, сосредоточенно нанизывая на прутик ломти слоновьей печенки и сердца, обмазанные желтым жиром. — Идти или помирать тут в грязи.

Носильщики громко затянули погребальную песнь. Они собрали по клочкам растерзанное тело Мэтью, завернули в одеяло и скрепили веревками из коры. Плач и вопли должны были продолжаться всю ночь до самых похорон.

Ян Черут выгреб угли из костра и принялся печь мясо.

— До утра толку от них не будет, — деловито заметил он, — а нам надо еще бивни срезать.

— Мэтью это заслужил, — прошептал майор. — Он отвлек слона. Убеги он со вторым ружьем… — Зуга застонал — плечо взорвалось болью.

Он просунул здоровую руку под кожаное одеяло, на котором лежал, и сдвинул острые камни.

— Мэтью был хороший человек — глупый, но хороший, — согласился Черут, медленно поворачивая мясо над углями. — Будь он поумнее, обязательно убежал бы… Завтра потратим день на похороны и бивни, а потом нужно идти дальше.

Своего слона готтентот прикончил на равнине, под раскидистыми ветвями гигантской акации. Туша старого великана лежала на боку в нескольких шагах от навеса и уже начала раздуваться от скопившихся газов — передние ноги встали торчком над серым шаром брюха. Бивни были невероятной величины: толщиной с девичью талию, в длину футов десять, а то и больше. Зуга до сих пор, глядя на них, с трудом верил своим глазам.

— На сколько они потянут? — спросил он Яна Черута.

Сержант пожал плечами.

— Такого громадного слона я в жизни не видел, — признался он. — Бивень придется втроем тащить.

— Фунтов двести? — не унимался Зуга. Разговор отвлекал его от боли в плече.

— Больше, — покачал головой Черут. — Такого слона уже не встретишь.

— Да, — согласился Зуга. — Таких больше нет.

К боли в руке примешалось глубокое сожаление — о великолепном звере и о храбром человеке, погибшем вместе с ним. Заснуть майору так и не удалось.

На заре маленький отряд собрался под моросящим дождем, чтобы похоронить Мэтью. Встав на ноги с помощью слуг и пристроив больную руку на подвеске из коры, Зуга с трудом взобрался по склону к могиле.

Рядом с покойным положили его пожитки: топор, копье, чашку для воды и калебас для пива, чтобы скрасить ему долгую дорогу на небеса. Распевая протяжные погребальные гимны, туземцы обложили могилу камнями, чтобы до тела не добрались гиены. На этом похороны закончились.

Зуга, шатаясь, добрел до навеса, где снова завернулся в сырое одеяло. У него оставался всего один день на то, чтобы собраться с силами, — на заре предстояло выступать. Майор закрыл глаза, но заснуть никак не мог: мешал стук топоров — слуги под наблюдением сержанта вырубали бивни из черепа старого слона. Баллантайн перевернулся на спину и застонал, ощутив под плечом острый камень. Просунув руку под одеяло, он вытащил обломок и уже было отбросил его в сторону, но внезапно внимательно вгляделся в камень — белоснежный кусок породы блестел, как кусок сахара, который Зуга так любил в детстве, однако внимание майора привлекла вовсе не красота находки.

Даже в полумраке легко было заметить тонкую неровную жилку, которая извивалась между кристалликами кварца, поблескивая золотыми искорками. Зуга зачарованно уставился на камень, поворачивая его так и эдак. Ему казалось, что все это сон.

Обретя наконец дар речи, он прохрипел что‑то нечленораздельное, с трудом раздвигая опухшие, обожженные порохом губы. Лицо его перекосилось, правый глаз превратился в узкую щель над распухшей посиневшей щекой. Под навес заглянул Ян Черут.

— Могила, — лихорадочно прошептал Зуга. — Могила Мэтью… почему ее так быстро выкопали?

— Нет, — возразил Черут, — она уже была. На склоне много таких ям.

Ошарашенный Зуга с трудом верил в реальность происходящего. То, что он искал, было совсем рядом, а он чуть не прошел мимо! Майор поспешно выбрался из‑под одеяла.

— Помоги! — воскликнул он. — Я хочу посмотреть. Покажи мне эти дыры.

Опираясь на руку сержанта, под дождем, еле волоча ноги, Баллантайн долго бродил по гребню холма. Удовлетворившись осмотром, он кое‑как доковылял до навеса и при угасающем свете дня лихорадочно черкал в дневнике неразборчивыми каракулями, коряво выводя слова левой рукой и заслоняя страницы от дождя собственным телом:

«Я назвал их шахтами Харкнесса, так как они очень похожи на древние выработки, которые описывал Том. Золотоносная жила состоит из белого кварца и проходит вдоль гребня холма. Похоже, узкая, но богатая, золото попадается во многих образцах. Рана не позволяет мне разбить камни и промыть песок, но содержание золота в кварце явно больше двух унций на тонну. В склоне горы я насчитал четыре штрека, но могут быть и другие, скрытые кустарником; к тому же шахты пытались засыпать — видимо, для того, чтобы спрятать.

Штреки тесные, щуплый человек вползет в них только на четвереньках. Должно быть, древние использовали труд детей‑рабов, и условия труда в этих кроличьих норах наверняка были адскими. Так или иначе, углубиться они могли лишь до уровня грунтовых вод, и в отсутствие насосов для откачки воды шахту приходилось оставлять. Под землей, без сомнения, осталось много золотоносной породы, которую можно добывать современными методами.

Каменный отвал, на котором стоит моя хижина, почти целиком состоит из золотоносной породы, которую осталось лишь раздробить и промыть. Возможно, древние шахтеры бежали под натиском врага, не успев закончить работу.

Я лежу на золотом ложе, как царь Мидас, окруженный сокровищами; однако, как и этот неудачливый царь, проку в них сейчас никакого не вижу…»

Зуга отложил перо, чтобы согреть над костром закоченевшие руки, вздохнул и приписал в конце:

«У меня огромный запас слоновой кости, но он рассеян по всей стране, зарытый в тайниках. У меня больше полусотни фунтов чистого золота в слитках и самородках, я нашел невероятно богатую золотоносную жилу, но не могу купить даже фунта пороху или мазь для ран. Завтра станет ясно, хватит ли у меня сил продолжить путь на юг или мне суждено навеки остаться здесь, в компании Мэтью да старого слона».

Разбудил его Ян Черут. Зуга просыпался с трудом, словно выплывая из холодных темных глубин. Поднявшись наконец на поверхность, он сразу понял, что вчерашние мрачные опасения, записанные в дневник, сбылись. Ноги ослабели и отказывались повиноваться, а сведенные судорогой мускулы плеча и руки застыли, точно каменные.

— Оставьте меня здесь, — сказал он Черуту.

Готтентот силой усадил его, не обращая внимания на стоны, и заставил выпить горячего бульона из слоновьих мозговых костей.

— Оставьте мне ружье, — пробормотал майор.

— Теперь вот это! — Слуга всыпал ему в рот горький белый порошок.

Двое носильщиков подняли раненого на ноги.

— Этот камень я оставляю. — Сержант указал на запакованную статую. — Мы не можем нести вас обоих.

— Нет! — яростно прошипел Зуга. — Птица будет со мной.

— Но как?

Зуга стряхнул руки туземцев.

— Я пойду сам, — сказал он. — Несите сокола.

В тот день отряд не прошел и пяти миль, но на следующее утро выглянувшее солнце разогрело измученные мышцы майора, и экспедиция двинулась быстрее.

Вечером они разбили лагерь в саванне, среди густой травы. Зуга отметил в дневнике десять миль пройденного пути.

Наутро он самостоятельно выбрался из‑под одеял и встал на ноги. Опираясь на костыль, майор доковылял до калитки в колючей ограде и вышел наружу. От хинина и лихорадки моча потемнела, но Зуга уверился, что поправляется и сможет продолжить путь.

Баллантайн взглянул на небо: скоро пойдет дождь, нужно выходить немедленно. Решив было вернуться в лагерь и поднять носильщиков, он вдруг заметил какое‑то шевеление в высокой густой траве. Казалось, мимо лагеря проходит огромное стадо страусов: странное шевеление наполняло всю равнину, пушистые верхушки травы шелестели и качались, то тут, то там мелькали птичьи перья. Движущаяся полоса охватывала спящий лагерь кольцом.

Зуга замер и следил за происходящим, опираясь на костыль. Он ничего не понимал, в голове еще не полностью прояснилось после сна и лихорадки. Полоса ожившей травы окружила лагерь, и вокруг снова воцарились тишина и покой. Неужели привиделось?

Откуда‑то раздался тихий переливчатый свист, словно запела свирель, и движение сразу возобновилось, неотвратимое и зловещее, как рука душителя на горле. Теперь Зуга ясно разглядел страусовые перья: белоснежные и угольно‑черные, они качались и плясали над верхушками травы, а следом появились боевые щиты, длинные овальные щиты из пятнистых черно‑белых коровьих шкур. Длинные щиты — матабеле.

Ужас засел в груди холодным тяжелым комком, однако майор шестым чувством понимал, что выказать его равносильно смерти, смерти в тот самый миг, когда он снова поверил в жизнь.

Он обвел быстрым взглядом сжимавшееся кольцо воинов, их было не меньше сотни. Нет, больше — сотни две матабелийских амадода в полном боевом убранстве. Над пятнистыми щитами виднелись только перья да глаза, в тусклом свете зари поблескивали широкие лезвия копий. Сплошное кольцо замыкалось, как рога быка, щит перекрывал щит — классическая тактика матабеле, самых сильных и безжалостных воинов, порожденных Черным континентом.

«Здесь пограничная стража короля Мзиликази убивает всех чужестранцев», — писал Том Харкнесс.

Зуга выпрямился и шагнул вперед, протягивая раскрытую ладонь к кольцу щитов.

— Я англичанин, офицер великой белой королевы Виктории! Мое имя Бакела, сын Манали, сына Тшеди. Я пришел с миром.

Из шеренги выступил воин: покачивающийся головной убор из страусовых перьев превращал его в гиганта. Он отбросил щит, открыв тело, стройное и мускулистое, как у гладиатора, с благородной осанкой и гордой посадкой головы. С плеч пучками свисали кисточки из коровьих хвостов — каждая получена от короля за доблесть. Короткая юбочка сшита из пятнистых хвостов дикой кошки. У воина было приятное, круглое, как луна, лицо истинного нгуни с широким носом и полными, рельефно очерченными губами.

Он серьезно и внимательно оглядел белого человека: рваные лохмотья, раненая рука на грязной повязке и костыль, на который Зуга опирался, как старик. От острых глаз матабеле не укрылись ни опаленная борода, ни обожженные порохом щеки, ни черные струпья на бледной опухшей щеке.

Воин рассмеялся звонким мелодичным смехом.

— А я матабеле, — сказал он, — индуна двух тысяч воинов. Мое имя Ганданг, сын Мзиликази, сына высоких небес, сына Зулу, и я пришел с сияющим копьем и горячим сердцем.

После первого же перехода Робин поняла, что серьезно переоценила силы и выносливость отца. Возможно, Зуга инстинктивно чувствовал то, о чем она, опытный врач, не догадывалась. При этой мысли она разозлилась на себя. Расставание усилило ее враждебность и чувство соперничества. Робин бесило, что мнение брата оказалось верным.

К полудню первого дня пришлось остановиться и разбить лагерь. Фуллер Баллантайн сильно ослаб и выглядел хуже, чем при первой встрече. У него был жар, нога страшно распухла и болела так, что при малейшем прикосновении к натянутой бледной коже больной кричал и отбивался. Толчки и тряска при перемещении на носилках сделали свое дело.

Робин велела носильщикам снять с отца меховое одеяло и соорудить из зеленых веток и коры шину, чтобы наложить ее на ногу, а сама села возле носилок и приложила ко лбу страдальца прохладную влажную салфетку, разговаривая с Джубой и женщиной каранга. Не то чтобы они могли что‑то посоветовать, просто беседа успокаивала.

— Наверное, все‑таки стоило остаться в пещере, — вздыхала Робин. — В ней хотя бы удобнее, но сколько бы нам пришлось там сидеть? — Она размышляла вслух. — Скоро сезон дождей. Нет, оставаться было нельзя, и даже теперь, если идти так же медленно, дожди застанут нас в пути. Надо двигаться быстрее, но как перенесет это он?

На следующий день Фуллер Баллантайн несколько приободрился, лихорадка его немного ослабла, и они шли весь день, но к вечеру больному стало хуже.

Робин сняла повязку. Нога беспокоила отца меньше, однако цвет кожи вокруг язв изменился. Доктор поднесла намокшую повязку к носу и ощутила запах, о котором не раз предупреждал преподаватель медицины в Сент‑Мэтью: не обычный запах гноя, а всепроникающее зловоние — вонь разлагающегося трупа. Робин бросила повязку в огонь и с тревогой осмотрела больного. По внутренней стороне бедра, начиная от паха, по тонкой бледной коже протянулись характерные алые полосы, а недавняя повышенная чувствительность бесследно исчезла. Более того, отец, похоже, совсем не чувствовал ногу.

Доктор пыталась уверить себя, что перемены к худшему не связаны с беспокойством от носилок, но в чем же тогда дело? Ответа она не знала. Перед выходом в путь все было в порядке, язвы стабилизировались — ведь с тех пор, как пуля работорговца раздробила кость, минуло почти восемнадцать месяцев. Значит, носилки.

Робин чуть не плакала: надо было слушать Зугу. Газовая гангрена, и целиком по ее вине. Она втайне надеялась, что ошибается, но симптомы не вызывали сомнений. Оставалось лишь продолжать путь, уповая на то, что отец попадет в цивилизованный мир прежде, чем болезнь приведет к неизбежной развязке, однако в душе Робин понимала, что все надежды тщетны. Она так и не смогла в отличие от большинства знакомых врачей развить в себе способность философски примиряться с неизбежным перед лицом болезни или увечья, излечить которые медицина не в силах. Ощущение беспомощности выводило ее из себя, особенно на этот раз — ведь пациентом был родной отец.

Робин наложила на ногу горячий компресс, понимая, сколь жалки ее потуги — все равно что пытаться остановить прилив стеной песка. Наутро нога стала прохладнее на ощупь, плоть потеряла упругость, и под пальцами оставались вмятины, словно на мягком хлебе. Запах усилился.

Они сделали целый дневной переход. Робин шла рядом с носилками. Фуллер Баллантайн не двигался, словно мертвый, и больше не распевал псалмов и не возносил яростных молитв. Робин утешалась тем, что он хотя бы не чувствует боли.

К концу дня они вышли на широкую дорогу, что тянулась с востока на запад и в точности соответствовала описанию отца. Увидев ее, Джуба разразилась слезами и от ужаса не могла сдвинуться с места. Неподалеку оказалось покинутое поселение с ветхими хижинами — возможно, им пользовались работорговцы. Робин велела разбить там лагерь, оставила женщину и дрожащую от страха Джубу ухаживать за больным и взяла с собой на разведку только Карангу, который вооружился длинным копьем.

В двух милях от поселка тропа круто поднималась и исчезала в седловине меж двух невысоких холмов. Не здесь ли проходит та самая Дорога гиен, путь невольников, о котором со слезами рассказывала Джуба, и если да, то как это доказать?

Первое доказательство нашлось в траве в нескольких шагах от дороги — двойное ярмо, вырубленное из развилки дерева и грубо обтесанное топором. Робин изучала рисунки в дневнике отца и сразу поняла, что это такое. Когда у работорговцев нет цепей и наручников, они надевают невольникам на шею такое ярмо и двое рабов оказываются прикованными друг другу. Они все делают вместе: идут, едят, спят — но только не убегают.

Теперь от тех, кто когда‑то носил это ярмо, остались лишь обломки костей, обглоданные грифами и гиенами. Грубо вырезанное приспособление вселяло ужас, и доктор не решалась прикоснуться к ярму. Робин произнесла короткую молитву за несчастных погибших рабов и повернула назад в лагерь.

Той же ночью она собрала на совет готтентотского капрала, старого Карангу и Джубу.

— Лагерем и дорогой не пользовались столько. — Каранга дважды показал Робин обе руки с растопыренными пальцами. — Двадцать дней.

— В какую сторону они шли? — спросила Робин.

Она доверяла умению старика читать следы.

— Они шли к восходу солнца и еще не вернулись, — проскрипел Каранга.

— Он прав, — подтвердила Джуба, с видимым усилием соглашаясь с тем, кого она презирала. — Это последний караван перед приходом дождей. Когда реки наполнятся, торговли не будет и Дорога гиен зарастет травой до следующей засухи.

— Значит, впереди идет караван работорговцев, — задумчиво произнесла Робин. — Если их нагнать…

— Это невозможно, госпожа, — перебил капрал. — Они опережают нас на три недели.

— Тогда встретимся с ними на обратном пути, когда они продадут рабов и вернутся.

Капрал кивнул, и Робин спросила:

— Если работорговцы нападут на колонну, вы сможете нас защитить?

— Я и мои люди, — капрал вытянулся во весь рост, — справимся с сотней грязных работорговцев. — Он помолчал и добавил: — А вы, госпожа, стреляете, как солдат!

Робин улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула она. — Пойдем к морю этой дорогой.

Капрал радостно ухмыльнулся:

— Меня тошнит от этой страны с ее дикарями. Скорее бы увидеть облака на Столовой горе и промочить горло добрым глотком «Кейп смоук»!

Самец гиены был стар. Его густая косматая шкура изобиловала проплешинами, плоская, почти змеиная, голова покрылась шрамами, а уши он оторвал, продираясь через терновник и участвуя в сотнях драк с сородичами над разлагающимися трупами людей и животных. В одной из стычек ему разорвали губу до самых ноздрей, и она зажила криво — желтые верхние зубы с одной стороны блестели в отвратительной усмешке.

Клыки его истерлись от старости, и он уже не мог разгрызать крупные кости, составляющие основу рациона гиен. В драках от него толку не было, и стая изгнала бесполезного старика.

Колонна работорговцев прошла по дороге давно, и человеческих трупов уже не осталось, а дичь в этой засушливой местности найти было непросто. С тех пор приходилось кормиться лишь свежим пометом шакалов и бабуинов да гнездами полевых мышей, а иногда удавалось найти брошенное протухшее яйцо страуса. От удара лапы оно взрывалось, выбрасывая бурлящий фонтан зловонной жидкости.

Однако, несмотря на вечный голод, старый самец достигал в холке трех футов и весил полторы сотни фунтов. Брюхо под спутанной клочковатой шерстью было впалое, как у гончей. По спине от нескладных высоких плеч к тощим задним лапам спускался костистый гребень.

Как обычно, старик, опустив нос к земле, принюхивался в поисках падали или отбросов, но налетевший ветерок заставил его задрать голову и изуродованными ноздрями втянуть воздух.

Пахло древесным дымом и человеком, что само по себе сулило пищу, однако резче и яснее других был запах, от которого с искалеченных, покрытых шрамами челюстей тягучими серебристыми нитями потекла слюна. Старый самец неуклюжей рысцой затрусил навстречу ветру, доносившему волны самого соблазнительного для гиен аромата — сладковатого зловония разложившейся плоти.

Гиена залегла неподалеку от лагеря за кустиком жесткой слоновьей травы, наблюдая за силуэтами, мелькающими у дымных сторожевых костров. Она лежала по‑собачьи, положив морду на передние лапы и поджав пушистый хвост. Рваные огрызки ушей подергивались, ловя звуки человеческих голосов, случайный лязг ведра, стук топора по дереву. Легкий ветерок то и дело доносил восхитительный аромат тления, и гиена принюхивалась, с трудом подавляя жадное повизгивание, рвавшееся из горла.

Вечерние тени сгустились. Из лагеря вышла полуобнаженная черная женщина и направилась прямо к тому месту, где спряталась гиена. Зверь подобрался было для прыжка, но Джуба остановилась и внимательно осмотрелась. Никого не заметив, она приподняла подол расшитого бисером передника и присела на корточки. Вжавшись в землю, гиена пристально следила за ней. Женщина встала и вернулась в лагерь, и тогда зверь, осмелев с приближением ночи, подполз и сожрал ее испражнения. Съеденное разожгло аппетит, и, когда опустилась тьма, самец раздул грудь, задрал пушистый хвост и протяжно визгливо завыл. Никто из обитателей лагеря даже не обернулся, давно привыкнув к подобным ночным звукам.

Постепенно движение у хижин стихло, людские голоса замирали, пламя костров тускнело. Темнота наползала на лагерь, а вслед за ней ползла и гиена. Внезапные громкие голоса дважды заставляли ее галопом скрываться в кустах, но едва наступала тишина, зверь набирался смелости и полз дальше. Уже далеко за полночь гиена отыскала в колючей изгороди слабое место и пролезла внутрь.

Запах вел к открытому навесу в центре огороженной площадки. Припав брюхом к земле, зверь, похожий на огромную собаку, подкрадывался все ближе и ближе.

Измученная усталостью, тревогой и чувством вины, Робин уронила голову на скрещенные руки и уснула, сидя на земле у носилок отца.

Ее разбудил пронзительный крик больного. Лагерь окутывала непроглядная тьма, и на миг Робин почудилось, что это ночной кошмар. В панике она вскочила на ноги, не понимая, где находится, и споткнулась о носилки. Руки наткнулись на что‑то большое и волосатое, от которого исходил запах смерти и экскрементов, тошнотворно смешиваясь со зловонием отцовской ноги.

Робин взвизгнула от ужаса, и зверь зарычал — приглушенно, сквозь стиснутые челюсти, как большая собака, грызущая кость. Тем временем крики старика подняли на ноги весь лагерь, кто‑то бросил в пепел сторожевого костра пучок сухой травы. После кромешной тьмы оранжевое пламя показалось ярким, как полуденное солнце.

Огромный горбатый зверь тащил Фуллера из носилок вместе с грудой одеял, вцепившись ему в ноги. Робин слышала, как трещат кости, зажатые в страшных челюстях. Обезумев от ужаса, она схватила топор, лежавший возле кучи дров, и рубанула изо всех сил по темному бесформенному телу.

Получив удар, зверь сдавленно взвыл, однако темнота и голод придавали ему смелости. Сквозь одеяла сочился тот самый лакомый запах, и, ощутив его, гиена не собиралась выпускать добычу.

Старый самец оскалился и зарычал. В свете пламени большие круглые глаза сверкнули желтым огнем, ужасные желтые клыки вцепились в рукоятку топора, как челюсти капкана, в каком‑нибудь дюйме от пальцев Робин. Зверь вырвал топор у нее из рук, отвернулся и вновь сжал челюсти на хрупком истерзанном теле. Истощенное тело старика весило не больше детского, и гиена быстро поволокла его к пролому в колючей изгороди.

Продолжая звать на помощь, Робин рванулась следом. Она схватила отца за плечи, а гиена вцепилась ему в живот. Тело Баллантайна дергалось между ними. Зверь присел на задние лапы и вытянул шею, кромсая тупыми желтыми клыками живот несчастного старика.

Капрал‑готтентот, не успев застегнуть брюки, подбежал к огню, размахивая ружьем.

— Помогите! — визжала Робин.

Ноги ее скользили в пыли, она не могла больше удерживать отца, а гиена уже достигла пролома в изгороди.

— Не стрелять! — завопила Робин. — Не стрелять!

Выстрел мог наделать больше бед, чем клыки зверя.

Капрал подбежал и ударил гиену ружейным прикладом по голове. Дерево глухо стукнуло о кость, и хищник разжал челюсти. Природная трусость наконец взяла верх над жадностью, гиена неуклюже продралась сквозь колючки и исчезла в ночи.

— Боже милосердный, — прошептала Робин. — Разве он мало страдал?

Фуллер Баллантайн прожил всю ночь, но через час после рассвета этот крепкий и упорный человек наконец расстался с жизнью, так и не придя в сознание. С ним умерла легенда, ушла целая эпоха. Убитая горем дочь обмыла хрупкую бренную оболочку отца и обрядила тело для похорон, глядя на себя и на него словно со стороны. Все происходящее казалось ей нереальным.

Старика похоронили у подножия высокого дерева мукуси. Надпись на коре Робин вырезала сама:

Фуллер Моррис Баллантайн.

3 ноября 1788 — 17 октября 1860.

«В то время были на земле исполины…»

Ах, если бы она могла высечь эти слова в мраморе! Забальзамировать тело, отвезти куда должно — в Вестминстерское аббатство. Если бы он очнулся и узнал ее перед смертью, она бы хоть немного облегчила его страдания. Робин терзалась от горя, ее мучило чувство вины.

Три дня они не сворачивали лагерь близ Дороги гиен, и все три дня Робин провела у свежего могильного холма под деревом мукуси, прогнав даже старого Карангу и маленькую Джубу. Робин хотелось побыть одной.

На третий день она опустилась на колени возле могилы и произнесла: «Клянусь твоей памятью, дорогой отец, что, как и ты, я посвящу всю жизнь этой земле и ее людям».

Робин поднялась на ноги и стиснула зубы. Время траура миновало, теперь следует выполнить свой долг — спуститься по Дороге гиен к морю и донести до всего мира свидетельство о чудовищах, которые ею пользуются.

Когда львы выходят на охоту, антилопы это чувствуют и их охватывает беспокойство: они щиплют траву урывками, то и дело вскидывают рогатые головы и застывают каменным изваянием, ловя каждый звук широкими, с раструбом, ушами, а затем с настороженным фырканьем рассыпаются по травянистой равнине, как горсть брошенных игральных костей, и вновь собираются вместе. Животные ощущают опасность, но не всегда могут определить, с какой стороны она приближается.

Старый Каранга обладал тем же инстинктом — машона, «пожиратель грязи», он и сам всю жизнь был дичью, а потому первым почувствовал близкое присутствие матабеле. Он вдруг замолк и стал чаще посматривать по сторонам, чем заразил и остальных носильщиков.

Старик подобрал в траве обломанное перо страуса и долго вертел его в руках, поджимая губы и что‑то бормоча. Похоже, перо выпало не из крыла птицы.

Ночью он высказал свои страхи Робин.

— Они здесь, убийцы женщин, похитители детей… — Старик презрительно сплюнул в костер, но его храбрость была пустой, как ствол мертвого дерева.

— Ты под моей защитой, — успокоила его Робин. — Ты и весь караван.

Боевой отряд матабеле появился, как всегда, на рассвете.

Воины словно выросли из‑под земли — могучая фаланга пятнистых щитов и качающихся перьев окружила лагерь. В первых лучах солнца блестели широкие лезвия ассегаев.

Старый Каранга растворился в ночи, с ним исчезли и все носильщики. В лагере не осталось никого, кроме готтентотов. Тем не менее предостережения Каранги не прошли даром: солдаты выстроились за колючей оградой с ружьями на изготовку, примкнув штыки.

Матабеле стояли неподвижно, словно статуи из черного мрамора. Казалось, их тысячи и тысячи, хотя здравый смысл подсказывал Робин, что рассветные сумерки и разгоряченное воображение обманывают ее. «Сотня, от силы две», — решила она.

— Номуса, нам ничего не грозит, — шепнула Джуба. — Мы не на Выжженных землях, мой народ здесь не живет. Они нас не убьют.

Робин не чувствовала такой уверенности. Она поежилась, но не от утренней прохлады.

— Смотри, Номуса, — уверяла Джуба. — С ними юноши‑носильщики, но многие амадода сами несут исибаму — ружья. Если бы они хотели напасть, то не стали бы нести их сами.

У некоторых воинов и в самом деле виднелись за плечами ржавые мушкеты, а Робин помнила из записок деда, что матабеле, затевая серьезный бой, отдают ружья носильщикам. Воины матабеле не доверяют огнестрельному оружию и плохо умеют пользоваться им, предпочитая испытанное оружие предков.

— Смотри, носильщики несут товары, это торговый отряд, — прошептала девушка.

Молодые воины стояли колонной позади боевых рядов, держа на головах ящики и тюки.

Страх Робин тут же сменился гневом: матабеле возвращались по Дороге гиен с востока, и легко было догадаться, чем они расплатились за эти презренные товары.

— Работорговцы! — бросила она — Господь милосердный, это же те самые, которых мы ищем, они возвращаются, сделав свое грязное дело… Джуба, прячься скорее!

Зажав под мышкой «шарпс», Робин вышла через калитку в колючей изгороди. Ближайшие воины опустили щиты и с любопытством уставились на белую женщину. Похоже, Джуба была права: матабеле не собираются нападать.

— Где ваш индуна? — гневно спросила Робин.

Любопытство воинов сменилось изумлением.

Плотные ряды заколыхались, и вперед выступила впечатляющая фигура. Благородная осанка и надменный вид безошибочно указывали на высокое положение. Это был воин, закаленный в сражениях и увенчанный славой.

В полной тишине вождь спокойно заговорил.

— Где твой муж, белая женщина? — спросил он. — Или отец?

— Я говорю за себя и за свой народ.

— Ты женщина, — мягко возразил индуна.

— А ты работорговец! — тут же вспыхнула Робин. — Ты торгуешь женщинами и детьми.

На лице воина отразилось недоумение, потом он закинул голову и рассмеялся звонким мелодичным смехом.

— Ты не просто женщина, — проговорил он, — ты дерзкая женщина.

Индуна сдвинул щит на плечо и прошел мимо. Робин шагнула в сторону, глядя на него снизу вверх. Походка воина была упругой и уверенной, мускулистая спина блестела, словно покрытая черным шелком, высокие страусовые перья на голове покачивались, боевые трещотки на лодыжках шелестели в такт шагам. Он направился к пролому в колючей изгороди.

Повинуясь знаку Робин, капрал‑готтентот взял штык «на караул».

Окинув лагерь быстрым взглядом, индуна снова рассмеялся.

— Ваши носильщики разбежались, — сказал он. — Шакалы машона чуют запах настоящего мужчины за день пути.

Робин прошла за ним в лагерь и спросила с непритворным гневом:

— По какому праву ты вторгся в мой крааль и напугал моих людей?

Воин обернулся.

— Я человек короля, — сказал он, — и иду с королевским поручением.

Он явно считал такое объяснение более чем достаточным.

Индуна по имени Ганданг был сыном Мзиликази, короля и верховного вождя матабеле и всех подчиненных им племен. В жилах матери Ганданга текла чистейшая кровь Занзи, пришедших с юга, но она была младшей женой, и поэтому ее сын не мог претендовать на королевский престол. Однако Мзиликази любил его и доверял больше, чем кому‑либо из сотен сыновей и жен, — не только потому, что Ганданг был красив, умен и бесстрашен, но и потому, что сын жил в строгом согласии с законами и обычаями своего народа, не раз доказывая делом преданность своему отцу и королю.

За это и за прочие заслуги любимый сын был отмечен многими почестями, о чем свидетельствовали кисточки коровьих хвостов на руках и ногах. В двадцать четыре года он стал самым молодым индода, удостоенным венца индуны и места в высоком совете, где к его голосу прислушивались даже седые старцы. Когда перед племенем стояла трудная задача или угрожала война, стареющий король, искалеченный подагрой, все чаще и чаще обращался к своему проверенному помощнику. Узнав о предательстве одного из индун, командовавшего пограничной стражей на юго‑восточном участке Выжженных земель, Мзиликази без колебаний призвал Ганданга.

— Бопа, сын Баквега, — предатель, — произнес он.

В знак высшего благоволения отец снизошел до того, чтобы объяснить свой приказ.

— Сначала он, согласно повелению, убивал тех, кто пересекал границу, но потом поддался жадности и стал захватывать людей, как скот, и гнать на восток к путукези (португальцам) и сулумани (арабам), а мне сообщал, что они мертвы. — Старый король, морщась от боли, размял распухшие ноющие суставы, взял понюшку табаку и продолжил: — Жадность Бопы росла, и жадность тех, с кем он торговал, тоже, поэтому он стал искать и другой скот. В тайне от меня он начал совершать набеги на племена за пределами Выжженных земель.

Стоя на коленях перед отцом, Ганданг раскрыл рот от изумления. Машона, жившие по ту сторону Выжженных земель, считались «королевским скотом», и совершать набеги на них дозволялось только по приказу верховного вождя. Присвоение законной королевской добычи — худший вид измены.

— Да, сын мой, — кивнул король, видя ужас Ганданга. — Жадность Бопы не знала границ. Он жаждал безделушек и тряпок, которые приносили ему сулумани, и поэтому, когда машона стало недоставать, обратился против собственного народа.

Король замолчал, склонив голову в глубокой печали. Суровый деспот, чья власть не знала границ, он судил хоть и жестоко, но собственных законов не нарушал.

— Бопа посылал ко мне гонцов с обвинениями против людей матабеле, и даже против некоторых Занзи. Одних он обвинял в предательстве, других — в колдовстве, третьих — в расхищении королевских стад, и мои гонцы мчались назад с приказами убить виновных. Однако Бопа их не убивал, а уводил по дороге на восток. Теперь тела этих людей не будут погребены в родной земле, и их дух будет вечно скитаться, не находя пристанища.

Король снова опустил голову, размышляя о столь ужасной участи, и со вздохом продолжил голосом тонким, как у женщины, — трудно было представить, что это говорил могучий завоеватель и бесстрашный воин.

— Обрати копье против предателя, сын мой, а когда убьешь его, возвращайся ко мне.

Ганданг хотел удалиться, но король, подняв палец, остановил его.

— Когда убьешь Бопу, твои амадода и ты сам можете войти к женщинам.

Этого разрешения Ганданг ждал много лет. Право войти к женщинам и взять жен было величайшей привилегией. Громко прославляя имя отца, сын, пятясь, выполз из королевских покоев.

Ганданг выполнил приказ. Он пронес копье возмездия через всю страну матабеле, через Выжженные земли и дальше, по Дороге гиен, пока не встретил предателя, который возвращался с востока, груженный вожделенной добычей.

Они встретились на перевале меж гранитных холмов, менее чем в дне пути от места, где теперь располагался лагерь Робин Баллантайн.

Шедшие под началом Ганданга воины иньяти — «буйволы» — в головных уборах из страусовых перьев и юбках из хвостов циветты, с пятнистыми черно‑белыми щитами из бычьих шкур, окружили отряд охотников за рабами, отобранный из лучших инхламбене, «пловцов», воинов Бопы. Работорговцы в юбках из обезьяньих хвостов носили на головах перья белой цапли, их боевые щиты обтягивали бычьи шкуры красно‑коричневого цвета.

Правда и закон были на стороне иньяти, и, совершив быстрый охватывающий маневр джикела, отряд Ганданга смял растерянных, сознающих свою вину инхламбене. Сражение длилось лишь несколько ужасных минут.

Молодой индуна сам вступил в бой с могучим седовласым Бопой. Противник, умелый и коварный воин, покрытый шрамами, пережил тысячи подобных стычек. Черно‑белый и красно‑коричневый щиты сталкивались с ужасающим грохотом — казалось, это дерутся между собой буйволы. Победила молодость: Ганданг, более сильный и ловкий, сумел зацепить край коричневого щита и отшвырнул его в сторону, обнажая бок противника.

— Нгидла — я его съел! — пропел молодой вождь, вонзая широкое копье между ребрами Бопы.

Он вытащил лезвие, плоть, сопротивляясь, чмокнула, как липкая грязь под ногами путника, идущего по болоту. Алая кровь брызнула из сердца предателя, окропив щит молодого воина и кисточки из коровьих хвостов на его руках и ногах.

Вот почему Ганданг рассмеялся, когда Робин назвала его работорговцем.

— Я человек короля, — повторил он. — А что ты здесь делаешь, белая женщина?

Он очень мало знал об этом странном народе. Когда импи Мзиликази сражались с белыми далеко на юге и были оттеснены на север, туда, где располагалась теперь страна матабеле, Ганданг был еще ребенком. Несколько раз большой крааль его отца в Табас‑Индунас посещали путешественники, торговцы и миссионеры, которым король «даровал путь», пропуская через строго охраняемую границу.

Индуна подозрительно относился к белым людям с их нелепыми пестрыми товарами, подозрительной привычкой отбивать куски от скал вдоль дороги и глупой болтовней о великом белом человеке, жившем на небе. Нкулу‑кулу, великий бог матабеле, ни за что не потерпел бы такого соперника.

Если бы сын Мзиликази встретил эту странную женщину с ее желтыми спутниками в Выжженных землях, он бы без колебаний исполнил приказ и убил их всех. Однако они встретились в десяти днях пути от границы, и его интерес к чужестранцам ограничивался простым любопытством. Молодому воину не терпелось скорее вернуться к отцу и доложить об успехе карательной экспедиции.

— Какое у тебя дело, женщина? — надменно спросил он.

— Я пришла сказать вам, что великая королева больше не позволяет продавать людей, как скот, за горстку пестрых бус. Я пришла положить конец этой грязной торговле!

— Это дело для мужчин, — усмехнулся индуна, — и оно уже сделано.

Белая женщина его забавляла. Будь у него время, он с удовольствием поболтал бы с ней.

Ганданг уже собирался выйти за ограду, как вдруг под тростниковой крышей одного из навесов что‑то мелькнуло. С быстротой, невероятной для такого рослого человека, воин нырнул в хижину и вытащил оттуда перепуганную Джубу.

— Ты из нашего народа, ты матабеле, — уверенно сказал он, всмотревшись в ее лицо.

Девушка опустила голову, ее лицо посерело от ужаса. Казалось, она сейчас лишится чувств.

— Говори, — грозно велел индуна. — Ты матабеле?

Джуба подняла глаза и шепнула едва слышно:

— Матабеле… из рода Занзи.

Чернокожий воин и девушка внимательно разглядывали друг друга. Джуба немного приободрилась, сероватая бледность исчезла с ее лица.

— Кто твой отец? — наконец спросил Ганданг.

— Я Джуба, дочь Тембу Тепе.

— Он мертв, как и все его дети, — нахмурился индуна, — убит по приказу короля.

Джуба скорбно опустила голову:

— Мой отец мертв, но его жены и дети угнаны в страну сулумани далеко за морем. Я спаслась одна.

— Бопа! — Ганданг произнес это имя как ругательство. Он задумался. — Бопа мог послать королю ложный донос…

Джуба молчала, но Робин заметила, что в девушке произошла едва уловимая перемена. Она чуть‑чуть приподняла голову и слегка повернулась, соблазнительно выставив бедро. Глаза расширились, взгляд стал мягче, губы слегка раздвинулись, показывая розовый кончик языка.

— Кто для тебя эта белая женщина? — спросил Ганданг чуть хрипло.

Он держал девушку за руку, и она не пыталась высвободиться.

— Она мне как мать, — ответила Джуба.

Индуна перевел взгляд с лица на прелестное юное тело, и страусовые перья на его голове тихо качнулись. Джуба слегка повела плечами, открывая его взгляду упругие груди.

— Ты с ней по доброй воле? — настаивал Ганданг, и Джуба кивнула. — Хорошо, пусть будет так.

С трудом оторвав взгляд от девушки, он выпустил ее руку и повернулся к Робин:

— Белая женщина, работорговцы, которых ты ищешь, совсем рядом. — Его улыбка снова стала насмешливой. — Ты найдешь их на следующем перевале.

Он исчез так же тихо и быстро, как появился; воины плотной черной колонной ушли следом и через несколько минут исчезли за поворотом извилистой тропы.

Первым из слуг вернулся старый Каранга. Он смущенно выглянул из‑за колючей изгороди, виновато переминаясь на тонких ногах, словно журавль.

— Почему ты сбежал, когда был мне нужен? — спросила Робин.

— Номуса, я боялся не сдержать гнев при виде этих псов матабеле, — дрожащим голосом проскрипел старик, отводя глаза.

Из кустарника робко выползали носильщики. Через час все были в сборе и горели рвением, стремясь поскорее двинуться в путь — в направлении, противоположном тому, куда скрылись воины иньяти.

* * *

Робин нашла работорговцев там, где и говорил Ганданг. Трупы валялись на перевале кучами, словно листья, наметенные осенним ветром. Почти у всех были смертельные раны в горле или груди — признак того, что под конец они сражались, как и подобает матабеле. Победители вспороли убитым животы, выпуская на волю их дух. Эту последнюю почесть оказывают тем, кто сражается доблестно.

Грифы не упустили своего: они хлопали крыльями и с хриплыми криками перелетали с трупа на труп, ссорились между собой, терзая мертвую плоть так, что тела дергались, как живые. Вверх поднимались пыль и вырванные в драке перья, шум стоял невероятный. Вокруг на деревьях и окружающих утесах сонно сгорбились уже насытившиеся птицы. Нахохлившись и вобрав в плечи лысые чешуйчатые головы, они переваривали содержимое набитых зобов, чтобы вновь вернуться к пиршеству.

Слушая хриплый хор стервятников, люди молча переступали через истерзанные пыльные останки, напоминавшие о том, что все смертны. Миновав перевал, они стали торопливо спускаться по дальнему склону, бросая назад испуганные взгляды.

У подножия холма журчал ручеек. Ниточка чистой воды вытекала из родника посреди склона и вилась от одного тенистого водоема к другому. Робин велела разбить лагерь на берегу и сразу ушла, взяв с собой Джубу. Казалось, в ущелье обитала сама смерть, и нужно было скорее смыть ее гнойное прикосновение. Робин вошла в воду, подставила голову под тонкую прозрачную струйку, падавшую в небольшой пруд, и зажмурилась, стараясь выбросить из головы ужасную картину. Джуба, повидавшая на своем коротком веку много смертей, в том числе и более ужасных, как ни в чем не бывало плескалась и резвилась в зеленоватой воде.

Робин выбралась на берег и натянула рубашку и брюки прямо на мокрое тело — в такую жару одежда высыхала за несколько минут. Закручивая волосы жгутом на макушке, она окликнула Джубу, но девушка не обратила на нее внимания и, тихо напевая, продолжала плести венок из цветов ползучей лианы, нависшей над прудом. Робин оставила ее в покое, вскарабкалась по склону и скрылась за поворотом тропы.

Джуба посмотрела вслед и вдруг заволновалась. Она не понимала, почему вдруг не послушалась доктора, и немного боялась оставаться одна. Настроение было непривычным — странное смутное волнение, словно она ждала, сама не зная чего. Она встряхнула головой, снова запела и вернулась к своей забаве.

На берегу, полускрытый ползучей листвой, к стволу дикой смоковницы прислонился высокий воин. Косые лучи солнца, падающие сквозь лесную листву, делали его похожим на пятнистого леопарда. Он стоял так уже давно, невидимый и неподвижный, привлеченный к водоему плеском воды и веселым пением. Воин наблюдал за двумя женщинами, невольно сравнивая бескровную белизну с лоснящейся темной кожей, тощую угловатую фигуру — с обильной нежной плотью, маленькие острые груди и соски цвета сырого мяса — с идеально круглыми пышными полушариями, темными и блестящими, как мокрый уголь. Узкие мальчишеские бедра смотрелись жалко рядом с великолепным широким тазом, способным вынашивать славных сыновей, а маленькие тощие ягодицы не выдерживали сравнения с истинно женственными — полными и лоснящимися.

Ганданг понимал, что впервые в жизни пренебрегает своим долгом. Ему следовало быть на расстоянии многих часов пути отсюда, вести отряд воинов на запад, но в крови взыграло безумие, и он не устоял — остановил отряд и в одиночку вернулся по Дороге гиен.

— Я краду время короля так же, как Бопа крал его скот, — говорил он себе. — Но это лишь небольшой отрезок одного дня, и после стольких лет, которые я посвятил отцу, он не будет сердиться.

Молодой индуна знал, что это не так. Сын или не сын, любимый или нет — для непокорных у короля Мзиликази было лишь одно наказание.

Чтобы вновь увидеть девушку, Ганданг рисковал жизнью. Несколько лишних слов с незнакомкой, дочерью человека, умершего смертью предателя, грозили ему той же позорной смертью.

«Сколько мужчин вырыли себе могилу своим собственным умтондо!» — вздохнул он, дожидаясь, пока белая женщина покинет водоем.

Наконец она прикрыла тощее мальчишеское тело тесными уродливыми одеждами и позвала за собой прелестное дитя. Индуна напряг всю свою волю, пытаясь внушить Джубе остаться. Белая женщина, рассердившись, исчезла за деревьями, и воин немного расслабился, с наслаждением наблюдая за купающейся девушкой. Бледно‑желтые цветы сияли на темной коже, на груди и плечах блестели капли воды, как звезды на полуночном небе. Джуба напевала детскую песенку, которую Ганданг хорошо знал, и он невольно стал беззвучно подпевать.

Девушка поднялась на берег и, стоя на белом, как сахар, песке, принялась отряхивать воду. Не переставая напевать, она наклонилась, длинные тонкие пальцы с розовыми подушечками обхватили ногу и медленно спустились от бедра к лодыжке, стряхивая влагу…

Ганданг, стоя у нее за спиной, громко ахнул. Джуба мгновенно выпрямилась и повернулась к нему. Она дрожала, как вспугнутая лань, глаза расширились и потемнели от страха.

— Я вижу тебя, Джуба, дочь Тембу Тепе, — произнес он обычное приветствие.

Голос воина звучал хрипло, дыхание перехватывало.

Страх исчез из глаз девушки, в них загорелись золотистые огоньки, как солнечные лучи в чаше с медом.

— Я посланник короля и требую права дороги, — промолвил Ганданг и коснулся ее плеча. Джуба вздрогнула, по коже поползли мурашки.

«Право дороги» — обычай, пришедший с южного побережья, с древней родины матабеле. Такого права Сензангахона потребовал от Нанди — «Сладостной», но Сензангахона не чтил закона и проник под запретный покров. Вследствие этого проступка у него родился незаконный сын Чака, «Червь в животе», будущий король зулусов и бич этой страны, тот самый Чака, от тирании которого увел свое племя на север вождь Мзиликази.

— Я верная служанка короля, — робко ответила Джуба, — и не могу отказаться утешить того, кто следует по дороге с королевским поручением.

Она улыбнулась ему — улыбкой не бесстыдной, не вызывающей, а ласковой, доверчивой и полной восхищения. Сердце молодого воина сжалось.

Воин был с ней ласков, очень ласков, так спокоен и терпелив, что девушке самой не терпелось оказать ему услугу, о которой он просил. Она желала этого так же сильно, как и он. Ганданг показал ей, как сделать гнездо для него между скрещенными бедрами, и Джуба легко откликнулась на его прикосновения, но отчего‑то у нее перехватило дыхание, и она не смогла ответить ему.

Он был в ее гнезде, и она чувствовала, как сердце и все тело переполняет странное незнакомое беспокойство. Девушка пыталась пошевелиться, высвободить плотно сжатые бедра и раскрыть их для него, пыталась впустить его в себя. Она не могла больше выносить это сухое, дразнящее трение его тела о внутреннюю поверхность бедер. Ей хотелось ощутить, как мужчина погружается в теплую зовущую влагу, которую она дарит ему, ощутить, как он скользнет глубоко внутрь ее тела. Но уважение к обычаям и законам было в нем столь же сильно, как его мускулистое тело. Ганданг держал ее, не выпуская, и вдруг Джуба почувствовала, что его объятия ослабли — на белый песок мощной струей брызнуло семя. В этот миг девушку охватила такая горечь, что она едва не расплакалась.

Индуна не выпускал девушку из объятий, его грудь вздымалась, по темной гладкой спине и жилистой шее блестящими ручейками стекал пот. Джуба приникла к нему и крепко обняла обеими руками, положив голову на плечо. Никто из них не произнес ни слова.

— Ты нежная и прекрасная, как первая ночь новой луны, — после долгого молчания прошептал Ганданг.

— А ты черный и сильный, как бык на празднике чавала.

Джуба воспользовалась сравнением, наиболее почетным для матабеле. Бык был символом богатства и мужественности, а для праздника чавала избирался лучший бык из королевских стад.

— Ты будешь одной из многих жен! — ужаснулась Робин.

— Да, — согласилась Джуба. — Самой первой — другие будут почитать меня.

— Я заберу тебя с собой, научу очень многому и покажу великие чудеса.

— Я уже видела величайшее из чудес.

— Ты всю жизнь будешь только вынашивать детей.

Джуба кивнула со счастливым видом.

— Если повезет, я принесу ему сотню сыновей.

— Мне будет не хватать тебя.

— Ты моя мать, Номуса, и я бы ни за что на свете не покинула тебя ни ради кого — кроме одного человека.

— Он хочет подарить мне коров.

— Моя семья погибла, ты теперь моя мать, — пояснила Джуба. — Это плата за невесту.

— Я не могу принять плату, ты не рабыня!

— Тогда ты унизишь меня. Я из рода Занзи, и Ганданг говорит, что я самая красивая женщина в стране матабеле. Ты должна назначить лобола в сто голов скота.

Робин велела позвать индуну.

— Плата за свадьбу — сто голов скота, — сурово произнесла она.

— Ты продешевила, — надменно ответил Ганданг. — Джуба стоит во много раз больше.

— Держи скот в своем краале до моего возвращения, — продолжала Робин. — Хорошо ухаживай за ним и следи, чтобы стадо приумножалось.

— Все будет, как ты скажешь, амекази.

На сей раз Робин не могла не улыбнуться в ответ — в улыбке индуны больше не сквозило насмешки, его зубы сверкали белизной, и он был, как и сказала Джуба, по‑настоящему красив.

— Береги ее, Ганданг.

Робин обняла и расцеловала подругу — их слезы смешались. Не оглядываясь, Джуба поспешила за высокой стройной фигурой молодого индуны. На голове девушки возвышался узел с пожитками, ее ягодицы под короткой бисерной юбочкой весело подскакивали.

Жених и невеста поднялись на холм и скрылись за перевалом.

Дорога гиен уходила в горы, в туманные безлюдные долины, поросшие вереском и усеянные серыми камнями причудливых очертаний. Она шла мимо частоколов и бараков для невольников, о которых рассказывала Джуба, мимо рынков, где белые и черные вели отвратительный торг человеческими жизнями, где невольники меняли деревянное ярмо на кандалы и цепи. Однако сейчас бараки пустовали, тростниковые крыши просели и обвисли неопрятными лохмотьями, над прогнившими частоколами витал тошнотворный дух неволи. Робин велела поджечь бараки — ничем другим она помочь не могла.

Миновав покрытые туманом горы, дорога спустилась в темные ущелья и наконец вывела на болотистую прибрежную низменность. Тяжелое пасмурное небо давило удушливой жарой, уродливые баобабы вздымали вверх скрученные артритом ветви, как увечные паломники перед исцеляющей святыней.

Здесь путешественников и застали дожди. На переправе через реку поток унес троих; еще четверо, включая одного из готтентотов, умерли от лихорадки, первый приступ болезни свалил и саму Робин. Трясясь от озноба, в лихорадочном бреду она скользила и спотыкалась в грязи, сквозь которую прорастала трава. Зловонные миазмы поднимались из затопленных до краев болот и серебристыми призраками зависали над ядовито‑зелеными полянами меж зарослей чахлых «малярийных» деревьев.

Лихорадка и тяготы последних переходов ослабили людей, которым оставался самое большее день пути от португальского побережья, где можно было рассчитывать на покровительство христианского короля и правительства цивилизованной страны. В последнюю ночь готтентотские часовые задремали возле тлеющего сторожевого костра, сложенного из сырых дров. Там их и настигла смерть: острые ножи перерезали глотки от уха до уха, не дав даже вскрикнуть.

Робин проснулась от того, что ей грубо заломили руки — в поясницу уперлось твердое колено, на запястьях холодно лязгнули стальные наручники. Ее рывком поставили на ноги и выволокли из дырявой промокшей хижины, наспех сооруженной у обочины Дороги гиен.

Накануне вечером, истерзанная лихорадкой, Робин смертельно устала и уснула не раздеваясь и сейчас была в мятой фланелевой рубашке и заляпанных грязью молескиновых брюках. Она даже не сняла матерчатую шапочку, прикрывавшую волосы, и в темноте нападавшие не поняли, что перед ними женщина. Робин приковали к общей цепи вместе с носильщиками и готтентотами. Цепь не оставляла сомнений в том, кто взял их в плен. В сумрачном утреннем свете оказалось, что работорговцы, в основном полукровки и черные, одеты в обноски европейской одежды и вооружены современным оружием.

Чтобы встретить этих людей, Робин пересекла половину континента, но теперь дрожала от страха, возлагая все надежды на свои грязные лохмотья. Она содрогалась при мысли о том, что ее ждет, если маскарад раскроется, и проклинала свою наивную веру в то, что цвет кожи и национальность сами по себе послужат ей защитой от этих хищников в человеческом обличье. Человеческая плоть, любого цвета и состояния, была их привычной добычей. Англичанка или нет, она была для них лишь скотиной, предназначенной на убой, посаженным на цепь существом, цена которому — несколько мелких монет. Робин понимала, что этим зверям ничего не стоит поразвлечься с ней или же бросить у дороги с пулей в виске в случае малейшего сопротивления, поэтому молчала и беспрекословно повиновалась любому приказу или жесту. Увязая в грязи, караван медленно продвигался на восток. Невольников заставили нести собственные припасы и снаряжение, также ставшие добычей работорговцев.

До моря оказалось ближе, чем рассчитывала Робин. Издалека веял соленый ветерок, а ближе к ночи запахло древесным дымом и в нос ударило хорошо знакомое зловоние запертых в неволе людей. Впереди мерцал огонек костра, тускло освещая наводящие ужас очертания бараков.

Дорога снова шла вдоль темных, обмазанных глиной частоколов. С той стороны доносилось душераздирающее горестное пение: потерявшие надежду пленники пели о земле, которой никогда больше не увидят.

Впереди показалось небольшое открытое пространство, окруженное бараками. На утоптанной глинистой земле возвышался помост из грубо оструганных досок. Его назначение стало ясно, когда одного из носильщиков втащили по ступенькам и выставили в центре, а в костры по сторонам площадки подбросили сухих дров. Помост служил аукционной площадкой, и похоже было, что торги состоятся немедленно.

Главным здесь был чистокровный португалец, маленький человечек, похожий на злобного гнома, с морщинистым загорелым лицом, добродушной улыбкой и немигающими змеиными глазами. Его изящно скроенные куртку и брюки дополняли щегольские сапоги и пояс из тисненой иберийской кожи с массивной серебряной пряжкой. За поясом была заткнута пара дорогих пистолетов, на маленькой голове, как у истинного португальского идальго, красовалась широкополая шляпа с плоской тульей.

Перед тем как взобраться на помост, он небрежным тычком в спину отослал одного из слуг к деревянному резному барабану, стоявшему на краю площади. Слуга неистово замолотил палочками, призывая покупателей на торг. Его голый торс, озаренный пламенем костров, блестел от пота и дождя.

Откликаясь на тревожный ускоряющийся ритм, из тени деревьев и жилых хижин, стоявших позади бараков, стали выходить люди. Некоторые, оторванные от застолья, шли рука об руку, размахивая бутылками рома и распевая пьяными голосами, другие шли молча, поодиночке. Люди окружили помост.

В толпе были представлены все оттенки кожи, какие только можно себе представить: иссиня‑черный, коричневый, желтый, совершенно белый, как брюхо дохлой акулы. Черты лица попадались африканские и арабские, азиатские и европейские. Даже одежда являла собой величайшее разнообразие — от спадающих складками аравийских бурнусов до поблекшей роскоши вышитых курток и высоких сапог. Общим было лишь одно: ястребиная цепкость свирепых глаз и безжалостные расчетливые лица.

Невольников из каравана втаскивали на помост и срывали с них последние лохмотья, чтобы продемонстрировать телосложение. Время от времени кто‑нибудь из покупателей, словно цыган на ярмарке лошадей, подходил пощупать мышцы пленника или заставлял его открыть рот и показать зубы. Дав покупателям как следует ознакомиться с товаром, маленький португалец выступал на край помоста и начинал торг.

Люди вокруг называли его Афонсу и разговаривали с ним грубовато и шутливо, сохраняя при этом настороженную почтительность, что яснее ясного говорило о его здешней репутации.

Под началом Афонсу торговля шла быстро. Готтентоты, маленькие и тощие, с масляно‑желтой кожей и курносыми плоскими лицами, вызывали у покупателей мало интереса и продавались всего по несколько серебряных рупий за голову. Черные носильщики, рослые, мускулистые, окрепшие за несколько месяцев тяжелых переходов с грузом, удостаивались большего внимания. Наконец очередь дошла до старого Каранги. Дряхлый и беззубый, он с трудом забрался на помост, качаясь на журавлиных ногах и едва не падая под тяжестью цепей.

Раздался общий хохот, маленький португалец напрасно упрашивал хоть кого‑нибудь назначить цену, а затем пренебрежительно махнул рукой. Старика стащили с помоста и поволокли в темноту. Робин поняла, что сейчас произойдет, и, позабыв всякую осторожность, выкрикнула:

— Нет! Отпустите его!

Никто даже не взглянул в ее сторону, а человек, державший цепь, влепил Робин тяжелую пощечину. Она на миг ослепла, упав на колени в грязь, и сквозь звон в ушах услышала пистолетный выстрел.

Горько плачущую, ее подняли на ноги, выволокли в круг света и за цепь втащили на помост.

— Молодой и тощий, — сказал португалец, — но довольно светлый. Если отрезать яйца, сгодится в мальчики для оманских гаремов. Кто даст десять рупий?

— Дай‑ка поглядеть, — раздался голос из круга.

Афонсу повернулся к Робин, зацепил верхнюю пуговицу и разорвал фланелевую рубашку до пояса. Робин сжалась, согнулась пополам, пытаясь прикрыться, но человек, стоявший сзади, дернул за цепь и заставил ее выпрямиться — из разорванной рубашки выглянули острые груди. Толпа взволнованно загудела; зрители зашевелились, хищно переглядываясь.

Афонсу многозначительно тронул рукоятку одного из заткнутых за пояс пистолетов, и гул мгновенно стих. Толпа подалась назад.

— Десять рупий? — повторил он.

Из круга шагнул высокий стройный человек. Робин тотчас же узнала его. На голове покупателя красовалась лихо заломленная шляпа, под ее широкими полями курчавились густые черные волосы. Он улыбнулся, в свете пламени сверкнули белоснежные зубы. Лицо раскраснелось от возбуждения.

— Золото! — хрипло выкрикнул он. — Даю золотой мухур Ост‑Индской компании, и чума разрази того, кто побьет мою цену.

— Золотой мухур! — возвестил аукционист. — Мой брат Камачо Перейра ставит золотой мухур, и я желаю ему удачи. — Он хихикнул. — Ну же, кто помешает моему братцу Камачо позабавиться с этой девкой?

Один из покупателей хлопнул Камачо по спине:

— Боже мой, и горяч же ты! За такие деньги я бы на нее не полез.

Камачо хищно расхохотался и подошел к краю помоста. Приподняв шляпу, он прошептал:

— Долго же мне пришлось ждать…

Трясясь от ненависти, Робин отпрянула назад, насколько позволяла цепь.

— Ну, — взывал аукционист, — кто даст больше золотого мухура за сладкую…

— Она моя! — отрезал Камачо. — Кончай торг.

Афонсу Перейра поднял руку с молотком, когда из толпы вдруг раздалось:

— Даю двойного орла, сэр! Двадцать американских долларов золотом.

Негромкий голос был отчетливо слышен каждому из собравшихся на площади. Впрочем, такой голос донесся бы с юта до верхушки грот‑мачты при восьмибалльном шторме. Робин вздрогнула, не веря своим ушам, и резко повернулась, качнув цепями. Этот ленивый протяжный говор запомнился ей на всю жизнь. Человек ступил в освещенный круг, и все головы повернулись к нему.

Улыбка застыла на лице Афонсу.

— Объявляй цену! — потребовал новый покупатель, на голову возвышаясь над толпой. Рядом с ним окружающие казались низкорослыми бродягами.

Афонсу замялся и кивнул.

— Двадцать долларов золотом, — мрачно произнес он. — Капитан Мунго Сент‑Джон с клипера «Гурон» дает двойного орла.

От потрясения у Робин подкосились ноги, но стоявший сзади надсмотрщик снова дернул цепь и заставил ее стоять прямо. Камачо Перейра резко развернулся, окидывая американца свирепым взглядом. Мунго Сент‑Джон ответил вежливой снисходительной улыбкой. Никогда прежде он не казался Робин таким красивым и грозным. Отблески костра играли на темных волнистых волосах, глаза с желтыми искорками уверенно, не дрогнув, смотрели в искаженное яростью лицо Камачо.

— Тысяча рупий, Камачо, — небрежно произнес он. — Можешь дать больше?

Португалец, скрипнув зубами, повернулся к брату.

— Одолжишь?

— Я никогда не даю в долг, — с усмешкой известил его Афонсу.

— Даже брату? — не отставал Камачо.

— Брату тем более, — ответил Афонсу — Отступись от девки, получишь дюжину получше ее по полсотни рупий за голову.

— Мне нужна она. — Камачо снова обернулся к Мунго Сент‑Джону: — Отдай мне ее! Это дело чести, понимаешь?

Он снял шляпу и отшвырнул прочь, в толпу, пригладил густые черные кудри и вытянул руки в стороны, разминая пальцы, словно фокусник в цирке.

— Моя новая ставка, — зловеще произнес он, — золотой мухур плюс десять дюймов толедской стали! — Нож в руке португальца, казалось, возник из воздуха, нацелившись в живот Мунго Сент‑Джона. — Проваливай, янки, пока мне не досталась и женщина, и твой золотой орел!

Толпа кровожадно взвыла и быстро расступилась, окружив соперников. Покупатели расталкивали друг друга, пробираясь в первые ряды, и шумно переговаривались.

— Ставлю сто рупий, что Мачито выпустит ему кишки!

— Идет!

С лица Мунго Сент‑Джона не сходила улыбка. Глядя на португальца, он вытянул правую руку. Из публики вынырнула огромная, похожая на жабу фигура с круглой и лысой, как пушечное ядро, головой. Проворно, как змея, Типпу протиснулся вперед и вложил нож в руку капитану, потом развязал свой вышитый кушак и вручил ему. С застывшей улыбкой Мунго обмотал кушак вокруг левой руки.

Робин не могла отвести глаз от его лица, но капитан ни разу не взглянул в ее сторону.

В этот миг в нем было что‑то божественное. Суровые классические черты, широкие плечи под белоснежной рубашкой, тонкая талия, перетянутая широким кожаным ремнем, сильные стройные ноги в темных брюках — казалось, он сошел прямо с Олимпа. Робин готова была молиться на этого человека.

Камачо стянул куртку, обмотал левую руку и сделал пробный выпад — серебристая сталь со свистом мелькнула в воздухе, как крылья стрекозы. При каждом ударе португалец слегка сгибал и разгибал колени, разминая мышцы перед схваткой. Легко ступая по глинистой площадке, он шагнул вперед, стараясь отвлечь и напугать противника обманными движениями ножа.

Лицо Мунго Сент‑Джона стало суровым и внимательным, как у математика, размышляющего над сложной задачей. Нож он держал низко, за левой рукой, обмотанной кушаком, и проворно разворачивался, не давая противнику зайти сзади. Робин невольно вспомнила ночь, когда он танцевал на балу в адмиралтействе: такой же высокий и изящный, экономный в движениях, в совершенстве владеющий своим телом.

Зрители притихли и вытянули шеи, ожидая первой крови. Камачо сделал новый выпад, и толпа взревела, как публика на корриде, когда на арену врывается бык. Мунго Сент‑Джон, едва заметно шевельнув бедрами, ушел от удара и снова развернулся лицом к португальцу.

Камачо продолжал атаковать. Американец дважды без видимых усилий уклонялся от ударов, но каждый раз немного отступал и в конце концов оказался вплотную прижатым к первому ряду зрителей, словно боксер, загнанный в угол ринга. Пользуясь преимуществом, Камачо шагнул вперед, и в тот же миг, как по заказу, из толпы высунулась нога в грубом сапоге.

Люди стояли слишком тесно, и никто не понял, кто это был, но подсечка сзади едва не сбила американца с ног. Чтобы не растянуться в грязи, Мунго неловко изогнулся, однако не успел он восстановить равновесие, как Камачо ударил его длинным блестящим клинком.

Робин вскрикнула. Хотя Мунго проворно отскочил, по белой рубашке расползлось алое пятно, словно роскошное бургундское вино по обеденной скатерти. Рука капитана дрогнула, нож упал в грязь.

Под яростный рев толпы португалец азартно рванулся вперед, как хорошо натасканный пес за подбитым фазаном. Сент‑Джон снова отскочил, зажимая рану и увертываясь от ножа противника. Новый удар Камачо пришелся по обмотанной кушаком левой руке. Лезвие рассекло вышитую ткань почти до самой кожи.

Перейра умело гнал американца к аукционному помосту. Почувствовав за спиной твердое дерево, Мунго вздрогнул, понимая, что попал в ловушку. Камачо ринулся на противника, целясь в живот, его губы хищно раздвинулись, показывая великолепные белые зубы. Капитан Сент‑Джон снова отразил нож защищенной рукой, а правой схватил нападавшего за запястье. Мужчины стояли вплотную, напирая друг на друга и покачиваясь взад‑вперед, их руки переплелись, как побеги лиан. От усилия из раны хлынула кровь, однако Мунго сумел постепенно развернуть руку португальца, так что острие ножа смотрело уже не в живот, а в ночное небо.

Американец твердо уперся ногами в землю и весь подобрался — его лицо потемнело, челюсти сжались, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Рука Камачо медленно поддавалась, на лице отразился страх: теперь нож смотрел прямо на него. Оба противника не сводили глаз со сверкающего лезвия, напрягая все силы.

Острие ножа царапнуло грудь португальца, на коже показалась капелька крови.

Афонсу Перейра, стоявший на помосте рядом с Робин, украдкой потянул из‑за пояса пистолет, но не успела она вскрикнуть, как сзади мелькнула тень, и Афонсу уронил руку — над ним возвышалась огромная безволосая фигура, прижимая к виску португальца большой гладкоствольный пистолет. Покосившись снизу вверх на великана, Перейра судорожно вернул оружие за пояс. Робин по‑прежнему завороженно следила за схваткой, продолжавшейся у ее ног.

Лицо Сент‑Джона налилось кровью и потемнело, мышцы под тонкой рубашкой вздулись буграми. Упершись левой ногой в бревна помоста, он всей своей тяжестью налег на руку противника, сжимавшую нож, как матадор налегает на шпагу, вонзая ее в загривок быка. Камачо сопротивлялся еще миг, потом лезвие снова двинулось вперед и медленно, как питон, заглатывающий газель, вошло в тело. Рот португальца раскрылся в последнем отчаянном вопле, пальцы бессильно разжались, и клинок на всю длину погрузился ему в грудь с такой силой, что перекрестие рукояти с резким стуком ударилось о ребра.

Американец разжал руки и, чтобы не упасть, ухватился за край помоста. Тело Камачо рухнуло ничком в грязь.

Мунго Сент‑Джон поднял глаза и впервые взглянул на Робин.

— Ваш покорный слуга, мэм, — пробормотал он и покачнулся, падая на руки подоспевшему Типпу.

Вооруженные матросы с «Гурона» выстроились вокруг. Типпу возглавил отряд, освещая фонарем путь по темным закоулкам.

Мунго Сент‑Джон едва держался на ногах, ему помогал идти боцман Натаниэль. Робин наскоро перевязала рану полоской льняной ткани, оторванной от чьей‑то рубашки, а из остатков соорудила перевязь для правой руки.

Через мангровую рощу они вышли на берег, вдоль которого стояли бараки. Голые мачты и реи изящного клипера темным силуэтом вырисовывались на звездном небе. На палубе горели фонари и дежурили вахтенные. Типпу окликнул их, от борта тут же отчалил вельбот и быстро направился к берегу.

Мунго взобрался на корабль и со вздохом облегчения рухнул на койку в кормовой каюте, ту самую, которая так запомнилась Робин.

— Они забрали мой саквояж, — сказала она, отмывая руки в фарфоровом тазу, стоявшем у изголовья.

— Типпу! — Мунго взглянул на помощника. Тот коротко кивнул лысой, покрытой шрамами головой и исчез из каюты.

Мунго и Робин остались наедине. Осматривая рану при ярком свете фонаря, доктор старалась держаться отстраненно, с профессиональным безразличием.

Рана была узкой, но глубокой. Она начиналась прямо под ключицей и уходила в сторону плеча.

— Можете пошевелить пальцами? — спросила Робин.

Мунго поднял руку и погладил ее щеку.

— Да, запросто.

— Не надо, — слабо произнесла она.

— Вы больны. Такая худая, бледная…

— Ничего страшного. Опустите руку, пожалуйста.

Робин невыносимо стыдилась спутанных волос и заляпанной грязью одежды. Лицо ее пожелтело, под глазами растекались темные синяки.

— Лихорадка? — тихо спросил Мунго.

Она молча кивнула, продолжая заниматься раной.

— Странно, — промолвил он. — Из‑за болезни вы кажетесь такой молодой, такой хрупкой. — Он помолчал. — И такой прелестной.

— Я запрещаю вам так говорить, — неуверенно сказала Робин.

— Я обещал, что не забуду вас, — продолжил Сент‑Джон, — и не забыл.

— Если вы не прекратите, я сейчас же уйду.

— Вчера я увидел ваше лицо в свете костра и не мог поверить, что это вы. Наверное, нам было предначертано встретиться этой ночью, предначертано с самого рождения.

— Пожалуйста, — прошептала Робин.

— «Пожалуйста» — уже лучше, — улыбнулся он. — Теперь я замолчу.

Робин работала, а Мунго продолжал всматриваться в ее лицо. Он ни разу не вздрогнул, не скривился от боли. В корабельной аптечке, которая обнаружилась под койкой капитана, нашлось почти все необходимое.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала Робин, закончив работу.

Мунго устало опустился на койку. Только теперь стало видно, что он страшно измучен, и Робин ощутила прилив благодарности, жалости и какого‑то другого чувства, которое, казалось, она давно сумела подавить.

— Вы спасли меня. — Не в силах больше смотреть на него, она опустила глаза, машинально перекладывая содержимое аптечки. — Я всегда буду вам за это благодарна, однако я ненавижу вас за то, что вы делаете.

— А что я делаю? — Он шутливо поднял брови.

— Покупаете рабов! — вспыхнула она. — Живых людей — так же, как только что купили меня.

— Да, но не за такую высокую цену, — согласился он и закрыл глаза. — По двадцать долларов золотом за голову — не слишком большая прибыль, уверяю вас.

Робин проснулась в крошечной каюте — той самой, в которой плыла через Атлантический океан, на той же узкой неудобной койке.

Это было похоже на возвращение домой. Первое, что она увидела, когда глаза привыкли к яркому солнечному свету, лившемуся сверху, был ее саквояж с медицинскими инструментами, остатками лекарств и личными вещами.

Накануне вечером Мунго куда‑то послал помощника. Видимо, ночью тот спустился на берег… Интересно, за какую цену или какими угрозами Типпу добыл чемоданчик?

Робин торопливо поднялась с койки, спеша избавиться от грязи. Эмалированный кувшин был полон свежей воды. Доктор с наслаждением вымылась, расчесала спутанные волосы и вытащила из саквояжа поношенное, но чистое платье. Робин торопливо вышла из каюты и направилась к капитану. Если Типпу сумел раздобыть ее вещи, он мог найти и людей — готтентотов и носильщиков, проданных с аукциона.

Койка Мунго была пуста, в углу каюты валялся жилет и скомканная рубашка в пятнах крови. Робин поспешно поднялась на палубу. Муссон прекратился лишь на время — над горизонтом клубились грозовые тучи.

«Гурон» стоял посреди широкого устья реки, оба берега которой заросли манграми. Песчаной отмели и открытого моря не было видно, отлив шелестел по корпусу корабля и уже наполовину обнажил низкие илистые берега.

На рейде стояли и другие суда, в основном большие лодки с парусной оснасткой, как у дхоу, на которых арабы обычно вели прибрежную торговлю. В полумиле ниже по течению стоял на якоре еще один корабль с европейской оснасткой под бразильским флагом. На судне лязгнул кабестан, матросы полезли по вантам и облепили реи. Корабль собирался в путь. Внезапно Робин поняла, что суматоха царит везде. От берега к стоящим на якоре дхоу усердно гребли небольшие шлюпки, и даже на юте «Гурона» столпилась кучка людей.

Над собравшимися возвышался Мунго Сент‑Джон. Его рука висела на перевязи, на бледном осунувшемся лице застыло выражение мрачной решимости, темные брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он был поглощен рассказом одного из моряков и не заметил приближения Робин. Сент‑Джон обернулся, и все вопросы замерли у нее на устах. Он хрипло произнес:

— Доктор Баллантайн, вы посланы нам Богом.

— В чем дело?

— В бараках мор, все отсюда бегут.

Он взглянул туда, где ниже по течению бразильская шхуна с зарифленным гротом и кливером мчалась к открытому морю. На других судах тоже кипела работа.

— У меня на берегу отъедается тысяча первоклассных рабов, — воскликнул Мунго, — будь я проклят, если сбегу! Надо хотя бы разобраться, в чем дело.

Робин нахмурилась, пытаясь разобраться в своих сомнениях и страхах. «Мор» — слово обывателей, оно означает все, что угодно, от чумы до сифилиса.

— Я сейчас же отправляюсь на берег, — сказала она.

Мунго Сент‑Джон кивнул:

— Так я и думал. Я пойду с вами.

— Нет. — Тон доктора не допускал возражений. — Вы повредите своей ране, к тому же вы сейчас ослаблены и легко станете добычей мора, чем бы он ни оказался.

Робин взглянула на Типпу. Лицо помощника перерезала широкая лягушачья ухмылка, он шагнул вперед.

— Ей‑богу, мэм, чем я только не болел, — проговорил Натаниэль, маленький рябой боцман, становясь рядом. — Однако жив пока.

Робин сидела на корме, Типпу и Натаниэль — на веслах. Они гребли к берегу навстречу отливу, слушая объяснения боцмана.

— У каждого работорговца свой барак, который охраняется его людьми, — говорил Натаниэль. — Черных пташек пригоняют и продают португальцы.

Вслушиваясь в его слова, Робин нашла ответы на все вопросы, тревожившие ее и Зугу. Вот почему Перейра так отчаянно отговаривал их идти к югу от Замбези, вот почему, когда все попытки провалились, он решил напасть на экспедицию с отрядом вооруженных бандитов. Португалец охранял торговые пути своего брата и места, где тот закупал рабов. Его вела не просто алчность и похоть, а вполне объяснимое стремление скрыть от посторонних глаз выгодное предприятие.

Робин снова прислушалась к словам боцмана.

— Каждый торговец на берегу откармливает товар, как свиней для рынка. Невольники набираются сил, чтобы переплыть океан, а заодно хозяин убеждается, что они здоровы и не занесут на борт заразу. Здесь двадцать три барака, некоторые маленькие, человек на двадцать, а вон там — большие, как у «Гурона», где в клетках сидит по тысяче и больше лучших черных пташек. Мы уже поставили в трюме палубы и со дня на день готовились взять их на борт, но теперь…

Боцман пожал плечами, поплевал на мозолистые ладони и снова налег на весла.

— Натаниэль, ты христианин? — тихо спросила Робин.

— А как же, мэм, — гордо ответил Натаниэль, — самый что ни на есть.

— Как по‑твоему, Господь одобряет то, что вы делаете с этими несчастными?

— Рубящие дрова и черпающие воду, мэм, как сказано в Библии, — так повелел им Господь, — усмехнулся бывалый моряк.

Столь гладкий ответ явно был вложен ему в уста, и Робин догадывалась кем.

Они достигли берега и двинулись вперед, возглавляемые Типпу. Робин шла посередине, сзади боцман нес саквояж.

Капитан Сент‑Джон выбрал самое лучшее место, на возвышенности, в отдалении от реки. Бараки были построены добротно, с дощатым полом, приподнятым над землей, и крепкими крышами из пальмовых листьев.

Часовые с «Гурона» не покинули своих постов: Мунго Сент‑Джон умел поддерживать дисциплину. Рабы были отобраны со знанием дела, хорошо сложенные и рослые. В медных кастрюлях булькала мучная похлебка, животы у чернокожих были полны, кожа блестела.

По указанию Робин людей выстроили в ряд, и она быстро осмотрела их. Некоторые легкие недомогания можно вылечить позже, но опасных симптомов не наблюдалось.

— Здесь мора нет, — решила она. — Пока еще нет.

— Идем дальше, — распорядился Типпу.

За пальмовой рощей стоял другой барак, на сей раз покинутый хозяевами. Рабы голодали и непонимающе отнеслись к внезапному освобождению.

— Вы свободны, — объявила Робин. — Возвращайтесь в свою страну.

Рабы сидели на корточках в грязи, тупо глядя на белую женщину. Похоже, они совсем потеряли волю к жизни и едва ли выдержат обратный путь по Дороге гиен, даже если пережили бы надвигавшуюся эпидемию. Робин с ужасом поняла, что без хозяев эти несчастные обречены на медленную смерть от голода и болезней. Уходя, работорговцы опустошили кладовые, и ни в одном из брошенных бараков не осталось ни чашки муки, ни горсти зерна.

— Мы должны их накормить! — воскликнула Робин.

— Самим не хватит, — хмыкнул Типпу.

— Он прав, мэм, — подтвердил боцман. — Если мы накормим этих, наши черные пташки умрут с голоду, а кроме того, это плохой товар, который и чашки муки не стоит.

В следующем бараке Робин решила, что наконец она нашла первые жертвы мора — помещение было битком набито обнаженными людьми. Громкие стоны и плач рабов надрывали душу, от запаха разложения першило в горле.

Типпу вывел доктора из заблуждения.

— Китайские пташки, — проворчал он.

В первый момент Робин не поняла, но, склонившись над ближайшим телом, тут же резко выпрямилась. Несмотря на профессиональный опыт, на лбу выступил холодный пот.

Специальный указ китайского императора запрещал ввозить черных африканских рабов, если они не были лишены способности к воспроизводству. Император не хотел, чтобы чужестранцы доставили неприятности будущим поколениям китайцев. Работорговцы предпочитали оскоплять купленных рабов прямо в бараках, чтобы списать со счетов потери, прежде чем отправляться в дальний путь.

Операция выполнялась жестоко: на корень мошонки накладывался жгут, потом ее отсекали ударом ножа и прижигали рану раскаленным железом или горячей смолой. Болевой шок и последующее заражение крови убивали почти сорок процентов подвергшихся операции, но цена на выживших поднималась столь высоко, что работорговцы готовы были нести такие потери.

Робин брела по грязной тропе, обливаясь слезами. Страдание переполняло ее душу. Для этих несчастных уже ничего нельзя было сделать.

В следующем бараке, рядом с аукционным помостом, доктор нашла первые жертвы мора.

Работорговцы ушли и отсюда. Полутемные бараки были набиты обнаженными людьми. Одни неподвижно сидели на корточках, другие лежали на мокром земляном полу, согнув колени и дрожа от озноба, не в силах подняться из лужи собственных нечистот. Бормотание и стоны наполняли воздух гулом — казалось, это жужжит рой насекомых.

Доктор притронулась к молодой девушке, почти подростку: кожа полыхала от жара, голова несчастной металась из стороны в сторону, изо рта вылетали бессвязные обрывки речи. Робин провела пальцами по обнаженному вздутому животу и нащупала под горячей кожей плотные бугорки, похожие на дробинки. Сомнений не оставалось.

— Оспа, — объявила Робин, и Типпу испуганно попятился. — Подожди снаружи, — велела она.

Помощник капитана поспешно выскочил из барака.

Робин взглянула в лицо боцману. Тот смотрел без страха — на морщинистой загорелой коже виднелось множество мелких ямок‑шрамов.

— Когда? — спросила доктор.

— В детстве, — кивнул боцман. — Оспа убила мать и братьев.

— Принимаемся за работу, — распорядилась Робин.

В вонючей тьме мертвые валялись вперемежку с живыми, и на некоторых телах, горячих, как печка, болезнь уже расцвела пышным цветом. Узелки под кожей перерастали в пузырьки, наполненные прозрачной светлой жидкостью, а затем превращались в нарывы, которые лопались, выбрасывая струйку густого, как желток, гноя.

— Этот выживет, — указала Робин на мужчину, чьи открытые язвы уже покрылись корками. — Его кровь очищается.

Натаниэль крепко держал больного, а Робин сдирала корки шпателем и складывала в широкогорлую бутыль, в которой когда‑то хранился порошок хинина.

— Возбудитель болезни здесь ослаблен, — горячо объясняла Робин, впервые в жизни замечая страх в глазах Мунго Сент‑Джона. — Турки впервые использовали этот метод еще двести лет назад.

— Может, просто уплыть подальше? — Сент‑Джон с отвращением взглянул на закупоренную банку, наполненную вязкой желтой массой с вкраплениями крови.

— Бесполезно. Инфекция уже на борту. — Робин твердо покачала головой. — Не пройдет и недели, как «Гурон» превратится в зловонный чумной корабль, переполненный умирающими.

Мунго отвернулся и подошел к борту. Он стоял, сжав одну руку в кулак за спиной — другая еще висела на перевязи, — и смотрел на берег, где среди мангровых зарослей виднелись крыши бараков.

— Не смейте оставлять здесь этих несчастных! — воскликнула Робин. — Они умрут с голоду, в одиночку мне их не прокормить. Вы за них в ответе.

Капитан взглянул на нее с любопытством:

— А если «Гурон» отчалит с пустыми трюмами? Вы собираетесь остаться на зараженном берегу, чтобы ухаживать за толпами обреченных дикарей?

— Конечно, — столь же горячо ответила Робин. Сент‑Джон с уважением кивнул. — Если вы не хотите остаться из простой человечности, останьтесь хотя бы из корыстного интереса! — Ее голос звенел от презрения. — Тут человеческого скота на миллион долларов, и я спасу их для вас.

— Вы станете спасать их для рабской доли?

— Лучше рабство, чем смерть, — ответила она.

Мунго Сент‑Джон отвернулся и стал медленно прохаживаться по юту, задумчиво нахмурившись и попыхивая длинной черной сигарой. Сизый табачный дым медленно рассеивался в неподвижном воздухе. Матросы «Гурона» следили за капитаном — одни покорно, другие со страхом.

— Так вы говорите, что сами подверглись этой… этой операции? — Он с опасливым отвращением взглянул на склянку, стоявшую на штурманском столике.

Вместо ответа Робин закатала рукав рубашки и показала хорошо заметный глубокий шрам на плече.

Капитан медлил в нерешительности, и она настойчиво продолжила:

— Я внесу вам не смертоносную форму болезни, которая передается по воздуху, а лишь ее ослабленный возбудитель, который потерял свою силу, пройдя через кровь другого человека.

— Значит, это не опасно?

Робин нахмурилась.

— Риск есть, но он в сто… нет, в тысячу раз слабее, чем если вы заразитесь через воздух.

Мунго Сент‑Джон решительно рванул зубами левый рукав рубашки и протянул доктору руку.

— Давайте. Только, Бога ради, сделайте это побыстрее, пока я не передумал!

Робин провела кончиком скальпеля по гладкой загорелой коже предплечья — вдоль царапины выступили крошечные капельки крови. Лицо капитана не дрогнуло, но когда доктор опустила скальпель в бутылку и подцепила каплю мерзкой желтой гущи, Мунго побледнел и напряг руку, словно собирался ее вырвать. С видимым усилием он овладел собой и пристально следил, как Робин втирает гной в ранку.

— Теперь вы все! — Хрипло скомандовал Сент‑Джон разинувшим рты морякам. — Все до единого!

Помимо боцмана Натаниэля, на корабле оказалось еще трое переболевших оспой, чьи лица на всю жизнь остались покрыты мелкими рытвинами. Четверых помощников было недостаточно, чтобы ухаживать за тысячами рабов, и людей умерло гораздо больше, чем ожидала Робин. Возможно, эта форма болезни была особенно опасной, или же чернокожие из глубины континента не обладали той же сопротивляемостью, что европейцы, чьи предки имели дело с оспой на протяжении многих поколений.

Робин с утра до вечера втирала в царапины гной, взятый у выздоравливающих, а с наступлением темноты работала при свете фонаря. Невольники подчинялись с тупым безразличием, которую доктору было неприятно наблюдать, хотя покорное повиновение значительно облегчало работу.

Реакция на прививку наступала через несколько часов: рука опухала, начиналась лихорадка и рвота. Доктор ходила в соседние бараки собирать новые порции гноя с тел несчастных, которые пережили оспу, а теперь умирали от голода и небрежения. Ей пришлось смириться с тем, что сил и времени хватит лишь для невольников «Гурона», и не обращать внимания на крики и мольбы умирающих, по лицам которых струился гной из лопнувших оспин.

Даже в своем бараке, работая впятером день и ночь напролет, они уделяли каждому из невольников лишь мимолетное внимание, причем только в период наиболее острой реакции на прививку. Раз в день невольники получали немного холодной кашицы из муки и кружку воды. Выздоравливающим приходилось самим заботиться о себе, ползти к ведру за водой или глотать комки каши из кучек, которые Натаниэль раскладывал на деревянных плошках между рядами лежащих тел.

Тем, кто достаточно окреп и мог стоять на ногах, поручили собирать на тачку разлагающиеся тела своих менее везучих соплеменников и вывозить их из барака. Не было ни малейшей возможности зарыть или сжечь трупы; мертвецов сваливали в кучу в кокосовой роще с подветренной стороны и тут же возвращались за новыми.

Дважды в день Робин окликала вахтенных на палубе «Гурона», и за ней присылали вельбот. Больше часа она проводила в кормовой каюте.

Мунго Сент‑Джон перенес прививку чрезвычайно тяжело — скорее всего потому, что был ослаблен ножевым ранением. Рука распухла и увеличилась почти вдвое, а царапина, в которую Робин внесла инфекцию, превратилась в ужасную язву, покрытую толстой черной коркой. Капитана терзала лихорадка, тело пылало жаром — казалось, плоть его плавится и оплывает с могучего скелета, как восковая свеча.

Типпу также страдал от лихорадки, и его рука сильно распухла, но он ни за что не желал покидать свой пост у койки капитана, с которым обращался удивительно бережно, почти как мать с ребенком. Возвращаясь на берег к тысячам страдальцев в переполненных бараках, Робин чувствовала себя спокойнее, зная, что помощник остается с Мунго.

На двенадцатый день, когда она поднялась на борт «Гурона», Типпу встретил ее у трапа: на лице его сияла широкая лягушачья ухмылка, которой Робин не видела уже давно. Она торопливо направилась в каюту.

Исхудавший и бледный, Мунго сидел, опираясь на подушки. Его губы пересохли, под глазами чернели синяки, как после хорошей драки, но взгляд был ясным, а кожа прохладной.

— Господи помилуй, — прохрипел он, — на кого вы похожи!

От облегчения Робин чуть не расплакалась. Она промыла и перевязала заживающую язву на плече и собралась уходить, когда Сент‑Джон взял ее за руку.

— Вы убиваете себя, — прошептал он. — Сколько вы не спали?

Только теперь доктор осознала, насколько измучилась. В последний раз она спала двое суток назад, и то всего несколько часов. Палуба «Гурона» ходила ходуном под ногами, словно клипер бороздил открытый океан, а не стоял мирно на якоре в устье спокойной реки.

Мунго нежно взял Робин за руку и уложил рядом с собой, пристроив ее голову себе на плечо. У Робин не было ни сил, ни желания сопротивляться. Она уснула в ту же минуту, и последним, что ей запомнилось, были его пальцы, поглаживавшие ее темные локоны.

Проснувшись, она тут же вскочила, боясь, что слишком долго проспала, и, вырываясь из рук Мунго, стала лихорадочно приглаживать мятую, влажную от пота одежду.

— Мне надо идти! — воскликнула она, все еще полусонная.

Сколько несчастных умерло, пока она спала? Прежде чем Мунго успел ее удержать, доктор уже карабкалась по трапу на палубу и звала Натаниэля, чтобы тот отвез ее на берег.

Несколько часов сна освежили Робин, и она с живым интересом окинула взглядом реку. Поблизости от «Гурона» на якоре стояло еще одно судно — большая дхоу для прибрежной торговли, такая же, как та, с которой спасли Джубу. Повинуясь внезапному порыву, Робин велела Натаниэлю причалить к его борту. На оклик никто не ответил. Было ясно, что судно, не успев отплыть, было охвачено мором, а может, именно отсюда болезнь и проникла на берег.

На борту доктор обнаружила то же самое, что видела на берегу, — мертвых, умирающих и выздоравливающих. Клятва Гиппократа обязывала заботиться обо всех, даже о работорговцах, и Робин постаралась сделать все, что было в ее силах. Капитан‑араб, больной и слабый, горячо благодарил ее, лежа на циновке на открытой палубе.

— Да пребудет с вами Аллах, — шептал он, — и да позволит он мне отплатить вам за вашу доброту…

— И пусть укажет вам ошибочность вашего пути, — язвительно вставила Робин. — Вечером я пришлю вам свежей воды, но сейчас меня ждут те, кто более заслуживает моей заботы.

В последующие дни мор продолжал собирать свою ужасную жатву. Самые слабые умирали первыми. Некоторые, снедаемые жаждой, выбирались из бараков, ползли к илистым отмелям в устье реки и наполняли животы соленой водой. От соли, попавшей в кровь, их тела скручивали страшные судороги, и безумные крики несчастных разносились над водой, как крики морских птиц, пока их не заглушал наступавший прилив. Поверхность реки бурлила от крокодилов, и даже крупные акулы поднимались по течению, почуяв богатую добычу. Другие уползали умирать в леса и пальмовые рощи. Тела лежали под каждым кустом, мертвые и еще живые, покрытые шевелящимся ковром из свирепых кочевых муравьев. Наутро обглоданные скелеты сверкали белизной.

Кое‑кто из выживших, вняв советам Робин, брел на запад, надеясь преодолеть долгий опасный путь и вернуться в свои разоренные деревни, к вытоптанным полям. Однако большинство выздоравливавших были слишком слабы, чтобы куда‑то двигаться, и совсем пали духом. Они неподвижно сидели в грязных зловонных бараках и бессмысленно, как животные, таращились на доктора и ее помощников в ожидании глотка воды и щепотки каши.

Тем временем кучи трупов в пальмовых рощах росли все выше, вонь становилась невыносимой. Робин хорошо понимала, что будет дальше.

— Так бывает на войне, — объяснила она Мунго, — когда долго не хоронят мертвых, а реки и колодцы забиты трупами. Если это начнется сейчас, не выживет никто. Все мы ослаблены и не сможем противостоять тифу и кишечным болезням. Мы спасли всех, кого могли, а теперь пора уходить, пока не начался новый мор, от которого не существует прививок.

Мунго озабоченно нахмурился.

— Команда еще не совсем оправилась…

— В открытом океане они быстрее встанут на ноги.

Капитан повернулся к Натаниэлю.

— Сколько рабов выжило? — спросил он.

— Больше восьми сотен, сэр, спасибо доктору.

— Завтра на заре начинаем грузиться, — распорядился Сент‑Джон.

Уже совсем стемнело, когда Робин снова пришла в капитанскую каюту. Она не могла не прийти, и Мунго ждал ее. Робин поняла это сразу по его глазам и быстрой улыбке.

— Я уже начал опасаться, что вы предпочитаете мне общество восьмисот рабов, больных оспой, — усмехнулся он.

— Капитан Сент‑Джон, — серьезно начала Робин, — я взываю к вашему сердцу. Неужели вы, христианин и джентльмен, откажетесь дать свободу этим бедным созданиям, накормить их и отправить туда, откуда…

— Ты так никогда и не назовешь меня Мунго? — улыбаясь, перебил он. — Так всегда и будешь звать капитаном Сент‑Джоном? Скажи: Мунго!

Робин пропустила его слова мимо ушей и упрямо продолжала:

— После всех перенесенных страданий, после ужасного похода через горы, после унизительного рабства и ужасной эпидемии… Отпустите несчастных, я сама отведу их домой!

Капитан поднялся с парусинового кресла и подошел к ней. Из‑за худобы и бледности он казался даже выше, чем был на самом деле.

— Мунго!

— Господь вас простит, я уверена, он простит все ваши прошлые прегрешения…

— Мунго! — властно шепнул Сент‑Джон, кладя руки ей на плечи.

Робин затрепетала, слова застряли у нее в горле.

Капитан привлек ее к груди. Он так исхудал, что под рубашкой ощущались ребра. Робин плотно зажмурила глаза и прижала руки к бокам, крепко стиснув кулаки.

— Скажи: Мунго, — тихо велел он, и она ощутила вкус его прохладных мягких губ.

Робин бросило в дрожь. Губы ее раскрылись, руки обвили его шею.

— Мунго, — всхлипнула она. — О Мунго, Мунго!

С детства Робин приучали стыдиться своего обнаженного тела, но урок она усвоила неважно, и со временем затверженные истины стали забываться — сначала в лекционных залах и анатомичках больницы Сент‑Мэтью и позже, в дни тесного общения с Джубой, маленькой голубкой из племени матабеле, чей неподдельный восторг перед наготой невольно передался и Робин. Веселая ребяческая возня в прохладных зеленых водоемах пересыхающих африканских рек окончательно рассеяли паутину стыдливости.

Теперь Мунго Сент‑Джон открыто восхищался ее телом, и это радовало Робин. Душу наполнял не стыд, а гордость, какой она не знала прежде. Любви уже не сопутствовала боль, все барьеры исчезли, и они, слившись воедино, то взлетали до гималайских высот, где бушевали бури, то спускались в сладостные томительные глубины, где все движения замедлялись, каждый вздох затягивался на целую вечность, а плоть, влажная и горячая, теряла форму, как глина под руками ребенка.

Ночь была слишком коротка. Фитиль в забытой лампе оплывал и коптил. Любовь наполнила тела новой силой, прогнала лихорадку и изнеможение последних недель.

На рассвете на борт стали подниматься рабы, и звук их шагов вернул Робин к реальности, в тесную жаркую каюту на невольничьем корабле, стоявшем в устье реки, среди малярийных болот жестокой неизведанной страны.

Она услышала шелест босых ног и лязг невольничьих цепей. Мужские голоса, грубые и нетерпеливые, все громче звучали с палубы над головой.

— Живей, а то неделю тут проторчим! — орал Типпу.

Робин приподнялась на локте и посмотрела на Мунго. Капитан лежал, закрыв глаза, но она знала, что он не спит.

— Ты стал другим, я знаю, — шепнула она. — После этой ночи ты обязательно освободишь их.

Она чувствовала странный восторг, как пророк, видящий перед собой новообращенного, душу которого удалось отвоевать у дьявола.

— Позови Типпу, — настаивала Робин, — и дай приказ освободить рабов.

Мунго открыл глаза. Даже после долгой ночи, за которую ни один из них не сомкнул глаз, его взгляд оставался ясен. Твердую линию подбородка подчеркивала свежая щетина, густая и темная. Он был великолепен, и она знала, что любит его.

— Позови Типпу, — повторила Робин.

Он покачал головой, немного растерянно.

— Ты так и не поняла… Это моя жизнь, я не могу изменить ее — ни ради тебя, ни ради кого бы то ни было.

— Восемьсот душ, — умоляла она, — и их спасение в твоих руках!

— Нет. — Мунго снова покачал головой. — Ты ошибаешься, не восемьсот душ, а восемьсот тысяч долларов — вот что у меня в руках.

— Мунго! — Ее губы еще не привыкли произносить это имя. — Господь сказал, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное. Отпусти их, нельзя измерять человеческие души в золоте.

Мунго Сент‑Джон расхохотался.

— Имея восемьсот тысяч долларов, я, если захочу, куплю себе дорогу на небеса, но, между нами говоря, дорогая, это, должно быть, ужасно скучное место. Думаю, с дьяволом мы скорее найдем общий язык.

Его глаза смеялись. Мунго вскочил с койки и, обнаженный, направился к переборке, где на деревянном крючке висели брюки.

— Что‑то мы залежались в постели! Надо проследить за погрузкой, да и тебе пора начинать готовиться к отплытию. — Он застегнул брюки и заправил рубашку. — На погрузку уйдет три дня, и я буду признателен, если ты проверишь бочонки с водой. — Присев на край койки и натягивая сапоги, он продолжал объяснять, что еще нужно подготовить для успешной перевозки рабов. — У нас неполная загрузка, значит, будет легче прогуливать их на палубе и поддерживать чистоту в трюмах… — Мунго встал, глядя на Робин сверху вниз.

Порывисто, как вспугнутая лань, Робин откинула одеяло и встала на колени на краю койки, обнимая его за талию.

— Мунго, — страстно прошептала она, — не мучай меня. — Она прижалась щекой к его груди, ощущая через полотняную рубашку жесткие завитки волос. — Я не могу идти вразрез с Богом и своей совестью. Если ты не освободишь этих несчастных, я никогда не выйду за тебя замуж.

Лицо Сент‑Джона вдруг изменилось, стало суровым и озабоченным. Он ласково погладил ее густые рыжеватые локоны, еще влажные и растрепанные после ночи любви.

— Бедная моя, — беззвучно, одними губами произнес он, но Робин, прижимаясь к его груди, ничего не заметила.

Мунго Сент‑Джон глубоко вздохнул. В глазах еще сквозило сожаление, лицо оставалось суровым, однако голос прозвучал весело и небрежно:

— Тогда тем более не стоит их отпускать — иначе что скажет моя жена?

Робин не сразу поняла смысл его слов. Потом вздрогнула и на мгновение сжала руки у него на талии. Она опустилась на пятки и, сидя нагишом на постели, взглянула на него удивленно и недоверчиво.

— Вы женаты? — услышала она собственный голос, доносившийся словно с дальнего конца длинного пустого коридора.

Мунго Сент‑Джон кивнул.

— Уже десять лет. На француженке из знатной семьи, кузине Луи Наполеона. Очень красивая женщина, родила мне троих сыновей, и все они с нетерпением ждут моего возвращения в Баннерфилд. — Он помолчал и добавил с бесконечной печалью: — Прости, дорогая, я понятия не имел, что ты не знаешь.

Сент‑Джон протянул руку к ее лицу, но Робин отпрянула, словно от ядовитой змеи.

— Оставьте меня! — прошипела она.

— Робин… — пробормотал Сент‑Джон, но она отчаянно затрясла головой:

— Нет, молчите! Не надо слов! Уходите! Уходите сейчас же!

Робин заперла дверь каюты и присела к сундучку, служившему ей письменным столом. Слез не было, глаза горели, словно обожженные ветром пустыни. Бумаги почти не осталось, пришлось вырвать последние страницы из дневников. Листы, побывавшие и в сухой жаре высокогорий, и в душной сырости побережья, заплесневели и покоробились.

Робин тщательно разгладила первую страницу, опустила перо в тушь, которой осталось совсем на донышке, и спокойной уверенной рукой вывела сверху:

16 ноября 1860 года. На борту невольничьего судна «Гурон».

И тем же ясным аккуратным почерком продолжила:

Дорогой капитан Кодрингтон!

Полагаясь на всемилостивейшее провидение и веруя в единственного и истинного Бога и его сына, спасителя нашего Иисуса Христа, всей душой надеюсь, что это письмо попадет вам в руки, когда у вас еще останется время действовать.

Пережив множество невероятных приключений и несчастий и лишившись друзей и защитников, я оказалась во власти небезызвестного американского рабовладельца и работорговца Мунго Сент‑Джона. Меня принуждают против воли и совести служить врачом на его разбойничьем судне, которое в настоящий момент готовится к плаванию вокруг мыса Доброй Надежды, через Атлантический океан в один из южных портов США.

Я пишу эти строки, а с палубы у меня над головой и снизу, из трюма, доносятся скорбные стоны восьмисот несчастных, покинутых всеми созданий. Одетых лишь в цепи, их грузят на борт и запирают в трюме на все время плавания, которого многие из них не переживут.

Мы стоим на якоре в устье потаенной реки, отделенной от морского побережья сетью извилистых проток и мангровыми болотами и представляющей собой идеальное укрытие для творящихся здесь беззаконий. Тем не менее мне удалось ознакомиться с корабельными картами и из пометок штурмана узнать название реки, Рио‑Саби, и ее точное местоположение: 20°58′ южной широты и 35°03′ восточной долготы.

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы задержать отплытие судна, хотя в настоящий момент затрудняюсь сказать, каким образом. Если это письмо дойдет до вас вовремя, для офицера с вашей храбростью и опытом не составит труда перекрыть устье реки и захватить невольничий корабль, когда он попытается выйти в открытое море.

Если мы отплывем до вашего прибытия, заклинаю вас следовать тем же курсом, которым пойдет «Гурон», вокруг мыса Доброй Надежды, а я буду горячо молить Всевышнего о встречном ветре и неблагоприятной погоде, чтобы вы успели догнать нас.

Далее в письме шел рассказ о плене и эпидемии с подробным описанием варварства и жестокости работорговцев. Спохватившись, что отчет получается слишком длинным, Робин стала заканчивать.

Когда‑то вы любезно выразили уверенность в некой таинственной связи наших с вами судеб. Я знаю, что вы разделяете мою ненависть к гнусной торговле людьми, потому и беру на себя смелость воззвать к вам в надежде, что вы прислушаетесь к моему крику боли.

Робин порылась в пенале и достала сережку, парную с той, которую когда‑то подарила на прощание капитану Кодрингтону.

Прилагаю к письму знак моей дружбы и веры в вас. Надеюсь, вы его узнаете. Я каждый день буду высматривать на горизонте паруса вашего чудесного корабля, спешащего на помощь мне и другим несчастным, разделяющим со мной это злополучное путешествие.

Она размашисто подписалась своим мужским круглым почерком и зашила толстую пачку листов вместе с дешевым украшением в лоскут грубой парусины.

Адрес мог быть только один: Клинтон упоминал, что должен посетить остров Занзибар. Робин знала, что там служит консулом честный человек, убежденный противник работорговли, один из немногих, заслуживших симпатию и уважение ее отца.

Закончив работу, она спрятала парусиновый пакет под юбками и вышла на палубу. Мунго Сент‑Джон, исхудавший и бледный, стоял на юте. Он шагнул к ней, но Робин поспешно отвернулась.

— Натаниэль, — окликнула она боцмана. — Мне надо навестить больных.

Она указала на арабскую дхоу, все еще стоявшую на якоре ниже по течению.

— Они готовятся поднять парус, мэм, — доложил боцман, бодро салютуя костяшками пальцев. — Отплывут раньше, чем мы…

— Успеем, если вы прекратите болтать! — отрезала Робин. — Я должна проверить, не нужно ли им чего‑нибудь.

Боцман неуверенно взглянул на капитана. Помедлив, Мунго коротко кивнул и отвернулся, продолжая наблюдать за вереницей рабов, поднимающихся на борт.

Арабский капитан, которому только сегодня хватило сил встать у румпеля, приветствовал доктора с почтением.

Натаниэль ждал в шлюпке и не мог наблюдать разговор на палубе. Убедившись в том, что с «Гурона» ничего не было видно, Робин передала капитану пакет, добавив к нему золотой английский соверен.

— Тот, которому вы доставите пакет, даст вам еще такой же, — сказала она.

Болезненно улыбаясь, араб попробовал монету на зуб и сунул ее в складки тюрбана.

Зуга с трудом разобрал слова молодого воина, назвавшегося Гандангом. Речь текла быстро, интонации были непривычными, но зловещие намерения индуны не оставляли сомнений. В словах его звучала воинственная решимость. Кольцо длинных черных щитов замкнулось наглухо.

Зуга надменно выпрямился, расправляя ноющие мышцы, и не дрогнув встретил взгляд вождя. Он невольно напрягся, словно мог силой воли остановить руку чернокожего воина, сжимавшую копье. Майор знал: стоило индуне взмахнуть широким блестящим лезвием, и две сотни амадода хлынут в крошечный лагерь. Все закончится мгновенно, почти без сопротивления, и победители даже не удосужатся вспороть чужеземцам животы в качестве уважения к врагу.

Пока твердый взгляд и бесстрашный вид белого охотника сдерживали копье матабеле, но это не могло длиться долго. Вот‑вот грянет боевой клич, и от слов, произнесенных сейчас майором, зависела жизнь всего маленького отряда.

Ганданг разглядывал странного бледнолицего человека, сохраняя бесстрастный вид, но на самом деле пребывал в растерянности — впервые за все годы королевской службы.

Чужеземец, называвший себя Бакела, упомянул также Тшеди и Манали. Их имена с почтением произносил отец, но одного этого не хватило бы, чтобы остановить руку индуны. Приказ короля был ясен: всякий, кто ступит на Выжженные земли, должен умереть. Однако белого охотника знала девушка, которую Ганданг собирался взять в жены. Чужеземец был братом той, которую Джуба называла амекази — матерью.

Лежа рядом с индуной на циновке, Джуба много рассказывала о человеке по имени Бакела, упоминая о нем с восторгом и благоговением. Она называла его могучим охотником на слонов и говорила, что ему оказывает почести всемогущая королева, живущая далеко за бескрайним морем. Джуба сказала, что Бакела — ее друг и защитник.

Потому Ганданг и не торопился крикнуть: «Булала — Смерть им!»

Настоящий индуна никогда не прислушивается к женским словам и причудам. Даже если у него пятьдесят жен, их голоса для него все равно что журчание воды на перекатах реки Ньяти. Мужчина не должен слушать женщину — во всяком случае, никто не должен знать, что он ее слушает.

Джуба рассказывала о дальних неведомых краях, о чудесах и колдовстве, и Ганданг, делая вид, что не слушает, на самом деле не пропускал ни одного слова. Его избранница была не только хорошенькой и высокого происхождения, но и весьма толковой, чем выгодно отличалась от глупых кокеток, к которым он привык.

Индуна матабеле никогда не прислушивается к женским словам и причудам — если только эти слова не говорит ночью, лежа рядом на циновке, старшая жена, давно доказавшая свое здравомыслие. В таком случае не прислушиваться просто глупо, ибо старшей жене под силу сделать жизнь мужчины невыносимой, будь он даже индуной двух тысяч воинов и любимым сыном самого могущественного монарха Африки.

Превратив красивое темное лицо в бесстрастную маску, Ганданг лихорадочно размышлял. Он чувствовал, что убить этого человека было бы глупостью, однако воины за спиной тоже знали приказ короля, а если приказ не будет выполнен, король тут же узнает об измене…

Человек в лохмотьях сделал шаг вперед и надменно выпрямился. Такое поведение выглядело смешно, однако в неподвижном взгляде странных голубых глаз не было ни тени страха. Бледнолицый заговорил:

— Я прибыл к великому королю Мзиликази, повелителю матабеле, чтобы передать ему послание от белой королевы, живущей за морем.

Ганданг с облегчением узнал родной язык, хотя слова звучали с чужим акцентом. Вполне вероятно, что белый человек и в самом деле посол. Нет ничего странного и в том, что белая королева ищет покровительства такого могучего властителя, как его отец, и столь невежественна, что отправила гонца через Выжженные земли, а не по открытой дороге с юга… Взгляд индуны дрогнул, его воинственная решимость дала трещину.

— Погоди, — сказал майор. — У меня для тебя кое‑что есть.

У него в шкатулке хранилось официальное письмо с алыми ленточками и сургучными печатями, выданные Зуге как начальнику экспедиции в министерстве иностранных дел. Текст гласил:

«Именем Ее Британского Величества, правительницы Великобритании и Ирландии, защитницы христианской веры.

Представителям всех иностранных правительств и всем, кого это касается.

Настоящим требуем, чтобы нашему подданному Моррису Зуге Баллантайну разрешался беспрепятственный проход повсюду и чтобы ему оказывалось всяческое содействие, буде ему таковое понадобится».

Повернувшись спиной к грозным рядам копьеносцев, майор медленно удалился. Ян Черут с пепельным от страха лицом скорчился вместе с оруженосцами за колючей изгородью, выглядывая в щель и сжимая в руках ружья с взведенными курками. Одно прикосновение дрожащего пальца к спусковому крючку — и в лагерь хлынет волна разъяренных матабеле.

— Отставить оружие! — рявкнул Зуга.

Индуна чувствовал себя не в своей тарелке. Из безжалостного носителя королевского гнева он превратился в просителя, ожидающего за колючей оградой, и терял достоинство с каждой секундой.

За спиной началось тревожное шевеление, ассегай с мягким стуком задел кожаный щит. Воины тоже чувствовали неловкость, теряя время перед горсткой голодных оборванцев, окруженных со всех сторон. Ганданг обернулся, окидывая ряды холодным, как камень, взглядом.

— Ганданг, сын Мзиликази, индуна двух тысяч! Подойди сюда!

Голос из‑за колючей изгороди прозвучал неожиданно громко — за миг до того, как индуна готов был, потеряв терпение, кинуть в бой жаждущих крови воинов. Ганданг с достоинством двинулся вперед. Над головой его покачивались перья, в гордой осанке чувствовалась сила и уверенность, и никто не догадывался, что грозный командир не знает, как ему поступить. Однако уже через мгновение сын Мзиликази испытал глубокое облегчение и мысленно воздал хвалу богам за то, что собственная мудрость и слова маленькой голубки остановили его копье.

Перед ним возникла фигура невероятной красоты. От жалкого оборванца, стоявшего здесь минуту назад, не осталось ничего. На человеке красовалась одежда ярче свежепролитой крови, даже ярче, чем грудка сорокопута. От одного этого цвета у кого угодно перехватило бы дыхание. На груди и плечах воина сверкали золотые украшения, на поясе блестела пряжка, из того же металла. Пояс и косые ремни, скрещенные на груди, ослепляли белизной, как крыло цапли. Высокий кивер спускался на лоб изящным острием, на шлеме сияла кокарда, яркая, как солнечный восход.

Сомнений не оставалось: чужеземец — очень важный человек и доблестный воин. Индуна мысленно поклялся впредь еще внимательнее прислушиваться к словам маленькой Джубы. Страшно подумать, что он мог убить такого человека, словно никчемного машона, пожирателя грязи!

Величественный чужеземец сделал шаг навстречу и приветственным жестом вскинул руку к верхушке великолепного шлема. Ганданг машинально отсалютовал копьем.

— Я, Бакела, хочу, чтобы ты передал мой подарок своему отцу, славному и непобедимому Мзиликази. Скажи ему, что я прошу права на дорогу, — важно произнес чужеземец на своем маловразумительном синдебеле.

Ганданг принял у него из рук подарок — небольшой пакет, испещренный странными значками и перевязанный лентами из ткани великолепного яркого оттенка, который наполнил бы восторгом сердце самой тщеславной и капризной женщины.

— Я сделаю то, что ты просишь, — пообещал индуна.

Стоя напротив Ганданга и его воинов, Зуга соображал не менее лихорадочно, чем индуна, оценивая свои шансы на выживание. О бегстве он и не помышлял. Даже если не считать численного перевеса противника и полного окружения, опередить эти грозные машины, идеально приспособленные для преследования и уничтожения, можно было разве что верхом.

Встреча с войском короля Мзиликази вовсе не явилась для майора чем‑то совершенно неожиданным. В последние недели он не раз просыпался среди ночи и, лежа на голой земле, размышлял, что делать в подобной ситуации. Прежде всего — скрыть страх и выиграть время, чтобы надеть парадный мундир, а потом потребовать аудиенции с королем. Пока все шло как по маслу: когда вождь сказал: «Я сделаю то, что ты просишь», — Зуге с большим трудом удалось скрыть радостное облегчение. Он стоял в стороне с равнодушным видом, пока Ганданг отбирал пятерых самых быстроногих воинов и внушал им, какое послание следует передать королю.

Начиналось оно, конечно, с длинного перечня официальных восхвалений: «Великий Черный Слон, Сотрясающий Землю…»

Далее шел длинный список подвигов, совершенных Гандангом с того дня, как он покинул королевский крааль в Табас‑Индунас: поход на восток, битва в ущелье, смерть изменника и работорговца Бопы — все вплоть до сегодняшней встречи с белым человеком. После цветистого описания великолепного наряда чужеземца — Ганданг знал, что оно заинтересует отца, — послание цитировало требование Бакелы предоставить ему «право дороги» в Табас‑Индунас.

Гонцы по очереди пересказывали длинное послание, и Зуга, хоть и не подал виду, с изумлением отметил, что каждый запомнил его слово в слово, — впечатляющий пример необыкновенной памяти, заменяющей письменность первобытным народам.

Получив от индуны запечатанный конверт с рекомендательными письмами, гонцы, сидевшие на корточках, вскочили на ноги, отсалютовали индуне и гуськом побежали на запад.

Ганданг повернулся к майору:

— Ты останешься стоять здесь лагерем, пока король не пришлет ответ.

— Когда это произойдет? — спросил Зуга.

— Когда королю будет угодно! — сурово отрезал индуна.

С тех пор охотникам никто не досаждал. Вокруг лагеря, карауля посменно днем и ночью, расположилась дюжина воинов‑амадода, однако ни один из них не пытался проникнуть за колючую ограду. Пленники и их собственность были неприкосновенны — пока не поступит приказ убить их.

Основная часть импи матабеле стала лагерем в четверти мили ниже по течению реки. Каждый вечер индуна приходил к белому человеку и проводил с ним час‑другой у костра за неторопливой серьезной беседой.

Дни ожидания сливались в недели, и взаимное уважение двух мужчин постепенно переросло в нечто вроде дружбы. Оба были воинами и любили поговорить о былых походах, стычках и сражениях, оба умели ценить достоинства человека, живущего в согласии с законами своего народа, пусть даже законы у каждого свои.

«Я считаю его джентльменом, — писал Зуга в своем дневнике, — прирожденным джентльменом».

Ганданг, лежа на циновке рядом с Джубой, отозвался о майоре еще короче:

— Бакела — мужчина.

Носильщикам Зуги позволялось передвигаться за пределами лагеря, рубить деревья и собирать листья для строительства хижин — впервые за много дней майор проводил ночи в тепле и сухости. Относительный комфорт и вынужденный отдых от бесконечных переходов быстро поправили его здоровье. Глубокая рана на щеке полностью зажила, оставив после себя блестящий розовый шрам. Плечо срасталось, ушибы почти не болели, он забросил костыль и снял перевязь с руки. Через неделю он был уже в состоянии справиться с тяжелым слоновым ружьем.

Однажды вечером майор предложил индуне поохотиться вместе, и Ганданг, которого затянувшееся безделье тяготило не меньше, охотно согласился. Амадода окружили стадо капских буйволов и погнали топочущую черную волну туда, где ждали вожди. На глазах у Зуги стройный индуна поднялся во весь рост и на бегу, даже без щита, свалил матерого быка, вонзив широкий наконечник ассегая между ребрами огромного животного. У Зуги для такого подвига не хватало ни умения, ни мужества.

Ганданг, в свою очередь, наблюдал, как майор вышел с ружьем навстречу разъяренному ревущему слону. Грянул выстрел, и слон, подняв облако пыли, рухнул на колени. Индуна подошел к нему следом за Зугой и коснулся небольшой черной дырки в толстой серой шкуре, чуть выше первой кожной складки в основании хобота.

«Хау!» — благоговейно произнес Ганданг, рассматривая окровавленный палец.

Это было выражение глубочайшего восхищения. У него самого был мушкет марки «тауэр», изготовленный в Лондоне в 1837 году. Индуна пробовал стрелять из него в буйволов, слонов и машона, но те убегали без единой царапины.

Ганданг знал, что при стрельбе необходимо плотно закрывать рот и глаза, задерживать дыхание и не забыть выкрикнуть заклятие, чтобы отпугнуть демона, живущего в пороховом дыму, иначе злой дух проникнет через глаза или рот и овладеет стрелком. Чтобы послать ружейную пулю как можно дальше, на спусковой крючок надо давить сильно и резко, словно бросая копье, а чтобы уменьшить отдачу, следует не прижимать приклад к телу, а отводить его на расстояние. Ганданг неукоснительно соблюдал все эти правила, однако ни разу не сумел поразить ни зверя, ни человека и в конце концов забросил ружье, предоставив ему покрываться ржавчиной, хотя регулярно полировал свой ассегай до зеркального блеска.

Он в полной мере оценил величие подвига, совершенного белым человеком с такой очевидной легкостью. С каждым днем, проведенным вместе, взаимная симпатия двух воинов возрастала. О настоящей дружбе, впрочем, говорить не приходилось: слишком глубока была пропасть, разделявшая их народы, да к тому же в любую минуту с запада мог примчаться гонец с королевскими словами: «Булала умбуна! — Убейте белого!» — и оба знали, что Ганданг выполнит приказ не задумываясь.

Майор много времени проводил в одиночестве, обдумывая, как вести себя на аудиенции, и чем дальше, тем грандиознее становились планы. Мысли о заброшенных золотых приисках все чаще посещали его, и Зуга, поначалу просто для развлечения, а потом и всерьез, начал составлять документ, который озаглавил так: «Эксклюзивная концессия на добычу золота и слоновой кости на суверенной территории Матабелеленда».

Баллантайн работал над текстом каждый вечер, шлифуя его и наполняя бестолковым жаргоном, который дилетанты используют вместо юридического языка, чтобы произвести впечатление: «Настоящим я, Мзиликази, правитель Матабелеленда, здесь и далее именуемый первой стороной…»

Майор был вполне удовлетворен своим творением, но внезапно обнаружил в своем плане гибельный изъян. Как Мзиликази подпишет договор, если не может начертать свое имя? Зуга размышлял целый день, и наконец его осенило. Мзиликази к этому времени уже должен получить запечатанный пакет. Алые печати наверняка произвели на него огромное впечатление, а в шкатулке для письменных принадлежностей лежат две непочатые палочки сургуча.

На задней стороне обложки дневника Зуга набросал эскиз большой королевской печати, источником вдохновения для которой послужил первый из официальных титулов короля: «Великий Черный Слон, Сотрясающий Землю».

В центре печати располагалось изображение слона с длинными приподнятыми бивнями и широко растопыренными ушами. По верхнему краю проходила надпись: «Мзиликази Нкоси Нкулу». Вдоль нижнего края шел перевод: «Мзиликази, король матабеле».

Для изготовления печати майор испробовал и глину, и дерево, но результаты его не удовлетворили. На следующий день он попросил у Ганданга позволения послать отряд носильщиков во главе с Яном Черутом к заброшенной шахте Харкнесса за слоновой костью, спрятанной в тайнике. После двух дней серьезных раздумий индуна согласился, однако послал с караваном полсотни своих воинов, приказав убить всех чужеземцев при первом же намеке на побег. Ян Черут вернулся с четырьмя огромными бивнями, и у Зуги появился не только материал для королевской печати, но и подарок, который не стыдно преподнести королю.

Матабеле давно поняли ценность слоновой кости, и она была у них большой редкостью, поскольку убить слона копьем не под силу даже самому смелому мужчине. Приходилось довольствоваться бивнями, взятыми у животных, умерших естественной смертью или попавших в охотничьи ямы, что случалось чрезвычайно редко.

Заметив, в какой восторг пришел Ганданг при виде четырех гигантских бивней, Зуга принял решение. Если ему удастся живым добраться до королевского крааля в Табас‑Индунас, Мзиликази получит в подарок самый большой и красивый бивень. Впрочем, над молодым Баллантайном висела не только угроза королевского гнева: у экспедиции остались лишь считанные унции хинина. Питаемые непрерывным дождем, вокруг курились болотные испарения, и над лагерем вечно стоял гнилой запах стоячей воды, тем не менее, чтобы растянуть запас лекарства, дневную профилактическую дозу пришлось уменьшить до опасного предела.

Бездействие и двойная угроза насильственной смерти и болезни изматывали нервы, и Зуга поймал себя на том, что строит самоубийственные планы сбежать от часовых и пешком отправиться на юг. А может, взять Ганданга в заложники или разом уничтожить весь отряд импи с помощью оставшейся полусотни фунтов пороха? Однако в конце концов все эти планы пришлось признать глупостью и выбросить из головы.

Однажды на заре отряд индуны снова пришел в лагерь. Властный оклик из‑за колючей ограды разбудил майора. Зуга набросил на плечи меховую накидку, вышел в серую пелену ледяного дождя и побрел к воротам, увязая по щиколотку в красно‑бурой грязи. С одного взгляда ему стало ясно, что король наконец прислал ответ. Вокруг лагеря высилась стена молчаливых матабеле, застывших, как статуи из эбенового дерева.

Майор прикинул, как быстро он сможет добраться до заряженного ружья, стоящего в крытой листьями хижине за спиной. Он понимал, что погибнет от копья, не успев сделать ни одного выстрела, но сдаваться без боя не собирался.

— Я вижу тебя, Бакела, — приветствовал его индуна, выступая из темных неподвижных рядов.

— Я вижу тебя, Ганданг.

— Прибыл королевский гонец… — Сурово нахмурившись, индуна сделал торжественную паузу, затем вдруг в сером свете зари блеснули ровные белоснежные зубы. — Король дает тебе дорогу и приглашает к себе в Табас‑Индунас.

Мужчины обменялись улыбками: для обоих решение короля означало жизнь. Мзиликази пришел к выводу, что Ганданг не нарушил своего долга и правильно истолковал приказ. Зуга признавался послом, а не врагом.

— Мы выходим в путь немедленно, — все еще улыбаясь, объявил индуна, — до восхода солнца!

Король Мзиликази не любил ждать.

— Сафари! — крикнул Зуга, обернувшись к спящему лагерю. — Выступаем немедленно!

Пока над Зугой висела угроза смертного приговора, Ганданг, проявляя природную деликатность и такт, не подпускал будущую жену к лагерю и даже не упоминал ее имени. Однако вечером после первого перехода, когда путешественники разбили лагерь, индуна привел Джубу в хижину майора. Девушка опустилась на колени и назвала Зугу баба — отец, а молодой воин сел между ними и, внимательно прислушиваясь, позволил им немного поговорить.

Зуга молча выслушал рассказ о смерти и похоронах Фуллера Баллантайна. «Что ж, тем лучше», — думал он, принимаясь за сочинение прочувствованной речи о великом путешественнике, своем отце.

С облегчением узнав, что с сестрой все в порядке, Зуга гораздо меньше порадовался ее быстрому продвижению к побережью. Джуба рассталась с доктором и ее людьми три месяца назад, когда на горизонте виднелась восточная гряда холмов. Теперь Робин наверняка достигла побережья и, возможно, уже находится на борту португальского торгового судна на пути к мысу Доброй Надежды и Атлантике.

Майор понятия не имел, надолго ли задержит его король матабеле и сколько времени потом займет путешествие на юг. Отчет сестры вполне мог попасть в Лондон на год раньше его собственного.

Одна тревога майора сменилась другой, и на следующий день он изо всех сил погонял носильщиков, нагруженных тяжелой поклажей. Однако, невзирая на понукания, слуги с трудом тащились позади цепочки воинов, бегущих легкой рысцой. В конце концов Зуге пришлось просить индуну, чтобы тот передал своим носильщикам часть слоновой кости и еще более тяжелый тюк из коры и травы, в который была упакована каменная птица, похищенная из «гробницы царей» Зимбабве.

С каждым днем пути на запад земля становилась суше, леса редели, уступая место ровным пастбищам с отдельно стоящими акациями. Изящные деревья формой напоминали грибы, с их ветвей свисали большие стручки, богатые белками, — любимая пища диких и домашних животных.

Прекращение бесконечных проливных дождей подняло настроение, воины напевали на бегу, черная цепочка извивалась змеей, скользя по живописной, похожей на парк равнине между гладкими куполами гранитных холмов.

Вскоре путники миновали первое из королевских стад. Происхождение низкорослых горбатых коров было скрыто в тумане веков — возможно, им потребовалось несколько тысяч лет, чтобы вместе с пастухами добраться сюда из долины Нила или с плодородных земель в междуречье Тигра и Евфрата.

Даже здесь, в более сухой местности, недостатка в дождях не было, и от густой и сочной травы гладкие бока коров лоснились. Масть животных отличалась разнообразием: шоколадная, рыжая, пегая, черно‑белая, густо‑черная и белоснежная. Стадо провожало колонну бегущих людей пустыми равнодушными глазами, а мальчики‑пастухи, полностью обнаженные, если не считать крошечных фартуков бешу, жадно разглядывали мужчин в перьях и с украшениями из коровьих хвостов, мечтая о том дне, когда сами возьмут копья и последуют дорогой воинов.

Ближайший поселок располагался на берегах реки Иньяти. Ганданг пояснил, что здесь расквартированы его воины, Иньяти, и что это не самое большое из военных поселений матабеле. Человеческие жилища окружали обширный загон для скота, в котором содержалось десять тысяч голов из королевского стада. Хижины, крытые соломой, походили на ульи и сохраняли традиционную форму со времен переселения матабеле из родного Зулуленда. Внешний частокол из стволов дерева мопане, глубоко врытых в землю, представлял собой внушительное оборонительное сооружение. Местные жители, в основном женщины и дети, высыпали на улицу, чтобы приветствовать воинов. Толпясь по обеим сторонам дороги, люди пели, смеялись и хлопали в ладоши.

— Почти все мужчины и девушки на выданье отправились в Табас‑Индунас, — объяснил Ганданг. — В полнолуние начнется танец чавала, и весь народ соберется в королевском краале. Мы переночуем здесь и снова отправимся в путь, чтобы вовремя добраться до Табас‑Индунас.

Дорога из Иньяти на запад превратилась в оживленный тракт, люди направлялись в столицу на праздник первых плодов. Мужчины двигались в составе своих полков, каждый со своей одеждой, украшениями и окраской боевых щитов, хорошо различимой издалека. Седые ветераны, сражавшиеся на юге с басуто, гриква и бурами, шли бок о бок с молодыми воинами, еще не пролившими первую кровь, которым не терпелось узнать, в какую сторону по окончании праздника чавала обратит король свое копье и где им суждено стать мужчинами, обрести воинскую славу или смерть.

Вперемежку с воинскими полками двигались колонны молодых девушек. Чернокожие красотки прихорашивались на ходу и хихикали, бросая на холостяков томные взгляды, а юноши приплясывали в воинственном танце гийя, изображая, как омоют копья в крови врагов и завоюют право «войти к женщинам».

Дорога все больше заполнялась народом, и толчея сильно затрудняла продвижение отряда, которому иногда приходилось подолгу ждать своей очереди у брода. Полки гнали перед собой скот, который служил пищей в пути, и тащили за собой обозы. Парадное облачение каждого воина — тщательно упакованные перья и коровьи кисточки — нес личный оруженосец.

Наконец в знойный полдень в разгаре лета маленький отряд Зуги, увлекаемый людской рекой, поднялся на гребень холма, откуда открывался вид на столицу страны матабеле и королевский крааль. Город раскинулся на много миль на открытой равнине меж гранитных холмов, по имени которых он и получил свое название Табас‑Индунас — Холмы Вождей. Самый дальний холм назывался Булавайо — «место казни»: с его отвесных утесов сбрасывали приговоренных к смерти.

Частоколы, поставленные концентрическими кругами, разделяли город на несколько частей. Стада коров были источником жизни и благосостояния племени, и все загоны были переполнены тучными разноцветными животными, которых пригнали на праздник со всех окрестностей.

Стоя рядом с Зугой, индуна с гордостью указывал копьем на городские достопримечательности. Воины, еще не пролившие крови, незамужние девушки и семейные пары проживали в отделенных друг от друга районах. Одинаковые хижины стояли в строгом порядке, соломенные крыши золотом сверкали на солнце. Земля между жилищами была чисто выметена и плотно утоптана босыми ногами.

— Вот королевская хижина. — Ганданг указал на огромное коническое сооружение, стоявшее особняком. — А там живут жены короля. — За частоколом стояла сотня хижин поменьше. — Мужчину, который проникнет туда, ждет смерть.

Они остановились в небольшой акациевой роще перед наружными стенами города, впервые за несколько дней выбравшись из людской толчеи. Неподалеку протекал ручей. Вся равнина вокруг внешнего частокола была застроена временными хижинами для прибывших отрядов, но земля вокруг рощи оставалась свободной — простым людям заходить туда не дозволялось.

— Когда я увижу короля? — спросил Зуга.

— Только после праздника, — ответил Ганданг. — Король должен пройти ритуальное очищение, но тебе он оказал большую честь, послав дары. — Острием копья индуна указал на молодых девушек, вышедших гуськом из ворот. Они с удивительной легкостью несли на головах большие глиняные горшки, даже не поддерживая их руками, и двигались особенной изящной походкой, свойственной лишь африканкам, — выпрямив спину и неспешно покачивая бедрами. Крепкие незрелые яблоки грудей подпрыгивали в такт шагам. Достигнув рощи, где был разбит лагерь чужеземцев, девушки опустились на колени, преподнося дары.

В одних горшках было густое просяное пиво, кислое и пузырящееся, в других — имаас, простокваша из коровьего молока, так любимая всеми племенами нгуни, в третьих — большие ломти жирного мяса, жаренные на открытых углях.

— Такие дары — большая честь, — повторил Ганданг, не скрывая удивления щедростью своего повелителя. — Конечно, ведь твой дед Тшеди был верным другом короля.

На Зугу снова навалилось вынужденное безделье, приходилось чем‑то заполнять долгие дни ожидания. Здесь, однако, никто не мешал бродить по городу и окрестностям, за исключением, разумеется, запретных мест — королевского двора и женских кварталов.

Он зарисовывал яркие картины предпраздничной суматохи. В полуденную жару берега реки были усеяны мужчинами и женщинами, которые купались, отмывая блестящие бархатисто‑черные тела перед танцами. На несколько миль вдоль берега на каждом дереве висели накидки и меха, перья и плетеные украшения, развеваясь на легком ветерке. Молодые девушки заплетали друг другу волосы, умащивали маслом и смазывали разноцветной глиной; они хихикали и махали Зуге руками.

Поначалу его озадачивало, как при таком сборище народа можно поддерживать элементарную гигиену, но потом он заметил, что за городскими стенами есть участок, заросший густым кустарником, и на заре и в коротких сумерках туда ходят и мужчины, и женщины. В кустарнике жили вороны и коршуны, шакалы и гиены, которые и служили городскими санитарами.

Купание и стирка разрешались только ниже определенного места на реке, отмеченного высоким деревом, и женщины наполняли кувшины водой для питья и приготовления пищи выше по течению.

Даже огромный загон для коров посреди города помогал содержать город в чистоте, служа огромной ловушкой для мух. Насекомые откладывали яйца в свежий коровий навоз, но копыта многочисленных животных, круживших по загону, втаптывали их в землю прежде, чем выводились личинки.

Зуге следовало бы отдыхать и радоваться, что он живым добрался до этого благополучного поселения и его тело не попало на обед гиенам, пронзенное ассегаем, однако майор был постоянно озабочен. Он чертил карты города, отмечая слабые места в его обороне, где атакующим было бы легче всего проникнуть за стены и добраться до жилища короля, зарисовывал одежду различных отрядов импи, отмечал цвета их щитов и другие знаки отличия. Задавая Гандангу невинные на первый взгляд вопросы, он выяснил численность воинов в каждом отряде, их возраст и боевой опыт, имена и особенности характера индун, места их квартирования. С тех пор как Том Харкнесс начертил свою карту, в стране матабеле многое изменилось — майор отмечал эти перемены и делал выводы.

Чтобы чем‑то заполнить дни ожидания, он принялся готовить план боевой кампании против короля Мзиликази, оценивая потребность в живой силе и оружии, составляя схемы доставки боеприпасов и продовольствия, разрабатывая маршруты походов и наиболее эффективные способы ведения сражений. Зуга был солдатом, и все его мечты связаны были с войнами и победами. Ничего не подозревавший Ганданг был польщен интересом чужеземца и с гордостью за могущество своего народа и его достижения отвечал на все вопросы.

Однако, несмотря на постоянную работу, которой нагружал себя майор, время тянулось невыносимо медленно.

— До конца праздника король не примет тебя, — повторял Ганданг, но он ошибся.

Вечером накануне праздника в акациевой роще появились двое пожилых вождей. Над серебристыми шапками коротко подстриженных волос покачивались голубые перья цапли. Ганданг приветствовал старейшин с глубоким уважением, внимательно выслушал и подошел к Зуге.

— Тебя отведут к королю, — коротко сказал он.

Перед высокой королевской хижиной горели три небольших костра, над которыми булькали большие глиняные горшки. Рядом скорчилась морщинистая, похожая на обезьяну фигура. Таинственно бормоча сквозь беззубые десны, старик время от времени бросал в горшок щепотку порошка или пучок травы.

Колдун был обвешан зловещими атрибутами своей профессии. Среди прочего Зуга узнал высушенную кожу змеи, когти орла и леопарда, надутый мочевой пузырь льва, череп обезьяны и зубы крокодила. На поясе висели тыквенные фляжки с разными зельями и рог антилопы, в который собиралась кровь жертв. Сморщенный старик, как дирижер, управлял всем праздником первого урожая — самым важным в календаре матабеле. В эти дни благословлялись стада и объявлялась очередная военная кампания, которая продлится до следующего сезона дождей.

Собравшиеся индуны внимательно, с благоговением наблюдали за приготовлениями к торжеству. Вокруг костров сидело на корточках человек тридцать, включая старейшин и личных советников короля.

Дворик был переполнен. Коническая соломенная крыша королевской хижины возвышалась футов на тридцать, верх ее терялся в темноте. Крыша была сплетена очень искусно — стебли травы складывались в хитроумные узоры. Перед низким входом стояло кресло европейского вида — должно быть, то самое, которое двадцать лет назад подарил королю дедушка Моффат, или Тшеди.

— Байете! Мзиликази, Великий Черный Слон матабеле!

Получив подробные инструкции Ганданга, молодой Баллантайн пересек узкий дворик, перечисляя нараспев хвалебные титулы короля, однако на коленях ползти не стал: он был не подданным Мзиликази, а офицером британской армии и послом ее величества. Он лишь присел на корточки, чтобы его голова не оказалась выше королевской.

Человек в кресле оказался гораздо меньше ростом, чем можно было ожидать от властителя со столь грозной репутацией. Когда глаза привыкли к сумраку, майор разглядел, что ноги и руки короля невелики и изящны, почти как у женщины, а колени, изуродованные подагрой и артритом, чудовищно распухли.

Великий Мзиликази был стар. Никто не знал, сколько ему лет, однако он считался доблестным воином еще на рубеже столетия. Его когда‑то крепкие мышцы одрябли, живот свисал на колени, а кожа пестрела растяжками, как у беременной женщины.

Голова короля, слишком большая для узких плеч, казалось, едва держалась на шее, но из складок обвисшей кожи на гостя внимательно смотрели яркие, живые глаза.

— Как поживает мой старый друг Тшеди? — спросил король тонким пронзительным голосом.

В последний раз Зуга видел деда по материнской линии двадцать лет назад и запомнил только длинную белую бороду.

— Очень хорошо, — почтительно отвечал майор. — Тшеди шлет вашему величеству привет и наилучшие пожелания.

Старик в кресле удовлетворенно наклонил большую нескладную голову.

— Можешь преподнести дары, — разрешил он.

Толпа индун взволнованно забормотала, и даже колдун у костра поднял глаза, когда три воина Ганданга, сгибаясь от натуги, внесли огромный бивень и опустили перед королевским креслом.

Явно недовольный, что кто‑то посмел привлечь к себе внимание и прервать церемонию ритуального очищения, колдун с двумя помощниками снял с огня дымящийся горшок, поднес к трону и торжественно водрузил между ног короля.

Широкую вышитую накидку из шкуры леопарда растянули над креслом, чтобы удерживать пар, поднимавшийся из горшка. С минуту из импровизированной палатки доносился отчаянный кашель, потом колдун убрал накидку. С короля ручьями стекал пот, он задыхался, красные глаза слезились, однако Мзиликази героически выдержал испытание: кашель изгонял демонов, а слезы и пот очищали тело.

Собравшиеся почтительно умолкли, а колдун удалился готовить следующую порцию варева. Все еще хрипя и кашляя, король запустил руку в сундучок, стоявший возле кресла, и вытащил запечатанный пакет, присланный Зугой.

Мзиликази протянул пакет гостю:

— Скажи эти слова.

Властитель матабеле был неграмотным, но хорошо понимал назначение письменности. Почти двадцать лет он вел переписку с дедом теперешнего посланника, и тот неизменно присылал с письмом одного из сотрудников своей миссии, чтобы тот прочел его королю и записал ответ.

Зуга поднялся на ноги, с важным видом вскрыл пакет и прочитал послание вслух, тут же переводя с английского и слегка приукрашивая текст.

Старейшины племени застыли в почтительном молчании, и даже король взирал на высокую фигуру в чудесном наряде с видимым уважением. Отсветы костра плясали на начищенных медных пуговицах и бляхах парадного мундира, и казалось, что алая ткань объята языками пламени.

Ревнивый колдун сунулся было к королю, держа в руках новый горшок с дымящимся снадобьем, но Мзиликази раздраженно отмахнулся.

Понимая, что интерес короля достиг высшей точки, майор вкрадчиво спросил, указывая на конверт:

— Видит ли король эти печати? Это знак королевской власти — такую печать должен иметь каждый правитель, она показывает его могущество и то, что его слово несокрушимо, как скала.

Он обернулся и сделал знак носильщику. До смерти перепуганный туземец подполз на коленях и, не осмеливаясь поднять глаза на короля, протянул майору жестяную коробочку из‑под чая, в которой лежали резная печать из слоновой кости и палочки сургуча.

— Я изготовил такую печать для короля, — торжественно произнес Зуга, — чтобы все знали его власть и могущество.

С любопытством вытянув шею, Мзиликази поманил гостя к себе. Зуга опустился перед ним на колени, расплавил сургуч на свечке, зажженной от костра, и капнул на крышку чайницы. Затем прижал печать и протянул оттиск королю.

— Это слон! — воскликнул Мзиликази с нескрываемым изумлением.

— Да, это Великий Черный Слон матабеле, — подтвердил Зуга.

— Скажи эти слова. — Король коснулся надписи, идущей по краю.

— Мзиликази Нкоси Нкулу.

Король восторженно захлопал в ладоши и передал оттиск печати старшему индуне. Диковинка переходила из рук в руки, все ахали и прищелкивали языками.

— Бакела, — объявил король. — Ты придешь ко мне снова на следующий день после праздника чавала. Нам нужно многое обсудить.

Взмахом руки он отпустил блестящего чужеземца и безропотно отдался в руки настырного колдуна.

Полная луна взошла уже после полуночи. В костры подбросили свежих дров, забили барабаны, раздались песнопения. До этой минуты ни один человек не смел взять ни единого зернышка из нового урожая. Восход луны возвещал начало священного танца чавала в честь сбора первых плодов, когда весь народ матабеле предавался безудержному веселью.

На следующее утро полки воинов выстроились перед королем, и мощная колонна ступила на обширную арену загона для скота, огороженного частоколом. Земля тряслась от топота босых пяток, двадцать пять тысяч крепких, хорошо вымуштрованных воинов одновременно поднимали ноги до уровня плеч и с силой отбивали шаг.

— Байете! — приветствовали они короля.

— Байете! — снова ударили пятки.

— Байете! — раздалось в третий раз, и танец начался. Ступая след в след, покачиваясь и распевая, шеренги воинов приближались к тронному креслу Мзиликази. Сложные фигуры исполнялись одновременно и так слаженно, словно полки были единым живым существом. Шиты, похожие на чешую гигантской рептилии, скрещивались и вращались, пыль клубами взвивалась кверху, и танцующие появлялись из нее, как привидения. Вокруг их ног мелькали юбки из хвостов циветты, из шкур обезьян, лис и леопардов, и казалось, будто воины оторвались от земли и парят на облаке пыли в мягких волнах мехов.

Из рядов танцующих выскакивали лучшие бойцы, герои каждого полка, выкрикивали «Гийя!» и совершали невероятные прыжки, яростно пронзая копьем воздух. Под жарким солнцем с блестящих черных тел брызгал пот.

Волна всеобщего возбуждения охватила и короля: он один за другим осушал подносимые служанками горшки с пивом, глаза его вылезли на лоб. Не в силах больше сдерживаться, Мзиликази с трудом поднялся с кресла и заковылял на опухших, изуродованных ногах. Воины расступились, освобождая место для повелителя.

— Мой отец — лучший танцор в стране матабеле, — гордо произнес Ганданг, сидевший на корточках возле Зуги.

Старый король попытался подпрыгнуть, но не сумел оторваться от земли. Он шаркал ногами, хватал руками воздух и тряс церемониальным копьем.

— Так я убил Баренда из племени гриква, и так погибли его сыновья!

Народ взревел.

— Слон танцует, и земля трясется!

Под топот десяти тысяч босых ног король описывал круги в жалкой пародии на воинственные танцы героев.

— Так я отверг тирана Чаку и так отрезал перья с головы его гонцов! — визжал Мзиликази.

— Байете! — гремела толпа. — Отец всего мира!

Король, изнемогая, рухнул в пыль. Ганданг и двое других сыновей подбежали к нему.

Они осторожно подняли отца и отнесли обратно в кресло. Лобенгула, старший сын, подал горшок с пивом. Напиток заливал подбородок, стекая на тяжко вздымавшуюся грудь старика.

— Пускай народ танцует, — выдохнул король.

Ганданг вернулся к Зуге и сел рядом на корточки.

— Отец очень любит танцы, почти так же, как войну, — пояснил он.

Вперед выступили девушки, ряд за рядом, сверкая темной кожей в ярких лучах полуденного солнца. Крохотные бисерные фартучки едва прикрывали темные треугольники внизу живота. Зазвенели чистые нежные голоса, исполняя священную песнь.

Мзиликази снова встал с кресла и двинулся вперед. Проходя перед рядами, он взметнул к небесам ритуальное копье, дирижируя пением, и принялся приплясывать, пока сыновья не вернули его на тронное кресло.

К ночи майор устал до изнеможения. Высокий галстук парадного мундира натер шею, пот выступил на плотной алой материи темными пятнами. От пыли и солнечного света глаза налились кровью, голова болела от рокота барабанов и гула голосов, от пива пересохло во рту. Ноги и спина отчаянно ныли от непривычного сидения на корточках, а король все еще танцевал на изуродованных ногах, хромая и визгливо покрикивая.

На следующее утро Мзиликази снова восседал на троне, с виду нисколько не пострадавший от испытаний предыдущего дня. Когда на арену выпустили священного быка чавала, сыновьям пришлось удерживать отца, чтобы он не выскочил сражаться голыми руками.

Самые сильные воины, по одному от каждого полка, разделись до набедренных повязок и ждали, присев на корточки по обе стороны королевского кресла.

Бык — глубокой черной масти без единого пятнышка, с высоким горбом и лоснящимися боками — мчался по арене, высоко задрав голову, увенчанную могучими рогами, и вздымая копытами красную пыль. Из всех королевских стад выбрали самое красивое животное. Гордо ступая, он прошелся по кругу, фыркая, наклоняя голову и цепляя кривым рогом все, что попадалось под ноги.

Король отчаянно вырывался из рук сыновей, брызгая от возбуждения слюной. Он поднял копье и, потрясая им, прокричал:

— Булала инкунзи! — Убейте быка!

Ожидавшие воины вскочили на ноги, дружно салютуя королю, выскочили на арену и рассредоточились полукругом, заученно выполняя маневр джикела, которым окружали врага.

Черный бык развернулся навстречу и резко притормозил. Тяжело мотая головой из стороны в сторону, он оценивал силы нападавших, потом выбрал того, кто шел посреди строя, и ринулся на него. Воин оставался на месте, приглашающим жестом раскинув руки. Бык наклонил голову и ударил его. Зуга ясно слышал, как хрустнула кость, но человек обхватил руками шею зверя и крепко вцепился в нее. Пытаясь освободиться, бык то нагибал голову, то высоко вскидывал, но руки держали крепко. Кольцо воинов сомкнулось вокруг огромной горбатой туши, которая почти скрылась под волной обнаженных черных тел.

Бык долго боролся, пытаясь устоять перед напором, но воины, дружно ухватившись за мощные ноги, опрокинули его. Туша с тяжелым грохотом повалилась на пыльную землю, бык громко замычал. Дюжина крепких рук ухватилась за длинные рога и, налегая на них, как на рычаг, стала выкручивать животному шею. Бык отчаянно лягал копытами воздух, мычание звучало все глуше и безнадежнее.

Король визжал от возбуждения, подпрыгивая в кресле, публика ревела, как штормовой прибой на скалистом берегу.

Огромная голова поворачивалась дюйм за дюймом, затем вдруг сопротивление прекратилось. Хрустнул позвоночник — громкий щелчок прозвучал как мушкетный выстрел, перекрывая гул толпы. Раскинутые рога резко повернулись еще на пол‑оборота, ноги‑столбы вытянулись в последней судороге, и содержимое бычьего кишечника хлынуло в пыль жидким зеленым потоком.

Обливающиеся потом воины подняли тушу на плечи, пронесли по арене и положили у ног короля.

* * *

На третий, и последний, день праздника король вышел на середину коровьего загона. Под жарким полуденным солнцем его согбенная хрупкая фигурка почти не отбрасывала тени. Сорокатысячная толпа смотрела на своего повелителя затаив дыхание.

В середине арены Мзиликази остановился, поднял над головой боевое копье и медленно повернулся лицом к югу. Ряды зрителей застыли в ожидании. Король занес копье и стоял так, выдерживая театральную паузу, пока напряжение сорока тысяч зрителей не стало ощущаться почти физически.

Наконец Мзиликази подпрыгнул и начал неторопливый поворот. Толпа вздохнула, покачнулась и застыла опять, когда король нацелил копье на восток. Он подпрыгнул еще раз, дразня и изматывая зрителей с искусством прирожденного актера.

Внезапно король выбросил руку вперед — крошечное, почти игрушечное, копье описало высокую сверкающую дугу и вонзилось в опаленную солнцем землю.

— Север! — взревела толпа. — Байете! Великий Черный Слон посылает нас на север!

— Мы отправляемся на север, в поход против макололо, — сообщил Ганданг. — Мой отряд уходит на заре. — Он помолчал и с улыбкой заметил: — Мы еще встретимся, Бакела.

— Если боги будут к нам благосклонны, — кивнул майор.

Ганданг положил руку ему на плечо, чуть сжал и отвернулся.

Медленно, не оборачиваясь, индуна исчез во тьме, наполненной пением и рокотом барабанов.

— Твои ружья всем хороши, но вот беда — перезаряжать их нужно, — ворчливо заметил Мзиликази. — Когда идешь с ними в бой, нужно иметь быстрых лошадей, иначе не успеешь снова положить в ствол порох и пулю.

Зуга сидел на корточках возле тронного кресла — так он провел уже почти месяц. Король каждый день присылал за чужеземцем, и тому приходилось часами выслушивать мудрые замечания и поглощать в огромных количествах полусырое мясо, запивая его бессчетными горшками пива.

— Если нет лошадей, то мои воины догонят стрелков после первого же залпа. Так мы разгромили воинов гриква и подобрали на поле боя больше трехсот ваших драгоценных ружей…

Зуга согласно кивал и улыбался про себя, представляя, как амадода используют эту тактику против английского пехотного полка.

Мзиликази прервался, чтобы осушить очередной горшок пива, потом перевел взгляд на блестящие пуговицы красного мундира, наклонился и дернул за одну из них. Майор с неохотой вынул из кармана складной нож, осторожно отрезал пуговицу и протянул ее королю. Мзиликази радостно ухмыльнулся и повертел ее на солнце.

«Осталось только пять», — мрачно подумал Зуга.

Он чувствовал себя рождественской индейкой, которую ощипывают перышко за перышком. Медные бляхи с лацканов, кокарда со шлема и даже пряжка с пояса давно перекочевали к королю.

— А бумага… — начал было майор, но Мзиликази лишь весело отмахнулся.

При всем своем маразме и алкоголизме — по подсчетам Зуги, он выпивал по семь галлонов пива в день — старик сохранил изворотливый ум и прекрасно умел торговаться. Он держал майора в напряжении с таким же искусством, с которым дразнил народ во время праздника, прыгая по арене с копьем в руках.

Вот и теперь при первом же упоминании о концессии Мзиликази отвернулся и занялся делом молодой пары, стоявшей перед ним на коленях. Их обвиняли в преступлении, и королю предстояло вынести приговор.

В тот день, болтая с Зугой, король между делом успел принять посланников, принесших дань от трех вассалов, наградить молодого пастуха, спасшего стадо от льва, приговорить к смерти другого, который пил молоко прямо из вымени доверенной ему коровы, и выслушать донесение гонца из отряда, сражавшегося на севере против макололо.

Девушка была прелестна, с длинными изящными руками и ногами и красивым круглым лицом. Приоткрыв в страхе полные, изящно очерченные губы, она крепко зажмурила глаза, чтобы не видеть королевского гнева, и дрожала всем телом. Юноша, стройный и мускулистый, состоял в отряде холостяков, которые еще не завоевали привилегии «войти к женщинам».

— Встань, женщина, чтобы король увидел твой позор, — прогремел голос обвинителя.

Робко, не разжимая глаз, девушка оторвала лоб от пыльной земли и села на пятки.

Над крошечным бисерным фартучком выпирал обнаженный живот, тугой, как барабан, и круглый, как спелый плод.

Король сгорбился в кресле, подумал некоторое время и спросил воина:

— Ты отрицаешь это?

— Не отрицаю, Нкоси Нкулу.

— Ты любишь эту девку?

— Больше жизни, мой король.

Голос воина звучал хрипловато, но без дрожи.

Король поразмыслил еще.

Зуга уже не раз наблюдал, как Мзиликази вершит суд. Иногда королевские решения были достойны Соломона, однако варварская жестокость приговоров ужасала.

Король повертел в руках ритуальное копье, хмуро качая головой, затем протянул оружие юноше, стоявшему перед ним на коленях.

— Вскрой этим лезвием утробу женщины, которую любишь, извлеки оттуда то, что нарушает закон и обычай, а потом вложи мне в руки.

В ту ночь Зуга так и не смог заснуть. Отбросив одеяло, он поспешил на опушку акациевой рощи. Его долго рвало, вместе с рвотой выплескивался ужас перед увиденным.

Наутро крики девушки еще звенели у него в ушах, Мзиликази же был, по обыкновению, весел и словоохотлив. Горшок за горшком он вливал в гостя кислое пиво, хотя у того выворачивало нутро, и вспоминал многочисленные эпизоды из своей долгой, богатой событиями жизни, ярко описывая детство и юность, проведенные в далекой стране Зулу.

Неожиданно, безо всякого перехода, он произнес:

— Скажи слова из своей бумаги.

Внимательно выслушав условия концессии, король задумался.

— Охотиться на слонов и рыть ямы, — пробормотал он. — Ты просишь не так уж много. Напиши, что ты будешь делать это в землях ниже Замбези, к востоку от Иньяти и выше Лимпопо.

Не будучи вполне уверен, что на сей раз король говорит серьезно, майор поспешно написал дополнение к своему бессвязному юридическому документу.

С помощью майора король трясущейся рукой вывел большой неровный крест.

«Мзиликази: его рука», — приписал Зуга.

С детским наивным восторгом король приложил печать к горячему сургучу и передал документ индунам, дабы те могли выразить свое восхищение. Мзиликази повернулся к англичанину и вздохнул. В слезящихся старческих глазах сквозила печаль.

— Теперь ты получил все, что желал, и, наверное, захочешь уйти.

Майор почувствовал укол совести, но от ответа не уклонился:

— Когда начнутся дожди, я не могу охотиться, к тому же в моей стране по ту сторону моря меня ждет много дел. Я должен уйти, но я вернусь, Нкоси Нкулу.

— Я дам тебе дорогу на юг, Бакела‑Кулак, — благосклонно кивнул Мзиликази. — Иди с миром и возвращайся поскорее, потому что твое присутствие радует меня. Хоть ты и юн, твои слова полны мудрости.

— Оставайся с миром, Великий Слон.

Зуга поднялся на ноги и вышел за ворота королевского крааля. Шагал он легко, на душе было радостно. Трофеи превзошли все ожидания: концессия в кармане мундира, пятьдесят шесть фунтов золота в сундуке, каменная птица Зимбабве и три отличных слоновьих бивня. Впереди открывалась дорога на юг, к мысу Доброй Надежды и дальше, в Англию.

Ветер, слабый отголосок муссона, дул с берега, но небо оставалось низким и серым, дождь налетал порывами, падая перламутровой пылью.

«Черная шутка» приближалась к берегу. Мичман Феррис, самый младший офицер, делал замеры углов с подветренного борта и диктовал данные старшине‑сигнальщику, а тот быстро вычислял расстояние до берега и записывал данные на грифельной доске, чтобы капитан мог сверить их со своими.

На носу стоял матрос с лотлинем. Он громко считывал с отметок показания глубины, потом снова, раскрутив над головой, забрасывал лотлинь вперед и снова считывал, когда корабль проходил над затонувшим грузом.

— Шесть футов под килем!

Кроме глубины и характерных черт берегового ландшафта, капитану Кодрингтону приходилось учитывать цвет воды, вид бурунов и водоворотов на отмелях и быстро принимать решения, руководствуясь инстинктом моряка. На карту, составленную тридцать лет назад капитаном королевского флота Оуэном, он предпочитал не полагаться.

— Еще на один румб, — бросил он рулевому.

Корабль повернул к земле, и все, кто был на палубе, сморщили носы.

— Работорговцы! — воскликнул Феррис.

В тот же миг раздался крик впередсмотрящего:

— Дым по правому борту! На берегу реки!

— Далеко от устья?

— Мили две, сэр.

Впервые после выхода из Занзибара Кодрингтон позволил себе поверить, что успел, — призыв любимой женщины, попавшей в руки негодяя, не окажется безответным.

— Готовьтесь к бою, Денхэм, но орудия пока не выкатывайте.

Клинтон старался сохранять официальный тон, но лейтенант усмехнулся:

— Ей‑богу, сэр, мы их накрыли. Поздравляю!

Матросы, выстроившись в очередь за пистолетами и абордажными саблями, весело обменивались шутками.

Корабль рассек носом белую линию бурунов, зацепил килем песок, но тут же сошел с мели и помчался по тихой темно‑зеленой воде речного устья.

Клинтон кивнул Денхэму:

— Выкатывайте орудия.

Он откладывал это до последней минуты, потому что не хотел в критический момент вызвать опасный крен корабля. Зловеще загрохотали лафеты, и «Черная шутка», обнажив клыки, углубилась в лабиринт проток Рио‑Саби, как хорек в кроличью нору, бешено молотя бронзовым винтом.

Держась глубокого фарватера между светлыми песчаными берегами, Клинтон прошел первый поворот. Отлив кончился два часа назад, и прибывающая вода мощно подталкивала корабль. Скрывая нетерпение, Клинтон спокойно подавал команды рулевому.

— Вы только поглядите! — воскликнул Феррис, указывая за борт.

Предмет, который все сначала приняли за черное бревно, закачался на волнах, и Клинтон вдруг понял, что это человеческий труп. Живот раздулся от газов и блестел, конечности скрючились, как обгоревшие ветви дерева, пораженного молнией. Скривившись от отвращения, Клинтон вернулся к управлению кораблем.

— Одерживай! — скомандовал он рулевому.

За широкой дугой протока, между мангровыми рощами, во всю ширь открывалось речное устье.

— Прямо руля!

В голосе капитана не слышалось никаких чувств — ни торжества, ни уныния. На берегу стелился дым, в подзорную трубу Кодрингтон разглядел развалины длинных низких построек, крыши которых сгорели и обвалились. Похоже было, что их подожгли преднамеренно.

В дыму парили бесчисленные стаи стервятников: коршунов, грифов и марабу. Казалось, они вместе с дымом возносятся к самому брюху нависших муссонных облаков, заслоняя дневной свет крыльями. Река была пуста, гнетущую тишину нарушали только приглушенные птичьи крики.

Капитан молча вглядывался в широкие пустынные просторы Рио‑Саби. От одного поросшего манграми берега до другого ничто не нарушало покоя темно‑зеленой воды. В полной тишине канонерка приближалась к черным обугленным баракам. Моряки скрывали разочарование и сурово смотрели на горы трупов, стараясь не выказывать страха перед смертью, притаившейся в пальмовых рощах. Якорная стоянка была покинута, «Гурон» ушел.

— Стоп машина! — нарушил тишину голос Клинтона. — Отдать левый якорь!

Денхэм и Феррис повернулись к капитану, на застывших бесстрастных лицах промелькнул ужас: Кодрингтон собирался высаживаться на берег. Если зараза попадет на борт, корабль будет обречен.

Носовой якорь ударился о глинистое дно реки, и приливная волна резко развернула корабль поперек течения. Теперь нос был направлен вниз по реке, в сторону моря.

— Малый вперед! — скомандовал капитан. — Поднять якорь!

Весело лязгнула паровая лебедка. Офицеры вздохнули с облегчением, а Денхэм даже позволил себе улыбнуться. Капитан воспользовался якорем всего лишь для того, чтобы побыстрее развернуть корабль и избежать опасных маневров в узком протоке под напором прилива.

Якорь, покрытый вязким черным илом, подняли на борт.

— Средний вперед!

Пробиваться к открытому морю с большей скоростью он не решался.

— Снять боевые посты!

Сражаться было не с кем. Тяжелые длинноствольные пушки вкатили, и канонерка стала лучше слушаться руля.

— Мистер Феррис, нужно окурить корабль.

Дым от ведер горящей серы разъест глаза, и отвратительный привкус много дней будет ощущаться в воде и пище, но страх перед оспой перевешивал соображения удобства. Кроме того, криво усмехнулся Клинтон, любая перемена во вкусе солонины и сухарей окажется только к лучшему. Однако улыбка быстро слетела с губ капитана. От одного взгляда на бараки ему становилось не по себе, гнев обжигал сердце острым холодом, как лезвие абордажной сабли.

— Мистер Денхэм, проложите курс к мысу Доброй Надежды. Мы ляжем на него, как только выйдем из устья.

Капитан подошел к борту, размышляя не только о том, как выйти из зловонной зеленой реки в открытое море, но и над планом боевых действий против Сент‑Джона.

Намного ли стройный клипер опередил канонерскую лодку? Письмо Робин Баллантайн было датировано шестнадцатым ноября, а сегодня двадцать седьмое. Слишком долго… разве что Робин удалось отсрочить отплытие.

Он взглянул через плечо на голубой столб дыма, застилавший горизонт. Давно ли горят бараки? Даже если всего дня три или четыре, фора слишком велика. Клипер летит по ветру как ласточка, легко, как ведьма на помеле. Даже с восемью сотнями рабов в трюмах и полными бочками воды он играючи обойдет «Черную шутку» при любом ветре сильнее сквозняка. Однако «Гурону», чтобы держаться пассатов, придется отойти далеко от берега и пройти на ветре всю линию африканского побережья, а канонерская лодка может прижаться к земле и срезать угол. Преимущество небольшое, всего в сотню лиг, и в конечном счете все будет зависеть от ветра.

Кодрингтон в сердцах стукнул кулаком по поручню и впился в горизонт таким яростным взглядом, что свободные от вахты матросы у подветренного борта обернулись на него с любопытством. С трудом овладев собой, он принял спокойную позу и сцепил руки за спиной, но глаза все еще сверкали бледно‑сапфировым пламенем, а сжатые губы побелели. Он не мог дождаться, когда наконец придет время положить корабль на новый курс.

Капитан склонился к переговорной трубе, соединявшей мостик с машинным отделением.

— Я хочу выжать из машины все, что можно, — сказал он механику. — За горизонтом нас ждут двадцать пять тысяч фунтов призовых денег, но они удирают, как заяц, и мне нужен весь пар, до последней капли!

Он выпрямился. Свежий ветер взъерошил золотистые волосы над загоревшим лицом. На небо стремительно наползали тяжелые муссонные облака. Тот же ветер в полную силу дул в левый борт «Гурона», а при таком корпусе и парусной оснастке ни о чем лучшем для беглецов не приходилось и мечтать.

Кодрингтон понимал, что у него нет ни малейших шансов найти клипер в открытом море, — пришлось бы обыскать миллионы квадратных миль океана. Даже боевой флот с целой эскадрой фрегатов, разбросанных впереди по курсу «Гурона», едва ли справился бы с такой задачей. Как только клипер обогнет южную оконечность континента, перед ним откроется вся ширь Атлантики. Единственный шанс — встать в засаде на узком морском пути, огибающем мыс Кейп‑Пойнт. Клинтон судорожно стиснул зубы. Если последние одиннадцать дней держался попутный ветер, «Гурон», возможно, уже подходит к обрывистым скалам мыса. Усилием воли Кодрингтон выкинул эту мысль из головы. Надо успеть.

Рискуя поставить под угрозу жизнь всех, кто находился на борту, Робин искала предлог задержать отплытие «Гурона», но безуспешно. Мунго Сент‑Джон оправился от раны и последствий прививки и быстро восстанавливал силы. Предупреждение доктора об угрозе новых болезней напугало его, и капитан старался, как мог, ускорить погрузку невольников. Работа шла даже ночью при свете веревочных факелов, пропитанных смолой. Команда не меньше капитана рвалась поскорее уйти с проклятой реки. За четыре дня невольничьи палубы были установлены, и груз принят на борт. Вечером, в разгар прилива, в последних отблесках дневного света и с первыми порывами дующего с берега ночного бриза «Гурон» проскользнул над прибрежной отмелью, отдал рифы и вышел в открытое море.

На заре они поймали устойчивый пассат, и Мунго развернул корабль к югу, чтобы найти хороший ветер и взять курс на мыс Игольный.

Свежий морской воздух, многие тысячи миль не касавшийся земли, унес с палубы ужасающую вонь моровых бараков. Капитан строго следил за соблюдением гигиены, трюмы содержались в чистоте, и в них не застаивался невольничий запах. Робин с неохотой пришлось признать, что в предусмотрительности и осторожности Мунго не откажешь.

Он пожертвовал одной невольничьей палубой и увеличил расстояние между настилами с двадцати до тридцати двух дюймов, что не только создавало дополнительные удобства, но и облегчало доступ к живому грузу. Днем, пока ветер и море были спокойны, рабов выводили на прогулку. Высокое межпалубное пространство и широкие трапы позволяли выходить даже невольникам с нижних палуб партиями по пятьдесят человек. На верхней палубе их заставляли танцевать под звуки барабана, в который бил обнаженный татуированный африканец. Лязг цепей и заунывное пение невольников звучали скорбным аккомпанементом к грохочущему ритму.

— Занятное дело эта татуировка, — усмехнулся Натаниэль остановившись поболтать с Робин. — Они стали разукрашивать так детей, чтобы на них не позарились работорговцы. Иные даже подпиливают или выбивают им зубы, как вон тому. — Боцман указал на мускулистого африканца в кругу танцующих, зубы которого торчали острыми иглами, как у акулы. — Некоторые продевают кость в носы дочерям, растягивают им сиськи — прошу прощения, мэм, я говорю по‑простому — или надевают медные кольца на шею, пока она не вытянется, как у жирафа — все только для того, чтобы их оставили в покое. Теперь, говорят, это стало считаться даже красивым. Ничего себе вкус, а, мэм?

Пока чернокожие проветривались наверху, пустые невольничьи палубы окатывали морской водой с помощью судовых помп и протирали крепким раствором щелока. Тем не менее невольничий запах постепенно пропитывал корабль.

Каждый невольник выходил на палубу через день и проводил там по два часа. Во время прогулки доктор осматривала их, а перед тем, как отправить вниз, давала выпить декокт из черной патоки и лаймового сока, чтобы избежать цинги и разнообразить скудный рацион, состоявший из мучной похлебки и воды.

Как ни удивительно, чернокожие, исхудавшие от лихорадки и последствий прививки, начали набирать вес. Вели они себя покорно и смирно, хотя случались и отдельные стычки.

Однажды утром, когда очередную партию выводили на прогулку, одна женщина ухитрилась освободиться от цепей, метнулась к борту и прыгнула через него в бурлящую зеленоватую воду. На запястьях у нее все еще оставались железные наручники, однако невольница сумела удержаться на плаву несколько минут. Она медленно погружалась все глубже и глубже. Робин подбежала к борту, ожидая, что Мунго ляжет в дрейф и спустит шлюпку на помощь несчастной, но капитан стоял с отрешенным видом. Бросив беглый взгляд за корму, он снова занялся управлением судна. «Гурон» уходил все дальше, голова рабыни превратилась в крохотную точку и исчезла в голубой дали.

Робин понимала, что остановить клипер и добраться до женщины прежде, чем она утонет, было бы невозможно, и все равно не находила слов, чтобы выразить свой гнев и возмущение.

Ночью она без сна лежала в койке и час за часом ломала голову, придумывая, как бы задержать бег клипера к южному мысу.

Может быть, попытаться бежать, чтобы Мунго пустился на поиски? Однако снять шлюпку с найтовов и спустить на воду может лишь дюжина сильных мужчин, и даже если это удастся, едва ли Сент‑Джон задержится хоть на минуту. Скорее всего он уплывет и бросит беглянку на произвол судьбы, как бросил несчастную невольницу.

А что, если поджечь корабль — нанести «Гурону» такие повреждения, что ему придется зайти для ремонта в Лоренсу‑Маркиш или Порт‑Наталь? Тогда «Черная шутка» получит шанс догнать «Гурон». Однако едва Робин представила, как восемьсот человек, закованные в цепи, горят в трюме заживо, она с содроганием отринула эту мысль. Потеряв надежду, доктор попыталась уснуть, но сон так и не пришел.

Случай представился с самой неожиданной стороны. Помощник капитана Типпу, страшный и беспощадный, имел одну‑единственную слабость: он был обжора и в своем роде гурман. Деликатесы, припасенные им для себя, занимали половину лазарета: сушеное и копченое мясо, колбасы, сыры, от запаха которых навертывались слезы на глаза, а также ящики консервов. Правоверный мусульманин, Типпу не позволял себе ни капли алкоголя и возмещал его нехватку поглощением огромного количества еды.

Аппетит великана был на корабле постоянным объектом шуток. Робин не раз слышала, как за столом в офицерской кают‑компании капитан поддразнивает его:

— Если бы не ваша снедь, господин помощник, в трюме хватило бы места еще для сотни черных пташек.

— Держу пари, ваше брюхо обходится дороже, чем целый гарем изысканных красоток.

— Боже милостивый, Типпу, то, что вы едите, еще месяц назад следовало похоронить по‑христиански.

Одним из любимых лакомств великана был особенно вонючий паштет из копченой сельди, упакованный в жестянки весом по полфунта. Надпись на этикетке советовала «тонко намазать паштет на галету или поджаренный хлеб», но Типпу предпочитал уплетать его ложкой и поглощал всю банку в один присест. Блаженно прикрыв глаза и искривив широкий лягушачий рот в блаженной улыбке, он размеренно работал ложкой, не давая себе ни малейшей передышки.

На четвертый вечер после отплытия из Рио‑Саби он начал вскрывать за ужином очередную банку, но едва успел воткнуть в нее нож, как раздался громкий хлопок.

Капитан с тревогой поднял глаза от тарелки горохового супа.

— Банка вздулась, мистер Типпу. Я бы на вашем месте не стал это есть.

— Да, — усмехнулся помощник, — но вы не на моем месте.

Незадолго до полуночи доктора вызвали к больному. Великан корчился в судорогах, его живот вздулся и затвердел, как желтый агатовый валун. Его отчаянно рвало, пока из желудка не пошла одна желчь с примесью крови.

— Пищевое отравление, — заключила Робин. После памятной ночи на Рио‑Саби она впервые заговорила с капитаном, и голос ее звучал холодно и официально. — У меня нет необходимых лекарств. Придется зайти в порт, где он сможет получить необходимое лечение. В Порт‑Натале есть военный госпиталь.

— Доктор Баллантайн, — так же официально ответил Мунго, хотя в глазах его мелькали насмешливые искорки, приводившие ее в бешенство, — Типпу страусиной породы: он может переваривать камни, гвозди и осколки битого стекла. Ваша трогательная забота направлена не по адресу — завтра к полудню он снова будет готов драться, пороть матросов и пожирать целых быков.

— А я вам говорю, что без правильного лечения он через неделю умрет.

Однако прогноз Мунго оказался верным: к утру рвота и судороги утихли, утроба гиганта очистилась от отравленной рыбы, и Робин, стоя на коленях в своей каюте, воззвала к всевышнему:

— Прости меня, Господи, но в этой гнусной тюрьме сковано цепями восемьсот твоих детей, и потом, я же его не убью… с твоей помощью.

Поднявшись с колен, она накапала в склянку пятнадцать капель экстракта ипекакуаны, тройную дозу самого мощного рвотного средства из всех, известных медицине, и добавила мятной настойки, чтобы замаскировать вкус.

— Выпейте это, — велела она помощнику. — Лекарство снимет боль в животе и вылечит понос.

Ближе к концу дня она повторила дозу. Стюарду из кают‑компании пришлось помочь доктору поднять голову больного и влить лекарство ему в рот.

Через час она послала за Сент‑Джоном, но вернувшийся стюард лишь развел руками.

— Капитан приносит свои извинения — в данный момент управление кораблем требует его полного внимания.

Робин сама поднялась на палубу. Мунго Сент‑Джон стоял у наветренного борта с секстантом в руке и ждал, когда сквозь разрыв в облаках покажется солнце.

— Типпу умирает.

— Хоть что‑то интересное сегодня увижу, — усмехнулся Мунго, не отрывая глаз от окуляра.

— Теперь я точно знаю, что вы чудовище, не знающее человеческих чувств! — яростно прошипела Робин, и в этот миг на палубу упал долгожданный солнечный луч.

— Следи за хронометром! — крикнул Мунго старшине‑сигнальщику. Он повернул прибор так, чтобы отражение солнца зеленым резиновым мячиком запрыгало на темной линии горизонта. — Отмечай! Отлично, — удовлетворенно пробормотал он.

Мунго просчитал высоту солнца и сообщил сигнальщику, чтобы тот занес данные на грифельную доску. Только после этого капитан повернулся к Робин:

— Думаю, вы преувеличиваете серьезность недомогания Типпу.

— Посмотрите сами.

— Это я и собираюсь сделать.

Пригнувшись, Мунго вошел в каюту помощника и замер. Насмешливая улыбка слетела с его лица.

— Как поживаешь, дружище? — тихо спросил он, положив руку на лоб больного, усеянный крупными каплями пота.

Робин впервые слышала, чтобы он так обращался к Типпу. Тот повернул к капитану голову, похожую на желтое пушечное ядро, и с усилием выдавил из себя жалкую улыбку. Робин почувствовала укол совести.

Великан попытался приподняться, но тут же с хриплым стоном схватился за живот и согнул колени от боли. Его тело сотряс новый приступ судорожной рвоты.

Мунго схватил ведро и подставил его, придерживая помощника за плечи, но Типпу исторг лишь небольшой сгусток крови и коричневой желчи. Тяжело дыша и обливаясь потом, он откинулся на койку, закатив глаза так, что виднелись одни белки.

Капитан долго стоял, заботливо склонившись над койкой и слегка покачиваясь в такт корабельной качке. Он нахмурился в тяжком раздумье, взгляд его стал отрешенным. Робин понимала, как нелегко ему принять решение. Помочь другу означало лишиться корабля, а возможно, и свободы: заходить в британский порт с рабами в трюме было чрезвычайно рискованно.

Как ни странно, сейчас, когда она увидела Мунго с другой, совсем непривычной стороны, симпатия к нему нахлынула с новой силой. Робин кляла себя за то, что играла на его самых глубоких чувствах, вдобавок мучая больного, растянувшегося на узкой койке.

Внезапно Мунго тихо выругался и, пригнув голову, выскочил из каюты.

Симпатия к нему тут же сменилась отвращением. Капитан — жестокий, безжалостный человек, для которого ничего не значит даже жизнь старого верного друга. Робин была глубоко разочарована: уловка не помогла, и Типпу пришлось переносить ужасные страдания без всякой пользы.

Доктор устало опустилась возле койки помощника, смочила салфетку в морской воде и протерла потный желтый лоб больного.

За время долгого плавания она научилась хорошо чувствовать состояние корабля, знала, как ведет себя «Гурон» при разном направлении ветра, и различала звуки, которыми откликался корпус судна на любые перемены погоды. Вот и сейчас — пол под ногами накренился, с палубы над головой донесся топот босых ног. Ветер задул с кормы, ход корабля стал легче, скрип корпуса и такелажа стих.

— Он взял курс на запад, — с облегчением выдохнула Робин, поднимая голову и прислушиваясь. — Сработало, мы идем в Порт‑Наталь. Благодарю тебя, Господи!

«Гурон» встал на якорь вдали от низкого берега, на линии глубины в тридцать саженей, за пределами естественной гавани Порт‑Наталя, прикрытой огромным, похожим на спину кита утесом. Даже в мощную подзорную трубу наблюдатель не заметил бы ничего подозрительного. Однако за преимущества дальней стоянки приходилось расплачиваться, принимая в полную силу удары ветра и волн. Судно рвалось с якоря, терзаемое бортовой и килевой качкой.

На флагштоке развевались американские звезды и полосы, а ниже — желтый «Квебек», чумной флаг, предупреждавший об эпидемии на борту.

Вдоль обоих бортов, на носу и на корме стоял вооруженный караул. Доктора, невзирая на ее отчаянное сопротивление, заперли в каюте на все время стоянки и приставили у двери часового.

— Вы прекрасно понимаете, почему я это делаю, доктор Баллантайн, — спокойно отвечал Мунго на все протесты. — Я не хочу, чтобы вы общались с соотечественниками на берегу.

Типпу перевезли на берег в вельботе. Гребцов Мунго назначил лично и велел сообщить начальнику порта, что на борту оспа. К «Гурону» не должно было приблизиться ни одно судно.

— Я буду ждать тебя три дня, — сказал капитан, склонившись над носилками. — Больше рисковать нельзя. Если к тому времени не поправишься, оставайся здесь — я вернусь через полгода, не больше. — Он сунул под одеяло кожаный кошелек, перетянутый шнурком. — Вот тебе на расходы. Поправляйтесь, господин помощник, вы мне нужны.

За несколько минут до этого Типпу получил еще одну дозу ипекакуаны с мятной настойкой.

— Я буду ждать, сколько понадобится, капитан Мунго, — едва выдавил помощник.

Сент‑Джон выпрямился и хрипло произнес, повернувшись к матросам, державшим носилки:

— Обращайтесь с ним бережно, поняли?

Три долгих дня Робин обливалась потом в душной и тесной каюте, убивая время над дневником. От любого громкого звука с палубы колотилось сердце: доктор и ждала, и боялась услышать грохот выстрелов британской канонерки или крики абордажной команды, врывающейся на борт «Гурона».

На третье утро Типпу вернулся на корабль и без посторонней помощи вскарабкался на борт. Не получая ипекакуаны, он поправился так быстро, что привел в изумление всех врачей, хотя и страшно исхудал. Кожа на щеках висела складками, как у бульдога, живот ввалился так, что штаны пришлось подвязывать веревкой, но они все равно обвисали и болтались на нем как на вешалке.

Лицо помощника приобрело бледно‑желтый оттенок старой слоновой кости; он был так слаб, что, поднявшись на палубу, остановился передохнуть.

— Добро пожаловать на борт, мистер Типпу, — окликнул его с юта капитан. — Раз уж ваши береговые каникулы закончились, буду признателен, если вы немедленно возьметесь за работу.

Через двенадцать дней, пробившись сквозь переменчивые ветра, Мунго Сент‑Джон направил подзорную трубу на широкий зев бухты Фолс‑Бэй. Справа нависал черный кривой пик Хэнгклип, похожий силуэтом на спинной плавник акулы, по другую сторону бухты выдавалась в море южная оконечность африканского континента — мыс Кейп‑Пойнт. Над обрывистыми влажными утесами высился маяк.

Стоял чудесный летний день, легкий ветерок покрывал темной рябью ярко‑синюю поверхность моря, замутняя ее шелковый блеск. Огромные стаи морских птиц тянулись до самого горизонта, белые крылья мелькали в воздухе, как снежные хлопья.

То подгоняемый легким бризом, то застывая неподвижно, «Гурон» потратил полдня, чтобы обогнуть мыс и лечь на курс вест‑норд‑вест к норду, направляясь через Атлантику и экватор к американскому порту Чарльстон.

Освободившись от неотложных дел, Мунго Сент‑Джон взял подзорную трубу и принялся, рассматривать корабли, находившиеся в пределах видимости. Их было девять, над горизонтом едва показались топ‑марсели десятого, почти все — небольшие рыболовецкие шхуны, вышедшие из залива Хаут‑Бэй и Столовой бухты. Окруженные стаями морских птиц, они дрейфовали с голыми мачтами или шли под рабочими парусами, таща за собой сети. Только самый дальний корабль шел под марселем. Корпус его еще скрывался за горизонтом, но Мунго сразу понял, что он крупнее всех остальных.

— Вам бы такой! — воскликнул Типпу, тронув Мунго за рукав.

Мунго перевел подзорную трубу в сторону берега и удовлетворенно хмыкнул.

Из‑за мыса, преграждавшего вход в Столовую бухту, выходил корабль Ост‑Индской компании с прямой парусной оснасткой. Он представлял собой зрелище не менее роскошное, чем сам «Гурон». Паруса громоздились до небес, корпус сверкал на солнце снежной белизной и цветом бургундского вина. Суда разошлись на расстоянии двух кабельтовых — капитаны с профессиональным интересом оглядели друг друга и обменялись положенными приветствиями.

Робин стояла у борта и вглядывалась в берег. Приближение прекрасного корабля она едва заметила, взгляд ее был прикован к горе с плоской вершиной. Помощь так близка! Столько друзей рядом — британский губернатор, Капская эскадра. Если бы они только знали, что дочь великого путешественника находится в плену на борту невольничьего корабля!

Ход ее мыслей внезапно прервался. В последнее время Робин замечала малейшее движение Мунго Сент‑Джона, любое изменение его настроения. Он повернулся спиной к исчезавшему за кормой высокому паруснику и напряженно вглядывался в горизонт по левому борту. Лицо капитана сосредоточенно застыло, тело напряглось, побелевшие пальцы крепко сжимали подзорную трубу.

Робин проследила за его взглядом и впервые заметила над самым горизонтом крошечное белое пятнышко. Оно не расплывалось, как белые гребешки волн, а висело неподвижно, хорошо заметное на ярком солнце. Форма пятна еле заметно менялась, и Робин на миг показалось, что позади него тянется по ветру тонкая черная полоска.

— Господин помощник, что вы скажете об этом парусе?

В голосе Мунго Сент‑Джона слышалась озабоченность, даже тревога. Сердце Робин подпрыгнуло в груди. Вспыхнувшая в душе надежда смешивалась со стыдом за предательство.

Клинтон Кодрингтон отчаянно спешил на юг вдоль восточного побережья: напряжение не отпускало его ни на минуту, ни днем ни ночью, надежда и отчаяние поочередно овладевали его душой. Малейшая перемена ветра то пугала, то воодушевляла его, потому что могла ускорить или замедлить бег высокого клипера. Штиль ненадолго окрылил капитана, а когда задул устойчивый юго‑восточный ветер, Кодрингтон совсем пал духом.

В последние дни Клинтона терзала еще одна тревога. В долгой тысячемильной гонке он чересчур расточительно сжигал уголь. На палубу поднялся невысокий рыжеволосый механик‑шотландец. Смазка и угольная пыль так въелись в его кожу, что казалось, будто он страдает ужасной неизлечимой болезнью.

— Кочегары скребут лопатами по дну бункеров, — мрачно усмехаясь, сообщил он. — Я предупреждал вас, сэр, что если мы хотим…

— Если нужно, жгите судовую мебель! — рявкнул Клинтон. — Можете начать с моей койки, она мне не понадобится.

Механик открыл было рот, но Кодрингтон продолжал:

— Меня не волнует, как вы этого добьетесь, мистер Макдональд, но я хочу, чтобы до самого Кейп‑Пойнта котлы работали на полную мощность, и когда мы вступим в бой — тоже.

Через день, в полночь, «Черная шутка» поравнялась с маяком на мысе Кейп‑Пойнт. Капитан склонился к переговорной трубе, от усталости и облегчения голос его звучал хрипло.

— Мистер Макдональд, сбавьте пар, но держите топку наготове. Полный ход — по моему приказу.

— Мы зайдем в Столовую бухту, чтобы наполнить бункера, сэр?

— Я дам вам знать, — пообещал Клинтон и захлопнул крышку переговорной трубы.

До Капской военно‑морской базы оставалось всего несколько часов хода — утром можно было бы пополнить запасы угля, воды и свежих овощей. Однако Клинтон знал, что стоит бросить якорь в Столовой бухте, как тут же на борт явится адмирал Кемп или кто‑то из его людей и свободно распоряжаться кораблем больше не удастся, более того, младший капитан Кодрингтон должен будет многое объяснить.

Чем меньше оставалось пути до адмиралтейства, тем громче звучали в ушах Клинтона предостережения сэра Джона Баннермана и тем меньше он питал иллюзий относительно своего положения. Радостное волнение, с которым он штурмовал невольничьи лагеря и захватывал арабские дхоу с грузом рабов, давно улеглось. Клинтон понимал, что в Столовой бухте ему придется провести недели, а может, и месяцы. Даже если его просто заметят и опознают с берега, адмирал немедленно вышлет в погоню судно с приказом предстать перед лицом правосудия.

Клинтон не испытывал ни малейшего страха перед возможным приговором, а угроза, висевшая над его карьерой, была ему настолько безразлична, что это удивляло даже его самого. Капитана сжигало лишь одно желание, перед ним стояла единственная цель, по сравнению с которой меркло все остальное: успеть перехватить «Гурон», когда тот будет огибать мыс, и так, чтобы никто этому не помешал. Потом что угодно: суд, обвинение, приговор, но прежде всего — «Гурон» и Робин Баллантайн.

— Мистер Денхэм, — окликнул он лейтенанта, стоявшего на темной палубе. — Мы займем боевую позицию для ночного патрулирования в десяти милях от мыса Кейп‑Пойнт. Немедленно докладывайте мне о всех замеченных судах.

В каюте Клинтон, не раздеваясь, прямо в сапогах рухнул на койку. Впервые после выхода из Занзибарской гавани на душе стало спокойно. Он сделал все возможное, чтобы достичь мыса Кейп‑Пойнт раньше «Гурона», и теперь все в руках Божьих — а на Бога он привык полагаться всегда.

За час до рассвета стюард принес кофе. Оставив кружку остывать возле койки, Клинтон поспешил на палубу. Лейтенант Денхэм шел за ним по пятам.

— За ночь ни одного корабля не замечено, сэр, — доложил мичман, стоявший на ночной вахте.

— Отлично, Феррис, — кивнул Клинтон. — Занимаем боевую позицию для дневного патрулирования.

С рассветом наблюдатели с берега могли различить корабль, поэтому «Черная шутка» предусмотрительно отошла за горизонт, и даже самый острый глаз не сумел бы заметить верхушки ее марселей, не говоря уже о том, чтобы опознать канонерскую лодку и послать адмиралу Кемпу сообщение.

Земля едва виднелась вдали, однако корабль, огибающий мыс, должен был пройти на расстоянии нескольких миль от берега. Высокая грот‑мачта «Гурона» и сверкающие на солнце паруса видны не хуже, чем огонь маяка, и если не опустится туман, что маловероятно в это время года, дичь не сможет ускользнуть, в этом Клинтон не сомневался.

Патрулируя участок моря, канонерка передвигалась по сторонам правильного четырехугольника. Клинтон мерил шагами палубу, преследуемый одной мыслью: что, если «Гурон» давно ушел на север и затерялся в безбрежных просторах Южной Атлантики, оставив «Черную шутку» охранять дверцу пустой клетки?

— Парус! — крикнул впередсмотрящий из «вороньего гнезда» на топе грот‑мачты.

Сердце Клинтона заколотилось в отчаянной надежде.

— Что за корабль? — спросил он в рупор.

— Рыбацкая шхуна!

Капитан вздохнул — таких будет еще много. Однако всякий раз, завидев парус, он не мог сдержать прилив волнения и к вечеру, вконец измотав себе нервы, дал приказ подойти ближе к берегу для ночного патрулирования. Однако даже ночью Кодрингтон не смог отдохнуть — три раза его будили, и он, продирая глаза и спотыкаясь, поднимался на палубу проверить, кому принадлежат далекие красные и изумрудно‑зеленые огоньки, мигающие во тьме. В душе вспыхивала надежда, нервы сжимались в тугой комок, он готов был отдавать команды и немедленно идти в бой, и каждый раз оказывалось, что мимо проходит очередной люггер или шхуна. «Черной шутке» приходилось поспешно уходить прочь, чтобы не быть опознанной.

На рассвете капитан снова вышел на палубу. Корабль удалялся от берега для выполнения тех же дневных маневров. С топа мачты докладывали о все новых рыболовецких судах, явился с неутешительными новостями и перепачканный углем механик‑шотландец.

— До конца дня не дотянем, сэр, — сообщил он угрюмо. — Я жгу уголь еле‑еле, только чтобы топка не остыла, так и то осталось ведро или два.

— Мистер Макдоналд, — грозно перебил его Клинтон, пытаясь держать себя в руках и не выказывать усталости, — корабль останется на боевой позиции, пока я не отдам нового приказа. Мне безразлично, что вы будете жечь, но когда я потребую пар, вы обязаны его дать — иначе распроститесь с самой жирной долей призовых денег, какая вам когда‑либо доставалась.

Однако надежды угасали с каждым часом. Канонерка занимала боевую позицию уже вторые сутки. Неужели ей удалось настолько обогнать быстроходный клипер? Может быть, Сент‑Джона что‑то задержало? Едва ли. С каждым часом Клинтон все больше уверялся в том, что работорговцы ускользнули у него из‑под носа, забрав с собой невольников и женщину, которую он любил больше жизни.

Капитан понимал, что ему пора отдохнуть, но в каюте стояла одуряющая духота, и он томился там, как зверь в клетке. Он остался на палубе, и, не в силах стоять на месте больше нескольких минут подряд, то склонялся над штурманским столиком и перебирал навигационные приборы, то откладывал их и снова расхаживал по палубе, посматривая на топ‑мачты. Томясь в ожидании и нервничая, он критически оглядывал корабельное хозяйство. Офицеры с встревоженными лицами ходили за ним по пятам, а вахтенные на палубе не смели поднять глаз. Яростный крик капитана заставил всех застыть на месте.

— Мистер Денхэм, это не палуба, а свинарник! Какое животное развело тут эту грязь?

На белом, вычищенном пемзой дощатом настиле палубы темнело коричневое пятно табачного сока. Денхэм глянул под ноги и тут же принялся отдавать команды, заставившие засуетиться десяток человек. Капитан с лейтенантом смотрели сверху вниз на четырех матросов, которые стояли на коленях и яростно скребли злосчастное пятно, другие тем временем подносили ведра с морской водой, а остальные запускали палубную помпу. Атмосфера так накалилась, что никто не услышал, когда с топа‑мачты прозвучал крик впередсмотрящего:

— Парус!

Откликнуться пришлось Феррису:

— Что за судно?

— Корпус за горизонтом, четыре мачты, прямая оснастка!

Работа на палубе остановилась, все задрали головы и прислушались.

— Обходит мыс с наветренной стороны, берет курс норд‑норд‑вест.

Кодрингтон очнулся первым. Он выхватил у лейтенанта Денхэма подзорную трубу, подбежал к мачте и, заткнув трубу за пояс, стал карабкаться вверх. Не остановившись ни на секунду и не сделав ни одного неверного движения, он добрался до верхних вант, повиснув спиной вниз в сотне футов над качающейся палубой, и вскарабкался в «воронье гнездо». Дыхание с хрипом клокотало в горле, в ушах звенело. Клинтону не приходилось так лазать с тех пор, как он служил гардемарином.

Впередсмотрящий, как мог, потеснился — в брезентовой корзине едва хватало места для двоих — и указал на горизонт.

— Вон он, сэр.

На верхушке мачты качка усиливалась многократно, и горизонт в поле зрения подзорной трубы прыгал и расплывался, однако сейчас это не имело значения. Едва капитан разглядел маленькую белую пирамидку парусов, как все его сомнения отпали и сердце яростно забилось.

Задыхаясь от волнения, он глянул вниз на сверкающую белизной палубу, усеянную крошечными фигурками, и крикнул:

— Мистер Денхэм, разверните корабль точно на восток! Полный ход!

Не успев даже перевести дыхание, он вылез из «вороньего гнезда» и стал спускаться вниз — еще проворнее, чем карабкался наверх, а последние полсотни футов попросту соскользнул по бакштагу, почти не обратив внимания, что грубая пеньковая веревка обожгла ладони.

Ноги его едва коснулись палубы, а корабль уже ложился на новый курс. Предвидя следующий приказ, Денхэм вызвал всех наверх. Возбужденно переговариваясь, матросы поднимались на палубу.

— Приготовиться к бою! — скомандовал Клинтон.

Его загорелое лицо налилось кровью, сапфировые глаза воинственно сверкали.

Все офицеры были при шпагах, один Клинтон выбрал абордажную саблю. Ему нравилось это тяжелое мощное оружие, и, обращаясь к офицерам, он то и дело клал руку на эфес.

— Господа, у меня есть доказательства, подтвержденные документами, что на корабле имеются черные невольники.

Денхэм нервно кашлянул, но Клинтон не дал ему заговорить.

— Я знаю, что это американский корабль и при обычных обстоятельствах мы не имели бы права воспрепятствовать его движению. — Денхэм облегченно кивнул, но Клинтон безжалостно продолжал: — Однако я получил призыв о помощи от одной из подданных ее величества, доктора Робин Баллантайн, которую вы хорошо знаете. Ее насильно удерживают на борту «Гурона», и долг не позволяет мне отказать ей в помощи. Я собираюсь взять невольничье судно на абордаж, а если команда окажет сопротивление, вступить в бой. — Капитан замолчал, глядя на потрясенные лица. — Те из вас, у кого имеются возражения против моего плана, могут теперь же занести их в судовой журнал, а я поставлю свою подпись.

Офицеры вздохнули с облегчением и благодарностью — редкий капитан проявлял такую терпимость к несогласным.

Кодрингтон аккуратно расписался под записями в судовом журнале и вернул перо на подставку.

— Теперь, господа, все формальности соблюдены — пора начать отрабатывать жалованье.

Он указал на белоснежную гору парусов, хорошо заметную с носовой палубы, и впервые после выхода из Занзибарской гавани улыбнулся.

Из высокой дымовой трубы над головами офицеров вырвалось облако черного смолистого дыма, машинный телеграф резко звякнул, и стрелка на циферблате указала: «Машина готова». В котлах развели пары.

Клинтон шагнул вперед и повернул рукоятку на циферблате в положение «Полный вперед». Палуба под ногами вздрогнула, откликаясь на бешеное вращение винта, и канонерка устремилась вперед, рассекая океанские валы и взметая фонтаны белых брызг.

— Черт возьми, да он хочет прижать нас к берегу, — весело протянул Мунго, переводя взгляд на Типпу и протирая стекло подзорной трубы рукавом рубашки. — Чтобы вырваться и уйти в открытое море, придется поднажать. Господин помощник, будьте добры отдать все рифы до последнего и поставить все паруса вплоть до трюмселей.

Типпу принялся сыпать командами, а Мунго снова взглянул в подзорную трубу.

— Не слишком ли мне везет? — задумчиво пробормотал он. — Не многовато ли совпадений: единственный человек, с которым мне меньше всего хотелось бы встретиться, ошивается как раз там, где встречаться меньше всего хочется.

Сент‑Джон взглянул с мостика на палубу.

Робин Баллантайн стояла у борта и всматривалась в линию горизонта, где среди темно‑синих волн белел парус с полоской темного дыма. Канонерка была еще очень далеко, но приближалась с каждой минутой, двигаясь к точке, где курсы кораблей должны были пересечься. Почувствовав на себе взгляд капитана, Робин стянула шаль, и пышные темно‑рыжие волосы рассыпались по плечам и лицу. Свежий ветер трепал юбку, прижимая ее к ногам, и девушке приходилось чуть наклоняться вперед, чтобы сохранить равновесие.

Робин подняла голову и вызывающе взглянула на Мунго. Не спуская с нее глаз, он задумчиво оторвал кончик длинной черной сигары и прикурил, сложив руки лодочкой вокруг сернистого пламени восковой спички, потом не торопясь спустился по трапу.

— Ваш друг, доктор Баллантайн?

Улыбались только его губы, взгляд остался ледяным.

— Я каждую ночь молилась, чтобы он пришел. — Робин гордо вскинула голову. — Каждую ночь с того дня, как послала письмо.

— Так вы не отрицаете, что совершили предательство?

— Я всего лишь исполнила свой христианский долг.

— Кто доставил письмо?

— Этот человек не из вашей команды, сэр. Я послала письмо с арабским капитаном.

— Понятно. — Капитан говорил тихо, но тон его жалил, как осколки льда. — А что вы скажете насчет болезни Типпу? Может ли врач пасть так низко, чтобы отравить пациента?

Она опустила глаза, не в силах ответить на обвинение.

— Доктор Баллантайн, будьте добры немедленно спуститься к себе в каюту и оставаться там, пока я не разрешу вам ее покинуть. В дверях будет стоять вооруженный часовой.

— И что меня ждет?

— Мне слова против никто не скажет, если я брошу вас за борт и оставлю дожидаться, пока вас не подберут ваши соотечественники. Тем не менее я забочусь о вашей безопасности. Скоро палуба станет весьма нездоровым местом, и обращать на вас внимание будет некогда.

На минуту капитан словно забыл о ней и всмотрелся вперед, поглядел на дым канонерки, прикидывая опытным глазом скорость и курс, потом улыбнулся:

— Прежде чем вы уйдете, я хочу вам сообщить, что все ваши старания прошли впустую. Посмотрите туда! — Он указал вперед. За отвесными скалами море было черно, как расколотый уголь, и покрыто крупной рябью с белыми гребешками. — Это ветер, он прорывается через горы, — объяснил Мунго с уверенной улыбкой. — Мы поймаем его прежде, чем вас запрут в каюте, и тогда, видит Бог, мало найдется на свете судов, хоть парусных, хоть паровых, которые смогут хоть на миг сравниться в скорости с «Гуроном». — Американец отвесил доктору насмешливый поклон — пародию на изысканные манеры южанина. — Не забудьте напоследок взглянуть на этот уродливый паровичок, мэм, больше вы его не увидите. А теперь прошу меня простить.

Он отвернулся и легко взбежал по трапу.

Робин вцепилась в поручни и затуманенным от злости взглядом смотрела, как сужается полоса воды между «Гуроном» и суетливо пыхтящей маленькой канонеркой, на борту которой уже можно было различить орудийные порты.

А что, если слова Мунго Сент‑Джона — всего лишь бравада? На вид «Черная шутка» идет почти так же быстро, как стройный клипер, а до полосы ветра еще так далеко…

Кто‑то осторожно тронул доктора за плечо. Она обернулась — рядом стоял боцман Натаниэль.

— Приказ капитана, мэм… — почтительно произнес он. — Я должен проводить вас в каюту.

Клинтон наклонился вперед и привстал на цыпочки, словно пытался заставить корабль двигаться быстрее, — так пригибается наездник, посылая лошадь через препятствие. Он тоже заметил впереди темную, изрезанную волнами поверхность моря и понимал, что это значит.

Высокий клипер в оборках парусов, словно светская дама в бальном наряде, казалось, едва двигался, а канонерка деловито чихала и фыркала, нагоняя его по короткой стороне треугольника. При сохранении курса и скорости корабли должны были встретиться примерно в одиннадцати морских милях впереди. Точка предполагаемой встречи находилась напротив небольшого мыса, обозначенного на карте как Баковен‑Пойнт.

«Гурон» шел прежним курсом: он не мог лечь под ветер, потому что берег был слишком близко к наветренному борту, а на карте здесь были обозначены опасные рифы. Один из них уже виднелся по правому борту — черная гранитная скала вздымалась под водой, как спина кита. Клипер оказался в ловушке, и единственным выходом было резко прибавить скорость, чтобы выйти за пределы досягаемости пушечного выстрела, но полоса ветра была еще далеко, в трех милях впереди.

С нижней палубы донесся глухой стук, и Кодрингтон обеспокоенно взглянул на Ферриса.

— Посмотрите, в чем там дело, — велел он и вернулся к наблюдению за клипером, которому оставалось одолеть всего лишь три мили, чтобы спастись.

Внезапно огромный квадратный грот мелко задрожал и обвис: неустойчивый ветер с гор поменял направление.

— Господи, помоги! — прошептал Клинтон.

«Гурон» медленно терял скорость, тугие гладкие паруса бессильно обвисали один за другим. Наконец клипер остановился, заартачившись, словно усталый зверь.

— Ветровая яма! — радостно воскликнул Денхэм. — Клянусь Богом, они попали в полосу штиля!

— Я бы попросил вас не божиться в моем присутствии, мистер Денхэм, — резко оборвал его Клинтон.

Денхэм сразу сник.

— Прошу прощения, сэр.

По трапу поднялся мичман.

— Кочегары, сэр, — отдуваясь, проговорил он. — Они выносят мебель из офицерских кают. Ваша койка уже сгорела, сэр, и письменный стол тоже.

Капитан едва взглянул на него. Он не сводил глаз с клипера и прикидывал разницу в скорости, пытаясь как можно точнее вычислить угол сближения.

Полагая, что «Гурон» потерял скорость, Кодрингтон счел возможным срезать угол еще немного.

— На один румб вправо, — велел он рулевому и взглянул вверх. Паруса послушно откликнулись на изменение курса, помогая бронзовому винту толкать канонерку вперед.

— Феррис, будьте добры, поправьте кливер.

Мичман выкрикнул команду вахтенным на носовой палубе и стал следить, как они закрепляют длинный треугольный парус.

Так же внезапно паруса «Гурона» снова наполнились, и клипер рванулся вперед, рассекая носом волны и поднимая веером белоснежные брызги. До темной полосы изрезанной ветром воды оставалось совсем недалеко.

Уверенный, что все испортило неуместное богохульство Денхэма, капитан мрачно взглянул на лейтенанта и неохотно процедил:

— Один румб влево.

Клипер снова уходил вперед, и, двигаясь прежним курсом, канонерка пересекла бы линию его движения за кормой. Преимущество вернулось к американцу.

Ожила переговорная труба, и Кодрингтон рад был отвлечься.

— Капитан, говорит машинное отделение. Уголь давно кончился, сэр. Давление упало до ста фунтов и продолжает падать.

— Жгите все, что найдете.

— Дерево горит, как бумага, сэр. Оно не дает мощности и вдобавок забивает клапаны.

В голосе механика звучало мрачное злорадство, которое вконец обозлило Клинтона.

— Делайте что можете, о большем вас никто не просит! — рявкнул он и захлопнул переговорную трубу.

Достаточно ли сблизились корабли для выстрела? Дальнобойность длинноствольной пушки почти в два раза больше, чем у тяжелых бортовых, составляющих основную ударную мощь канонерки. Один удачный выстрел повредит клиперу рангоут и замедлит его ход.

Палуба под ногами стала дрожать иначе. Машины сдавали, давление пара в котлах падало.

— Мистер Феррис, будьте добры, поднимите флаг.

Белоснежно‑алый вымпел заполоскался на топе мачты, ярко вспыхнув на фоне бледно‑голубого неба. У Клинтона сжалось сердце — гордость за свой флаг никогда не оставляла его.

— Отвечают, — пробормотал Денхэм.

Клинтон навел подзорную трубу. Над мерцающей белой башней парусов пышным цветком распустился американский флаг.

— Иди своей дорогой, — перевел лейтенант.

«Гурон» с презрением отверг вызов маленькой канонерки.

— Открываем огонь, — нахмурился Клинтон. — Целиться прямо перед носом.

Феррис поспешил на бак проследить за подготовкой пушки.

Выстрел, заглушенный ветром, прозвучал жалким тихим хлопком, серый шлейф порохового дыма тут же унесло в сторону. Куда упало ядро, невозможно было заметить.

— Они не изменили курс, — заметил Денхэм.

— Отлично. — Клинтон старался говорить спокойно. — Попробуем целиться в паруса.

Шестнадцатифунтовая снова хлопнула, как незапертая дверь на сквозняке, но на этот раз у наблюдателей вырвался дружный крик радости. В одном из лиселей «Гурона» искрой света вспыхнула дыра, пробитая ядром. Мгновение парус держал форму, потом разлетелся в клочья, как лопнувший бумажный пакет.

На палубе и реях клипера засуетились матросы. Не успели канониры перезарядить носовое орудие, как рваный парус исчез и на его месте развернулся новый.

— Хорошая команда у мерзавца… — Клинтон внезапно умолк.

«Гурон» начал резко разворачиваться. Казалось, он собирался пройти перед самым носом у преследователей. Кодрингтон понял, в чем дело: Сент‑Джон готовился поймать ветер — и ему это удалось.

Ветер обрушился на белоснежную гору парусов, завывая в мачтах, как стая голодных волков. Стройный клипер накренился, чуть присел, как скаковой жеребец от удара плети, и рванулся вперед. Вспарывая острым как нож корпусом темные всклокоченные волны, он весело мчался, взметая к небу фонтаны белых брызг.

— Узлов двадцать, не меньше! — воскликнул Денхэм, не веря своим глазам.

По сравнению с великолепным быстрым кораблем канонерка выглядела неповоротливым бревном. «Черная шутка» могла с таким же успехом стоять на месте. Клипер дерзко пересек ее курс вне досягаемости дальнобойного орудия и устремился в свободные просторы Атлантики.

Матросы на реях «Гурона» радостно размахивали шапками, широко раскрывая рты в ликующем крике. Клинтон навел подзорную трубу на палубу клипера, где стоял высокий человек в простом темно‑синем кителе. Клинтон сразу узнал широкие плечи и гордую посадку головы — в последний раз он смотрел на них через прицел дуэльного пистолета.

Сент‑Джон поднял руку в издевательском прощальном жесте и неторопливо отошел. К горлу Клинтона подступил горький комок.

Капитан захлопнул подзорную трубу.

— В погоню! Ложимся на его курс.

Он избегал встречаться взглядом с офицерами, боясь прочитать на их лицах жалость.

Лежа на койке и до боли сцепив пальцы, Робин прислушивалась к стону деревянных переборок и пронзительному скрипу, доносившемуся снизу. «Гурон» менял курс. Скрип издавали восьмидюймовые рулевые канаты, наматываясь на блоки. Робин невольно сжалась, представляя, как толстые канаты, прикрепленные к рулевым крюкам, разворачивают огромный деревянный руль под кормой клипера, одолевая мощный напор воды.

С палубы донесся громоподобный рев ветра в снастях, затрещал такелаж, захлопали паруса. Судно резко накренилось, и Робин едва не выбросило из койки.

Стены каюты гулко вибрировали в такт ударам волн, словно корпус скрипки. Корабль дрожал от полноты жизни, взлетая и опускаясь в стремительном беге.

Сквозь шум едва слышались ликующие крики людей. Вскочив с койки, Робин, держась за поручни, пересекла каюту и замолотила кулаком по двери.

— Натаниэль! Ответь сейчас же.

— Капитан сказал, мне нельзя с вами разговаривать, — донесся приглушенный голос.

— Ну не мучь меня! — крикнула она. — Что происходит?

Натаниэль долго молчал, колеблясь между чувством долга и своей привязанностью к храброй девушке.

— Мы поймали ветер, мэм, — ответил он наконец. — Несемся, будто все черти за нами гонятся.

— А «Черная шутка»? Где британская канонерка?

— Нас никто теперь не догонит. Эта коптилка еще до вечера скроется из глаз. Едва ползет, словно стоит на якоре.

Робин прижалась лбом к двери, изо всех сил зажмурив глаза и пытаясь побороть тошнотворную волну отчаяния.

Снаружи раздался встревоженный голос Натаниэля:

— С вами все в порядке, миссус?

— Да, спасибо, Натаниэль. Все хорошо, — с трудом выдавила Робин, не открывая глаз. — Я хочу немного вздремнуть, пусть меня никто не беспокоит.

— Я всегда на месте, миссус. Мимо меня мышь не проскочит, — заверил боцман.

Робин подошла к койке и опустилась на колени, но впервые в жизни не могла сосредоточиться на молитве. Перед глазами стояло лицо Клинтона Кодрингтона — светлые голубые глаза, бронзовая кожа и выбеленные солнцем волосы. Сердце забилось в отчаянной тоске: этот человек олицетворял собой все доброе, чистое, правильное.

Мысли ушли в сторону, перед внутренним взором снова возникла насмешливая улыбка Мунго Сент‑Джона и золотые искорки в его глазах. Острое чувство унижения вновь пронизало Робин. Он изнасиловал ее, сыграл на ее чувствах ради развлечения, заставил надеяться, нет, молить Бога о том, чтобы стать его женой и рожать ему детей. Отчаяние снова превратилось в ненависть, а ненависть заставляла действовать.

— Господи, прости меня! Я помолюсь позже…

Не в силах больше выносить тесную клетку каюты, Робин вскочила на ноги и забарабанила кулаками в дверь.

— Натаниэль, я не могу больше сидеть здесь, — взмолилась она. — Выпусти меня!

— Никак не могу, миссус, а то Типпу вскроет мне хребет.

Робин в ярости отвернулась. Мысли вихрем проносились в голове.

«Не хочу, чтобы он…» Трудно представить, чем теперь закончится это плавание. Перед глазами возник великолепный клипер, входящий в порт, и восторженная толпа на причале. Вот стройная красивая аристократка‑француженка в кринолине, бархате и жемчугах, рядом с ней трое мальчиков, которые радостно машут высокому надменному человеку, стоящему на юте «Гурона»…

Прогоняя кошмарное видение, Робин стала вслушиваться в окружающие звуки. Клипер весело резал волны. Корпус гулко подрагивал, скрипела обшивка, грохотал такелаж, топали по палубе босые ноги — матросы вытягивали фал, приводя парус к ветру. До Робин донесся скрип, похожий на писк крысы в когтях кошки, — рулевой переложил штурвал, корректируя курс, и румпель‑штерты побежали по блокам.

Поймав ускользавшую мысль, Робин вздрогнула и застыла, но на этот раз не от унижения. Клинтон Кодрингтон рассказывал, как, будучи еще молодым лейтенантом, был послан во главе абордажной команды в устье реки, где столпились мелкие невольничьи дхоу.

«Мне не хватало людей, чтобы захватить сразу все, — объяснял Клинтон, — поэтому мы перескакивали с одной на другую и перерезали рулевые канаты. Они сразу теряли ход, и потом мы спокойно собирали их — те, что не слишком увязли в песке».

Робин просияла и кинулась в угол. Упершись спиной в переборку, она ногами отодвинула тяжелый сундук от стены. В полу под сундуком обнаружился небольшой люк с железным кольцом в крышке. Однажды во время прошлого плавания в каюту постучался помощник плотника. Извинившись, он оттащил в сторону сундук, открыл люк и спустился вниз с горшком смазки.

Крышка люка никак не поддавалась — она была пригнана слишком плотно, в щели не проходило даже лезвие ножа. Робин вытащила из сундука шерстяную шаль, продела ее в железное кольцо и потянула изо всех сил. Люк понемногу поддался, и вдруг крышка отлетела с пугающим грохотом. Доктор застыла на месте и прислушалась, но из‑за двери не доносилось ни звука.

Робин встала на четвереньки и заглянула в отверстие. Из темной квадратной дыры веяло сквозняком, в нос ударили запах смазки и тошнотворное зловоние невольников, от которого не спасал никакой щелок. Когда глаза привыкли к темноте, она разглядела невысокую узкую шахту, в которой размещался рулевой механизм клипера. Свободное место едва позволяло проползти одному человеку.

Рулевые канаты спускались с палубы, проходили через тяжелые железные блоки, привинченные болтами к шпангоуту, затем поворачивали и шли к корме. Шкивы блоков покрывала жирная черная смазка; рулевые канаты из свежей желтой пеньки были толщиной с человеческую ногу и твердые, как сталь, от страшного напряжения.

Робин подумала о ноже или скальпеле, но тут же поняла их бесполезность. Даже сильный мужчина с топором вряд ли смог бы разрубить канаты, сумей он даже размахнуться в узком проходе, а если бы и смог, то лопнувший канат разорвал бы его в кровавые клочья.

Существовал лишь один способ, самый безотказный… Робин поежилась, представив, что будет, если огонь выйдет из‑под контроля, а Клинтон не сможет подойти к борту достаточно быстро с паровыми насосами и шлангами. Однажды доктор отказалась от мысли о поджоге, но сейчас, когда помощь была так близка и последний шанс исчезал, риск не имел значения.

Робин стянула с койки серое шерстяное одеяло и смяла его в комок, затем сняла с крючка лампу и принялась неловкими от волнения пальцами откручивать колпачок масляного резервуара. Пропитав одеяло маслом, она огляделась в поисках чего‑нибудь еще. Дневники? Нет, только не это. Она вытащила из сундука несколько медицинских справочников и стала вырывать страницы.

Увязав скомканную бумагу в промасленное одеяло, Робин пропихнула его в люк и бросила поперек натянутых рулевых канатов рядом с железными блоками.

Матрас на койке был набит высушенным кокосовым волокном. Подойдет. За матрасом последовали деревянные перекладины койки и руководства по навигации с узкой полки у двери. Больше ничего подходящего в каюте не оказалось.

Первая зажженная спичка, брошенная в люк, мигнула и погасла. Робин вырвала из дневника чистую страницу, свернула ее в жгут и подожгла. Бумага ярко вспыхнула, горящий комок, падая, осветил грубую обшивку трюма.

По шерстяной ткани, пропитанной маслом из лампы, забегали бледно‑голубые язычки пламени, потом занялась бумага, и оранжевые сполохи весело заплясали на одеяле и полотняном чехле матраца. Из люка дохнул жар, обжигая щеки, и пламя загудело, перекрывая шум волн, бьющих в корпус корабля.

С трудом подняв тяжелую крышку, Робин захлопнула люк. Крышка снова пугающе грохнула, и гул пламени сразу стих. Тяжело переводя дух, Робин прислонилась к переборке: сердце яростно колотилось, кровь оглушительно стучала в висках.

Узница в страхе зажмурилась. Что, если Клинтон откажется от безнадежной погони? Кто тогда спасет восемьсот несчастных, закованных в цепи под палубой «Гурона»?

Первый шквал, налетевший с гор, перешел в сильный устойчивый ветер, не такой яростный, зато постоянный и надежный, не сулящий ни внезапных завихрений, ни штилевых пятен. Мунго задрал голову, глядя на рваные лоскутья облаков, которые словно цеплялись за верхушки мачт. За бортом расстилалась бескрайняя синева Атлантики, море потемнело от ветра, по воде белыми лошадками скакали гребешки волн.

Сент‑Джон остановился на корме и посмотрел вдаль. «Гурон» мчался так стремительно, что огромная гора с плоской вершиной уже исчезла вдали. Корпус британской канонерки тоже ушел за горизонт, видны остались только верхушки парусов, но на этот раз без черной полоски дыма, что было странно. Мунго задумчиво нахмурился, потом пожал плечами и снова принялся ходить по палубе. К вечеру вражеский корабль нельзя будет разглядеть даже с топа мачты. Капитан стал обдумывать, какие маневры он совершит ночью, чтобы сбить с толку погоню. Завтра «Гурон» ляжет на окончательный курс, чтобы пройти через полосу штилей и пересечь экватор.

— Эй, на палубе! — долетел сверху слабый оклик.

Мунго остановился и снова запрокинул голову, глядя на качающуюся верхушку мачты.

Типпу ответил на оклик бычьим ревом. Голос впередсмотрящего, хотя и заглушенный шумом ветра, звучал как‑то странно.

— Дым! — снова донеслось сверху.

— Где? — сердито заорал Типпу.

Матрос, сидевший на мачте, должен был назвать направление и расстояние до замеченного дыма. Все, кто был на палубе, завертели головами, всматриваясь в горизонт.

— Прямо за кормой!

«Канонерка, — с усмешкой подумал Мунго. — Снова разожгли котлы, посмотрим, как им это поможет». Он отвернулся и шагнул вперед, но возбужденный голос с мачты не умолкал:

— Дым стелется за кормой!

Капитан замер с поднятой ногой. Грудь пронзил ледяной холод.

— Пожар! — взревел Типпу.

Для тех, кто проводит жизнь в плавучих деревянных строениях, пропитанных смолой и дегтем, под парусами, которые горят, как солома, слово «пожар» — самое страшное из всех, что существуют на свете. Резко развернувшись, Мунго подскочил к борту, перегнулся и вгляделся в поверхность моря. Дым белым прозрачным облачком стелился над синей водой, уплывал за корму и таял на глазах.

Сухие дубовые доски горят ярким чистым пламенем, почти без дыма. Капитан знал об этом и знал, что делать. Прежде всего нужно лишить огонь воздуха, лечь в дрейф, уменьшив напор ветра, а тем временем выяснить, насколько силен пожар, и включить судовые помпы.

Он обернулся, готовый дать команду. Старшина‑рулевой и его помощник стояли перед тяжелым штурвалом из красного дерева и латуни. Штурвал был больше, чем рулевое колесо паровоза, и чтобы выдерживать курс под таким углом к ветру, приходилось вдвоем налегать на него. Массивный дубовый руль, окованный медью, должен был противостоять мощному напору надутых ветром парусов.

Брезентовые воздухозаборные колпаки на баке направляли воздушный поток в трюмы, чтобы проветривать невольничьи палубы. Воздух просачивался сквозь трапы и люки, сквозь порты и трещины в переборках «Гурона» и добирался до самой кормы, в длинную узкую шахту, где находилось рулевое устройство.

Яркое пламя почти не дымило, но давало сильный жар. Сначала обгорели мохнатые волокна пеньки, потом и толстые золотисто‑коричневые стренги каната начали чернеть, лопаться и одна за другой раскручиваться, рассыпая искры.

Капитан стоял в десяти футах от рулевых, собираясь отдать команду, как вдруг тяжелый штурвал вырвался из двух пар мускулистых рук. Глубоко в трюме, в длинной деревянной шахте, превратившейся в пылающую печь, рулевые канаты перегорели насквозь и лопнули. Извиваясь, как разъяренные змеи, они проломили обугленные доски, осыпав трюм пылающими головнями. В шахту ворвался поток свежего воздуха, и пламя загудело вовсю.

Тяжелое рулевое колесо бешено завертелось, расплываясь в сверкающий медью диск. Старшина отлетел в сторону, врезался в борт и рухнул на палубу, слабо извиваясь, как раздавленный червяк. Помощнику повезло меньше: его правая рука попала между блестящими спицами красного дерева и закрутилась, как полоска резины. Плечо выскочило из сустава, острые обломки расщепившихся костей прорвали загорелую кожу.

Руль под кормой больше не направлял бег судна, мощный напор ветра взял верх, и «Гурон» превратился в огромный флюгер. Корабль резко развернуло — всех, кто стоял на палубе, сбило с ног и с силой швырнуло на доски.

Всюду слышался треск: такелаж лопался, словно бумажный; одна из верхних рей оборвалась и повисла на спутанном клубке парусов и снастей. Клипер накренился, стройная пирамида парусов превратилась в трепыхающийся хаос, паруса опутывались вокруг штагов и фалов, хлопали о реи и мачты.

Теперь штормовой ветер дул в паруса с обратной стороны, и высокие мачты гнулись назад. Форштаги вяло повисли, спутавшись с парусами и такелажем, а бакштаги дрожали от страшного напряжения. Один из них с оглушительным треском лопнул, и фок‑мачта угрожающе накренилась.

Вцепившись в поручень, Мунго Сент‑Джон с трудом поднялся на ноги. В ушах звенели крики искалеченного рулевого. Капитан огляделся и не поверил своим глазам. Его охватило горькое отчаяние: великолепный корабль превратился в жалкую развалину. Шатаясь как пьяный, клипер медленно полз кормой вперед, волны перехлестывали через борт.

Мунго растерянно озирался, наблюдая разрушения и всеобщую сумятицу. Он не знал, с чего начинать, что скомандовать. Внезапно под тяжело вздымавшемся форштевнем угрожающе вспыхнула белая искра — над горизонтом появились марсели «Черной шутки». Капитан резко обернулся.

— Господин помощник! — окликнул он Типпу. — Взять рифы на гроте и спустить все верхние снасти.

Команды начали выстраиваться в мозгу в логической последовательности, голос был ясен и спокоен, в нем не слышалось ни напряжения, ни паники.

— О’Брайен, быстро спуститесь вниз и доложите о пожаре. Боцман, запустить помпы левого и правого борта! Приготовить шланги! Типпу, пошлите людей задраить все люки и снять воздушные колпаки! Спустить на воду вельбот!

Если отбуксировать тяжелую шлюпку за корму, из нее можно сделать плавучий якорь. Сент‑Джон собирался, осторожно маневрируя передними парусами, развернуть «Гурон». Плавучий якорь заменит сломанный руль и будет удерживать корму — тогда, возможно, удастся направить клипер прямо по ветру. Не самый лучший курс, и работа предстоит трудная и опасная, но по крайней мере команда получит передышку, чтобы поставить аварийный рулевой такелаж и вернуть судну управляемость.

Капитан снова огляделся. «Гурон» быстро шел кормой вперед, врезаясь в волны, по палубе перекатывались потоки зеленоватой воды. Со стороны носа подходила британская канонерка, она уже так приблизилась, что можно было различить окраску корпуса. Казалось, в очертаниях вражеского корабля появилось что‑то хвастливое и дерзкое — так бойцовый петух раздувает гребень и топорщит перья, прохаживаясь по песчаной арене для петушиных боев.

Мунго Сент‑Джон, щурясь от яркого солнечного света, проследовал во внутренний двор Кейптаунского замка за конвоирами в алых мундирах со скрещенными белыми ремнями. Он не видел солнца уже пять дней, сидя в камере без окон. Толстые каменные стены, казалось, даже в разгар лета хранили тьму и стужу прошедшей зимы, а спертый воздух, проходивший сквозь зарешеченное окошко в дубовой двери, пропитался тюремными запахами из доброго десятка других камер.

Мунго глубоко вдохнул, остановился и взглянул на крепостную стену. Над Каценеленбогенским редутом гордо развевался британский флаг, чайки парили и кувыркались в порывах свежего юго‑восточного ветра. Сила пять баллов, попутный, как раз подходящий, чтобы покинуть бухту и выйти в открытый океан.

— Сюда, пожалуйста, — поторопил младший офицер, командующий конвоем, но Мунго не трогался с места.

Из‑за стен замка доносилось бормочущее пение прибоя — сверху хорошо видно всю Столовую бухту вплоть до Блубергстранда на дальнем мысу. «Гурон» наверняка стоит на якоре у самого берега, под управлением призовой команды. Капитану очень хотелось хоть разок взглянуть на клипер. Интересно, корма все так же черна от пожара и разворочена или О’Брайену разрешили починить корпус и руль?

«Если бы Типпу…» Он оборвал мысль, зябко передернув плечами, и не только от тюремного холода, въевшегося в кости.

Выпрямившись, он коротко кивнул младшему офицеру:

— Я готов.

Под звяканье подбитых гвоздями сапог конвойных они прошли по булыжникам внутреннего двора и поднялись по широкой лестнице к канцелярии губернатора.

— Заключенный и конвой, стой!

В крытой галерее ждал лейтенант военно‑морского флота в синем, с золотом, мундире, белых брюках и треуголке.

— Господин Сент‑Джон?

Лейтенант был чересчур стар для своего низкого ранга, с серым усталым лицом и равнодушными глазами.

Мунго презрительно кивнул в ответ.

Лейтенант повернулся к конвойному офицеру:

— Благодарю вас, сэр, вы свободны. — И добавил, обращаясь к Мунго: — Мистер Сент‑Джон, будьте добры следовать за мной.

Великолепные резные тиковые двери работы Анрейта вели в роскошную приемную. Паркет был из масляно‑желтой капской сосны, стены увешаны сокровищами Востока, столь прилежно собранными великим грабителем — голландской Ост‑Индской компанией, которая, в свою очередь, пала жертвой еще более могучего хищника.

Лейтенант повернул направо, миновав, к удивлению Мунго, высокую двустворчатую дверь красного дерева, обитую медью, что вела в личный кабинет губернатора. Подойдя к куда менее пышной двери в уголке передней, офицер постучал и, получив разрешение войти, провел американца в небольшой кабинет, принадлежавший адъютанту, с которым Мунго приходилось встречаться прежде.

Адъютант сидел за простым дубовым столом лицом к двери. Увидев арестованного, он не привстал и не улыбнулся. На креслах в глубине комнаты сидели двое.

— Вы знакомы с адмиралом Кемпом, — сказал адъютант.

— Доброе утро, адмирал.

«Зануда» Кемп молча наклонил голову.

— А это сэр Альфред Мюррей, главный судья Верховного суда Капской колонии.

— Ваш покорный слуга, сэр, — с бесстрастным лицом произнес Мунго.

Судья, не вставая с кресла, слегка подался вперед, опираясь на рукоять трости, отделанной золотом и янтарем, и пристально взглянул на американца из‑под белых нависших бровей.

К счастью, утром тюремщик принес Мунго горячей воды и бритву и разрешил воспользоваться услугами прачки‑малайки, бывшей рабыни, которая обстирывала офицеров замка. Сапоги Сент‑Джона были начищены, брюки сияли свежестью, белоснежная рубашка отглажена до хруста.

Адъютант поднял со стола официального вида бумагу и заглянул в нее.

— Вы капитан и владелец клипера «Гурон»?

— Да.

— В соответствии со статьями с пятой по одиннадцатую Брюссельского соглашения ваш корабль был задержан Королевским военно‑морским флотом и в настоящее время находится в британских территориальных водах с призовой командой на борту.

Ответа не требовалось, и Мунго промолчал.

— Ваше дело рассмотрено смешанной судебной комиссией Капской колонии под председательством главного судьи. Заслушав свидетельства командующего Капской эскадрой и других офицеров, суд постановил, что, поскольку клипер «Гурон» был захвачен в открытом море, дело находится вне пределов юрисдикции Капской колонии. Главный судья рекомендовал его превосходительству губернатору Капской колонии следующее: конфисковать в пользу правительства ее величества… э‑э… хм… — адъютант сделал многозначительную паузу, — груз, находящийся на клипере «Гурон», освободить судно из‑под ареста и передать его под командование владельца. Далее, обязать владельца в кратчайший срок предстать самому и передать клипер «Гурон» под юрисдикцию соответствующего американского суда и ответить на все обвинения, которые президент Соединенных Штатов Америки сочтет нужным предъявить.

Мунго вздохнул с облегчением. Хвала Создателю, они собираются замять дело! Боятся раздражать нового американского президента. Груз ценой в восемьсот тысяч долларов они, само собой, не упустят, но хотя бы отдают корабль…

Адъютант продолжал читать бумагу:

— Губернатор Капской колонии принял к сведению рекомендацию суда и издал соответствующее распоряжение. Вы обязаны как можно скорее подготовить корабль к отплытию. В этих целях командующий Капской эскадры согласился предоставить в ваше распоряжение ремонтные средства базы военно‑морского флота.

Мунго повернулся к губернатору.

— Благодарю вас, адмирал.

Брови Кемпа сошлись на переносице, лицо покрылось красными пятнами, но голос звучал тихо и отчетливо:

— В результате ваших действий, сэр… шестнадцать моих людей погибли и столько же искалечены. Зловоние от вашего грязного корабля ежедневно доносится до окон моего кабинета. — Адмирал с трудом встал и яростно впился взглядом в американца. — Провалитесь вы с вашей благодарностью, мистер Сент‑Джон, вот что я скажу! Будь моя воля, я бы не расшаркивался перед мистером Линкольном, а вздернул бы вас на рее британского военного корабля.

Адмирал отвернулся и подошел к окну. Он выглянул во внутренний двор замка, где ждала его карета.

Словно ничего не заметив, адъютант спокойно продолжал:

— Представитель Королевского военно‑морского флота сопроводит вас на борт вашего судна и останется там до тех пор, пока не придет к заключению, что оно готово к выходу в море.

Он дернул за шнурок звонка, висевший за плечом. Дверь распахнулась, на пороге возник лейтенант.

— Еще одно дополнение, господин Сент‑Джон. Губернатор объявил вас персоной нон грата. Если вы еще раз будете иметь неосторожность ступить ногой на территорию Капской колонии, то будете немедленно арестованы.

На дорожке из желтого гравия, обсаженной финиковыми пальмами, показалась высокая мужская фигура. Алетта Картрайт весело окликнула подругу, заглянув за цветущий розовый куст.

— Твой кавалер явился. Рановато он сегодня.

Робин выпрямилась, поднимая корзину со срезанными розами. Соломенная шляпа с широкими полями защищала лицо от жарких лучей полуденного капского солнца. Доктор с теплотой и симпатией смотрела на Клинтона, идущего по дорожке: такой порывистый, по‑мальчишечьи неуклюжий — трудно представить его дерущимся на корме «Гурона» во главе абордажной команды.

За последние недели визиты капитана вошли в привычку. Робин поселилась у Картрайтов, и Клинтон, обитавший в скромных меблированных комнатах на Ватеркант‑стрит, каждый день поднимался на холм с визитом. Доктор ждала его с нетерпением, соскучившись по серьезной беседе после легкомысленной болтовни с дочерьми Картрайтов. Восторженное обожание со стороны молодого капитана было лестно и грело душу. Чувства Клинтона, вечные и неизменные, представлялись Робин путеводной звездой в сумятице и неопределенности, до сих пор наполнявших ее жизнь.

Она научилась ценить его здравый смысл, уважала его мнение и даже позволила ему читать рукопись, над которой работала целыми днями. Хорошо обоснованные замечания Клинтона заслуживали внимания.

Робин с удивлением обнаружила, что капитан стал частью ее жизни, заняв место, которое давно пустовало. Ей нужен был человек, которого можно было утешать и оберегать, кто нуждался в ней и кому она могла щедро дарить переполнявшее душу сочувствие.

— Не знаю, что бы я делал без вас, дорогая мисс Баллантайн, — горячо признавался Клинтон. — Как бы я пережил это ужасное время без вашей поддержки!

Робин чувствовала, что это правда, а не просто пылкие излияния, и не могла оставаться равнодушной к чужой боли и страданиям.

Минуло больше месяца с того славного дня, когда «Черная шутка» в живописных лохмотьях парусов, с пробитыми, как решето, палубными надстройками, привела в Столовую бухту огромного пленника. Черный от копоти «Гурон», который едва полз под наспех починенным рангоутом и с временным рулем, покорно встал на якорную стоянку в Роджер‑Бэй под жерла грозных карронад.

Городские зеваки с криками столпились на берегу, команды военных судов выстроились на палубах и реях, приветствуя героев.

Робин стояла рядом с Кодрингтоном, когда к борту подошли две шлюпки с морскими офицерами из штаба Капской эскадры. Первую команду возглавлял капитан третьего ранга на несколько лет моложе Клинтона.

Гость четко отдал честь.

— Капитан Кодрингтон, согласно приказу командования, я принимаю на себя командование вашим кораблем.

Лицо Клинтона не дрогнуло.

— Отлично, сэр, я прикажу собрать мои вещи, а тем временем мы уладим все формальности, и я представлю вас команде.

Стоя у входного порта рядом со своим сундучком, Клинтон пожимал руки бывшим подчиненным. К борту причалил второй баркас, до сих пор остававшийся поодаль, и на борт поднялся капитан старшего ранга. Моряки застыли в напряжении: все понимали, что сейчас произойдет.

Денхэм шагнул к Кодрингтону и тихо произнес:

— Удачи вам, сэр. Можете рассчитывать на меня в трудную минуту.

Клинтон понимал, что имеется в виду — заседание военного трибунала.

— Спасибо, мистер Денхэм, — ответил Клинтон и повернулся навстречу судьбе.

Старший капитан шагнул вперед.

— Капитан Кодрингтон, довожу до вашего сведения приказ командующего эскадрой, предписывающий вам ответить на ряд обвинений, касающихся выполнения вами служебных обязанностей. С этой минуты вы находитесь под домашним арестом и должны ответить на предъявленные обвинения, как только будет созван военный трибунал.

— Понимаю, сэр.

Клинтон отдал честь и спустился по трапу в ожидавший баркас. Старший офицер шел за ним по пятам.

— Молот, задай им жару! — выкрикнули сзади.

Команда разразились криками одобрения. Люди толпились у борта, висели на вантах и вопили во всю глотку, подбрасывая шапки.

— Молотом и клещами!

— Вперед, шутники!

Баркас отчалил и направился к берегу. Клинтон Кодрингтон стоял на корме и смотрел на своих матросов; его непокрытая голова сияла на солнце, как огонь маяка.

С тех пор прошло много времени. Чтобы собрать на отдаленной морской базе достаточно старших офицеров для трибунала, иногда требуются месяцы.

Почтенные горожане сторонилось преступника. Клинтон ночевал в дешевом номере на Ватеркант‑стрит и проводил день за днем на берегу, наблюдая со стороны за ремонтом канонерской лодки и поглядывая на клипер с голыми мачтами.

Из невольничьих трюмов выгружали рабов и сбивали с них кандалы. Озадаченные чернокожие один за другим ставили крестики под кабальными контрактами, а голландские и французские фермеры тут же уводили их. Ради какой судьбы он спас этих несчастных, заплатив такую страшную цену?

После полудня Клинтон поднимался на холм, где посреди зеленого парка стоял особняк Картрайтов. В этот день он пришел раньше обычного — пушка на вершине Сигнального холма только что выстрелила, отмечая полдень. Капитан шагал по дорожке непривычно быстро, а заметив в цветнике Робин, пустился чуть ли не бегом, срезая путь по бархатисто‑зеленой лужайке.

— Робин! Доктор Баллантайн! — Голос Клинтона срывался, светлые глаза бешено сверкали.

— Что случилось? — Робин передала корзину с розами Алетте и поспешила навстречу. — Что случилось? — тревожно повторила она.

Клинтон взял ее руки в свои.

— Невольничий корабль! — От возбуждения он заикался. — Американец! «Гурон»!

— Да? — Робин нахмурилась. — И что?

— Он уходит! Его отпустили! — Капитан чуть не плакал от ярости и отчаяния.

Робин застыла, лицо ее побелело.

— Не может быть.

— Пойдемте! — сказал Клинтон. — У меня коляска у ворот.

Капитан всю дорогу подгонял кучера, тот хлестал лошадей, и на вершине Сигнального холма упряжка была уже вся в мыле. Лошади хрипели, разбрасывая пену.

Едва коляска остановилась, Кодрингтон соскочил на землю и подвел Робин к обочине дороги над крутым склоном холма. Далеко внизу стройный американский клипер беззвучно скользил, подгоняемый юго‑восточным ветром по зеленой поверхности моря, усеянной пляшущими белыми гребешками.

Миновав низкий темный силуэт острова Роббен, клипер сменил галс, на его реях, как первые весенние цветы, распустились новые паруса. Робин и Клинтон молча наблюдали, как великолепный корабль, превратившись в призрачный силуэт, слился с молочно‑белой морской дымкой и исчез.

По‑прежнему молча они вернулись к экипажу. Никто не произнес ни слова, пока коляска не въехала в ворота поместья Картрайтов. На лице Робин не было ни кровинки, дрожащие губы побелели, став цвета слоновой кости.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — тихо сказал Клинтон. — Увидеть, как это чудовище спокойно уходит… После всего, что мы пережили…

Робин резко тряхнула головой и снова застыла.

— У меня есть и другие новости, — продолжил он, увидев, что ее щеки немного порозовели. — Вчера в бухте бросил якорь корабль из Ост‑Индии, и среди пассажиров оказался контр‑адмирал. Говорят, Зануда Кемп пригласил его, чтобы набрать кворум для судебного заседания. Трибунал начнется завтра.

Робин повернулась к нему, лицо ее смягчилось, выражая тревогу и озабоченность.

— Я не перестану молиться за вас. — Она порывисто протянула руку, капитан схватил ее и сжал.

Казалось, это прикосновение высвободило что‑то, до сих пор крепко запертое в душе Робин; ее горячие сухие глаза наполнились слезами.

— Дорогая доктор Баллантайн! — порывисто воскликнул Клинтон. — Пожалуйста, не переживайте так из‑за меня.

Однако Робин сквозь слезы видела лишь призрачные очертания величественного парусника, исчезающие за перламутровой завесой волн, и горькие рыдания сотрясали ее тело.

Мраморный пол бального зала адмиралтейства был выложен в шахматном порядке черными и белыми квадратами, и живые фигуры стояли на нем вперемешку, словно пройдя через все превратности трудного эндшпиля.

Робин Баллантайн в юбке и блузке сдержанных зеленоватых тонов стояла во главе доски, как одинокая королева, а напротив нее грозно возвышались сдвоенные ладьи советников военного трибунала — два морских офицера в парадной форме и при шпагах, назначенные в качестве обвинителя и защитника. Ни тому ни другому столь непривычная роль явно не доставляла удовольствия. Они стояли в стороне от остальных собравшихся, и каждый углубился в изучение своей пачки бумаг, не поднимая глаз на сослуживца, чьи косточки им, по воле случая, пришлось перемывать под руководством старших офицеров, которые все еще совещались за высокими дверями в дальнем конце бального зала.

На краях доски неподвижно маячили пешки‑свидетели: лейтенант Денхэм с судовым журналом под мышкой, механик Макдональд, прячущий за спиной почерневшие от угля руки, и почтенный консул султана Оманского, богатый арабский торговец.

Не знал покоя лишь обвиняемый: в этом судебном процессе решалось дело всей его жизни. Капитан Клинтон Кодрингтон, зажав под мышкой треуголку, бродил по мраморным плитам, как неприкаянный шахматный конь, уставившись в пустоту светло‑голубыми глазами.

Напряжение в огромном зале не рассеивалось, а, напротив, все возрастало, заполняя помещение до краев. Безучастными ко всему оставались лишь морские пехотинцы в красных мундирах, застывшие, как изваяния, по обе стороны дверей, поставив ружейные приклады, согласно уставу, у мыска правого сапога.

Клинтон остановился перед Робин и достал карманные часы.

— Пятьдесят минут, — заметил он.

— Они могут просидеть не один час, — тихо ответила она.

— Я буду вечно благодарен вам за ваши показания.

— В них не было ничего, кроме правды.

— Да, — согласился Клинтон. — Но без них…

Не договорив, он снова принялся мерить шагами зал.

Обвинитель, который два прошедших дня старался отправить капитана на виселицу, мельком взглянул на него и поспешно, чуть ли не виновато, опустил глаза и уткнулся в бумаги. Открыто на Кодрингтона смотрела одна Робин — ее глаза потемнели от беспокойства и тревоги, но, поймав его взгляд, она храбро улыбнулась, скрывая волнение.

Четверо судей, перед которыми доктор давала свидетельские показания, слушали ее внимательно, но в их лицах не было ни тепла, ни сочувствия.

— Мадам, — спросил адмирал Кемп под конец, — верно ли, что вы получили медицинскую степень, выдавая себя за мужчину? Предупреждаю, ваш положительный ответ даст нам все основания сомневаться в вашей приверженности правде.

Старшие офицеры, сидевшие по сторонам от него, поджали губы, в глазах появился холодок.

Арабский консул держался с нескрываемой враждебностью, и верный своему долгу офицер‑обвинитель вытянул из него впечатляющий список актов агрессии, совершенных Кодрингтоном против суверенных владений султана и его подданных.

Денхэм и Макдональд сухо изложили факты, не забыв, впрочем, упомянуть о своем формальном несогласии с приказами капитана, занесенном в судовой журнал.

Даже странно, что суд совещается так долго…

Робин вздрогнула. По черно‑белым плитам эхом прокатился грохот, высокие двери распахнулись. Морские пехотинцы застыли по стойке «смирно».

Старшие офицеры флота сидели вдоль длинного обеденного стола, сверкая золотом эполетов и аксельбантов, но издалека выражений их лиц было не разглядеть. Робин шагнула вперед, стараясь увидеть морской кортик, лежавший на столе перед грозной четверкой судей, но не сумела понять, куда направлено его острие. Дверь тут же заслонили спины трех человек, выстроившихся перед входом.

В середине стоял Клинтон, слева и справа — обвинитель и защитник. Прозвучала приглушенная команда, и они двинулись вперед, четко печатая шаг. Двери закрылись, а Робин не успела даже рассмотреть, в ножнах ли оружие, лежащее на столе. Клинтон объяснил ей значение этого обычая. Кортик кладут на стол, когда судьи пришли к решению. Если клинок спрятан в ножны и повернут рукоятью к обвиняемому, значит, он оправдан. Обнаженный же клинок, направленный в его сторону, означает, что гнев правосудия обрушился на преступника, которого ожидает решетка для порки, а может, и виселица.

Двери захлопнулись. Капитан Кодрингтон и сопровождающие его офицеры замерли по стойке «смирно», устремив взгляд поверх головы адмирала Кемпа. Впереди, в пяти шагах, за длинным гладким столом сидели судьи.

Внутренне сжавшись, Клинтон бросил взгляд на кортик, лежавший на крышке стола. В лучах вечернего солнца, заливавших комнату, голубоватым серебром сверкало обнаженное лезвие. Острие было направлено на подсудимого.

Грудь затопила волна ледяного отчаяния, словно клинок пронзил сердце. Капитан не мог поверить, что вся его жизнь разбита вдребезги, карьера бесславно закончилась, репутация безвозвратно запятнана. Он стоял оглушенный, не видя вокруг ничего, кроме ужасного лезвия, не слыша ничего, кроме голоса адмирала Кемпа.

«Виновен в явном пренебрежении приказами старших по званию.

Виновен в актах пиратства в открытом море.

Виновен в уничтожении собственности, принадлежащей подданным дружественных держав.

Виновен в попрании положений договора между правительством ее британского величества и султаном оманских арабов».

«Это смертный приговор», — подумал Клинтон. Список преступлений был чересчур долгим и подробным, вина слишком серьезна. Наверняка его ждет петля.

Он поднял взгляд от грозного клинка и посмотрел в окно за спинами судей. Высокий ворот мундира сжал горло, как веревка палача.

«Господи, я никогда не боялся смерти, — беззвучно молился он. — Сожалею только об одном — что расстанусь с женщиной, которую люблю».

Лишить человека чести и жизни — достаточная кара, почему он должен лишиться еще и любви? Это предел несправедливости.

— Суд внимательно рассмотрел дело… — Адмирал Кемп искоса взглянул на худого, загорелого и седовласого контр‑адмирала, который прибыл на корабле Ост‑Индской компании. — А также заслушал и принял во внимание убедительные доводы адмирала Реджинальда Карри и вынес приговор… — Кемп остановился и пожевал губами, ясно показывая, что не согласен с этими убедительными доводами, потом продолжил: — Обвиняемый лишается всех знаков отличия, привилегий и жалованья, соответствующих его чину, выданный ему королевский патент на офицерское звание теряет силу, и он с позором увольняется с военно‑морской службы.

Клинтон напрягся в ожидании главного.

— Далее… — Кемп сделал паузу и прокашлялся. — Суд постановляет: обвиняемого заключить в замок, где он будет…

В замке приводились в исполнение смертные приговоры. На парадном плацу за главными воротами при необходимости возводились виселицы.

— …находиться в заключении двенадцать месяцев.

Судьи встали и один за другим вышли из комнаты. Седовласый адмирал поравнялся с Кодрингтоном, губы его тронула легкая заговорщическая улыбка, и Клинтон впервые осознал, что смерть ему не грозит.

Двери закрылись.

— Всего год, — сказал лейтенант, выступавший обвинителем. — Ни повешения, ни даже порки… щедро, черт побери!

— Ну, поздравляю! — Офицер, защищавший Клинтона, расплылся в улыбке. — Это все Карри, он в свое время командовал эскадрой на западном побережье. Вот уж повезло, так повезло!

Клинтон, бледный и онемевший от напряжения, едва держался на ногах, незрячими глазами глядя в открытое окно.

— Пошли, приятель, год пролетит быстро, — тронул его за руку защитник. — А потом никаких больше консервов и сухарей. Ну же, возьми себя в руки!

Навестив миссию своего деда в Курумане, Зуга проходил по двадцать миль в день, изо всех сил подгоняя мулов и носильщиков. Наконец он поднялся на гребень перевала и осадил своего рослого мула. Впереди расстилалась величественная панорама Капского полуострова.

Прямо за перевалом виднелся белесый холм из гладкого камня. Голландские бюргеры называли его «Пеарл» — «жемчужина» — за странный полупрозрачный блеск на жарком капском солнце. Дальше начинались пшеничные поля и виноградники, усеявшие равнину, которая протянулась до Паардеберг — Лошадиных гор, где когда‑то бродили стада горных зебр, и Тигерберг — Леопардовых гор. Голландские поселенцы леопарда почему‑то окрестили тигром, а зебру называли лошадью.

— Мы почти дома, сержант, — подмигнул майор готтентоту.

— Вон, глядите! — Ян Черут радостно указал на подернутую голубоватой дымкой огромную гору с плоской вершиной, возвышающуюся на южном горизонте.

— Завтра до темноты будем там.

Ян Черут послал горе воздушный поцелуй.

— Откупорьте бутылку и скажите девочкам в Кейптауне, что мама не зря прозвала меня Большой Сигарой!

Его мул слегка повел длинными косматыми ушами и вяло брыкнул.

— Ты тоже это чувствуешь, разрази тебя гром! — расхохотался Ян Черут. — Двигай живее! — Он стегнул животное, и мул, цокая копытами, начал спускаться по крутой каменистой тропе.

Прежде чем двигаться следом, Зуга обернулся. Маленькая побитая двуколка не спеша тащилась позади. Она прошла уже не одну тысячу миль, храня драгоценную слоновую кость и статую из зеленого мыльного камня.

Лишь спустя месяц Робин разрешили нанести визит в замок. Стражник в воротах рассмотрел пропуск и провел молодую женщину в небольшую караульную комнату с белеными стенами и почти без мебели, за исключением трех жестких стульев с высокими спинками.

Робин простояла минут десять, прежде чем низкая дверь отворилась, и в комнату, пригнувшись, вошел Кодрингтон. Лицо его поразило Робин особой арестантской бледностью. Морской загар поблек, сменившись желтоватым табачным оттенком, корни волос, не выбеленные солью и ярким солнцем, потемнели.

Клинтон казался старше, выглядел усталым и подавленным.

— Вы одна не покинули меня в беде, — вздохнул он.

Караульный офицер занял третий стул, всем видом показывая, что не прислушивается к разговору. Робин и Клинтон, неестественно выпрямившись, сидели друг напротив друга и поначалу скованно обменивались вежливыми вопросами о здоровье.

Потом Робин спросила:

— Вы получаете газеты?

— Да. Надзиратель очень любезен.

— Значит, вам известно, что обещал новый американский президент?

— Линкольн всегда был убежденным противником рабства, — кивнул Клинтон.

— Он предоставил судам британского флота право досмотра.

— И шесть южных штатов уже отделились, — мрачно добавил Клинтон. — Если президент попытается удержать их силой, войны не миновать.

— Это так несправедливо! — воскликнула Робин. — Всего несколько недель — и вы были бы героем, а не… — Она замолчала, прикрыв рот рукой. — Простите, капитан Кодрингтон.

— Больше не капитан, — поправил он.

— Я так виновата перед вами… если бы не мое письмо…

— Вы такая милая, такая добрая… — Клинтон помолчал и выпалил: — И такая красивая, что глаз не отвести.

Робин вспыхнула, щеки залило жаркой волной. Караульный офицер сосредоточенно разглядывал трещины на потолке.

— Знаете, о чем я подумал, когда вошел в зал суда и увидел, что кинжал нацелен на меня? — продолжал Клинтон. Робин покачала головой. — Я подумал, что теряю вас, что они меня повесят и я вас больше никогда не увижу.

В голосе арестанта звучал такой напор чувств, что караульный офицер не выдержал.

— Доктор Баллантайн, я выйду на пять минут, — сказал он, поднявшись. — Обещайте, что в мое отсутствие не станете передавать заключенному оружие или инструменты.

Робин поспешно кивнула.

— Спасибо, — прошептала она.

Едва закрылась дверь, Клинтон бросился к Робин и пал на колени. Обеими руками он обнял ее за талию и прижался лицом к груди.

— У меня ничего нет, я не могу предложить вам ничего, кроме своего позора!

Робин гладила его волосы, словно утешая ребенка.

— Скоро я вернусь в чудесную страну на Замбези, — тихо произнесла она. — Я знаю, это моя судьба — врачевать души и тела живущих там людей. — Она нежно взглянула на Клинтона. — Вы говорите, что вам нечего мне предложить, но у меня есть, что разделить с вами.

Капитан поднял голову — его бледно‑сапфировые глаза зажглись надеждой.

— Вы желаете служить Господу? Принять духовный сан, стать миссионером и отправиться со мной в неизведанные края, в страну Замбезию?

— Разделить жизнь с вами и с Богом… — едва слышно выговорил он. — Я и мечтать не мог о такой чести.

— Он же тупой фанатик! — злобно бросил Зуга. — А теперь, черт возьми, еще и тюремная пташка. В приличное общество вам обоим дорога закрыта.

— У него чистая и благородная душа, он нашел свое истинное призвание в служении Господу! — горячо возразила Робин. — А без «приличного общества» мы легко обойдемся, можешь быть уверен.

Зуга с усмешкой пожал плечами:

— Твое дело… Что ж, по крайней мере твой капитанишка успел сорвать приличный куш. Призовые деньги у него никто не отнимет.

— Уверяю тебя, деньги ничуть не повлияли на мое решение.

— Охотно верю.

Улыбка Зуги взбесила Робин, но, прежде чем она подыскала достаточно язвительный ответ, брат отвернулся и отошел, сунув руки в карманы, на дальний конец веранды, увитой плющом. Вдалеке за садом Картрайтов сквозь дубы и шелестящие верхушки пальм проглядывали голубые блики залива.

Гнев Робин утих и сменился сожалением. Похоже, им с Зугой всю жизнь суждено пререкаться и ссориться по пустякам, слишком уж разные они люди.

В первый миг она страшно обрадовалась встрече и вздохнула с облегчением, увидев, что с братом все в порядке. Зуга на костлявом муле с продавленной спиной подъехал к дому Картрайтов, и Робин поначалу не признала его. Только потом, когда он спешился и снял старую грязную шляпу, она, взвизгнув от радости, повисла у него на шее, забыв о поданном обеде.

Брат похудел и окреп, кожа стала бронзовой, в лице появилась властность и целеустремленность. Робин светилась от гордости, слушая, как Зуга рассказывает о своих приключениях. Присутствующие с жадностью ловили каждое его слово.

— Он похож на греческого бога! — шепнула ей на ухо Алетта Картрайт.

Алетта никогда не отличалась оригинальным мышлением, однако Робин не могла не согласиться, что на сей раз сравнение попало в цель.

Она внимательно слушала рассказ о стране матабеле и долгом пути на юг, задавая столько вопросов, что Зуга насторожился.

— Надеюсь, сестренка, ты не припишешь все это себе? — спросил он язвительно.

— Ну что ты, нет, конечно, — заверила его Робин.

Тем не менее Зуга больше ничего не рассказывал, лишь передал привет от деда, Роберта Моффата из Курумана.

— В декабре ему исполнилось семьдесят пять — даже не верится! Он бодр и полон жизни, только что закончил переводить Библию на язык сечуана. Был очень добр, помогал мне, как мог, достал повозку с мулами, так что остаток путешествия прошел намного легче. Помнит тебя трехлетней девочкой… Вот его ответ на твои письма. — Зуга протянул толстый пакет. — Дед сказал, что ты интересовалась миссионерской экспедицией в Замбезию или в страну Матабеле.

— Это правда.

— Сестренка, женщина не способна в одиночку… — произнес он, но Робин перебила:

— Я буду не одна. Клинтон Кодрингтон принял решение стать миссионером, а я согласилась выйти за него замуж.

Брат вскипел, и беседа превратилась в ссору. Когда гнев Зуги немного утих, Робин сделала еще одну попытку.

— Зуга, — она взяла его под руку, — буду очень признательна, если ты согласишься быть посаженым отцом на свадьбе.

Он немного расслабился.

— Когда, сестренка?

— Месяцев через семь, не раньше, когда Клинтон выйдет из тюрьмы.

Зуга покачал головой:

— Меня уже здесь не будет, я заказал билет на пароход Пиренейско‑Восточной компании, что отправляется в Англию в начале следующего месяца. — После долгой паузы он продолжил: — Желаю тебе радости и счастья… и прости мне резкие слова в адрес твоего будущего мужа.

— Я понимаю. — Робин пожала ему руку. — Вы с ним совсем разные.

«И слава Богу!» — чуть не вырвалось у Зуги, но он вовремя прикусил язык, не желая поминать имя всевышнего всуе.

Снова наступило молчание.

С самого прибытия в Кейптаун Зуга размышлял, как бы выведать у Робин содержание ее рукописи и как уговорить сестру не обнародовать лишние подробности, чтобы не повредить репутации семьи. Теперь, когда выяснилось, что Робин не собирается возвращаться в Англию, повод представился сам собой.

— Сестренка, если твоя рукопись завершена, я готов передать ее Оливеру Уиксу.

За время плавания в Англию можно не торопясь прочитать записки, а если отвезти их в редакцию не сразу, а через месяц‑другой после прибытия, то отчет майора Баллантайна будет опубликован раньше и наверняка снимет сливки читательского интереса и внимания литературных критиков.

— Как, разве я не говорила? — Робин лукаво прищурилась. — Рукопись отослана с почтовым пароходом за месяц до твоего возвращения. Уикс наверняка ее опубликовал. Надеюсь, со следующим почтовым пароходом он пришлет рецензии.

Зуга вырвал руку и посмотрел на сестру сверху вниз; в глазах его сверкнула холодная ярость.

— Мне казалось, я упоминала… — невинно повторила Робин.

Последний шанс, если он и оставался, был окончательно потерян. Теперь они враги, и Робин почему‑то была уверена, что главным предметом их спора станет земля и народ той далекой страны меж двух великих рек, которую Зуга назвал Замбезией.

В конце Вудстокской дороги, на берегу реки Лизбек, неподалеку от Королевской астрономической обсерватории, расположен склад Картрайтов — обширное строение с рифленой железной крышей и выбеленными стенами из кимберлийского кирпича.

У дальней стены главного складского помещения, почти полностью скрытые ящиками, тюками и бочками, громоздящимися чуть ли не до потолка, стояли три предмета, оставленные на хранение майором Моррисом Зугой Баллантайном, который направлялся в Лондон на борту парохода «Бомбей» Пиренейско‑Восточной пароходной компании.

Два гигантских слоновьих бивня идеально обрамляли третий предмет. В плетеном футляре из слоновой травы, перевязанном веревкой из коры, хранилось изваяние, вырезанное из мыльного камня, установленное на широком тяжелом постаменте. По воле случая статуя смотрела точно на север.

Изваяние долго путешествовало — сначала на плечах носильщиков, потом в грубой бурской телеге без рессор. По пути травяной футляр обтрепался, и теперь из него гордо выглядывала голова хищной птицы. Незрячие каменные глаза смотрели через полторы тысячи миль лесов, гор и пустынь — туда, где скрывался разрушенный город, обнесенный стенами. Казалось, слова пророчества Умлимо парят над резной головой птицы:

«Белый орел ринулся на каменных соколов и поверг их на землю. Орел вновь поднимет их, и они улетят далеко. До их возвращения не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, ибо белый орел будет сражаться с черным быком, пока соколы из камня не вернутся в родное гнездо».

Content

Уилбур Смит
Полет сокола