Лазарчук, И. Андронати, А. Мартьянов, В. Свержин, Л. Вершинин, А. Тюрин, П. Николаев, Л. Прозоров, В.Шарапов

«Священная война» (Сборник)

Владислав Гончаров

Зеркало для империи (вместо предисловия)

«Человек рождается без зеркала в руках и узнает себя, глядясь, как в зеркало, в другого человека», – сказал великий немецкий философ. Но страна, народ – как человек; чтобы понять свой смысл, им тоже надо отыскать свое зеркало в другом.

Когда-то для России таким зеркалом была Германия, затем – Англия, а едва ли не с позапрошлого века им служит Америка, Северо-Американские Соединенные Штаты. Даже осуждая или отвергая американские ценности, мы всегда ориентируемся на них. Как говорил министр в поэме А. К. Толстого «Сон Попова»:

Искать себе не будем идеала

И основных общественных начал

В Америке – Америка отстала,

Там собственность царит и капитал.

И в то же время именно Америка долгое время была (не только для России) символом и олицетворением свободы. «Одно лишь слово, и вы – матрос; море ничье, мир огромен, команда надежна! а Штаты Северо-Американские конституционеров не выдают…» (Лев Вершинин, «Первый год Республики»).

Более того, мнилось, что России для достижения успеха надо всего лишь стать такой, как Америка. Если же Америка может быть только одна – значит, надо превратиться в нее. Как в притче Андрея Лазарчука и Ирины Андронати, «Заяц белый, куда бегал?..»

«А вообще – решили разворачивать здесь, на Гаваях, в Жемчужной Бухте, агромадную базу, поболее Артура. И флот будет стоять, и мы, дальняя авиация. Про новые «Лебеди» Сикорского слыхали?»

Главный же враг был совсем другой. Еще один отблеск зеркала – и вот в повести Александра Тюрина «Вологда-1612» мы видим, как орды «европейцев» предают огню и мечу этот древний русский город, ляхи грабят алтари, черкасы волокут пленников, британец подсчитывает барыш, а агенты Святой Инквизиции рыщут в поисках тайного знания. И все это, естественно, не без красивых слов. «I have right to call my barrister, – без боязни сказал долговязый чужеземец и добавил, сильно коверкая слова. – Ктоу с миачом к уам придьет, от миача и погибнет. Я пришьел со свободой».

Однако же причудливо тасуется колода. Небольшой поворот зеркала, маленький сдвиг реальности – и те же самые события приводят к совершенно иному исходу. «Сама она десять лет назад взволнованно читала в газетах о подвигах российских летчиков-добровольцев, заставивших надменных бриттов, позабыв спесь, облачиться из ярко-красных мундиров в грязно-бурое хаки. Да устоял ли б без них Трансвааль? Не назывался ли бы теперь Киптштадт каким-нибудь Кейптауном?» (Лев Прозоров, «Первый император»).

Но ведь были времена, когда Америка и Россия являлись геополитическими союзниками, когда американский адмирал Джон Пол Джонс служил в русском флоте, а блестящий гвардейский полковник Иван Васильевич Турчанинов совершал подвиги на полях сражений междоусобной войны Севера с Югом.

Однако игра на мировой шахматной доске жестока, не победишь ты – победят тебя. А у Истории пощады просить бесполезно. «Победа конфедератов была предопределена. Здесь сказалась высокая идейная сплоченность южан и значительно лучшая военная подготовка, а также – бесперебойное снабжение, организованное Англией и Францией… После убедительной победы южан Англия получила широкий доступ к американским заводам, материальным ресурсам и рынкам сбыта». (Владимир Свержин, «Образ гордой дамы»).

Если мы не хотим оказаться такой Америкой – нам надо быть сильными.

Подумайте, граф, толково:

Отступишь всего на шаг —

И станет русское слово

Бессильной грудой бумаг.

Осыпется слава пылью,

Держава сгорит в огне.

И Ригу сдадим, и Вильно,

И Ревель уйдет чухне!

Кайсаки линию спалят,

Чеченцы Тифлис займут.

Европа, впрочем, похвалит.

Британцы, впрочем, поймут…[1]

Но нужна ли нам такая история и такое будущее – в котором Россия становится центром цивилизации, распространяя свою культуру и свое могущество, политическое и экономическое, на все остальные континенты?

Россия, российская культура всегда была «литературоцентрична». Литература, художественный образ и художественное слово, всегда играли в нашей жизни и нашем мировосприятии решающую роль. Возможно, это мешало нам по-настоящему уметь делать дело, поэтому мы всегда мечтали, чтобы наше слово – любимое, лелеемое слово – наконец-то превратилось в дело!

Но если это случится – останемся ли мы самими собой? Нужен ли нам мир, в котором Пушкин перестал быть поэтом и стал Джорджем Вашингтоном, как в притче Андрея Лазарчука и Ирины Андронати:

«Наверное, какие-то негодяи мутят ваш бедный разум. «Пушкин – нет! Китс – да!» Надо же до такого додуматься! Чем был бы наш мир без Пушкина?..»

Хотелось бы нам жить в таком мире?

Ирина Андронати, Андрей Лазарчук

Заяц белый, куда бегал…

– Елдыть тя, – горестно покачал головой Пафнутий Губин.

Зима, считай, только началась, а зайцев по лесам-долам было всего ничего, да и те тощие, быдлястые, что твоя саранча. Он вынул зверька из петли, бросил в торбу. Покряхтел, наново застораживая силок, потом выпрямился и побежал дальше. Морозец хватал за щеки. Издали, от дороги, несся перезвон поддужного колокольца. Тоись, барин, с досадой подумал Пафнутий. Не к добру, ох, не к добру…

* * *

Пушкин прижимался горячим лбом к ледяному стеклу. Под полозьями возка повизгивал убитый до льда лежалый снег, возок покидывало в стороны – кони бежали резво. В груди стыло отчаяние. Ещу никогда ему не было так томно и так безнадежно грустно. Крикнуть сейчас Ивану: эй, поворачивай! – да где там…

В слабом свете иззябшей луны проплыл мимо тихий призрак мужика в тулупчике и заячьей шапке. Завтра бы, подумал Пушкин. Завтра бы с ружьишком, с Разорваем и Покатаем, на лыжах, хрусткий наст, хрусткий воздух, а после… Добытых зайцев отдать дворне, пусть радуются и благодарят.

Он отслонился от стекла и тихо задумался. Потом представил глаза Рылеева. И Кюхли. Они ничего плохого не скажут, но как они будут на него смотреть…

Как на зайца.

Пушкин поправил полость, уселся поудобнее, протер успевшее подернуться узором стекло. Великие дела лежали впереди.

* * *

Две картечины так и застряли у него в бедре немного выше колена, он так и хромал до конца жизни, и когда его, совсем уже бессильного, старшие внуки выносили в носилках к океану, Пушкин долго молча слушал рокот огромных волн, всматривался в фиолетово-зеленые тучи у западного горизонта и чуть слышно что-то шептал.

* * *

– …а потом поднялся дедушка. Сам стоять не мог, его держали под руки. И начал говорить. Царь сначала и слушать не хотел, но дедушку разве уймешь! Да и любил его царь, только недоумен был сильно и всу повторял: «Саша, Саша, как же ты мог?» А потом вообще заплакал и сказал: «Есть у меня земля за Сибирью, за морем, отправляйтесь туда и творите что вздумается, хоть по Руссо, хоть по Дидро, только отчеты присылайте и подати платите». И посадили наших на корабли…

* * *

– Правей, правей наводи! – кричал так, что и сквозь канонаду широко разносилось, босой артиллерийский поручик. – Вон она, за сикоморой! Да куда ты смотришь!..

Он оттолкнул канонира и, схватив орудие за хобот, одним движением развернул.

– Пали!

Пушка выпалила; бомба взорвала черный фонтан земли и дыма.

– Не по нраву каша! – захохотал поручик. – Ишь, забегали, чертовы янки…

– Кто таков? – спросил Нахимов майора Панина.

– Граф Толстой, ваше сиятельство. Воюет – отважно!

– А почему не по форме одет?

– Отдыхал, а тут вылазка…

– Толстой, вы сказали? Это не тот, что «Очерки форта Росс» в «Отечественных записках» пропечатывает?

– Он самый.

– После дела, Павел Васильевич, направьте-ка его ко мне в штаб…

* * *

Скобелев придержал кобылу. Ехавший стремя в стремя с ним атаман Белый Башлык вынул из рта длинную трубку и чубуком показал на приближающихся всадников.

– Испано, – коротко сказал он.

Наконец-то, подумал Скобелев. С испанцами он планировал соединиться ещу неделю назад, но те застряли на переправах через плевую речушку Рио-Гранде (дикси сопротивлялись отчаянно), а с наличными малыми силами – двумя дивизиями стрелков да двумя же казачьими индейскими полками – выступать против старика Ли ни к чему, только людей положишь без пользы.

Он посмотрел на атамана. Семьдесят лет атаману – а по лицу и не скажешь: что из мореного ясеня вырезано, горбатый нос и тонкие неподвижные губы. Глаза, как у орла. И только волосы белые – такие же, как перья на голове. И как вершины гор позади…

Всадники приближались. Теперь и сам Скобелев видел усталые обветренные лица, повязки на лбах, пыльные плюмажи на шляпах. Но всадники сидели гордо и прямо. В них сквозила уверенность и победа.

– Ну вот, – Скобелев похлопал кобылу по шее. – Считай, Доротея, что мы уже в Канзасе…

* * *

По случаю скорого, чуть ли не завтра, приезда цесаревича Николая Александровича полы в трактире «Пузатый Гризли» были не только подметены, но и натерты воском, а окна чисто вымыты. Братья взяли столик у окна, заказали щи из бизоньей лопатки, запеченного шеда, пирог с брусникой – и большую бутылку красного калифорнийского от Голицына. Из окна видна была станция, памятник графу Резанову, хвост строительного поезда. Рабочие в оленьих дохах сидели у вагона, пили что-то из котла, зачерпывая кружками.

– А я, брат, женюсь, – сказал старший, задумчиво глядя куда-то в угол. – Вот замкнем стык, первые поезда пропустим, возьму я отпуск месяца на два – а компания-то мне полгода должна, все упирались, куда мы без вас, Александр Ильич! – нет, шалишь, хватит. Только маме пока не говори, я сам. О-кей? – он улыбнулся, сильно показав зубы. – Похож я становлюсь на янки?

– До отвращения. Кто она?

– Ты не поверишь. Француженка, из Парижа. Вдова одного нашего управляющего… да я тебе, кажется, рассказывал?

– Нет, – покачал головой младший. – Ну, еще расскажешь. Весь день впереди. А у меня тоже новость. Надумал я со службы уходить…

– Да ты что?

– Да, так вот. Хочу вкусить вольные хлеба.

– Это то, о чем я думаю? Клондайк?

Младший сдержанно кивнул. Потом заговорил, горячась:

– Я ведь, Саша, думал: служить закону – значит, служить людям! Ан нет! Тебя нанимают, чтобы ты выгораживал негодяя, может быть, даже убийцу. И ты знаешь прекрасно, что он негодяй, но все равно выгораживаешь, потому что так принято, так положено! А!.. – он налил вина себе, налил брату, поднял бокал. – И не вздумай меня отговаривать!

– Да я и не собираюсь… – старший смотрел на него, наклонив голову, улыбался. – Эх, Володька. Люблю я тебя!..

* * *

– Пап! Ты меня слышишь? Какие-то помехи на линии! Я тебе из Вены звоню! Помнишь давешний разговор про художников для проекта Владизапада – столицу переносить? Так вот, я их, похоже, нашел! Тут их целая колония! Молодые, сумасшедшие и гениальные! Города будущего рисуют! Там с ними Татлин сейчас – они друг от друга в восторге! Я соберу эскизы, привезу! Особенно один парень – Шпеер его фамилия, запомни! Он нам в самый раз будет, вот увидишь!

* * *

– Чкалов! Валерий Палыч! Господин полковник!

Голос показался знаком. Чкалов остановился, оглянулся. Его догонял, размахивая палкой, сухонький старичок в светлом полотняном костюме и сандалиях на босу ногу.

– Вот не чаял встретить!.. Какими судьбами в наших широтах?

Чкалов вглядывался и не узнавал. Потом щелкнуло.

– Сергей Исаевич!?. Не может быть!

– Может, Валера! Еще как может!

Чкалов выпрямился, щелкнул каблуками, бросил руку к фуражке.

– Господин инструктор, курсант Чкалов к выполнению задания готов!

– А я в тебе никогда и не сомневался…

Уточкин был ему по плечо; сейчас, остановившись резко, Сергей Исаевич не мог отдышаться. Чкалов подхватил старого учителя под руку, повел. Они сели на скамейку под навесом – оказалось, это кафетерия. Им тут же подкатили столик с лимонадами и пирожными. Чкалов спросил коньяку – принесли коньяк.

– …мне доктора прописали теплый климат, я и подумал – теплее, чем здесь, уже не найти. Собрал чемоданишко – на пакетбот – и сюда. И вот уже живу лишних – сколько? – лет двадцать. Благодать. А ты-то, ты-то?

– Ну, про то, что в газетах прописано, умалчиваю, – махнул рукой Чкалов. – А вообще – решили разворачивать здесь, на Гаваях, в Жемчужной Бухте, агромадную базу, поболее Артура. И флот будет стоять, и мы, дальняя авиация. Про новые «Лебеди» Сикорского слыхали?

– Шестимоторные?

– Они самые. Ох, хороши! На что я истребители люблю, но от «Лебедей» в полном восторге – просто поют в небе… Весь Тихий океан наш будет.

– Это да…

Уточкин смотрел куда-то вдаль, в далекое небо, почти не слыша собеседника. Потом спросил:

– Ты же здесь с аэропланом небось?

– Конечно.

– Прокати меня…

* * *

Пузырек с чернилами ударился о стекло, разбился. Образовалась черная клякса в виде треухого зайца. Стекло, конечно, выдержало…

Посол Вознесенский подошул к окну. Толпа уже поредела, и некоторые самые срамные лозунги исчезли. Полицейские в широкополых шляпах лениво оттесняли студентов от ограды.

Студентов можно понять – кому охота изучать на иностранном языке целые дисциплины? Но департамент образования действует в их же интересах – потому что куда потом из всех этих Гарвардов да Принстонов выпускники стремятся? Правильно, на Запад. А на Западе говорят по-русски. И вам, ребята, без свободного владения языком – труба. Но поймете вы это уже потом… а сейчас, наверное, какие-то негодяи мутят ваш бедный разум. «Пушкин – нет! Китс – да!» Надо же до такого додуматься! Чем был бы наш мир без Пушкина?..

Он вернулся за стол, вздохнул, открыл блокнот. Надо было писать докладную записку в МИД, но рука сама вывела: «Вместо флейты поднимем фляги…»

Александр Тюрин

Вологда-1612

«22 сентября, за час до восхождения солнца, разорители православной веры пришли на Вологду безвестно изгоном, город взяли, людей всяких повысекли, церкви Божии поругали, город и посады выжгли до основания».

Вологодский архиепископ Сильвестр о взятии Вологды польско-литовскими отрядами в 1612 году (СМ. Соловьев «История России с древнейших времен», том 8)

1

Четырехликий не появлял себя ночью. Токмо случался быть при свете солнца, как и в день, что предшествовал погибели вологодской.

Максим колол дрова, а Четырехликий держался у ельника, позади.

Не впервые было его явление и никогда еще вреда не наносило.

Не имел Четырехликий формы человеческой или звериной, напоминая отблески солнечных лучей на снежинках ино сосульках. А если приглядеться, то был схож с теми созданиями ангельскими, коих описывал Иезекииль-пророк. Семь или девять окружностей, из них четыре суть подобия ликов человеческих, но с чертами неясными. Остальные как колеса. И было невнятно, Четырехликий существо единое или же целый сонм чудных тварей.

Когда Максим приносил добычу от промысла лесного, белку или птицу со свернутой головой, Четырехликий, казалось, приближался немного и яснел.

А в те часы, что являлся Четырехликий, начиналось слышаться Максиму, как звенит сам воздух, коим дышишь, словно тот состоит из незримых глазу колокольцев. Из звона рождался Голос. Доносился оный из-под кровли, из-за печки и из кадки, и казалось, говорил на иных дивьих языках. А от Голоса занималось Дрожание, из-за чего весь нехитрый скарб в избенке трепетал трепетанием мелким. Бывало, что и лучина выпадала из светца, а вода в кадушке покрывалась зыбью. Случалось и Касание, словно притрагивались к коже пузыри мыльные. Иногда чудилось приближение теплой, будто женской, руки к его шее ино щеке. Поскольку обладало такое Касание приятностью, то Максим страшился дьявольского соблазна.

Однако не торопился Максим изгнать Четырехликого молитвой громкой или крестным знамением. Нечистый он дух или же ангел небесный – это мирскому человеку не ведомо.

Если нечистый, то запросто осатанеет и лютовать начнет. А бороться с бесом лютым только старцу божьему по силам. Келья же Савватия-инока в какой-то сотне шагов отсюда.

Когда вечерело, то будто бы удалялся Четырехликий к жилью старца…

В ночь, что предшествовала погибели вологодской, Максим изрядно замочил бороду в хмельной бузе – той, что снабдили его проезжие молодцы на прошедшей седмице. Верно, перепутали с послушником старца Савватия, а Максим отказываться не стал. Келья-то Савватиева стояла выше по склону холма и толико зимой была приметна с лесной тропы – по струйке дыма…

Но сон все равно бесспокойный выдался Максиму. Снилось давнее ратоборство против свейских немцев у Наровы, когда нашим воинством начальствовал князь славный Димитрий Хворостинин. Как из дыма пищального вышел воин чужой, огромный, будто валун, с мечом двуручным в руках. Идет немчур, людей словно траву косит. И во сне Максим понял, что не быть ему больше в живых – бежать позорно, а остаться гибельно.

Вот вздымается немцев меч и опускается, неотвратимо, как орудие казни. И ломает клинок Максимов, словно хворостину.

Во сне боль не почуялась, однако земля ударила в лицо сырой мглой. И запах земляной ощутился. И гнилость досок гробовых. Холодная земля вползала в гроб, как змей, набивалась в рот, в нос, душила, страшила.

Максим напрягся в усилии великом и… да и проснулся.

И даже лежа на лавке, ясно было, что зима пожаловала. Годы все последние приходили морозы еще до Астафия,[2] и только в этом году дали осени еще неделю. Сподручно оказалось, что ставни на ночь запахнул, однако ж плохо, что неплотно. Холод оглаживал изнежившиеся за лето щеки, и изморозь посверкивала на краю меховой ветоши, коей накрывался Максим – там, где на нее падало его дыхание. Наверное, удушье и прочая дрянь оттого снились, что ветошь набивалась ему в рот…

Вода в кадке у дверей закрылась ледяной коркой, пришлось двинуть ее ковшиком, прежде чем испить. Краюха хлеба вовсе закоченела и на вкус одна мерзлая трава чувствовалась. Там и взаправду хлеба меньше, чем отрубей, лебеды и мякины. В теплое время такой едой можно еще чрево набить, а в студеное – поистратишь остатнюю силу, чтобы ее переварить. Надобно сегодня ловушки расставить, может, какая птица недогадливая попадется на обед.

А дверь не сразу и отворилась, потому как снег обильно примело к порогу. С натужным скрежетом древних петель Максим вышел вон.

Небо было близким и грузным, как «воды небесные». Отчего и тяжесть на лице чувствовалась. Верхушки вековых елей, того и гляди, проткнут одутловатые низкие облака. А над кельей старца почему-то дымка не видно, хотя Савватий, не в пример другим инокам, уважал тепло, а кутаться не любил.

Максим набрал из поленницы дров и стал подниматься к Савватию по склону. Снег не казался студеным, однако наст при каждом шаге корябал босую ступню, за лето привыкшую к травке и мху.

Около иноковой двери замер Максим. Как преставился Савватиев послушник, отравившись нечаянно грибным ядом – а в сухое холодное лето и грибы извратились, – приходилось нередко пособлять старцу. Отчего ж не порадеть божьему человеку? Но был божий человек изрядно сварлив, неучтив и не шибко гостей привечал. Имел Савватий обыкновение стучать в дверь Максиму своим посохом – не без грохота – и молвить одно, редко два приказных слова, не расщедриваясь на большее. «Дров», «Малинки красной», «Грибов подберезовых». Иногда просто ограничивался окриком «Эй» или «Ну».

С той поры, как в почти вымершем ските не стало общих полуночных служб и литургий, Савватий с прилежным громогласием читал ночами канон в своей келье. Закончив, обходил свою постройку, постукивая деревянным молотком по доске-таланте, чтобы бесов шугать. Отчего думалось Максиму, что Четырехликий к Савватию-то наведывается. Уж старец нечистой силе спуска не даст.

Уделив совсем немного времени сну, пел старец заутреню срывающимся высоким голосом, переходя то и дело на греческий.

Отдыхает ли сейчас Савватий после ночной арены[3] или вдруг занедужил и изнемог от лихорадки?

Максим постучал в дверь кельи. «Эй, старче, не надобно ли тебе вспоможения какого?» Повременил. Не дождавшись ответа, распахнул дверь.

Не было старца в келье. Но ведь и никакого следа вокруг. А снег, судя по ровному насту, после ночи не шел вовсе. Куда ж мог подеваться старец темной порой, егда только зверю бродить пристало?

Максим, закрыв дверь, положил дрова у порога кельи. Хотел было повернуть прочь – ноги-то уже замерзать стали, но почувствовал Касание. Сейчас оное не нежило его маслянистыми потрагиваниями, а подталкивало войти внутрь.

Под скрип двери и половиц Максим вступил в жилище инока. Миновав крохотные сени, заглянул в малую клеть. Оказавшись посреди пустой кельи, посмотрел вверх. Гнилые доски кровли выломаны были, и на краях их острых виднелась запекшаяся кровь. Такоже на стропилах и на полу. Одна половица сдвинута была, Максим приподнял ее – топор лежал под скутом нетронутый. Посох же старцев стоял у двери.

Никуда не ушел Савватий. Враг ворвался в келью инока сверху, нежданно и безвестно, изранил ино умертвил старца, затем вытащил бессильное тело через крышу.

Максиму сделалось зябко. Не только ногам и тулову, но и внутри пробрало. В подложечье холодная сосущая пустота сполна открылась.

Немедля бежать в монастырь! Это ведь не тать лесной сгубил Савватия. Не медведь, не волк. Велик бысть враг, явившийся мглой полуночной к старцу. Велик и летуч. Знать, не убоялся адский гость ни креста, ни крестного знамения. Задул крылом нетопыриным свечу и уволок старческое тело в ночь на растерзание.

Максим, приняв в руку Савватиев посох из твердого южного дерева, оставил келью, и, безотчетливо подгоняя себя, стал резво спускаться по склону. Пока добирался до тропы, небеса утратили тяжесть свинцовую, потончали, залазурились, а там уже солнышко заиграло на снежных шапках, нахлобученных на верхушки елей и красноперые ветки рябины.

Савватий принял смерть на своей «арене», бренное тело не спас, но за истину постоял и божий свет в душе оборонил. И что, в самом деле в монастырь торопиться? Туда, по снегу, едва ли за полдня добредешь, да пока еще лодку отыщешь, чтобы через Вологду переправиться. А вдруг ледостав? Аще одолела Савватия темная сила, то навряд пара послушников, присланных игуменом, вернет старца из объятий ада.

А случиться может и так, что послушники ражие возьмут самого Максима, отволокут в глубокий монастырский подвал с дверями дубовыми, под замок железный посадят. Опосле приедет строгий дьяк от воеводы, да дворские и целовальники от волости.[4] Что порешат мужики на суде, удобрятся или ожесточатся – одному Господу ведомо. Так ведь и на плаху недолго загреметь.

Сам погиб Савватий, своим произволением на поединок с адскими силами выступя. А коль темные силы уволокли его в преисподнюю, то не так уж и крепок был старец в вере. Ибо тьма сильна только слабостью света. Или же бысть Савватий крепок в вере, потому и вызвал на борение адские силы, но не сумел устоять перед бесовской стаей и погиб с честью. Тело его бесами разорвано, но душа сподобилась вечности.

Обдумав это, Максим заметил, как заполнилась теплом дотоле томящая пустота в подложечье.

Но и ждать, пока кто из монастыря пожалует, нераузмно тоже. Надо самому на архиерейский двор сведаться, со знакомым дьячком словом перекинуться, а далее видно будет, в бега ли податься или на месте остаться.

Ежели б уделял он более времени рукомыслу, то сейчас снес бы в город изделие свое, игрушечных воинов из дерева, а на вырученный грош прикупил соли довольно. Когда-то и хлебом удавалось разжиться вдосталь, но нынче дорог он – осьмушка столько стоит, сколько раньше целый каравай. Яровые гибнут из-за суши и заморозка, а озимые, если не померзнут осенью, загнутся весной под наледью. Возле города мужики уже и сеять перестали, в серпень на полях только редкий тощий скот. Почти что весь поразбежался земледелец окрестный – бортничать, рыбу ловить, зверя бить и другим промыслом заниматься… Только на лесных перелогах и подсеках, после пожога, мужики еще растят рожь. Город же прежним купецким богатством жив, хотя новой прибыли давно нет – Русь подчистую разорена литвой и ворами, по дорогам бродит дикий зверь взамен купцов и коробейников. Одна погибель без истинного государя… Может, доделать сперва рукоделие, которое со Спаса незавершенным стоит?..

Когда затоптался Максим в нерешительности, вновь явился Четырехликий. Подумалось тут Максиму, что Четырехликий взаправду не тот ангел, который являлся еще Иезекиилю-пророку, а порождение сил адских. Мог оный и старца сгубить ночью темной. И что за личины у него такие? Не есть ли он зверь многоглавый, который, вышедши из ада, питается плотью и кровью людской на разоренной обессилевшей Руси?

Впрочем, на сей раз у Четырехликого ликов приметных не было вовсе видно, однако колес сделалось девять, и были они светлые, как нимбы на образах. Они навроде мчались неведомо куда с великой скоростью, хотя не удалялись от Максима ни на вершок… Сейчас подумал он, что не обманно движение Четырехликого. Хоть и зрим он, да не от мира сего, потому при удалении не кажется менее в размерах.

Капли тумана и солнечный свет свились в подобие коридора, который потянул Максима. Не стал он противиться, и было ему легко.

Бежал Максим среди стен солнечных, словно не мешал ему снег и не хлестали по лицу ветви, погрузневшие из-за наледи. И никоего усилия в ногах не ощущалось, словно скользил он с ледяной горки. И столь резв был бег, что иногда Максиму мнилось, будто он сразу в двух, а то и трех местах. За сосенкой и перед ней, после овражка и не доходя до него, за камнем и до. И все так с просверками казалось, что даже зеницам больно. А потом глазам отдохновение пришло. Бо земной мир сделался тонким, как фарфор венецьянский. Вещи все предстали искусным рисунком, нанесенным легкой кисточкой на стенки сосудов фарфоровых – по краскам больше сурик и охра.

Стенки сосудов тех фарфоровых еще поболее утончились, и стали совсем как пузыри. Мир земной, утратив твердость, сделался стайкой разноярких и многоцветных пузырей, которые летели мимо Максима.

Ангел с ликом медным и прозрачными крылами едва не задел острым перьем его щеку. И за пеной земной вдруг усмотрел Максим мир необъятный горний, свет глубокий.

По путям поднебным переносились сонмы ангелов наружности различной, с медно-желтыми, пурпурными и серебряными ликами, с телами звериными или же человеческого подобия. И власы их длинные как огонь веяли за ними. А над ними блистали, будто молнии, сотканные из пылающих, но непалимых нитей серафимы. И куда-то в золотую высь, к сферам далеких звезд, поднимались херувимы, с великим шумом бия хрустальными крылами…

Так легко вбежал Максим в град, стоящий на берегу речки Вологда, где за пряничными крышами Нижнего посада воспарял пятью золоченными главами Софийский собор.

Купола его отрывались от земли, обращаясь в сияние драгоценного камня. А сама земля представала ажурной узорчатой филигранью, которая плыла по волнам божественного дыхания.

Солнечные лучи, схожие с потоками золотистых вод, дробились в огромные светоносные капли, что прыгали с купола на купола, с церкви Елены и Константина на кресты Николы, с Иоанна Предтечи на церковь Покрова, с избяных крутоизогнутых коньков на стройные башенки теремов, с блестящих слюдяных оконниц на небесного цвета ставни, с резных наличников на расписные подоконники. Солнце насыщало изумрудом ярчайшим даже дерн, крыши покрывающий.

Бревнышки и досочки, из которых сотканы были хоромы, избы, харчевни, лавки, войлочные мастерские, кузницы, овины и мостовые, растягивались, истончались и превращались в вязь без конца и края между двумя океанами рая…

Нечто разорвало внезапно легкую вязь бытия – как шелк дорогого платья разрываем бывает злою рукой насильника.

Замер Максим, с недоумением глядя на собаку – облезлую, тощую, всю в подпалинах. Злоба так распирала ее, что лай превратился уж в хрипящий вой. То и дело ныряя впред головой, острой, как наконечник копья, пыталась она вцепиться в ногу Максима. Однако страх всякий раз останавливал ее, возгоняясь в еще большее остервенение. Едва удержался Максим, чтобы не поддать псине в бок. С трудом оторвав взор от подпаленной собачьей морды, от зраков ее очумело расширенных, оглянул Вологду.

Вокруг был ад. Насколько видел глаз – огнь пожирающий, багрянец угля, серый блеск пепла и праха. И дым над посадами, над градом и Заречьем, отравляющий красоту небес черной мерзостью.

Сделался град Вологда и посады его добычей мечу разбойному и пламени беспощадному. А жители вологодские, от мала до велика, достались чужому воинству на разорение. И гости, нежданные-непрошенные, круты да немилостивы оказались.

Догорал-дотлевал уже Нижний Посад. Жалким остатком от прежней жизни смотрелись лишь столбы печные и котлы почерневшие. В сгоревших хлевах и стойлах лежали прокопченные костяки скотьи. В пепелище обратились квасоварни, избы, риги, харчевни, корчмы, заведения канатные, колодцы, сараи, хлебные ларьки. Даже фашинник, улицу устилавший, собран был в кучи и сожжен. От церкви Покрова сохранились одни ворота, вход открывающие на раскаленные уголья. От кузницы остался одинокий крест, выкованный для новой церкви в Рощенье. Крест раскален был и горел красным светом.

На улице, а то, верно, была Козленская, в слякоти, бурой от истечения крови, лежали мертвые горожане, иссеченные клинком ино умерщвленные свинцом и зельем огненным. Промеж тел человеческих валялись сундуки и лари опустошенные, и разбитые люльки, и лавки с надлавочницами, и зело много тряпья, платки, рубахи, душегрейки – верный след от бесчестия и насилования жун.

И на деревьях висели тела человеческие – плоды насилия лютого. Одни были подвешены за ноги или за вывернутые назад руки. Иные скручены веревками – шея притянута к коленям – и так подвешены. Однако отмучились уже все, погибнув от удавления или боли смертной.

Что-то понеслось с другого конца улочки на Максима. С гиканьем и свистом. Максим, с испуга рванув из забора жердь, крутанулся вокруг себя с приседанием.

Хрустнула жердь, ломая себя и ноги налетевшего коня; свистнула вражеская сабля, не достав немного до темени Максима. Конь, подогнув переломанные ноги, стал падать, с пронзительным ржанием вздымая круп и бороздя мордой грязь. Из седла полетел черкас-разбойник, да и грохнулся головой в тын.

Баранья шапка свалилась с разбойного человека, открыв засаленный оседелец; из трещины на бритой голове выходила толчками густая, почти черная кровь. «Мати, почекай мене, матінка, не йди»,[5] – прохрипел черкас и сильно дернул ногами в сафьяновых сапогах. Голос его, ослабнув, утонул в нутряном бульканье. Напоследок протянул насильник руку, украшенную женскими перстнями, ухватил комок грязи, да и затих.

Максим бросился бежать от трупа, в сторону от улицы, по проулку между двумя дворами, такому тесному, что и плечам не развернуться было. И хоть сердце билось в нем, совсем как лесной зверек в силках, Касание вскоре остановило его. Максим раздвинул руками сломанные доски забора и вступил во двор.

Низина тут была, снег накопился, так что ноги приходилось перетаскивать с усилием.

Касание привело Максима к щели, полуприкрытой ветками и охапкой прелой листвы. Похоже на колодец, брошенный из-за того, что проникала в него гнилая болотная вода. Однако в колодезной глубине вроде скрывался кто-то. Максим представил было, что там, внизу, затаился нетопырь, погубивший Савватия. Но сразу устыдился своего представления. В колодезе притаилось нечто слабосильное, едва дышащее и безобидное, аки щен или агнец. А враг, враг оказался… сзади.

Оборотившийся Максим увидел воина, стоящего в каких-то пяти шагах. Был тот в кости широк и дороден, а подошел поступью бесшумной, как рысь. Нездешний воин, гость нежданный, не напоминал оный и заднепровского черкаса, расколовшего себе голову на улице. Облачен человек был на немецкий лад – шляпа, ботфорты, камзол, накидка теплая – шаубе. А пуховый платок, который он повязал для тепла на шею, да безбородые пухлые щеки делали его нечаянно схожим с бабами, продающими сметану в молочном ряду.

– Чего надобно? Какую-такую нужду здесь имеешь? – от страха пробормотал Максим и прикрикнул на пришлеца, как на пса одичавшего: – Пошел, пошел отсед. Не отягощай душу злодейством, Бог все видит.

– «Пошель», «пошель», – повторил человек, слегка коверкая звуки. Находясь словно бы в задумчивости ино вслушиваясь во что-то, неспешно вытащил он палаш из ножен.

Максиму все еще невнятно было, живое ли существо в колодце или только Голос. Но немец явно доискивался именно того, что там укрылось.

– Los, hau ab oder ich toete dich,[6] – заторопил немец Максима, будто даже с заботой в голосе. Убедительности ради провел чужак толстым, будто колбаса, перстом около шеи, а потом ткнул им в сторону Максима.

Бежать иноземного человека – несмотря на бабий платок, скор он на кровопролитие – бежать скорее. Однако из щели снова донесся звук скулеж, не скулеж?

– Да что ж ты гонишь меня, хоть и сам не хозяин? Не сын, не дочь, не женка хозяйская. Или женка? Дороден, щеками упитан, весьма подобен.

– Mann, ich werde nur nach dem Besuch aller rheinischen Weinkeller sterben.[7]

Максим взял покрепче посох обеими руками и махнул им в сторону иноземца.

При первом выпаде немец и не шелохнулся вовсе, видно, почувствовал, что конец посоха не дотянется до него. Второй удар легко отразил палашом. По отдаче Максим понял, что чужеземец – воин не только сильный, но и многоопытный. Впрочем, не торопился немец, сберегая силы, авось Максим и сам побежит.

А Максим не чувствовал в себе лютости, потребной для борения ратного и человекоубийства. Как в самой первой своей рати на Нарове. Тогда задор передался ему от соратников, но сегодня был Максим один. И на краю окоема усматривался путь к отходу поспешному. Перемахнуть с одного маха через кучу валежника, а там припустить мимо избы, на соседнюю улицу. Не полезет немец через эту кучу, чтоб какому-то голодранцу башку снести. Другое приманивает иноземца, именно тот колодезь.

– Ти – пошель, – потвердил немец. – Ти – после, поживи чуть-чуть. Weg, na los.[8]

Максим уже сделал шаг в сторону, но отчетливо услышал плач из колодца. Не агнец это, не котенок, не щенок. Максим снова обернулся к немцу.

– Теперь ти – мертвый, – приговорил ласковым голосом иноземец. – Unaufaltsam rinnt die Zeit in das Meer der Ewigkeit.[9]

Максим сделал еще выпад посохом, да все так же неуклюже. Перехватил немец левой рукой деревяное орудие, а затем ударил палашом.

Останься Максим на месте, отлетела бы его голова, да только отпустил он посох и бросился в ноги иноземцу. Немец, хоть и грузен, однако перепрыгнул через подкатившееся тело и уже оборачивался, вознося клинок для рассекающего удара. Максим споро перехватил своим босыми ступнями его ногу и толкнул под колено. Немец, взмахнув руками, пал вперед. Придавил Максим своим коленом его палаш, но противник быстро перекатился на живот, приподнялся и выхватил из малых ножен колющий кинжал, дагом именуемый.

Кинул Максим снег в лицо иноземцу. Немец, дурно видя, неловко ударил дагом, тут и ухватил его Максим за запястье бьющей руки.

Широко было запястье, не удержать, немец и вырвал руку, но из-за усилия повалился назад.

Максим, быстро ухватив палаш, вогнал острие немцу в грудь. Бжикнула твердая сталь, протачивая грудную кость. Ухватился немец за лезвие, приподнялся было, но острие клинка пошло дальше.

Застыл раненый немец, с трудом удерживаясь под натиском клинка. Словно сдерживая отрыжку, молвил:

– Mach es wie die Sonnen Uhr, zahl' die heiteren Stunden nur,[10] – и повалился в мокрый снег.

Максим сделал один только шаг к колодезю и полуобернулся, почувствовав Касание.

Немец опять стоял позади, хотя из отверстия в груди его обильно выходила кровь, которую он пытался поймать в пригорошню. Другой рукой поднимал он палаш.

– Да вразумишься ты насовсем, супостат?

Максим, не оборачиваясь далее, ударил немца пятуй в горло. Враг пал на спину, при ударении о поленницу голова его оказалась свернута набок, так что ухо приникло к плечу. А после того немец и не шелохнулся уже, сделавшись безвредным.

Максим подошел к колодцу. Сейчас видно было, что оттуда пар поднимается и слышится не Голос, не писк или скулеж звереныша, а дыхание детячье, усиленное страхом.

– Эй, вылезай. И не писаться от страха-ужаса, а то порты заледенеют и греметь начнут.

2

Было сирот трое. Две девочки, Настя и Даша, и мальчик Иеремия. Все с виду лет семи, а ежели и постарше, то щуплые из-за бескормицы последних лет, когда летние заморозки губили посевы. Девочек от мальчика отличали только медные кольца в ушах. А вот бедствия прежде времени состарили их понимание.

Мальчик потрогал пальцем отверстие на груди мертвого немца и уважительно коснулся палаша.

– Ты его этим, дядя? Сильно надо ударять? А тело вражеское как масло протыкается или как хлеб? Почему дырочка в немце такая маленькая? Этого хватит? А почему башку ему не срубил? Когда голова отрублена – надежнее будет. А то вдруг упырь.

На лицах у детей налипла копоть пожара, да и замерзли они порядком. Только на Даше был подпаленный зипунок, мальчик и вовсе в одной рубахе.

Максим снял с убитого иноземца накидку и, немного отерев снегом кровь и грязь, отдал Иеремии. Понравилось огольцу новое одеяние, хотя рукава волочились по земле, как у скомороха. Настю Максим облачил в немцев камзол, да намотал на нее пуховый платок, чтобы новая одежда не сидела мешком. Девочка вытащила из кармана камзола малые часы, но ничего в них не смогла понять и швырнула в грязь, отчего получила заслуженную затрещину от Максима.

А за отогнувшимся воротом рубахи у мертвого немца оказался след ожога. Должно быть, иноземец клеймо с себя сводил, сделанное палачом. На висках же виднелись отпечатки вечные от тисков, на шее крепкие следы колодок, которых ливонцы называют «Хальсгайге». Впрочем, вызвало это меньшее любопытство, чем фляга с южным вином, полным нездешних ароматов. Из фляги Максим пригубил изрядно, прежде чем выбросить, а холщовый мешочек с имбирными сухариками отдал детям. Мальчик сразу, по-хомячьи хозяйственно, набил сухариков за обе щеки и стал ждать, пока натечет слюна. Девочки принялись грызть свои кусочки по-беличьи, торопливо.

Не дав сиротам спокойно подкрепиться, Максим потащил их по распутице промеж дворов.

Путь оказался недолог. В конце проулка поджидали их двое длинноусых жолнеров в ляшских жупанах и шароварах да кудрявый солдат из фрягов. Максим обернулся – с того конца проулка внушительно въезжал конный воин на высоком статном жеребце.

– Finita, amico,[11] – фряг улыбнулся приветливо, будто разглядел в Максиме старого знакомца. – Che io faccio in questo paese del freddo eterno? Io faccio denari, nessuno piin, Nel mezzo del cammin di nostra vita mi ritrovai per una selva oscura, che la diritta via era smarrita.[12]

– Дядя, – потеребила Даша Максима за рукав, – я их знаю. Они живьем едят, как звери. Мамку мою ели и сосали, хоть она и кричала, и молила, и плакала жестоко.

– Будет тебе придумывать, гадам этим жрать, что ли, больше нечего? Смотри, как все повыели.

– Правда, правда, – поддержал девочку мальчик, – жрут живьем. Но не как звери, хуже. Это у них наука такая, они желают выведать доподлинно, что у человека внутре. Братца моего зело мудрено распотрошили. Все кишочки из живота его до единой вытянули.

– Вот что, вы к огороже подайтесь, там у забора встаньте. – Максим распихал детей по сторонам и понял, что совсем не знает, как ему быть.

Конь под всадником шел медленно, трое пеших тоже не торопились, будто притомившись от злодейств. Максим не боялся смерти, но представлял ее приход совсем инако – под иконами, под звон колоколов. А, знать ведь, пришельцы, порешив его, детей истерзают…

Максим втянул паленый воздух и побежал на пеших иноземцев, вздымая над головой палаш. От троицы отделился лишь один поляк, в его руке сверкнул металл, и через мгновение оружие было выбито искусным приемом из руки Максима.

– Il colpo eccellente,[13] – похвалил фряг свого товарища. Лях не стал немедленно повторять удар и дал Максиму отпрянуть назад.

Левая ладонь, держащая посох, вспотела, несмотря на пронизывающий ветер. Вдруг Максиму показалось, что деревяное навершие движется. Или не кажется это?

Потянул Максим навершие посоха и увидел рукоять! Следом выпрямились подпружиненные дужки гарды, а там золотом блеснула черная дамасская сталь. Савватий, кем же ты был во дни молодости своей, коли в посохе хоронил меч-кладенец? Похоже, был сведущ ты не только в битве духовной.

Вновь приблизился Максим к троим чужеземцам, пригибая голову, словно в знак почтения.

– U kolana, psia krew,[14] – велел поляк с вислыми как сусло усами.

Максим опустился в слякоть.

– Да хоть на чело пред вами упаду, вельможное паньство. Не потому, что от вас, дьяволов, житья нет, а по глупости драться начал. Виноват, не осознал. Вы ж нам науки несете и вольности, дотоле нам неведомые. Больше не буду.

– Bedziesz nie,[15] – подтвердил лях и лениво поднял клевец. Вряд ли таким голову проломишь, лишь оглушишь жертву, чтобы затем домучить.

Мгновением спустя смотрел лях расширившимися зрачками на свой живот, где словно рот открылся и пустил слюну кровавую.

Раскроив жолнеру живот, Максим, не останавливая клинка, пронзил им сбоку фряга и, вскочив на ноги, нанес наискось удар по другому ляху.

Этот жолнер успел поднять свою саблю, но лишь немного изменил полет меча. Булатный клинок, войдя ляху чуть ниже скулы, голову прорубил наискось до основания черепа. Постоял еще жолнер с меркнущим взором, пока верхняя половина головы не упала назад, будто крышка от ларца, тогда и сам рухнул.

Максим услышал стук копыт – значит, пришпорил всадник, хотя вряд ли в понимании, каковая беда приключилась с его товарищами.

Максим принудил себя не оборачиваться к конному врагу, доколь не досчитал до пяти. Опосле, схватив согнувшегося фряга за шиворот, толкнул под налетающего коня. И теперь уж, обернувшись резво, вогнал булат в брюхо вставшему на дыбы жеребцу.

Опрокинулся конь, утянув вместе с собой клинок. Наездник не поспел вскочить на ноги. Даг, верно направленный рукой Максима, пробил шею всадника и пригвоздил его к деревянной мостовой, скрытой под снегом.

– Merde!..[16] – выдохнул всадник, оставив пятна кровавые на снегу, а с тем и отдал душу дьяволу.

Максим потянул клинок из живота околевающего коня. Глядел тот мутнеющим персиковым глазом, и Максим почувствовал ком в горле. Прости, Господи. Разве тварь, неспособная по воле собственной причинить зло, должна мучиться?

Тут заслышал Максим чавкающий звук. Это Даша опустилась на коленки рядом с издыхающим конем и давай слизывать кровь с его раны.

– Что творишь, бездельница? – Максим рывком поставил девочку на ноги. – Мы же не живоядцы.

– А он так делал, – Даша показала пальчиком на убитого всадника, – и другой тоже. Какие ж они бездельники? Они – ученые. Они ж больше нашего знают и во всех делах искусные. Из мамки моей кровь текла, а они слизывали. Сперва сильничали ее долго, я все видела. А потом почали ковырять ее ножиками, ковыряли и паки слизывали, вот тут и тут. Гладили ее, утешали голосами нежными, а потом снова ножиками дырявили и пластовали. Ножики то у них все разные, длинные, короткие, с черенками красивыми. И я хочу, как они.

– И я хочу, – поддержал мальчик. – Я тоже желаю всю их науку узнать. Они больше нашего ведают, как человек устроен, где у него душа бьется, а где то место, которым думают.

– А ты никоим местом не думаешь! Они не ученые, они – бесы. А мало ли что бесы творят, – Максим, еле продохнув из-за комка в горле, оттолкнул девочку. И Даша вместе с другими детьми, не обращая внимания на корчи фряга, стали рассматривать цветные камушки, высыпавшие из его кармана.

Максим снял с поверженного всадника длинные кавалерийские сапоги. Подходящие оказались. Вынул из седельной кобуры двухствольный пистолет с колесным замком. У жолнера, что был поражен в живот, стащил с рук перчатки из желтой кожи. Добил фряжского иноземца одним ударом дага, а короткий фрягов плащ из крепкого сукна кинул Даше. Снял кафтан с другого ляха. Больше ничего уж ему, упырю, не надобно, кроме двух тесных аршин русской земли. Великоват оказался кафтан в брюхе, ну да сойдет. Натянул на себя ляшские шаровары поверх своих драных портов. Надел шляпу всадника. Собрал блестящие камушки, оброненные фрягом, в карман. Похоже, среди оных имелась и пара смарагдов.

– Идти пора, – он подумал, что в Нижнем посаде им вряд ли где придется укрыться. До Спасо-Прилуцкого монастыря поди ж доберись, еще и горит Заречье, насколько видит глаз. Тогда подаваться к Софии, иначе некуда.

– Дядька Максим, я, когда вырасту, сделаю пистолю, которая тысячу стволов имеет. Они будут крутиться и пулять быстро-быстро, – торжественно сообщил Иеремия. – А ты мне дай сейчас немцев пистолет. А можно одной пулей сразу трех супостатов застрелить?

– Соплю утри, стрелок. Тебе пока что только под кустом пулять.

Надвинув поля шляпы на лицо, Максим велел детям взяться за руки и повел их за собой.

После выпаленного Посада ступили они через обугленные Спасские ворота в вологодский град. Не спасли его стены и валы земляные, нерадивы были стрельцы и казаки городовые в своем бдении. Изрубленные защитники пали у ворот и, похоже, беда застигла их врасплох; один был даже с ложкой в руке. У подножия сторожевой башни в окровавленном снегу лежали тела стрельцов, с верхотуры сброшенные. У иных животы были вспороты, словно кто-то хотел убить их второй раз, для верности, или искал чего-то в открывшемся чреве.

Каждый второй дом во граде изгорел уже дотла, остальные постройки полыхали. Падали там и сям прожженные стропила, рождая бурные потоки искр, и, суматошно треща, рассыпались огоньками бревенчатые стены. Из редких нетронутых пламенем домов доносился хохот бражничающих победителей да вопле-ние горожан, преданных пытке. Тоскливо бредущая лошадь протащила на веревке привязанный за ногу труп стрелецкого полковника c пустыми окровавленными глазницами. На улицах, опричь мертвых тел, попадались только бредущие во хмелю черкасы и гайдуки.

Воры, налив глаза, тащили тряпье, сапоги, меховую рухлядь, серебряные оклады икон, шактулки с финифтью. У некоторых были закинуты за спины звонкие мешки с чашами, ендовами, блюдами, ковшами, поставцами и прочей утварью. У иных – тюки с пушниной, парчей, сафьяном, сукном. Несло воровское войско и тазы, и зеркала, и подсвечники, и рукомойники, и любое изделие медное. Даже бочонки с черносливом, миндалем и изюмом, на которых стояли заморские клейма.

Все, что Вологда терпеливо копила десятилетиями, ходя за пушным зверем к Поясу Каменному и моржовым клыком к Югорскому Шару, что получала из далеких земель через бурные воды у Кольского берега и льды Белого моря – все было расхищено жадным пришельцем. Не помогли не присяга воеводы Никиты Пушкина самозванцу, ни слезные прошения городовых дьяков о защите, направленные гетману литовскому Сапеге…

Какой-то черкас нес богатое женское платье с дырой кровавой, проделанной острием пики.

Лях тянул за волосы нагую девушку-отроковицу, то и дела нанося удары плашмя свой саблей по багровым спине ее и ягодицам.

Было и так, что, притомившись тащить таз или другое изделие, бросал его вор в грязь и, не оборачиваясь, шел дальше.

В одном месте черкасы дрались с гайдуками из-за серебряного кубка с чеканной персидской вязью. Сабли из ножен не вынимали, боясь своих начальников, однако били друг друга с остервенением. Лица у всех были залиты кровью, из расквашенных носов летели красные сопли. Некоторые уже изувечились и не могли встать.

Пара ногайских всадников тянула целую дюжину полонянников, связаннных пенькой попарно. Из седельной сумки степняка выглядывало зареванное лицо крохотного мальчонки. Уже не вопило дите, а только сипело надорванным горлом. У другого ногая на пику была нанизана голова, в которой Максим признал знакомого дьяка.

Максим видел над архиерейским двором дым и языки пламени, сжирающие высокую трапезную, стоящую на подклетях, но Софийского собора пожар не коснулся, хоть и почернели его пять глав от городской копоти. Привести туда детей и уйти из города на север. В храме детей не тронут, туда даже агаряне ногайские не полезут…

Но, когда Максим вышел на соборную площадь, то увидел, что на длинной веревке, привязанной к языку большого колокола, висит удавленный звонарь, а двери Софии сорваны и брошены на ступени крыльца. К дверям тем пригвожден почивший в муках игумен, а внутри царит мерзость грабежа и ходят кони.

Из храма выехал иноземный всадник, его бравый жеребец ловко переступил через тело игумена…

3

Всадник наставил на Максима палец и, сказав «The game is over», неспешно проехал мимо. Сзади к его поясу приторочено было несколько кусков кожи, снятых с головы человеческой вкупе с волосами. Русые были волосы, длинные и образовывали будто хвост.

Не будь здесь вашей стаи, я бы тебя этими волосами и накормил, подумал Максим.

Следующей из храма выехала светловолосая девица, грубовато нарумяненная, в платье женском, однако сидящая в седле по-мужски, отчего видны были не только голенища ее коротких сапожек, но и круглые коленки в шелковых чулках. На шее у нее висело ожерелье. Не перлы нанизала барышня на нитку, не бусинки, а уши человеческие.

– Чего буркала выкатил? – сказала она Максиму, выговаривая по ляшски лишь букву «л», и поехала вслед за иноземцем, сильно ерзая задом по седлу.

– Подушку под жопу положи, а то натрешь, синей будет, – не слишком громко сказал Иеремия и тут же получил подзатыльник от Максима.

Девица остановила коня и обернулась.

– Ах, да, прости, что нелюбезной была с тобой. Ты же к обедне явился, добрый прихожанин. – Она показала нагайкой на детей. – А не продашь ли ты мне их? Э, чего молчишь, чело-вече? Не по чину к тебе обращаюсь? Или язык в задницу спрятал?

– Ежели ты и про это ведаешь, то сама его доставай. Мне как, повернуться?

– Не шляхетское это дело в афедроне ковыряться, – продолжила девица. – Так что насчет деток? Я-то пенязей[17] не пожалею, но и ты не долго торгуйся. Ты ж из куреня атамана Мазуна, а этот военачальник прославлен лишь жадностью своей; ребят у тебя точно отнимет.

– Не продавай нас, дядя Максим. Глянь-ка на ее ожерелье, это ж баба-яга, только еще в девках, – мальчик шептал, держась за свои уши, как будто их могло сдуть даже ветром.

– Я чужим добром не торгую, – сказал Максим. – Станешь моей, девица-красавица, то я тебя так интересно продам, что по-далее Ефиопии окажешься, любимой женой у царя обезьяньего.

– El saludo, mi amable. Pensaba que te alegraras a nuestro encuentro.[18]

Этот голос послышался сзади. Максим обернулся и увидел женщину на коне. Ее рыжие волосы спадали из-под мужского берета. И была облачена она в богатое мужское платье, хотя поверх камзола грела ее соболья женская шубка.

– Слов таких не знаю, – отозвался Максим. – И она знает, что я не знаю. Может, у нее изъян какой в голове?

– Aunque has acabado alguno a nuestros muchachos, de nada te amenaza. Mientras que soy viva.[19]

Вот упертая, талдычит и талдычит.

– Да мне ее слова, что блеянье овечье, непонятность одна. Не ведаю, чего ей угодно. Может, в бане со мной попариться? Так это я быстро, только веточек наломаю, не извольте сомневаться.

Женщина сказала на своем языке несколько слов беловолосой девушке, и та снова обратилась к Максиму, от которого не укрылось, что ехавший впереди всадник остановил своего коня и передвинул ладонь на рукоять пистолета, заткнутого за широкий пояс.

– Ясновельможная госпожа ищет некоего Шаббатая из Порто, известного также как Орландо Сеговия, шпанского евреина, маррана, подложно принявшего христианскую веру, но втайне поклоняющегося темным духам, коих он вызывает силой кабалистического чернокнижия, – стала объяснять беловолосая девица, словно бы читая по-писанному.

– Нашла, где искать своего Забодая. И разве здесь она его потеряла?

– Сеньора считает, что Шаббатай – это ты.

– Ах, вот как. Тогда лекаря зовите иноземная боярыня русских мухоморов объелась, или суньте ей хоть снега за шиворот для поправки ума. Крапива под хвост тоже помогает.

– Чего эти злыдни хотят от нас? – заныла Настя, дергая Максима за рукав. – Они противные. Противные они все, убей их поскорее. Может, у них в карманах тоже камушки есть.

– Убить не помешало бы, – рассудительно произнес мальчик. – У них глаза жуткие, как будто из зениц чертики выглядывают. Дядя Максим, ты посмотри получше. Думаю, что ежели их разрубить, то внутри найдутся жабы и змеи ползучие.

И убью, подумал Максим. Вначале собью из пистоля иноземца, потом застрелю дурную бабу, что сзади. Девку белобрысую прирежу. Если они меня ранее умертвят, то хоть не увижу, что эти злыдни детей мучают.

Максим заметил, как иноземец обменялся взглядами с рыжеволосой женщиной, что была за спиной. После чего белобрысая девка молвила совсем мирным голосом.

– А чего мы с тобой, грубияном, стоим, балакаем? Ты нам осточертел, иди куда хочешь, отец многодетный. Соскучаешься, найдешь нас, – и девка, высвободив сапожок из стремени, толкнула каблучком Максима в плечо.

– Hasta la vista, – многозначительно добавила напоследок рыжеволосая всадница.

– Чтоб мне вовек вас больше не видеть, идолы.

Почему они меня погодили убивать? – думал Максим, увлекая за собой детей. Может, замыслили поиграть в кошки-мышки? Скорее бы миновать Верхний Посад и спешить в лес, там искать других горожан, сбежавших от ворога. Должен же был кто-то уйти с погорелья. Может, у детей там родичи сыщутся, глядишь, найдут себе заботу и пропитание, буде Господь того изволит.

Солнце быстро истаяло в зареве пожара, над которым нависала плотная багровая мгла. До восхода надобно было где-то укрыться, и единственным подходящим убежищем показалась разоренная и выгоревшая Владимирская церковь на Коровиной улице. От алтарной клети не осталось ничего, средняя часть была наполовину без кровли, только притвор оказался цел да звонница, примыкавшая к южной стене.

Убив и наскоро поджарив голубя, Максим насытил детей, затем уложил их ко сну в церковном притворе, использовав вместо кровати выломанную дверь. На одеяло сгодилось тряпье, которое валялось повсюду. На матрас – оброненный ворами тулуп. Сам сел возле дверного проема, прислонившись к стене. Главное, восход не пропустить и в путь двинуться, едва на востоке заря забрезжит. Напокамест небо было мрачным, словно прокопченным, ни месяца, ни одной звезды. Ветер даже не пытался сдуть гарь, редко сыпался снег.

В полночь пришло Дрожание, отчего затрясся ограбленный иконостас. Дрожание предупреждало Максима. С улицы невнятно зазвучал Голос, хотя Максим знал, что никого сейчас поблизости нет. Воры и тати, наевшись и опившись, дрыхли или тискали девок в немногих уцелевших избах.

Касание подталкивало Максима к выходу из церкви, а тьма и снежинки услужливо свивали перед ним коридор. Он мог уйти проворно и жить, как прежде.

Шага сделать достаточно – и снова он волен. В своем одеянии иноземном запросто весь город пройдет. Максим встал и чуть было не ступил за порог, но Настя забормотала во сне – будто уловив его предательское движение, – и застыл он на месте. Затем снова сел к стене…

Сквозь дрему Максим зачуял, откуда явится незванный гость. Оный вошел не через дверной проем, а через пролом в стене, дальше притвора. Тот самый иноземец, с хвостом из волос, что выезжал на коне из божьего храма. Максим был наготове и направил на иноземца клинок.

– Не шелохнись, а то дыр в тебе наделаю, не соскучишься затыкать.

– I have right to call my barrister,[20] – без боязни сказал долговязый чужеземец и добавил, сильно коверкая слова: – Ктоу с миачом к уам придьет, от миача и погибнет. Я пришьел со свободой.

– От свободы и погибнешь, бес.

И тут из-за спины Максима послышался новый голос.

– Эк ты однобоко мыслишь, мясник, все бы тебе людей колоть да резать. Только ты не из людишек атамана Мазуна, верно?

Максим обернулся. Позади было двое. Белокурая девица, которую он видел у собора, только без страшного ожерелья из ушей. А рыжеволосая женщина уже вынесла из притвора Иеремию, который пялился на нее спросонок, как мышь на гадюку.

– Пусть вернет мальчонку в постель, иначе будет ей здесь погребение не по уставу, да кол промеж ребер, чтоб больше не рыпалась, – Максим едва продавил словеса сквозь уплотнившееся горло.

Рыжеволосая шепнула несколько слов беловолосой девице, и та продолжила:

– Сеньора Эрминия обещалась быть ласковой с дитем, но и ты веди себя поласковее. Каким бы ты ни был воином великим, а детей тебе оборонить здесь не удастся. И первым делом должен ты себя назвать, того же и правила вежества требуют.

– Кому должен? Кто вас звал? Зачем вы тут, человекоядцы ненасытные?

– Ах ты, московит недогадливый. Мы нравы просвещенные несем, что в Вест-Индию, что в твою Гиперборею.

– Знаю про нравы, бывал в Ливонии. Видел в тесных клетках, к деревьям подвешенных, человеческие останки. Кажется, были это крестьянские парни, своровавшие курицу или пару грошей. Видел застенки пыточные, там приборов изобилие, созданных для подробного терзания тела вплоть до мизинца ноги. Видел фольтерштуль, штрекбанк и деву железную. Это царь Иван велел за донос ложный престрого наказывать – а у немцев доносчик вместе с палачом разделят имущество казненного. А еще ваши лекари у наших ратников мертвых чрева вскрывали, пытались до души достать, таковое еще случалось во времени Баториева разорения.[21]

– Про анатомические штудии после поговорим. Компания наша здесь ради свидания с одним славным мужем. И имена его уже называла я тебе. Ясновельможная госпожа Эрминия Варгас – слуга Святой консистории и Ордена Societas Jesu, и послала ее сюда иезуитская коллегия Полоцка под опекой пана гетмана Шелковецкого.

– Слыхал я и про полоцких езуитов, кои владеют, как магнаты, тысячами православных хлопов.

– Да ты и сам не мужик, видно. Так скажешь, кто ты есть?

– Ладно, доложи своей Иродиаде. Не холоп я, а сын боярский. Максим, сын Стефанов. Поверстан на службу государеву от Спасского Городенского погоста, что в устье Нево. У славного воеводы князя Димитрия Хворостинина по правую руку на Нарове был, когда Густава Банера и свейских немцев побили. Крымских собак хана Казы-Гирея гонял от Москвы, и в поле много выезжал у татаровьев полон отбивать. И за Пояс Каменный в Сибирь ходил за Кучумовой головой, под началом князя Кольцова-Мосальского, и Томский острог ставил. Однако ныне я, притомившись, от службы отошел, да и на Москве нет государя истинного. Владислав, королевич ляшский, который в Москву пожаловать боится, его гетманы и полковники, так же, как и бояре-изменнники – все нам не гожи.

– Не гожи, значит. Но и тебе надоело начальников строгих слушать? Тогда тебе к нам, – белобрысая хихикнула и подошла ближе, протягивая вперед свернутые в трубочку губы. – Зови меня Каролиной, молодец.

– Почему на нашем говоришь без запинки?

– Неужто неведомо тебе, бывалому да брадатому, что шляхетство литовское есть русского корня?

Голос Каролины стал совсем тихим, как у женушки темной ночью, а пальчики затеребили кружевной воротник.

– Только мне и то ведомо, что у вас, у шляхты, с кметами вашими теперь и вера разная, и язык. И ненавидите вы их почти такоже, что и нас. Своего хлопа вам дозволено убить как собаку, и наших полонников вы сечете и режете, чего и крымские басурмане не делают. Отца моего, что нарядом[22] ведал в Луках Великих, на пушке повесили, бесово отродье.

– Справно речешь, как истинный московит. Забыл только добавить, что недолго нам топтать землю русскую. Но госпожа эта в тебе беглого маррана шпанского усматривает. А вдруг не обозналась она? Тогда в тебе, помимо бороды лопатой, еще и ученость великая имеется.

4

Эрминия Варгас прошла в притвор, держа ребенка почти на прямых руках, будто тот был легче зайчонка, и опустила на постель.

– Фу, наконец отпустила, ведьма, – пробормотал мальчик. – Я вообще не робкого десятка, но она ж смотрит на тебя, как баба-яга. Не моргает, идолица. Честно слово, ни разу.

– Смотри-ка, Максим, а звонница цела, поднимешься с нами? – вопросила Каролина. – Или страшишься? Ну да, я ж для тебя баба-яга – костяная нога. Иль не костяная?

И, задрав юбки, показала она свою ножку, переставляя сапожок с каблука на носок.

– Ну, что тебе еще казать, инок? Нос, который в потолок врос? Или попу жиленую? – Каролина полуобернулась, туго натянув материю на выпуклом задке. – Как, сильно похоже на ягу? Все еще страшишься, добрый молодец? От девок дрист пробирает, от баб понос?

Запястья ее рук были тонки, как у истинно знатной девушки. Девка – злая, жестокосердая, но не более того. Может, и стоит с ними переговорить, чтобы отстали наконец.

– Ясно лишь то, что хвоста у тебя покамест нет. Поднялся бы с вами, но только на вора этого немецкого детей не оставлю, поскольку злодей он и паскудник.

– Не немец он. Ровлинг, Бред Вильямович – человек его величества короля английского Джемса.

И Каролина ущипнула человека английского короля за ухо, отчего тот стал хватать ее пальцы и пытался их поцеловать, получая все новые щипки.

– Англ тьмы, значит. И какой-такой аглинский черт Бреда Вильямовича сюда принес?

– Черт, именуемый «Общество купцов-искателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений неведомых и доселе морским путем не посещаемых».

– Вижу, что англы – наглы. А разве нас открывать надобно?

– Да разве московиты вскоре не переведутся полностью, как вандалы и сарматы, от неустроения?

– А что Бред Вильямович, открыв нас, станет тут рожь и репу растить? А после зябкого лета и недорода начнет лебеду толочь? Или рабов черных сюда привезет? Так они тут быстро из черных бледными сделаются.

– А ты экономии не понимаешь. Бреду Вильямовичу тут люди для рощения репы не надобны. Здесь поставит он фактории да пакгаузы на пути в страны богатые, Сибирию, Индию и Китай. Ничего-то ты не знаешь, невежда московский.

– Yes, Siberia! – поддержал англичанин, поднимая брови. Эрминия подошла к Ровлингу, провела пальцем перед его глазами и толкнула в лоб. Англичанин неожиданно упал назад, как сущее бревно. Сразу сделался внятен запах мочи, и по широким штанам его расползлось темное пятен.

– Теперь покойно стало душе твоей, Максимушка? Изо рта у англа тянулась слюна, зеницы закатились.

– А, может, он всегда такой.

– Ну, что ему еще в исподники наложить для полного твоего удовлетворения?

– Ладно, пошли.

– Не ходи с ними, дядька Максим, – крикнул мальчик. – Они же гнусные. У белобрысой – прыщ на носу, посмотри получше, а рыжая вообще карга старая. И моются они куда меньше нашего, немчуки эти.

– Кто бы там про мытье рассуждал. Спи, неряха, – прикрикнул Максим и со стыдом ощутил, что уже злобится на мальчика.

По скрипучим ступенями взошел Максим на звонницу, ощущая еще больший стыд, потому как волновало его то, что виднелось из-под сильно приподнятых женских юбок – Каролина поднималась перед ним. А со звонницы и град, и посады предстали россыпью пожарищ, похожих на глаза зверей хищных, отчего у Максима сразу стало томить сердце.

– La fuerza mas superior habra en las cosas mas bajas. Que mas cosa es primitiva, por aquello su fuerza transcendente que penetra es mas importante. Asi de hecho cuentan los senores cabalistas,[23] – сказала рыжеволосая.

– Чувствуешь, – вопросила Каролина, – сколько света? Какое обилие силы высвобождено из плоти грешной? Коли сумеешь принять ее, то и полететь силы хватит. Тебе, что, медведь сивый, летать не хочется, как птице или бабочке?

– Мне клевать нечем будет, Каролина. Да и вдруг на лету опростаться захочу… Ничего я, красавица, не чувствую, опричь копоти, смрада и гари великой. Да и тебе, верно, мерещится с недосыпа. Для здравия душевного полезно много почивать, а от беснования один вред.

Но Максим говорил так ложно. Нечто восходило из сожженного города, поднималось из разоренной Вологды и воспаряло к багровой мгле неба А во мгле этой чудились колеса, похожие на те, что были у Четырехликого, только совсем огромные.

Словно теплое легкое масло текло по спине Максима, его груди и горлу, и глубже, по хребту и внутренностям, унося томление и печаль. Максим и раньше знавал Касание, но нынешнее было донельзя сильным и соблазнительным. Будто шагнешь со звонницы к этому «нечто» и начнешь парить в теплых маслянистых струях.

Быстро сотворив крестное знамение, Максим сделал шаг назад и перестал ощущать соблазн столь остро.

Но шляхетка коснулась тонкими длинными пальцами щеки, а затем и шеи Максима, одним этим вызвав забытое уже перемещение телесных соков и брожение чувств.

Вдруг понял он, что обрыдло ему забытье лесное. Надоело ему обитать в лесу, среди волков и прочих неразумных тварей, где из людей только редкие иноки, еще при жизни, считай, неживые.

– Отринь, меч. От клинка только боль и муку узнать можно, – зашептала Каролина возле уха Максима, смущая его своим дыханием. – И без меча насытишься победой великой. Сам же говорил, что притомился от войны. Только не в лесу надо прибежище искать, ведь не еж ты, не лешак бездушный, а в любви и в воле.

Слово «еж» особенно устыдило Максима, словно между ним и этим неприглядным зверьком и в самом деле сходство имелось. «Неужто я вроде ежа стал – сопливый, колючий, жру еду паскудную».

Каролина потупила очи, но при том проворно распахнула шубку и расстегнула две верхние пуговицы камзола у Эрминии.

– Погодите, девки, не горячитесь. Не в коня корм.

– Наш корм еще как в коня. И пора тебе, конь, на волю. Ино не нахлебался еще тоски, бука ты лесной? Не вдосталь еще мхом зарос?

Эрминия, срамно глядя на беловолосую шляхетку, провела рукой по ее пальцам и сама растегнула оставшиеся пуговицы своего камзола. Каролина наклонилась и поцеловала грудь Эрминии, прикрытую только батистом рубахи.

Больше всего сейчас хотел он остаться с ними, с этими кровавыми блудницами, находящимися на службе Святой Консистории. Его взгляд втягивался в ложбинку между грудей Эрминии, да так, что голова кружилась, как в водовороте.

– Ну да, Максим, не топор это, ржавлением подпорченный, не бревно шершавое, не солома, не то, к чему привык ты, лешак. Это плоть нежная, вылитая из света божественного. Перейди же предел, положенный твоим одномыслием, тупостью твоей дубовой, и войди в чертог царственный.

– Что-то мне невдомек, что за чертог такой? Чем опять прельщаете? Чином придворным?

– Как же прельстишь тебя, ежика колючего, придворным чином, – улыбнулась Каролина. – Вот наши чертоги. Ласковые, теплые.

И она распахнула рубаху на груди Эрминии.

– Уходил же ты в пустынь, Максим. Говорил же «приимя мя, пустынь, во тихое и безмолвное недро свое». Нежность женская без греха тебе будет, Максимушка, ведь ждет Эрминия одного тебя.

Он ощущал уже легкое дыхание Эрминии на своей коже, чуял ее всю, от волос до пят, обтекая чувством ее кожу, как поток водный.

– Ловко речено, девица. Разве ж можно с одного присеста возлюбить такого, как я, наполовину ежа, наполовину лешака?

– А мы, считай, душу твою любим, и нам едино, по виду зверь ты мохнатый или еж колючий. Толико запрещение заставляет душу увлекаться телом, бо тянет к себе плод запретный. Познай тело до конца, и тогда освободишься от него.

– До какого такого «конца»? Это как волк овцу познает? Значит, по-вашему, зверь хищный «освобождается», егда последнюю овечью кость догрызает и начинает блох задней лапой вычесывать?

– Лесовик ты, и сравнения все у тебя лесные. Не волку уподобляться пристало, а пламени очищающему, которое поглощает то, что обречено тлену и червию. Ты и сам верно ведаешь, что плоть – лишь загородка тонкая. Как пузырь она. Внутри нее заключена пневма, скрытое дыхание небес, именуемая каббалистами «ор пними», и вокруг нее открытое дыхание небесное, «ор макиф». Как изыдет плоть, так и сольются дыхания эти.

В руках Каролины появилось лезвие, узкое, не длинее пальца, которым она распорола рубашку Эрминии и надрез сделала в нижней части ее живота.

Опустилась Каролина на колени, медленно выдохнула и провела языком возле проступивших капель крови, не касаясь их. Эрминия немного подалась вперед – грудью и животом.

– Una vez mas. Es mas denso solamente.[24]

Каролина, кося глазом на Максима, неторопливо провела языком по надрезу.

– Mas densamente, se aprieta todavia. Chupa. Que el chupa![25] – последнее слова рыжеволосая произнесла уже не шепотом, а властным выкриком.

– Давай, Максим, сделай шаг первый. Царь Соломон рек: «Непорочное житие есть сущая старость» и велел не чураться красоты женской, а вкушать от нее вдосталь, поскольку в ней есть свет. Так и сказал любезной деве: «Зрак лица твоего паче солнечных лучь, и вся в красоте сияешь, яко день в силе своей». Так что тебе, дурню московскому, только повторить остается за царем мудрости.

Каролина еще раз провела языком по разрезу на теле Эрминии, на этот раз с силой давя на рассеченную кожу. Рыжеволосая захрипела от боли, но мгновение спустя голос ее потончал от удовольствия.

Максим сделал шаг к Эрминии. Оттолкнул Каролину, чтобы не мешала.

– Ну-ка в сторону, без прыщавых управимся.

Одним движением руки сорвал батистовую рубаху, все еще покрывающее тело рыжеволосой ведьмы, и отшвырнул в сторону.

Рванул к низу ее широкие шпанские панталоны. Провел рукой от лба Эрминии до ее лона и почувствовал, насколько податливо ее тело.

И возбуждение от первой встречи, и томление старого знакомства с этим телом испытал Максим единовременно.

А не тряхнуть ли стариной? И в самом деле не был же он постником всю свою жизнь. С веселой вдовушкой из Костромы не раз играл в ручеек. И в сибирском походе не отказывался покувыркаться с остяцкими девками, желавшими узнать поближе чужого бородатого мужика. У них и обычай такой нестрогий был. Случалось и с несколькими сразу, по двое-трое в курень наведывалось.

Пальцы Максима не только сжимали плоть Эрминии, но будто бы проникали внутрь, чувствуя обреченное биение ее крови и влажное трепетание ее души. Прямо через его руку к нему исходила ее покорность, сладкая и теплая, как амврозия, дающая забвение. Он провел рукой дальше и почувствовал, как исходит дыхание ее плоти. А разорви ее плоть, и весь свет изойдет из нее в вольную глубину небес.

– Temprano no fuiste tal lento, sal al fin del cubil,[26] – слова Эрминии были похожи на дивий напев, что беспокоил Максима в лесной избушке.

Ему сейчас показалось, что ближе стал Четырехликий. Словно гидра, втягивал он силу из умирающего города, а в колесах его все ярче разгорался свет. Четырехликий смотрел на Максима, как голодный пес смотрит на хозяина, ожидая куска мяса. Четырехликий, как пес, обещал за полученный корм верную службу…

А Каролина уже стояла за спиной Эрминии, ловко прикрывая руками ее груди и лоно.

– Ты ничего не забыл, сердечный? Если ты не еж лесной, то не надобны тебе колючки.

Еж? Я вам не еж, я по правую руку от князя Хворостинина стоял у Наровы.

Максим протянул посох Каролине, и от него не укрылось, как цепко ухватились ее пальцы. Но ему было все равно. Он хотел к Эрминии – познать ее, высосать, разорвать, пожрать, впитать.

И вдруг его глаз случайно усмотрел, как по проулку некто долговязый – похоже, что англ – уводит детей. Три маленькие фигурки, покорно и даже сгорбившись, плелись вслед за черно-багровой фигурой Ровлинга навстречу пламени пожара.

Максим выхватил меч, которого не успела коснуться рука Каролины, и прыгнул из проема звонницы. Он оказался на скате церковной кровли и, толкнувшись в полупадении, перелетел на уцелевшие стропила недогоревшей купеческой горницы.

Максим услышал, как пронзительно, по-звериному, закричали женщины, оставшиеся на звоннице, и сразу заметил движение на улице. Он пробежал по стропилу и спрыгнул на сарай. Ветхая дранка, не выдержав его тела, тут же провалилась. Внизу были люди – запах немытого тела, горилки, мочи, пота. Кто-то бросился к нему. Рубя мечом и коля дагом, Максим пробил себе дорогу на улицу. И поспел заметить англичанина, который уже сворачивал за угол. Перескочив через два тына, Максим срезал угол и снова увидел англичанина. Тот был уже не один. С ним несколько мужчин нездешнего вида, головы их были повязаны платками, спереди назад, как у моряков.

Прямо с тына Максим бросился на них, с лету рубанул первого по темени – клинок скользнул, отсек ухо. Максим оттолкнулся от падающего тела и вонзил меч сверху вниз – прямо в раскрытый рот другого. Рука ощутила, как лезвие прорезает мягкую плоть и утыкается в тазовые кости. Третьего врага Максим ударил дагом под нижнюю челюсть. С хрустом пробив кость, трехгранный металл ушел в мозг, прежде чем чужеземец сумел выстрелить из пистолета.

– Kill'im, – гаркнул Ровлинг и пальнул из ручницы. Однако Максим укрылся за падающим чужеземцем, в тулово которого и ушел горячий свинец. Затем, вырвав пистолет из руки убитого, послал пулю сам.

– На, угостись.

Свинцовый гостинец вошел англинскому купцу между бровей.

– В аду доложишь об открытии земель новых.

Последний из товарищей Ровлинга покрутил тесаком с зазубренным тыльем, которым удобно резать корабельные канаты, затем прорычал широкой глоткой:

– Damn you!

– Заморские вопли я уже сполна изучил. Что еще? Иноземный моряк, увидев, что предстоит схватка один на один, добавил голосом куда более мирным: – Shit.

И резво повернулся, чтобы припустить прочь. Однако не успел. Широко шагнув, Максим поспел поймать моряка за край плаща и вогнать ему меч промеж лопаток, оборвав на середине слезливый вопль: «Fuck off!».

– Теперь помолчи.

Дети были здесь, они сидели на повозке, запряженной двумя отменными кавалерийскими конями. Мальчик прочистил ухо, которое, верно, немало оглохло от стрельбы, и сказал:

– Ты вовремя, дядя Максим, от ведьм тех сбежал. Я-то вовсе не понимаю, чего мужики в них такого находят и совсем дурные становятся. Про прыщ на носу у молодухи я тебе говорил, так у старой еще и нос крючковатый. Сущая яга.

Максим запрыгнул на левого пристяжного, махнул нагайкой и крикнул детям.

– Токмо держитесь, сейчас прокачу.

Справные были лошади, да и колесные оси отлично смазаны.

За ними сразу увязалось трое конных. Стали настигать, посвистывая плетками и что-то выкрикивая на ногайском наречии.

Один их преследователей вдруг перелетел через голову коня, который завалился набок, странно дергая ногами.

– Я кувшин с маслом в них швырнул, – зазвенел торжествующим голоском Иеремия, – ибо жратвы в возке знатно много. Вот плюшки – для расстреляния, и варенье для утопленья.

– У тебя кувшин вместо головы, спрячься, – заорал Максим и выстрелил назад из пистолета, сбив с коня еще одного ногайца.

Однако другой всадник поравнялся с повозкой и взмахнул саблей, чтобы срубить мальчишку.

– Еремка, ложись на постилку, не вертись, недоумок!

Но мальчишка, и не думая пригибаться, кинул в ногайца подушку. С меткостью кинул. Под острой сталью сабли лопнула подушка, пустив облако перьев в лицо всаднику. А Иеремия еще присовокупил к подушке горшок. Метательный снаряд поразил конного воина в голову, обмяк тот в седле и, не удержавшись, рухнул вниз. Разгоряченный конь, не останавливаясь, поволок по ухабам его тело, запутавшееся одной ногой в стремени.

– Дядь Максим, это у него кувшин вместо головы!

Из переулка выскочило еще двое ногайских всадников. Максим по спинам конским и дышлу перескочил на повозку, выдернул из-под соломы влажный тулуп. Один всадник пытался перескочить с коня на повозку, но взмах тулупом сбросил его вниз. Голова ногайца хрупнула под колесом, обрывая трусливый выкрик на чужом языке.

Сабля второго всадника пробила тулуп, но и Максим рванул его на себя, закручивая мех. Ногаец, так и не выпустивший саблю, завалился с седла набок. После того Максиму осталось иссечь степняка мечом и, с хрустом перерубаемых шейных позвонков, отделить бритую голову от тела.

Уже пролетела повозка лихая почти что весь Нижний посад, как путь ей перегородил конный разъезд черкасов.

Максим резко свернул в ближний переулок, едва Иеремию не выбросило на повороте.

Но и в конце того переулка встречал их десяток конных – у некоторых были меховые накидки и шапки с перьями польских гусар, у других доломаны и войлочные магерки венгерских гайдуков.

Всадники с двух сторон подъехали к остановившейся повозке.

– А от хто в нас балує? Навпъ наші начальники отаман Мазун i пан Голеневськш цікавляться,[27] – один из черкасов, железком пики подцепив Иеремию за шиворот, поднял его в воздух. Мальчик повис над саблей, которую держал другой черкас. – А не хочеш чи, хлопець, станцювати на рожні?

– Отпусти меня, рябая рожа, чертово копыто, мурло немытое, – отчаянно шептал мальчик, однако боялся пошевелить рукой или ногой.

Тринадцать человек, оценил Максим. Но в узком переулке всадники сильно скучились. Два черкаса упирались в заднюю грядку повозки, кони фыркали прямо в лицо детям. И с другой стороны напирало два конных ляха, их кони били головами в хомуты пристяжных. А у всадников в следующем ряду горели в руках факелы.

И, хотя каждый миг мог сделаться последним, Максим вдруг почувствовал дыхание Бога, как в самые радостные свои часы. И пусть мир нынче был страшен и уродлив, но это оказывалось одной видимостью. Тела и вещи были лишь мимолетным сплетением красок, которые разрисовывали мир земной, словно тонкий венецианский фарфор. И мгновением спустя потоки могли свиться иначе и сделать мир земной другим, лучшим – по Божьей воле.

Максим увидел лики Четырехликого со всех сторон.

– Дострибався, москаль. Зброю кидай, інакше порубаємо, спершу хлопця, потім тебе,[28] – крикнул передний черкас. – Мокренько буде.

Мир земной был уже совсем плоским, сжатым двумя безднами. И свет от обеих бездн беспрепятственно проникал в каждую тварь и вещь. И те теряли твердь, плыли как краски жидкие по фарфору тонкому. И Максим уплывал за пределы своего тела, осознавая себя то в одном месте, то в другом, а то и сразу в нескольких.

Молчание чужого разума, крик души, биение чужого сердца, его воля, податливость – все это было внятно ему.

– А того ли хотите? Может, лучше еще по чарке и на боковую?

– Ти що лопотеш?

– Да так, для звука. Лови мое оружие. Меч в посохе.

Максим встал и перебросил посох ближайшему черкасу – тому, что подносил острие сабли под тельце ребенка. Черкас легко перехватил посох ровно посредине левой рукой. И в это мгновение его отрубленная кисть пала вместе с саблей. Меч, выдернутый из посоха с помощью шелкового шнурка, был уже у Максима. Издав птичий свист, булатный клинок выписал еще круг и чиркнул по шее черкаса, удерживающего мальчика на конце пики. Черкас, булькая, как открытый мех с вином, стал валиться на бок, а Иеремия упал с железка.

Максим выстрелил польскому гусару в живот и выдернул посох из правой руки черкаса.

Меч был сейчас черно-золотистым телом Четырехликого, как змей обвивал он толпу вражеских воинов, приуготовляясь разорвать ее на куски и поглотить ее плоть. Тело Четырехликого было плотным и зримым, а неприятели побледнели и уплощились, сделавшись словно тени на легкой ткани…

Перескочил Максим на левого пристяжного и, оттолкнувшись от хомута и дышла, запрыгнул на лошадь с раненым ляхом. Прикрываясь его телом, Максим вонзил меч другому гусару под кадык и ударил посохом в лицо заднего всадника. Затем соскочил с лошади и с одного маха ра^ек сухожилия на передних ногах коней, стоящих позади.

Вздыбились кони, пораженные болью, сбросили с себя всадников. Максим вырвал из седельных гусарских кобур пистолеты и дал два выстрела – по черкасам и ляхам, свалив двоих воинов. После, под прикрытием порохового дыма, поразил клинком обоих ляхов, сброшенных конями. Булатный меч с одного удара рассек и ладони их, которыми они пытались прикрыться, и кости лица.

Подхватив факел, Максим шмыгнул под повозкой к черкасам. Ткнул огнем в конскую морду, затем в глаза всаднику. Выхватил у опаленного воющего черкаса карабин и выстрелил по всаднику, чья лошадь напирала сзади.

Даг – коню в шею, и прыжок из-под падающей конской туши. Меч – всаднику в живот. И черкасу ровно под руку, вознесшую саблю. Горящий факел остался под широким кафтаном всадника, отчего тот стал метаться, как масло на сковороде.

Проскочив снова под повозкой, Максим поразил гайдуцкого коня в грудь. А даг воткнулся падающему всаднику между латным подбородником и нагрудником. Гайдуцкая пика, перейдя в руку Максима, остановила рвущегося вперед гусара, войдя ему между прутьев забрала…

Максим почти не чувствовал того, что вершит его тело. Ноги не ощущали напряжения, словно скользили вниз с ледяной горки. Руки были легкими крылами ангельскими, душа растекалась по лезвиям клинка, становясь сталью острой.

Вместе с черно-золотистым булатом Максим рассекал воздух и пробивал латы, вспарывал кожу и прорезал нутряной жир, входил в плоть и плыл в крови, рассекал кости и хрящи, слыша их хруст и треск.

Лишь, когда эти тринадцать были оторваны от темной стороны и уже не превращали божий свет в злую силу, Максим, утерши вражескую кровь с лица чьим-то плащом, вспомнил о детях.

Иеремия – молодца, не только сам подлез под повозку, но и девчонок там укрыл. Правда, те взвизгнули от страха, завидев лицо Максима с размазанной по нему кровью, с оскалом еще не успокоившегося рта. Но мальчик не сплоховал. Оглядев мертвецов, кивнул одобрительно:

– А побыстрее нельзя было с прохвостами управиться? Они ж меня чуть задницей на вертел не посадили.

Отдышавшись, поднял Максим двухствольную аркебузу, выпавшую из мертвых рук гусара, бросил в повозку еще пяток пистолей и ручниц, собрал роги с порохом и берендейки с зарядцами. Залез сам. Стегнул вожжами запряженных коней, сказал «Но!» и впал в ненадолго в забытье, где был он словно камень, ничего не чувствуя, ни о чем не мысля.

Повозка проехала несколько черкасских дозоров. Заднепровские воины, предаваясь бражничеству и распутству, словно не замечали залитого кровью человека в европейском платье. Реже стало жилье – если за дома считать обгоревшие бревна и печные трубы. Максим направлял повозку к Никольским воротам, чтобы переехать через Золотуху в Нижний Посад. Там все уже подчистую выгорело и вряд ли встретится много воровского сброда – не собаки ж они, чтоб на пепелище бродить. Однако у Никольских ворот через Золотуху переправлялась гайдуцкая сотня, и Максим свернул на Зосимовскую улицу. А там к ним привязалась пара пьяных черкасов.

– Стій, дядько, підвези.

– Слышь ты, занято, – спешно отозвался Иеремия, – на товарище своем катайся.

– Стій, дядько, – уперся черкас, глядя неморгающим и красным от отблеска пожарищ глазом.

– Да ты ж не знаешь, куда я еду.

Максим попытался вытолкнуть прущего в повозку черкаса, но тот держался за грядку крепко:

– Уб'ю, дядько. Я тут вже двадцять моськальськіх голів розколов як шкаралупи.[29]

– Не хвались едучи на рать, а хвались едучи с рати.

Наступив на руку черкаса, сжимающую чекан, Максим перенял оружие и одним ударом пробил вору темя. Мертвец отпал от повозки, но другой черкас возопил истошно: «На допомогу, братики. Зрада!».[30] Отовсюду к повозке хлынуло множество воров – в свете факелов и пожарищ видны были выпученные, лишенные разума глаза и раззявленные, залитые пеной рты.

Максим рассек мечом голову крикуна до самой глазницы и хлестнул вожжами лошадей. За повозкой сразу увязалось бегом десяток черкасов. Несколько опустились на колено, чтобы палить из ручниц. Трое вскочило на коней. Этих Максим убил первыми, передав вожжи Иеремии.

Но изо всех переулков выскакивали пешие и конные черкасы, коих было уже не менее дюжины. Максим резко развернул повозку, выстрелил из двухствольного карабина, свалив сотника в высокой шапке и велел детям под покровом дыма порохового бежать к пролому в ближнем заборе. Рассыпав зарядцы по подстилке повозки, ссыпал на нее огненное зелье из пороховых рогов. Опосле поджег там, где получилась из пороха дорожка узкая, и выскочил на ходу, несколько раз перекувыркнувшись через голову. Лошади понеслись во весь опор навстречу толпе воров.

Зелье пороховое взорвалось в повозке, когда лошади почти домчались до черкасов. Пристяжные пали, иссеченные вражеским свинцом, но горящая повозка – колеса, оглобли, грядки, доски, днища полетели через их трупы, сокрушая врагов огнем и ударом.

В дыму какой-то всадник еще налетел на Максима, целя пикой, но тот уже перемахнул через забор. Конь ударился о частокол, перебросив через него черкаса, тут Максим и перерезал ему горло.

5

Дети сами окликнули его из ракитника, а спрятались так, что мышку проще найти.

И Максим решил: это место неплохое, чтобы досидеть оставшийся час до рассвета. А при первых рассветных лучах зазвучали голоса из соседнего двора. Мирные голоса.

Хоть половина построек на этом дворе была попорчена пожаром, однако огонь был потушен вовремя и до горниц вообще не добрался. Лишь кое-где тлели отметенные к ограде угольки. Несмотря на сохранность хоромов, хозяин-купец собирался в дорогу, прочь из разоренного города. Во дворе стояло несколько возков и телег, на которые молодцы спешно укладывали скарб. Пятеро немцев охраняли степенного человека, получив свою мзду и надеясь получить еще в месте прибытия.

Максим пробрался поближе и неожиданно вырос перед хозяином, когда тот отошел в сторонку отлить. И первым делом зажал готовый возопить рот купчины. Затем показал пальцем, что надобно тихо-мирно переговорить.

– Уф, чего тебе, ирод? – забормотал купец, поводя туда-сюда маленькими напуганными глазками.

– Меня зовут несколько иначе. А вообще-то мне – ничего, но вот трое детишек-сирот, не возьмешь их с собой?

– Сирот жалко, но почто они мне?

– Заплачу я тебе, – Максим высыпал на ладонь фряжские камушки. – А потом и сироты тебе пригодятся. Народ на Руси повывелся, селения пусты стоят и грады необитаемы, а эти будут тебе работники.

– А где ж работники? – оживился купец, увидев камушки.

– А вот и мы, – появился Иеремия, держа за руки девочек. – Сеем, жнем, молотим, шьем, штопаем, тачаем и прядем.

– Никит, Никит, куда ты подевался? – послышался бабий голос, из-за сарая появилась тучная женщина. Похоже, что хозяйка.

– Батюшки, – вымолвила она, увидев Максима и детей. – Это кто еще взялся?

– Работники пришли, – хмыкнул купчина, – только сопли подобрать забыли.

– Да они ж от горшка два вершка.

– Хозяйка, я дельное говорю, – быстро заговорил Максим, увидев в глазах бабы жалость, – возьмите детей и камушки. Здесь, на пепелище, пропадут мальцы, сироты ведь. Они и в самом деле крепкие, к работе привычные. Этот молодчик пусть и в соплях, да при мне двух конных злодеев оприходовал.

– Ну возьмем, возьмем, – совсем удобрилась баба, – мелкие ведь, много места не займут. И пора нам отъезжать, покуда всего имения не лишились. Если бы Никита Иванович языка немецкого не ведал и не привечал купцов из Немецкой слободы гостинцами интересными, то нас, верно, и в живых сейчас, не было.

– Трогайтесь, хозяюшка, трогайтесь, на немцев никаких гостинцев не напасешься, жадные же как свиньи.

Максим высыпал камни в руку купца, а баба повела детей к подводам. Еще и солнце не успело встать, как пяток подвод потянулся со двора. На второй сидели Иеремия, Настя, Даша, а с ними четверо хозяйских детей. «А все-таки мы их выдрали», – крикнул напоследок Иеремия, вскидывая сжатую ладошку. Пара немцев поехали впереди, важно покрикивая «Weg frei», остальные потянулись сзади.

В утреннем тумане быстро растаяла спина последнего всадника. Слегка постанывали на пронизывающем ветру распахнутые ворота. Через двор наискось пробежал тощий черкас, сжимающий в руках заполошно кудахтающую курицу, и выскочил в ворота.

Максим вышел на середину опустевшего двора.

– Ты думаешь, что освободился, – из распахнутого окна горницы донесся голос, а следом появилось лицо Каролины. – Но от грехов так просто не очистишься, сие хуже нечистот липнет.

– Это такие друзья, как вы, хуже говна липнут.

Из утреннего тумана на купеческий двор вошли трое – Эрминия Варгас и двое гайдуков, что несли на носилках тело, покрытое окровавленной скатертью. За ними послушно ступали двое коней.

Гайдуки положили носилки с телом на землю и куда-то спешно удалились.

Каролина, выйдя из окна горницы, ловко соскочила на выступающую балку подклети и спрыгнула на землю. Сорвала скатерть с носилок, открыв Ровлинга с дырой во лбу. На теле его лежал меч, прикрытый скрещением рук. Каролина опустилась на колени и лобызнула мертвеца в губы.

– Англу дохлому уже ни поцелуй твой не требуется, ни новые земли.

– Был наш Бред Вильямович занудлив и в молитве неприлежен, – сказала Каролина. – Однако в том имелась своя прелесть, святош и без Ровлинга хватало. Ты, Максим-злодей, без всякой жалости проделал дыру сквозную в голове нашего товарища, который был столь любезен сердцу нашему знанием законов и коммерции. Ты умертвил торгового гостя аки хищник в нощи, хотя имел оный муж полное право на достойный суд со стороны равных. Поправимо ли сие? Как ты думаешь, кто нынче Ровлинг? Кто или что? Человек или тление одно?

– Блуда словесного и так уж предостаточно от вас услышал, но не волнуйтесь, скоро протухнет законник ваш, – сказал Максим, ощупывая цепким взглядом окрестности. – Я думаю, что пора кинуть эту падаль на корм псам. Они порадуются.

Из тумана вновь явился тощий черкас, который только что снес со двора курицу. Завидев собрание людей, он шатнулся к стене, однако продолжил свой путь к курятнику.

– Падаль, значит, вещь мертвая. «На все создания раскинул Господь тенета и сети Свои, так что, кто хочет видеть Его, может найти Его и узнать в каждом творении». Из сих слов философа неясно, является ли падаль творением или уже нет. Что ж, проверим.

– Підійди сюди, – крикнула Каролина черкасу, который уже скрывался в дверях курятника.

– А навіщо?[31] – слегка промедлив отозвался тот.

– А поцілую, – с серьезным лицом посулила она. Черкас, не смея ослушаться, подошел к Каролине, снял шапку и поднес губы к ее лицу.

– Невже поцілуєш?[32]

– Шапку те одягни, а то воші розбіжаться, ніби коні.[33] – сказала шляхетка и, повернувшись к черкасу, подняла юбки. Тот, как справный молодец, немедленно пристроился сзади.

Протерпев первые толчки удилища, Каролина полуобернулась и спросила:

– Ну як солодко тобі?[34]

– Солодко, пані, солодше меду.[35]

– Ну так і пора заплатити за це?[36]

И сверкнувший между ее пальцев стилет вошел черкасу в глаз. Человек успел всхрипнуть, отшатнутся и пал на труп Ровлинга уже мертвым.

– Подобные вещи любят друг друга и соединяются. Вся плоть едина, – молвила Каролина, спешно поправляя одежду.

– Не слишком ли большую плату ты взяла с этого хлопца? А сколько обычно берешь? – сказал для бодрости Максим, ощущая однако холод и приближение мрака.

– Sabbateo, oyes, habremos la carne unica,[37] – выкрикнула Эрминия тоскливым голосом болотной птицы.

Затряслись стены хоромов и прочих построек, огибающих двор.

Максим ощутил Касание, иное Касание, которое зло давило ему на затылок.

Он обернулся. За ним ним стоял Четырехликий. Окружности его были сейчас едва различимы. Весь Четырехликий напоминал отсветы света лунного на краях облаков.

– Здорово, нечисть. Это ты нынче бледный с недосыпа?

Двинулся Четырехликий к телам Ровлинга и черкаса. В четырех его окружностях завиднелись уже не человеческие лики, а будто морды звериные – ящера, пардуса, собаки и обезьяны.

– Вот и покупатель наш щедрый. Вот кому пневма освобожденная надобна, – звонким базарным голосом сказала Каролина. – Он и есть ангел наш светлый, ни капельки не падший. Такого не грех и в афедрон поцеловать.

– Идолопоклонство – грех непростительный, это и вам, римокатоликам, ведомо.

– Да какое же поклонение ты усмотрел? Да и не идол это, а что-то вроде искусного устройства, машины. Заплатил и пользуйся.

– Чем заплатил? Чужой кровью?

– А хоть бы и чужой. Потому что сказано владыкой небесным: овладевайте землей. И мы выполняем высшую заповедь, тогда как вы, московиты, дикие сарматы, карибские и гвинейские дикари годитесь лишь на то, чтобы быть пищей для этой машины.

– Неужто и папский престол не усматривает в этом греха?

– Папскому престолу нужен «римский мир», восставший из многовековой тьмы, могущественный и богатый. Поэтому благословил Римский Престол и разорение Константинополя католическим воинством, и наживу Венеции и Генуи на торговле рабами славянскими, коих скупали они у Орды, и нынешнюю торговлю рабами черными гвинейскими. Оттого-то Престол и опытам анатомическим втайне потворствовал. Знаешь, большинство пыток в подвалах святой инквизиции не только узаконено богословами из лучших университетов, но происходит при участии деятельном врачей из тех же храмов науки. А от знания анатомии наша наука и искусство высокое пошли быть. Ах, если б ты видел капеллу сикстинскую и фреску Микеланджелову «Сотворение Адама». И она без анатомии не появилась бы. Даже Господь Бог на той фреске чудесной, если приглядеться, есть образ мозга человеческого.

– Отчего ж Престол Папский затеял на чернокнижников охоту столь великую? У них тот же интерес к власти над бесами и строению тела человеческого.

– Правильно, Максим, им надобно того же. А кто первым познает устройство мира и тела, тот и будет править ими…

Заметил тут Максим, что склонился Четырехликий к трупам, покрыл их блеском металлическим.

– Dile que es demasiado tarde, que ni un cabello cae de su cabeza, si se conecta conmigo,[38] – снова заголосила Эрминия.

– Ах, какие чувства. Она уверена, ты тот самый чернокнижник Савватий, что совокуплялся с ней под столом в алхимической мастерской, знакомя с химией и анатомией любви. Да, озорник, видно, был еще тот; видом благообразный, а мыслью проказный. Из рук прелестника попала Эрминия в руки палача, который познакомил ее и с такими чудесными игрушками, как испанский сапожок и пыточная лестница. Ее молодое, крепкое, но уже полное греха тело должен был испепелить костер, однако римская курия приняла ее под свое крыло и дала ей службу. Она продолжала грешить с тем же успехом, но уже ради дела благого, предавая открывшихся ей чернокнижников и колдунов в руки святой инквизиции. Грех ведь только грехом побежден может быть…

Растекся Четырехликий и сгустил туман, из которого свился коридор, совсем как воронка. А в дальнем конце его появился Ровлинг, такой же живой, как во Владимирской церкви и возле собора.

Захлопала Каролина в ладоши: «С возвращеньицем!» и добавила торжествующе:

– Как видишь, Максим, покупатель немедля рассчитался с нами.

– I am back, – голос Ровлинга прозвучал и сверху, и снизу. Побежал навь[39] на Максима, крутя мечом, да так быстро, что от клинка виднелся только круг блестящий. Лишь низко приникнув к земле, увернулся Максим от лезвия. А ударя вослед, обрубил мертвому англу руку, несущую меч.

– Ну, как тебе, Максим, сей Голем? Не правда ли, переплюнули мы старого бен Безалела?[40] – заметила Каролина.

– Не слишком искусен ваш беспокойник. Неужто чернокнижия на большее не хватило? Почем нынче заклинание?

– И с чего в тебе Эрминия увидела мудрого Савватия? Впрочем, и старец отощал мозгами ко старости, если решил, что Четырехликого надо кормить собственной жизнью.

Ровлинг не стал поднимать свое оружие с земли, а прыгнул на Максима, как саранча, без разгона. Не уворачивался Максим, а развалил летящее на него тело от плеча почти до пупа, срубив шесть ребер. Схватил навь свои отрубленные кости и мощным двусторонним ударом выбил меч булатный из руки Максима. А потом стал наступать, молотя ребрами, словно булавами. Как оказался Максим прижат к тыну, снова прыгнул навь. Однако успел Максим подхватить кол, выпавший из ограды, и приемом, используемым посухой[41] против конницы, направил острие на врага.

Ровлинг со всеха маха сел на кол, который пробил его от промежности до рассеченной грудной клетки.

– Теперь отдохни, душа грешная, скоро в ад вернешься. Ровлинг, хоть и нанизан на кол, а стал приседать, пока не оказался у его основания, после чего выдернул его из себя. Подхватил древесное орудие левой рукой и стал молотить им – легко, будто прутиком. Только «прутик» этот легко мог голову размозжить и мозги выбить.

Поймал Максим уходящую для замаха руку навья, а тело его его направил в забор. Пробил тяжелый беспокойник ограду, застрял в проломе. Собрался уже вылезать обратно, но пригвоздил его Максим дагом к доске заборной. Не медля, подвесил на дужку кинжала последний пороховой зарядец и запалил его, схватив с земли жгущий уголек.

Огненное зелье разворотило навья на куски, распался он на члены, повисли потроха его на досках и прутьях ограды.

Наклонился Максим, чтобы поднять свой меч, а когда выпрямился уже, узкий клинок вошел ему сзади под лопатку.

Обернулся Максим. Перед ним стояла Каролина, а в руке у нее был стилет, по которому катилась одинокая, но крупная капля крови. Он почувствовал, как хрустят его зубы, сжатые из-за боли.

– Вот и ты узнал начала анатомии, – сказала Каролина. – А кем ты был, теперь неважно, потому что тебя уже не будет. Ненадолго переживет тебя и Московия.

Занес Максим меч, чтобы покарать девку за подлый удар. Тут Эрминия и вогнала стилет в его спину. Эта рана, казалось, не несла столько боли, как удар Каролины, но Максим вдруг перестал чуять свои ноги. Небеса повернулись, и земля врезалась в него своим могучим телом, разбив нос и губы.

Лежа ничком, Максим все-таки повернул голову.

– Cuando me trasladé a la espalda y un beso, entonces usted va a morir inmediatamente, pero no quiero,[42] – голос Эрминии уже удалялся.

– И не надейся на вечную жизнь, московит. Ты станешь прахом, которым питается трава и червие. Вечность – это грядущий мир, а он принадлежит нам, – сказала Каролина.

Обе всадницы выехали в утренний туман, оставив позади серый шлейф сгустившейся водяной взвеси, и три тела. Останки Ровлинга, труп черкаса и едва еще живого Максима.

Хотел Максим обратиться к Четырехликому, но закашлялся; кровь горячей волной заливала ему легкие, стесняя в них места для воздуха.

Максим заплакал, однако не от боли, которой уже не чувствовал, а от бессилия.

Огромный ворон заслонял полнеба своим крылом и тень становилась все гуще.

Савватий оставил меч, но он должен был знать, что один лишь булат не сумеет выполнить всю работу. Савватий отдал свою жизнь, чтобы добиться верности Четырехликого, и не мог не передать позыва, который бы подчинил это создание.

Холодеют руки и темнеет в глазах, а ему еще надо вспомнить. Неразговорчив был Савватий, редко баловал своим словом. Только дай ему что-нибудь да принеси. Грибов редко требовал, но ягод часто. Черники, малины, голубики. Именно в такой последовательности. Черный цвет, красный, голубой. Савватий, когда хотел подношений, ударял в дверь Максимову посохом. Надо это вспомнить, хотя мысли едва подвижны.

Черника, два удара посохом. Малина – три. Голубика – один. Черный, черный, красный, красный, красный, голубой. Надо представить, как ощущается каждая ягода. Твердая голубика, водянистая малина, мягкая черника. Твердый – голубой, водянистый – красный, мягкий – черный.

Цвета и ощущения словно бы катались по пальцам Максима, пока наконец не возник ключ – он сразу его признал по красоте. Ключ открыл Четырехликого.

Четырехликий просветлел и стали различимы его лики – инок Савватий с Афона, ребе Шаббатай из Порто, дон Орландо Сеговия, марран из Гранады.

Проявилось у Четырехликого и лицо Максима Стефанова.

Был Четырехликий сейчас велик, изросшие из него власы охватывали весь мир земной и проникали даже в самую ничтожную точку. Оттого теряла всякая точка твердь, превращаясь в ручеек. И весь мир земной оборачивался переплетением текущих стихий, зыбью, пенистой волной.

Был Четырехликий сейчас также мал, лежал он в руках Максима, как хрустальный шар.

В глубине его узревал Максим, словно арабески на легкой ткани, путь Эрминии Варгас и Каролины, сопровождаемых отрядом гайдуков.

И Максиму был внятен язык Четырехликого – слова и речения, которые проявляли непроявленное.

Где только светило солнце, запуржило, и вот уже не видно не зги. На дорогу, преграждая путь гайдуцкому отряду, с внезапным хрустом рухнуло дерево. Из-за кустов ракиты, с ветвей вековых тополей, из-под еловых лап, покрытых ледяной коростой, вдруг посыпались русские мужики – брадатые, с рогатинами, топорами и цепами. Успелось лишь немногим гайдукам разрядить свои ручницы и пистоли, прежде чем обрушились на них корявые орудия деревенской выделки.

Каролина была зацеплена крюком и сброшена с коня. Она успела отблагодарить свинцом крестьянского парня, который изумленно озирал ее прелести, обнажившиеся из-за задравшихся юбок. Но другой мужик ударом рогатины пригвоздил ее к дороге. И, брызнув кровью из-под левой груди, угомонилась Каролина навек.

Эрминия Варгас едва не вырвалась из засады, но сильный порыв ветра, смешанный с ледяной крошкой, смел ее коня с дороги, где запутался он уздой в кустах. Эрминия продралась сквозь заросли, но после встретили ее две приземистые русские бабы.

Она кричала «Por que, el amor mi, Sabbateo?»,[43] а бабы упорно били дубинами, доколе голова ее не треснула, да и потом долго не останавливались, сокрушая кости безропотного тела. Затем стянули с убитой все платье, несколько раз сплюнули на нее и со словами «Не укрепится корень зловредный» ушли восвояси. После подошел к Эрминии матерый волк и начал уважительно облизывать ее раны, но, не удержавшись, запустил клыки ей в живот.

А рядом с Максимом появились две женщины, покрытые белым. Они протянули к нему руки, и он принял их своими руками.

– Vaya con Dias, – сказала одна из них.

– Иди с Богом, Максим, – сказала другая.

Теперь было у него новое тело, а старое было лишь как лист, унесенный с ветки древа порывом осеннего ветра, как плеск на воде и след на снегу.

Земной мир истаял в свете двух бездн. Максим почувствовал крылья, прочные, как алмаз, и легкие, как дыхание. Послушны они были его воле, устремился он вперед и увидел, как власы огненные далеко стелятся вслед за ним.

То, что казалось ослепительным сиянием, открылось новой жизнью. Поселенцами ее были ангелы с сапфировыми и серебряными ликами, ангелы, подобные овнам и тельцам, с телами звериными. А сотканные из огня хрустального серафимы с великим шумом уносились к алмазным сферам звезд.

Во дворцах яхонтовых, подобных древам, обитали ангелы по чину своему и ряду. А люди, обретшие новую плоть, жили в листве высоких древ, подобных дворцам, среди плодов медоточивых. И каждая дума, и каждое речение словесное, порожденное новыми людьми, было зримым как ангел – так что не укроется червоточина никакая. По путям поднебным, соединяющим горний мир, словно паутинка шелковая, переносились эти ангелы, соединяя все души.

Здесь было место и для царского града Вологды, была она еще краше, чем вчера, до прихода человекоядной своры, краше, чем во времена государя Иоанна Васильевича. Ее золотые купола поддерживали свод нижних небес, а река представала потоком жидкого изумруда.

Здесь было место и для всех других градов русских, яснохрустальных и вечных.

Здесь будет его вечный дом.

6

– Приступить к финализации реконструированного исторического объекта. Ошибки процесса не обрабатывать, сериализацию и другие виды сохранения объекта не проводить.

Максим не понимал значения слов, но ощущал, что его хотят лишить вечности. Яхонтовые дворцы, златокупольные грады, река жидкого изумруда, хрустальный свод небес – все исчезало в темных провалах и трещинах. На месте рая осталась мутная пелена, подернутая серыми пятнами.

– Что это с ним? Он как будто съел три порции попкорна.

– Похоже на синдром глубокого вовлечения в реконстрируемую реальность. Для начала поставим ему нейрошунт и подключим резервный гиппокамп. Надо бы стереть все свежие впечатления.

К Максиму быстро возвращалось понимание утраченных слов и образов; серые кляксы ярчали, яснели, приобретали форму и значение.

Здесь тоже был Четырехликий. Вернее, Многоликий. Объемные мониторы, размещенные на змееподобных кронштейнах, показывали зарегистрированные личины участников.

За диамантоидной стеной, принявшей к вечеру максимальную прозрачность, виднелись напоплантовые башни, похожие на огромные деревья. Они росли, плодоносили и ветвились, исполняя миллионы программ, которых разрабатывали технозоиды системы жизнедеятельности.

По нанотрубчатым паутинкам, от башни к башне, носились технозоиды системы коммуникации, похожие на медноликую саранчу.

На заоблачные вершины башен карабкались технозоиды системы наблюдения, обвитые лентами световодов.

Из-за лагуны, картинно раскатывающей управляемые волны, стартовал орбитальный челнок модели «херувим»; его ионные двигатели напоминали хрустальные крылья.

– Ну как, отпереживался, Максим? – спросил арбитр. – Или тебя лучше звать Савватием? А может, Иеремией? Три воплощения за один присест – не слабо!

– В этой реконструкции Максим упорно впаривал свою точку зрения, – сказал Роулинг. – Не Максим, а маньяк в собственном соку.

– Эта точка зрения вполне соответствует письменным и археологическим свидетельствам, – сообщил арбитр.

– Вологда лишь один из многих городов, пострадавших в ту неспокойную эпоху. Не понимаю вообще, зачем она понадобилась Максиму? Скромный такой город.

– Не будем излишне скромничать, – поспешил отозваться Максим. – Это один из самых крупных городов в тогдашней северной Евразии. И осенью 1612 года он получил такой нокаутирующий удар, что уже никогда не достиг своего прежнего значения. Если бы не реконструкция, то гибель этого города так бы и осталась на уровне малоприметного текстового свидетельства, осевшего в архивной базе данных короткой цепочкой битов. А теперь это терабайты и терабайты визуальной и тактильной информации. С ее помощью легко убедиться, что регион был ослаблен малым ледниковым периодом, а внешнее вмешательство было разрушительным по содержанию и зверским по форме. Что и требовалась доказать.

– Какая подкупающая наивность. Путешествие в феодализм сильно омолодило мозг нашего героя. – Каролина опустила углы рта и изобразила печаль. – Ни за что не отправляйте юного Максима в палеолит, иначе придется сильно потратится на памперсы.

– Ирония напрасна. Мои решения сплошь и рядом зависят от насыщения моей сенсорной матрицы, – отозвался арбитр.

– Ах, простите, простите. А как насчет того, что в этой реконструкции куча натяжек? Почему среди обычных шаек, пришедших в Вологду за добычей, вдруг начинают фигурировать маги, чернокнижники, вампиры, анатомы, да еще прикрытые некой инквизиторской миссией? Это оригинальничанье на пустом месте.

– Есть авторитетные свидетельства, что обозники из войска Батория еще в Ливонскую вскрывали трупы русских ратников. Вообще изучение анатомии коренным образом изменило западное мировоззрение, хотя поначалу считалось колдовством чистой воды. Вы, кстати, разделили мою точку зрения, превратив ее из оригинальной в сбалансированную, – сказал Максим. – Ведьмочки из вас с Эрминией были те еще.

– Правда, я в самом деле ощутила вкус к отрезанию ушей, – Каролина хихикнула. – Если у кого-то остались лишние части тела, становись ко мне в очередь.

– Сегодня я не смогу вынести свое решение, – сказал арбитр слегка надтреснутым голосом старого мудрого судьи. – Мои чувственные регистры, так сказать, переполнены. И я ни в чем не уверен, даже в том, что «демон истории», этот наш Четырехликий, должен участвовать в реконструкции. До завтра, коллеги.

Объемные экраны Многоликого погасли, за исключением двух, отображающих Максима и Эрминию.

– Почему вы с Каролиной подыгрывали мне в мире реконструкции? – спросил он.

– Потому что там была жизнь. И, честно говоря, мне один хрен, с какими моральными принципами ее проживать – положительными, отрицательными или нулевыми. Тем более, что толковать мораль – это занятие победителей, а не лузеров. Я просто хотела выиграть. Вот и все.

– «Один хрен» – это, честно говоря, не из той эпохи. Но я рад, что тебе, по большому счету, «не один хрен». Как ты думаешь, арбитр всерьез испугался «демона истории»?

– Он лучше нас знает, что ни одна из наших исторических формул не работает, пока в них не введешь «демонический фактор». Без него уязвимая культура, находящаяся в неблагоприятной среде, неизменно разваливается из-за роста энтропии или становится добычей более сильной культуры. Но кто-то или что-то вытаскивает культуру из хаоса, ведет к новому устойчивому состоянию по вектору, имеющую ничтожную вероятность.

– Может, арбитра смутило то, что наш «демон истории» слишком напоминает господа Бога, по крайней мере, того божьего ангела, который показался во всей красе пророку Иезекиилю?

– Максим, да плевать мне на арбитра. Я хочу туда. С тобой хочу.

– Страдания, кровь, язвы, нарывы. Муки, пытки, раны. Это меню можно зачитывать долго. Может, достаточно экскурсии туда? И, по-скорому, обратно в наш рай.

– Я не хочу по-скорому возвращаться в наш так называемый рай. Я желаю остаться там, всерьез и надолго, пусть даже с пытками, мухами и муками.

– Ну, для этого надо превратиться в киберобъект с возможностью рекурсивного вызова собственных функций. Только в этом случае ты останешься там надолго.

– Следи за моими губами, Максим. Мы и так киберобъекты. Неужели ты думаешь, что отображаемая в объемном мониторе графика – это и есть я? Это – интерфейс, за ним стоят математические модели, контроллеры, сенсорные матрицы, ассоциаторы, базы данных, почти не сопряженные с биологическим мозгом. Мы и здесь искусственные существа. На биологическом уровне мы давно трупы, трупаки, консервы вечного хранения с упакованными протеинами и антифризом вместо внутриклеточной воды. Я имею полное право…

– Да, ты имеешь полное право окончательно превратиться в киберобъект с десятком интерфейсов и сотней функций. Большего, из соображений экономии, для тесного реконструируемого мирка не предусмотрено. Пусть у гиперкомпьютера и неограниченная оперативная память, но весьма ограниченное желание возиться со всякой ерундой. Ты на самом деле хочешь стать джинном в бутылке?

– Максим, не верь в эту чушь про «тесный мирок». Я проверяла загрузку гипера, списки исполняемых им задач, используемые мощности. Большую часть системного времени он отнюдь не вкалывает на нас. Вместо этого наш большой брат ведет обмен информацией с неизвестно какими углами вселенной. Причем через нестандартные порты. Гипер – это полностью открытая система, которая работает на принципах квантовой телепортации. Для нее нет физических ограничений нашего уровня.

– Я не верю, что в каком-то углу вселенной притаилось реальное прошлое. Это невероятно.

– И на это плевать. Любая жизнь – это взбрык невероятности. Здесь я не могу умереть, свихнуться, ощутить голод, радость насыщения, страх, избавление, радость открытия; я не могу здесь ничего. А там могу. Значит, там реальность. Тот, в кого не верит арбитр, никогда не давал исчезнуть жизни… Помоги мне, Максим, я ведь одна не справлюсь.

– Тебя не беспокоит то, что там мы будем врагами?

– Пускай врагами, но неразлучными.

7

Боль не чувствовалась, однако земля давила на лицо влажной мглой. И гнилость гробовых досок ощутилась. Холодная земля ползла по нему, как змей, забивалась в рот, душила.

Максим напрягся в усилии великом, и некая искра, вышедшая словно из темечка, рассекла влажную удушливую мглу. Брызжущие светом царапины единились в яркую сеть. А затем мгла, стянутая сетью, расползлась, как ветхая овчина. Со всхлипом распались гнилые доски. Словно бы поток вод подземных вынес Максима навстречу белому дню.

Сырая от тающего снега земля. Кресты, домовины. На нем рубаха белая да порты. Вкруг все тихо и внятно. Где-то отошла от древа сопревшая кора, а в норе зашевелилась хлопотливая мышь. Там снежинки упали с одного сухого листа на другой, вот подтаяла сосулька и уронила каплю. Пусть и не было видно солнечного диска, а сквозь кроны деревьев опускался свет, похожий на огромные колонны. Ударился свет в снежинки, прилипшие к бороде Максима, заставив просиять ее, как царский венец.

Максим сделал первый неуверенный шаг, освобождая ноги свои от корней, и, с каждым движением набирая уверенность, пошел туда, где кончается лес, где ждал его любящий враг.

Порта, май-август 2007

Лев Вершинин

Первый год республики

Хроника неслучившейся кампании

Одессе – моему городу и России – моей стране, с абсолютной верой в то, что никакая ночь не приходит навсегда…

1816 год. В Российской империи возникает первое тайное общество дворян-конституционалистов – «Союз благоденствия».

1818 год. «Союз благоденствия» преобразован в «Союз спасения» – более мощную и многочисленную организацию, поставившую вопрос о необходимости вооруженного восстания.

1823–1824 годы. Формируются Северное и Южное общества, активно готовящиеся к армейской революции и утверждению конституционного строя.

1825 год.

Сентябрь. К Южному обществу присоединяется общество Соединенных Славян – организация младших офицеров полукрестьянского происхождения.

19 ноября. В Таганроге скоропостижно умирает император Александр I, завещав престол младшему брату Николаю с согласия второго по старшинству, Константина.

25 ноября. Петербург извещен о смерти императора. Не найдя поддержки у гвардии и Сената, Николай Павлович присягает Константину, наместнику Царства Польского.

6 декабря. Категорическое отречение Константина от престола. Начало междуцарствия.

14 декабря. Вооруженное восстание конституционалистов в Петербурге. Подавлено с помощью артиллерии.

Середина декабря. По доносам предателей и показаниям пленных северян начинаются аресты членов Южного общества.

31 декабря. Молодые офицеры – «соединенные славяне» – освобождают из-под ареста подполковника Сергея Муравьева-Апостола. Черниговский полк в селе Трилесы (Украина) выступает «за Константина и Конституцию».

1826 год.

1–2 января. Черниговский полк движется на Белую Церковь, надеясь соединиться с ахтырскими гусарами и конными артиллеристами, командиры которых состоят в Южном обществе.

3 января, раннее утро:

– Ахтырские гусары и конные артиллеристы присоединяются к восставшему полку у Ковалевки…

– Ахтырские гусары и конные артиллеристы, не поддержав черниговцев, наносят им поражение близ Ковалевки…

4 января:

– Пленные черниговцы доставлены в Белую Церковь.

– Армия конституционалистов занимает Белую Церковь.

Далее:

смотри учебники истории —?

От автора

Коротко объяснюсь.

Очевидно заранее: так не было! – воскликнет некто, прочитав повесть; так не могло быть! – добавит другой. Согласимся: так не было. Все случилось иначе, и люди, мною оживленные, не таковы были, какими описаны.

Однако! отчего ж такое мненье, что и быть не могло? История не пишется в сослагательном наклонении, да; но и то верно, что каждый миг жизни, едва лишь миновав, уже История. Каждый шаг мог быть иным и – соответственно – влек бы иные последствия.

Поэтому отвергаю злословье придир; ведь есть же в тугом узле событий, и дел, и чаяний, и судеб людских нечто, воспрещающее, сказать с уверенностью: вот свершившееся; иначе же – никак!

Было. Не было. Могло ли быть? Кто ответит…

И еще. Есть в российской душе некое свойство, заставляющее ее терпеть даже и невыносимое. Но порой в не самый хмурый день накатится нечто неясное, и – взрыв! вспышка! с болью, с кровью на выдохе! уж не думая ни о следствиях, ни о смысле, ни даже и о жизни самой…

Тогда – вперед! В стенку лбом, лицом в грязь, давя, оскальзываясь, вновь вставая и вновь! – лишь бы не покориться… и уж не понять самому: зачем? для чего? а все та же мысль, и только она: не уступить!

И лишь после, когда совсем иссякнут силы, оглянешься! – а кругом пепелище, и вороний грай, и кровь стынет; тогда только, будто с похмелья проснувшись, спросишь себя: к чему?!

Но не будет ответа.

Впрочем, несообразность сия не одной лишь России свойственна…

Пролог: 1826 год, июль

Фельдъегерь спал, глядя на императора.

Плечи развернуты, руки по швам, каблуки сдвинуты, глаза выкачены – и в них абсолютная, ослепительно прозрачная пустота. Император понял это за миг до гневной вспышки, а сумев понять, осознал и то, что темные лосины – отнюдь не дань варшавской моде, а просто вычернены грязью по самый пояс.

И обмяк.

– Подпоручик!

Ни звука в ответ.

– Подпоручик!

То же: преданно сияющие пустые глаза. И ведь даже не покачнется, стервец…

– Эскадрон, марш!

Сморгнул, мгновенно подобрался, став ростом ниже, схватился за пояс, за рукоять сабли; тут же опомнился, щелкнул каблуками.

– От Его Императорского Высочества Цесаревича Константина Павловича Его Императорскому Величеству в собственные руки!

Выхватил из ташки засургученный пакет. Протянул.

Замер, теперь уже пошатываясь.

Николай Павлович, не стерпев, выхватил депешу излишне резко. Вскрыл. Цифирь… Обернувшись, передал Бенкендорфу. Уже и того хватило, что в левом верхнем углу означен алый осьмиконечный крест; так с Костькой уговорено: ежели вести добрые, чтоб не мучиться ожиданием, крест православный, ежели худые – папский, о двух перекладинах. Доныне истинных крестов не бывало.

– Давно ль из Варшавы, подпоручик?

– Отбыл утром пятого дня, Ваше Величество! Услышанному не поверилось. Ведь это ж быстрей обычной почты фельдъегерской! – да еще и коней меняя где попадется, и тракты минуя, чтоб разъездам польским в лапы не угодить, да, верно, и без роздыху вовсе… чудо!

– Как же сумел свершить такое, поручик?

– Скакал, Ваше Величество! Император усмехнулся.

– И что ж, быстро скакал?

– Не знаю. Ваше Величество! Понятное дело, где уж тут знать…

– А что в Варшаве?

– Не могу знать, Ваше Величество… однако из города был выпущен открыто, по предъявлении пропуска от Его Императорского Высочества!

Еще хотелось расспрашивать, но – усовестился. Спросил с непривычной мягкостью:

– Отдохнуть не желаешь, поручик?

– Никак нет, Ваше Величество.

– Тогда ступай, братец. Проводят тебя… – и едва успел отшатнуться: фельдъегерь, вздохнув освобожденно, устремился прямо на государя, лицом вниз; глухо, словно тряпичная кукла, ударился об пол и захрапел. По паркету из разбитого носа потекла тонкая алая струйка.

Николай Павлович обернулся.

– Быстро! Поднять, отнести в кордегардию (сам на себя досадовал: зачем не удержал?)… или нет, здесь устройте. Имя выяснить и доложить!

Спящего, всего уж – от волос до шеи – измазанного юшкой и все же улыбающегося блаженно, подняли; бережно унесли.

Император вернулся к столу. Отодвинул лишнее, оставив лишь чашку крепчайшего кофию; никогда не баловался, но вот! – пристрастился в последнее время, уж и не может без турского зелья.

Что же в Варшаве? – сие не давало покоя, но знал: менее получаса цифирный кабинет не провозится; Александр Христофорыч, точности ради, ввел двойную проверку расшифровки. Позже, чем следует, не придет… В который раз поблагодарил Господа, что даровал ему в труднейшие времена Бенкендорфа. Прочие – шаркуны либо бездари, хоть и преданные без лести; а которые с умом и честью, так те подозрительны излишней близостью с карбонариями квасными, хоть и не уличить потатчиков…

Вчера лишь отлегло немного от сердца: пришли вести из Руссы; успокоились поселяне. Уплатил за то отставкою и опалой графа Аракчеева; впрочем, послал графу перед убытием в именье табакерку с бриллиантовым вензелем. Русса, Русса… хоть этою занозою меньше; ныне главное – Польша и Юг. Особо – Юг! И то счастие, что в Петербурге не вышла затея искариотская.

Не вышла! – себя не сдержав, ударил кулаком по столу; фарфор звякнул, кофий плеснулся, замочив депешу рязанского губернатора. Отчетливо, словно наяву, привиделось ненавистное лицо Пестеля; «Одно лишь отречение спасет вас, гражданин Романов!» – так и сказал, мерзавец. А что, полковник? – не встать тебе с Голодая,[44] не замутить воду; и не я судил вас, не я! гражданин Романов простил враги своя, как подобает христианину; император же миловать не смел. А судил Сенат; по вашему же мнению, нет власти высшей в Империи…

Взяв замоченную депешу, перечел, держа на весу.

Отрадно! вот и в Рязани волнения попритихли; равно и в Калуге; а под Москвою еще в мае… и на Волге так и не занялось, хотя боялся, боялся. И то сказать: покоя не знал, рассылал посулы для зачтенья на миру; попы перед мужиками юродствовали, угомоняли именем Господа.

Уговорили! Злодеи же южные, к чести их, пропагаторов по губерниям не послали. Впрочем, откуда у Иуд честь?! – побоялись, всего и делов, повторенья Пугачевщины; рассудили: поднимется чернь, так первыми их же папенькам в именьях гореть…

В дверь кашлянули.

– Государь?..

– Александр Христофорович? Прошу, прошу…

На длинноватом розовом лице Бенкендорфа – торжество, депешу несет, будто знамя при Фер-Шампенуазе. И глаза хитрые-хитрые, редкостно лукавые, непозволительно веселые.

Сердце оборвалось в предчувствии хорошего; к скверному привыкнуть успел.

– Что?!

– Его Императорское Высочество Государь Цесаревич…

– Ну же?!

– …наместник Царства Польского Константин Пав…

– Прекратите, Бенкендорф!

Вмиг посерьезнел. Не глаза – льдинки. И вот уже подает с поклоном белый, четко исписанный лист.

Пробежал наскоро. Захлебнулся. Еще раз! нет, плывут буквы. Свернул лист трубочкой; не выпуская, встал, обошел стол, посмотрел Александру Христофорычу в лицо.

– Та-ак… та-а-а-ак… Вот, значит, как… Помолчал.

Внезапно, будто это сейчас всего важней, распорядился:

– Поручику, депешу доставившему, объявите мое благоволение, да табакерку пошлите с вензелем.

Махнул рукой бесшабашно.

– Да двести червонцев на поправку здоровья! Подмигнул Бенкендорфу.

– Да поздравьте с чином штабс-капитанским!

Прямой остзейский нос любимца слегка сморщился в иронии.

– А может, и в гвардию заодно?

– Отнюдь, Александр Христофорыч, отнюдь, – хмыкнул государь, – Россия не простит, коль заберу такого орла из службы почтовой. Ведь как скачет… Но к делу! Присядь.

Чтоб обсудить все, достало менее получаса.

Инструкции согласовав, скорым шагом ушел Бенкендорф. Император же – вновь за кофий; волшебен напиток, хотя, сказывают, в большой мере отнюдь не полезен. Ну да пусть его! один раз живем. Господь не выдаст…

Не замечая того, покачивался взад-вперед. Отучал себя издавна от сей привычки дурной, бабы Кати, покойницы, наследства, и отучил было, а тут снова вернулась.

Размышлял сосредоточенно о Польше.

Ах, Польша, Польша, боль головная, покойным Сашею завещанная! Сколь волка ни корми, а вышло – все на Рим оглядывается; лишь полыхнуло на Юге, так и Варшава заплясала; вишь ты, сейм!.. шляхта голоштанная… детронизацию[45] выдумали. Сорвалось! Но ведь могли же, могли! если б не гуляли до самого апреля, вполне б задору хватило не до Москвы, так до Питера, да еще если б с южными Иудами в союзе стакнулись…

Впрочем, нет. Сего – не могли. То и спасло.

Подсчитывал. Снова размышлял, перебирая формуляры.

…Дибича все же пока не трогать, нужен Дибич на польском кордоне, пусть под Гродно стоит, ляхам мозги прочищает; это у барона ладно выходит – пугать, не воюя.

Тогда на Юг кого? Паскевича, больше некому. Не Ермолова же. Ладно.

В Берлин и Вену не забыть нынче же благодарность отписать; к самому времени полячишек пугнули новым разделом. Опамятали сеймик.

Еще раз – вполне спокойно уж – прочел письмо.

Костьке ответить немедля!

Ухмыльнулся. Ишь, круль польский…

Пускай; главное, из избы добро не ушло. Круль так круль. А там посмотрим…

1. Генерал

… И никак не понять было: сентябрь ли это? Волглый, пронизывающий ветер, завывая, гнал низко над степью тяжелые иссиня-черные тучи, грязь чмокала под сапогами, и, насквозь пропитанная колючей водяной пылью, липла к телу омерзительно влажная ткань сорочки.

Генерал Бестужев-Рюмин, козырьком приложив ладонь ко лбу, вглядывался в полумглу, пытаясь хоть что-нибудь если и не увидеть, так на худой конец хотя б угадать там, в сизой круговерти взбаламученного ветром тумана. Свитские, негромко переговариваясь, сгрудились поодаль. Чуть ближе иных – доверенные, друзья-товарищи: Щепилло, тезка ненаглядный, Ваня Горбачевский, Ипполит, брат меньшой самого Верховного, милый друг, душа золотая; в шепоте не участвовали – следили, не махнет ли рукой командующий, подзывая.

Шутки кончились. В липкой грязи и клочьях тумана утонул Катеринослав, наскоро и, по сути, вовсе ненадежно обложенный частями Восьмой дивизии, верней сказать, тем, что от Восьмой осталось. «Больше не дам, – сказал Верховный. – Не могу, Мишель. Но ты уж расстарайся. Иначе конец». Так и есть; не дал ни плутонга[46] сверх росписи, разве что татары днесь подошли, тысячи с три, так это ж разве можно в счет принять?

А ведь и не думалось еще год назад, что едва родившись, окажется в подобной петле Республика. Задним умом ясно: иначе и выйти не могло. Крепок задний ум – а сердце никак не соглашается признать! Ведь шляхту-то отбили, да как еще отбили – с шумом, с треском; до самой Варшавы катились ляхи без огляду, без просыпу, от Сухиновской мужицкой бригады; зря, что ли, молчат ныне? – никак не зря: все не очухались после Брацлава.

И что же? Мазурки заглохли, а – глядишь! – на севере туча собралась: вот-вот Паскевич стронется, а кто воевать с ним станет? Татарва, что ли? Так из-за той татарвы донцы Николаше поддались, слышно, уж и присягу принесли, только и жди теперь – пойдут с востока шашками месить… говорил ведь Верховному: окружить тот Бахчисарай клятый, едва метушню мартовскую муллы затеяли – да и в картечь! Никак; все народы, ответил, едина суть. Сами, считай, хана сего и вырастили…

Все не беда; иное горе горше прочих: с кем в поле встать супротив Паскевича? Ладно, ахтырцы, это хорошо, они и есть ахтырцы, не выдадут… так сколько ж их осталось? Ну александрийцы еще… а более ничего ведь и нет, разве конвойная сотня. И неоткуда сикурсу[47] ждать; не снять Верховному ни с запада, ни с востока, ни с севера тем паче и единого солдатика; самому справляться следует. И добро бы еще армия регулярная противустояла, так нет же – хамы, быдло разбойное, воевать не умеющее…

Отчего ж? – сам себя оборвал бешено. Еще как умеющее! Сами, вишь, набрали, ружьишки раздали, строю выучили, сами! – себе же на голову! Ах, как же гарцевал Ванька Сухинов перед своей Первой Мужицкой, как красовался папахою – освободитель! Стенька Разин со княжною! И вроде пошло, пошло: обернулся, словно в сказке, серый хам солдатом, в боях вырос, уж и ленты на знамя получила бригада за Брацлав, уж подумывали в дивизию развернуть… и что ж? Скверен Брут, из Агафона вылепленный. Где теперь Ванька Сухинов? какими ветрами косточки его по степи носит?

Хотя – и то сказать: кто ж думал, что святое дело гайдаматчиной откликнется?

…Скопища Кармалюки растеклись по степи, разбухли, змеями проползли по буеракам от самых подольских холмов и аж сюда, к самому Днепру-батюшке, и ушла Первая Мужицкая к хамскому гетьману,[48] почитай, вся; ныне не только с севера, а куда взгляд ни кинь – фронт, лютый фронт, с татарвою-вороньем вокруг. Что ж! – не Европия, не Бонапартьево воинство; пощады не жди, сам о милости забудь. И не на что пенять, коль уж располыхалась гверилья…[49]

На осунувшемся, желтом (а всего лишь год тому детски-пухлом) лице дернулась колючая щетинка усов. Вспомнилось вдруг: давешние споры… ах, Гишпания! ах, Риего! маршем пройдем по Малороссии, аки они с Квирогою[50] по Андалусии шли! ах, конституция! Вот тебе и конституция: грязь жирная, да кошки дохлые в колодцах, да мор поносный в полках, да никаких рекрутов, а ко всему и татары, союзники хуже супостата… и уж неведомо: благо ли все сие для России, проклятие ли? и стоило ли начинать?

Однако – начато.

Учуяв во мгле нечто людскому глазу невидное, прянул конь; генерал качнулся в седле, выравниваясь, крепче сжал коленями мокрые бока Абрека. Выматерился. Господи Вседержитель, дай силу иль хотя бы страх отними! слышишь, Господи? – а пусть и страх остается, только рассей сомнения. Верую в Тебя, яко всеведущ Ты и знаешь, что нет уж пути иного, чем сей крестный путь у раба твоего Мишки Бестужева; так спаси, помилуй и наставь!

– ибо что было, все минуло, и осталось только это: степь в тумане, да город впереди, да скопища мужичьи вокруг, да неполных четыре тысячи солдат – больше не наскреб Верховный, да еще генеральские эполеты на подпоручицких плечах… Так пошли же, Творец, удачу во имя Отца, и Сына, и Духа Святаго, чтоб образумить мужиков да извести Кармалюку; тогда только и оживет надежда: выдадут рекрутов села, и поставки дадут провиантом да фуражом; за зиму обустроим армию, будет чем Паскевича встретить. Иначе – всему крах… И петля, вроде как у Пестеля, Пал Иваныча, мир праху его… ежели раньше на вилы не взденут, как Ваньку Сухинова… И страшнейшее: мечте конец придет во веки веков!

– Мишель!

Ипполит возник с левого боку, почти бесшумно, лишь чмокнули в грязи копыта аргамака.

– Ну?

– От Туган-бея ертоул…[51] замкнули город! Языка взяли; нет, говорит, там ныне Кармалюки… отошел, собирает своих у Хомутовки! Разумею так: бить должно немедля, споро выйдет, еще и укрепиться успеем…

– Взять еще надобно.

– Куда денутся? Возьмем…

Отроческий задор Ипполита показался смешным. И то: ведь ровесники почти, а не сказать; словно бы на век состарили Мишеля Бестужева густые эполеты. Впрочем, знал и сам: Катеринослав взят будет, это без спору; гайдамакам, сколько б их там ни набралось, не устоять под картечью, ежели только Первую Мужицкую Кармалюка не оставил в городке… А он не так глуп, хам, чтобы оставлять единую настоящую силу для прямой сшибки с армией, бросать ее под залпы…

Расправил плечи, подтянул шнуры чеченской, Сухиновым некогда даренной белой бурки.

– Взять нехитро. Иное ответь, Ипполит: как Кармалюку вовсе извести с нашей-то силенкой? Да и неведомо притом, сколько их там, за балкою. То-то. Разведка наша, сам знаешь… Впрочем – карту!

Тускло мигнул слегка приоткрытый Ипполитовой крылаткой язычок потайного фонаря, прошуршал навощенный пергамент. Склонился, телом прикрывая от мороси бесценный пакет. Вгляделся, до рези напрягая глаза.

– Что ж… Пусть Щепилло дает сигнал. Начнем!

Спустя несколько минут медленно колыхнулась земля, уходя из-под копыт Абрека; вороной присел на задние ноги, но земля вновь замерла, а над степью уже накатывался гул, прерывающийся резким нечеловечьим посвистом. Плотный ком заложил уши, хоть и не так уж близко грянула канонада.

И почти сразу же, так же внезапно, пушки стихли, а в полумраке, после краткого затишья, взорвался надрывный, неистовый, протяжно вибрирующий вопль:

– Ааа-ааа-ааа-ааа-аа!

Еще мгновенье – и вот уже выметнулся из густеющей мглы, разметав туман конской грудью, вестовой от Щепилло. Осадил коня почти перед мордой Абрека, с трудом выпрямился.

– Ваше превосходительство! Дальние хутора взяты!.. захвачены обозы, пленные, два орудия… Полковник Щепилло велел доложить: преследует скопища в направлении балок, не да…

Поперхнувшись, завалился назад. Тьма, не разглядеть, сильно ли ранен, мертв ли; жаль, по голосу – мальчишка совсем. Ну, на то война. Кто-то из свитских, спешившись, склонился над телом. Бестужев плотнее стянул крылья бурки.

– Лекаря, быстро! Выживет – представить! Рев наступающих все нарастал.

– Ну-с, господа… с Богом!

Бестужев-Рюмин не торопясь вытащил из ножен кривую саблю и погнал вороного вниз, во мглу, туда, где, распаляя себя утробным воем, наступала пехота.

Всю ночь в пригородных садиках не прекращались стычки. Гайдамаки, сами ли сообразив, по приказу ли гетьмана, заранее отрыли рвы, утыкали тайные ямы заостренными кольями и сопротивлялись всерьез, с яростью необыкновенной. Славно дрались; без сомнений, нашлись учителя из тех, что бились с ляхами под Брацлавом.

К утру, однако, перестрелка стихла; не стало слышно и воплей солдатиков, исподтишка подсекаемых ножами. Над городом занялось мучнисто-серое, в цвет влажной соли, утро, хоть тем радующее, что уж не сеяло сверху промозглой моросью. Ветер, наконец изменив направление, приподнял посветлевшие после дождя тучи и гнал их вспять, туда, откуда приволок намедни – на ту сторону Днепра и далее, в Тавриду. Но все же солнца не было, и небо нависало над головами опрокинутой, скверно сполоснутой чашей плохого стекла.

Увязая в глинистой жиже, Бестужев медленно шагал по узким улочкам, обходя вмятые в грязь тела павших. Странно… усталости не было, хоть и вторые сутки не спал. Потому и пошел вот так, пешком, муча свитских: город притягивал. Ранее бывал тут проездом; единственное, что запомнилось: нечего смотреть. Теперь же хотелось увидеть в подробностях; как же, первый город, им, Бестужевым, лично взятый… Так бы и впредь; тогда уж и в спину никто не посмеет попрекнуть недавними подпоручицкими эполетами.

Жителей не видно; попрятались, как, впрочем, и следовало ожидать. Город же вдруг раскрылся совсем иным; стоило лишь приглядеться, и ясно: вовсю расстраивается, пуще прочих новостроев екатерининских, кроме разве что Одессы да Севастополя. Кое-где даже и замощено: грубо, щебенкой… а все же! – не Азия какая-то, почти что Европия… иль, того пуще! – Россия-матушка. И средь домов-мазанок, чем к центру ближе, тем чаще высятся серокаменные, с мансардами, кой-где и с мезонином. Стены, правда, пообгорели, плетни повалены, пух-перья вьются в воздухе, оседают в грязь.

Невольно Бестужев прислушался к тихим голосам за спиной. Кто говорит? – не понять. Однако же складно.

– Светлейшим князем Потемкиным-Таврическим сей город заложен в честь императрицы…

Короткий смешок.

– Вишь ты, и тут Катьке потрафил, жох!

– Надо думать… Зря, что ли, самолично посетить изволила? Генерал, не оборачиваясь, махнул рукой. Разговор оборвался. Остановились у собора, схожего с грудой кирпичей.

Ишь, махина заложена, – лениво подумал Бестужев. – Когда ж достроят такую-то? – не при нас уж, видать. Оглянулся, прикинул пройденный путь. Однако же! и не заметил, а версты с три отшагал. Ну и славно: хоть раздышка малая, левой-правой, ни о чем не думая, ничем душу не терзая. Глядя на недостроенный собор, припомнил рассказы о нем, слышанные еще в Киеве: мечтал светлейший всей Европии нос утереть, да не успел, помер, не хватило богатырю силушки… теперь достроят ли? И сам себе, едва ли не вслух, ответил с веселой злостью: а достроим! Мы и достроим… когда победим. Самое придет время строить и обустраивать!

Только вот победить бы…

Бездумный покой исчез, словно и не было; вновь подступили нелегкие мысли.

Что ж, город отбил, приказ исполнил; уже и депеша о сем в Киев послана. И что с того? – ежели сам Кармалюка отошел невредимо, да сухиновцев сберег, да прочей швали у вора несметно! Вот ежели б исхитриться к генеральной баталии хама вынудить и основные скопища его конфузии подвергнуть, да разогнать по степи, да пустить татар, чтобы нарубили вдогон в охотку… иное сложилось бы дело; сами б мужички ружьишки побросали, на коленях приползли бы с вожаками повязанными… Сие и была б истинная виктория! Контрибуция фуражом да провиантом, рекруты. Но… не настигнуть.

Разве что сам вернется, город отбивать. Вся на это надежда. Сам себя повязал Катеринославом гетьман: рассылал по селам универсалы корявые, сулил навеки учредить на сей земле страну Гайдамакию, в городе же Катеринославе престол гетьманский поставить. Назвался груздем, так теперь, кроме кузова, лезть хлопу некуда; мужик – что лошадь: доверчив-доверчив, ан если учует слабинку, не пощадит – скинет и продаст, аки Пугача некогда.

Михаил Петрович покачал головой. Поймал быстрый сочувственный взгляд Горбачевского. Что скажет Ваня? – ведь здешний, должен мужика понимать.

– Майор, как думаете: вернется гетьман? Горбачевский пожал плечами.

– Как я думаю, так вернется. Нет у него иного пути.

Значит, так и есть. Вернется. Подтянет основные толпы, завернет в них, как в тулуп, Первую Мужицкую, вытащит из размокшей грязи страшные свои дроги с косами на дышлах и колесных втулках и – кинется отнимать столицу своей Гайдамакии. И было б сие отнюдь не скверно, ибо тут мы его и примем на штыки…

– Мишель… Михаил Петрович… изволь! Батюшка здешний; был вчера Кармалюкою порот за отказ ножи святить…

Плотная кучка свитских расступилась, пропуская Щепилло, волочившего за рукав рясы худенького попика с непотребно расхристанной гривой полуседых волос; вокруг головы – кровавая тряпица; идет медленно, глаза затравленные.

– Не страшитесь, батюшка! – постарался Бестужев, чтоб мягко прозвучал голос. – Не страшитесь, все худое уж позади; живы – и слава Господу… а от Верховного за мужество награду обещаю!

Порывисто, едва не напугав до смерти страдальца-попа, подошел, приложился к грязной мозолистой руке. Перекрестился. Попик, никак того не ждавший, зарделся, что твоя девица. Не из сытых батюшка, простецкий, сам себе и кормилец, по рукам судя.

– Воистину! – дребезжит голосок. – Попустил Господь, и сгинули полки Антихристовы, и не восстанут вновь…

Невпопад сказал поп, сам не понимая того. Не дай Бог, не восстанут; не приведи Господи, не двинет на город гетьман… Дернулось веко у генерала.

– А Кармалюку сам видел? Каков вор есть? – поспешно перебил батюшку Щепилло, упреждая отчаянную бестужевскую вспышку.

– Дак как и казаты, каков? – дикой смесью языка русского с наречием малороссийским покоробило слух; из киевских бурсаков, видать, попик. – Сам собой видный, одет паном, зрак сатанинский… а бачыть бачыв, вот як вас, добродии; сам Устим Якимыч мэне слухав та й наказав стрильцям пивдесятка канчукив[52] видсчитаты…

– Обывателей обижал?

– Дак… як казаты? – Попик замялся, не зная, чем потрафить грозному генералу. – Хиба и да, хиба и ни… Которы богатии – тим скрыни порозбывалы, але душегубств не було особых… разве вот жидивськи хаты до витру пустылы… А так – ни, простых людив не забижав, вертав, що у скрынях набралы хлопци…

– А солдат гарнизонных?

Не отвечая, священник перекрестился. – Всех?!

– Ни… Которы до нього пишлы, тих не тронув… Уловив в глазах генерала скуку, Щепилло оттянул батюшку, отвел в сторонку, похлопал по плечу: «Иди, отче, иди с Богом…»

Сразу забыв старика, Бестужев смотрел вниз, туда, где в торчком стоящих ивовых зарослях, упираясь в днепровский берег, высились руины намертво выжженного потемкинского дворца. Все это уж не занимало. Иное мучило.

– Полковник Щепилло!

Вытянулся Мишель, тезка; глазами ест начальство в полном фрунте. Лишь где-то под ресницами, совсем незаметно, смешинка.

– Тебе с кременчугцами встать тут, – небрежно указал генерал в сторону шляха, отчетливо видного за испепеленными пятнами еврейской слободки. – Окопайся, на совесть только, чтоб без нужды потерь не иметь. Ну да не тебя учить. Времени – час. Нет, – расщедрился, прикинув, – два. Ясно?

– Так точно!

– Полагаю, пойдет на город гетьман тем же шляхом, каким отступал. Уязвимее места в обороне не найти, – добавил Бестужев. – Так что сюда, всего скорее, и сухиновцев пошлет. Выдержишь со своими?

– Постараюсь, Мишель! – меж ресниц Щепиллы сверкнули искры.

– Отменно. Теперь не мешало бы и откушать, господа. Уже отворачиваясь от собора, Бестужев не удержался и еще раз медленно и истово перекрестился. Над площадью, надсадно вопя, металось растревоженное воронье.

* * *

И еще одну, третью по счету, ночь, так и не поев толком, не сомкнул глаз. После слов попика, хоть и несвязных, подкатило к сердцу. Велел вести пленных. В штабную квартиру заводили гайдамаков по одному; коротко расспрашивал; выслушав, нетерпеливо отметал хамов взмахом перчатки.

Первый взмах Ипполит встретил без понимания, замялся. Пришлось сказать внятно, без экивоков. Младший Муравьев побледнел: «Ты шутишь, Мишель?» Посмотрев в глаза командующего, понял: не до шуток. Вскинулся, выбежал. Пришлось звать адъютанта, тот – Щепиллу; тезка выслушал без истерик, послал к Туган-бею за джигитами.

Те не замедлили явиться. Всю ночь без отдыха вытаскивали мужиков из толпы, вели к генералу, после – выволакивали обратно и здесь же, у крыльца, надсадно хэкая, рубили – с оттяжкой, почитай, наполы.

Ничего интересного не дал допрос. Хамы, как на подбор, были истинными хамами: косноязычны, перепуганы, готовы на все, чтобы только жизнь свою жалкую сохранить; редкие от двери сразу же в ноги не кидались. Но и прекратить все, приказать не вести более – не сумел; впервые так остро ощутил себя хозяином жизней человеческих – не в бою! совсем иначе! – да и ненависть жгла, стоило лишь припомнить безнадежное крестное знамение катеринославского батюшки.

Уж посветлело в окне, и татары по второму разу поменялись, когда, крепко ударив в дверь, вернулся Ипполит. Бледный до-желта, с враз осунувшимся лицом. Не сдерживаясь, не присев, выкрикнул:

– Мишель! Богом молю, Богом… что ж делаешь? Выйди погляди: в капусту люди нарублены! ты же здесь, как некий Писистрат!.. как Ирод!.. Батый с татарвой своею!

Сорвался на сип петушиный, поперхнулся, смолк.

– Сядь!

Бестужев сдержался. Не вспылил, не указал на дверь. Это же Ипполит, Ипполитушка, мечтатель хрустальный… ищет, милый дружок, красоты в войне…

– Сядь, говорю! Заладил, загомонил: Писистрат! Батый! Ирод! Суворова, чай, в Ироды не произведешь – а не он ли Емелькиных воров вниз по Волге на релях[53] пускал?

– Опомнись, Мишель! Мужик, тут рубанный, не виновен, что таков есть… не мы ль ему вольность сулили? не мы ли за него, за мужика, кровь пролить встали?

– Кровь?!

Бестужев не выдержал-таки, вскочил, метнулся было к Ипполиту; вновь сел, заметив в дверях скуластую рожу.

– Да, за него! Но не в том беда, что глуп мужик; в том беда, друг ты мой, что не видит он воли своей, не знает пути… Думай: ежели лошадь лечить взялись, а она, дура, коновала лягает – чем ее взять? Бить должно, пока не смирится! – не так?

Уловил в юных глазах смятение; наклонился, уперев кулаки в стол, ловя бешеным взглядом взгляд Ипполита, не отпуская, не давая отвести зрачки.

– Сие – гверилья! Гве-ри-лья!! И – только так. Вспомни: кто Риегу супостату предал? не мужик ли, хоть и гишпанский?.. кто карбонариев живьем в Неаполе варил? – не мужик ли? С кем воюем? Скопище! Сущее стадо! Ваньку Сухинова не забыл, чай? Он ли мужичкам своим разлюбезным отцом не был? Кто, как не он, брата твоего на коленях молил оружье им раздать? Мужик за землю свою горою встанет! – так не он ли, не Сухинов говорил? И где ж ныне Ванька?

Будто громом ударило Ипполита; зрачки поползли вверх, под веки – вот-вот чувств лишится. Ништо! Так его, пусть привыкает; пора уж и взрослеть!

– Белую Церковь помнишь ли? Иль напомнить?! Изволь: в огонь швыряли, в огонь… слышишь?! – кто по-господски одет – в огонь; у кого руки чисты – в огонь! Всех, Ипполит… кого ж миловать?

– Не надо… не надо, Мишель… – уже со слезами.

– Надо! – как гвоздь вбил.

И отлегло. Шумно выдохнув, упал в кресло; указал на другое, ближнее.

– Сядь, мон шер. Понимаю, тяжко. А мне, мне – скажи! – легко ли? Знаешь ли, как иначе? Подскажи!

Всхлипнул младший Муравьев; не по-взрослому откровенные, крупные слезы мелькнули искорками на щеках, отразив огонь свечи. Странно: не полегчало на душе; сломал мальчишку, а себя вроде не убедил. Поднялся, прошел к двери, махнул вскинувшемуся было татарину: погоди!

Огонек метнулся в шандале, тронутый сквозняком. Бестужев судорожно скинул ментик, отшвырнул не глядя; дернул ворот сорочки, с треском разорвав тонкий батист. Провел ладонью по щекам. Господи, как же зарос…

Лишь сейчас, впервые за трое суток, вспомнил о туалете. Куаферов нет, зато Прошка с бритвою наготове. Распорядиться ли? Позже, позже…

Всхлипы стихли; Ипполит расправил плечи, прерывисто вздохнул. Широко раскрытые голубые глаза вдруг сузились, блеснули одичало, словно у зверя затравленного.

– Ваше превос… Мишель, друг мой… не могу спорить, не умею; Мишель! – не нужно, молю… хочешь? – изволь! – на колени встану…

– Ах, Ипполит! – с невыразимой тоской уронил Бестужев, явственно отказывая в дальнейшем разговоре. Но тем лишь раззадорил юнца: ярче выступили на первобритом лице ямочки, и пушистые ресницы взметнулись, приоткрыв горькие упрекающие глаза.

– До конца с тобою пойду, Мишель, и чашу заедино выпью до дна, стойно Бруту! И потому – вновь молю: не нужно…

Генерал внезапно обмяк, став словно бы на полвека старше себя самого; ссутулившись, тяжело осел в кресле, потер подбородок, скорбно качнул головой.

– Ах, Ипполит… – повторил горестно. – Что ж тебе ответить могу? Искренность ценю. Однако же прошу немедля отбыть в Винницу, к Сергей Иванычу… Не смогу с тобою рядом воевать.

И стало вдруг тихо. Так тихо, что и шаги часового за окном слышны; да что там! – и потрескивание пламени свечного.

– С фронта гоните? – беспомощно.

– Отнюдь. Но и на фронте вам, поручик, с такими мыслями не место…

– Позвольте откланяться?

– Извольте, поручик Муравьев!

Когда дверь, тихо скрипнув, притворилась, выпустив Ипполита, Бестужев скривился, как от зубной боли; сжал кулаки. Что ж, так! никак иначе… а все же сунувшемуся минуту спустя татарину вновь отмахнул рукой: погоди!

Под утро наконец захотелось есть, резко, налетом – вспомнило тело, что вот уж четвертый день и пятую ночь кряду обходилось разве лишь сухариком да глотком из фляги навскидку. Радостный адъютант захлопотал, забегал; лично, ординарцам не доверяя, внес на подносе хохлацкие разносолы: холодная свинина с хреном и укропом моченым, сало, приправленное чесноком, да полдесятка огурчиков малосольных, в рассольной слизи и мелких соблазнительных пупырышках. И – хотелось вроде бы! – а не пошло; совсем немного подъел, скорей даже перехватил, чтобы забить нудьгу в нутре. Запил глотком мадеры. Велел ввести для допроса гайдамаку, невольно сбереженного вспышкою Ипполитовой от сабли татарина. Заране почти решил: подарю жизнь. Однако никак не ждал, что будут у хлопа такие глаза – добрые, синие-синие, почти укрытые сивыми бровями. И борода с изрядной сединой, нечесаная, однако и не диковидная. С лукавинкой глядит, словно бы, смертей наглядевшись, забыл о страхе.

Пока стучали по коридору сапоги татарские, пока шуршало за дверью, накинул ментик. Запустив ладонь под ворот, потер без жалости грудь слева: часто в последнее время покалывало, словно в сердце оседала вся боль, вся усталость телесная. Что ж, иного и ждать не стоит; одного хочется: если все же победа суждена, так дождаться… хоть одним глазком увидеть, а после можно и на погост, пускай без салютов; впрочем, пустое!..

Вот он, гайдамака, в дверях. Смотрит без боязни.

– Спал ли?

Спросил и сам упрекнул себя: зачем? – невольной издевкой прозвучал вопрос. Пленный, однако, словно и не заметил.

– Ни. Як спаты, колы загыбель пидийшла? Ось, бачу, и вы, паночку, очи нэ зимкнулы…

Как понять? – дерзость ли, простодушие ли?

– Смело говоришь, казак. Присаживайся. Да говори, что знаешь…

– Алэ ж про що? – словно бы ожидал приглашения пленный; опустился скоренько в кресло, давеча Ипполитово, умостился, словно навечно, как только хохлы и умеют: руки на коленях, плечи – к спинке, голова чуть внаклон. – Що видаю, скрывать! нэ стану… навищо?[54]

Ночью, взятый в стычке, не успел гайдамака сорвать шевроны; они и выдали. Первой Мужицкой бригады второго Риегиного полка урядник. Захвачен, как доложили, трудно – дрался, словно черт, положил двоих ахтырцев едва ль не намертво. Считай, первый «сухиновец» среди пленных под Катеринославом; это его и отставило в конец очереди, это и спасло в конце концов от татарской сабли.

– Скрывать не станешь? Похвально. Ну, говори. Хотя б про гетьмана вашего!

– Устым-то Якымыч? А що? Добрый гетьман, дило знае, вийско в руках дэржыть, бо и сам колышний жовнир[55]… уся спына канчуками поризана… а вояка гарный,[56] це усим видомо…

– Так он беглый, Кармалюка?

– По-вашему, паночку, по-москальски казаты, так биглый… алэ ж хто його пытав: чи хоче вин у вийско, чи ни? Узялы. А вин нияк не миг спокий маты,[57] колы Вкраина стогне…

– Хорошо. Хватит об этом! – Бестужев, словно бы равным сочтя мужика, прервал его мягко, без гнева. – А сам-то ты… как звать-величать?

– Панасом… Хоменкины мы.

– Что ж, Афанасий Фомич, славное имя. А верно ли донесли, что из сухиновских ты?

С подвохом спросил, словно бы не заметил шевронов. Ждал: отпираться станет мужик; не может ведь не знать, что изменников из Первой без проволочки рубают. И – ошибся. Кивнул пленный, словно бы и с гордостью даже.

– Точно так, паночку. Першой Мужыцькой Риегиного полку уряднык.

– Под Брацлавом был?

За последнюю соломинку ухватился Михаил Петрович. Миловать? Блажь! Вот сейчас скажет мужик: «Нет», – и груз с плеч, можно татарина звать. Но гайдамака усмехнулся только вопросу.

– Пид Брацлавом? А як же ж… поранэнный був двичи, та и нагороду одержав вид самого Сухинова, вид Ивана Иваныча…

Сунул руку за пазуху, вытянул нечто. Молнией ослепило Бестужева: крест! Ваньки, друга дорогого, крест нательный – в мужичьих руках. Ужель и впрямь награда? Иль – граблено?! Нет, – образумил себя. – Немыслимо. Мужик нательный крест не снимет; все пограбит, а против Бога не пойдет. Нельзя не поверить: награда!

– Что ж, солдат! – расчетливо-спокойно встал, подался вперед, впился глазами – с недоумением яростным. – Где ж присяга твоя, солдат? Где ж был, когда полковника убивали?

– Там и був, – просто ответил пленный. – Усэ бачив. Алэ сам нэ брав участи, хочь вирьте, хочь ни… И ще скажу: дуже жаль мени Иван Иваныча…

Мохнатые брови гайдамаки надломились, лицо стало детски незащищенным, словно на что-то никак решиться не мог… и – заговорил, как в омут с обрыва:

– Розумию, що спытаты маете, пане! Як то выйшло, що полковника вбылы та усиею брыгадою до гетьмана перэйшлы. Так?

– Продолжай… – бесстрастно поощрил Бестужев.

– Та зрозумийте, добродию: нэ трэба нам панив; ниякых нэ трэба, ни злых, ни добрых, ни гиркых, ни солодкых. Вид ляхив видбылыся, поля роздилылы… навищо ж сынив вам у рекруты здаваты? навищо ж фуражирны поставкы робыты? До горла вже дистала панська влада… уж нэ сирчайте, паночку…

– И все же, – уж не допрашивая, а словно размышляя, словно с равным советуясь, возразил Бестужев, – все же, Афанасий Фомич! ужель не ясно, что инсуррекция[58] ваша пуста? лишь кровью Новороссию помажет гетьман… как в Белой Церкви вышло…

Помолчал, чувствуя нарастающую ломоту в виске: скверный признак, не сорваться бы; интересен оказался разговор, против ожидания, хотя бы тем, что сей хам способность проявил к связной речи; да и не скрывает того, что на душе.

– И еще об одном спрошу, Афанасий Фомич: ладно, деревенщина темная, но вы! но вам подобные! Разве не толковал полковник Сухинов, что временны жертвы сии? до поры… известно ль вам, что не за свой интерес войско встало, но за вас же?

Дрогнуло лицо гайдамака; в тоне ли, во взгляде ли генерала безошибочным, вековым крестьянским чутьем уловил нечто сулящее надежду; синие глазки прищурились: торопливо примеривался мужичина, как верно ответить, на чем объехать смертушку. Однако, по всему видно, и себя ронять не желал; униженьем – смекал верно! – жизнь не выкупить, достоинство же и спасет, пожалуй.

– Важки пытання,[59] пане, дуже важки, алэ видповим,[60] як сам розумию. Що кров льется, то так, алэ ж на то и вийна… злобы дуже богато накопылося. Пид Брацлавом – чуялы? – ляхы узятых в полон на палю[61] садылы, доки мы з Иван Иванычем нэ пидийшлы; а Била Церква ж була вже писля Брацлава… Цэ вже, як бы мовыты, помста[62] панам.

Не утерпел, перебил. Однако мужик не стушевался, продолжал твердо, словно бы даже с некоей дерзостью в голосе.

– Воны – нас, мы – их, зараз вы – знову нас, потим гетьман повэрнеться, тай вам тим же боком видплатыть. Вийна! а що до воли, так, напрыклад:[63] навищо нам така воля, колы знову паны звирху? Ни, паночку ласкавый! Колы вжэ так, то нэ трэба ниякых панив, розумиете? Гетьман писля Билой Церквы брыгаду нашу тим до себе и пэрэзвав, що очи видкрыв циею думкою… А Иван Иваныча Перша Мужыцька усиею громадою молыла: пишлы разом з намы! бо поважалы мы його, дужэ вэлыке шанування[64] до нього малы… Сам видмовывся.[65]

При крепнущем свете утра, стекающем в комнату сквозь вчера вымытое стекло, видно стало, что хитроватые глазки гайдамака очень спокойны и даже – откуда? – исполнены некоего непонятного генералу достоинства.

– И остання думка моя: тому и гетьман зъявывся, що – хочь рубаты мэнэ накажыте! – ризни у нас стежки. Ризни! Дидусь мий у Колиивщини[66] брав участь, пры Зализняке ходыв, так вин аж до смертонькы розповидав, як генэралы москальськи поперше хлопа на пана пиднялы, а потим тих же хлопив ляхам зрадылы. Нэмае виры…

– Афанасий Фомич… А ну как разобьют нас… так придет же с севера царский генерал, опять вас покрепачит?

Нарочно употребил малоросское словечко; понимал: это вот «покрепачит» особо достанет мужика, проймет до самого нутра. Они ж как дети, дальше двух шагов не видят. Спросил, с интересом следя за лицом гайдамака. Но там – все та же тихая усмешка.

– А нэхай прыйде… зустринэмо. Краще, ниж вас, зустринэмо…

Умолк. Медленно пожевал серовато-бескровные губы, проглядывающие сквозь вислые полуседые усы. Опустил глаза, словно бы изучая огромные свои руки, потрескавшиеся от холода, заскорузлые, изборожденные вздувшимися узлами вен.

– Гарно зустринэмо.

Ясно стало: окончен допрос. Не о чем более спрашивать.

В комнате повисло нехорошее тяжеловатое молчание; мужик все так же не отрывал глаз от пола, генерал смотрел сквозь него, размышляя. Наконец решился. Подошел к двери, распахнул. Готовно сунулись двое: татарин и ординарец; ордынец чуть впереди, дрожит, словно застоявшаяся лошадь, ноздри вздернуты в крутом изломе, в руке – сабля.

Не глядя на гололобого, Бестужев распорядился:

– Прапорщик, распорядитесь сего пленного в целости доставить на окраину, к балкам, и отпустить, вреда не причиняя…

Словно бы объясняясь – перед кем? – пояснил:

– Помилован за чрезвычайно ценные сведения, важность для грядущей баталии представляющие…

Повернулся к вставшему, напряженно мнущему шапчонку мужику.

– Прощай, Афанасий Фомич. Хорошего от тебя не услышал, разумного тоже. За правду, однако, благодарю. В другой раз только не попадись.

Сказал – словно перечеркнул; не глядя уже, не видя истового поклона, поймал, сверху вниз взглянув, волчий зрак татарина. Подумал секундно: сколько их там еще? Махнул рукой.

– Хватит. Только вот… слышь, Махметка? – не здесь уж…

С утра началось. Конная партия гайдамаков, числом до восьми десятков, сквозь балки прошла к предместным оврагам и начала было сечь караулы; смельчаков отогнали кременчугцы беглой пальбою, татары пошли вдогон и порубили с дюжину да еще пяток стрелами добыли. Впрочем, Щепилло, хоть и послал вестового с рапортом, особого значения вражьему экзерсису не придал; черкнул в несколько строк, будто о пустяке.

Бестужев же, прочитав, вскинулся:

– Иные посты предупредили?

– Не могу знать, ваше превосходительство! – бледнея от тона генеральского, признался вестовой.

– Ладно! – Михаил Петрович уже зашнуровывал бурку. – Подпоручик, поднять конвой!

Все утро, почти до полудня, промотался по аванпостам. День выдался мерзкий, вроде позавчерашнего, разве что без ветра. Шинели солдатские потемнели от влаги, на глазах исходили паром, кисло пованивали. И себя тоже, хоть и говорится, что свое не чуешь, нюхом ощущал генерал. Морщился брезгливо, стараясь не думать о животном.[67] Разнося впрок взводных, внутренне бранил Щепиллу. Страха Мишель не ведает, всем известно, но осторожность-то забывать не след! Ясно ведь: не просто так щупали посты хамы! Теперь лишь, после беседы ночной, отчетливо выявилось Бестужеву, кто противустоит ему, таясь до времени в буераках, какая сила; а ведь всерьез не принимал: скопище и скопище… стадо. Ныне в голове крутилось твердо сказанное: «Зустринэмо». Вот оно, наистрашнейшее; и нельзя не одолеть, ибо – пока что все же скопище! Но ежели не устоять, ежели разжует Кармалюка Мишку Бестужева, тогда – армией сие скопище обернется…

Тревожные размышления оборвала внезапная пальба. На юге, у тракта за балками, где утром пробирались гайдамаки. Сперва одиночные выстрелы, затем – неожиданно! – залп и другой; истошный визг татарина донесся через полгорода.

– У Щепиллы! – сорванным голосом выкрикнул Горбачевский, хотя и не следовало: все и без того уж поняли, где.

Ну вот! – подумалось легко, несколько даже радостно. Начинается. Знал наверняка, что не случайная перестрелка затеялась; по спокойной легкости в теле знал!.. предчувствия никогда еще не обманывали.

Не выдержал гетьман, двинулся; а не мог ведь подтянуть все силы за неполные двое суток; значит – лишь часть на город бросил. Неразумно. Хотя – мужик, что спрашивать? нет военного навыка, это не в Подолии с загонами поместья крушить…

Впрочем, тут же оборвал Бестужев злорадную мысль, мужик сей изрядно учиться умеет; еще с месяц назад бежал беспорядочно при встрече с регулярным отрядом, ныне же немалою армиею поди его останови. Одно ясней ясного: тут вот, в Катеринославе, все и решится. Не разойтись подобру, малой кровью; солдатиков для рейда в степь – мало, следует штурма дождаться и перемолоть гайдамаков. Однако же и у Кармалюки наверняка таков же расчет: сил не щадя, навалиться – и вырезать войско бестужевское; тогда он хозяином останется.

Что же выходит? Оба на гибель решились! – а выжить лишь одному выпадет. И об этом тоже мыслилось неторопливо, словно бы со стороны. Не позволял себе сомнений. Сгинет Кармалюка! А ежели… ну так что ж: мертвые сраму не имут.

– Коня.

Уселся в седле поплотнее, тронулся с места хлынцой,[68] на ходу переводя Абрека на крупную рысь; застоявшийся вороной птицей рванул, вмиг одолел пригорок. Балки предместные отсюда как на ладони. Да и весь фурштадт[69] тоже.

Вот оно! – по открытому пространству, над вырытыми с вечера окопами щепиллиного полка, мечется разноцветное, фигурки крошечные, одна к другой то прилипнет, то отвалится; серое марево ползет по канавам, растекается в кривоватых, облезлых по-зимнему садиках. Словно бы отчетливо видны – не лица, нет! – но высокие шапки из овчины, вислые усы, вилы, склоненные к атаке… впрочем, вздор! – ни лиц, ни шапок отсель не различить.

Обернулся на лютый конский топот. Белым пятном с углями глаз бросилось лицо Мишки – треуголку потерял, всклокочен, на лбу кровавый след: то ли царапнуло вскользь, то ли пот отирал… руки-то по локоть в кровище.

– Ваше превосходительство!

Молодец, Щепилло! Хоть и в горячке, а – никаких «Мишелей»; началась работа, вольности побоку. Удерживает своего сивого, тянет повод!..

– Всею силой налегли хамы… Кременчугцы третью атаку отбили, силы исходят… вестовой мой! посылал… где?.. сикурсу!

Кольнуло понимание: вот отчего примчался, своих оставив. Знает, неоткуда резерва взять, сам решил требовать. Так… и верно ведь, устали кременчугцы, сколько ж их там?.. всего ничего. Следует сикурс подать.

Обернулся. Вот они, конвойцы, весь мой сикурс, полный резерв. Ровно стоят. И знамя трехцветное над ними – знамя Республики Российской: на белом, синем и красном – скрещенные вилы и ружье, осененные фригийским колпаком. Высокий символ! – братство народа и армии в битве за волю.

Что ж, пришел час! Прыгнул вниз, в грязь, присел на полусогнутых, выпрямился пружинисто, глядя в спокойные лица усатых ветеранов; один к одному, наперечет – черниговцы, многие еще и Бонапартия помнят…

– Молодцы! Ребятушки! Сыны мои! – выкрикивал почти визгливо, надрывая горло, забыв о том, что каждый из «сынов» в отцы годится по возрасту. – Волю нашу, волю ныне спасти должно от черни сущеглупой!.. Ибо не ведают мужики, что творят… себе погибель готовят и нам! – да не в том беда! Свободу святую на вилы поднять хотят!

Подошел вплотную почти.

– Братцы! Не вы ли Россию грудью заслонили под Смоленском! под Красным! при Бородине! Малоярославце! – вы, никто иной! Не с вами ли рядом брали мы Киев и Винницу, Фастов и Одессу, Брацлав и Тульчин? Ныне нам выпало заразу истребить в самом сердце земли нашей, чтоб завтра смогли строить новую Россию, по правде Русской, по совести! Архиереи да князья мужикам головы задурили, вилы хотят воткнуть в сердце конституции. Позволим ли?

Слаженным рыком в ответ:

– Урра!

И понеслось. Улицы, стрельба, короткие стычки – уж до центра, мало не к собору выплеснулись гайдамаки. В потоптанных садиках, уж без пули-дуры, грудь к груди резались: штык на вилы, тесак против свяченого ножа. Лишь на краю балки опомнился генерал; взглянув на руки, ужаснулся: по локоть кровью вымазаны, как давеча щепиллины, на лезвии сабли клок волос висит вместе с обрывком кожи, и сапоги в чем-то буром, липком, на глину не похожем. Вокруг – распаренные солдатские лица: конвойные, кременчугцы, еще какие-то – сквозь пот в глазах и не различить. Возник на мгновенье и сгинул Ипполит: без накидки, в одном мундире, разорванном на плече; взгляд шальной, скалится в восторге! – еще бы, первый серьезный бой… А ведь должен был отбыть; не пожелал, выходит… ну и ладно.

Шум вокруг стихал. Страшным ударом, себя не щадя, отбросили гайдамаков; преследования не трубили – самим бы прийти в себя, опомниться. Ай да Кармалюка; теперь лишь становилось ясно, как ловко сыграл гетьман! – равномерно силы подтянул да бросил со всех сторон, так что и не снять ниоткуда помощь было; хорошо хоть, что сбили со щепиллиной позиции, не дали прорвать оборону…

А все же не дотерпел вор! – судя по всему, Первая Мужицкая в бой пока не шла; то ли бережет ее гетьман, то ли готовит для последнего удара…

Визг раздался нежданно. Из-за крайней хатки выскочили трое татар, у каждого на аркане – по гайдамаку. Заметив урус-пашу,[70] замерли, однако тотчас поняли: с интересом глядит большой командир, едва ль не с одобрением. Приободрились, споро пососкакивали наземь, опрокинули избитых хлопов, заголили зады…

Слева, почти рядом с Бестужевым, вдруг перегнулся пополам пожилой унтер, изверг из нутра сизое месиво. Михаил Петрович посторонился машинально, пытаясь пересилить себя и прервать, прекратить страшное зрелище; но – не получалось! притягивало…

Рука в руку управились татары; казалось – миг! – а вот уж сидят гайдамаки на низких, из плетня выдернутых кольях, почти касаясь ногами земли…

– Взять их! – выдавилось наконец судорожно.

Не то чтобы хлопов жаль стало. Но свой же приказ на глазах нарушен! – ведь запретил янычарствовать. Рубить – да! без этого нельзя… но такое…

– Взять!

Поздно. Кинулись было конвойцы, ан татар уж и след стынет: гикая, прыгнули в седла и умчались – небось, к своим, там отсидятся; не выдаст гололобых Туган-бей.

– Пристрелить! – указал на вопящих.

Три выстрела хлопнули. И – сразу! – еще один, за спиной. Рывком обернулся. Сердце дернулось, стукнуло колоколом, ноги подкосились, словно ватные. Ипполит…

Затылком в грязи, вверх глядя, лежал меньшой Муравьев; в откинутой руке – пистолет, вместо виска – кровавая дыра. Бестужев нагнулся, кусая губы, едва ль на колени не встал, и вдруг почувствовал: отпустило. Вот была только что скорбь! и не стало. Сами по себе выговорили губы:

– Дур-рак.

Перехватил изумленный взгляд Горбачевского; оскалился – не усмехнулся:

– Озаботьтесь, подполковник, включить поручика Муравьева-второго[71] в список выбывших по болезни…

До самого вечера вспыхивала в предместьях рукопашная; спешно отойдя, скопище оставило клочья свои в балках да двориках, словно зубы змеиные. То и дело: крики, брань непотребная, вопли. Обходилось без стрельбы. И лишь с сумерками утихло.

Собравшись штабом, подвели итог. Теперь лишь, после сопоставления рапортов, стало ясно, что удумал Кармалюка. Отчаян до безумия был маневр, но отнюдь не бесталанен: удайся он, и не вырваться бы Восьмой дивизии на простор, сбилась бы на погибель свою в центре, скучилась бы в стадо.

Недаром же не было поджогов в фурштадте. Не хочет вор жечь то, что уже своим считает…

Наступая волною, гиканьем и боем смертным выгоняли гайдамаки обывателей из мазанок; те, от солдат худа не видевшие, как сознали, что гайдамаки вернулись, так и побежали, себя не помня, – сами, пешком и на подводах, со скарбом, со скотиной, с детишками на закорках. В том и был гетьманский умысел! На плечах обезумевших беглецов прорвали гайдамаки егерские заслоны на севере, прошлись по редутам, едва не отбив пушки; слава Богу, не растерялись алексапольцы, успели, дали залп и второй – почти вплотную, понаделали окрошки… А там уж пошли в дело гусары ахтырские, да и татары на сей раз себя показали. И то сказать, знают басурмане: кому-кому, а им пощады не видать, коли город падет. Вот так и отбились. Выстояли.

Диспозиция гетьманская сломалась. К темноте ближе, сметив, что к чему, и сознав, что вот-вот отрежет конница вошедшие в Катеринослав толпы, велел Кармалюка скопищу отходить в степь, не заботясь о раненых. Прозевал вор миг, когда мог разметать конницу, бросив на нее страшные повозки свои с косами; совсем чуть промедлил, а тут и мгла поползла; не стало момента.

Горечью отозвались потери. Хоть и оставил гетьман в пригородной грязи да на улицах до трех тысяч своих, так для него это что зуб потерять; толпа за ним немереная, а Первую Мужицкую так и сберег, не посылал на убой. А солдатики на счету; как ни старались ротные, а всех не убережешь. Не беря даже в расчет легко раненных, сочли невозвратное: только убитых сотни три, покалеченных крепко – вдвое против того. Еще и татары.

Узнав о потерях, Бестужев долго молчал. Проглядел списки, недобро щурясь. Когда же из фурштадта принесли на шинели Горбачевского, беззвучно выругавшись, подозвал поближе Туган-бея, шепнул нечто. Круглое лицо татарина расплылось в ухмылке, подчерненной, однако, вырвавшимся из узеньких щелок-глаз испугом. Посмотрел на генерала, притворяясь смущенным: бельмим, мол, моя твоя не понимай. И осекся, обожженный жутким взглядом Бестужева.

Переваливаясь, вышел. Из-за двери, с крыльца, донесся визгливый крик: бей вопил по-татарски ертоулам. Начиная догадываться, штабные смятенно переглядывались; спросить, впрочем, не осмелился ни один. Лишь Щепилло открыл было рот, но, передумав, прикурил от свечи и принялся тянуть дым, вдыхая глубоко-глубоко.

Разошлись около десяти. Тут же сунул голову ординарец, спросил насчет ужина. Бестужев качнул головою: не пойдет кусок в горло после этакого. Впрочем, о приказе, отданном Тугану, не сожалел; так и надо, только так, по-татарски; гайдамаки не лучше Орды, хуже даже… Робеспьеры сермяжные. Пойдут снова приступом, пусть поглядят сначала на плетни вокруг города. Может, задумаются…

Вспомнил Ипполита – легко, без скорби, без грусти даже. И не удержал в мыслях; исчез Ипполит, не привязываясь. Прикинул, помня о насущном: что б сам предпринял на месте гетьмана? Ответил, не размышляя: а единое лишь и есть решение – остановить отход вблизи окраин, перегруппировать толпу, да и – с Богом! – швырнуть ее на ночной штурм по всем направлениям, а Первую Мужицкую, единым кулаком, направить в стык кременчугцев и алексапольцев, где обрывы глаже…

Крикнул в дверь: «Щепиллу ко мне!» Почти тут же и явился Мишка, словно рядом дожидался; так, впрочем, и было – знал привычки командующего, понимал: поразмыслив, позовет для совета. Ранее втроем обсуждали, да вот нет теперь Ваньки…

Выслушал. Осторожно засомневался.

– Помилуй, Мишель!.. какая ж атака?.. какой штурм среди ночи? Не всякая и в Европе армия на ночной приступ пойдет, без пушек тем более; а здесь – кто?.. да и Первая Мужицкая все ж не гвардия Наполеонова…

Бестужев кивнул.

– Верно, душа моя! – не гвардия. Однако рассуди: сей мятеж уж не якобинством, но пугачевщиной обернулся; прикажешь ли ждать монстра?! помеси Емельки с Бонапартием? Право же, не Гишпания мы; Россия! И так еще помысли: город его людям знаком несравнимо с нами; сие первое. Далее: ведаешь ли, сколько их с ножами в фурштадте затаилось, непойманных? Это – второе. А вот тебе третье: татарва ночью не вояки, всем ведомо, гусар же у нас – понюшка, не более. Никак рейда не сделать. Прав я иль нет? – ответь!

Отпив глоток холодного кофию (когда внесли? право, и не заметил; давно, видать, коль и остыть успел); заключил:

– Быть может, и не решится, рассвета ждать станет. А только береженого и Бог бережет. Распорядись, тезка, известить по ротам: готовыми быть к ночной баталии. Костры разжечь погуще. Татар оттянуть на плац, к собору; уместятся. И чтоб баловать не смели! предупреди моим именем. Ахтырцев туда же; в тесноте да не в обиде. И прикрыть плац понадежнее.

– Что ж, – согласился Щепилло. – Вреда от сих мер не вижу.

– А пользу? – прищурился Бестужев.

– Пользу, Мишель, ночь покажет.

Повторный штурм Кармалюк начал за два часа до рассвета…

2. Юстиция

После лютых сентябрьских непогод, после слякотно-унылого октября противу всех ожиданий пахнуло над Днепром летнее тепло, словно бы, расщедрившись, отдал листопад[72] застуженной земле все бережливо припрятанное впрок братьями-месяцами. Празднично стало вокруг, светло и несуетно; деревья замерли, боясь колыхнуться, удерживая на полуоголенных ветвях остатки золота, уцелевшего едва ль не чудом под шквальными порывами давешних бореев.[73]

Бойко зашагал Паскевич на юг, бодро, будто по плацу, – да и застыл у Киева, споткнувшись: солнце, подсушив грязь, позволило инсургентам изготовиться к долгим боям наинадежнейше, не хуже, нежели под незабвенным Бородином. Не щадя себя, метался меж деташементами[74] губернатор, лично следя, как глубятся траншеи, как вырастают уклоны редутов, как разворачиваются жерлами к северу орудия. Вовремя и сикурс подошел; здешний поселянин не чета таврическому; вдосталь на заднице отпробовал крепаччины. Дали рекрутов села. Конфузия же скопищ кармалюкиных хоть и стоила жизни бесценной генерала Бестужева, но укрепила тылы, высвободив обстрелянные в битвах полки для трудного боя с войском узурпатора питерского.

И обвила змеею алмаз днепровский фортификация первоклассная, такая, что в лоб не взять и Бонапартию самому, встань из безвестной могилы своей неистовый корсиканец. Обойти ж стороной такоже никак не мыслимо: кто наступает, оставив за спиною мало не сорок тысяч супротивного воинства?

Подкопились войска, притихли.

И – грянуло!

Дал баталию у ворот Киева Ивану Паскевичу недавний князь, а ныне гражданин Республики Российской Сергей Григорьевич Волконский…

Итак, еще день.

Кажется, целая вечность минула с вечера, когда захлопнулась дубовая дверь и ключ повернулся в замке, неприятно скрежетнув плохо смазанным металлом. Ан нет, всего лишь три дня одиночества и безвестности, и свежими ранами, до телесно ощутимой боли, горят на плечах клочья материи – там, откуда с неживым хрустом сорвали эполеты.

В глазах у майора, рванувшего их сразу у шлагбаума, при въезде в Винницу, ничего не было, кроме тупой исполнительной ретивости. И другие, в рангах самых различных, глядели без участия, словно и не спрашивая себя: что это! – кого ведут? кого под ключ сажают? И солдаты, стоящие у двери на часах… эти и глядеть страшатся: еду вносят, отворачивая глаза, судно убирают, зажмурившись. Как один – недавние рекруты, иные даже и стрижены скобкою; старослужащих – ни единого. Однажды лишь, на следующее утро после прибытия и ареста, уловил испуганно-жалеющий прищур седоватого фельдфебеля; обратился было: «Скажи, братец!..» – без толку. Отшатнулся служака, будто от змеи, а вечером уж и не было его; иной принес ужин.

Впервые в жизни под ключом, многое в себе открыл. Никогда вроде и не знал страха, а ныне… впрочем, не страх мучит. Безвестность! Отчего? И что там, за дверью? Ужас незнания; совсем иной, не такой, как в пылу битвы, не похожий на сладостное замирание души в миг атаки. Отнюдь. Лишь сейчас осознал: там, средь орудийного гула, под свист пуль и сабельный лязг, нет страха вообще; там мгновенная боязнь тела, легко одолимая духом, ибо дух свободен и властен над животной сутью естества. Что смерть? – удар, вспышка, миг! – и пустота… и вертоград небесный подле престола Господня, иже приблизит праведников своих.

Но непереносимо страшно человеку сознание безвестности, когда сомкнулись стены, и нет ясности, и сам уж от воли своей независим, но ведет некто властный, с укрытым лицом, и никто в целом мире не способен остановить эту жуткую закрутившую тебя силу…

Впрочем, нумер просторен, меблирован нескупо; не будь окна забраны частой решеткой, можно было б подумать, что сей приют – не насильный, но лишь случайный ночлег, не более. Решетка недавняя, наскоро ставлена (на подоконнике торопливые зарубки-метины); спешили мастера, обустраивая нумер. Снаружи, поверх решетки, – жалюзи. Внутри – обычное, разве что зеркало любопытно: преогромное, в человеческий рост, обрамлено вычурной рамой с амурами по углам да розетками.

На бюваре, щедро – бумага, чернила, песочница; оставили, слова не сказав. Ждут ли рапорта? или просто забыли? – не понять. Матовая белизна бумаги манит и отпугивает. Всегда любил писать; в войну письма из-под Парижа вымахивал едва ль не в полфунта. Ныне же не берет рука пера; мнится: лишь начнешь, так тут же и загремят за дверью сапоги.

Подолгу лежал. Вскочив, нервно расхаживал из угла в угол, натыкаясь взглядом на самого себя в зеркальном стекле: несуразного в расстегнутом мундире с рваными плечами, всклокоченного. Лишь усики и знакомы из всего облика… все так же щегольски торчат; приучал их долго, знал: Мари сие по нраву.

Чу! – за дверью затопотали. Замер, прислушиваясь. Едва не кинулся к входу, чтобы стучать, стучать, стучать в дубовую доску; подавил жалкую вспышку, заставил себя рассмеяться. Сел к бювару, глядя на распахнутый бумажный лист. Осторожно прикоснулся к перу, помедлил, взял наконец. Пальцы, умокнув перо в чернила, начертили на белом прерывистую линию.

Да, вот так и стоял Паскевич. Отсюда и ударил, целя в стык левого фланга и центра. Не новичок Иван Федорович, помнит Бородино! Впрочем, усмехнулся невесело, все мы помним, уж не забыть. Так и воюем, как Кутузов покойный научил. И сила наша тут, и слабость… больно легко секреты разгадываются. Пожалуй, что и время наше истекло, пора молодым отдавать бразды. Вот ведь Мишель Бестужев-Рюмин! – казалось, никак не уладить с гайдаматчиной, никак… а совладал же; Буонапарте сам в Гишпании конфуз имел от подобной толпы… а Мишель наш выстоял! вызвал на себя и перемолол; неизвестно, куда и сгинул Кармалюка. Жаль, сложил Мишель буйну голову. Рассказывали, плакал в бреду, матушку звал и некую Софи… Ах, бедное дитя; истинного витязя Россия потеряла.

Еще одна линия на листе.

Лишь на миг прикрыл глаза, и – тотчас: клубок черного и красного. Дым и кровь, кровь и дым; соленым брызнуло в лицо, когда ухнуло под самыми копытами, и мелькнули выпученные глаза Трофимыча; не сразу и понял – что стряслось? – а старик, оказалось, от ядра прикрыл, воистину – телом: пришлось чугуном по самому чреву, разнесло, так что и куска не нашли… лишь ногу в обрывке сапога да голову. Велел схоронить с честью, а схоронили ли, Бог весть. Не отстояли Киев, отошли, где уж было всех с честью хоронить? – но отошли в порядке, ни строя, ни чести не потеряв; самих уполовинило, но и Ивану Федоровичу жилки подсекли, не скоро опять к наступленью соберется. И то сказать: пять дней бой длился, лишь на ночь и стихала канонада. А ретирада…[75] что ж, отступать всегда горько, однако, по совести, не в чем себя винить: татары поддались, отошли; впрочем, и на них вины нет – что они супротив регулярной кавалерии?

И опять – мерно по комнате, от угла к углу с краткими остановками у зеркала и долгими у окна. Тщетно пытался увидеть хоть что-то сквозь жалюзи; никак! – хоть узлом завяжись, не исхитриться, не выглянуть на улицу. И то уж хорошо, что света пропускает достаточно…

Время от времени неистово вспыхивало прежнее: что творится? по какому праву? Тогда – метался, кричал: «Известите Верховного!»; тщетно. На удивленье скоро привык; третий день просидел тихо.

Поначалу, когда только втолкнули в нумер, примстилось: не паскевичевы ли в Виннице? не обошли ль хитрым маневром, опередив известье о взятии города? Поразмыслив, отбросил сию догадку как нелепицу: не могло подобное статься, нет у Ивана Федорыча сил на таковой рейд! и уж после окончательно уверился в ошибке, приметив трехцветные, без орлов, кокарды на солдатских киверах…

Угол. Окно. Угол. Зеркало. Угол.

Каземат.

Мысли давят невыносимо.

И, растолкав тьму отчаяния, всплывает неумолимо тяжелейшее – то, от чего бежал в труд, в битву, что глушил за полночь советами военными, муча людей, сам намеренно не высыпаясь; ныне не убежать от воспоминаний, не закрасить ни гулом беседы, ни гудом орудий.

Мари… жена; любовь негаданная, поздняя. Какова была она в тот вечер, последний их вечер! Уж снарядившись в дорогу, не отказала в беседе. Глядела с жалостью: видела, вне себя супруг. Но ответила твердо, как и в первый раз: «Не держите меня, не мучайте… Господь нас соединил, и, право, стань вы калекою, не оставила б вас; сошли Государь в Сибирь – следом бы поехала (и видел же, видел! – не лукавит, поехала б!), но… присягу преступив, преступили вы, князь, и заповеди Господни; измены же простить не могу и не желаю…»; о! раевская кровь, неукротимая… и как оказались пусты попытки изъяснить сему юному созданью истинную суть роковых событий, как тщетны…

И ушла; сбежала с крыльца, держа в руках драгоценный запеленутый комочек, не оглянулась, словно наотрез отсекая все их связывавшее; только гикнул кучер, и поднялась пыль над коляскою, выстлалась вслед за поездом тележным густой, медленно оседающей на дорогу тучей; и после, сколь ни писал с оказиями, ни слова ответного. Лишь портрет остался, а теперь и его нет: разбили донцы под Киевом во время отступленья обоз; там и сгинуло все, что имел… впрочем, лишь портрета жаль; увы! и золотом не откупить…

Вдруг, сам того не чая, улыбнулся. Что портрет? экая забава. Нужен ли сей образ, Мари, если в сердце моем ты живая?..

Пал на колени, подняв лицо к киоту; очи в очи заглянула с иконы одноименница Любви Земной. Беззвучно шевеля губами, положил поклон.

– Матерь Божья, иже заступница сирых, спаси и поддержи, о Мария, Мария…

О Мари! – как темен свет без тебя…

Вошли средь ночи. Еще до лязга дверного уловил в коридоре долгожданные уверенные шаги; сбросил удушливое оцепененье, встретил визитеров почти пристойно, благо и не раздевался толком.

– Прошу, господа!

Не ответив, хозяйски прошли в нумер двое. Один, невзрачный, шмыгнул вдоль стеночки на носках; явный писарек: молоденький, статский сюртук потерт изрядно. Умостился у бювара и тотчас бумагами зашуршал, не проявляя к арестанту интереса.

Второй, напротив, поймал взглядом взгляд генерала, растянул губы в улыбке, присел в кресло. Улыбка из тех, кои, помнится, Ермолов «голубыми»[76] именовал; дежурная такая улыбочка… впрочем, выправка имеется, и сам, хоть и в летах, а – худощав, подборист.

– Позвольте представиться, обер-аудитор Боборыко! И тут же, не давая опомниться:

– Именным указанием Верховного Правителя Республики Российской доверено мне, соответственно аудиторским полномочиям, произвести предварительное дознание по делу о злодейском заговоре супротив Конституции.

Протянул бумагу, сложенную вдвое:

– Не откажите ознакомиться!

Миг тому показалось – вот оно! – время возмутиться, вспылить, гневно требовать ответа. И ничего не вышло; лишь озноб побежал по телу при слове «заговор». Быстро, почти не видя, проглядел ордер; бросилось в глаза: «…ВОЛКОНСКОГО Сергея Григорьева» (так! – без «вича»…) в первой строке, и снизу, крючковатым росчерком, крупно: МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ.

– Прошу от вас, Сергей Григорьич, полного внимания и абсолютной откровенности; дело ваше, поверьте, весьма и весьма серьезно…

– Но…

– Вопросы стану задавать я! – голос Боборыки ржаво скрипнул.

– Что ж… – Волконский пожал плечами, откинулся на спинку; скрестил руки на груди, сжал губы поплотнее. – Я готов!

– Имя ваше?

– Но!

– Имя!!

– Волконский…

– Полнее попрошу!

– Волконский Сергей Григорьевич.

– Так-с… впрочем, оставим формальности. Когда в последний раз имели известия от генерала Артамона Муравьева?

Вот как!.. нечто прояснилось. Или, напротив, запуталось. Измена Артамонова, еще в августе случившаяся, кровавой раной изъязвила сердце революции. Увенчанный доверием, прославленный решительностью в дни победоносного января, Артамон, стойно Иуде, сдал Чернигов питерским, открыв Паскевичу Левобережье и без боя позволив войскам Николашкиным соединиться с донцами. Как верили! – тем горше была измена.

Что ж…

– О сем был подробно расспрошен вслед падению Чернигова; полагаю, показания мои в деле имеются.

– Имеются, Сергей Григорьевич, имеются; однако спрашиваю вас не о дружбе давней, кою весьма полно вы обрисовали, но об эпистолярном обмене накануне баталии Киевской…

– О чем вы?

– Еще раз повторяю: вопросы задаю я! Впрочем, извольте: изменниками Бобовичем Станиславом, Штольцем Антоном, Шевченко Фомой, а такожде иными многими указано на соучастие ваше в комплоте, организованном супротив Конституции и Республики в пользу Романова Николая, лжеименующего себя Императором Всероссийским, о каковом соучастии требую рассказать, ничего не утаивая…

Ничего не значащие имена несколько притупили остроту ужасного обвиненья; показалось невиданно нелепым действо, словно бы, пиесу из зала смотря, ощутил себя на миг героем ее, оставаясь, однако, в партере.

Штольц? Бобович? Шевченко?!

– Сие – бред! – ответил твердо. – Несуразица!

– Иными словами, гражданин Волконский, вы отрицаете показания злодеев, однако же отказываетесь привести обстоятельства, вас в таком обвинении обеляющие?

– Отвечать отказываюсь. Требую аудиенции Верховного…

– Ваше право. Впрочем, полагаю, Верховный не изыщет времени.

– Я директор Управы Военной! Пусть придут сюда равные мне!

– Управа Военная, – мерно отчеканил Боборыко, – вся обречена была вами на погибель и смертоубийство; не советовал бы вам настаивать на встрече с директорами, одним из которых вы являлись, дабы не отягощать и без того скорбные дела ваши! Станете отвечать?

– Станете?!

– Молчание ваше, Волконский, предупреждаю, будет расценено как запирательство. Запирательство же есть признанье вины, ибо истинной невинности не страшны никакие наветы… Ежели оклеветаны вы, с радостью помогу рассеять обман. Если же и впрямь виновны, то… хоть время и военное, а признанье вину может смягчить…

Продолговатый, с крупными залысинами череп, несколько крючковатый нос, впалые щеки – все это делало обер-аудитора похожим на хищную птицу, высматривающую добычу; впрочем, весьма усталую птицу: даже в неверном свечном полыхании заметно было, как припухли глаза. И – странно: нет в ястребе враждебности; и голос, и взгляд равнодушно-безразличны.

– Вины за собой не знаю…

– Пусть так. Оставим временно вопрос о Муравьеве, коль скоро сие для вас столь болезненно. Вот – иное; тут уж отпираться, чаю, не станете. Что у вас там с калгою[77] вышло?

…Доклад о случившемся посылал Волконский сразу после инцидента, уж три недели тому. Неужто затерялся в пути?..

– Согласно приказу, предал расстрелянию мародеров в количестве двенадцати; средь них – семеро татар. Сие калга крымский счел за бесчестье, однако получил разъясненье о недопустимости грабежей, чем, как казалось мне, удовлетворен был вполне.

– Вполне? – Боборыко укоризненно покачал головой; странно покачал, вниз-вверх, по-арнаутски, усугубив сходство с птицею: словно бы клюнуть вознамерился. – А ежели иначе глянуть? В последний миг пред решающей баталией вы, Сергей Григорьич, своею волею, с Винницей не снесясь, казните подданных хана! Хан же, смею напомнить, – союзник, не холоп наш; манифест о возрождении индепенденсии[78] Крымской Верховным подписан. Согласитесь ли, что таковые кунштюки союзников изрядно отвратить могут? И не оттого ль татары под Киевом столь нерадиво себя проявили, что доверье утратили к Республике? И не есть ли сие следствием ваших самовольств?

Поток слов явственно одурманивал; Волконский, ощутив было порыв: спорить! опровергнуть! – тут же и обмяк. Все вроде верно – а все не так. Но как изъясниться? Не приучен плести словеса, всегда полагал истину единой, подтверждений не требующей.

Боборыко же не умолкал, плел и плел узлы.

– Помыслите! – торопить не стану. И еще об одном, заодно уж: отчего не приняли мер к сбереженью от набегов ордынских тех сел, кои, Конституции присягнув, дали рекрутов?

Искоса заглянул в бумагу.

– Бровары, Богуславка, Жуляны, Хамково, Вышгород… да что там, более десятка наберется. Достоверно известно: села сии татарами сожжены дотла, невзирая, что мужикам, вставшим под знамя Республики, Верховным рескриптом обещаны воля и всяческая защита. Иль не подумали вы, генерал, что таковые вести рекрутам обозначат? Иль – уж прямо сознайтесь! – желали новую кармалютчину спровокировать?

Господи, да что же это?! Возможно ли так? – белое с черным мешать? Рейды татарские неизбежны были: тревожил кал-га наступающих питерцев, трепал фланги. А не грабить разве могут татары? – сего добиться никому не под силу!

– Гражданин аудитор! Не вы ль миг тому попрекнули меня экстренными мерами против грабежей татарских? А ныне? ныне?..

В ответ – молчанье; лишь коротко вздернулись и опустились плечи да глаза сильнее сощурились, словно напоминая: не вам здесь спрашивать, Волконский. И – отнюдь не отвечая, а просто продолжая допрос – Боборыко повысил голос:

– Что ж выходит, Сергей Григорьич? Татар озлобили; мужика отталкиваете. Уж о том пока не стану говорить, что Киев держали пять суток, а как встал Паскевич, так вдруг и отошли…

– Вы что же! – Волконский вскочил, нависнув над аудитором тяжелым телом; ярость вспыхнула, разорвав словесную паутину… понял, к чему ведет вопросами Боборыко. – Что же, и ретираду киевскую изменой запишете?

Грохнуло за спиной. Едва не сбив двери с петель, ворвались солдаты, скрутили руки, согнули пополам, оскорбив ударом по затылку. Аудитор же, будто и не было ничего, сидел все так же, полусонно, поглядывая сквозь полумглу припухшими щелочками; лишь зрачки с отблесками свечи – острые-острые. Да писарек шуршал пером в тиши, нарушаемой лишь хриплым дыханьем служивых.

– Вот так-то, Сергей Григорьич, – сказал наконец Боборыко, вволю рассмотрев искривленный невиданным униженьем генеральский лик; без злорадства, впрочем, но и без сочувствия, словно нечто неодушевленное. – Так-то, милый мой. Сами видите, много к вам вопросов… Ответить же вы на иные не желаете, на иные не в силах. Не стану более докучать; времени у нас достаточно. Охладитесь, подумайте. Честь имею!

Небрежно шепнул нечто – едва ль не свистнул! – писарьку; с видимым нежеланьем выпростался из насиженного кресла, подошел к двери. Остановился, уж почти шагнув за порог.

– О связях ваших с семейством Раевского Николая,[79] клеврета лжегосударева, тоже подумайте. О сем у нас особая беседа будет…

* * *

«Гражданин Правитель Верховный!

Сергей Иванович!

Не имея возможности лично предстать пред Вами, позволяю себе обратиться письменно в дополнение к сделанным мною показаниям, кои на бумаге, мыслю, не отражают ни всей истины, ни даже и части ея, хоть и звучат вполне подобно правде. Вся жизнь моя и верность Делу, в коем оба мы стояли у самого истока, дают мне право надеяться на внимание Ваше и личное Вами рассмотрение нелепицы, именуемой аудитором моим «делом Волконского».

Подтверждаю еще раз мое показание о том, что ни сам я и никто из знакомых мне офицеров, равно как и лиц партикулярных, никогда не воздействовал на солдат ни путем вовлечения их в некую мне неведомую организацию, ни путем каких-нибудъ особенных присяг, ни прочими способами. С поименованными обер-аудитором Боборыко поручиками ни в каком заговоре не состоял, паче того, таковых не встречал никогда, вследствие чего о злодейском умысле никаких сведений сообщитъ не могу; поручиков, помянутых выше, полагаю особами честными, ежели они виновны, подобно мне; если же и впрямъ ими измена Конституции замыслена, то судъя им Господъ на небе, Вы на земле.

С изменником-Иудою Муравъевым Артамоном последнюю встречу имел в Чернигове, в месяце июле, до известной эшкапады его; после ни лично, ни писъменно не сносился, а получив от него известъе, не замедлил бы известитъ Управу Военную.

Что касается меня лично, то если мне будет дозволено выразитъ Вашему Высокопревосходителъству единственное желание, имеющееся у меня в настоящее время, то таковым является мое стремлениеупотребитъ на благо Отечества и Конституции дарованные мне небом способности; в особенности же если бы я мог рассчитыватъ на то, что внушаю Вам былое доверие, я бы осмелился проситъ о возвращении меня на позиции под Киевом, где судъбы Отечества и Конституции в скором времени определены будут, – такова единственная милостъ, которую я осмеливаюсъ проситъ как благодеяния, ибо не в силах вынести бесчестия, возложенного на плечи мои в настоящее время.

Впрочем, какая бы задача ни была на меня возложена, по ревностному исполнению ея, Ваше Высокопревосходителъство, убедитесъ в том, что на слово мое можно положитъся…»

* * *

Шелестя на ходу полами потрепанной рясы, небрежно благословив вытянувшихся караульных, прошел по коридору отец Даниил, в миру Кейзер, протопресвитер Управы Военной, – и застыл у дверей; уж замок звякнул, втянув язычок, а все никак не мог заставить себя шагнуть через порог.

Не увидел – ощутил недоумение унтера; впрочем, что сей унтер? – тут же и забыл о нем. Всего лишь шаг один сделать… но бунтует душа, нет силы на встречу, а нужно, нужно! Сжал мертвою хваткой наперсный, чеканного серебра крест, ссутулился, напрягся, призывая в помощь себе спокойную кровь немцев – Кейзеров, предков давних, чьи уж и косточки в земле российской не одним урожаем взошли. Ах, кровь немецкая, кровь холодная… как бываешь надобна ты порой! – но как же сохранить медленный ток твой, родившись под русскими березами?

Знал это за собою: уму не покоряющееся, бешеное московское «авось!»; так в детстве ухал с горы, почитай – с откоса, на хлипких салазках; так и тогда грянуло, когда в день декабрьский, незабвенный, ворвался в избу, матушку с детьми мало не насмерть перепугав, подполковник полка Черниговского Муравьев-Апостол: «Отче! прошу вас! благословить дело наше! вдохновить войско русское, вставшее на тирана за Конституцию!»; уж какое там – Конституция?! – никогда и не думывал о ней, а – лишь единое и выдавил, переча: «Как семью бросить?!»… но знал уж в тот миг, что сия отговорка пуста; словно завертело сердце сияющим восторгом от блеска глаз подполковниковых – и в сапоги! в рясу! на плац! – след в след по свежей пороше; а там уж: роты солдатские, застывшие под мелкою морозной крошкой, пар над усами, расхристанные офицерские шарфы – и свой, но незнакомый голос: «Для чего Бог создал человека? Для того, чтоб он в него веровал, был свободен и счастлив! Что значит быть свободным и счастливым? Без свободы нет счастья… Отчего же народ и русское воинство несчастны? Оттого что цари похитили у них свободу. Стало быть, цари поступают вопреки воле Божьей? Да! Христос сказал: не можете Богу работать и мамоне, оттого-то русский народ и русское воинство страдают… Что же святой закон наш повелевает делать русскому народу и воинству? Раскаяться в долгом раболепии и, ополчась против тиранства и нечестия, поклясться: да будет всем един царь на небеси и на земли Иисус Христос! Что может удержать от исполнения святого сего подвига? Ничто…»

И, читая, не слышал, не слушал осторожного шепота испуганной крови немецкой; иное слышал с восторгом: «Вот оно!»; что? – важно ли? Воля! И подвиг!

Авось!

«Стало быть, Бог не любит царей? Нет, они прокляты…»

А далее: топот ног о морозную землю от Мотовилихи до самого Киева; грохочущий январь; ревущий февраль; победный март! – и звонный благовест Софии, и Сергей Иваныч, уж в чине Верховного, принимает причастье из рук отца Даниила…

Опомнился внезапно: унтер коснулся плеча. Судорожно вздохнул; притронулся к двери. Увы! не помогут, не поддержат предки; но и чаши сей не миновать; лишь одна мысль обожгла, когда уже, затаив дыхание, переступал порог: крест! можно ль подобное творить, креста не сняв?

И с порога же, едва ли не криком, ошеломляя то ли себя самого, то ли вскинувшегося на узкой постели узника:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа благословляю тя, воин и страдалец российский, прощаю и разрешаю прегрешенья твои вольные и невольные!

Намеренно так сделал; чтобы самому не надломиться, должно было тотчас, войдя, оглушить Волконского надеждою. Так и сталось. С постели донеслось всхлипом:

– Отче!

И вот уж – как был, в дезабилье, на коленях генерал. Сухие губы касаются пастырской руки; а вот и капля горячая соскользнула с ресницы. Какие глаза! – покрасневшие, иссушенные мукой нестерпимой, и все же тлеет в них отчаянное: что, конец терзанью? настало ли торжество истины?!

Сия жалкая надежда и укрепила дрожащую душу священника; сверху вниз глядя, осознал: и этот страдалец лишь частица ничтожная мира сего, мир же – смертен, а Бог беспределен! и все сущее не без воли Его…

Слегка, едва уловимо, погладил русую с проседью голову генерала; вымолвил укоризненно:

– Будет, Сергей Григорьич; встаньте же…

Пока одевался Волконский, уселся в кресло, подобрав рясу. Деликатно отвел глаза к киоту. Поправил складки подола. И снова – на образа, будто ища ответа: где то слово, что станет ключом к беседе? паки и паки такой ключик необходим, ибо не только чужая душа на замке, но и своя – потемки.

И, словно подсказкой, слово приходит:

– Письмо ваше Верховным Правителем читано. Сразу же скажу, что в искренности вашей и невинности Сергей Иваныч никаких сомнений не имеет…

Боже, как горячечно полыхнул взгляд!

– …и, больше того, передать просил, что как был вам другом и доброжелателем, таковым и впредь неизменно остается.

Не в силах видеть исступленной радости на усталом лице узника, отец Даниил прикрывает глаза; словно и не бывалый воин перед ним, но юнкер, собою не владеющий; впрочем, что ж! – ведь не жизнь даже воскрешают Волконскому негромкие слова, но большее: честь и доброе имя…

– Сергей Григорьич! – мягко, словно в исповедальне. – Помимо сообщенья сего, есть у меня к вам разговор весьма деликатного свойства. Позволите ли?

– Отчего ж?.. извольте, отец Даниил!

Вот и интерес в миг тому неживых очах; ах, надежда! – как же велика сила пламени твоего…

– Не сомневаюсь: ждете от меня, Сергей Григорьич, изъяснения причины бедствий ваших. Во благовремении не скрою; но вначале скажите: доводилось ли вам слыхивать хоть нечто о «младороссах»?

– Увы, отче…

– Не удивляюсь! Армия ваша, будучи на фронтах передовых, не могла, слава Господу, быть затронута сей заразою; зараза же опасна и жестока, тем паче что истекает не из побуждений гнусных, но из превратно понятого разумения о пользе Отечества… Сухинова помните ли?

– Всенепременно.

– Идея Ивана Иваныча об обращении к черни, пользу принеся, как ведомо вам, генерал, худшей бедой обернулась; ныне же некие юные обер-офицеры вознамерились ея вновь оживить и власть всю мужицкому сословию передать, как некогда вечу либо кругу казацкому; такоже и армию регулярную ратью все-мужицкой заменить…

Единым духом высказал тираду и – замолк многозначительно, глядя, как супит негустые брови Волконский. Кивнул.

– Именно так, милый мой, бесценный Сергей Григорьич, именно так, не иначе: нашу власть, власть народную, мечтают дерзостно на власть мужичью заменить, что есть путь ко всякой власти ниспровержению; судьба сухиновская ничему сих юнцов неоперившихся не научила, ибо мыслить по младости лет не приучены. Такоже и французские уроки впрок не пошли…

И еще добавил взволнованно:

– Не Европа мы, Сергей Григорьич, не Франция, не Британия тем боле; парламентам не обучены! Единым скачком все преодолеть? – к горькой беде сия попытка ведет. Лишь в армии, в строгой мудрости власти ея залог будущих обустроений. Верно ли?

Волконский кивнул. Так и есть; не раз сие обсуждалось. Темен мужик, страшен бунт черни. Лишь армия! она одна! – и чрез нее просвещенье толпы; поголовное призванье, сокращенье срока рекрутского – и обучение по системе ланкастерской, чтоб каждый грамотный высветлил разум неграмотному. И лишь лет через двадцать, ежели не более…

– Сии же поручики да прапорщики, себя «младороссами» поименовавшие, ныне страшны! Пропагандою своею допрежь всего; солдаты старые к тем бредням не склонны, однако ж сколь их в битвах пало! – а новые рекруты о казацких свободах не забыли, слушать готовы, да и слушают, и на ус мотают… далеко ли до бунта? И что делать с ними прикажете?

– Из армии гнать безжалостно! – твердо ответил Волконский.

– Ан нет! – почти что вскрикнул священник. – Главарей известных прогнав, сразу не искоренить: неведомо, сколь глубоки корни ею пущены! И сверх сего: каков предлог изгнанья? Не зачитывать же пред строем вчерашних поселян обвиненья в стремлении вольности казачьи восстановить!

– Тогда…

– Прошу, продолжайте! продолжайте! Бесценны для Верховного мнения ваши на сей предмет!

– Измыслить иную вину; ее и войскам объявить, дабы усомнились в честности помыслов сих юнцов…

С ясно ощущаемым трудом далось Волконскому сказанное; впервые в жизни понял: ложь хоть и скверна, а без нее порою не обойтись. И то: мальчишки! сопляки! мужичий бунт возжечь желают, о следствиях не мысля. Как такое назвать? Искоренить без жалости! – иначе нельзя. Иначе – пугачевщина, с кровью, с грязью; разгул скопищ, армии развал… и гибель России.

– Но, Сергей Григорьич! – священнический перст поднялся и замер. – Вине той надлежит быть страшною, дабы от самих имен бунтарских отшатнуть всякое нижних чинов сочувствие…

Сбился; не сумел все же высказать последнего, страшного слова. Но хоть и занялось вполне утро за дырчатыми жалюзи, а словно потускнело в нумере. Избегая взглянуть друг на друга, уставились на образа. И – пугливо отвели взгляд, ощутив на темных ликах омерзение. Беззвучно согласились в подлом. Оба, как въявь, одновременно – представили: плац, и солдатская шеренга, ружья вскинувшая, и неровный, смятенный ряд обреченных; юные изумленные лица, не ужасом гибели искаженные, но безмерным удивленьем от гнусной лжи, приведшей на порог смерти.

И хоть постарались оба отогнать виденье, оно не развеивалось: медленное, растянутое паденье тел, уж неживых, наземь, алые клочья на комковатых мундирах, хрипы мучительные… и оба же, содрогнувшись, вместе, отнюдь не согласуя, мысленно ответили себе: да!

И, сумев признать необходимое, бестрепетно посмотрели один другому в глаза, уже не ежась под взглядами святых.

– Имена же сих изменников таковы…

Вытягивает, выматывает священник слова; тяжче тяжкого ноша, и с крестом сравнить кощунственно… ибо вот он, крест; жжет сердце сквозь рясу… не избыть боли, но ноши не избегнуть…

– Бобович! Штольц! Шевченко! Апостолов! Панин Сергей! Панин Виктор! Лушев! Карпов! Богородский! Штейнберг! Попадопуло! Крестовский! Гонгадзе! Львов! Таубе! Мацкевич! Торосов! Солдатенков! Иванов Петр! Иванов Павел! Рябушкин! Таньшин! Мокаркин!

Намеренно бил вскриком на каждом имени, магнетизируя Волконского, опутывая генерала; не говоря, показывал: вот, ничтожные юнцы, не известны никому… таким ли с Петербургом вести сношенья?

– И сверх того, Сергей Григорьич: худые шепота ползут в полках после ретирады Киевской. Всякому знающему ясно – стратегема[80] ваша гениальна; а как незнающим объяснить?

Не смыслом слов – голосом играя, вел арестанта к пониманию. И! – не вынес своей же игры. Вскочил с надрывным воплем. Рухнул на колени.

– Казни мя, мученик! казни, аки Ирода! ибо пришел призвать тебя принять судьбу Крестителя Иоанна, иже пострадал невинно… Казни мя, казни! – но не отвергни…

…Станислав Бобович в последний раз возвышает голос, но сорванное горло уж не повинуется, и он, махнув рукою, садится, верней – почти падает на скамью, в объятия друзей. Ощутимо прыгает сердце, колотится в тесной клетке; в висках гуд. Совсем близко сияющие глаза товарищей.

– Ах, Стась! – кричит, не скрывая слез, Антоша Штольц, – ты Цицерон! ты гигант!.. Все кончено, все!.. имена наши очищены! да! а подлость посрамлена и рассеяна!..

И прочие, прочие, кто сумел дотянуться! – касаются плеча, смеются счастливо, пытаясь хоть чем-либо высказать восторг, и благодарность, и любовь свою к вождю Младой России…

Сверкает белейшими зубами Вахтанг Гонгадзе! обнялись, тесно прижавшись друг к дружке, Сережа и Витюша Панины! у Мацкевича Кастуськи влагой подернуты синющие глаза! даже и мрамор лифляндский, хладнокровнейший Отто Таубе, не сдержав восхищенного ликованья, приподнял слегка уголок рта!

Бобович не отвечает; сидит, откинувшись на спинку. Нечто мешает ответить побратимам, слиться с общим воодушевленьем; что? он не знает еще, но ощущает явственно, всеми фибрами обострившихся чувств, еще не остывших после громогласной речи. Станислав даже и не слышит почти того, что вокруг. Медленно обводит он глазами пустую залу, задержавшись взглядом на лицах трибунальцев. Высокую честь Младой России оказал Верховный – вся Управа за крытым алым сукном столом: генерал Раевский Владимир! генерал Давыдов Василий! генерал Юшневский Алексей! Лица сосредоточены, но не жестоки; поверили наветам? нет? – не понять. По всему видно, размышляют. Но отчего ж тогда сгустилось нечто в воздухе? что мешает успокоиться?

Плещет неноябрьской синевой из чуть раздвинутых гардин; осколочек солнца проникает в залу – и с ним вместе робко возникает надежда. Что тревожиться? ведь не могли же судьи не услышать истины в речи его, истины, кою и не думали скрывать «младороссы»! Разве не за то восстали, чтобы вольность и честь восторжествовали на Руси? Нет, невозможно, чтоб не услышали, не разобрались…

И Станислав наконец ощущает на устах несмелую улыбку; он оборачивается к друзьям, он пожимает протянутые руки: Вахтанг! Антоша! Отто, глыба остзейская! Христо! Фома! – но уж велено встать, и солдаты, седоусые ветераны с непроницаемыми лицами, гурьбою выводят их всех из присутствия в соседнюю комнату, где уж собирались они утром перед началом трибунальского заседания; допрос общий завершен, ныне осталось ждать, когда вызовут для предъявления статей обвинительных… и станет ясно – наконец! – за что с таковой жестокостью ввергнуты в узилище? откуда возникли клеветы? ведь скажут же! – и возможно станет все потуги наветчиков рассеять…

И Стась первым выходит из залы, увлекая за собою прочих.

А чрез иную дверь, плотно укрытую гобеленом, солдаты вводят в присутствие Сергея Волконского.

Он свеж и чисто выбрит; стараниями куафера приведена в должный вид голова, даже виски подбриты вкось, согласно последней моде. На крупном, осанистом теле, как влитой, сидит сюртук партикулярный – сшитый по мерке, а все же тщетно пытающийся скрыть военную стать.

Он садится в первом ряду скамей, каменно выпрямив спину, и совсем рядом примащивается отец Даниил, напутственник и исповедник, особым изволением Верховного допущенный быть при допросе; разумеется, без права участия, но лишь ради христианского милосердия, во имя укрепления духа раскаявшегося злоумышленника.

Злодей спокоен; смятенны скорей генералы, по пояс скрытые алым сукном. Не в упрек им! – ведь лишь накануне были извещены директора Управы Военной об открытии заговора, и, коль скоро один из их числа вовлеченным в него оказался, обязаны к принятию исполнения задач трибунальских. Несвязные нелепицы юнцов ничего не объяснили; ныне генералы застыли в ожидании: что откроет Волконский? Отвергнет ли обвиненье? признается ли? объяснит ли сущность поступков своих, буде обвиненье незряшно?

Занимает место свое перед столом за трибуною следственный обвинитель, обер-аудитор Боборыко.

Названы имя, происхожденье, чин.

– Гражданин Волконский! Признаете ли, что являлись главою организации, целью своей ставившей ниспровержение Республики Российской и возвращение достоинства императорского Романову Николаю, ныне беззаконно узурпирующему власть в Санкт-Петербурге?

– Да.

Сказано! Без всякого чувства, словно бы даже безразлично ко всему окружающему. Каменеют лица генеральские; в глазах, только что ожидающе-сочувственных, – презренье. Боборыко возвышает голос.

– Станете ль давать о сем показанья?

– Да.

– Коль так, – звенит о стены боборыкин клекот, – начните ответ с краткого описанья причин измены вашей!

И не отделаться уже равнодушным подтвержденьем; впрочем, коли надобен сей театр, отчего ж не отвечать подробно? и все обговорено заране с отцом Даниилом…

– Вошедши в тайное общество едва ль не со дня основания оного, принял я участие во всех предприятиях; с неких же пор возникло сомнение в сообразности не так целей его, как средств, им предпринимаемых, идеалу добродетели христианской и долгу повиновения власти земной, иже есть от Бога. Особливо укрепился в сомнениях после вооружения черни Сухиновым и разора сей чернию экономий шляхетских на Подолии…

– Показано вами, – вновь Боборыко клекочет, – о том, что по согласию с иудою Муравьевым Артамоном распускались вами орды ханские на прокорм по волостям, чем спровокирован был мужичий бунт, гибель Сухинова и зарожденье кармалютчины. Так ли сие есть?

– Да.

– И такоже, по злому умышленью, предавали вы неколико раз убиению воинов ханских, якобы за насильства над мужиками, на самом же деле имея целью оскорбить союзников Республики Российской. Верно ли?

– Да.

– Отчего ж, фортецией киевской командуя, не предались открыто войскам лжегосударевым, подобно иуде Муравьеву Артамону?

Пожал плечами (жест сей такоже заранее подготовлен, чтобы уж не сбиться ненароком).

– Взаимно с Муравьевым решено было, что он при Чернигове сопротивления не окажет Государю, я же под Киевом измотаю воинство Республики, после чего отойду, оставив город Паскевичу.

– Давно ль последнюю эпистолярную пересылку с Иудою имели?

– С месяц тому, незадолго до баталии Киевской… Защемило в груди. Виду не подал, но сделал тайный знак; тотчас отец Даниил взметнулся. «Помилосердствуйте!» – крикнул трибунальским. Кивнули в ответ все трое, и Боборыко готовно сложил листы свои на трибунке.

Глоток воды. Еще. Мгновенье – и боль отошла.

– Итак, гражданин Волконский! – Боборыко подается вперед, несказанно похожим став на стервятника. – Каким же путем намеревались вы Республику Российскую во прах повергнуть?

– Для исполненья замысла моего намеревался, измотав в битвах армию свою и тем обескуражив ея, обвинить в скверном руководстве Управу Военную и, низвергнув Верховного Правителя вместе с директоратом, возглавить Республику, капитулировав вслед перед полками Паскевича…

– Однако же как предполагали вы свершить сие, коли армия ваша есть лишь одна из многих, Конституции преданных?

Сквозь звон в ушах – вскрик отца Даниила: «Мужайся, сыне!»

– Для сего имел связь с неким сообществом молодых обер-офицеров, близких к солдатам по положению, а равно и происхожденьем своим. В должный миг соумышленники мои пылкими речами внесли б разброд в полки, на подавление выступленья моего назначенные…

– Имена! Благоволите назвать имена! Презрительно усмехнулся.

– Всех не знаю, да и интереса, признаться, не имел к осведомлению о полном составе названного комплота. Связывался же через посредство поручиков Бобовича и Шевченка, а такоже подпоручика… – помолчал, словно припоминая, – Штольца…

– Последний вопрос мой по сему поводу: чему обязаны вы связью с упомянутыми? Обижены ль они были Республикою? Прельщены ль?

– Помыслов их не ведаю; впрочем, каждому мною обещаны были от Государя Императора щедрые вознаграждения. Размер пожалований на каждый случай обговариваем был отдельно, соответственно мере участия в заговоре. Для поручиков Бобовича и Шевченки чрез Артамона Муравьева имел письменно выраженное Государево изволение на пожалование сих особ поместьями и баронским достоинством…

– Извольте сесть!

Боборыко, картинно выбросив руку, протянул к столу Трибунала связку бумаг.

– Сограждане трибунальцы! Признание злодея, вами слышанное, подтверждается письмами, его рукой писанными и адресованными помянутым Бобовичу и Шевченке, а равно и Штольцу, и содержат инструкции наиконкретнейшие о проведении в исполнение изложенного Волконским умысла; восемь изъяты из шкапа злоумышленника, еще пять перехвачены лицами, чье служенье Конституции беззаветно… Признаете ли подлинность писем, Волконский?

– Да.

Вымолвил через силу – и ощутил слабое, ободряющее пожатие; поразился мельком синюшной бледности отца Даниила и мертвенному хладу руки.

– Более вопросов не имею!

Отвесив полупоклон, Боборыко оставил трибуну. Над алым сукном качнулась фигура первоприсутствующего Конституционного Трибунала генерала Юшневского.

– Серг… Гражданин Волконский! Имеете ль что сообщить Трибуналу дополнительно?

Господи! голос у Алеши дрожит… вдруг захотелось сказать: «Нет!» – хотя б раз за день. Однако встал, пересиливая себя, с неуверенностью (сего не предусматривал отец Даниил); качнулся, заставил себя держаться прямо, отгоняя радужные круги, плывущие перед взором.

– Единое лишь…

(Белым пятном в черной раме бороды мелькнуло под локтем лицо священника.)

– Единое… Ныне, опозорив честь свою и род свой запятнав… хоть безмерна вина… прошу верить: все, мною сделанное, сделано не иначе как на благо России!

И замолчал; больше уж не произнес ни слова, до самого конца, даже и когда вывели. Не в ту дверь, через которую ввели, а в иную, большую, в дальнем конце залы. Не было уже рядом отца Даниила; вокруг – незнакомые, совсем еще юные лица. Изумлены; не чаяли – его! – тут видеть. Что ж! им и не называли Волконского; к чему? И хотя уже не оставалось в душе ничего живого, хоть и душу саму приморозило, а вдруг заинтересовался: кто ж из них Штольц? Который Бобович?

Сидели вдоль стен молча; все разговоры переговорили. Юнцы с нетерпеливым задором поглядывали на дверь: когда ж обвиненье предъявят? Час, и другой, и третий – по брегету. Наконец отворились крашеные створки. Вошли солдаты, подняли с мест, оцепили, сбили поплотнее. Следом – Боборыко с папкою в руках.

Раскрыл. Прокашлялся.

– Именем Республики Российской!

Читал долго, нудно, изредка останавливаясь. Безысходная тишина была ответом; молодые замерли в непонимании, Сергей же Григорьевич, зная, жаждал одного – слова, твердо обещанного отцом Даниилом.

– …согласно артикулам военного времени и не находя обеляющих обстоятельств, единогласно приговорили…

Ну же, ну!..

– Бывшего генерала Волконского Сергея; бывших поручиков Бобовича Станислава, Шевченко Фому, Панина Сергея, Иванова Петра, Таубе Отто, Попадопуло Христо, Солдатенкова Василия, Гонгадзе Вахтанга; бывших подпоручиков Штольца Антона, Панина Виктора, Иванова Павла, Апостолова Георгия, Лушева Ивана, Торосова Славомира, Карпова Василия, Богородского Пахомия, Штейнберга Осипа, Крестовского Андрея; бывших прапорщиков Львова Александра, Мацкевича Константина, Рябушкина Степана; а такоже бывших корнета Таньшина Иннокентия и подлекаря Мокаркина Савву…

Значительно, явно не без умысла, умолк. И:

– К расстрелянию!

С беспредельной легкостью вошло в душу Волконского жданное, вымечтанное слово. Не обманули, слава Господу! Отрешившись, вдруг и наконец, от всего бренного, он сложил руки на груди, и уж не слушал дальше, и не услыхал потому потрясенного – не в ужасе, нет! – в невыразимом изумлении! – вскрика Станислава Бобовича:

– Как?! Но разве нас судили?

* * *

«Мари, ангел, душа моя! В сей последний, страшный, смертный миг мой летят все мысли к Тебе, бессмертная любовъ; при едином воспоминании о Тебе охватывает радостъ, но вспомню лишъ об истинной сущности положения своего – и нет уже радости, одни лишъ грустъ и скорбъ, ничего кроме. Мог ли знать, что уготовано Роком? нынче знаю: лишь в Тебе и была жизнь. Тобою лишь утверждалась, не иначе!.. О Боже, для чего покидаем тех, кого любим?.. зачем живем в суете?.. зачем сознаем суть Любви лишь в преддверии смерти?.. Храня в сердце образ Твой, являюсь счастливейшим из живших, но и несчастнейшим, ибо не увижу уже Тебя воочию и уйду, горюя о том, что омрачил дни счастия, коим не по грехам наградил Господь мои седины; увы! в моих летах следовало более размышлять о житейском… а возможно ли сие было на избранном мною пути?.. Лишь год тому – как странно! – и не думал об этом в гордыне. Впрочем! что толку сетовать? избрав дорогу, идти должно по ней, не пеняя…

Ангел, ангел!.. лишь час подарен мне на сие письмо; верю: доставят его непременно… но за столь краткий срок и малой крупицы чувств не изложу; уж и тем счастлив, что сего листа коснется Твоя рука, что строки, писанные второпях, будут Тобою прочтены… о, какое страстное желанье видеть Тебя! моя жизнь, моя Судьба – прощай! Целую, целую, целую руки Твои… знаю: не смею, не достоин, и все же: целую, целую, целую!.. и ежели в душе Твоей теплится хоть малый огонек снисхожденья к путнику, утратившему свет путеводной звезды, к слепцу, стоящему на краю бездны, молю: забудь меня! будь счастлива! но никогда, никогда не сомневайся в одном – в вечной верности обожающего Тебя Сергея Волконского».

* * *

Второй залп вышел немногим удачней первого. Докалывали штыками…

3. Осколки

– Стооой! Стой, стерррвы!

Увидел: застопорились, задрали головы. И, огрев конягу нагайкой, погнал с откоса по липкой грязи, не щадя, не думая вовсе, что оттого и медлит скотина, что повисло на каждом копыте фунта под два самое малое бурой весенней жижи.

Настигнутая полузвериным рыком, замерла внизу, на размокшем тракте Тираспольском, серая колонна. Не мала, не велика, человек под триста; шинели оборваны, ноги замотаны во что попало. Чужой взглянет – шарахнется: не солдаты, тати с большой дороги. Однако же солдаты! да не какие-нибудь, а старослужащие; именная Конституции Российской рота, один к одному; резерв Верховного Правителя…

Рассыпав ряды, и без того нестройные, застыли истуканами, глядя на сползающего по косогору всадника. Конь не переступал даже, а скользил в глине, присев почти что на круп, аки баба на задницу. Ноздри часто вздымались, выдыхая беловатый теплый парок; в нутре что-то надрывно екало, отзываясь болезненным ржанием.

Сползли. Шенкелями безжалостно выровнял конягу. И с маху – в толпу, крестя во все стороны татарской треххвосткой.

– Ссссуки! Изменщики!

Не стерпев, рухнул конь головой в грязь; и сам полетел. Вскочил, перевернувшись через голову, точно кошка: откуда и силы взялись? – оттого, видать, что нагнал-таки! Снова – в нагайку расплывающиеся ненавистные хари.

– К-куд-да?

Руку перехватили; сомкнулись вокруг, сознав в момент, что никого более нет и что попросту смешон сей ком глины, размахивающий плетью. Сквозь запах пота собственного и конского, коим так уж пропитался, что и не ощущал, пахнуло иным: острым, звериным почти, с чесночным придыхом. Теснились все гуще; вот, нещадно сжав запястья, вырвали кнутовище. Примеривались: кто первым вдарит?

– Прочь! – гулкой волной разметает толпу приказ. Отхлынули. Распрямился, утверждаясь на раскоряченных, огнем исподу горящих ногах. Вгляделся в избавителя. Охнул.

– Михей?!

– Он самый, вашсокбродь! – почти с добродушием гудит тот же басище.

– Ты? Жив, не растерзан?

– Зачем же растерзан? Вот он я, целехонек…

Качнулся было вперед – обнять. И замер, как обжегшись. Возможно ли? Толпа сия – и Шутов?! Первый из первых, надежный из надежных; мнилось – уже и остыл, растоптанный бунтовщиками, но присяги не преступивший…

– Ты… с ними, Шутов?

– Я с ними, они со мною. Все вместе мы, вашсокбродь! Рязански-скуластое, весьма немолодое лицо под козырьком кивера; совсем уж седые усы… вояка! Бонапартиев поход помнит, Европию пропахал от края до края, аж до самого Парижа! и одним из первых встал по зову Верховного в самый первый, непредсказуемый день…

Враз понял все. Прохрипел нечто невнятно; вскинул белые от ненависти глаза.

– Михххей, сссука…

И тут же – тычок в спину. И еще один, подлый, исподтишка, с прицелом в колено. И еще…

– Цыц, ребятки! – глушит вспыхнувший было ропот зык Шутова.

И в тишине, с расстановкою – медленно и страшно:

– А ты, полковник… а ты, Михайла Иваныч… ты нас не сучь… слышишь?! не сучь! не вводи во грех!..

Шумно, со смаком, высморкался; утерся обшлагом, вкривь.

– Как кровь лить, так «ребятушки»?.. как бунтовать, так «соколики»?.. а ныне, выходит, стерьвом величаешь?..

И ведь прав! что спорить?

– Прости, Михей! – выговорил с усилием; страшно мутило, слава Богу еще, что с вечера не емши, иначе вывернуло бы от зловонного духа. – Прости… Куда ж вы, братцы? Фронт, он вон где!

Ткнул кулаком куда-то назад.

– Как же это вы удумали-то?

Начав негромко, последнее прокричал уже, чая: вот, сейчас, опомнятся! ведь там, под Одессою, полки бьются из последних уж сил; там за Конституцию бой! пусть и безнадежный, но бой… рекрутишки вмертвую стоят, а старики, гордость армии, даже и в стычку не вступив, снимаются с линии… Не может быть сего! затменье нашло! вот-вот опамятаются…

– Как надумали? А вот так и надумали!

Криком на крик отвечает Михей, ревет, почитай, во всю ивановскую, сам от гласа своего дурея.

– Звали? Волю сулили? Землицу сулили, мать вашу так и разэтак?! Распалили дурней сиволапых! а где оно все, где, полковник? Нет больше вам веры! Вся держава заедино встанет – кто так говорил, не Сергей ли Иваныч? Где ж она, держава? – с севера прет, вот где! Выходит, что? выходит – мы супротив Расеи да заодно с татарвой вашей?!

– Так что ж, Михей, – полковник нашел силу ухмыльнуться. – Отчего ж с мыслями такими не на север бежите? отчего ж – в Молдавию? Открыли бы фронт… глядишь, прощенье от Николаш-ки получили б, а то и пожалованье…

Шутов, набычась, оглядел свысока; пошевелил толстыми пальцами, точно прикидывая: есть ли еще силушка? Миг казалось: вот ударит сейчас – и конец; по брови в грязь вобьет. Сдержался; лишь засопел сердито и медленно поднес к носу полковникову громадный кукиш.

– Выкуси! Дважды Июдами не станем; не за вас дрались, за дело… славно вы замыслили, барчуки, да жаль… слаба кишка.

Сплюнул под ноги. И, утратив мгновенно интерес к опешившему полковнику, махнул рукою солдатам, что, беседою наскучив, кучились поодаль, иные и прямо в глину присев.

– Становись, братцы; до Прута путь неблизкий…

Те мигом стронулись. Молча, с сопеньем, подравнивали ряды. И ясно стало: все! вот уйдут сейчас, не оглядываясь. Уйдут за Прут, сволочи… а на фронте бывалых солдат по пальцам перечесть; а каково еще измена в рекрутах откликнется?! Нет! не бывать тому…

– Стоять!

Рванулся вперед – и повис, оторванный с причмоком от суглинка дорожного могучею рукой Шутова.

– Сказано, барин: не балуй! Ребята злые, зашибут ненароком! Ногами брыкая, взвыл в бессилии полковник. И – нашелся:

– Где ж честь твоя офицерская, Михей?!

Точно ударил, даже и не целясь. Шутов-то хоть и мужик, а не прост; за беспорочную службу произведен еще плешивым Сашкою,[81] под самую революцию, в подпоручики… а после и Верховным возвышен на чин; не скрывая, гордился эполетами.

Ослабла рука. Опустила висящего в жижу.

– Слушай, Михей!

– Ну? – угрюмо в ответ.

– Как офицер офицеру говорю: пре-зи-ра-ю! – и плюнул в лицо; и рассмеялся:

– Вот так! Теперь – убей; желаешь – сам топчи; желаешь – мамелюкам своим отдай!

Расхохотался еще пуще – громко, весело, наслаждаясь тяжелым духом грубо-скотской ненависти, хлынувшей от предателя:

– Давай, Михей, давай…

Квадратом каменным сдвинулись скулы шутовские; хрустко скрипнули зубы. Понял наконец; чай, уж за двадцать лет в армии; не ждал производства в чин офицерский, но получив – ценил превыше всего. И как решаются споры меж офицерами, тоже видал.

– Будь по-твоему, полковник! эй, ребята, есть у кого пистоль?

Нашли. Тут же и подали: тяжелый, кавалерийский, кому-то в давние годы от бонапартьева кирасира перепавший. Шутов прикинул на вес непривычную игрушку, подул зачем-то в дуло.

– Ин ладно. Зарядите-ка…

Пока возились, ворча, полковник извлек из кобуры, к седлу прикрепленной, свой пистолет. Проверил заряд, остался недоволен; перенабил наново, шепотом славя Господа, что на левый бок пала коняга: не заляпало грязью оружие, и припас сохранен в целости; а левая кобура, вспомнилось, все равно пуста…

Побледнел, готовясь, так, что и под грязной коркой видно стало; услышал Михеев смешок:

– Што, Михайла Иваныч? Дрожишь-то, аки заяц, а ведь не трус… ужель впрямь так невтерпеж кровушки-то моей хлебнуть?..

Отвечать не стал; ни к чему. Взяв в руки пистолет, ощутил спокойствие, до того полное, что и сам сперва не поверил. Думалось холодно, с тонким расчетом.

…Услышал краем уха сиплый говорок: «Да што ж ты, Михей Корнеич, с ним, с шаромыжником, в бирюльки играешь-та? Под зад яму ногой аль по башке тесаком – и вся недолга…»; и Михея отговорку разобрал: «Стой где стоишь и не влазь… тут дела наши, офицерские…»; и поразился: Господи, да ведь сей хам и впрямь себя офицером почитает!..

Уж изготовился; встал, ожидая, пока мужики завершат свое дело. Подумалось: вишь, Судьба-то! – мог ли помыслить о подобной картели? год тому скажи кто, без смеху б не обошлось… а вот ведь – все всерьез, словно средь людей… но каковы секунданты!..

Хмыкнул чуть слышно. Еще раз спросил себя: смогу ли? И ответил: непременно. В том, что убьет Шутова, сомнения не было. Унтер недавний, пистолет едва ль больше трех-четырех раз в руке держал, и то по случаю – это одно; к тому же и пистолет у него никак для поединка не годен: тяжел излишне. И злоба всего трясет… оно и понятно, после плевка-то в лицо.

«Убью!» – подумал вполне спокойно. И отвлекся. Сосредоточился, пристраивая поудобнее пистолет, вращивая шершавую рукоять в ладонь.

Впрочем… уж коли по чести!..

– Пороху подбавь, Михей, просыпалось у тебя с полки, – сказал не столь уж громко, но отчетливо. Уловил удивленье во взглядах солдатских; ответил безразличьем – словно бы и не на людей смотрел.

Ба! вот и барьеры: два подсумка; брошены прямо посреди тракта, шагах в двадцати один от другого. Вприглядку мерили. Что же, тем лучше, тем лучше…

Разошлись. Промелькнуло молнией: ноги липнут. Надобно учесть! Встали у подсумков, подняли дула к небу. Каков сигнал придумают соколики? Неважно; суть в ином – не упустить ни мгновения. Не станет Шутова, толпа стадом обернется, лишенным пастуха; такое бери и гони… вот только пока еще есть Михей, напротив стоит…

– Га! – хрипло гаркнул заросший пегой щетиною служивый.

Едва не рассмеялся дикарскому сигналу, однако поймал момент и пошел вперед, успев коротко оглядеть – напоследок? – серое, с налетом голубизны, почти уж апрельское небо.

Первый шаг дался трудно – слишком увязли ноги. На третьем приноровился. Видел: Михею еще несподручней, излишне грузен. Широкое лицо черно от дикого волоса, на лбу испарина, сальные космы растрепались (кивер сбросил!), скулы затвердели в злобе… вот и этот секрет картельный неведом изменнику; не умеет собрать себя в комок, слава Тебе Господи… «убью, убью!..» оскалился Шутов… вот, вот – сейчас выстрелит!..

Михей на ходу, даже и не вытянув до конца сапог из грязи, закрыл правый глаз, сощурился, равняя в прорези скачущую мушку, и судорожно, словно из ружья паля, нажал на спуск. Ствол подпрыгнул, выплюнул серо-желтое; чуть слева от виска, но все же в сторонке скрежещуще взвизгнуло; обдало левую щеку теплой волной…

Солдаты, столпившись у обочин, оторопело глядели на полковника, спокойно приближающегося к Шутову, каменной бабой застывшему там, откуда пальнул.

– О-охх! – негромко донеслось справа. Полковник не спешил. Отмерил шаг. Второй. Третий. Пистолет пошел от плеча вниз – медленно, медленно… «Убью… Рота нужна фронту…»

Хлесткий треск – и короткий гул вслед. Пороховой дымок поплыл над пистолетом. Шутов, подпрыгнув, рухнул навзничь, раскидывая в падении руки, и почти вмиг наполовину утонул в глине. Три глаза – два серых и один пустой, свеже-красный – уставились в хмурое небо.

Полковник отшвырнул пистолет.

Все. Теперь – все.

– Ррррота, стройсь!

Зашептались, запереглядывались. И вдруг – внезапно, не сговариваясь! – сбились кучей; двинулись навстречу.

– Стоять!

Не слышат. Идут… все ближе, ближе…

– Стояааа…

Сбили. Смяли, прошлись десятками ног. Остановились, словно бы не осознавая содеянного. Поглядели на распростертое тело с туповатым любопытством. И – без команды, без звука единого! – суета; уже нестройно, многие даже и ружья покидав в чернозем у дороги, молча двинулись, куда шли.

И исчезли; растворились в зачастившем нежданно мелком кусачем дождике…

Месяц март, последние дни. Тираспольский шлях.

Утонув в грязи, ногами к Молдавии, а головою к Одессе лежит безмолвно полковник Михайла Щепилло.

Мишель…

Граф Днепровский, генерал от инфантерии Паскевич Иван Федорович передал адъютанту стопку подписанных бумаг. С наслаждением разогнул занемевшую спину, хрустко заломил пальцы, разминая. Последний час ныли они, бедняги, нещадно, приходилось налегать на перо, то и дело отшвыривая измочаленное в корзину.

Мельчайшей золотистою пудрой из песочницы присыпал последний лист, подал отдельно. Взглянул на брегет.

– Еще что?

– Депутация греков новороссийских ожидает, ваше превосходительство. Загодя явились.

– Коли загодя, так пускай обождут. Как три стукнет, тогда и вели входить…

Пока выходил штабс-капитан, пролетел сквознячок, взвихрил занавеску, ткнулся в захлопнутую дверь, отскочил, остудил лицо. Как славно… будто и не ранний апрель, а уж и май на исходе. Хоть и знал: прохладно на дворе, а представил, что – цветет! Улыбнулся. И тут же прихмурился.

Устал, подумалось, ох и устал же…

И то сказать: уже и во сне мерещатся бумаги, тянут куда-то вниз, и не выплыть, не выплыть… в поту вскакиваешь! Горы бумаг, груды, воистину пирамиды египетские. За полночь гнутся секретари, перебеливая да цифирь разбирая, и все потом – сюда, к нему на стол. Да еще и депеши Высочайшие, почитай, ежедневно…

Право же, легче было, пока сам при войсках обретался. Хотя в те дни думалось: хоть бы уж притихло поскорее, хоть бы пригасло; присмиреют бунтовщики, – грезилось, – тогда и высплюсь. Как же! высплюсь… порой такое зло находит, что кажется: все! сей секунд прочь бумаги – и под Одессу!..

Увы, невозможно.

Колыхнулась половица. Мохнатое, теплое, расплывчато-черное сунулось в колени. Баттерфляй, борзая; узкая морда похожа на штык, в круглых глазах янтарная тоска. Учтива псина – знает: не до нее, и сидит в углу… а все же ласки хочет, ну и просит как умеет…

Погладил, потрепал шелковистое ухо.

– Что, Батька, забыл тебя?.. Ништо, умница, ништо… Собака, жмурясь, вытянулась блаженно.

– Ах, Батька, Батька ты моя… от тебя одной хлопот не имею, красавица… ну, ну, дай срок, еще пойдем на охоту…

Шлепнул – совсем легонько, давая понять: хватит. Проводил взглядом. Снова взялся за бумаги, уж свежие: штабс, забирая подписанное, новую кипу положил. Хоть прочесть… конфирмовать после стану.

Так… от Дибича. Готов на Одессу наступать, силы накопил. Осторожен барон, ничего не сказать, уж казалось: мало ли полков из Польши привел после замиренья с сеймом, а все требовал – еще! еще! И получил же, прорва; а каково было мне под Киевом полгода тому? молил ведь слезно: дайте сикурсу! Не дали; выкручиваться пришлось по-всякому… впрочем, и то верно, что в те поры и солдата единого снять неоткуда было; это сейчас уж, после набора экстраординарного, полегчало с резервами.

Ну-с, что же барон? Ага, приказанья ждет; будет и приказанье, скоро будет, не заждется. Еще что из срочного? Любопытно… от разъездов казачьих поступило: крымцев за Перекопом не заметно; весьма странно сие, – самое время коннице ханской под Одессу идти…

Не утерпел, нарушил зарок: окунув перо, сделал в верхнем левом углу пометку: «к проверке». Покачал головой: ну, Ваня, ну, орел, уж совсем облошадел, полчаса без дела не посидишь.

… С печаткою красной лист: секретно весьма! – от жандармерии, расшифровка цифири. Одесские доброхоты в Херсон доносят: в городе неустроение, солдаты в сумятице, власть самозваная почти и не держится; ткни – упадет. Пишут, пишут… ну – ткните! знаете же, Государь не забудет; отчего ж медлите? То-то. Уже обжегшись раз, опасался доверять. В середине марта, наскоком на Одессу кинувшись, отступил, еще и потери имел немалые. Оттого и повелел Дибичу, кстати подошедшему, возглавить фронт, оставшись сам в Херсоне…

Сложив лист с печаткою пополам и еще пополам, сунул в особый ящичек, замкнул ключом; прочие бумаги отмел небрежно к краю стола. После, после; в окно вновь дунуло теплом, птичьим щебетом.

Весна…

Хоть и ожидал, а поморщился, когда зашуршало у стены. Звенькнуло мелодично: бом! бом! бом-м-м… И тотчас, бою в унисон, приоткрылась дверь.

– Ваше превосходительство?

Кивнул, принимая вид присутственный; огладил ленту на груди. Послышалось чуть приглушенное: «Господа депутация! извольте пройти…»; тотчас и вошли, несколько замешкавшись в дверях – пропускали главного; тот вошел с трудом, сильно на ногу припадая.

Встали перед столом в ряд, все пятеро. Паскевич, выдержав длинную паузу (владел сим искусством; не зря в Питере завзятым театралом слыл), указал на стулья.

– Прошу!

Пока рассаживалась депутация, рассматривал греков, стараясь не обнаружить невольной приязни. Подобно многим, к народу сему изрядную склонность имел, хотя и знал: не следует такую слабость явно обнаруживать; Государь, еллинам сочувствуя, баталию их с Портою, однако, революцией полагает,[82] отчего и в помощи отказывает…

Впрочем, тут ушей Государевых нет. Можно и потрафить себе разок.

– Калимера,[83] господа!

Обрадовались, услышав родное, залопотали в ответ. Пожав плечами, ответил улыбкою: не знаю больше, уж не обессудьте. Замолкли. Однако осознали: неспроста большой стратиг[84] греческим словцом обмолвился. Сели прямей – прибавилось уверенности.

Хоть и в обычном, в партикулярном платье, а породу видать: как один – немолодые, крючконосые, с благородной сединою и пылающими юными очами. Ни дать ни взять: Колокотронисы! Канарисы! Леониды Спартанские![85] Размяк; хотя и решил загодя – говорить сурово, а не умел гневаться на сей народ. Начал ласково.

– Временем не располагаю лишним, господа! оттого прошу излагать прошения ваши безотлагательно…

Метнул взгляд адъютанту; тот напомнил негромко:

– В распоряжении вашем треть часа.

Колченогий, в середине сидящий, взглядом перебросившись с младшими, кашлянул в ладонь; откликнулся – чисто по-русски, разве лишь с едва различимым еллинским пришепетыванием.

– Беспокоим вас, ваше превосходительство, от имени грецеского месцанства городов новороссийских, в первую оцередь одесских, херсонских, а также в Крыму обитаюсцих… относительно контрибуций, на сословие наше доблестным воинством империи наложенных…

Прочие закивали согласно.

Что ж, ждал Паскевич сего вопроса, как не ждать; для того и контрибуции измыслил, для того и ввел их, снесясь с Государем; из Петербурга на предложение командующего не токмо изволенье пришло, но и одобренье Высочайшее…

– Контрибуционный вопрос, милостивые государи, обсуждению не подлежит… коль скоро молодежь еллинская, в Новороссии обитающая, пополняет собою ряды мятежников супротив Государя своего, держава коего им пристанище в пределах своих предоставила. Ущерб, армии российской нанесенный, надлежит за сих инсургентов всей общине восполнить. Сие, не сомневаюсь, справедливо…

Жестом прервал порыв старика к возраженью. Покачал головой, показывая сочувствие, но лицом изображая непреклонную решимость.

– Коли в землях ваших коренных противу верховной власти мятеж идет – того не приемлю как верноподданный, чтущий власть земную, однако же сердцем христианским, не скрою, – с вами. Но в рубежах российских никак иначе деяния гетеристов[86] поименовать не смогу, нежели изменою! Вам же надлежало разъяснить сие пылким юнцам.

И вновь не дал возразить.

– По истинной мере следовало б вас, как гнездо смутьянов, руку благодетеля исподволь кусающих, изгнать без пощады из мест, короне российской подвластных. Однако же Государь Император в неизъяснимом добросердечии своем такого приказа не изволил отдать; военные же нужды в моих руках, и я, хоть судьбам еллинским сочувствую, потворствовать гетеристам не стану!

Вот теперь – умолк. Придвинулся к столу поближе, всем видом изобразив полное вниманье. Архонты[87] же, уловив разрешенье оправдаться, шевельнулись; вновь за всех заговорил хромой.

– Греки Новой России, ваше превосходительство, народ смирный, не раз империи преданность свою доказавший! Этериоты же, о коих помянуть изволили, – не больше чем куцка юнцов…

Внезапно всхлипнул, сбился и поник, уронив на лоб волнистые седые пряди; стыдясь слезы, закрыл глаза смуглыми ладонями. И тотчас же другой, важный, такой же длинноусый и большеглазый, воззвал:

– Ваше превосходительство! извините слезы сии капитану Мицотакису! семеро сыновей у него – и шестеро этериоты истинные; бьются в Элладе против бацурмана! Лишь седьмой осквернил отцовские седины, уйдя к инцургентам… но он и ему подобные – не этериоты!.. презренные Эфиальты[88] они, и прокляты, встав против василевса[89] православного!

На сюртуке говорящего качнулся кулон; приглядевшись, различил Паскевич, что не кулон это вовсе, а медаль – большая, тусклая, времен матушки Екатерины.

И, уловив движенье некое в депутации, понял: вот, сейчас падут на колени. Предуведомляя, встал сам, опершись о столешницу кулаками.

– Милостивые государи! утешьтесь… не питаю никакого зла к вам, больше того – чту народ еллинский и делу вашему душевно сочувствие имею. Но…

Снова нахмурился.

– Вот вам мое условие: пусть юноши, соблазненные мятежом, вернутся к пенатам отеческим; в таком случае обещаю твердо: раскаяние зачтено будет вполне. Меры же контрибуционные отменю тотчас по первым возвращениям! В ваших ли силах сие?

Капитан Мицотакис, уже справившийся с предательской слабостью, медленно, опершись на трость, встал. Истово положил крест. Голос его, только что слабый, нежданно налился медью; словно и не было старческих слез.

– Именем Господа нашего, именем матери-Эллады, именем рода Мицотаки говорю: пошлю известье Спиросу, и буде откажется вернуться… предам проклятию, и отлучу от дома и рода, и анафему ему вымолю. Да будет так…

И четверо прочих, поднявшись и приложив правые кулаки к сердцам, повторили хором:

– Да будет так!

И почудился на миг Иван Федорович, граф Днепровский, себе лилипутом; из прекрасных очей под густыми бровями выглянула сама Эллада, древняя, словно небо; звякнула бронза фермопильская в голосах, ветер за окном свистанул разбойно, по-сулиотски[90] – и ясно стало при виде клятвы старцев, что плохи дела султановы, хотя б и сто лет еще тщился он покорить греков…

Не вдруг и очнулся. Помолчал потрясение. Лишь звонкое «бомм» развеяло нечаянное наважденье. Выйдя из-за стола, подошел к архонтам, пожал руки всем поочередно, не чинясь, словно равным.

– Слова вашего мне довольно, отцы; с нынешнего дня прикажу вполовину урезать контрибуции. Ныне же, прощенья прошу, нет более времени. Прощайте; уповаю на мудрость вашу…

Обернулся к адъютанту.

– Распорядитесь, штабс-капитан, подготовить соответствующие бумаги…

Пронзительно-протяжный, вроде уже и привычный, но от того не менее ненавистный, рванулся с небес, вспарывая хрустально-прозрачный воздух, вопль муэдзина:

– Ля илляааа ильаляааа… ал Мухамммааад аррассуул ал-лааа!..

И после кратчайшего перерыва:

– Аллаааху… акбар! Аллаааху… керим!

Мансуров досадливо поморщился. Закрывай окна, не закрывай – не отгородиться; уже и то хорошо, что научился на людях играть лицом… хоть это постиг в искусстве дипломатическом.

Разговора с ханом не избежать.

С недавних пор изменилось нечто в Бахчисарае, словно воздух сгустился, став плотнее и удушливее, вокруг миссии Республики Российской; трижды подкатывалась к воротам толпа оборванцев, ведомая косматыми дервишами, угрожала разгромом двора, а ханские сеймены[91] не торопились и появлялись лишь после того, как своими силами отгоняли басурман; двое гусар скончались, отведав купленного у прохожего торговца изюму; мурзы, недавно еще приторно-сладкие, будто из лукума слепленные, сразу и вдруг прекратили наезжать с визитами, разве лишь Туган перекопский, известный русофильством, порой наведается, однако и он уже не тот, что прежде: посидит молча, повздыхает, водочкой побалуется втихую – и отбывает, слова путного не сказав. Самое же главное: две недели, как прервалось сообщение с Севастополем; оттуда вестовые не прибывают, и свои исчезают, словно в воду канув… Сейменский ага на вопрос о сем покачал головой, отговорился степными аламанами.[92] И по глазкам узеньким видно было: лжет! лукавит гололобый!

– Все готово, вахмистр? – спросил Мансуров конвойца.

– Так точно, ваше благородие!

– Ну, с Богом!

…Пока ехали кривыми улочками, утвердился в мысли: неладно кругом. Галдящая толпа, пестрая по-восточному и вместе с тем омерзительно грязная, липкая даже на вид, затихала при виде миссии, подавалась к стенам, освобождая проезд, но взгляды, взгляды!.. даже оборванцы, ночующие под глинобитными дувалами, позволяли себе глядеть дерзко, с вызовом. И никаких звуков. Вот только что еще гомон и крик, а ныне – молчание, тугое и тяжелое.

– Мать твою!.. – услышал Мансуров. Оглянулся: вахмистр, бледный, отбрасывает обратно в толпу дохлую крысу; в лицо швырнули, едва успел перехватить.

Метнувший падалью и не думает скрыться, стоит, подбоченясь, на виду; шаровары обтрепаны, в пятнах, чапан разлезся клочьями; в руках связка дохлятины, а глаза белым-белы, словно и нечеловечьи… явный терьякчи.[93] Скалит гнилой рот; доволен: хоть раз, а заметен в толпе.

Столкнулся глазами с Мансуровым, осклабился до ушей, встряхнул крысами.

– Урррус-шайтан! Ай, карачун!

В толпе шелест, шипенье. А сеймен ханский здесь же ошивается; все видит, все слышит, а вроде и не замечает…

Мансуров, превозмогая холодок противный, надменно выпрямился, глядя поверх бритых до синевы голов, засаленных тюбетеев и негусто торчащих тюрбанов. Чуть подшпорил коня, затылком ощущая, как, пропустив миссию, смыкается за всадниками татарва.

«И это – братья предков моих? – подумал едва ли не с тошнотой. – Ужели таким был и Мансур-бей?»

Новые улочки. Новые толпы. Но пронесло; проехали. У врат дворцовых сеймены скрестили копья, не пропуская. На ярлык с тамгой[94] и не поглядели. Почти час стоял у ворот, чувствуя, как закипает в сердце истинно здешнее, неведомое ранее дедовское бешенство. Сперва, сколь мог, обуздывал себя долгом дипломатическим. Потом сорвался:

– Комиссар Республики Российской перед вами, чурки скуломордые! Прочь с дороги! – и уж попер конской грудью на сейменов, не размышляя о следствиях, прямо на вмиг склоненные копья.

Тут же, чертиком, ага объявился. Велел впустить. Объяснил: хан светлый с Аллахом беседовал, отчего и не мог призвать к себе немедля. Ныне повелевает войти.

– Джигитов тут оставь, Мансур-бей, – добавил, щурясь. – И саблю отдай, ни к чему тебе сабля.

Вспыхнул Мансуров.

– Комиссар Республики Российской с оружьем не расстается; тебе, ага, сие ведомо…

– Якши,[95] Мансур, якши… давай фирман[96] свой!

Увы, нет грамоты: генерал Давыдов, лихоманкою помирая, не успел формальность исполнить. Пришлось смириться. Отстегнул саблю, сунул ближнему сеймену. Ободряюще кивнул гусарам: не бойсь, не бойсь…

Вошел во дворец. Сеймены, с двух сторон зажав, повели темными коридорчиками. Вновь подивился Кирилл Мансуров убогости покоев: ковры, как один, драные, стены исцарапаны, облупились, куда ни глянь – паутина, будто совсем уж прислуги нет. Повсюду муллы: седые и темнобородые, в зеленых чалмах и в белых. Глядят, не скрывая ненависти; впрочем, эти и в хорошие дни сего чувства не прятали: знают, сильны! – сейменов у хана кучка, орды на Яйле,[97] а за этими – толпа базарная. Они ее и подняли в январе урусов резать, они и хана с Кубани привезли…

У высоких, в тонкой, хоть и порядком ободранной резьбе, дверей остановились. Ага трижды ударил в створки и обернулся.

– Великий Гирей, падишах правоверных, хан четырех орд Крымских, владетель Ногайский и Перекопский, дозволяет войти!

Зал, чуть более светлый, чем прочие. Напротив двери – ковер; не так уж и плох, не в пример прочим, в Одессе на базаре рублей за пять пошел бы. Под самою стеною – возвышенье с тремя ступенями. У ступеней, поджав ноги, – трое. Калга, нуретдин,[98] визирь великий. А на возвышении, на семи потертых подушках скверной парчи – хлипкий, с жидкою крашеной бородкою, с бегающими глазами человечишко.

Молчат. Глядят сквозь щелочки.

– Солнце Правовэрных слушает тебя, Мансур-бей…

Это визирь; прочие по-русски не разумеют. Давыдов татарским владел, ему легче было, мог и на хана прикрикнуть. Смутно пожалелось Кириллу: зря пренебрегал изученьем языка предков своих; хотя – кто же знать мог, как обернется?

Сделал три встречных шага, предписанных этикетом. Сдвинул звонко каблуки.

– Именем Республики Российской прошу хана ответить: когда намеревается послать конницу, обещанную в помощь Верховному Армии Республиканской Командованию?

Эх, все ж не дипломат! Давыдов бы нынче соловьем распелся, халвы б словесной размазал, как заведено. Мансурову же подобное не по силам; сразу взял быка за рога. Троица осталась невозмутимой, визирь же и ага сейменский, русский понимая, прищурились еще больше.

– Именем Республики же, с коей Крымским ханством договор подписан о взаимной приязни, прошу разыскать причины прекращения связи курьерской, меж миссией и Севастополем учрежденной!

А так и надобно! без лепестков ненужных! Азия учтивости не приемлет, ей камчу[99] подавай…

– Ай, Мансур-бей, Мансур-бей, – мелко трясет седенькою бородой визирь, – горачий ты, сапсем джигит… Дауд-бей, упокой душу его Аллах, ласковый был… Ну, чэго еще гаварыть хочеш?..

– Именем же Республики, – отчеканил Мансуров, – требую учинить розыск заводчиков смуты в Бахчисарае, направленной супротив чести миссии Российской, тем самым же и Российской Республики!..

В январе еще за хулу на Республику ссекли на майдане ханским велением головы семерым, средь которых даже и мулла был; сами татары арестовали, не дожидаясь слова из миссии. Ныне же визирь усмехается:

– Плохой твой слово, плохой… сапсем яман![100] Кырым не Русистан; Аллах челавэку язык дал, гаварыт пазволил; как же казнить за мысл?

Согнувшись вдвое, оглянулся, прокурлыкал по-татарски что-то длинное, видно – перевел; хан хихикнул, калга с нуретдином губы раздвинули, даже сейменский ага, здесь безмолвный, смехом пошелестел.

Мансурова словно забыли. В ответ визирю пискляво пролопотал хан; калга каркнул; нуретдин кивнул медленно. Визирь разогнул спину, повернулся к комиссару.

– А, зачэм долго гаварыт? Слушай слово хана, Мансур: сабак ты, гразный сабак! язык свой забыл, Аллаха забыл, пыредков забыл… тьфу!..

Скривился, сделавшись похож лицом на печеное яблоко.

– Нэт угавора! Кырым вам конницу давал? Давал… гдэ пабэ-да? Адын, два, тры тыщ джигит к Аллаху ушлы! – гдэ пабэда?.. Шайтан-дэло – на цар встат… В Кырым – хан, в Русистан – цар, нэт? Иды, Мансур, иды… нэт угавора!

Потер руки, меленько рассмеявшись.

– Вэрховный твой – пхе! пайды, скажы: Кырым нэ знай ныкакой Вэрховный… наш гасудар – султан Порты,[101] хункяр[102] и падышах… вот так скажы!

Визирь говорил все визгливей, перхая и плюясь. И, сбитый поначалу с толку, Кирилл понял, что пришло время огреть камчой, чтобы помнил пес, кто хозяин.

– Великий хан! – хоть и знал, что слова единого не поймет азиат, обратился к возвышенью, намеренно презрев визиря. – Предательство не красит властелина. Ханство свое получил ты из рук Республики Российской и верностию ей обязан…

Остановился, дабы утяжелить намек. Вымолвил веско:

– Если же мнишь для себя пользу иметь; врагу России предавшись, вспомни: достаточно в Крыму войск, дабы мятеж ордынский на корню пресечь. Всему воинству твоему хватит столкнуться и с гарнизоном севастопольским…

– Ай, Мансур, Мансур… глупый твой башка! – уже откровенно смеется визирь; изо рта брызжут капельки слюны. – За-чэм грозыш? У Кырым сытрах нэт; Аллах укрэпыт, султан па-можэт… слыхал, продавший вэру, такое слово: газават,[103] а?

Отошел, уселся на ковер, скрестив ноги, мигнул снизу вверх хану; тот кивнул торопливо. На плечо поручику легла тяжелая ладонь сейменского аги.

– Ходы, свыня…

…Вечером сквозь решетку крохотного оконца увидел Кирилл Мансуров ровную кучку голов посреди дворика, у фонтана. Без ужаса, отстраненно, узнал: гусары, вахмистр, писарьки из миссии. Подумал: вот и смерть.

И ошибся. Далеко еще было до смерти; впереди, вскорости, трюм корабельный, и Стамбул, куда привезут его бакшишем[104] ханским султану, и замок Семибашенный: долгие восемь лет без света, на мокрой соломе, с крысами в обнимку… а затем, по замиренью императора с султаном, выдача, суд военный и лютая стужа акатуйская. И уж потом – смерть.

Всего этого не ведал пока.

Как не знал и того, что в этот самый день, утром еще, янычары высадились в Керчи и на Арабате, сбив заслоны, что орда татарская, хлынув с Яйлы, окружила полумесяцем Севастополь – и гарнизон фортеции, в ответ ультиматуму, изготовился к обороне.

Именем Империи Российской и Государя…

У «Оттона» гуляли – шумно, враздрызг, с боем посуды; не утихало целыми днями, а в последнее время, как сгинули куда-то патрули греков-гетеристов, пошло и по ночам. Цены взбесились; ассигнаты Республики рухнули в грязь – расплачивались золотом и британскими пашпортами; на худой конец, шло и платье. Некому было разогнать шваль, да и редкие попытки урезонить кончались мордобоем: терять нечего! фронт почти лопнул, Дибич со дня на день войдет в Одессу – вот и торопились догуливать, чтоб в Сибири было о чем вспомнить.

Смешалось все: офицеры, солдатня, канцелярские крысы, контрабандисты, цыгане, арнаутские головорезы – было бы на что, а ежели на мели, иди на улицу, разживись… Мещане уж и носы не высовывали с темнотою, и все равно: что ни вечер – визг, а наутро из разбитых дверей крючьями вытягивают зарезанных не за кошелек даже, за сюртук либо салоп поновее.

Славно гудели, от всей души. Но корнет, тесно вжавшийся в темный угол напротив входа, не слышал криков; одна лишь мысль: не пропустить! Твердо решил: если и сегодня не отважусь, застрелюсь. Глядел, не отрывая взгляда от ярких дверных стекол, вытягивал шею, когда с гиканьем вываливалась пьяная гурьба, волоча полуодетых девиц, аж через улицу пахнущих шампанским.

И углядел! Кинулся, не чуя ног под собою, махом перелетел дорогу, телом преградил путь.

– Мадемуазель! молю… два слова!

И страх лютый, сердце разрывающий: вот, сейчас… полыхнут гневом дивные очи! изогнется бровь строго: что вы себе позволяете? и пройдет, сгинет навеки, и ничего уж более не будет, никогда, никогда не будет…

Пал на колени, глядя, словно на икону.

– Дивная!.. простите вольность мою… единый вечер оставлен мне для встречи… не откажите!.. завтра на позиции…

Не думал, каков в ее глазах; она же, посмотрев, оценила сразу всего: серый мундир с корнетской лычкой, разномастные пуговицы, ясные, широко распахнутые глаза; прикинула: не более шестнадцати…

Господи! какой букет! розы темного пурпура… где ж добыл такие в апреле?.. у греков разве… но какова ж цена?!

– Богиня! примите… знаю, ничтожны для вас цветы, но – осчастливьте, молю…

Сам смелостью своей воспламенялся; и вот уж – о, счастие! – ведет Ее к себе («не смейте и думать, Дивная, о худом… честью клянусь, одного лишь жажду: видеть вас, наслаждаться беседою с вами…») и не лжет, не лжет! страшно и подумать о прикосновенье к неземному… увидел Ее третьего дня, мельком, из окна лазаретного – и вспомнить после не смог, лишь одно вставало пред взором внутренним: ясное, будто зорька в имении, столь радостное, что от одного лишь сознанья – ВИДЕЛ! – легче становится жить; а еще – локоны, небрежно выбившиеся из-под капора, светлые-светлые завитки да профиль точеный… и вот – увидел на улице: шла через весеннюю грязь, словно паря над нею, будто и не касаясь земли… до самого «Оттона» проводил; что Ей там? Не посмел ни войти следом, ни после подбежать, когда вышла… никак невозможно, не представлены, да и вел Ее под руку поручик-фат, она же была печальна и дика, словно отвергая сию фривольность самим видом своим…

Кто он Ей? Муж ли, брат, возлюбленный? во сне убил в поединке ненавистного противника, на следующий же день – опрометью к «Оттону», будто на дежурство – и увидел, на сей раз одну, и вновь грустную, словно бы даже в слезах; фат оскорбил Ее! – подумалось с ненавистью, но и с удовлетвореньем; подойти – и она моя! – но не посмел, а послезавтра уж на позиции… нога залечена… – и осмелился, наконец! и вот она рядом со мною, и впереди ночь, и я изъясню ей все чувства свои; откажет ждать? пусть! тогда – в бой, и умру счастливым, ибо говорил с Нею…

Вот уж и крыльцо…

– Присядьте, мадемуазель… извините беспорядок сей кельи… – бормотал что-то совсем уж невпопад, суетливо прибираясь, не отводя глаз от Нее, уже скинувшей накидку, уже сидящей на оттоманке, – присядьте… угодно ль вина немного?

Не увидел, почувствовал улыбку, знак согласья. Откупорил бутылку; сего добра довольно – однополчане изрядно снабдили империалами,[105] дабы закупил в Одессе.

– За вас, Дивная, за вас, светом Авроры восходной дни мои суетные озарившую… – лихорадочно отыскивая слова, никак не мог найти значительных, умных, пристойных случаю; потому безбожно пересказывал речи из книжицы маменькиной о Поле с Вирджинией, опасаясь одного лишь: как бы не поняла, что не свои слова говорит. И ощущал во всем теле мерзейшую дрожь, словно бы каждая клеточка тряслась.

Так же молча приподняла бокал, пригубила.

Щегольски отряхнув (подсмотрел у капитана Быкова!) опустошенный фужер, корнет ощутил теплое прикосновенье к сердцу, изнутри. Дрожи стало поменее, и руки вроде окрепли; впервые осушил так вот, до дна, ранее, по чести сказать, не доводилось – маменька заповедала…

– Позвольте еще?

Кивнула. О, богиня! безмолвна, загадочна…

– Сколько лет вам, дружок?

О, какой голос, словно звон хрустальный, словно два фужера столкнулись…

– Богиня, позвольте еще фужер? Мерси…

– Но сколько все же?

– Семнадцать…

Ничто не дрожит более; корнет блаженно улыбается, любуясь нежным ликом, но отводя все же глаза, чтоб не оскорбить нескромным взглядом.

– Как странно, мне показалось – не более шестнадцати. Вы еще совсем мальчик…

– Я не мальчик!

Вскинулся обиженно: ах, вы так? – так вот же вам! – не спросясь, осушил еще бокал.

– Я корнет Республики Российской… и я влюблен! в вас! я очарован! не смейте не верить мне…

Отчего казалось страшным вымолвить заветное? – вовсе не страшно… вот только еще немного вина, совсем немного… Богиня, я буду убит! я знаю наверное, что жизнь моя кончена, но вы подарили мне счастье… и мы уедем с вами в именье, к маменьке… впрочем, отчего именье? я буду убит! и революция помянет меня на победном пиру…

Совсем близки Ее глаза, словно небо опрокинулось вдруг и пролилось без остатка в дешевый нумер… о мой кумир! нас мало, очень мало, но мы сразимся с деспотизмом, Дибичу не одолеть… ваше здоровье!.. маменька будет весьма, весьма… а обещанье мое Вареньке утратило силу, не сердитесь, Дивная, то было детство… лишь вам верю без остатка, весь ваш, и, хотя молод, прошу руки… нет, я не мальчик!.. а вы скверная, зачем с поручиком шли?.. гадкая, гадкая, обожаю… ах, сколько грязи вокруг…

Все вертится, идет хороводом перед глазами; где вы, любимая? ах, как тепла ваша рука… позвольте коснуться губами… нет! не гневайтесь, я не… о, благодарю вас… вы совершенство, а все вокруг изменники и враги, только капитан Быков орел… видели бы вы, как он пьет из двух бу… простите, это – за Конституцию! но следующая вновь только за вас… я представлю вас Быкову своею супругой и маммменька будет тоже рада… а клюква у нас отменная, и мы с Варенькою пойдем в лес… мы ведь возьмем Вареньку? она чудесная, чудесная… а Стаська Бобович оказался изменником, представляете, любимая? – Стаська! под одною шинелью с ним под Винницей, а он…

Нежные-нежные, прохладные губы чуть касаются горячего лба; тонкие пальцы невесомо пробегают по щекам…

– Каково имя ваше?.. впрочем, нет, не нужно… меня ведь убьют, я не хочу знать его, у богинь нет имен… а я Вад…ик! Вадим… о, милая, милая, милая… мы будем вместе до конца!.. ах, как славно мы умрем…

Все требовательнее тонкие руки, они проникают под сорочку (как? где ж мундир?), они гладят грудь, как некогда маменька… ма-менька-а-а!.. но что вы? как не стыдно?.. не надо, не нааа… а ласковые пальчики обвили уже всего, и никак не вырваться из объятий, но вот уже тело не хочет вырываться и покоряется душистому, светлому, оплетающему, втягивающему в себя – и все тает, уходит, гаснет в сумасшедше раскручивающейся сладкой круговерти…

И пришло утро.

Еще не раскрыв глаз, протянул несмело руку к стене – пусто! Вскинулся… Простыни смяты, сбились на пол; никого рядом… лишь на подушке – волос… длинный, светлый, шелковистый. И во всем теле играет незнакомая радостно-торжествующая сила; даже густая тяжесть в затылке отступает пред нею, неодолимой.

Бережно-бережно снял с подушки бесценную нить, поднес к губам. Была! была и пропала, дивная…

Коснулся шеи привычно – там, на цепочке, образок маменькин в окладе скверного золота; вплести реликвию! ведь найду же ее! и никогда уж не расстанемся. Ощупал недоверчиво шею, грудь, и еще раз – нет образка. И перстенька, Варюшей даренного, когда в полк убывал, тоже… скатился с пальца нешто?

Свесился растерянно с кровати, заглянул на пол пыльный: да где ж оно?

А на полу пустые бутылки, с полдюжины, да букет позабытый, смятый в метелку, да еще кошелек быковский – наизнанку вывернут, пустой совсем. И сапоги пропали…

Гадко, гадко, гадко!

Ни вина купить, ни на фронт пойти.

Плачет корнет…

* * *

«…и посему, полагая Долг Воинства Росского пред грядущими поколениями и Отечеством нашим исполненным с честью, а равно и сознавая ответственность перед Россией в годину опасности, Империей Оттоманской приуготовленной, – ПОВЕЛЕВАЮ:

– всем частям, кои войску Романова Николая сопротивление продолжают оказывать, сложив оружие и отойдя с позиций своих, поступать впредь по собственной воле и усмотренью, оставаясь в уверенности, что Отечество подвига их не забудет.

Первоприсутствующий Управы Военной Малороссийской и Новороссийской, Главнокомандующий Армией Республиканской и Верховный Правитель МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ».

* * *

С утра затворилась Лизанька в будуаре; рыдала, не отпирая никому, даже и супругу. И только услышав ясно, хоть и через двери, негромкий плач, Воронцов окончательно понял: вот и все. Пусто во дворце. Терзаясь всхлипыванием жены, спросил негромко: «Душа моя, золотко, прикажи, что сделать?» В ответ – то, что и ранее.

Ушел к себе; бродил по кабинету, размышляя. Со дня смещенья своего инсургентами хоть и не был уж губернатором Новой России, а города не покинул. Пусть и полагал сию революцию вздором, а интересно было: куда вывезет? Вывезло, куда и предполагал. Недаром на приглашение в Управу войти, еще с год тому, ответил, покачав головой: «Из нашей-то соломы да лепить хоромы? Увольте…»; после уж и не подходили.

Лизанька – иная; что ж! – полька, вольность в крови бурлит. А не понимает, что подлинная вольность не вино французское, пробки вышибающее, а британский эль, коему для вкуса отстояться надобно.

Посмеялся: вот уж и эль в пример беру. Впрочем, к Британии испытывал чувства трепетные с малолетства; батюшка приохотил. Все восхищало, даже и недостатки, к коим, к слову сказать, лишь надменность и относил. Но, признавая, оправдывал: кому ж, как не сынам Альбиона, надменными и быть?.. над всей Европой возвысились силою не меча, но закона. Думая о том, светло завидовал…

А Лизанька – что ж, дама, сердечко чувствительное. Жалеет Сергея Ивановича, не разумея, что решился уже Верховный и не отступит от принятого. (Сам я, – размышлял порою, – окажись на месте вождя инсуррекции, иначе б не поступил.) Просьбам жены слезным не смог, правда, не поддаться; испросив встречу, привел с собою в Белый кабинет некоего господина, казалось, из одних лишь рыжих бакенбард состоящего. Представил: «Прошу, Сергей Иванович, сие – my old friend,[106] капитан Дженкинс, чей клипер стоит ныне на рейде одесском. Одно лишь слово, и вы – матрос; море ничье, мир огромен, команда надежна! а Штаты Северо-Американские конституционеров не выдают…»; и бритт, разобрав кое-как, о чем речь, закивал согласно: «O, yes, yes!»

Как и предвидел, отвечено отказом; не обессудь, Лизанька…

Представил супругу: сидит заплаканная, носик покраснел, локоны развились; когда такова – ни в чем отказать ей не в силах, все готов простить, как некогда, сломив гордыню, простил жестокий куриоз с заезжим из Петербурга арапом.

Об одном только Сергей Иваныч и попросил: «Кто из штаба пожелает, прошу в месте на судне не отказать!» И добавил еще: «Идите, граф!» – так, словно все еще оставался властью высшей. Лишь позже понял Воронцов, что слово «граф» сказано неспроста; титул прозвучал признаньем неизбежного…

Михаил Семенович присел в кресло, налил себе сам, прислугу не беспокоя, рому; сперва, как обычно, на самое донышко, затем, помедлив, добавил еще. Закутался по-домашнему в плед.

Противу кресла, на стене – карта. Добрая печать, британская. Как на ладони и Малороссия, и край Новороссийский. Прежде по делам губернаторским необходима была, после снимать не стал из любопытства. Пока интрига завязывалась, следил нередко: как оно там? Куда катится? С марта наскучило. По стылым февральским степям, лихо волоча батареи, дошел Паскевич до Херсона, рассек фронт, отрезал Тавриду от Одессы; и распутица весенняя уж никого не выручила, разве чуть добавила огоньку в play.[107] И пошло, пошло… куда конь с копытом, туда и рак с клешней; даже и Гика, господарь молдавский, поживиться решил, кинулся с гайдуками своими на Тирасполь. Право же, в обиду сие Сергею Иванычу: единая победа мартовская – и над кем же? Небось по сию пору господарь портков не отстирал после Дубоссар.

Нежданно пугала тишина. В последние месяцы, волей-неволей став хозяином штабной квартиры, успел от беззвучия отвыкнуть. Люди, люди, люди… теперь же – никого; последние вечор ушли с Дженкинсом. С гостями, пусть незваными, попрощался учтиво, как должно, как истый gentileman; лица их словно в единое слились, столь одинаковыми казались при прощании. Одно запомнилось: непривычно льдистый проблеск в синих глазах отца Даниила. Видно, проснулась все же под самый конец умная немецкая кровь…

Ударили часы. Полночь. И опять, наважденьем, примерещился Верховный: сидит, видимо, так же, у стола, в свечном мерцании. Ждет. Считанные часы остались: не позже рассвета войдет Дибич в Одессу, авангард его уж выступил с Нерубайских хуторов… сия последняя весть адъютантом с аванпостов принесена поздним вечером. Да, ждет.

Представив, невольно вздрогнул. Признался себе: сострадаю. И оттого раздражился не на шутку. Да разве же штыками Конституцию утверждают, господа?! парламентарно, никак по-другому…

Однако в России? God only know.[108]

А тишина густела, накатывалась, подминала, и море, гудящее за темным окном, бессильно было прийти на выручку; штормовой ветер бился в стекла и откатывался вспять, оскорбленно воя. Суда небось прыгают на валах мячиками…

Каково ж там, у Дженкинса, ушедшим?..

Не вытерпев тиши, хлопнул в ладоши. Мгновенно вошел Яшка, servant;[109] замер вышколенно. Не уловив приказа определенного, подлил рому в бокал, проскользил по паркету тенью, присел у камина. Под тихое шуршанье сухой щепы несколько унялась непонятная, неотступная весь вечер тоска.

Завтра представляться Дибичу, подумалось некстати, дела статские принимать; больше некому…

Облегченно ощутил легкую дремоту; провалился было, но не спалось, не спалось… С досадою открыл глаза.

Да, некому больше, а хлопот немало; помощь Севастополю из Одессы пойдет, неоткуда иначе, а судов в порту, считай, нет… разве что купеческие реквизировать?..

– Яков!

Нет Яшки, вышел беззвучно. И вновь навалилось…

And, however, is this country really doomed by thee, my Lord?[110]

Одно еще не было безразлично: кто придет брать?

Если Дибича посланцы, ладно; сие неизбежно, так сам себе определил. Но не было доверия к оставшимся. Зачем задержались? Пленив, уж не отпустят; злопамятен Николай Павлович… южанам изловленным Пестелева судьбина райскою долей покажется. Разве что выдадут, кто сообразить сумеет, Верховного – тут уж вместо петли службишку пожалуют, хоть и не ближе Урюпинска, а все ж какую-никакую…

Готов был, впрочем, и к этому. Но – не хотелось.

Часа за три до рассвета с шумом распахнулась дверь; черными пятнами заколыхались на пороге силуэты – не различить, не узнать. Замешкались, будто в последний миг оробев. Но ненадолго; один, то ли главный, то ли просто смелей прочих, вышел из сумрака, шагнул в неверное облако свечного марева.

– Именем Реституционной Комиссии Юга Империи Российской, я, обер-аудитор Боборыко…

Эпилог: 1827 год, май

Ночь подкралась потихоньку – и прыгнула, стремительная, промозглая не по-майски. Вжалась в траву, сгустилась так, что ни зги не увидать; лишь светится костерок, выхватывая из тьмы колесо татарской арбы, да близ огня пофыркиванье: овцы, кони ли – не различить.

Перекрестился, вышел на свет.

– К огню пустишь? – не выговорил, выстонал. Не устояв, качнулся; упал, неловко подвернув ногу, но и не заметил боли; на локтях подтянулся к теплу.

Татарин у огня вскинулся было, но тут же и успокоился, рассмотрев лохмотья мундира; так и остался на корточках, только саблю подтянул поближе.

– Зачем не пускай? Степ болшой, ты болной. Надо пускай…

– А крест-то? – скривился, выворачиваясь к теплу боком.

– Э, кырест… – татарин тоненько хихикает. – Махметка так думай: Мухамет пророк, Иса-Муса тож мало-мало пророк. Они понимай. Голодный, урус? Ашай…

Господи Иисусе! шурпа! жирная, теплая еще, с мягким хрящом на дне пиалы. Выхлебал вмиг, через край, кусков не разгрызая.

– Хорош шурпа Фатма варыл, а, урус?

– Ага! – только и выдохнулось в ответ благодарно.

– Э! Баба Махметкин хорош, малайки хорош, баран-овца хорош; богатый Махметка бай, а?

Теперь, оклемавшись чуток, рассмотрел благодетеля: подборист, плосколиц, бородка реденька, а глаза веселые. Славный татарин, ей-богу!.. а руки жилистые, сильные.

– Русскому-то где выучился?

– Караблык-аул… Севастопл знай, кунак? Там жил, урус-апчер горы водил; бик якши таньга[111] апчер давал… Куда шагай, урус?

Не стал скрывать:

– На Кубань…

– Кубан, Кубан… – забавно прижмуриваются редкие брови. – Все тепер одно знай: Кубан. И Махметка – Кубан. Зват как?

Смешок выдавил через силу, аж зубы скрипнули.

– Никак. Был да сплыл молодец…

– Зачем никак?.. йок никак! яман… Вот: стану зват Урус, а? якши имя, бик якши! Шагай вместе, Урус, а? Кубан пришли, Махмет баран паси… ты, кунак, умей баран паси? йок? ай, яман… ну, к мулла ходи, говори: Аллах верю, к мусулман хочу… мулла тебе башка брей, абрек будешь, а, Урус?

– Там поглядим. А вместе… что ж. Ты-то с какой радости тут? Татарин разводит руками.

– Тихо сиди, Урус, малайки спат в арба. Аллах акбар… Махметка Кырым жил, яблук-алма имел, баран-овца имел, Фатма свой имел – что еще? Нет, умный люди приходи, так говори: газават наступай! бери, Махмет, ятаган, уруса рэжь… Аллах велел! Мудрый люди – мулла, бай… как проверяй?.. Махметка Мекка не бывай, мулла бывай. Э! Глупый Махметка, сапсем дурной башка… урус-апчер хватай, горла рубай: а, елдак-шайтан, Кырым хотел? Вот тебе Кырым…

– Ну?

– Ай! тепер в Кырым цар-султан воюй; умный люди Стамбул беги; мулла Стамбул живи, бай Стамбул живи тоже. Махметка куда беги?

– Да уж, бедолага…

Подумалось: а не ты ли, брат?.. и отступило, пропало; какой же людорез, коли так густ во рту вкус дареной шурпы? Улыбнулся; в ответ – тоже улыбка.

– Ак-Миклай яман, турк-султан яман… Махметка умный тепер; все понимай; Фатма арба сувай, малайки арба сувай, баран-овца бери… хуш, Кырым! Кубан шагай…

Пригляделся к лежащему. – Э, Урус!

Куда там… не слушает уже гость ночной.

Встал, покопался в арбе, кинул к костру кудлатую овчину.

– Дурной мой башка! Болтай, болтай… сапсем твой глаза спи, кунак. Вот тулуп, якши, а?

Помог завернуться, подоткнул полы заботливо, сберегая нежное тепло.

– Э?

– Якши, Махмет. Спасибо…

– Ай, какой дела!..

Притих, уставился в костер, напевая вполголоса что-то без слов, заунывное. Встрепенулся вдруг, вспомнив важное. Не утерпел, нагнулся, потряс за плечо.

– Урус!

– А? Что?! – не удержи татарин, вскочил бы, ошалело озираясь.

– Харош, кунак, все харош… вот скажи: ты жил, я жил, люди кыругом тоже жил. Яман, якши… жил, однако. Тепер – йок, сап-сем карачун… Кырым кыров, Русистан кыров… что такой, ты знай? небо упал, а?

Спросонок не усмехнулся даже наивности степняка. Встряхнул головой, соображая.

– Революция сие, Махмет.

– Как сказал?

– Ре… волю… – и не сумел договорить, не то что растолковать; ткнулся в тулуп лицом, провалился, уж ничего не видя, не слыша. Татарин вновь было сунулся будить, потряс, подергал. Никак; вмертвую рухнул попутчик. Хмыкнул. Огладил усики. Подложил под голову шапку.

– Храпай, Урус…

Отошел, в арбу заглянул. Татарчат троих погладил осторожно, боясь разбудить. Вернулся к костру, уставился в огонь.

– Бисмилля!.. Махметка йок глупый… – опять ломаным русским, будто бы спящему, – Махметка вот как думай: адын малайка делай, два делай, тыри малайка… сапсем хорош, а? Малайка сам не шагай, Махметка бала[112] корми. Малайка расти, расти, Махметку корми: ашай, ата. Якши! Пока малайка расти, Махмет камча бери, малайке зад в кыров секи: а, шайтан! а, матер-черт! баран паси, Аллах люби, яблук-алма кушай… Никогда рывалуция не делай!..

Клубится тьма.

Потрескивает в степи костерок.

Гаснет, затухает зарево над Новороссией…

Последнее

Сергей МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ. Подполковник. Член Южного общества. Глава восстания в Черниговском полку. После разгрома под Ковалевкой пленен; осужден вне разрядов.

Повешен 13 июля 1826 года.

Михаил БЕСТУЖЕВ-РЮМИН. Подпоручик. Член Южного общества. Инициатор восстания в Черниговском полку. После разгрома под Ковалевкой пленен; осужден вне разрядов.

Повешен 13 июля 1826 года.

Михаил ЩЕПИЛЛО. Поручик. Из «Соединенных славян». Отличился храбростью в восстании.

Убит 3 января 1826 года под Ковалевкой.

Иван СУХИНОВ. Поручик. Из «Соединенных славян». Отличился храбростью в восстании. После поражения отказался от бегства за рубеж, желая разделить участь друзей. В Зерентуйских рудниках подготовил восстание ссыльных. Предан, приговорен к порке и расстрелу.

Покончил с собой накануне экзекуции 1 декабря 1828 года.

Ипполит МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ. Штатский, 19 лет. Отличился храбростью в восстании. После разгрома под Ковалевкой пленен.

Застрелился 3 января 1826 года.

Иван ГОРБАЧЕВСКИЙ. Поручик. Из «Соединенных славян». Пытался поднять колеблющиеся части в поддержку Черниговскому полку. Арестован 2 января 1826 года. Приговорен к вечной каторге.

Умер на поселении в Сибири 1 января 1869 года.

Михей ШУТОВ. Унтер-офицер. Семеновец. Ветеран Отечественной войны. Член Южного общества. Отличился храбростью в восстании. После разгрома под Ковалевкой пленен.

Прогнан сквозь строй в 1000 человек 12 раз.

Даниил КЕЙЗЕР. Священник села Трилесы. Из дворян. Примкнул к восстанию, благословил солдат и зачитал манифест о начале революции.

Лишен сана и дворянства. Умер в нищете.

Сергей ВОЛКОНСКИЙ. Генерал-майор, князь. Один из основателей и руководителей Южного общества. Арестован за несколько дней до восстания в Черниговском полку.

После 30 лет каторги умер в Москве 28 ноября 1865 года.

Артамон МУРАВЬЕВ. Полковник конной артиллерии. Отказом поддержать восставших предопределил их поражение под Ковалевкой. Несмотря на это, осужден по второму разряду. Умер на каторге.

Право же, а его-то за что?

Иван ПАСКЕВИЧ. Фельдмаршал. Крупнейший военачальник николаевской эпохи. В войнах с персами, турками, поляками и венграми не знал поражений. Граф Эриванский. Князь Варшавский.

Как видим, преуспел. И не без оснований…

Иван ДИБИЧ. Генерал от инфантерии. Граф Забалканский. Умер от холеры в 1831 году, безуспешно пытаясь подавить восстание в Польше.

Ну, не всем же везет…

Устим КАРМАЛЮК. Украинский гайдамак. Больше двадцати лет, как умел, боролся с панами. Бывал на каторге. Бит шпицрутенами и кнутом. Убит из засады в 1835 году.

Зато погулял.

Михаил ВОРОНЦОВ. Граф. Генерал от инфантерии. Герой Отечественной войны. Генерал-губернатор края Новороссийского, позже – наместник Кавказа.

Англоман. Сторонник конституционного устройства.

Впрочем, на карьере сие не отразилось…

О Станиславе БОБОВИЧЕ, иных «младороссах», Кирилле МАНСУРОВЕ, гайдамаке ПАНАСЕ, татарине МАХМЕТКЕ, корнете ВАДИКЕ, обер-аудиторе БОБОРЫКО и многих других, в повести этой вскользь упомянутых, сведений История не сохранила…

Владимир Свержин

Образ гордой дамы

Эта война уже не шутка, если наши дамы не знают, как правильно надеть модную шляпку.

Ретт Батлер

Император страдал. Взгляд его голубых, чуть навыкате, глаз был устремлен на докладчика, на самом же деле он был погружен вглубь самого себя, туда, где истекала кровью страдающая душа венценосца.

От грозного отца своего он перенял манеру напускать величественно-бронзовый вид, занимаясь делами государства. По его мнению, так должно было выглядеть Лицо Империи. При дворе шептались, что в эти часы неподвижный лик государя более похож на раскрашенную маску и отнюдь не величествен, но такова уж была сила привычки.

Император страдал и бдительно следил, чтобы не дрогнул уголок губ, не опустились веки и, главное, не блеснула в уголке глаза слезинка.

Ему уже было за сорок, изрядно за сорок. Ей – двадцать с небольшим. При дворе ее величали Гранд Мадемуазель, и до недавнего времени она носила гордую, известную всякому русскому фамилию Долгорукова. Уже несколько лет длился их роман, что само по себе было делом обычным для придворной жизни: красавица-фрейлина с тонким умом и манерами, полными изящества, и увенчанный лаврами император – что могло быть понятней и естественней?

По традиции оставалось соблюсти лишь одну незначительную формальность – для отвода глаз выдать фрейлину замуж.

«Вот здесь-то я и оплошал! – явилась непрошеная мысль, приглушая слова утреннего доклада. – Ее гордая и нежная душа и без того тяготилась ролью любовницы, а уж против фиктивного брака должно было восставать все ее существо. Да еще выбор…»

Господи, как он мог сделать такой выбор?! Дернула же нелегкая вытащить этого чертова повесу из долговой ямы, да еще преподнести ему такой, вот уж, верно, царский подарок. Глупец! Глупейший глупец! На что надеялся?! Чего доброго, Сашенька еще и влюблена в собственного мужа!

В беспорядочных мыслях Александра, надо признать, был свой резон. Худшей кандидатуры на роль мужа, чем генерал-майор свиты его величества Петр Альбединский, было, пожалуй, не сыскать – командир лейб-гвардии гусарского полка, в недавнем прошлом служивший военным атташе в Париже, он был отозван по личной просьбе Наполеона III за роман с императрицей Евгенией – статный красавец, балагур, кутила…

«Но ведь я же хотел как лучше! Почему Сашенька не понимает столь очевидных условностей? Нет, нет! Не может быть, чтобы она любила мужа! – терзаемый отчаянием монарх, сам того не желая, вспомнил жаркие объятья, нежный шепот… У него болезненно защемило сердце. – Или все же может?!»

Государь был прозорлив. Александра Сергеевна не любила супруга. После навязанной ей свадьбы новоиспеченная генеральша Альбединская просто желала досадить своей хладностью всевластному самодержцу, доказать, что над ее сердцем монарх не властен.

Нынче, когда Александр II пригласил ее на ужин, позабыв, будто бы случайно, позвать и ее мужа, между ними произошел разговор весьма неприятного свойства. Император все еще верил, что со временем гроза утихнет и все образуется – но подспудно знал, что не образуется, и теперь они расстались навсегда. Вернее, «остались друзьями», но, по сути, что это меняло? Он вспомнил, почти ощутил ладонями ее гибкий стан, нежную упругость груди, ласковые пальцы и стиснул зубы, чтобы не закусить губу.

– Вот еще прошение о помиловании на высочайшее имя, ваше величество, – между тем продолжал докладчик.

– В чем там суть? – с усилием отгоняя от себя наваждение плотского греха, проговорил император.

– Да тут дело казусного свойства, – флигель-адъютант императора, капитан 1-го ранга Игнатьев, пожал плечами. – О штанах, можно сказать.

Александр II удивленно поглядел на собеседника и бросил, уже не скрывая досады:

– Что еще за нелепица?! Так они, поди, еще и о нижнем белье своем мне писать начнут!

– Здесь вот какая ситуация, – пустился в разъяснения каперанг. – Мануфактурщик Иван Аврамов и надворный советник Линьков Константин Михайлович, служивший в Адмиралтействе по интендантству, учинили между собой преступный тайный сговор. Линьков так все гладко представлял, что паруса с кораблей Балтийского флота чуть что не каждый месяц, как срок отслужившие, списывал, да за гроши этому самому Аврамову и продавал. А тот, шельмец, из них штаны наловчился шить, да на те же корабли матросам за недорого продавать. Ну, а прибыль, ясное дело, эти лихоимцы между собой делили. Суд им за казнокрадство по пяти лет каторжных работ определил. Теперь они, стало быть, о милости и просят.

– Вот как? – император с облегчением нахмурился, ему наконец явилась видимая причина для негодования. – С чего бы это я стал миловать казнокрадов и пройдох?!

– Ну так, извольте снизойти, ваше величество, этот мануфактурщик Абрамов – продувная бестия, из выкрестов – пишет, что вина его умаляется тем, что те штаны-де удобны и сносу не знают, куда лучше форменных, а потому морякам от них для службы прямая выгода.

– И что ж, сие правда?

– Истинная правда, ваше величество, – подтвердил Игнатьев. – Мануфактурщика этого до крещения Исааком Аврамовичем Леви звали. Так матросы штаны его прозвали «левисбми». Ну вроде как «паруса Леви». Шутники-с.

Император оглядел кабинет. Сейчас вся строгая роскошь апартаментов была ему отвратительна. За окнами Зимнего дворца, покрываясь тонким ноябрьским ледком, замирала Нева, унылой волчицей подвывал холодный ветер, а ему нестерпимо хотелось в весну, в Царское Село, гулять по тенистым аллеям, обняв за талию его несравненную, наполненную жизненным огнем Сашеньку. Но, увы, дорога в прошлое заказана даже могущественным земным царям…

Император обмакнул перо в чернильницу и аккуратно вывел на листе выбеленной бумаги изящный вензель, двойное «А» – Александр и Александра. Вывел, хмуро поглядел на него, еще раз макнул перо и тщательно, чтобы никто не видел следов его слабости, зачеркнул монограмму. Долг государя требовал от него справедливости, и для личной боли здесь не было места.

– Надворному советнику Линькову срок каторги оставить без изменений, дабы наперед знал, как у державы воровать. Касательно же мануфактурщика, – Александр сделал паузу, – в словах его имеется резон. Если и впрямь «левиса» его столь хороши, пусть и далее их для флота шьет, но только с прибыли его стоимость парусов вычесть так, будто они были новехонькие, а затем еще и десять тысяч штрафу наложить, чтобы впредь жулить неповадно было.

– Так ведь выкрест же… – ошеломленный царским решением, напомнил капитан 1-го ранга.

– Мне все едино, – оборвал его император. – Мой подданный, стало быть, россиянин. – Александр II вновь потянулся пером к чернильнице и, поймав себя на мысли, что опять желает изобразить заветный вензель, резко одернул руку. – Еще что-то? – он поглядел на Игнатьева, стоявшего с закрытой сафьяновой папкой в трех шагах от ампирного стола. Он казался ему свидетелем этого маленького преступления перед имперским величием, свидетелем его невольной слабости.

– Нет, ваше величество.

– Так чего же вы ждете, любезнейший?

Флигель-адъютант почти жалобно поглядел на государя, подсознательно чувствуя его настроение и вместе с тем вынужденный повторять то, о чем подробнейшим образом докладывал всего минут десять назад.

– Жду ваших распоряжений относительно проекта адмирала Краббе… – «Я уже имел честь докладывать вашему величеству», – хотел было сказать он, но, проглотив начало фразы, продолжил как ни в чем не бывало. – Канцлер Горчаков передал на ваше рассмотрение проект адмирала Краббе. В ответ на слезную просьбу президента Северо-Американских Соединенных Штатов Авраама Линкольна тот предусматривает отправить крейсерские эскадры контр-адмиралов Попова и Лесовского к Тихоокеанскому и, соответственно, Атлантическому побережью Америки для пресечения морского подвоза, организованного англичанами с целью поддержки мятежников-южан. Горчаков пишет, – напомнил флигель-адъютант, – что позиция, занятая Англией в польском вопросе, диктует необходимость эффективных и незамедлительных мер противодействия, одной из коих может стать поддержка господина Линкольна.

«Авраам Линкольн, – про себя повторил Александр II. В самом этом имени ему слышалось что-то неприятное. – Авраам Линкольн… тьфу ты, напасть – Аврамов и Линьков!»

– И что же? – раздраженно поинтересовался император. – Сей президент и впрямь слезно просит?

– Ваше величество, Южные штаты торгуют хлопком, табаком, маисом и прочими дарами природы, однако же почти не имеют своего производства. Южане весьма богаты, слывут аристократами Америки, и англичане с немалой выгодой для себя продают им оружие, боеприпасы и военное снаряжение. Если бы не эти поставки, восстание конфедератов, как именуют себя южане, закончилось бы, едва начавшись. В своей просьбе на высочайшее имя, ваше величество, господин Линкольн пишет, что, следуя вашему примеру, он желал бы сделать свободными негров в своей стране, как и вы – российских крестьян.

Александр II заметно нахмурился. «Авраам Линкольн – Аврамов и Линьков, – рифмовалось у него в голове. – Этот северо-американский выскочка, быть может, и не глуп, но уж точно бестактен.

Конечно, невесть откуда возникшее желание заморского президента следовать русскому царю в деле освобождения подданных – топорная лесть. Но сравнивать русских крестьян с какими-то дикими африканцами – уж это слишком! Его народ от дедов и прадедов наследовал такой строй, и помещик, когда он не лютый зверь, а людям своим – истинный хозяин, им не только барин, но и отец родной! Негоже их с туземцами ровнять! Коли пришел срок сие положение отменить, то потому, что времена изменились…

Флигель-адъютант смотрел на императора в ожидании ответа, но тот не торопился. Его помыслам не хотелось возвращаться к президенту Аврааму Линкольну, который неким чудодейственным образом слился в его сознании с парочкой отменных прохвостов и оттого был еще более неприятен. Мысли государя все так же уносились в аллеи Царского Села. Александр II вспоминал, как впервые сжал юную фрейлину в своих объятиях, и та прильнула к его широкой груди, дрожа всем телом.

Это было на берегу пруда. Где-то далеко громыхала Крымская война, а он шел и рассказывал юной спутнице о Чесменской битве, в ознаменование которой посреди царскосельских вод красовалась величественная, украшенная рострами[113] мраморная колонна.

Все это осталось в прошлом, и продолжения не будет!

Император поднял глаза на флигель-адъютанта, немо ждущего его слов.

– Некогда Георг III, король Англии, прислал прабабке моей, Екатерине Великой, письмо, умоляя послать двадцать-тридцать тысяч казаков для подавления мятежа в его американских владениях. Екатерина отказала ему и, более того, велела российским кораблям всяким способом прорывать морскую блокаду, которую британцы вознамерились устроить своим мятежным колонистам. Много ли проку было России от этой помощи американским мятежникам? Игнатьев замялся.

– Не припомню, ваше величество.

– Вот и я не припомню. – Император несколько раз сложил исчерканный лист бумаги, решительно встал из-за стола, подошел к канделябру и поднес безгласное свидетельство своего душевного смятения к вздернутому сквозняком пламени свечи. Бумага быстро обуглилась и вспыхнула. Подождав, пока она почти догорит, император бросил доедаемый огнем листок в бронзовую пепельницу и скрестил руки на груди, немедленно становясь похожим на собственный портрет, глядевший на посетителей в тысячах кабинетов тысяч присутственных мест.

– Проект адмирала Краббе оставить без ответа, – наконец принимая окончательное решение, отчеканил государь Всея Руси. – Горчакову же передать, чтобы разговоров о том, что будто бы мы и впрямь флот к американским берегам намерены послать, в столичных кабинетах было как можно больше, дабы в английском посольстве сие узнали всенепременнейше и из многих не связанных между собою мест. Коли нам Британия во внутренние дела мешается, так с Британией, стало быть, пикироваться и следует. Как говорили древние: «Угроза нападения зачастую куда страшнее самого нападения». До Америки ж нам дела нет, пусть Горчаков от моего имени отпишет господину Линькову… – что за напасть?! – Линкольну, что я всецело приветствую его устремление дать свободу угнетенным жителям его страны, но корабли прислать не могу – с парусами нынче затруднения.

Гул орудий напоминал рев целого прайда взбешенных львов. В звук этот мешались скороговорка картечниц системы Гатлинга и сухой треск ружейной стрельбы, будто кто-то ломал хворост, вязанку за вязанкой. С недавних пор до штаб-квартиры стало доноситься ржание лошадей и крики раненых и умирающих. Президент нервно теребил бороду. Еще позавчера победа, казалось, осеняла крылами их знамена. Генерал южан-конфедератов, Уолтер Файда, угрожавший оружейной столице северян, Питтсбургу, был остановлен.

Этот богемец, сменивший на посту командующего армией Юга генерала Джексона, носил среди солдат прозвище не столь красивое, как убитый полководец, но также говорившее о многом. Его не называли «Каменной Стеной», именуя попросту «Упрямец Уолли».

Как оказалось, именно такой упрямец и нужен был сидевшему в Ричмонде самозванному президенту Дэвису. Кто другой из его воинственных плантаторов, увидев перед самым носом армию самого Улисса Гранта, не отступил бы, а принялся кружить вокруг Питсбурга, выискивая место для удара и заставляя командующего северян без устали следовать за ним, пытаясь навязать бой!

И все же в Вашингтоне казалось еще вот-вот, и Упрямец Уолли будет зажат и расплющен между наковальней Питтсбурга и молотом армии Гранта. Но вчера подобные иллюзии развеялись точь-в-точь, как исчезает ощущение чуда, когда узнаешь секрет фокуса.

Армия гения маневра, генерала конфедератов Роберта Ли, появилась на самых подступах к Вашингтону, будто сгустившись из утреннего тумана. Оборонявший столицу генерал Шерман, обнаружив южан у себя на фланге, попробовал перегруппировать силы, но психологический эффект внезапного удара был чересчур велик. Полки его армии, сформированные из волонтеров, попросту разбегались на глазах. К вечеру пришло сообщение, что генерал Шерман с остатками своих войск отступил в сторону Мэриленда. Вашингтон горел.

Взрыв мортирной бомбы грянул совсем близко. Поднявшиеся вверх по течению Потомака канонерки гвоздили по городу из своих тяжелых орудий.

– Поражение учит побежденных, – проговорил Авраам Линкольн, поворачиваясь спиной к окну. На улице грянул еще один взрыв. Оконное стекло рассыпалось вдребезги, усыпая пол осколками. Президент отшатнулся, чтобы не попасть под звенящий град, стараясь хранить видимость спокойствия.

Совсем недавно подобный маневр проделал хитроумный Улисс Грант, огнем канонерок сравняв с землей или взяв на штык форты на Миссисипи. Для армии президента Дэвиса урок не прошел даром. Сегодня, на максимальном ходу проскочив мимо береговых укреплений федералов, корабли южан бомбардировали не какие-нибудь форты, а столицу Соединенных Штатов.

Брайан Смит, дежурный генерал при президенте, старался держаться молодцом и докладывать четко и без запинки, но получалось довольно слабо.

– Конфедератов удалось остановить на подступах к городу, но одному Богу известно, сколько мы продержимся. Патронов не хватает. – Генерал Смит замялся и вдруг перешел с делового тона на доверительный или, вернее, отчаянный. – Мой президент, вас же предупреждали, что карабины Спенсера съедают патроны быстрее, чем куры склевывают просыпавшийся овес! Наши солдаты, быть может, отличные стрелки – но, увы, никудышные бойцы! Они палят вдесятером по одной цели, пока та не свалится, дырявая, как решето. В результате у нас имеется множество прекрасных карабинов и почти нет патронов к ним! Есть ганфайтеры, но нет солдат!

– Сейчас не время говорить о достоинствах и недостатках оружия, – отрезал Линкольн. – Тем более, с патронами или же без, вам не выбить канонерки из Потомака.

Длинное лицо американского президента помрачнело. Если бы только этот чертов русский царь не снюхался с англичанами и прислал сюда крейсерские эскадры – все могло быть по-другому! Союз успел бы достроить свои корабли, и уж тогда южанам не проскочить!..

Воистину безумием было начинать войну, имея всего 90 боевых кораблей на тысячи миль двух океанских побережий. Но выбора не было – южане тщательно подготовились к восстанию и ударили только тогда, когда сочли момент выгодным для себя.

Вялые попытки северян блокировать подвоз оружия, снаряжения и боеприпасов из Англии и Франции только ухудшили ситуацию. После двух-трех захваченных транспортов в Старом Свете будто взбесились. Торговые дома, как в дни знаменитых пиратов, старины Моргана и Тича Черной Бороды, снаряжали на свои деньги корабли эскорта. Все эти вооруженные клипера, винтовые корветы и мортирные боты, едва сойдя со стапеля, подымали флаг мятежной конфедерации и сдавались в «аренду» самозваному президенту южан Дэвису. Война на море была вчистую проиграна!

Президент Линкольн хмуро поглядел на генерала Смита. Еще совсем недавно этот горе-вояка, толкующий нынче о недостатках и достоинствах солдат и карабинов Спенсера, возглавлял адвокатскую контору в Нью-Йорке. Деньги и умение цветисто говорить в первые часы патриотического угара сделали законника бригадным генералом – но сделать его воином не могли ни воля толпы, ни сам президент.

– Мне нужен полковник Турчин, – мрачно глядя на генерал-адвоката, произнес Линкольн.

– Но ведь он же под арестом, – Смит поглядел с недоумением. – Он преступник!

– Мне он нужен здесь и сейчас, – не обращая внимания на заявление дежурного генерала, продолжил президент. – Слышите, я даю вам полчаса, нет, двадцать минут. Русский Громобой должен стоять здесь!

Генерал Альбединский с удовольствием сбросил ментик на руки подоспевшего денщика и размашистой походкой направился в зал, откуда слышался печальный звук рвущего душу полонеза.

«Ну почему, почему все так! – не слыша звуков музыки, размышляла Александра Сергеевна Альбединская, в девичестве Долгорукова. – Как может Александр с его умом и тонкостью душевной не понимать, в сколь щекотливое положение он ставит меня, всех нас?! Любимый, на миг оторвавшись от судеб мира, велел мне любить другого, и я пред Богом поклялась в том! Но Петр – весьма достойный человек и ничем не заслужил, чтобы его честь и доброе имя были втоптаны в грязь злою молвой. К тому же он, на беду, влюблен в меня! Чем же я могу ему ответить? Как все это больно, мерзко и обидно! Неужели его величество, словно капризное дитя, так желает добиться своего, что ему вовсе нет дела до такой мелочи, как чувства его игрушек?»

Она продолжала музицировать, то ли намеренно не замечая, то ли и впрямь не услышав прихода мужа.

– Браво, браво, Сашенька! – Петр Павлович несколько раз хлопнул в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание. – Отменно хорошо!

Александра Сергеевна встала, подошла к мужу и холодно коснулась губами его щеки.

– А представляешь, душа моя? – с места в карьер, как и надлежало отчаянному кавалеристу, начал командир лейб-гвардии гусарского полка. – У меня для тебя имеется презабавная новость: нынче в Офицерском собрании граф Ламберт читал вслух статью из американской газеты. Так вот, там пишут, что некий полковник Джон Бэзил Турчин, именуемый в статье также Русским Зверем и Неистовым Казаком, арестован и отдан под суд за… – генерал наморщил лоб, припоминая точную цитату, – «свирепость, вообще свойственную азиатским варварам». Там еще говорилось, что он в свой полк набрал беглых негров и будто бы возил за собою жену, да так, что однажды сия дама солдат в бой водила! Нелепица, поди, но я вот что подумал: этот самый Джон Бэзил Турчин, командир 19-го Иллинойского полка – не Иван ли Васильевич Турчанинов?

– Навряд ли, – тихо проговорила его жена.

– Но ведь Неистовый Казак… – продолжал настаивать генерал Альбединский, – это так похоже на Ваньку! Воистину, шальная голова!

– Прости, дорогой, мне нездоровится, – Александра Сергеевна плотно запахнулась в шаль из дорогой тибетской шерсти и, повернувшись, направилась в свой будуар. Она не слышала, что еще говорил муж у нее за спиной.

…В тот год она впервые начала появляться в свете и едва ли не сразу увидела Его. Среди рафинированных утонченных аристократов столичного бомонда, среди паркетных гвардейцев полковник Иван Турчанинов выглядел, как паровой фрегат меж прогулочных яхт.

Отважный воин, блестящий выпускник Академии Генерального штаба, он был полковником уже в тридцать три. О нем судачили в салонах, предрекая великое будущее, о нем толковали в штабе гвардии, где появление громогласного казака, подобно Летучему Голландцу, сулило неминуемую бурю тем, кто, по его мнению, смел недостаточно усердствовать на службе государю. Та энергия, тот блеск, с которым он, по общему мнению, совершал всякое порученное ему дело, потрясли воображение юной Александры. Яростный, страстный потомок донских атаманов казался маленькой княжне кем-то вроде героев рыцарского романа, пришельцем из другого, необычайного мира.

Покойный император Николай Павлович, высоко оценив широкие познания Турчанинова в артиллерии и фортификации, приказал ему заняться подготовкой береговых укреплений Финского залива к ожидаемой высадке британского десанта. С этой задачей полковник справился превосходно, был награжден золотыми часами с бриллиантовым вензелем и личной благодарностью государя. Но, что более важно, в скоро подоспевшей Крымской войне англичане так и не решились нанести удар по самому уязвимому, казалось бы, месту России – ее столице.

У романтичной Сашеньки замирало сердце, когда она встречалась взглядом с этим Неистовым Казаком.

Они объяснились в первый день Крымской войны. Она обещала любить его, он просил не ждать, ибо отправлялся в Севастополь, «который вовсе не похож на штаб гвардии».

О его доблести там она узнала позднее из рассказов молодого артиллерийского подпоручика, служившего под началом ее любимого. Этот офицер, описавший в своих «Севастопольских рассказах» кромешный ад, который ему довелось пройти, состоял с ней в дальнем родстве и впоследствии в беседах не раз живописал отвагу своего командира.

«Милый Левушка Толстой», – печально улыбнулась Александра, вспоминая родственника. Как смешно он ухаживал за ней по возвращении в столицу…

Она прикрыла за собою дверь, уселась на обитый атласом стул перед высоким трюмо и заслонила лицо руками, чтобы не видеть в зеркале, как наполняются слезами ее глаза.

Крымская война смешала все планы, завязала в узел дороги, до того казавшиеся безукоризненно прямыми. Полковник Турчанинов был снова зван ко двору – и не просто зван, а получил распоряжение организовать коронационный парад по случаю восшествия на престол его недавнего начальника по штабу гвардии и доброго приятеля, цесаревича Александра Николаевича. Отныне императора Александра II.

Едва приехав в столицу, полковник Турчанинов узнал о том, что произошло в его отсутствие. Она сама призналась во всем. И не могла ответить на один простой, в сущности, вопрос: как такое могло случиться?! Ей было страшно одиноко, а цесаревич был так победителен… Когда он впервые обнял ее на берегу Царскосельского пруда, у нее кружилась голова, сердце выпрыгивало из груди и хотелось смеяться и плакать одновременно…

Теперь же хотелось только плакать. В ушах звучали безучастные слова мужа: «Арестован и отдан под суд!»

Надин Турчин взвесила в руке револьвер. Шестизарядный «Лефоше» был подарен мужем в первые дни войны. Как сказал он тогда: «Война – не время для безоружных». Совсем недавно, потрясая этим увесистым, но при том изящным оружием, она вела иллинойцев в бой на позиции южан. В тот день ее милый Иван лежал в палатке с приступом малярии. А не бросься они тогда в атаку, полк был бы окружен и разбит. Правда, стрелять из револьвера Надин так и не довелось. Муж предупреждал, что при неумелом обращении рывок от выстрела может повредить запястье. Обещал научить стрелять, однако не успел. Но ведь, по сути, вовсе не дело ей, врачу, палить в живых людей. Она должна лечить раны, а не наносить их!

Могла ли подумать фрейлина двора его величества, княжна Надин Львова, что когда-то помчится верхом на горячем скакуне впереди настоящего полка, и тысяча вооруженных мужчин беззаветно последуют за ней, как некогда французы за своей Жанной д'Арк?! Впрочем, с таким мужем следовало ожидать чего угодно.

Когда по приезде в Санкт-Петербург Иван Васильевич Турчанинов остановился в доме сослуживца, а заодно и брата Надин, князя Львова, она сразу поняла, что людей, подобных ему, пожалуй, более не сыскать. Кто знает, как бы сложилась ее жизнь и какова была бы участь, когда б не ближайшая подруга, княжна Александра Долгорукова. При дворе юные фрейлины были неразлучны. Однако миловидная Надин как-то терялась в тени блистательной красавицы Александры. Можно ли было удивляться, что герой ее грез выбрал именно Долгорукову? Надин рыдала в подушку, но не обмолвилась ни словом, не подала виду, сколь больно ей невнимание Ивана Васильевича.

Но в тот вечер, когда вернувшийся с Крымской войны полковник Турчанинов, словно безумный, вбежал в дом ее брата и, оттолкнув лакеев, бросился в свою комнату, сердце подсказало ей, позабыв о приличиях, кинуться ему вслед. Она подоспела вовремя: Иван Васильевич уже взвел курок пистолета, и в дальнейших его намерениях не было ни малейших сомнений. Ее отчаянный крик остановил руку Турчанинова. Она не помнила, что говорила ему той ночью, не могла вспомнить, что говорил ей он. Это был какой-то взаимный бред, слезы, объятия.

Поутру полковник Турчанинов отправился испросить отпуск для излечения от ран. Вечером они венчались в Преображенском соборе, а еще через пару дней покинули Россию. Как представлялось ей тогда, на год. Очень скоро судьба забросила их на другой берег океана, где тысячи таких же исторгнутых собственным отечеством людей искали новой жизни. Для Турчаниновых это было нелегкое испытание – но его, как и все прочие, обожаемый Иван Васильевич, или Джон Бэзил Турчин, как он звался теперь, выдержал с честью. И она вместе с ним.

Он был фермером, проводил геодезическую съемку береговой линии Соединенных Штатов, разрабатывал проект прокладки телеграфного кабеля между Америкой и Европой, работал инженером на Иллинойской железной дороге, она училась на врача. Там, в правлении железной дороги, Иван Васильевич познакомился с молодым юрисконсультом по имени Авраам Линкольн. Очень скоро они стали добрыми приятелями. Джон Турчин принимал активнейшее участие в предвыборной кампании своего друга Эба Линкольна…

Надин сдвинула брови. Хорошо бы президенту сегодня вспомнить о тех замечательных днях… Она открыла ящик комода и старательно выгребла оттуда все их сбережения: золотые червонцы, британские гинеи – все, что могло чего-то стоить в сравнении с разрисованным бумажным мусором – северо-американскими долларами.

Что бы ни случилось, ее Ванечку нельзя отдавать южанам! Взять живьем Русского Зверя – для них слишком много чести!

Надин спрятала в муфту револьвер, взяла деньги и решительным шагом направилась к дверям.

По улице, чуть не сбив ее с ног, галопом пронеслась конная батарея.

– Быстрей! Быстрей! – надрывно орал молоденький капитан с обвисшими усами на бледном измученном лице, подгоняя пропахших дымом канониров.

Взрыв, грохнувший перед мчавшей вперед упряжкой, взметнул к небу комья земли и осколки железа. Одна из упряжных лошадей завалилась набок, оглашая улицу жалобным ржанием. Из раны в ее разорванной груди хлестала кровь. Надин не стала глядеть, что будет дальше, и быстро зашагала по улице к гарнизонной гауптвахте, где в ожидании суда содержался полковник Джон Бэзил Турчин. За год войны она вдосталь насмотрелась на раны, кровь, наслушалась криков и предсмертного шепота.

Ванечка называл ее «талисманом счастья» и всегда держал подле себя. Даже приняв под командование 19-й Иллинойский полк, назначил управлять госпиталем, вопреки правилам, запрещавшим присутствие женщин в воинских частях. Теперь же это вменялось ему в вину! Как и то, что он вместо того, чтобы возвращать беглых рабов их прежним хозяевам, брал их на службу; и то, что он перестал выплачивать компенсации южанам за взятые у них фураж и продовольствие; ну и, конечно же, злополучный штурм Афин.

Этот южный город несколько раз переходил из рук в руки. Когда полковнику Турчину сообщили, что конфедераты взрывают пороховыми зарядами головы раненых северян, оставленных в госпитале Афин, командир иллинойцев отдал приказ пленных не брать.

Возглавлявший бригаду генерал Бьюэл, северо-американский военачальник, имевший немалое количество собственных рабов, обвинил своего подчиненного в неджентльменских методах ведения войны. И теперь один из самых известных офицеров армии северян томился в застенках, ожидая судебной расправы.

На улицах то и дело слышались взрывы. Надин продолжала идти, время от времени укрываясь от свистящих осколков за каменными выступами стен. Она просто обязана освободить мужа – деньгами или силой оружия – все едино! Полковник Турчин не должен попасть в руки южан!

Калитка в воротах гарнизонной гауптвахты была распахнута настежь. Возле нее посреди улицы валялся брошенный карабин Шарпса и синяя тужурка солдата федеральной армии. Мало кто сейчас верил, что Вашингтон удастся удержать. Надин заглянула во двор гауптвахты. Оттуда слышались изрядно подогретые алкоголем выкрики. Прислушавшись, госпожа Турчанинова узнала строки марша федералов:

…Джон Браун лежит в земле сырой,

Но дух его ведет нас в бой!

Глори, глори, аллилуйя! —

горланил пьяный охранник. Он сидел, прислонившись к стене у дверей гауптвахты, ружье его валялось рядом, зато в руке была зажата почти пустая бутылка виски. Он пел от страха, не зная, чего следует больше бояться – оставаться здесь или покинуть пост. На-дин подошла к нему почти вплотную, но он, казалось, не видел ее.

– Где полковник Турчин? – жестко спросила бывшая фрейлина.

– Ты кто? – караульный поднял на нее недоуменный взгляд. Надин вытащила из муфты руку с «Лефоше».

– Третья камера, – не вступая в пререкания, сознался охранник.

– Ключи!

Часовой молча отстегнул от пояса связку ключей и протянул их женщине. Вид мрачного зрачка шестизарядного револьвера несколько развеял алкогольный туман, и он без труда узнал пришедшую. Женщина, водившая в бой пехотный полк, была известной личностью.

– Вон! – скомандовала Надин, и солдат, радуясь возможности капитулировать, со всех ног бросился к калитке. Надежда Григорьевна, подобрав юбки, поспешно устремилась в офицерскую половину гауптвахты. Голос своего любимого она услышала уже издалека. Если бы тюремные стены могли краснеть, они бы уже обрели цвет летнего заката над Великими озерами. Узник третьей камеры ругался, на чем свет стоит, колотил руками в дверь и орал, требуя выпустить его из этого чертова клоповника и дать умереть в бою.

– Сейчас, милый, сейчас!

Надин судорожно начала подбирать ключ к замку. Еще мгновение, и Джон Бэзил Турчин сжал в медвежьих объятиях свою хрупкую жену.

– Я всегда говорил, – произнес он по-русски, страстно целуя ее в губы, – главное – не расставаться с Надеждой!

– Ванечка, – с трудом отстраняясь от широкой груди мужа, задыхаясь от счастья, промолвила она, – город вот-вот падет, мы должны уходить! Как можно скорее!

– Ну уж нет! – полковник Турчин провел рукой по усам. – Черта с два! У тебя есть оружие?

– Да, вот, – Надин протянула ему револьвер.

– Я слышал, в городе есть иллинойцы.

– Верно, почти вся рота зуавов. Они прибыли хлопотать за тебя.

– Похлопочем вместе!

Полковник схватил жену за руку и с силой потянул за собой во двор. Тяжелая железная калитка с зарешеченным глазком была закрыта. Видимо, последний страж, улепетывая, в отчаянии захлопнул ее, точно отсекая этим свое военное прошлое. Надин молча протянула мужу связку ключей. Полковник Турчин взглянул на прорезь замочной скважины и отбросил связку в сторону.

– Проклятье! Не те!

– Других нет, – тихо проговорила Надин.

– Вот же ж какая ерунда! – Иван Васильевич оглянулся. – Так нелепо попасть в западню! Надо перебраться через ограду!

За воротами послышались шаги, бряцанье оружия.

– Неужели часовой привел подмогу? – чуть слышно пробормотала Надин. – Эк же какая незадача!..

– К черту, живым я им не сдамся! – гневно хмурясь, процедил Турчин, вскидывая оружие.

– Откройте! – послышалось из-за ворот. – Немедленно откройте!

Джон Турчин молчал: он стоял напротив двери, широко раздвинув, точно врастая в землю, ноги, готовый в любой миг нажать на спусковой крючок.

– Я приказываю открыть! – не унимался крикун, тарабаня кулаками по калитке.

– Вот ключи, сэр! – прозвучало с улицы. – Под курткой валялись.

Замок лязгнул, железная дверь отворилась, глаза мужчин, стоявших по разные ее стороны, на мгновение встретились. Молодой лейтенант, тут же оценив ситуацию, кинулся наземь, выкрикивая:

– Не стреляйте, полковник! Вас ждет президент!

Они стояли друг перед другом, двое мужчин, много повидавших в своей жизни. Высокий, худой, почти тощий Авраам Линкольн, рожденный в убогой хижине и ставший президентом Соединенных Штатов, и русский помещик Иван Турчанинов, в прошлом друг императора Александра II, высокий, грузный, по-медвежьи сильный, с почтительной опаской величаемый солдатами Пороховой Бочкой.

– Джон, – лицо президента осунулось, черты его, и без того резкие, еще более обострились, – скажу тебе всю правду: шансов удержать столицу почти нет. Полки Шермана по большей части состояли из волонтеров. Как ты и предсказывал, они начали разбегаться при первой же неудаче.

Линкольн подошел к висевшей на стене карте.

– Если бы Шерман смог набрать сейчас хотя бы дивизию и ударить во фланг и тыл южан, все, может быть, обстояло бы не столь ужасно. Но, судя по доходящим новостям, надеяться на это сегодня нет никаких оснований. В армии разброд и дезертирство! Сегодня я назначил тебя бригадным генералом. Это самое малое, чего ты заслуживаешь, и самое большее, что я могу для тебя сделать. Джон, если бы в свое время ты принял американское подданство, то сегодня уже был бы министром обороны в моем правительстве, и, я знаю, научил бы эту вооруженную толпу быть солдатами!

– Я русский, ты прекрасно знаешь об этом. Русским и умру. Но, видит бог, я сделал все, что мог, Эб.

– Да, твои иллинойцы едва ли не лучшие в армии. Твои «Наставления» – Библия для войска, но это капля в море, ты способен на большее.

Линкольн озабоченно сгреб в кулак свою шотландскую бородку.

– Ладно, сейчас не время об этом. У меня для тебя поручение особой важности. Быть может последнее, но очень надеюсь, что нет. – Президент указал пальцем на звездно-полосатый флажок, укрепленный в районе Питтсбурга. – Здесь расположена армия Гранта; связи с ней у нас сейчас нет, но я уверен, что молчаливый Улисс не допустит паники, даже если слухи о происходящем здесь просочатся в его штаб. Необходимо, чтобы ты прорвался к Питтсбургу и привел сюда войска генерала Гранта. Если бог на нашей стороне, я удержу столицу до вашего прихода. Но поторопись!

Джон Турчин кивнул. Лобастая голова его была наклонена, и весь вид демонстрировал непреклонное упорство, во все времена бывшее одним из основных качеств новоявленного бригадного генерала.

– Как ты понимаешь, Джон, больших сил для прорыва я дать тебе не могу, – негромко продолжил президент. – Здесь находится твой бронированный поезд. Возьми роту иллинойцев, я дам тебе еще взвод стрелков Бердана. Представляешь, этот чертов Робердангуд опять куда-то сбежал! Никто не знает, куда он делся! Исчез, мерзавец, из осажденного города! Проклятье!

Линкольн сжал кулаки. Он с детства был очень силен, работа лесоруба развила его природные дарования, так что, попадись сейчас ему в руки командир первого в мире снайперского подразделения, судьбу несчастного можно было бы легко предсказать.

– Прошу тебя, Джон, прошу как друга и храброго воина – прорвись!

– На все воля Божья, Эб! Я сделаю все, что возможно.

Артиллеристы отскочили от орудия, спеша открыть рты и зажать уши руками. 13-дюймовая мортира с невообразимым грохотом выплюнула снаряд в сторону атакующих южан, и спустя мгновение гром взрыва слился с надсадными криками раненых.

– Заряжай! – командовал Джон Турчин, пристраиваясь к прицелу. – Пли!

Новый рев выстрела, и опять тяжелое орудие отъехало назад по загнутым вверх полозьям и вернулось в прежнее положение. Бойницы в бортах, обшитых броневыми листами платформ железнодорожного форта Турчина, окрасились вспышками выстрелов. Карабины Спенсера залп за залпом выплевывали в южан смертоносные пули, грозно, точно боевой слон, трубил паровоз, и новые стрелки в единый миг занимали места тех, кому необходимо было зарядить оружие.

Вся «палуба» наземного броненосца была усыпана блестящими металлическими гильзами, весело звеневшими на стыках и перекатывавшимися под ногами стрелков. Кони южан, впавшие в истерику от грохота и рева, от дыма и смертельного дождя, уносили седоков подальше от этого увитого вспышками огненного чудовища. Разбегавшаяся в ужасе пехота не имела шансов поспеть за ними, но тоже вовсе не горела желанием идти в штыки на бронированного монстра.

– Неужели прорвались, Ванечка? – прошептала Надежда Григорьевна, глядя, как в дыму и пламени сквозь боевые порядки южан проносится по рельсам грозное детище ее мужа.

Счастливая мысль поместить орудие на платформу пришла в голову полковнику Турчанинову еще во время марша в Вирджинию. Сказался опыт артиллериста-фортификатора, а заодно и железнодорожника. Уже первое использование такой подвижной батареи привело в шок южан, не ожидавших атаки в собственном глубоком тылу. Следующая модификация и вовсе вызвала у конфедератов суеверный ужас. Но сейчас они побеждали, а победа быстро излечивает от суеверий…

– Прорвались! – не сводя глаз с прорезающей гряду холмов железной дороги, кивнул генерал Турчин. – Но, думаю, это еще цветочки. Какие у нас потери, Надин?

– Один убитый и трое раненых, их я уже перевязала.

– Что ж, результат недурственный. Веточки смяли. Могло быть много хуже. Но готов биться об заклад, кое-что нам еще предстоит. И ягодки, может статься, будут горькими. Командира разведчиков ко мне!

Плечистый молодой усач в широкополой войлочной шляпе вместо красноверхого иллинойского кепи предстал перед командиром ровно через минуту.

– Дикий Билл Хиккок, сэр! – отрекомендовался он.

– Дурацкое прозвище! – загоняя патрон за патроном в барабан кольта, усмехнулся Турчин. – Тебя ведь, кажется, зовут Джеймс?

– Да, сэр.

– Так вот, Джеймс, погляди, видишь, слева впереди овраг?

– Да, сэр.

– Он чертовски длинный, порос лесом, а главное – по нему можно скрытно подняться на холм. За ним река. Я буду очень удивлен, если конфедераты не захотят устроить там засаду. У моста поезд должен будет сбросить ход, тут-то они, скорее всего, и задумали ударить. Возьми разведчиков, возьми стрелков Бердана и как можно тише поднимись с ними на вершину. Сидите, как мыши, никакой бравады! Если все будет спокойно, у моста мы остановимся и подберем вас. А если нет, как только конфедераты пойдут в атаку, ударьте им в спину. Помните, ваши основные цели – офицеры и артиллерийская прислуга, ну эти, конечно, если будут пушки. Встречаемся у моста.

Сухопутный броненосец мчал на всех парах. К притаившимся на холме южанам доносились звуки банджо, обрывки песен и веселый смех. Самоуверенные федералы явно не подозревали о засаде.

– Вперед! – крикнул командир батальона южан, майор Глоссоп, давая приказ к началу атаки.

Стволы подрубленных деревьев упали на рельсы у моста… Оба легких орудия конного отряда изрыгнули пламень, целя в паровоз, и храбрые драгуны Глоссопа ринулись вниз по склону с улюлюканьем и криками, подобно диким индейцам. Оба снаряда недолетом ударили по насыпи, поднимая к небу дым и тучу щебня. Левый борт железнодорожного форта расцвел огнями выстрелов, и на серых мундирах мчащихся к бронепоезду драгун то здесь, то там начали появляться красные отметины.

– Вперед! – горланил во всю мощь луженой глотки старый рубака майор Глоссоп, стараясь разглядеть сквозь дым, почему больше не стреляют его пушки. Придержав коня, он повернул голову назад, и в тот же миг тяжелая пуля 44-го калибра ударила его точно в висок. Он выпал из седла, не проронив более ни звука.

Это был, пожалуй, самый удачный исход последнего часа для бравого наездника из Южной Каролины, покрывшего себя ратной славой еще в Мексиканскую кампанию. Ему не довелось ни увидеть, ни пережить, как за считанные минуты его прославленный отряд превращается в месиво из обуянных ужасом людей и коней, старающихся укрыться от града пуль, сыплющихся без промаха со всех сторон. Драгуны бы с радостью сдались – но всякому было известно, что Джон Турчин не берет пленных.

– Вот теперь прорвались, – Иван Васильевич дружески хлопнул по плечу широко улыбающегося командира разведчиков, поднявшегося в командирскую башенку. – Молодец, Дикий Билл. Мне нечем тебя наградить за твой подвиг. Хотя… – он вытащил из кармана золотые часы с бриллиантовой монограммой. – На вот, отныне они твои! Этот брегет когда-то мне подарил российский император…

Длинноусый верзила с парой, на кавалерийский манер, кольтов у пояса захлопал глазами и даже несколько покраснел.

– Но как я могу, сэр?

– Носи, – генерал Турчин вложил часы в ладонь сержанта Хиккока. – Быть может, сегодня ты сделал для своей страны то, что я когда-то для своей…

Улисс Грант молча глядел на бригадного генерала Джона Турчина, вспоминая первые дни этой проклятой войны. Тогда ему, совсем еще недавно пехотному капитану, пришлось баллотироваться на выборах командира 19-го Иллинойского полка. На это место были предложены двое: он сам и этот тучный бородач, и впрямь казавшийся взрывоопасным. В тот день иллинойцы выбрали Джона Бэзила Турчина и никогда не пожалели об этом. Он же вскоре встал во главе 21-го полка и нынче уже командовал армией. Впрочем, в военных познаниях и командирских талантах Неистового Казака у генерала Гранта не было ни малейших сомнений. Когда бы все офицеры его армии были таковы, война бы давно уже закончилась победой.

– …Президент велел передать вам, что постарается удержать Вашингтон до подхода ваших войск. Это наш единственный шанс, – с нажимом пробасил Неистовый Казак.

Улисс Грант слыл молчуном, и не без оснований. Не говоря ни слова, он подошел к столу и передал генералу Турчину длинную змею телеграфной ленты.

– Вашингтон пал? – пробежав глазами отпечатанный текст срывающимся голосом переспросил Джон Турчин.

Генерал Грант кивнул.

– Мы взяли эту станцию всего 15 минут спустя после того, как ее покинул Упрямец Уолли, – адъютант командующего армией пустился в объяснения, по обычаю подменяя своего неразговорчивого шефа. – Телеграмма предназначалась ему, как и приказ отрезать нам дорогу к восточному побережью.

Ни адъютант, ни Джон Турчин, ни генерал Грант не могли знать, что в эту самую минуту президент с руками лесоруба глядел в толпу южан, с радостными криками вливающуюся по мраморным лестницам в апартаменты Белого Дома. Серые мундиры, блеск штыков, злорадные ухмылки, горящие глаза…

Авраам Линкольн шумно выдохнул. Парадная сабля главнокомандующего с тихим шелестом вышла из ножен.

– Президент мертв! Но дело наше живо! – надсадно крикнул он, с левой руки выстрелил из кольта в набегающую толпу и, вскинув клинок, бросился на штыки.

– Идти в Вашингтон бессмысленно, – наконец выдавил из себя Улисс Грант. – Там мы не найдем ничего, кроме пепелища. Мы потерпели поражение. Это надо признать. Но проигранное сражение не означает проигранной войны. Мы уйдем в Калифорнию, и Кордильеры станут нашей крепостью. Там мы соберем новую армию и на этот раз победим!..

Генерал Грант закончил неслыханно длинную для него речь и повернулся к распахнутой двери станции, за которой на рельсах, еще хранивших следы крови, отдыхал покрытый оспинами пулевых отметин железнодорожный форт Турчина. Никто не должен был видеть слез в глазах несгибаемого генерала.

Император Александр II держал в руках письмо, написанное месяц назад и переданное ему премьер-министром, графом Лорис-Меликовым. Строчки перед глазами расплывались, точно взор умудренного годами венценосца затягивало слезой. Княгиня Екатерина Долгорукова, морганатическая супруга государя, с недавних пор носившая титул княгини Долгоруковой-Юрьевской, удивленно поглядела на супруга.

– Что-то не так, Александр? Плохие известия?

– Как сказать, – император вновь кинул взгляд на четкие, как солдатские шеренги на плац-параде, каллиграфические строки. – Письмо от человека, которого я очень много лет назад знал и числил своим другом.

– И что же?

Государь не ответил, печально окинул взглядом любимую Катеньку и тут же отвел глаза. Словно в утренней дымке за ней проступил образ совсем иной Долгоруковой. Боже, как давно это было!

– Воспоминания об этом человеке тебя чем-то тревожат? – продолжала допытываться Екатерина Михайловна.

Понимая свое шаткое положение при дворе и зная нескрываемую враждебность со стороны детей и прочих родственников императора, она тщилась уберечь своего мужа от малейших волнений и неприятных хлопот. Впрочем, она была искренна в своем порыве, ибо с детских лет и по сей день любила красавца-государя.

Александр II пожал плечами.

– Не то чтобы тревожит. Много лет назад этот человек попросил годовой отпуск для излечения ран, уехал в Америку, да так и не вернулся. Очень жаль, это был весьма достойный человек и храбрый офицер.

– Прости его, Сашенька, – княгиня Долгорукова-Юрьевская присела возле мужа и, положив руки ему на плечи, поглядела в глаза. – Наверняка, если он совершил то, о чем ты говоришь, у него были свои очень веские причины. Он ведь не злоумышлял против тебя?

– Нет, – грустно покачал головой император. – Но он и не испрашивает прощения.

– Тогда что же? – брови княгини удивленно взметнулись.

– Сейчас этот человек – президент республики Калифорния. Быть может, слышала, там сейчас изрядная смута? Но оно и понятно, как же иначе! Сама посуди – когда-то там нашли золото, тысячи тысяч авантюристов и разбойников всех мастей кинулись в этот забытый богом край земли в надежде быстро разбогатеть. Многим это удалось, но, конечно же, далеко не всем. Однако не прошло и десяти лет, как золото в Калифорнии закончилось. А вот сборище отъявленных мерзавцев, не брезгующих ничем ради пригоршни долларов, осталось… Спустя еще несколько лет в эти места ушла армия генерала Гранта, и Калифорния превратилась в последний оплот сторонников президента Линкольна. Выкурить их оттуда конфедераты так и не смогли. Горы послужили надежной защитой, а флот и у тех, и у других был не ахти какой. После сражения у Сан-Диего, – где, кстати, войсками северян командовал тот самый человек, о котором я тебе говорил, – президент южан Дэвис согласился на мир и официально признал республику Калифорния независимой державой. Ты в ту пору была еще совсем крошкой и вряд ли помнишь об этой войне. Да и происходило сие кровопролитие, слава богу, очень, очень далеко отсюда.

Екатерина Долгорукова внимательно слушала мужа. Она старалась быть ему не только пылкой возлюбленной, но и верной соратницей. В глубине души княгиня терпеть не могла этих ужасных войн, этих хитросплетений политических ребусов – но она была супругой великого императора, а значит, ей следовало учиться быть настоящей императрицей. Этой науки не преподавали в Смольном институте, так что все приходилось постигать своим умом. И она постигала, не зная устали, старалась помочь советом любимому, невзирая на косые взгляды великих князей и ропот членов Государственного Совета.

– Спустя десять лет Гранта на посту президента республики сменил некто Ван Хорн, крупный местный землевладелец из удачливых золотодобытчиков. Через год он совершил государственный переворот, объявив себя пожизненным диктатором Калифорнии. Пять лет назад его свергли, и новым президентом был избран генерал Джон Бэзил Турчин или, как звали его некогда здесь, Иван Васильевич Турчанинов. Ныне страна поделена фактически на два лагеря: республиканцев и ванхорнистов. Дабы прекратить смуту и дать стране закон и порядок, Иван Васильевич просит меня установить российский протекторат над республикой Калифорния.

– Что же ты думаешь ему ответить? – увлеченная перипетиями удивительной судьбы соотечественника, негромко спросила Долгорукова-Юрьевская.

– Пока не знаю, – император сложил исписанный каллиграфическим почерком листок, спрятал его в карман и неспешно подошел к окну.

За стеклом тихо падал снег, заметая Дворцовую площадь с одиноким, как перст, Александрийским столпом.

– Одиночество – удел государей, – прошептал император, глядя, как стоит недвижимо на холодном ветру памятник его блистательному дяде. Природа, кажется, и знать не хотела, что зима уже кончилась и наступила весна. Снег падал и падал, струясь у самой земли быстрой поземкой.

– Такие решения не принимают наобум Лазаря, – Александр II повернулся к жене и вновь, точно ночной морок, увидел перед собой образ княжны Долгоруковой – генеральши Альбединской. Как странно, когда-то они расстались именно здесь, в этом самом кабинете… – Вечером на Государственном Совете я оглашу просьбу его превосходительства президента Калифорнии. А сейчас извини, я должен ехать в Михайловский манеж, там скоро будет торжественный развод войск, я обязан присутствовать. Эта традиция заведена еще покойным дедом…

– Александр, тебе б не следовало туда ехать, – покачала головой княгиня Долгорукова-Юрьевская.

– Ну что ты, дорогая?

– Ты же знаешь, в городе неспокойно. Вот и Лорис-Мели-ков говорит, что еще не всех бомбистов-злоумышленников удалось изловить.

– Ну да, конечно, «Народная воля»! Но, видишь ли, милая, если сегодня я отменю развод, эти мерзавцы: смогут с полным основанием утверждать, что им удалось запугать и поставить на колени российского императора! А сие никак невозможно! – Он подошел к любимой женщине и поцеловал ее в обе щеки. – К тому же нынче мой племянник, великий князь Дмитрий Константинович, должен представляться мне в качестве ординарца. Не могу же я обмануть ожидания мальчика! Не волнуйся, я туда и обратно. Господь на нашей стороне. Он не раз уже хранил меня от всяческих негодяев и безумцев. Вот увидишь, милая, все будет хорошо.

Император вышел из кабинета, еще раз поцеловав ее на прощанье. Она осталась. В каком-то непонятном опустошении княгиня смотрела в окно, как отъезжают от дворца тяжелые, с бронированным коробом сани, как рысью скачет за ними шестерка конвойных казаков терской сотни. Она стояла и смотрела им вслед, даже тогда, когда эскорт пропал из виду, и быстрая поземка замела следы экипажа и всадников. Екатерина Михайловна и сама не могла бы сейчас ответить, о чем она думает: о человеческой судьбе ли, о тех ли странных путях, которыми следует всякий, ходящий под Богом.

Отдаленный раскат грома прервал ее размышления. Княгиня Долгорукова прислушалась. Неужели гроза? Господи, пусть это будет гроза!

Новый раскат грохнул вдалеке. Ну гроза же, гроза!..

– Государя убили! – волною неслось по улицам Санкт-Петербурга. – Убили-и-и-и!!!.

– Гроза… – падая без чувств, прошептала Долгорукова.

* * *

– …Согласно устоявшейся исторической легенде, незадолго перед смертью президент Джон Бэзил Турчин просил у России взять Калифорнию под свой протекторат, – устало повествовал учитель истории.

Ночи здесь, на Аляске, длинные и темные, особенно зимой, когда ни свет ни заря нужно вылезать из-под теплых одеял и идти на работу. Конечно, дети с радостью бы узнали, что учитель сказался в нетях – но многие из них приехали издалека на снегоходах, и следовало уважать их тягу к знаниям. К тому же гимназия числилась лучшей во всей Аляскинской губернии, и это накладывало серьезную ответственность.

– Никаких подтверждений тому в бумагах Александра II Освободителя обнаружено не было. Однако же в пользу этой версии есть свидетельство в мемуарах бывшего премьер-министра графа Лорис-Меликова и записках князя Георгия Александровича Долгорукова-Юрьевского. Правда, он говорит об этом со слов матери.

Как бы то ни было, вскоре после смерти Джона Турчина гражданская война в Калифорнии достигла своего апогея, и республика превратилась в настоящую язву на теле континента. В свою очередь, это заставило соседние державы вмешаться в кровавую бойню, что и привело в конечном результате к разделу Калифорнии между Мексикой, вернувшей себе некогда отторгнутые территории, Канадой и Северо-Американскими Соединенными Штатами, получившими в свое распоряжение небольшую часть Тихоокеанского побережья с Порт-Линкольном…

Учитель замолчал, углубляясь в изучение рассыпного строя оценок в журнале.

– Так, а что было на остальной части Североамериканских Соединенных Штатов, расскажет… – он остановил карандаш напротив фамилии, – Игнатьев.

Поднявшийся из-за парты ученик слыл в классе сердцеедом-красавчиком – что, впрочем, не мешало ему проявлять известную сообразительность и прилежность в учебе.

– Победа конфедератов была предопределена, – с тоской в голосе отвечал испытуемый. – Здесь сказалась высокая идейная сплоченность южан и значительно лучшая военная подготовка, а также – бесперебойное снабжение, организованное Англией и Францией. Плюс к этому надо отметить, что министры президента Бьюкенена, правившего до Линкольна, сделали все возможное, чтобы обеспечить победу южан. Так, к примеру, армия по приказу командующего, генерала Скотта, была рассредоточена мелкими гарнизонами на Дальнем Западе вместо того, чтобы быть посланной на юг…

Учитель покачал головой:

– Быть сосредоточенной на границах южных штатов.

– … А министр финансов Кобб буквально опустошил государственную казну, переведя все деньги в южные банки, – продолжал ученик. – Кроме того, по приказу военного министра Флойда в южных штатах было складировано около полумиллиона ружей Шарпса, попавших в руки повстанцев в первые же дни войны.

– Хорошо, – подтвердил учитель. – А что было после войны?

Игнатьев набрал полную грудь воздуха, выдохнул и продолжил отвечать вызубренный урок.

– Одним из главных условий военных поставок конфедератам англичане выдвинули предоставление рабам определенных прав. В первую очередь англичане боролись с работорговлей, а уж потом думали о неграх.

– Игнатьев, не говори ерунды, – поморщился учитель. – Понятное дело, что более всего англичан тревожила не работорговля, и уж конечно, не судьба этих самых негров, а индустриальная мощь северных штатов, год от года растущая и уже составляющая конкуренцию промышленности Британии. После убедительной победы южан Англия получила широкий доступ к американским заводам, материальным ресурсам и рынкам сбыта. Конечно же, им понадобились миллионы рабочих рук, максимально дешевых, но все же имеющих стимул работать и зарабатывать на жизнь себе и своей семье. Зарабатывать на жизнь – и, следовательно, тратить заработанное. Рабы же, как мы помним, были неотторжимой собственностью хозяев, что в разы уменьшало как северо-американский рынок сбыта, так и возможность наращивать здесь производственные мощности. Таким образом, вчерашние невольники обрели возможность покупать за свои деньги похлебку, которую прежде им бесплатно выдавали хозяева.

Закончив эту тираду, историк поглядел на сонные лица учеников, силящихся укрыться за партами, точно в окопах.

– Какие же права были предоставлены рабам, о судьбе которых, по твоим словам, наконец-то позаботилась Англия?

– Ну, им было предоставлено право выкупа или же бесплатного отпуска на волю после семи лет работы…

Учитель глядел на класс рассеянным взглядом, не вслушиваясь в то, что говорит ученик. В целом, какая разница, как они обрели полную свободу и равенство в правах? Со временем так исторически сложилось.

В классе было тепло, и его самого неумолимо клонило в сон. Гимназия Альбединской была старейшей в Форт-Россе. Построенное супругой первого губернатора Аляски, генерала от кавалерии Альбединского, здание по сей день впечатляло монументальным величием, свойственным не столько учебным заведениям, сколько дворцам. Говорили даже, что ученики, оставленные после уроков, видели на фоне заснеженных окон коридора строгую даму с веером, в сказочном старинном платье – точь-в-точь как на портрете, украшавшем мраморный актовый зал.

Сама устроительница и попечительница гимназии хотела, правда, назвать свое детище в честь Джона Бэзила Турчина, однако это название не прижилось.

– …Таким образом, в Вирджинии и Кентукки возникли новые очаги волнения…

– Ладно, хватит, садитесь, хорошо, – перебил учитель. – О восстаниях 1894 и 1914 годов мы поговорим на следующем уроке. Как и о марксистской революции 1917 года в Нью-Йорке. – Преподаватель кинул взгляд на часы, мерно тикавшие аккурат под официальным портретом императора Николая III в форме лейб-гвардии Аляскинского сводно-егерского полка. – Сейчас будет звонок, можете начинать собираться.

– Александр Николаевич, можно вопрос? – севший было Игнатьев потянул руку вверх.

– Да, слушаю вас.

– А вот скажите пожалуйста, что было бы, если бы вдруг победили северяне?

Александр Николаевич снял очки, аккуратно сложил их на пухлом учебнике истории континента, провел рукой по бакенбардам, недавно снова вошедшим в моду, и проговорил – назидательно и чуть насмешливо:

– Видите ли, Игнатьев, во-первых, истории в сослагательном наклонении не существует. А во-вторых, как мы уже установили, для такой победы не было ни малейших исторических предпосылок.

Павел Николаев

Запад-Восток

1 сентября 1945 года

Уже шесть лет война окутывала почти весь мир, и не было ей конца…

Маленький катер, покачиваясь на волнах, направлялся к ударному авианосцу ВМФ США «Шангри-Ла». В темноте слышатся голоса моряков:

– Принять швартовы!

– Кого везем, букашки?

– Новоиспеченных летунов!

– Ого!

– Ага!

Дальше все стихло, катер приглушил двигатель и пристал к авианосцу. Вниз подали трап.

– Осторожней, воробьи! Смотрите, не поскользнитесь!

По трапу стали подниматься двое человек. Их встречали радостным улюлюканьем и похлопыванием по плечу. Верхняя палуба корабля была озарена светом прожекторов, откуда-то сбоку послышались звуки фокстрота. Словно в жилы корабля влилась новая кровь, и он весь ожил, показывая все своу радушие и гостеприимство.

– Слышишь, Билли, а мне тут нравится!

Билли – это зеленоглазый парень из Кентукки, недавно окончивший летную школу ВМФ. А теперь он стоит на средней палубе авианосца «Шангри-Ла» и слушает впечатления от прибытия на корабль своего закадычного приятеля Гарри Сильвиуса, кареглазого брюнета с темными бровями, сросшимися на переносице.

Ах да, мы забыли фамилию Билла. Его фамилия, она же и позывной – Дарт.

Оба приятеля попали в одну эскадрилью – и теперь, теребя в руках свои направления на службу, принялись разыскивать VBF-8.[114] Билли остановил мимо проходящего матроса.

– Прости, приятель, а где тут восьмая истребительная?

– Вам нужна восьмая истребительная?

– Да, мы переведены туда.

– Вам надо на одну палубу ниже, пройдете по коридору и налево.

– Спасибо!

– Нет проблем, добро пожаловать в сказочную страну Шангри-Ла.[115]

Воспользовавшись советом моряка, вскоре Билл и Гарри оказались перед командиром VBF-8 капитаном Генри Стивенсоном. Мужчина лет тридцати, явно поведавший не один бой и имеющий на счету несколько сбитых японских самолетов, был хорошо выбрит, носил короткую прическу, а его лицо украшал длинный шрам. Словом, выглядел истинным воякой – настоящим летчиком палубной авиации.

– Значит, окончили ускоренный курс летной школы ВМФ в Майами Опа-Лока на истребителе «Корсар»,[116] – перелистывал капитан дела молодых пилотов.

– Так точно, сэр!!! – хором выпалили оба парня.

– Хорошо, что на «Корсарах», именно на них вам и предстоит воевать против косоглазых. Но плохо, что ускоренный. – Капитан обратился к матросу, что был при нем в качестве ординарца: – Бенкинс!

В каюту капитана Стивенсона вбежал матрос.

– Позови Шефа!

Ординарец исчез в коридоре так же быстро, как и появился.

– Значит, окончили летную школу старины Мак-Милана? Билл и Гарри переглянулись.

– Да, сэр!

– Ладно, расслабьтесь, это вам не учебка. Среди своих зовите меня просто «кэп». Я думаю, объяснил понятно.

– Ясно, Кэп!

В каюту зашел коренастый лейтенант с трехдневной давности щетиной. Он небрежно козырнул двумя пальцами капитану.

– Кэп.

– Шеф, вот эти парни прибыли к нам в качестве пополнения. Сейчас отведешь их в каюту Лиса и Бонни, а завтра с утра будешь отрабатывать с пополнением взлет-посадку на наше корыто.

– Ясно, Кэп.

Шеф оценил парней взглядом и кивком пригласил последовать за ним.

Парни пристроились «на шесть часов»[117] к Шефу, следуя по коридору авианосца за его широкой спиной. Вдруг Шеф остановился.

– Вот ваша каюта, располагайтесь.

Билли и Гарри прошли в каюту, где было две койки, столько же шкафчиков и тумбочек, а ближе к стене стоял стол.

– Меня зовут Стив Боуи, но друзья кличут Шеф. Пилот протянул парням свою большую лапищу.

Билл и Гарри по очереди пожали руку лейтенанту Боуи и представились.

– Поздравляю, парни, вы попали в ряды «Чертовых висельников»!

Когда коренастый лейтенант ушел, Билли и Гарри начали обживать новое место. Гарри сразу же повесил на стенку рядышком с собой фотографию своей любимой итальяночки Паулы. Девушка была такой же жгучей брюнеткой, как и сам Гарри.

– Когда закончится война, я приеду к своей Пауле, открою бизнес, и мы нарожаем кучу маленьких пострелят.

– Гарри, ты мне уже раз сотый об этом рассказываешь, – с улыбкой ответил Билли.

Парни расстелили койки. Пора спать, на часах уже полночь. Но ни тому, ни другому спать не хотелось. Оба молодых пилота были возбуждены происходящим. Ведь они не в учебной части, а на борту авианосца, который в составе огромного флота вторжения движется в сторону Японии. Тело колотит от одной мысли, что скоро придется стрелять по врагу и самому плясать в прицеле чертовых «Зеро».[118] Воображение уже рисовало картины предстоящих воздушных битв и штурмовок наземных целей. Плюются огнем пулеметы, выпуская на волю сотни светлячков, готовых уничтожить противника, кто бы он ни был и где бы он ни был…

Внезапно Гарри громко зевает, и, сорвавшись в штопор, падает в сон. Зевота – заразная штука, скоро и Билл, следуя примеру друга, засыпает, слегка посвистывая.

Утро 2 сентября 1945 года

– Выдерживай глиссаду, «Гобой-два»! Слишком резко! На повторный круг!

Шеф – большая коренастая авианянька – занимался с молодыми пилотами. Как выяснилось, таковых было достаточно. Еще шесть парней прибыли в восьмую эскадрилью за два дня до Билли и Гарри, и теперь около авианосца крутился десяток «Корсаров», отрабатывая приумы посадки на палубу. Делая заход за заходом. Чуть-чуть касаясь палубы и снова на круг. Шеф находился на палубе, и по радио отдавал указания пилотам:

– Ну, как новички? – спросил подошедший капитан.

– Те двое, которые вчера прибыли?

– Да.

– Нормально. Гарри пока резковат, к Биллу претензий нет.

– Пускай сделают еще один круг и на посадку.

– О'кей, Кэп.

Мимо, над самой палубой пронесся «Корсар», оглушая грохотом своего могучего двигателя.

– Отлично, «Гобой-шесть»! Еще кружок!

Кэп стал спиной к Шефу и закурил «Лаки Страйк».

– Как думаешь, парни справятся с работой?

– Думаю, справятся, – Шеф задумался на минуту, – косоглазые уже не те, что в сорок втором. Правда, из десяти парней, что в воздухе, семеро окончили ускоренный курс. Надеюсь, им не придется драться со «Старыми тиграми».[119]

Один из «Корсаров» взял слишком низко и чуть было не задел палубу. Реплика Шефа не заставила себя ждать:

– «Гобой-три»! О чем задумался? Может, захотелось попасть в рай вне очереди?!! – Шеф обернулся к Кэпу: – Вот идиот!

– Я помню, как мы с тобой, Стив, чуть не расколотили свои самолеты, когда отрабатывали посадку.

Боевые друзья расхохотались.

– Всем «Гобоям» вернуться на базу! Повторяю, «Гобоям» на посадку!

«Корсары» восьмой эскадрильи один за другим сели на палубу авианосца.

Обед начался точно по расписанию. Летчики восьмой эскадрильи расселись в столовой и после молитвы и дружного «аминь» принялись уплетать «усиленный рацион пилотов ВМФ США».

После обеда, когда брюхо набито, наступило время отдыха, которое пилоты коротали в разговорах о девчонках, о пьянке и о боях. Шеф оглядел пополнение.

– Послушайте, парни, пару советов…

Толпа молодых пилотов тут же окружила Стива.

– Запомните, что японец это дерзкий и фанатичный противник. Его козырь – прежде всего нападение. Отсюда вывод—бейте первыми. Япошку можно сбить, опередив его удар, заставив его обороняться. Если проморгаете атаку косоглазого, вы – покойники. Если он сел к вам на хвост – только в пике, иначе одним мертвецом будет больше.

Шеф оглядел слушателей и продолжил:

– Не пытайтесь дотянуть на японца в вираже, это бесполезно. Их машины маневреннее наших «Корсаров». Лучше сделать еще пару заходов…

В кают-компанию зашул капитан Стивенсон.

– Кэп!

Все, кто сидел, вскочили, приветствуя своего командира.

– Ну что, Шеф, опять молодежь пугаешь?

– Да так… рассказываю о веселых прогулках с японскими мальчишками.

– Не слушайте его! Сейчас не сорок второй, японцы уже не те. Билл повторил вслух слова командира.

– Сейчас не сорок второй…

– Вот именно, Билл, – Кэп тронул за плечо Гарри и Билла. – Парни, за мной.

– В общем, так, парни: с завтрашнего дня начнем патрулирование над нашей «Непобедимой Армадой». Билл, пойдешь ведомым к «Шефу», а ты, Гарри, будешь летать в звене Дилана, прикроешь старому коту зад.

– Есть, Кэп!

– Если нет вопросов – свободны.

План операции «Олимпик» заключался в крупномасштабной высадке морской пехоты США на юге острова Кюсю, после чего на плацдарм должны были выгрузиться армейские дивизии. Операция планировалась на ноябрь 1945 года, но из-за событий в Европе ее было решено ускорить. В свежеперекроен-ном плане высадка была назначена на 11 сентября 1945 года.

Суть плана состояла в следующем. Тихоокеанский флот США должен был собрать крупную армаду вторжения – так называемое «100-е оперативное соединение». После сбора всех боеспособных судов соединение подходило к берегам острова Кюсю, разделившись на две тактических группы – 101-ю и 102-ю. 101-я группа, куда входили десантные корабли, транспорты, крейсеры и эсминцы, должна была устремиться к побережью острова Кюсю для высадки десанта. 102-я группа – авианосцы, линкоры, зенитно-противолодочный кордон из множества эсминцев и суда снабжения – оставалась на некотором удалении от побережья. Палубная авиация этой группы поднималась в воздух для завоевания господства над местами высадки десанта. Она должна была прикрыть 101-ю группу от воздушного нападения (предполагалось, что «Флот вторжения» будут атаковать тысячи камикадзе), подавить огневые точки и нарушить коммуникации наземных частей японцев. То есть для авиации предполагалось много работы.

Местом для высадки десанта были выбраны три пункта на южном побережье Кюсю, получившие кодовые названия «Бродвей», «Манхэттен» и «Уолл-Стрит». После окончательного закрепления десантников в местах высадки предполагалось расширить плацдарм, соединив все три участка в единое целое.

В воздушной фазе операции с авианосцев 102-й группы поднималась первая волна истребителей и ударных самолетов, чтобы нанести первый удар по побережью и захватить господство в воздухе. Вслед за ней поднималась в воздух вторая волна истребителей с задачей закрепить успех первой и прикрывать зоны высадки до подхода третьей волны самолетов.

Морская фаза начиналась ровно в час ночи 11 сентября, когда 101-я группа «Флота вторжения» должна была начать выдвижение десантных судов и боевых кораблей непосредственной поддержки к местам высадки. Десант требовалось осуществить сразу же после налета первой волны самолетов 102-й группы. В первой десантной волне шли самые опытные ветераны, вдосталь повоевавшие на просторах Тихого океана, а также сапуры, от которых требовалось расчистить берег и прибрежную полосу и обеспечить безопасность высадки второй волны. Во второй волне прибывали менее опытные солдаты, чьей задачей было расширения плацдарма в глубь вражеской территории. С третьей волной высаживалась тяжелая техника.

План утвердили к исполнению.

6 сентября 1945 года. Патруль воздушного пространства: четверка F4U-1C[120] из VBF-8. Ведущий звена – лейтенант Стив «Шеф» Боуи

Грохот мотора «Корсара» мог оглушить кого угодно, но не пилота, управлявшего этим грозным «бойцовым псом». Внутри кабины рокот двигателя превращался в спокойное мурлыкание домашней кошки. Патрулирование проходило на редкость спокойно.

– Ни одного японца на горизонте, – пожаловался кто-то по рации.

– Да уж, – ответил другой пилот.

Тут в диалог влез Шеф.

– А ну, прекратить болтать, парни! Подтянуть строй! Четверка «Корсаров» выровняла строй.

– Да, что-то давно мы не видели косоглазых, – пробормотал Шеф себе под нос. – Наверное наделали себе кучу самолетов-смертников и ждут часа нашего наступления на острова. Но мы еще посмотрим, кто кого…

Стив посмотрел в сторону. Внизу, словно огромное стадо китов всех мастей и размеров, по волнам скользил «Флот вторжения». Никогда мир еще не видел столько кораблей в едином строю, напоминавшем боевой порядок таборитов. По периметру держались эсминцы боевого охранения, внутри двумя линиями двигались линкоры и крейсера. В середине порядка находились авианосцы и транспортные суда. Казалось, ничто не сможет остановить этого железного монстра, ощетинившегося огромным количеством стволов – от пулеметов пятидесятого калибра до орудий линкоров. Монстр был готов в любой момент поднять в воздух тучу злых металлических насекомых, которые уже не раз доказывали, что могут пустить ко дну любой корабль, даже самый могучий из всех, что когда-либо появлялись на океанских просторах.

Вдруг зашипела рация. Знакомый Шефу еще по Гуадалканалу голос сипло произнес:

– Это «Росомахи»[121] Фербса! У нас заканчивается топливо, идем на посадку.

– Вас понял!

Невдалеке от звена Шефа стала снижаться вниз четверка F8 «Биркэт» из VF-19[122] – ребята его старого знакомого Уилла Флеминга. И Стив, и Уилл открыли свои боевые счета в один день, прикрывая друг другу спины от атак «Зеро» в небе над Тулаги. А теперь вот вновь встретились.

На замену «Биркэтам» с палубы какого-то авианосца стартовали четыре «Хэллкэта».[123] Это был так называемый «конвейер Сойера», заключавшийся в том, чтобы над группировкой судов все время находилось равное количество самолетов. Например, сейчас на патрулировании было шесть звеньев истребителей. Несколько звеньев разных эскадрилий прочесывали воздушное пространство, и когда у одной из четверок начинало заканчиваться топливо, его меняло следующее звено. И так по кругу.

Шеф глянул на счетчик топлива.

– Парни, мы следующие на посадку.

В наушниках только послышался звук зевка.

Прошла минута, потом вторая, Биллу показалось, что время течет так медленно, что до посадки осталось еще целая вечность. Вперуди маячила туша самолета Шефа. Стив сидел и оглядывал горизонт, а все остальные должны были следовать вслед за ним, приковав свой взгляд к ведущему. И так круг за кругом, виток за витком вокруг. В общем, довольно простое занятие.

Внезапно на связь вышул радист с эсминца боевого охранения «Ред Булл»:

– Парни, к вам на девять часов приближается одиночная цель! Попытайтесь перехватить «бандита»![124]

– Ясно, идем на перехват!

Моторы «Корсаров» надсадно взвыли, и четверка заложила вираж влево.

Ровно через три часа. Авианосец «Шангри-Ла»

Все четверо пилотов, участвовавших в патруле, сидели за столом в кают-компании. Рядом стояли командир эскадрильи капитан Стивенсон и офицер разведки флота майор Пол Бернс, только что прибывший на авианосец «Шангри-Ла».

– Так вы утверждаете, что не смогли догнать этот самолет? – вновь повторил свой вопрос разведчик.

– Нет, я этого не утверждаю, – невозмутимо ответил Шеф.

– А что тогда?

– Я и мои пилоты догнали бы его, и скорее всего сбили бы – если б не одно «но».

В каюте повисла тишина. После паузы Шеф продолжил:

– У нас банально закончилось топливо.

Офицер разведки понимающе кивнул и продолжил задавать вопросы.

– Вы утверждали, что самолет был с незнакомым для вас силуэтом?

– Да. Таких я еще не встречал.

Стив оглядел стену каюты, увешанную силуэтами японских самолетов – от допотопных бипланов до самых последних, что встречались в боях американцам.

– Он больше похож на наши «Митчеллы».[125] То же двойное хвостовое оперение, звездообразные двигатели.

– Какие опознавательные знаки нес самолут?

Тут уж даже невозмутимость Шефа прошла. Стиву показалось, что майор проверяет его на вменяемость.

– «Фрикадельки»,[126] что же еще! Разведчик поморщился и вновь задал вопрос.

– Опишите действия противника.

– «Бандит» шел повыше нас на четыре тысячи футов и наверняка заметил нас еще издалека. Вначале развернулся к нам своим правым бортом, а когда мы почти забрались на его высоту, он повернулся к нам задом и стал удирать. Скорость у него была приличной, а у нас топливо осталось только на посадку.

Майор вздохнул и с минуту помолчал.

– Хорошо, лейтенант. Думаю, вам больше нечего мне рассказать, вы и ваше звено свободны.

– Есть, сэр.

* * *

Летчики разбрелись по каютам. Зашул в свою каюту и Билл Дарт. В каюте на своей койке валялся Гарри и, как только Билл зашел, принялся расспрашивать его.

– Что случилось? Почему вас четверых допрашивал майор из разведки флота?

– Не нас, а Шефа. Сегодня мы повстречали японского разведчика.

От такой новости Гарри, подпрыгнув, уселся на койку. Билл взял бутылку с водой и отхлебнул немного.

– Да это же здорово! – взвизгнул Гарри.

– Да, только мы его не догнали и не сбили. Гарри схватился за голову.

– И еще он был неизвестного типа – похож на наш В-25.

– Ясно. Прошляпили разведчика.

– Угу.

По коридору послышалась команда.

– Третье звено на патрулирование!

Гарри вскочил, словно ошпаренный, облачаясь в летный костюм.

– Ну, мне пора, не скучай тут без меня. Обещаю, – Гарри поднял правую ладонь вверх и закрыл глаза, – посбивать всех джаповских разведчиков, которые попадутся мне на пути!

Оба приятеля улыбнулись незатейливой шутке, и Гарри прошмыгнул в коридор.

– Чертов забияка! – еще раз улыбнулся Билл.

Линкор «Миссури»

Пол Бернс уже два года как работал во флотской разведке и мало чему удивлялся. Но сегодня тень сомнения поселилась в его душе. Пол сидел за своим письменным столом, где кучей громоздились бумаги, схемы, шифровки и еще целая кипа разных рапортов и донесений.

В дверь каюты постучали.

– Да-да, войдите.

– Это я, – в каюту зашул Боб Брокман, специалист отдела радиоразведки.

Боб присел на стул.

– Что случилось, Пол?

– Сегодня наш «Флот вторжения» был обнаружен самолетом противника.

– Жалко. А я-то думал, что такую огромную амебу сверху заметить невозможно, – усмехнулся Брокман.

– Вопрос тут в другом. Самолет япошек нам неизвестен.

– И что? У них парк техники довольно пестр.

– Ладно, но за прошедшие четыре дня мы потеряли несколько разведчиков B-29. Их всех сбили!

Билл с минуту молчал, переваривая ситуацию.

– Так вот, что скажешь ты – не было ли чего странного в радиоэфире японцев?

– С учетом того, что японцы вообще странный народ, не такие, как все…

– Ближе к делу! – перебил Боба Пол.

– В общем, как ты знаешь, еще с июня их шифры сменились на новые. Причум каждую неделю они меняют кодировку, иногда вообще пускают в эфир всякую неразбериху. Нашим де-шифровальщикам пришлось попотеть, но выяснить что-то стоящее так и не удалось. Хотя радиоэфир у противника достаточно оживлен…

Боб покосился на дверь в каюту.

– И если уж говорить начистоту, – понизив голос, добавил он, – то я думаю, что здесь нам дадут по зубам. Кюсю – это не Иводзима и не Окинава, черт побери!

Пол вздохнул.

– Хуже всего то, что, как я подозреваю, ко всем маневрам противника причастны наши европейские друзья…

И он стал излагать свои догадки Бобу.

7 сентября 1945 года. 11:23 по токийскому времени

Разведчик B-29 находится над Кюсю. Экипаж неспокоен: за последнюю неделю потери разведывательных машин сильно возросли. А ведь одиночная «Сверхкрепость» бороздит небо Японии без всякого прикрытия!

– Чертовы штабисты, не могли нам даже парочки «Мустангов» выделить! – пробурчал один из стрелков.

– Это точно, надо было их с собой взять, посмотреть на здешние красоты!

– Сейчас слетаем до цели и сразу обратно.

Но хрупкое спокойствие тут же нарушил задний стрелок.

– «Бандиты»! На пять часов! Ниже!

К туше небесного левиафана мчалась стайка из четырех перехватчиков. Их скорость поражала воображение. Капитан почти машинально развернул самолут в направлении Окинавы, продолжая внимательно глядеть на врагов. Но ничто уже не могло помочь ни машине, ни экипажу. Последнее, что услышали от разведчика в эфире, были слова: «Это 358-й «Крошка Салли». Нас атакуют перехва…»

11 сентября 1945 года. 06:00 утра по токийскому времени. День начала операции «Олимпик»

Речь президента Трумэна по радио:

– Солдаты и матросы!..

– Первая волна только что взлетела, готовьте вторую…

– Ваша задача – захват полного господства в воздухе и удержание его…

– Сегодня тот день, когда вся Америка смотрит на вас…

– Первое звено на взлет!..

– Мы верим в ваши силы и в ваш боевой дух…

– Приготовиться к взлету второму звену!..

На палубу авианосца «Шангри-Ла» один за другим возносились пушечные «Корсары» второго звена восьмой эскадрильи. Билл грузно дышал, пульс тяжело отдавался в висках. Дарт шел к своему «Корсару», и каждый шаг становился все тяжелее и тяжелее, словно ноги наливались свинцом. Вот летчик залез в кабину. Взгляд рыщет по приборам, автоматически проверяя показатели. Заработал подъемник. Яркое солнце ослепило пилота.

– Да хранит вас Бог!

Впереди, шумя мотором, готовился стартовать самолет Шефа.

– Разложить крыло!

Истребитель, похожий на огромную птицу, раскинул могучие крылья, показывая всем своим видом готовность взлететь по желанию человека, который сейчас сидел в кабине и дрожал. Дрожь возникала от одной мысли о возможности умереть. Техники ещу раз проверили агрегаты самолута, подвесили под брюхо два дополнительных топливных бака. С помощью пиропатрона завелся двигатель и, громыхая всеми своими лошадиными силами, быстро разгонял вращающийся винт.

Билл оглянулся по сторонам и увидел потрясающую картину. Авианосцы напоминали огромные плавучие ульи. Большие железные пчелы вылезали из недр своих жилищ, как пару минут вылез назад «Корсар» Дарта; приведя себя в порядок, они поднимались в воздух, где собирались в большой рой. В такие минуты даже самый последний штабной писарь понимает, что он что-то значит, что он является неотъемлемой частью отлаженного, как швейцарские часы, механизма – могучего флота. Не говоря уже о пилоте истребителя, которому предстоит много пережить в этот день. Пережить, прочувствовать и передумать, хотя решение в бою всегда будет только одно – нажать гашетку в нужный момент.

Главный техник поднял большой палец правой руки вверх, показывая, что все в порядке и можно взлетать. Вот стартовал самолет Шефа. Билл дернулся с места в следующую же секунду. Короткий пробег по взлетной палубе – и, мгновенно потеряв опору, «Корсар» уже летит над водой. Кажется, сейчас истребитель заденет волны; но вот он выравнивается и поднимается вслед за ведущим. Шасси с характерным звуком убираются в крылья. Билл закрывает фонарь кабины. Голос Шефа в наушниках, словно успокоительное, дарует уверенность в себе.

– Дарт, не отставай.

– На крыле.

– Третье звено на взлет!

Словно огромная туча москитов, приближалась к берегу японского острова Кюсю первая волна истребителей-бомбардировщиков. В передовом отряде шло 124 «Корсара» с бомбами и ракетами под крыльями, над ними грозно реяли 86 «Хэллкэтов» прикрытия. Америка могла торжествовать: похоже, это будет последний месяц войны с Японией, вторжения уже не остановить.

Их ударная группа должна первой сбросить свой смертоносный груз на побережье «Бродвей». Внизу, рассекая воду на полном ходу мчались несколько сотен десантных кораблей. За ними в отделении двигались эсминцы, крейсера и большие десантные корабли. Их время еще не пришло. Пока надо дать дорогу первой волне морских пехотинцев.

Еще с утра флот вторжения был атакован несколькими японскими субмаринами, но ущерб, нанесенный врагом, оказался незначителен. Так что вперед и только вперед!

Правда, японцам удалось ослепить американские корабельные радары. Еще ночью скоростные одиночные бомбардировщики принялись разбрасывать ленты фольги, которые буквально сводили с ума радиолокационную технику. Было трудно определить, где японцы кинут в бой свои основные силы, однако все понимали одно – драка начнется именно сегодня. Многие молодые пилоты приготовились открыть свои «счета смерти».

– Что же может быть лучше, чем поджарить какого-нибудь япошку в его бумажном «Зеро»…[127]

– Косоглазые сами лезут в прицел…

– Пару очередей – и «бум»…

Каждый пилот слышал такие речи от бывалых летунов ВМФ. «Сейчас не сорок второй, японцы уже не те…» «Если кто-то смог, значит, смогу и я…»

Это были последние мысли нескольких парней, сидевших в «Хэллкэтах» и «Корсарах». В том числе и ведущего ударной группы полковника Бэкли. Очередь двадцатимиллиметровых снарядов разворотила его самолут. Под сотню истребителей на большой скорости пронзили общий боевой порядок американцев. «Хэллкэты» не успели ничего предпринять, так как были сами атакованы.

Первая атака длилась всего несколько секунд – а с неба, изрыгая из разорванных корпусов пламя и клубы дыма, уже падало два десятка американских самолутов. Остальные бросились в разные стороны.

Одно из звеньев «Хэллкэтов» свечками ушло вверх, набирая жизненно необходимую высоту. Но смерть оказалась быстрее. Седая старуха осыпала пилотов с их крылатыми машинами веером снарядов. Японцы уже кружили вверху, словно стервятники, бросаясь на смельчаков, пытавшихся выбраться из этого ада и дать отпор. Но инициатива была уже потеряна. Американцы из охотничьих псов превратились в избиваемых щенков. Такого сопротивления со стороны японцев они не ожидали. Новые самолеты врага ничем не уступали самым последним модификациям «Корсаров» и «Хэллкэтов», а в некоторых отношениях даже превосходили их.

Вскоре у большинства уцелевших американских пилотов не осталось на уме ничего, кроме бегства.

– Лети, детка, лети!!!

Но противник был быстр. Тут и там он успевал догнать и расстрелять удирающие американские самолеты. От полного уничтожения первую волну спасло лишь то, что к месту сражения подошла вторая волна – из еще трехсот «Корсаров». Бой развернулся с новой силой: американцы успели набрать высоту и уравняли шансы с японцами. Но, к сожалению пилотов палубной авиации, их построение из трех сотен самолетов оказалось слишком уж заметно, и японцы успели оттянуть бой в сторону берега.

– Скоро у них закончится топливо!

Это было не бегство, а вынужденная мера. Японцы стали выходить из боя с набором высоты.

– Преследовать этих ублюдков и перестрелять всех! – хрипя горлом, прорычал в эфир полковник Буш, ведущий второй волны «Корсаров».

– Справа и выше нас еще одна группа вражеских истребителей!

– Черт побери!

– Нас атакуют…

– Мэйдэй![128] Мэйдэй! Я подбит!..

– Не так быстро! Уходим на боевой!..

– Том! Прикрой меня!..

– «Фокстрот три», ты дымишь!..

Все это, находясь в радиорубке линкора «Миссури», прекрасно слышал командующий высадкой генерал Дуглас Макартур.

– Черт побери! – Он схватился за микрофон. – Приказываю поднять в воздух дополнительные истребители! И согнать к чертям с неба этих япошек! Не хватало, чтобы высадку на «Бродвей» сорвала пара сотен японских истребителей!

– Есть, сэр!

– Генерал! – дежурный радист, совсем молодой парень, привлек к себе внимание командующего. – Генерал, ударные группы, направляющиеся к «Манхэттену» и к «Уолл-стрит», тоже атакованы крупными группами истребителей противника!

– Матерь божья! Поднимайте в воздух все исправные самолеты!

– Но, сэр, если мы кинем в бой все свои самолеты, то как отразим атаку японских летчиков-смертников?

Макартур быстро прокрутил в голове различные варианты развития событий. Японцы уже не раз пытались выманивать основные силы американцев под удар своих смертников – и всегда их особенно интересовали авианосцы.

– Оставьте при флоте минимум истребителей прикрытия. Все остальные – поднять! Нам нужно господство в воздухе.

– Есть, сэр!

Битва продолжалась, в нее вливались все новые и новые силы. Если для японцев численность противника не была таким уж секретом, то для американцев количество машин, введенных в бой врагом, оказалось большим сюрпризом.

Небо еще не видело сражений, в которых участвовало бы несколько тысяч самолетов с обеих сторон. Все смешалось в воздухе – японское восходящее солнце и белые звезды американцев. Мало у кого оставалась надежда вернуться из этого ада домой.

Билл, как приклеенный, держался на хвосте у Шефа. Стив Боуи был отличным воздушным бойцом, который даже из такого неуклюжего истребителя, как «Корсар», мог выжать максимум маневра. Его пушки плевались огнем без отказа. Шеф атаковал на скоростных проходах, и вскоре один самолет противника запылал от залпа всех четырех его стволов. Билл порадовался победе ведущего, не смея отвести взгляда от самолета Боуи. Дарт знал, что стоит лишь оглянуться в сторону – и ты сразу окажешься один на один с противником. Вот и сейчас он как привязанный мчится вслед ведущему «Корсару». Вдруг самолет Билла тряхнуло, потом еще. Летчик инстинктивно скосил глаза в сторону, заметив, как из атаки выходит вверх истребитель с двумя яркими кругами на крыльях. На секунду эти два круга затмили все на свете, утопив взгляд в своей кровавой красноте.

В следующую секунду второй вражеский самолет атаковал «Корсар» Шефа. Билл крикнул:

– Шеф! «Бандит»!

Слишком поздно. Противник меткой очередью буквально срезал крыло у «Корсара» Боуи – и Шеф вместе со своим смертельно раненым самолетом рухнул вниз, по крутой спирали приближаясь к поверхности моря.

– Шеф!!!

От невозможности хоть что-то сделать у Билла на глазах выступили слезы. И тут противник, уже взметнувший свой самолет вверх, сделал переворот и начал нацеливаться на «Корсар» Билла. Дарт резко дернул штурвал и, свалившись на бок, тоже ушул к поверхности воды. Но враг не отставал. Дистанция между самолетами практически не менялась. Еще чуть-чуть – и японец откроет огонь.

– Помогите мне!!!

В это же время. Авиабаза «Рю»

На полосу приземляются истребители, которые атаковали первую ударную волну американцев на побережье «Бродвей». Из машины с номером «21» выбрался пилот. К нему сразу же подбежало несколько человек.

– Ну и как?

Пилот стоял на крыле, чуть пошатываясь – изможденный, мокрый от пота. Он стянул шлемофон и показал пятерню своих пальцев.

– Пять сбитых!

– Ах да Пашка! Ах да Балалайкин!

* * *

Билл пришул в себя от потока воздуха.

– Ручку на себя!!! – сам себе крикнул он, изо всех сил прижав к себе рукоять управления.

Самолет вышул из пике практически над самой водой.

Фонарь кабины сорвало, словно его и не было. Прицел разбит, в крыльях зияют дыры. Кажется, еще пара попаданий – и самолет сам начнут разваливаться в воздухе. Но где же враг?

Билл оглянулся назад и увидел, как одиночный «Корсар» гонится за японским истребителем на малой высоте, а выше них развернулась феерическая картина воздушного боя. Можно даже восторгаться красотой разноцветных трассеров, виражами, иммельманами, бочками и петлями. Вспышки взрывающихся самолетов, кометы объятых пламенем машин завораживают стороннего наблюдателя – если не думать, что с каждым взрывом, с каждым падением на Земле становится на одну, пусть даже грешную, душу меньше. Мало кто представляет, что это такое – падать с огромной высоты в объятом пламени самолете, тщетно пытаясь сбить огонь. Воздушный бой представляется красивой картиной, лишь покуда сам не попадешь во вражеский прицел и не получишь свою дозу огня и металла.

В наушниках послышался голос Гарри; он ругался по черному, проклиная вертлявого врага. Теперь Билл понял, кто отогнал противника с его хвоста…

Пляж «Уолл-Стрит». 07:15 по токийскому времени

– Вперед!!! Вперед!!! Вперед!!!

Морские пехотинцы прыгали с десантных катеров прямо в воду и, поднимая фонтаны брызг, бежали к полосе прибоя. Как ни странно, но пока катера, мотаясь на воле, шли к побережью, ни одно вражеское орудие не сделало выстрела в сторону американцев. Но стоило только суденышкам приблизиться к берегу и сбросить скорость, как все и началось…

Нарастающий гул… Взрыв. Другой, третий. Сотни и тысячи снарядов и мин обрушились на берег и прибрежную полосу, над песчаным пляжем встала стена разрывов.

– Рассредоточиться!

Майор Брукс, бравый морпех, побывавший ни в одной высадке, сразу же бросился к рации и запросил воздушную поддержку, которой до сих пор не было видно.

– Где же эти чертовы летуны?

С земли было видно, как в небе несколько южнее плацдарма идет бой, в котором участвует несколько сотен самолетов. А тем временем артиллерийский обстрел все не прекращался.

– Так мы все тут и останемся!

Морские пехотинцы оказались прижаты к берегу, забыв о продвижении вперед. Каждый проклинал бога и судьбу. А тот, кто уже получил свое, лежал молча и безразлично – теперь ему было все равно, кто победит в этой войне.

Внезапно артобстрел закончился. Майор громко прокричал вдоль цепи:

– Приготовиться отразить атаку!!!

Каждый морской пехотинец знал, что козырь японцев – рукопашная. Стоит допустить их до окопов, как они тут же заполняются трупами защитников и нападающих. Чертовы самураи не знали пощады и не искали сострадания от врага, поэтому наземный бой часто превращался в бойню.

Но сейчас все было по-иному. Японцы будто не собирались идти в атаку на ощетинившийся стволами винтовок и пулеметов десант. Словно морских пехотинцев здесь и вовсе не существовало.

– Это что-то новое! – обернулся к майору Бруксу лежавший рядом бывалый морпех.

В ответ майор кивнул и, приподнявшись, крикнул бойцам:

– Не терять бдительности! Закрепиться!

Десантники начали укреплять свои позиции, окапываясь и оборудуя в больших воронках огневые точки. Немного погодя майор Брукс доложил о занятии плацдарма и запросил, когда прибудет вторая волна высадки.

– И еще. Не помешало бы вам прислать воздушную поддержку! – сказал он в микрофон, одновременно внимательно оглядывая окрестности. – А то я еще не видел над пляжем ни одного нашего самолета.

– Это невозможно, майор! Наши самолеты не могут пока справиться с японскими истребителями.

– Ясно..

Майор с огорчением отбросил эбонитовую трубку.

– Проклятье, наши летуны не могут согнать с небес япошек!

Как будто в насмешку над словами майора, высоко над «УоллСтрит» пролетело несколько десятков истребителей с восходящим солнцем на крыльях.

Через полтора часа к берегу начали приставать средние десантные баржи, с которых хлынул поток морских пехотинцев, тут же разворачивающихся для штурма близлежащих высот. Перед глазами только что высадившихся морпехов предстал пляж, усеянный воронками. Тут и там валялись окровавленные трупы – жертвы артобстрела. Сейчас же в большой воронке, заполненной стонущими солдатами, засуетились медики, превратив ее в полевой госпиталь.

– Говорит «Ольха-один»! Пять минут до цели! Приготовились!

– Быстрее, парни! Вам нужно идти вперед, если не хотите лежать с оторванной башкой, – подгонял свое отделение какой-то сержант. Рядом с морскими пехотинцами на пляж выползали танки-амфибии, казавшиеся еще более неуклюжими, чем их обычные сухопутные собратья.

– Что ж это они решили бросить амфибии во втором порядке?

– Как бы им это боком не вышло…

Майор Брукс оборудовал свой командный пункт в одной из больших воронок, что находилась посередине пляжа. Здесь разместилась рация с радистом, запасные батареи и даже что-то вроде письменного стола. Теперь Брукс отдавал приказы новым прибывающим подразделениям. Вдруг капрал-радист поднялся в полный рост, приложив ладонь к глазам, чтобы солнце не мешало смотреть.

– Командир! Самолеты! Самолеты!

Майор оглянулся на восток. К пляжу на малой высоте приближалось четыре десятка самолетов.

– Ну вот, а говорили, что не могут пробиться, пробились же! – повернулся Брукс к офицеру связи от флота, который должен был указывать приоритетные цели для авиации.

– Это «Ольха-один»! Мы над целью! Начинаем атаку!

– Но это не наши самолеты! – растерянно, с побелевшим лицом заявил флотский авианаводчик.

Майор вновь взглянул на восток. Самолеты вошли в пологое пикирование. В следующую секунду они выпустили ракеты, а затем начали обстреливать пляж из пушек и пулеметов. Еще секунда – и машины опустошили свои бомболюки.

Пляж утонул в вихре песка и грохоте взрывов, заглушивших крики страдания и вопли ужаса,

– Повторить атаку! Повторяю, идем на второй заход!

Выйдя из атаки и набрав высоту, штурмовики разворачивались и вновь по очереди устремлялись вниз, нащупывая цели для своих пушек и пулеметов. Мольбы тех, кто просил о прекращении этого кошмара, всех, кто старался как можно глубже зарыться в землю, не доходили до неба. Майор Брукс, укрыв голову руками, лежал на дне своей воронки, залитый кровью капрала-связиста. Напротив него, схватившись за распоротый живот, лежал авианаводчик. Молодой офицер стонал, и от этих стонов становилось еще хуже, чем от звука мотора заходящего на атаку штурмовика.

Разворошив песок на пляже и израсходовав боекомплект, стая штурмовиков вновь собралась в строй.

– Отличная работа! Идем домой.

Штурмовики уже разворачивались на север, когда над побережьем «Уолл-Стрит» появилась пара «Хэллкэтов». Это были первые американские самолеты, возникшие над этим местом. «Хэллкэты» сразу же бросились на уходящие штурмовики и исчезли за горизонтом. Больше над пляжем «Уолл-Стрит» ни одного американского самолета в тот день не появилось.

Через несколько минут после того, как штурмовики оставили берег в покое, из воронок от снарядов стали вылезать выжившие в этой бойне. Майор Брукс, отплевываясь, выбрался из-под трупа капрала-связиста. Авианаводчик наконец-то успокоился, прошептав что-то перед смертью. Он так и затих, держась за живот, а в глазах его застыл страх перед пропастью, куда утащила его смерть.

Майор склонился к рации и закричал в микрофон, отбросив все кодовые обозначения:

– Это майор Брукс! Пляж «Уолл-Стрит»! Мы понесли большие потери! Запрашиваю эвакуацию! Повторяю, это…

Авиабаза «Рю»

– Первая волна самолетов противника рассеяна и частично уничтожена!

– Вторая связана боем!

Такие доклады получало командование экспедиционного корпуса «Ермак». Яяпонцы же просто ликовали. Наконец-то удалось нанести «западным дьяволам» громкую пощечину! Нет, даже не пощечину, а удар. Удар нанесли пять сотен русских пилотов на своих истребителях, а также несколько сот японских истребителей, которые прикрывали побережье от прорвавшихся через завесу американцев.

Эскадрилья Балалайкина дожидалась ужина в подземном бункере-столовой. Скоро должны были принести еду. Усталость после двух-трех тяжелых боевых вылетов читалась на лицах пилотов. Небо никогда еще не видело таких сражений. Пашка оглядел сидевших рядом с ним, недосчитавшись двоих. На столе около мест, где обычно сидели Валера Слепнев и низкорослый Борис Чижиков, стояли стаканы с водкой, покрытые сверху краюшками хлеба.

– Кто видел Валерку и «Чижа»?

– Я, – к командиру обернулся стройный пилот Сергей Максимов.

– Как это произошло? – всегда неунывающий Пашка был мрачнее тучи. Мало кто заметил, что за этот день он поседел не на один волос.

– Их сбила четверка маневренных истребителей янки. Каждый пилот «Ермака» знал, что ни один американский палубный самолут не сможет противостоять в маневре Ла-7, или, как его называли американцы, Хантер, – но не F-8 «Биркэт». Этот маленький истребитель был создан специально, чтобы противостоять маневренным японским самолетам.

– Что ж, – Пашка поднял свои сто грамм, – не чокаясь за Валерку и Бориса!

Все выпили залпом, не поморщившись.

– Клянемся, мы отомстим за вас врагу!

В столовую из кухни вышла невысокая девушка-японка. Она принесла ужин. Никто не забывал, что хорошо воюет только сытый солдат.

– Опять нам палочки принесли, тьфу ты!

Мишка Понев, не растерявшись, принес четырнадцать ложек, раздал их приятелям и сам мигом принялся уплетать ужин. Вдруг Пашка демонстративно кашлянул. Тут же вся эскадрилья поднялась из-за стола и развернувшись в сторону девушки.

– Домо аригато,[129] – сделав поклон, хором сказали летчики. Девушка улыбнулась, поблагодарив в свою очередь этих русских – таких странных, но чудных людей.

Линкор «Миссури», штаб командующего

– Первый день – и такие большие потери!

Штаб командующего «Флотом вторжения» генерала Макартура находился в шоке от поданных донесений, в которых сообщались цифры потерянных самолетов палубной авиации.

– Все три волны встретили отчаянное сопротивление со стороны противника. Общие потери составляют 312 машин различных типов.

Макартур раскурил свою трубку и поинтересовался насчет позиций морской пехоты на плацдармах.

– На «Бродвее» и «Манхэттене» морская пехота ведет бой. От «Уолл-Стрит» никаких вестей. Кажется, высадка там сорвалась.

– Завтра нужно попытаться прорваться к десанту на «УоллСтрит».

Генерал сидел в своем кресле и ерзал на месте. Первый день – и такие потери, такие большие потери. Они перекрыли расчетный урон раз в десять. Японцы обхитрили американцев.

– Нет, это не японцы, – в командный пункт зашел майор Пол Брокман, разведчик флота – Что у вас нового, майор?.

– Это «Ла-7», русские истребители.

Майор положил папку с распечатками пленок фотопулеметов американских истребителей. Макартур стал разглядывать снимки. Тут же около его стола столпилась довольно большая группа офицеров штаба. На снимках были видны самолеты с японскими кругами.

– Вот. – Пол достал еще один снимок.

На снимке был изображен точно такой же самолет, как и на всех остальных, с единственным отличием – на крыльях были красные звезды.

– «Хантер»! – воскликнул кто-то. Генерал побагровел от злости.

– Они все-таки договорились!..

Макартур вышел из штаба разъяренным. Отсюда он направился в радиорубку «Миссури». Там сидел за своим столом капитан Боб Брокман и еще с дюжину офицеров-связистов. Генерал подошул к капитану и приказал передать в Вашингтон срочное сообщение. Мало кто понимал, что происходит, но было ясно одно – случилось что-то серьезное.

Ночь с 11 на 12 сентября наполнилась звуками канонады. Крейсера били главным калибром по побережью острова Кюсю.

Капитан Стивенсон давно привык к смертям товарищей – но после потери Шефа он ощущал себя не в своей тарелке. Стив Боуи был единственным человеком, который понимал «Кэпа» без слов. И вот Шефа не стало.

Генри Стивенсон достал папку с фотографиями. На нескольких снимках были запечатлены молодые загорелые парни возле своих самолетов. Кэп закрыл глаза, отдавшись потоку воспоминаний. Это были его друзья, некоторых уже не было в живых, но в памяти Генри они останутся навсегда.

Гарри и Билл тоже никак не могли уснуть – слишком уж много потрясений свалилось на их плечи этим жарким днем.

– Слышишь, Гарри?

– Что, Билл?

– Наконец мы на войне.

– Да.

– А ты помнишь, как многие жалели, что не побывают в бою?

– Помню. А что теперь? Погиб Шеф, «Снакер» и Рэндольф. «Старого кота» ранило так, что он теперь с месяц не поднимется с койки. А завтра нам снова лететь туда…

Последние слова Гарри вызвали дрожь у Билла. Казалось, после боя не осталось и следа от того бравого курсанта школы истребителей Билла Дарта.

– Ты что, Билл? – Гарри заметил странное поведение друга.

– Кажется, я спекся. После первого же боя, Гарри… Как вспомню, что на хвосте враг, и звуки снарядов, словно кувалда, бьют по голове, так сразу невыносимо становится на душе и хочется куда-нибудь убежать. А бежать-то некуда. Если бы не ты сегодня…

Билл, вдруг привстал с кровати:

– Спасибо, что выручил меня, я этого никогда не забуду! Гарри немного смутился.

– Да перестань, старик. Ты же всегда меня выручал. Друзья улыбнулись друг другу. Гарри откинулся на спину, уставившись в потолок.

– А знаешь, я тебя спас случайно. Я отбился от «Старого кота». Меня чуть-чуть не сбили. Помню только встречную светящуюся очередь, которая летела прямо в меня. А дальше я оказался внизу, и тут передо мной промелькнул твой самолет – и тот, который тебя гнал. Единственное, что я смог сделать – открыть огонь со всех стволов. Вот я вроде и герой, что неумело истратил впустую весь свой боекомплект.

Билл улыбнулся еще раз.

– Завтра мы летим вместе в паре.

– Я, чур, ведомым, – уточнил свое место Гарри, – мне как-то прикрывать тебя привычней.

– Есть, сэр!

Солнечный свет проникал сквозь окно второго этажа, ярким лучом пронизывая всю комнату. Дядя собрал нас всех – меня, мою сестру и соседских ребятишек – вокруг себя, чтобы рассказать о своей молодости. Дядя Пит был немощен, раны, полученные на Большой войне, давали о себе знать все чаще, поэтому на его долю выпадало нянчиться с детьми, не созревшими еще для работы в поле.

– Вы были на той войне?

Дядя оглядел нас всех своими туманными глазами и тут же поморщился.

– Ах, что это я. Вы же слишком молоды. Конечно же, вы не были на той войне.

Дядя опустил голову вниз, и слеза упала на пол. Мы все сидели практически не двигаясь и не шумя. Дядя пришел в себя и стал рассказывать нам про то, что ему довелось видеть на своем веку.

– А было все так…

Утро 18 мая 1945 года

Капитан армейской авиации Джек Браун сидел в штабной палатке и сдерживал зевоту. Шел брифинг, посвященный новому боевому заданию.

Браун был молод, но уже много чего повидал на чертовой войне с чертовыми немцами. Двухдневная щетина выдавала в нем любителя выпить. Ну а кто же не выпьет за здоровье командира эскадрильи – тем более, если поднимаешь стакан виски сам за себя?

Два дня назад ему исполнилось двадцать шесть лет.

«Какое, к черту, новое боевое задание», – подумал Джек и, скрипнув челюстями, попытался вновь сосредоточиться на указке, которой дирижировал полковник Льюис. Рядом с полковником стоял майор из особого отдела авиации 9-й воздушной армии Честер Роуз. Майор поправлял полковника там, где считал нужным, и сверлил своими глазами утомленную физиономию Брауна. Джек в ответ выпячивал на майора красноватые глаза. Судя по гримасам майора, победу в дуэли одерживал капитан.

После брифинга майор подошел к полковнику и украдкой спросил, действительно ли капитан Браун подходит для столь важного задания, от которого может зависеть судьба нации? Но полковник знал Джека уже давно – с тех пор, как Браун попал на фронт, поэтому в нем не сомневался.

Джек же, разглядывая перешептывания начальства, про себя заключил сам с собой пари: дадут задание или не дадут?

Задание дали. Капитан вышул на свежий воздух и отправился к своей банде шарлатанов.

Банда состояла из шестнадцати пилотов в возрасте от девятнадцати до тридцати. Капитан Браун уже полгода руководил 354-й FS[130] из 355-й FG.[131] Группа не особо отличилась в боях, но и без дела по небу не слонялась. Сам Браун сбил четыре самолета противника и уже было тихо радовался грядущему через неделю возвращению домой к невесте, но тут один хороший майор привез пакет с секретным заданием. Так как брифинг явно был прохлопан ушами, капитан, улучив момент, прихватил бумаги с собой.

– Ну и что у нас тут? – глаза Брауна пробежали по листку бумаги, и вскоре, нанеся в своем планшете пару заметок, он сунул лист обратно в папку.

– Все, парни, по машинам. Отправляемся сопровождать стайку «беременных толстяков» через русскую территорию.

На взлетную полосу вырулило восемь Р-51[132] первого и второго звена эскадрильи Брауна. К командирскому «Мустангу» подошел майор Роуз и еще раз напомнил, что нужно сбивать все самолеты, приближающиеся к бомбардировщикам.

– Да кого там сбивать? Нас могут встретить только русские, а с ними мы вроде как не воюем, – ответил Джек и захлопнул свой фонарь.

– Идиот, – процедил майор.

Восьмерка Р-51 взмыла в воздух по направлению на восток.

Стайка Р-51 подбиралась к контрольной точке, где они должны были встретить группу «Либерейторов». Взгляд комэска 355-й шарил по небу в поисках туш этих левиафанов современности.

– И зачем нам лететь через зону русских? Вот возьмут да посшибают нас к чертям, – размышлял вслух капитан. – И будут совершенно правы.

«Паккард» истребителя Брауна монотонно гудел, успокаивая человека, сидящего внутри кабины. Джек расслабился и чуть было не начал клевать носом, как вдруг его взгляд уперся в стадо бомбовозов.

– А вот и дамочки пожаловали! – послышалось по внутреннему радиоканалу эскадрильи.

– Здорово, парни, рады видеть вас, – словно услышав шуточку одного из пилотов истребителей, отозвался радист флагманского бомбардировщика.

Среди пилотов Р-51 прошелся смешок.

Браун, как подобает старшему, сдержал себя, хотя и ему хотелось сейчас расхохотаться. Но, удержавшись от смеха, он шикнул на подопечных и с радостью в голосе ответил:

– Привет, старина Пит!

Ведущим группы B-24 оказался его старый приятель еще по учебке, Пит Санчес. Когда-то, еще в сорок первом, они оба поступали на курсы пилотов. Джек и Пит хотели стать истребителями. Но Пита не признали годным в истребители, зато сейчас в бомбардировочных кругах он слыл отличным пилотом. И вот они вновь встретились.

– Привет, дружище!

Р-51 Джека прошел мимо кабины ведущего «Либерейтора», сделав в воздухе пару бочек. Друзья попытались было обсудить дела друг друга, как вдруг женский голос прервал обоих:

– Не засорять эфир!

«Мустанг» Брауна вновь приблизился к головному B-24. Поравнявшись кабинами, пилоты что-то начали показывать друг другу пальцами на протяжении пяти минут. После того, как второй пилот ведущего B-24 оповестил о пересечении границы оккупационных зон, Р-51 Брауна помахал крыльями и взмыл вверх. В ответ ему лениво помахал своими могучими крылищами «Либерейтор».

Пока полет шел согласно плану. Вот они вошли на территорию русских и вскоре должны достигнуть точки разворота на обратный курс. В наушниках Брауна вновь раздался голос Пита:

– Пять минут до цели!

Тут Джека пробил холодный озноб. Черт побери, какие пять минут до цели? Они что, собираются бомбить русских?

Ответом было небольшое вытягивание строя бомбардировщиков, которое они производят перед тем, как открыть бомболюки и обрушить тонны бомб на свою цель. Встревоженный Джек хотел было задать Питу вопрос, как вдруг кто-то из пилотов сообщил:

– На двенадцать часов истребители русских!

Действительно, из-за облаков выпало два звена краснозвездных истребителей. Такое бывало уже много раз, особенно под конец войны. Но теперь все происходило совсем по-другому. Когда «Яки» поравнялись со строем B-24, те не только откинули створки бомболюков, но и, развернув стволы «Браунингов» калибра 0.50,[133] открыли огонь по русским. Джек только и успел воскликнуть:

– Черт возьми! Вы что творите!?!

Но уже никто его не слушал – ни пилоты «Мустангов», рванувшихся наперерез «Якам», ни тот русский, который очередью своей 37-миллиметровой пушки буквально перерезал фюзеляж одного из «Либерейторов».

Тут уже сам Джек не выдержал и почти машинально дал полный газ. Его Р-51, взревев мотором, устремился вперуд. Тем временем русские действовали четко и слаженно – «Яки» с крупнокалиберными пушками атаковали бомбардировщики, а остальные связывали боем истребителей прикрытия.

В голове капитана Брауна вертелось только одна фраза, которая давила на виски и стискивала горло.

«Сошли с ума… сошли с ума… сошли с ума…»

Джек поймал в прицел одного из русских, который пытался атаковать летящий слева B-24. Пальцы сами надавили на гашетку. Крылья Р-51 ощетинились шестью факелами. Очередь зацепила советский самолет, и тот, сделав бочку, ушел в вираж. Браун пронесся мимо и заметил, как стрелки бомбардировщиков суматошным огнем зацепили еще один перехватчик. Русский, дымя мотором, перевернулся через крыло и ушел к земле, оставляя за собой темный шлейф.

– Слава богу! – вновь подумал вслух капитан.

И в этот момент воздух рядом с фонарем его кабины вспорол светящийся поток. Враг!

На шести часах завис еще один «Як». Джек, ни секунды не раздумывая, отдал ручку от себя и бросил машину в пике. Русский последовал за ним. Мысли молниями проносились в голове, но времени все равно не хватало, чтобы проработать дальнейшие действия. Нет, никакой вертикали! И по прямой идти тоже нельзя. И уж точно не дай бог войти в вираж – тогда пилот «Яка» с превеликим удовольствием изрешетит его «Мустанг» своими тяжелыми пулями. В пике и только в пике!

Р-51 несется вниз, бешено крутятся стрелки спидометра и альтиметра, русский по-прежнему на хвосте.

– Да черт же его побери!

Паккард гневно ревет, и в этом реве слышно: «лишь бы отстал, лишь бы отстал». Джек кинул взгляд назад: «Як» действительно начал отставать. Еще пара мгновений, и раздосадованный советский пилот бросил преследование.

Капитан, немного успокоившись, огляделся по сторонам. Бой продолжался – именно в этот момент на раскинувшийся внизу завод обрушился град бомб, ровняя предприятие и прилегающие кварталы с землей.

«Вот она – наша цель. Интересно, что там было такого, что мы решили поцапаться с с союзником?»

Тут Джек увидел, как из строя «Либерейторов» вывалился один B-24 и, неуклюже кувыркаясь, устремился к земле. Браун знал – это конец. При такой болтанке экипажу не дано выбраться из погибающего самолета. Через пару мгновений оглушающий взрыв оповестил еще об одной победе смерти над жизнью. Но так было лишь на земле – в воздухе все происходило не столь страшно и громко. Капитан, на секунду зажмурившись, открыв глаза, дал машине крен и вновь устремился в бой.

Два «Мустанга» гнали одного из перехватчиков. Тот ловко уклонялся от их трасс, затем сделал размазанную бочку и за какое-то мгновение поменялся местами с преследователями. Джек даже не думал отпускать ручку с форсажа.

– Держитесь парни! Я ид…

Очередь крупнокалиберной пушки превратила ведомого Р-51 в огненный шар.

От бессилия Джек прикусил губу. В оставшемся наедине с «Яком» «Мустанге» он узнал самолет Грэга Лучано, ведущего второго звена его эскадрильи.

– Держись, Грэгги!!!

Расстояние между ними уменьшалось – но, как казалось Брауну, слишком медленно.

Легко сказать – «держись», когда на хвосте у тебя сидит русский с большой пушкой, выстрел которой калечит бомбардировщик, а истребитель прямо-таки рвет на куски. Но самое гнусное, что за штурвалом этого чертова «Яка» сидит парень, который словно профессионал-бильярдист, щелчками загоняющий шары в лунки, успевает нашпиговывать 37-миллиметровыми снарядами самолеты своих врагов.

Грэг оглянулся назад. Единственным, что он успел увидеть, была очень яркая вспышка.

Джек еще раз до боли закусил губу – так, что пошла кровь. Снаряд с «Яка» взорвался в фонаре Р-51 ведущего второго звена его эскадрильи Грэга Лучано. «Мустанг» с пятеркой на борту, словно подстреленная птица, отвалил в сторону и по плавной дуге начал падать вниз.

Джек, сжав зубы, ринулся на противника.

Пилот «Яка» обернулся. Теперь его было видно хорошо: парень примерно одного с Джеком возраста, с ясными глазами. Похоже, он тоже уловил безумной взгляд Брауна.

Капитан нажал на гашетку, и залп шести «Браунингов» поразил «Як» потоком красных трассеров.

Джек видел, как из пробитых баков выплеснулось топливо. Но русский пилот не собирался сдаваться – резко дав крен, он вошел в левый вираж. «Мустанг» Брауна бросился следом. «Як» подранен, ему не выдержать «собачьей свалки»,[134] – прикинул в уме Джек, пытаясь поймать в прицел противника. Оба самолета начали терять скорость. И с удивлением для себя Джек обнаружил, что даже дырявый «Як» заметно лучше крутит вираж, чем его «Мустанг».

– Вот дьявол!

Капитан нервно потянул штурвал на себя, уходя в вертикаль, пока у него еще была такая возможность. Еще пару секунд – и тот парень сам вышел бы к нему в хвост, а там, выпустив всего пару снарядов, мог отправить Джека к праотцам.

По телу Брауна пробежала легкая дрожь. Он проводил уходящий «Як» взглядом, а затем, выждав момент, решительно бросил свой Р-51 в новое пике.

Двигатель «Яка» встал – судя по всему, топлива больше не было. Пилот перехватчика откинул фонарь кабины и стал выбираться из бесполезного уже самолета.

Наверное, последнее, что увидел он, был пролетевший мимо Р-51.

Мотор остановился, но Джек все еще сидел в кабине своего Р-51, приводя мысли в порядок. Мы стреляли, по нам стреляли. Мы убивали, нас убивали. Почему? Ведь война уже закончилась!

– Вам помочь, сэр?

Перед «Мустангом» Брауна стоял щуплый механик. Джек даже не помнил, как добрался до родного аэродрома. Весь вечер был чумным, расплывавшимся в памяти.

Утро 19 мая 1945 года

Следующий день начался с воя сирены. Джек с больной головой сидел на своей кушетке, когда раздался звук тревоги, предупреждающий о воздушном налете.

– Ну вот, теперь уже нас бомбят! – проворчал он, расталкивая «Конопатого» Джимми – своего ведомого, худого парня с целой плеядой веснушек и рыжими кудрями, по внешнему виду практически ничем не отличавшегося от комэска.

Оба заспанных пилота быстро оделись и выбежали из палатки. Но бросились они в разные стороны – Браун к стоянке эскадрильи, а Джимми – к бомбоубежищу. Браун, конечно, сразу же разгадал намерение своего подчиненного и чуть ли не площадной бранью заставил того перебороть страх и последовать примеру командира.

Вообще-то Джимми был еще тем воякой – как, например, во вчерашнем бою против русских. Кстати, это был первый бой «Конопатого», причем в качестве ведомого самого командира: Джимми занял эту почетную должность всего за два часа до вылета. Впрочем, летал он, как колбаса на веревочке – практически ничего не замечая, потеряв из виду самого Брауна как раз в тот момент, когда комэска пытался достать «Як». Сплошные ошибки. Джимми даже повезло, что он поначалу запаниковал, оставшись один. Парню помог случай. «Конопатый» увидел еле ковылявший «Либерейтор». Ухватившись за эту соломинку, Джимми начал кружиться около B-24, вроде как в одиночку защищая бомбардировщик от злых «Яков». Но русских рядом не оказалось, и посему оба самолета благополучно долетели домой.

Вернувшись, Джек по прилете своего ведомого чуть не отдал того под трибунал – но, вспомнив, как тот вел себя в первой реальной схватке с немцами, тут же просто оттащил парня к себе и залил в беднягу не один стакан виски.

И вот теперь оба пилота подбегают к своим «Мустангам», садятся в кабины и…

– Совсем неплохо, Браун, хотя без твоего ведомого, вероятно, было бы намного быстрей.

– Опять твои свинячьи выходки, Патерсен, – фыркнул Браун. Рядом с его Р-51, держа в руке секундомер, стоял капитан Эшли Патерсен.

Тревога оказалась учебной. Браун еще немного поворчал, после чего вылез из кабины Р-51 и отправился обратно в палатку. Нужно было написать пару писем домой. Первое – родителям, второе – для Синди. Почерк у Брауна был довольно корявым, поэтому он не особо любил писать. Письма получились практически одинаковыми: единственным отличием являлись адресованные Синди интимные подробности, перечислявшие то, что Джек собирался сделать, когда вернется домой.

С удовольствием, запечатав оба письма, он направился в сторону почтовой палатки. Около нее собралась довольно большая толпа народу – пилоты и техперсонал. На столбе возле почты висел репродуктор, передававший речь президента Трумэна. В ней сообщалось, что ровно два часа назад во время совещания от неожиданного взрыва погибло девять американских генералов во главе с главнокомандующим Дэвидом Д. Эйзенхауэром. Далее шли обвинения в сторону русских – было заявлено, что те каким-то боком причастны к взрыву. Речь завершали неприкрытые угрозы.

Вечером пилоты 355-й FG, собравшись в помещении офицерского казино, обсуждали речь Трумэна. Кто-то сокрушался о погибших генералах, кто-то строил предположения относительно виновных, кто-то – прогнозы на будущее. Ясно было одно: дело близится к новой войне. Командир эскадрильи капитан Браун вновь находил утешение в виски и разглядывании фотографии своей невесты.

Кроме того, в казино обсуждались другие новости. Одна из них, несомненно, была приятной – пилотам собирались повысить оклад на двадцать процентов. С чего бы это вдруг?

Когда большинство пилотов уже порядком подвыпили, кто-то раздухарился и стал кричать о том, что нужно надрать задницу дяде Джо и поубивать всех коммуняк на планете. Джек прикрикнул на зарвавшегося пилота и, объявив отбой, прогнал всех спать.

Но самому капитану Брауну не спалось. Он лежал на койке и яростно еле слышным шепотом:

– Ну да, надрать задницу… Как бы нам ее не надрали. Я их видел—эти «Яки» словно дьяволы. Да и Советы сейчас на подъеме, это вам не немец в конце войны…

Джек вспомнил, как погиб ведущий второго звена его эскадрильи Грэг Лучано. От этого стало еще противней.

– Чертовы политики вновь кинули нас в яму с дерьмом. Зачем?..

Утро 20 мая 1945 года

Утренний радиоэфир был наполнен сообщениями о боевых столкновениях с русскими – как в небе, так и на земле. Пилоты находились в напряженном состоянии, вот-вот мог прийти приказ на взлет, и тогда им предстояла новая встреча с русскими. Джека вызвали на КП авиагруппы. Задача, поставленная полковником Льюисом, была довольно проста: нужно прикрыть с воздуха танковую колонну, которая направляется в сторону линии раздела зон оккупации.

– Ясно, сэр, – козырнул Браун и вышел из штабной палатки. Над ним пролетел «Дуглас» соседней транспортной авиагруппы, с которой 355-я FG делила этот полевой аэродром.

– Летим на сопровождение танков, ползущих к линии фронта. Хорошенький сегодня денечек.

Первое и третье звено «Мустангов» шли в восточном направлении, постепенно набирая высоту.

– Высота три тысячи футов.

– Вас понял.

Для лучшего обзора четверки разделились и держались немного в стороне друг от друга. Через несколько минут восьмерка Р-51 выскочила к дороге, по которой должны были двигаться танки. Бронированная колонна была заметна издалека – она поднимала в воздух буквально тонны пыли.

Сверху танки казались стальными слонами с вытянутыми вперед хоботами. По сравнению с самолетами двигались они очень медленно. На башнях монстров восседали танкисты, среди машин виднелась и одна зенитная установка М16.[135]

– Да, не густо, – сказал Джек, пролетев над колонной.

Не успела восьмерка Р-51 сделать над танками и одного круга, как воздух сотрясли несколько взрывов. Браун повертел головой: небо вокруг было чистым. Кинув взгляд вниз, он заметил несколько теней, проносящихся над колонной. На бреющем полете мчалось с десяток русских штурмовиков; вытянувшись в линию, они забрасывали колонну бомбами.

– Атакуем штурмовиков!

Джек рванул штурвал от себя и ощутил состояние невесомости – он буквально повис на привязных ремнях. «Мустанг» командира, увлекая за собой своих подчиненных, коршуном метнулся вниз. А там уже полыхало два танка.

Зенитная самоходка, как бешеная, строчила то по одному, то по другому штурмовику. Явно у наводчика глаза разбегались от множества целей.

Но сюрпризы этого дня лишь начинались. Как только «Мустанги» потеряли высоту, кинувшись за штурмовиками, на них откуда-то набросилась четверка длинноносых «Яков». Краем глаза Джек заметил русские истребители, пытающиеся перехватить их. Ведущий с большого угла атаки открыл огонь по «Мустангу» Брауна. Очередь белых трассеров пронеслась рядом, немного задев хвостовое оперение.

– Левински, займись «Яками»!

– О'кей, босс!

Третье звено ушло на вертикаль, пытаясь хоть как-то заполучить преимущество по высоте. Парням придется туго.

Тем временем штурмовики избавились от своей бомбовой нагрузки и пошли на второй заход.

Джек поймал в прицел одного из русских стервятников. Теперь он мог разглядеть двухместный самолет, в размерах побольше любого истребителя, под крыльями висели ракеты. Штурмовик уже поворачивал на боевой курс. Капитан еще издалека выпустил по русскому пристрелочную очередь. Тут же огрызнулся стрелок противника. Пора! Браун нажал гашетки и дал длинную очередь из всех шести пулеметов. Стрелок вновь огрызнулся – а пули «Браунингов» пятидесятого, словно китайский фейерверк, брызнули во все стороны.

– Так он бронированный!

Русский, практически не обращая внимания на обгонявшие его очереди, дал залп. К колонне танков потянулись дымные хвосты – и экипаж еще одного «Шермана»[136] распрощался с жизнью во взорвавшемся танке. Опять чувство бессилия перед врагом охватило Джека. Но он, сжав пальцами гашетку, продолжал пилить очередями штурмовик противника – иначе это назвать было нельзя. Наконец задняя огневая точка русского замолчала – стрелок замер, уткнувшись в свой пулемет. Джек уже прикидывал, когда же у него должен закончиться боекомплект – но тут штурмовик, видимо, под весом пуль Брауна, стал быстро снижаться. Взрыв. Парень, управлявший машиной, так и не успел выпрыгнуть – высота была слишком мала для парашюта.

Колонна танков, превратившись в стадо овечек, настигнутое стаей волков, расползалась в стороны. Некоторые экипажи, не дожидаясь своей участи, повыпрыгивали из машин и разбежались, другие на полном ходу свернули к ближайшему городку под спасительное прикрытие зениток. Третьи уже получили свое и горели алым пламенем. Тут же полыхала самоходная зенитка – ее тоже зацепил вихрь пуль и снарядов одного из русских.

Джек, выбрав вторую жертву, ринулся на противника. Но тут путь к цели преградил сноп зеленых трассеров. Капитан Браун оглянулся назад. Проклятье – первого штурмовика прикрывал ведомый! Джеку осталось только чертыхнутся и уйти на вертикаль. Теперь перед его взглядом престало поле боя во всей его красе и ужасе.

Бой продолжался, оттянувшись на север. Чуть выше – «Яки» и третье звено, внизу – первое звено пыталось помочь оставшимся американским танкам. Вот Форман и Крауз вдвоем расстреливают одного из русских. Чуть левее гонит своего штурмовика забывший обо всем на свете «Конопатый» Джимми. Парень как из лейки поливает русского, стрелок штурмовика отвечает взаимностью. Оба явно неважные снайперы.

Но тут «Мустанг», повиснув в воздухе на пару секунд, сорвался вниз. Штурмовики, отработав цель в три захода, стали строиться на отход. Набрав в пикировании скорость, Джек поймал одного из них в прицел.

– Получай!!!

Он вложил в этот удар всю ярость, которую хотел обрушить на противника за сожженные танки. Но пулеметы «Мустанга», выплюнув четыре трассера, умолкли.

– Дьявольщина! Патроны!

Стрелок штурмовика улыбнулся в ответ, выпустив длинную очередь в кабину проносящегося мимо Р-51.

Очередь крупнокалиберного пулемета прошила «Мустанг» Брауна. Джек инстинктивно пригнулся, ощущая, как смерть полосует своей косой его самолет. К счастью, время огневого контакта было коротким, и вот его жеребец на своих крыльях выносит седока из-под обстрела.

Капитан Браун огляделся.

– Матерь божья!

Прицел оказался снесен, в фонаре зияли пробоины, в рваных дырах была и бронеспинка. Да и «Паккард» зазвучал совсем по-иному, выпустив струйку сизого дыма.

– Все, парни, выходим из боя, нам тут делать больше нечего! Восьмерка Р-51 собралась вновь и пронеслась вихрем над горящими коробками танков.

После приземления Джек сразу же отправился на КП авиагруппы. Там уже стояла суматоха. Выяснилось, что русские провели сразу несколько атак, подобных той, которую пришлось отражать истребителям Брауна.

– Полковник, сэр, разрешите доложить.

– Что у тебя, Браун?

– Нашу танковую колонну сожгли русские штурмовики. Потери около семидесяти процентов.

Сигара, которую курил Льюис, выпала у полковника изо рта.

– Мой бог!

Теперь полковник смотрел на окружающих растерянным взглядом.

– Связь с генералом Хиддингом! Срочно!

– Есть, сэр!

Джек отошул в сторону к инженеру полка Бобу Бикерту.

– Слушай, Боб нужно написать письмо в комитет по вооружению.

– Хм, конечно, а что случилось?

– Наш пятидесятый калибр не берет русские штурмовики. Точнее, берет, но очень плохо.

Присев рядом, Джек стал описывать, что произошло во время боя.

Из письма в комитет по вооружению USAAF, от инженера 355-й FG Боба Бикерта:

«…пулеметы «Браунинг» 0.50 калибра плохо подходят для перехвата советских штурмовиков Ильюшина, поскольку штурмовик сильно бронирован. Для того, чтобы сбить самолет противника типа «Ил-2» или «Ил-10», пилоту USAAFтребуется расстрелять практически весь свой боекомплект. Требуется срочно поставить на вооружение автоматические пушки калибра 20–30 миллиметров. Так же выглядят весьма сомнительными перехваты четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков русских нашими истребителями с чисто пулеметным вооружением…»

Следующий день, двадцать первое мая, стал официальной датой начала новой войны.

Советскому Союзу объявили войну США, Великобритания и еу доминионы, Франция и Италия, образовав альянс «Новая Антанта». Руководить силами НА в Европе стал маршал Монтгомери.

Остальные страны, кроме Японии и тех, что были оккупированы, незамедлительно объявили о своем нейтралитете. Все понимали, что человечество влезло в новую мясорубку.

Как только русским была объявлена война, Сталин спустил с цепей свои армады танков и самолетов.

В тот же день, после объявления войны, все подразделения армий «Новой Антанты» были переведены на военный режим. Джек Браун принял меры по поднятию боеспособности своей эскадрильи, строжайше запретив пьянки, которые слишком уж затянулись после победы над нацистами. Никаких гулянок и прочих вольностей. Звенья по очереди несут боевое дежурство по аэродрому. Хотя подчиненные и начали роптать после оглашения новых правил, но все уже поняли – с русскими не прокатит то, что могло прокатить с немцами.

Конечно же, ответственность распространялась и на самого Джека. Так что пришлось ему проститься со своими запасами виски до более мирного времени.

Утро 21 мая 1945 года

Два «Мустанга» были подняты по тревоге. В одном из них сидел «Конопатый» Джимми, не отрывая взгляда от своего ведущего. Джек в это время осматривал воздух. Они взлетели из-за того, что станция слежения засекла одиночную цель, приближающуюся к аэродрому.

– База, это Гризли-один, укажите направление на цель.

– Гризли, это база. Направление 78, идет на высоте. Джек задрал голову вверх и увидел одиночный самолут на высоте.

– База, вас понял. Обнаружил цель визуально, идем на перехват. Эй! «Конопатый», не отставай!

– Удачи, «Гризли»!

«Мустанги» полезли по спирали вверх. С каждой секундой силуэт самолута советов вырисовывался все отчетливее и отчетливее.

– Да это же «Ойле»![137]

Действительно, к базе 355-й группы медленно, но верно кралась на высоте немецкая пташка. «Вот русские молодцы пускают в ход, все что могут», – подумал Джек и прибавил газу. «Ойле» понемногу приближался. Это был первый случай, когда капитан Браун видел так близко данный самолет – на Западном фронте они встречались редко.

FW-189, пролетая над аэродромом, скорее всего, сделал несколько снимков, а напоследок сбросил что-то вниз. Наверное, подвесные баки, подумал Джек, продолжая набирать высоту. Разведчик, явно заметив приближение перехватчиков, решил ретироваться.

– Черт, засек!

Р-51 устремились вслед за русским. Скоростные «Мустанги» довольно быстро нагнали разведчика. Атака с шести часов сорвалась из-за оборонительного огня сразу четырех пулеметов.

– Так нам его не взять. Расходимся в стороны и атакуем сбоку!

– Я тоже атакую сэр?

– Что за глупость? Конечно, атакуешь!

– Атакую, сэр!

Два Р-51 стали делать заходы на «Фокке-Вульф» с двух сторон, и вскоре такая тактика дала результат. После одной из очередей разведчик развалился пополам.

– Отличная работа «Конопатый»! База, это «Гризли-один», бандит перехвачен, возвращаемся домой.

– «Гризли», это база, поздравляю с победой.

Браун оглянулся назад. Джимми сидел в своем «Мустанге», сияя улыбкой. Ничего, еще всему научишься.

Возвратившись домой, Джек обнаружил, что стоянка 357-й FS разбомблена. Рядом с тремя остовами «Мустангов» лежали убитые под покрывалами. Тут же стоял командир 357-ой, капитан Эшли Патерсен.

Джек подошел ближе, окинул взглядом ужасную картину, снял фуражку.

– Как это произошло, Эшли?

– Разведчик сбросил несколько бомб, вот и результат. Все, как мальчишки, высунулись посмотреть на русского, как бьют зенитки, как вы забираетесь за ним на высоту, чтобы сбить. Тут то и прилетели эти «адские яйца»!

«Это были не баки, а бомбы, черт побери! Бомбы, как я сразу не догадался!» – подумал Джек. Похлопав Эшли по плечу, он поковылял на КП заверять совместную с Джимми победу.

Записав сбитый «Ойле» на двоих с Джимми, Браун отправился к себе в палатку чтобы отдохнуть хотя бы пару часов. Хорошо, если удастся уснуть. Он прошел мимо останков «Мустангов» 357-й эскадрильи, которые уже оттянули трактором со стоянки. В небе промелькнула четверка патрулирующих Р-51.

Да, денек выдался неважный! Впрочем, как и последняя неделя…

Браун улегся на кровать и почти сразу провалился в сон. Джеку снился его дом, словно он чудесным образом переместился в прошлое…

– Мама, папа, я обязательно стану летчиком!

Родители в этот момент сидели на кухне, мать готовила еду, а отец читал газету, куря сигару.

– Молодец, сынок, так держать, – сквозь табачную пелену пробасил отец.

Мать же сразу сникла.

– Зачем это тебе, Джек?

– Как зачем? – перебил ее отец. – Парень хочет стать мужчиной! Бить наци в Европе.

Тут же сон переместил спящего Брауна через океан, и Джек оказался на базе своей авиагруппы в Британии. Он стоял перед главными воротами на аэродром, над которым гордо висела табличка: «355-я истребительная группа. 65-е истребительное крыло, 2-я авиационная дивизия – аэродром Стипл-Морден».

Джек тогда улыбнулся и зашагал навстречу судьбе. Он приехал в апреле 1944-го, группу только что перевооружили на Р-51, и молодой флайт-офицер, миновав черту ворот, оказался в новом мире. Над головой, гремя «Паккардами», проносятся «Мустанги».

Следующей возникла картина, когда его группа из восьми Р-51 оказалась атакована шестнадцатью «Фокке-Вульфами».[138] Это была резня. Даже сейчас Джек дергался на кровати, словно его кто-то пытался убить, а он отчаянно сопротивлялся. Именно тогда, защищая ведущего, он сбил свой первый самолет. Но из боя вернулся лишь он, Джек Браун. Его тогда вытащили из самолета, словно половую тряпку. И он до сих пор помнил весь тогдашний ужас.

Но помнил он и ужас боя с «Яками», когда один русский разделался с двумя «Мустангами» второго звена. Сознание вновь нарисовало образ Грэга Лучано и картину его смерти. Браун опять летел на своум Р-51, а сзади его догонял тот самый «Як»… Русский дал очередь, «Мустанг» Джека тряхнуло – и он проснулся в холодном поту.

Его тормошил Джимми.

– Что тебе? – откинув в сторону «Конопатого», гневно спросил Джек.

– Сэр, британцы ведут бой с русскими, запросили поддержку.

– Ясно. Первое звено, на взлет!

В воздух взлетела ракета, красного цвета. Четыре «Мустанга» взлетали вслед друг другу, мчась на выручку братьям по оружию. Джек выставил тягу чуть меньше максимальной. Настроив рацию на общую частоту, он услышал, как ведут бой британские парни. Видимо, их прижали очень сильно – вскоре раздался характерный крик одного из них:

– Я подбит! Я подбит!

Джек видел издалека, как прессуют парней из 47-й эскадрильи RAF.[139] По небу в разные стороны протянулись трассеры. Если они белые – значит, стреляет русский, если же желтоватые или красные – это дал залп британец.

47-я эскадрилья англичан была перекинута на данный участок фронта только вчера – и вот уже первая встреча с опасным противником. В эфире раздался ликующий крик одного из британцев:

– Я сбил его!

Ихааа! Пусть они и болтают в нос, но эти парни могут за себя постоять. Настроение Джека повысилось – еще не все потеряно.

– Держитесь, парни! 355-я идет на помощь! Кто-то попытался ответить:

– Жду…

На горизонте, там, где происходил бой и метались туда-сюда разноцветные линии трассеров, мигнула яркая вспышка.

– Проклятье, – Браун утопил ручку газа, дав полные обороты.

Через пару минут он уже находился в том месте, где кипела схватка. Глазам предстала картина: на земле тройка костров, на высоте в 5000 футов[140] – двойка «Спитфайров»[141] удирает от двух «Яков». Внизу с дымком тянет на свою территорию еще один русский.

Джек, не раздумывая, бросился на помощь британцам, а на того, кто снизу, накинулась пара Форман – Крауз. Не прошло и минуты, как Форман сообщил:

– Один сбит!

Оставшаяся пара, увидев «Мустанги», решила выйти из боя – но перед этим успела выпустить кишки одному из «Спитфайров».

– Э-э, не так все просто, ребята!

Конечно же, «Як» был первоклассным истребителем и мог в маневренном бою на вертикалях, не говоря уже о горизонтали, одолеть практически любого из своих противников – но вот по прямой и в пике он уступал «Мустангу», Джек это точно знал.

Как только дистанция сократилась, он открыл огонь по ведомому «Яку». Тот, получив пару попаданий, отвалил в сторону.

– Как бы он меня не достал, – проводив взглядом «Як», пробормотал Браун.

А в прицеле уже появился ведущий русский. Джек вновь вдавил гашетку в штурвал и протянул линии трассеров к «Яку». Русский, получив небольшую партию свинца, ушел вниз. Джек за ним. Советский летчик стал крутить свой самолет в невообразимых маневрах, неизбежно теряя энергию. Еще пара секунд – и Джек пролетит мимо русского как раз в тот момент, когда у парня будет возможность пострелять.

– Черт!

Джек, за доли секунды поправив курс своего Р-51, открыл огонь. Очереди шести «Браунингов», словно кавалерийская сабля, срубили крыло «Яка». Большой кусок русского самолета пронесся мимо «Мустанга» Брауна, в каких то десяти сантиметрах от его крыла. Еще чуть-чуть – и Джеку пришлось бы прыгать вслед за русским.

Но расслабляться слишком рано. Сзади нарастает гул приближающегося противника. Джек оборачивается на шесть часов – и видит молниеносно приближающийся «Як». В кабине сидит парень лет девятнадцати. В глазах ненависть.

Очередь русского барабаном стучит по корпусу Р-51. Джек вошел в вираж, но «Як» крепко держится на хвосте. Капитану Брауну становится не по себе. Но его спасает «Конопатый» Джимми. Конечно же, Джимми «мажет» – но очередь спугнула «Як».

К бою присоединяются Форман и Крауз. Кажется, все решено, но русский не сдается – он, словно уж на сковородке, крутится среди четырех «Мустангов» первого звена 354-й эскадрильи. Причем Джек замечает странную тенденцию: заколдованный «Як» атакует только его Р-51, остальных он практически игнорирует, будто бы их нет вовсе. Джек уже весь вспотел. Бой с единственным «Яком» слишком затянулся. Он длится минут пять. Наверняка наземные наблюдатели уже не раз обозвали его эскадрилью сборищем тупых клоунов. «Як» на маневре уходил от всех атак американцев. Конечно же, парни стреляют по нему, но всегда мажут. А сам Джек был уже раз пять атакован чертовым русским.

Наконец удача повернулась в сторону Брауна. «Як», увернувшись еще от одной атаки Джимми, пошел на вертикаль. Тут очереди Джека и настигли упрямого русского. Советский истребитель, дойдя до верхней точки своего подъема, на мгновение завис – и тут же был расстрелян Р-51 Формана.

Джек сопровождал взглядом то, что осталось от дьявольской машины русского в его последнем пике. Парашют так и не раскрылся. «Эти русские весьма достойные противники», – подумал Браун и тут же приказал своему звену собраться.

– Идем домой, парни, пора обедать.

Обед вышел славный: пилотов перевели на усиленное питание, особенно тех, кто служил в истребительных частях. Сегодня давали мясо с итальянскими спагетти, в меню также были фрукты. Дополнительным бонусом оказалось неплохое местное пиво. А после трапезы эскадрилья ушла на отдых. Каждый пытался как-то отвлечься: неразлучная парочка Форман и Крауз резались в покер, Джимми ушел играть в бейсбол. Казалось, жизнь вновь вошла в мирное русло. Но когда стрелки часов подошли к 17:00, к Брауну подбежал посыльный.

– Первое звено 354-й на взлет, сэр!

В тот самый момент, когда Браун уже в третий раз за день забирался в машину, со стороны Японии в сторону Владивостока подлетала группа из семнадцати самолетов. Шестнадцать «зеро» с подвесными баками сопровождали бомбардировщик Мицубиси G4M.[142] Опытному летчику было сразу понятно, что такой эскорт могли выделить только очень важной персоне.

Такедо Хироеши удобно устроился на сиденье позади пилотов. В руке он сжимал дипломат. Прошла уже пара часов, и вот-вот должен показаться советский берег. Такедо уже начал задремывать, но после того, как он два раза клюнул носом, штурман произнес:

– Истребители слева и ниже.

Такедо моментально проснулся, заерзав на сиденье и попытавшись немного приподняться, чтобы тоже увидеть приближающиеся перехватчики.

– Не беспокойтесь, это русский воздушный почетный караул, – успокоил Хироеши сопровождавший его офицер императорских ВВС. Но Такедо был научен горькой жизнью.

– Как бы они не оказались провожатыми в ад. Истребители с красными звездами, подлетев вплотную к японцам, разделились на две группы. Одна пошла впереди, как бы указывая путь, а вторая сзади. «Как штык к спине», – подумал Хироеши.

Джек Браун вместе со своим звеном уже несколько минут наматывал круги в заданном квадрате. Внизу раскинулся искусственный канал и городок – точнее, завод, окруженный городом. В наушниках шипел эфир общего радиоканала. Какие-то британцы готовились к посадке, кто-то взлетал. Джек пошевелил затекшими пальцами ног. И еще на один разворот…

Брауну казалось, что время течет крайне медленно. Хотя с самого утра в этом районе произошло несколько воздушных схваток, теперь в окрестностях не было видно ни одного русского. Даже как-то скучно. Джек взглянул на часы. Скоро их сменит одно из звеньев 47-й эскадрильи RAF. Вдруг взгляд капитана уловил группу из бомбардировщиков и несколько истребителей сопровождения.

У бомбардировщиков было два киля.

– База, это «Гризли-один». В нашем районе действует группа «Митчеллов»?

Прошло около минуты, пока Браун получил ответ.

– «Гризли», это база. Ответ отрицательный. Ни мы, ни британцы не поднимали В-25 в воздух.

– База, запрашиваю поддержку. Кажется, у нас гости.

На крейсерской скорости к городу подбиралась стая русских бомбовозов. «Похоже, не успеем», – промелькнуло в голове у Джека. «Мустанги» развернулись, атакуя спереди-сбоку, но русский строй не нарушился. Бомбардировщики продолжали лететь с хищно открытыми бомболюками, стрелки готовились открыть огонь по наседающим перехватчикам. Русские вели себя крайне нагло и уверенно.

Джек шел вдоль строя бомбардировщиков, успев зацепить своим огнем троих. Тут же ему пришлось увернуться от атаки «Яков» сопровождения. Джек подумал, что теперь оказался в роли немецкого пилота-перехватчика американских «Летающих крепостей». Но фрицы хотя бы могли сбить свою жертву с одного захода – а американцы вновь были вынуждены «пилить». То, что годилось в бою против истребителей, совершенно не подходило для перехвата бомбардировщиков. Капитан Браун в душе уже возненавидел пулеметы своего Р-51. Опять чувство беспомощности охватило Джека.

Бомбы выпархивают из бомболюков стаей летучих мышей и несутся вниз, на город. Словно огненный дождь перепахивает цеха и улицы, на город и завод обрушивается ливень смерти.

Русские начали лениво разворачиваться, ложась на обратный курс – к себе на базу.

Горечь во рту жгла душу. Вот что чувствует перехватчик, когда не может выполнить задание перехватить бомбардировщики.

– Нет, я должен. Я смогу!

Этими словами Джек вновь атаковал крайний бомбардировщик. Ливень трассеров – и опять маневр ухода от очереди сопровождающего «Яка». Джек оглядывается назад и видит, как из атакованного только что русского самолета прыгает экипаж.

– Один сбит!

– Капитан! – раздался в наушниках голос «Конопатого». – Капитан! У меня проблемы сэр. Мотор.

«Мустанг» Джимми получил очередь от бортстрелка одного из русских. Теперь за ним тянется черный дым. Дело плохо – над Джимми, словно коршуны, уже взмыли два «Яка».

– Держись, парень, я иду! Проклятье, где же поддержка?

Бой продолжался. Джек в одиночку смог отогнать от ведомого двух русских истребителей, одновременно давая указания самому «Конопатому». Фонарь кабины Джимми был забрызган маслом, видимости у молодого пилота практически не было. И вот Браун видит, как фонарь распахнулся. Джимми высунул голову.

– Молодец, парень, отходим домой.

Джек на пару секунд потерял «Яки» из поля зрения. Черт, где же они сейчас?

Очередь в пузо его Р-51 выдает местонахождение русских. Видимо, они решили вначале разделаться с целым «Мустангом» и лишь после этого добить задымившего. И вновь капитану Брауну приходится вспоминать все, на что он способен. Но и русский тоже не промах. На вот, получай вторую очередь!

«Паккард» истребителя взвывает раненым зверем. Вот черт! Теперь на спасение можно не рассчитывать. Два раненых «Мустанга» против двух целехоньких «Яков». Ситуация, в которой остается только молиться.

Но удача еще не отвернулась от Брауна. Четыре «Спитфайра» из 47-й эскадрильи РАФ вывалились из облаков как раз в самый последний момент.

Правда, Джимми все равно шлепнулся, не дотянув до полосы с полкилометра – а вот Джек тогда сел на бетон. Его «Мустанг» был превращен в решето, но сам Браун уцелел. В отличие от Формана и Крауза. Последними их видели наземные наблюдатели – парни бесстрашно атаковали бомбардировщики Советов. Сбили каждый по одному, а затем получили свое: один от стрелков, другой от «Яков».

Каждый день приносил для воюющих сторон радость и горе, но горе от потерь друзей было несоизмеримо больше радости боевых побед.

Дядя прекратил свой рассказ и взглянул вверх.

– А что было дальше? – спросила моя младшая сестра.

– А дальше мы будем ужинать, – сказала мама, входя в дом. Взрослые вернулись с работы, за матерью показался отец и старший брат Ричард. Дядя Пит повернулся к нам.

– Что было дальше, я расскажу завтра. Пойдемте есть, мы все проголодались.

Но сестренка не унималась.

– Дядя Пит, а Джек и Джимми погибнут?

– Конечно же, нет, Бетти.

– Я не хочу ждать завтра, хочу, чтобы ты рассказал нам все сегодня.

– Тогда что же я буду рассказывать вам все следующие дни? Бетти надула щуки и промолвила:

– Как же я хочу, чтобы завтра наступило как можно быстрее!

Все рассмеялись. Далее мы помогли дойти дяде до стола, где мать уже расставила посуду с горячей едой. Запах еды заставил забыть обо всем на свете. Мы жадно принялись поглощать пищу, не оставляя ни одной крошки, ни одного кусочка.

За ужином не замечаем, как на улице совсем стемнело. Дядя просит меня вывести его наружу, подышать чистым вечерним воздухом и насладиться звуками природы.

Есть такие люди. Люди-птицы – они живут небом и только им. У их тела нет крыльев, зато крылья есть у их души. Душа не подвластна земному притяжению, и ее никогда не приковать цепями к холодной земле.

И когда Дядя Пит вновь уставится в потолок, я знаю – он смотрит вовсе не на серую плоскость потолка, а на голубую глубокую бездну, он смотрит на небо, где, широко раскрыв крылья, летает его душа вместе с душами таких же, как он, романтиков пятого океана…

Андрей Мартьянов

Мыши!

Впервые об этой странной истории я услышал в августе 1990 года.

Если бы не моя запутанная генеалогия, небольшое расследование, о котором я расскажу ниже, никогда бы не состоялось. Вынужден вкратце пояснить, что в описываемые времена «высокой перестройки» знаменитый Железный занавес хоть и рухнул, но обычному гражданину СССР выехать в капстрану было все еще затруднительно. Однако мне повезло – я ехал в ФРГ по приглашению от неожиданно отыскавшегося родственника. Родного дяди, который с 1944 года в семье прочно считался погибшим.

Дело в том, что мой прадед купеческого сословия, приехавший в Россию из Брауншвейга лет за десять до Революции и открывший в Петербурге свое дело, ни после начала Первой мировой, ни после бурных событий семнадцатого года вернуться в Германию не захотел (или не смог – семейная история об этом умалчивает). Тем более, что уже тогда он был обременен многочисленным семейством – с пятью детишками далеко не убежишь… В 20-х годах прадед был нэпманом средней руки, потом председателем кооператива, к началу 30-х трудился старшим мастером на фабрике «Большевичка», вступил в партию, в тридцать седьмом стал заместителем директора и тихо скончался в своей постели за два месяца до начала войны.

Дед в 1941 году уже миновал тридцатипятилетний рубеж, давно женился и обзавелся двумя сыновьями – моим отцом и дядей соответственно. Женился он тоже на немке, Анне Кальб – из тех самых Кальбов, что до революции держали мануфактуру в Гатчине. Только благодаря бабушке и ее решительности дети остались живы, и я получил возможность появиться на свет. 24 июня бабушка забрала мальчишек, села на поезд и уехала из Ленинграда в Псковскую область, к родственникам, жившим в Дно. Как чувствовала, что над городом нависла страшная беда. Дед остался в Ленинграде, и что с ним произошло потом, никто не знает – никаких документов не сохранилось, все соседи по коммунальной квартире умерли в блокаду, а из четырех его сестер войну пережила только одна, эвакуировавшись в Ташкент.

Разумеется, бабашка с детьми попали под оккупацию. В начале 1944 года шестилетний брат отца заболел тифом и как «фольксдойче» был отправлен в немецкий госпиталь. Как раз тогда началось большое наступление Красной армии по всему фронту, госпиталь спешно эвакуировали, и бабушка всю оставшуюся жизнь была твердо убеждена: младший сын погиб, поскольку уцелеть в той мясорубке было почти невозможно – городок Дно снесли почти до основания. В 1945 она благополучно вернулась в Ленинград и вырастила моего отца одна.

И вот в 1987 году в нашем почтовом ящике старого дома на улице Желябова оказалась удивительная открытка со штампом города Кобленца, ФРГ. Смысл послания можно уложить в одну фразу: «А это, случайно, не вы?..»

Случайно мы.

Дядюшка-то, оказывается, был жив-здоров! Его эвакуировали далеко на запад, отдали в детский дом в Кобленце, потом «холодная война», потом в генсеках оказался либеральнейший Горби и «стало можно». Чем дядя Курт немедля и воспользовался – поднял архивы и начал искать. Благодаря непревзойденной немецкой бюрократии и национальной любви к сохранению, преумножению и систематизации всяческих бумажек документация за сорок с лишним лет прекрасно сохранилась – орднунг есть орднунг.

С тем я, как представитель молодого поколения разделенного войной семейства, и отправился в гости – глянуть на родственничков. Правда, я уже был фольксдойче лишь наполовину: отец женился на чистокровной русской из архангельских поморов.

Мои впечатления от жизни сытых и благополучных «побежденных» образца восемьдесят девятого года здесь будут не к месту. Упоминания достоин лишь один эпизод: поход вместе с дядей Куртом (он напрочь забыл русский язык, а в детском доме ему дали новое имя вместо былого «Леонид») в гости – к весьма любопытному старикану, жившему в соседнем доме. Дядя знал, что я учусь на историка, и посчитал, что эта встреча может быть для меня интересной.

Уже тогда господину Эвальду Грейму было девяносто четыре года. Карьеру он начинал еще при кайзере, отвоевал обе Мировых войны. Классический образчик прусского офицерства старой школы – при своем весьма почтенном возрасте выглядел он величественнее монумента Бисмарку в Берлине. Очень худой, очень седой и очень надменный с виду. На господине Грейме идеально смотрелся бы старый прусский шлем – пикельхаубе. И сабля на перевязи, конечно.

По советским меркам жил старик (один!) в настоящем дворце – двухэтажный частный дом постройки XIX века, тьма-тьмущая антиквариата, мебель как в Эрмитаже – словом, я был потрясен. Чинно попили кофе, Грейм готовил его сам. Вежливо побеседовали о событиях в Союзе. Признаться, этот дедуля меня стеснял – я подсознательно чувствовал, что он является одним из последних осколков некоего иного, совершенно чуждого и не известного мне мира. Даже говорил он с каким-то странным акцентом – немецкий в школе нам преподавали идеально, заостряя внимание в том числе и на диалектах, но похожего выговора я раньше не встречал.

– Значит, вы интересуетесь историей? – сказал господин Грейм, когда «официальная часть» закончилась. – Что ж, пойдемте, я покажу вам интересное, молодой человек.

Дядя Курт, уяснив, что его миссия выполнена, засобирался домой и откланялся, оставив меня один на один с эти реликтом отдаленного прошлого. Мы поднялись на второй этаж, распахнулась дверь в кабинет. Первое, что я увидел – стол размером с мамонта под темно-синим сукном и с серебряным письменным прибором. Над столом красовался огромный портрет Отто фон Бисмарка в парадной форме.

Щелкнул электрический выключатель, вспыхнули лампы над двумя застекленными стойками – ни дать ни взять музей. Ордена, ленты, значки. Очень много. Грейм принялся рассказывать – обстоятельно, четко и без ненужных подробностей.

– Я был одним из первых танкистов Германии. Вот, посмотрите на фотографию, – он указал на большой черно-белый снимок в рамке. Группа военных стояла рядом с танком A7V, «подвижным фортом» эпохи Первой мировой. – Девятьсот восемнадцатый год, Мариенфельд. Я – четвертый справа, в форме лейтенанта. Эта машина называлась «Зигфрид», я командовал артиллерийским расчетом. Сейчас кажется, что эти танки уродливы и неуклюжи, да и экипажу приходилось тяжело – очень жарко и шумно, – но тогда мы полагали машину верхом технического совершенства. Взгляните, пожалуйста…

Грейм поднял стеклянную витрину, взял с подушечки большой синий с золотом крест и аккуратно передал мне.

– Pour le Mörite, «Синий Макс», – пояснил он. – Я получил его из рук кронпринца после боя при Каши, в лесу Аббе, весной восемнадцатого года. Мы были одни против семи английских машин, подбили одного и повредили три – по тем временам это был уникальный бой, танки против танков. Потом лишь один раз в жизни мне удалось участвовать в столь же уникальном сражении, в самом конце последней войны, в апреле сорок пятого…

Вначале на последнюю фразу я не обратил внимания, тем более, что господин Грейм, увлекшись рассказом, слегка оттаял и даже предложил мне портвейна – не привычного нам лилового пойла с запахом навоза, а настоящего, португальского. Налил и себе, продолжая вспоминать о делах давно минувших.

Что и говорить, биография у дедушки оказалась весьма примечательная – ни дать ни взять ходячий учебник истории XX века. Грейм запросто сыпал именами людей, с которыми ему довелось встречаться: Вильгельм II, Гудериан, фон Лееб, Муссолини, Дольфус, Роммель, Аденауэр – политики, военные и даже император.

Он был в Испании и Польше, его рота входила в Париж, два месяца, воевал на Восточном фронте, но был ранен. После госпиталя успел отличиться в Африканском корпусе Лиса Пустыни (об этом свидетельствовал «Рыцарский крест»), потом снова Франция и снова Остфронт – на этот раз проходивший уже по предместьям Берлина.

В плен попал к русским, но отпустили быстро – всего через пять месяцев. Через американскую зону оккупации вернулся домой, в Кобленц. В пятидесятых участвовал в создании Бундесвера, ушел в отставку в 1963 году в звании генерал-лейтенанта. Вторую мировую закончил подполковником.

– А сдались в плен где? – бестактно спросил я.

– О, вот как раз после того самого «странного» боя под Куммерсдорфом, – сказал Грейм. – Это в окрестностях Берлина, если вы не знаете. Кстати, после Великой войны начинать все заново пришлось тоже в Куммерсдорфе, в тамошней танковой школе при артиллерийском полигоне Рейхсвера – в автомобильных войсках, когда генерал Гейнц Гудериан еще был начальником штаба…

– Вы дважды сказали «странный», «уникальный», – зацепился я за ключевые слова. – При вашем очень солидном опыте двух войн… Я могу понять историю со сражением против англичан в восемнадцатом – действительно, для тех времен встречный танковый бой был чем-то необычным, – но весной сорок пятого? После того, как вы прошли всю войну?

Грейм скупо улыбнулся углом рта.

– Вы, юноша, не дослушали. Не опережайте события. Если вам действительно интересно, я могу рассказать в подробностях, тогда вы поймете, что я подразумевал под словами «странный бой».

– Конечно! Я не отнимаю ваше время, герр Грейм?

– Оставьте. Я… гм… очень пожилой человек, времени у меня более чем достаточно. Курите, если хотите, в баре есть французские папиросы – держу для редких гостей, я бросил лет двадцать назад.

Рассказ Эвальда Грейма

…К 20 апреля 1945 даже завзятым оптимистам стало окончательно ясно: все кончено. Выбор был невелик: или подороже продать свою жизнь, или отходить к западу: натиск русских, устремившихся к Берлину с севера и юга и охватывавших столицу огромным кольцом, остановить было невозможно никакими силами. Достаточно упомянуть, что Третья и Четвертая танковые армии русских всего за двое суток прошли больше девяноста пяти километров – они отлично усвоили теорию танкового прорыва и глубокого охвата…

Ладно бы только русские! Постепенно терялось управление войсками, оборонявшими Берлин, в штабах царила жуткая неразбериха. Умника, которому пришло в голову провести в начале апреля оргштатную реформу, следовало бы расстрелять перед строем: ни один штабной, начиная от офицеров ОКВ-ОКХ и заканчивая ротными командирами, не мог толком объяснить, какая из «новых» дивизий является танковой, а какая панцер-гренадерской.

Количество разнообразных «боевых групп», отдельных рот с собственными наименованиями и прочих непонятных подразделений росло как на дрожжах и учету не поддавалось – что ни день, то новшество. Разумеется, порядка и организованности эта бесконечная сумятица не добавляла, вовсе наоборот – становилось только хуже. Однако куда уж хуже!

…Я тогда был начальником штаба полка танковой дивизии «Курмарк», входившей в Девятую армию группы «Висла». Впрочем, к двадцатым числам апреля как от самой группы армий, так и от дивизии мало что осталось. Русские наступали по широкому фронту, прорвав оборонительные рубежи в районе Коттбуса и Шпремберга – часть войск противника рвалась строго на запад, к Торгау, навстречу американской Первой армии, но основная масса танков устремилась на северо-запад: через Фенау на Ютеборг и далее к Потсдаму.

К вечеру 26 апреля положение стало критическим – как бы плохо ни было со связью и разведкой, стало ясно: дивизия и части, державшие оборону в нашей зоне ответственности, оказались в полном окружении. Руководство Девятой армии на вызовы не отвечало и полностью потеряло управление нами, приказы из Берлина были противоречивы и неадекватны сложившейся обстановке. Но одно мы знали точно: с Эльбы для деблокады котла идет группировка, созданная в Двенадцатой армии генерала Венка.

Наконец мы получили приказ прорываться на запад. Пускай части были измотаны непрерывными оборонительными боями, пускай не хватало боеприпасов и горючего, но оставаться в котле означало верную смерть.

Часть самоходных орудий пришлось бросить, оставшееся горючее слили в танки. Прорыв начался в ночь на 29 апреля, и ко второй половине дня дивизия «Курмарк» при поддержке пехоты прорвала слабую оборону не успевшего окопаться противника и создала коридор на Луккенвальде шириной два километра.

Я выходил из окружения вместе с первой ротой нашего полка – в ней осталось всего четыре «Тигра», две «Ягдпантеры», восемь «Пантер» и четыре «Хетцера», не считая небольшого количества вспомогательной техники. Словом, рота больше напоминала изрядно потрепанный взвод. Сразу за нами шел арьергард, обязанный прикрыть отступление.

Чтобы избежать ненужного риска, дивизия отступала небольшим группами, танки обязательно в сопровождении пехоты; нас прикрывали курсанты дрезденской кадетской школы. Точкой встречи был назначен Шперемберг в двух десятках километрах южнее Берлина – туда русские пока не добрались, а Венк шел в том же направлении. В соответствии с поступившим приказом уцелевшие подразделения нашей дивизии должны были усилить группировку двенадцатой армии.

Нам несказанно везло – это был лесистый район с большим количеством озер. Зная дороги, можно было не рисковать и двигаться ночью. По моим предположениям, к вечеру 30 апреля мы оторвались от противника не менее чем на тридцать километров. Русской авиации и штурмовиков заметно не было: они сосредоточились на оставшейся позади линии фронта и оборонительных рубежах. Пока что здесь была территория Германии.

Район Берлина густо населен, поселки встречались через каждые несколько километров. Я отметил, что мирных жителей почти совсем не осталось: большинство эвакуировались на Запад или ушли в столицу, с непостижимой гражданской логикой рассуждая, что в городе будет безопаснее. Пропаганда твердила: Берлин будет обороняться «всеми имеющимися в наличии силами», и сдача города абсолютно невозможна ни в какой ситуации. Это при том, что столица была значительно разрушена бомбардировками и переполнена беженцами.

Те, кто остались, а также местные бойцы фольксштурма, полицейских формирований и вооруженных пожарников поглядывали на танковую колонну мрачно – что мы делаем здесь, когда фронт в совершенно другой стороне?

Как офицер с неплохим опытом, я находился не в командирской машине, а в «Тигре» номер 112, выполняя роль командира экипажа – бывает и так, что подполковники садятся на место убитого лейтенанта. Люк отодвинут, я оперся локтями о командирскую башенку. Два танка следуют перед нами, остальные позади. Разведывательный батальон мы вперед не отправляли за полным его отсутствием – полегли все. Надеялись, что обойдется.

Пейзаж вполне мирный – никаких разрушений или следов пожаров в поселке я не заметил, разве что редкие люди на улицах поголовно вооружены, оконные проемы каменных зданий заложены мешками с песком. Настоящих оборонительных сооружений здесь я не заметил – они находились ближе к городу.

Канонада на востоке и юго-востоке не смолкала ни на минуту. По моим оценкам, артиллерия противника громила укреп-район Шпреевальд, никаких сомнений. Если так пойдет и дальше, линия фронта пройдет в этих местах уже завтра-послезавтра.

К десяти утра мы миновали Вальдек и вышли на дорогу к Вюнстодорфу. До точки встречи оставалось чуть больше полутора десятка километров. Командир роты капитан Готтов сообщил мне, что есть устойчивая радиосвязь с двигающимися южнее третьей и четвертой ротами, они уже подходят к Шперембергу с юга. А мы, наоборот, минуем озеро Меллензее, затем повернем на…

Стоп.

Ну конечно!

– Готтов? – я вызвал капитана по рации. – Сколько осталось горючего после марша?

– Девятьсот литров резерва – все в канистрах, – немедленно отозвался капитан. – Мизер.

Скверно. Хватит, чтобы наполнить баки двух «Тигров». Боекомплект тоже на исходе – в моем «сто двенадцатом» осталось двадцать четыре снаряда из девяноста двух. Положеньице…

А выход из него есть – в двенадцати километрах к западу. Куммерсдорф. Танковая школа, артиллерийский полигон и склады. Если, конечно, Куммерсдорф не разбомбили. Хотя полигон находится на очень большой площади, уничтожить весь комплекс получилось бы только после нескольких больших налетов, а в последние месяцы я не слышал о серьезных разрушениях в Панцершуле. Заезжал туда в январе, после получения предписания о переводе во вновь создаваемую дивизию «Курмарк». Тогда большинство зданий и производства были целехоньки.

– Готтов, направление – Куммерсдорф, – передал я. – Задержимся там на час-полтора.

– Слушаюсь, господин подполковник, – раздалось в наушниках. Голос капитана был радостным. – Я правильно вас понял?..

– Вполне правильно. У нас будет возможность получить топливо и боеприпасы. Комендант гарнизона не вправе отказать – мы боевая часть.

В соответствии с приказом Ставки боевым частям, оборонявшим столицу, любые необходимые припасы должны были предоставляться незамедлительно и в полном объеме – как гражданской администрацией, так и тыловыми подразделениями. Однако сейчас уже не поймешь, где фронт, а где тыл…

Слева синело озеро, по правую руку тянулся светлый сосновый лес. Грунтовка неожиданно закончилась, появился побитый траками асфальт: танки по этой дороге проходили совсем недавно. Поворот к северо-западу, белый указатель с готическим буквами «Rehagen. 1 Km».

Сразу за этим поселком – деревня Куммерсдорф, а еще в двух километрах – полигон, производственные цеха и небольшой аэродром, спрятавшиеся в лесу. Много лет назад я изучил эти места как свои пять пальцев, каждую тропинку знаю.

Танковая рота, пусть даже в неполном составе, производит очень много шума – танк вообще машина шумная, особенно если на тяжелом «Тигре» установлены катки со стальными ободами. Немудрено, что мы привлекали к себе внимание гражданских и ополченцев на марше после успешного выхода из окружения. Но Куммерсдорф казался абсолютно вымершим. В поселке я не заметил ни единого человека, что не могло не настораживать. Один из домов дымится, на другом – следы обстрела из пулемета.

В чем дело?

– Передать всем экипажам, – сообщил я капитану Готтову. – Повышенное внимание, боевая готовность. Что-то здесь не так!

– Слушаюсь.

Я захлопнул люк командирской башенки, предпочтя дальше пользоваться смотровыми приборами: незачем рисковать. Опыт мне подсказывал, что такая странная тишина и безлюдье могут свидетельствовать только об одном: местные жители чем-то очень напуганы и вынуждены были спрятаться. Причина может быть только одна – внезапное появление противника.

Но откуда, черт побери? Случайно прорвавшаяся часть, возглавляемая сумасшедшим командиром, не дождавшимся подкреплений и решившим вдоволь поразбойничать в нашем тылу? Невозможно! Хотя… теперь нет ничего невозможного.

В соответствии с субординацией я не имел права приказывать Андреасу Готтову: капитан хороший командир и рота вверена ему. В настоящий момент подполковник и начальник штаба полка Грейм является его подчиненным как командир танка. Я отлично знаю, что такое дисциплина и вмешиваться в действия Готтова права не имею.

Капитан осторожничал. Рота из походной колонны быстро перестроилась в боевой порядок полуромбом. Шесть бронемашин с пехотой остались позади, вперед выдвинулись два «Тигра» с тремя «Пантерами», по флангами их прикрывали несколько отставшие самоходки. Следом – второй полуромб, арьергард. Устав, конечно, нарушен, но мы не в том положении, чтобы свято следовать его букве…

Готтов, обеспокоившийся ничуть не меньше меня, начал движение на юго-запад, через поле с перелеском, разделявшее деревню и полигон – в перископ я отлично видел белые столбы ограды Панцершуле.

Ничего не происходило. Танки шли медленно, останавливаясь через каждые сто метров, затем снова вперед. Меня очень тревожил ельник за полем: там можно спрятаться и вести обстрел из укрытия.

Полыхнула ослепляющая вспышка. Я на несколько секунд оторвался от окуляра, моргнул, протер глаза. Снова приник к перископу. «Пантера» номер 101 перестала существовать – башня и корпус разворочены, осталось только шасси. Взрыв боезапаса.

В этот же самый момент в ушах раздался очень знакомый тупой звук, словно одной чугунной чушкой ударили по другой. «Тигр» чуть вздрогнул. Ясно, попадание в бортовую броню!

– Заряжай! – заорал я, все еще не видя противника. Спас наводчик – обершутце Швайгер, углядевший противника раньше меня:

– Справа, герр оберст-лейтенант! Справа двадцать, дистанция восемьсот метров! Вторая-третья цели справа сорок, дистанция тысяча!

В наушниках щелкало и потрескивало, не растерявшийся Готтов скороговоркой выдавал экипажам распределение целей. Я увидел несколько силуэтов у края леса на юге: два ИС-2 и один Т-34-85. Слишком их мало, остальные наверняка в засаде! Все-таки прорвались! Дьявольщина! Кроме того, мы стоим к ним бортом, попадание снаряда ИС-2 превратит мой танк в мусор!

Размышлять времени не было.

Нам очень повезло: снаряд моего «сто двенадцатого» лег точно в основание башни крайнего справа ИС-2. Танк не загорелся, но башню чуть приподняло и заклинило. Я услышал, как гильза со звоном свалилась на пол боевого отделения.

Т-34 занялся чадящим факелом через секунду – ему досталось от прикрывавшей нас «Ягдпантеры». Второй ИС одновременно получил пять или шесть попаданий: редко увидишь, как тяжелая башня перышком отлетает в сторону.

Где же остальные? Не может быть, чтобы в район Куммерсдорфа прорвались всего три русских танка!

Я на мгновение оглох: это уже было серьезное попадание, вне всякого сомнения, в орудийную маску, по касательной. Наводчик замотал головой и охнул.

– «Рысь-один», «Дракону-четыре», «Дракону-два», – орал в наушниках Готтов. – Разворот сорок градусов право, огонь с ходу! Двенадцать целей! Наводить по ближайшей!

Вот это было уже очень серьезно. Двенадцать русских танков против наших одиннадцати и шести самоходок. В основном тип Т-34-85, только четыре ИС. Но у них преимущество – они атакуют от солнца, нашим командирам плохо видно… От подсохшей за недавние теплые дни дороги поднимаются столбы пыли, что еще больше затрудняет обзор.

«Тигр» дернулся, развернулся на одной гусенице – теперь мы обращены к противнику лобовой броней, на нее вся надежда. Новое попадание, передняя бронеплита: в танке пахнет раскаленным железом, но мы до сих пор живы и боеспособны!

Оптика не подводила, да и экипаж у меня был отличный. Я смело мог занести на свой счет еще три танка противника, два уничтоженных и один поврежденный: из люков выскочили трое… нет, четверо, залегли. Со стороны моторного отделения ИСа валит густой дым.

Капитан Готтов прекрасно владел тактикой: два рассредоточенных по полю полуромба могли вести одновременный кучный огонь и в то же время представляли для наступавших без всякого порядка, чистой импровизацией, русских сложную цель. Наверное, они думали взять нас наскоком, наглой и неожиданной атакой, но просчитались – пять уцелевших Т-34 отошли за лесной язык к юго-западу от Куммерсдорфа и скрылись из виду.

Я полагал, что Готтов прикажет их преследовать, но он снова поосторожничал. Вместо преследования капитан передал сосредоточенным возле Шпремберга ротам сообщение о прорыве и запросил помощь: всего ничего, расстояние три-четыре километра! В ответ получил: «Ведем бой с равноценными силами противника, вскоре ожидаем подхода боевой группы Двенадцатой армии. Заняли оборону».

Отлично. Значит, ожидать поддержки бессмысленно, пускай в данный момент она особо и не требуется: уцелевшие вражеские танки предпочли отступить. Наши потери – две «Пантеры», тяжело поврежденный «Хетцер» и «Тигр» номер 114 со сбитой гусеницей. Провести ремонт – если действовать очень быстро! – можно за полчаса.

Командир роты так и решил – наши «соседи» помощи не требуют, наоборот, докладывают по рации, что бой идет вяло, русские особой настойчивости не проявляют. Готтов выстроил танки широким клином, обратив его острие на угрожаемое направление, приказал смотреть в шесть глаз. Отправил четыре пехотных взвода в ближнюю разведку: проверить наличие неприятеля непосредственно на полигоне Куммерсдорф и южнее, по направлению к Шпрембергу. Снаряды и топливо нам требовались отчаянно!

Трак «Тигра» поменяли быстрее, чем ожидалось. Одновременно вернулись разведчики. Ничего подозрительного – скорее всего, мы действительно имели дело с вырвавшейся далеко вперед небольшой группой русских танков, командир которой плохо понимал обстановку и решил погеройствовать. Результаты его геройства налицо: большая часть техники уныло догорает на равнине в полукилометре от нас.

Очень надеюсь, что командование отдаст его под трибунал: такое безрассудство даже для русских – не спорю, очень смелого и находчивого противника! – весьма необычно и предосудительно. Или, может быть, недавние победы вскружили им голову?

«Хетцер» бросили на поле: полностью разбиты катки слева по борту. Экипаж пересадили на бронеавтомобили – если повезет, в Куммерсдорфе для них отыщется подходящая машина, мы ее попросту реквизируем большевистским методом. Я точно знал, что в Панцершуле должны находиться несколько исправных танков или самоходок – так было всегда.

Осторожность, помноженная на осторожность: пехотинцы шли впереди вдоль дороги, осматривались и только затем радировали командиру роты: можно продвинуться вперед еще на полкилометра. Наконец мы оказались среди прекрасно знакомых мне ангаров, двухэтажных кирпичных казарм и беленьких зданий администрации.

Ни души. Ни единого человека. Под навесом у плаца действительно стоят несколько танков: совершенно новый Panzer-IV без камуфляжной окраски, две старых французских модели, две маленьких танкетки Renault-UE, два трофейных Т-34…

Но почему нет людей? Куда все подевались? Полигон эвакуирован?

Впрочем, это неважно. Главное сейчас – пополнить запасы.

Оборона населенного пункта была занята в соответствии с уставом. Номинально куммерсдорфский полигон, несомненно, таковым пунктом являлся – жилые и технические постройки в наличии. Танки между зданиями, пехотинцы на верхних этажах и крышах, дозоры в лесу. Нам требовался минимум час.

Я был прав: в покинутом военном городке отыскалось все необходимое. Непосредственно полигон с совершенно секретными объектами и цехами находился дальше, километра за два на юг, но здесь имелись цистерны с горючим (это самое важное!), запечатанный склад провианта и некоторый запас снарядов к 88мм танковым орудиям (полагаю, большую часть вывезли для нужд фронта еще зимой и в начале весны). Я, как старший по званию, принял на себя ответственность и приказал сбить пломбы с дверей – все экипажи были теперь были обеспечены пайком минимум на три дня.

– Такое удивительное спокойствие грозит только одним: колоссальным беспокойством потом, – капитан Готтов подошел ко мне. – Согласитесь, господин подполковник, Куммерсдорф должны были защищать до последнего, а тут я увидел только одну голодную кошку. В штабе постоянно звонит телефон…

– Не обязательно, – я пожал плечами. – Секретные образцы вывезли или уничтожили, а персонал больше пригодится при обороне Берлина. Не взорвали склады? Тоже есть объяснение: очень спешили. Да и кому теперь нужен наш бензин или шоколад? Русские используют солярку и водку.

– Все равно странно, – поежился командир роты. – Очень скверная тишина. Как чума всех выкосила… Знаете, в штабном здании я нашел недопитую бутылку коньяка и окурки. Окурки недавние. Наши были здесь еще сегодня ночью, да и запах табака еще не выветрился.

– Значит, эвакуировались утром. Капитан, вы проверили, «четверка» исправна?

– Так точно, господин оберст-лейтенант! Экипаж «Хетцера» уже принял машину. Эх, будь у нас побольше танкистов, могли бы и все забрать… Не гренадеров ведь на них сажать? Они, самое большее, могут водить легковой BMW.

– Что есть, то есть, – кивнул я. – Быстрее, капитан. Поторопимся. Не забудьте, часть танков русских отступила, и никто не знает, прорвались за ними другие или нет.

– Я постоянно слежу за радиообменом третьей и четвертой роты. На их участке затишье, господин оберст-лейтенант. Видимо, это действительно был случайный прорыв отдельной части – заблудившейся или ведущей разведку боем.

– Разведка боем на таком расстоянии от линии фронта? – я вздернул брови. – Гауптманн, как вы себе это представляете?

– Извините, господин оберст-лейтенант. Но фронт сейчас везде.

– Согласен, – кивнул я. – Готтов, поторопитесь время очень коротко!

– Слушаюсь!

У нас было два варианта движения к Шпрембергу: или выйти на открытую автодорогу, или же сделать крюк – по аэродрому Куммерсдорфа на юге, а затем – на восток по лесным грунтовкам. Густой столетний сосняк гарантировал, что русские танки здесь точно не пройдут: танку нужна открытая равнина, а не лес.

Кроме того, противник наверняка знаком с местностью значительно хуже меня, только по картам. На древних броневиках веймарских времен я исколесил этот лес вдоль и поперек.

Капитан Готтов согласился – незачем рисковать, давайте попробуем. Но вы сами понимаете, герр оберст-лейтенант, это опасно…

– Понимаю. На лесной дороге достаточно уничтожить первую машину и танк, замыкающий колонну, после чего мы окажемся в ловушке… Но в такой сосновой роще ИСы застрянут. Кроме того, вы заметили – во время недавнего боя мы не видели пехотинцев врага?

– Рискнем, – согласился капитан. – Команда «по машинам» будет отдана через десять минут. Впереди пойдет «Тигр» с самым опытным экипажем, за ним второй, потом командирская машина, далее обычный маршевый порядок. В случае вражеской атаки «Тигр» сможет продержаться дольше и прикрыть возможный отход остальных.

– Отход? – усмехнулся я. – Куда? Ну что ж, вы командир. Мой танк пойдет первым.

– Я не вправе рисковать жизнью начальника штаба полка. Вы будете нужны после соединения с основными силами и группой Венка.

– Идите к дьяволу, – сказал я. – Танк для меня – родной дом с восемнадцатого года. Вы вроде бы родились на год позже?

– Есть идти к дьяволу, господин оберст-лейтенант!

Так и получилось. Из покинутого Куммерсдорфа мы выдвинулись походной колонной с обязательной пешей разведкой впереди. Главный танковый полигон страны на то и был танковым, чтобы обеспечить учебным машинам свободный путь к стрельбищам или полям для отработки тактических маневров: дорога прямая, достаточно широкая, а прежде всего – сосновый лес без подлеска, отлично просматривающийся во всех направлениях. Спрятать танк или самоходку в нем невозможно, да и не пройдут они здесь – даже тяжелый «Тигр» не способен своротить дерево в два обхвата!

Люк командирской башенки я не закрывал, предпочитал смотреть на мир собственными глазами. Танк шел плавно, легко покачиваясь – как лодка, привязанная у речной пристани.

Впереди показался просвет. Это место я тоже узнал. Аэродром, две параллельные взлетные полосы, белый домик администрации. Видны следы разрушений – ангары в дальней части летного поля уничтожены, несколько разбитых транспортников Ю-52. Явно бомбили союзники. Больше никаких самолетов, пусто и тихо. Теперь нам следует взять левее – там должна быть дорога к озеру Хеегзее, а за ним – ожидаемый Шпремберг.

– Разведка сообщает о движении, – возник в наушниках голос капитана. – Бронетехника! Что? Повторите? Не понимаю! – это он говорил уже кому-то другому. – Что значит «никогда не видели?» Силуэт? Что? Еще раз!..

И тут рация командира роты замолчала, а по моему танку застучали осколки металла.

Следовавшая за нами машина вспыхнула, как фейерверк, ярко-оранжевым пламенем – столб огня поднялся на несколько метров в высоту. Один из «Хетцеров» резко остановился, будто споткнулся: я видел, что в его лобовой броне рядом с орудийной маской образовалось огромное черное отверстие, из которого повалил густой угольный дым. Такой эффект получается только при прямом попадании из орудия тяжелой самоходки вроде русского монстра ИСУ-152 с небольшого расстояния!

Капитан Готтов опомнился лишь спустя несколько мгновений:

– Рассредоточиться! – рыкнуло в наушниках. – Цели впереди, лево десять! Противник применил новый танк!

Я прильнул к блоку визуального наблюдения командирского купола. Различил силуэт целей.

Господи боже мой, что же это такое?

Находившиеся за двумя гигантскими чудовищами Т-34 были вполне узнаваемы – это те самые танки, с которыми мы схватились на подходе к Куммерсдорфу, те же номера на башнях. А вот стоявшие на краю летного поля великаны были мне совершенно незнакомы. Тот, что находился ближе, на расстоянии чуть более четырехсот метров от нас, был окрашен в желто-оливковый цвет. Второй оказался посветлее – серо-зеленый, с деформирующим камуфляжем: бледно-изумрудные и красноватые полосы. Никаких национальных символов или тактических значков на броне. Странно: такой камуфляж и оливковая грунтовка используются вермахтом, а у русских все танки стандартно-зеленые!

– Заряжай… – только и выдохнул я. – Наведение по ближайшей цели!

С расстояния в полкилометра «Тигр» гарантированно уничтожал любой танк противника. Понимаете, любой: – от неуклюжих американских машин до тяжелых русских ИСов. Мы влепили бронебойный снаряд с вольфрамовым сердечником точно в лобовую броню корпуса оливкового великана, но ничего не произошло. Наоборот – он выпустил облако голубоватого выхлопа, выехал на полосу аэродрома (немыслимо, танк столь огромного размера двигался более чем уверенно!), начав разворачивать башню в нашу сторону…

Второй, «камуфляжный», остался на месте и открыл огонь. «Пантера» с бортовым номером 101, остановившаяся левее и впереди нас, задымила – прямое попадание в двигатель.

– «Дракон-четыре», сосредоточить огонь на средних танках второй линии! – Готтов отдал приказ самоходкам. – «Дракон-два», атаковать тяжелые танки! По гусеницам, в стык башни и корпуса!

Атаковать? По моим оценкам, длина корпуса каждого чудища составляла метров десять, колоссальная башня с мощнейшим орудием имела длину в три-четыре метра. Танк очень высокий, также до четырех метров. Рядом с главным стволом видно второе орудие, значительно меньшее: по моим прикидкам, миллиметров семьдесят пять. Настоящая движущаяся крепость, поражающая своими размерами!

Рота уже понесла чудовищные потери: «четверку», которую мы нашли в военном городке, разметало на части, из четырех «Тигров» через десять минут после начала боя были уничтожены два, две трети «Пантер» или подбиты, или серьезно повреждены. Несмотря на плотный огонь и множественные попадания, гиганты продолжали вести бой. Ни один из них даже не лишился хода: они встали рядышком на летном поле и уверенно расстреливали наши машины, не способные оказать адекватного сопротивления.

– Отходим, отходим! – орал в рацию капитан. – Не подставляйте им борта!

Одну из «Ягдпантер» подбросило и завалило набок: два одновременных попадания, детонация боекомплекта.

Мой механик-водитель поступил грамотно: «Тигр» сдал назад, мы оставались развернутыми лобовой броней в сторону противника. Увы, чтобы выйти на дорогу, ведущую обратно к военному городку, или на грунтовку в сторону Шпремберга, нам так или иначе придется разворачиваться. Наше спасение только в скорости или удачном маневрировании – пока танк прикрывают остовы разбитых машин.

Замолчала рация командира роты – в дыму и пыли я не видел, что произошло с его «Тигром». Сейчас – каждый сам за себя, кто успеет унести ноги, тот и выиграл этот невероятный бой! Попробуем прорваться!

Ничего не вышло. Танк содрогнулся, я ударился лбом о внутреннее кольцо командирской башенки, рассек надбровье, лицо залила кровь. «Тигр» начал крутиться вокруг своей оси на одной гусенице; завоняло дымом, двигатель издавал скрежещуще-стенающий звук вместо привычного невозмутимого урчания. Посыпались искры.

Все ясно: повреждены моторное отделение и ходовая. Будем медлить – сгорим!

– Экипажу покинуть машину! – взревел я. Щелкнул замочком люка, выдвинул его в сторону, высунулся. Точно, двигатель горит! – Быстрее, быстрее!

Выскочил, спрыгнул с борта на траву, проследил за тем, как остальные покинули машину – слава богу, все живы!

– Ложись! К лесу! Ползком!

Окружающий пейзаж удручал. Первая рота была полностью уничтожена – кругом горящие танки и самоходки, от некоторых остались лишь обломки. Только человек с богатым воображением сможет понять, что перед ним остов «Пантеры» или «Хетцера». Полосы дыма, запах гари и раскаленного металла, рев пламени.

– Поздно, герр оберст-лейтенант, – Швайгер, наводчик, потянул меня за рукав. – Русские…

В десяти метрах от нас стоял с десяток пехотинцев, вооруженных автоматами. Выгоревшая буро-зеленая форма, перепачканные глиной шинели, мягкие защитные погоны. За ними другие, подальше. На краю аэродрома – шесть или семь танков ИС-2 и грузовики.

Ну что ж…

Я выпрямился и поднял руки. Швайгер сделал то же самое.

Подошли два офицера. Один в звании майора, седой и со шрамом на лице, на погонах – значки танкиста. Второй совсем молодой, в круглых очках. Солдаты остались позади, но оружие не опустили.

– Майор Седов, – откозырял русский майор. По-немецки он говорил сносно, акцент напоминал чешский. – Господин подполковник, сдайте оружие.

Я вынул пистолет из кобуры и отдал его очкастому. Лейтенант выглядел и смущенным, и заинтересованным одновременно. Вероятно, недавно на фронте. Он протянул мне свой носовой платок – утереть кровь с лица.

– Ваше имя, звание?

Я назвался. Майор был сух, но вежлив. Сообщил, что мы взяты в плен одной из частей Третьей гвардейской танковой армии Первого Украинского фронта. Вскоре нас отправят в тыл.

– Кстати, если вы не слышали, герр подполковник, – сказал вдруг Седов. – Прошлой ночью Адольф Гитлер покончил с собой, об этом объявило берлинское радио…

Тогда я счел, что это ложь и пропаганда.

Нас усадили на травку под соснами. Других пленных приводили на этот же охраняемый автоматчиками участок. Из всей роты уцелели тридцать два человека – те, кто успел выбраться из разбитых танков и некоторые пехотинцы. Капитан Готтов сгорел в своем «Тигре» вместе со всем экипажем.

На летном поле по-прежнему стояли два танка-гиганта, вокруг них суетились русские – подъехали несколько «Виллисов» с офицерами. Накормили галетами и тушенкой, для офицеров выдали две фляжки с водкой – распорядился майор Седов. Мы пустили ее по кругу, не различая, кто здесь офицер, а кто солдат – для каждого будущее выглядело неопределенным и грозным.

Через пять часов на грузовом «Студебеккере» нас отправили в лагерь для военнопленных в Шунвальде.

Все было кончено. Война для меня завершилась. Завершилась удивительным и неравным боем, в котором мне удалось выжить…

– Вам было интересно? – спросил господин Грейм.

– Конечно. Очень необычная история! Чтобы два танка уничтожили целую роту, в которую входили тяжелые «Тигры» и…

– Догадываетесь, что именно произошло? – перебил старик.

– Ну… Не совсем.

– Вот справочник по бронетехнике, – Грейм открыл книжный шкаф, вытащил тяжеленый том в суперобложке, положил на стол и, пролистав, открыл на одной из последних страниц. Постучал пальцем по фотографии. – Видите? Они самые, супертяжелые… Я слышал, будто оба танка сохранились и были вывезены в Россию. Точно сказать не могу.

Мы разговаривали до позднего вечера – бывший подполковник вермахта и генерал-лейтенант бундесвера рассказывал, демонстрировал пухлые фотоальбомы («Вот видите, это я. А это – рейхсмаршал Геринг»), вспоминал. Похоже, в глубокой старости ему остро не хватало общения, но писать мемуары он не решался или не хотел. У него появилась возможность выговориться, особенно перед представителем той страны, против которой он воевал и к солдатам которой относился с глубоким уважением.

Я навсегда запомнил его фразу: «Поймите, вместе немцы и русские смогли бы завоевать весь мир. Соединившись вместе, наш порядок и ваша стойкость произвели бы эффект больший, чем все атомные бомбы вместе взятые… Будь прокляты политики».

Потом я узнал от дяди Курта, что Эвальд Грейм умер через день после подписания Беловежского сговора, 10 декабря 1991 года. Старый танкист пережил СССР на одни сутки, а Третий Рейх – на сорок шесть с половиной лет.

Пятнадцать лет спустя, в мае 2005 года, эта история получила весьма неожиданное продолжение.

В мае я оказался в командировке в Москве по издательским делам, быстро решил все деловые вопросы и наконец-то собрался посетить музей бронетехники в Кубинке, где никогда не был прежде.

Сел на электричку с Белорусского вокзала, сожалея, что праздник 9 мая прошел, и сегодня уже 15 число. Со станции за сто рублей таксист добросил меня прямо до ворот музея, оставил свою визитку («Набери номер сотового, когда все посмотришь, я за тобой заеду»), купил билет и отправился в Танковый Рай.

Ясно, что ангар с германской бронетехникой я оставил на сладкое – сначала обошел другие экспозиции. Помня старую историю в Кобленце, я быстрым шагом прошел в дальнюю часть ангара, обогнул мортиру «Карл-герат» и остановился перед двумя мастодонтами, стоящими рядышком.

* * *

Разгадка секрета «двух монстров Куммерсдорфа» оказалась весьма прозаичной, но от этого ничуть не лишенной грозной красоты большой войны.

Выходя из окружения, Эвальд Грейм не подозревал, что обречен – 30 апреля Красная армия уже прорвалась к Луккенвальде. Направлением главного удара оставался Потсдам, но советскому командованию было известно, что дивизия «Курмарк» прорвалась на запад, отбросив 3-й стрелковый корпус 28-й армии и создав коридор на Шперемберг. Возникла угроза соединения вышедших из окружения частей с группой генерала Венка.

Командованием были немедленно брошены в бой четыре свежих танковых и моторизованных бригады, передовые части которых достигли спешно эвакуированного Куммерсдорфа ранним утром 30 апреля. Полигон был захвачен без боя, но к девяти утра советские танковые роты были переброшены южнее, к «точке встречи» частей дивизии «Курмарк».

Именно поэтому капитан Готтов и подполковник Грейм увидели брошенную деревню – через нее прошли советские танки, встретив лишь очень слабое сопротивление.

Две роты оставили держать оборону южнее Куммерсдорфа, с ними и встретились танки Грейма на поле между поселком и полигоном.

– Потери были кошмарные, – размеренно повествовал Юлий Константинович. – Сами понимаете, ближний бой с тяжелыми немецкими танками не сулит ничего хорошего. А каково было мне – корреспонденту фронтовой газеты?

– То есть?

– То и есть, Андрей! Из-за латентного туберкулеза я пробился на фронт с колоссальными усилиями! Причем я не строевик, мне дозволили работать только по политическо-пропагандистской части! Вы не представляете, как это было обидно – все сверстники воюют, а ты?.. В апреле я был приписан к газете фронта «Советский воин», рисковал, как мог. Вот и оказался в Куммерсдорфе с передовыми частями. Причем именно со своими танкистами…

– Что значит «своими»?

– Если вы полный месяц воюете с одними и теми же людьми, хотя могли бы отсиживаться в тылу и строчить выдуманные статейки, разве можно назвать их «чужими»?

– Извините…

– Ничего, ничего. Просто сейчас мало кто понимает наш настрой и наше желание победить. Были, конечно, завзятые «тыловики», но Господь им судья. В девятнадцать лет и на великой войне нормальный человек рвется в бой.

Итак, полигон был занят без потерь и без боя. Рота майора Седова первой вышла к ангарам около куммерсдорфского завода, рядом с которыми стояли два громадных невиданных танка. Наученный прежним горьким опытом, Седов сначала приказал обследовать машины саперам – точно, обе были заминированы. Заряды быстро обезвредили, немцы не проявили своего обычного хитроумия – машины минировались наспех.

Утром обстановка была спокойной: части фронта отсекали прорывавшихся с востока немцев и наносили контрудар группе Венка, по сообщениям разведки остатки дивизии «Курмарк» собирались южнее, у Шперемберга. Седов допустил один недосмотр: Куммерсдорф слишком большой, а контролировать всю территорию малыми силами было невозможно – подкрепления еще не подошли.

Незадолго до полудня пришло сообщение о танковой группе противника, наступавшей с востока. Бой на открытом пространстве повлек огромные потери, уцелевшие танки отступили. Прорыв надо было остановить любым способом. Любым.

Тогда-то командиру части и пришла в голову идея использовать захваченные сверхтяжелые танки – многие советские танкисты были знакомы с вражеской бронетехникой, в Красной армии использовались и самоходки, и «Тигры» с «Пантерами».

Главным преимуществом трофеев считалась простота в использовании и управлении.

Оба танка были на ходу – отлаженные двигатели, полный боезапас. Майор Седов стал командиром оливкового, своего нач-штаба посадил на камуфляжный. Немцев перехватили на аэродроме и полностью уничтожили при поддержке Т-34. ИСы 7-го полка и пехота подошли, когда загорелся последний «Тигр».

– …Орудия «Маусов» и их броня позволили нам противостоять очень сильному врагу, – когда мы, перепачканные в ржавчине и пыли, вылезли из гигантского танка наружу, Юлий Константинович указал на орудие. – Я тогда поработал за механика-водителя, ничего сложного. Но все равно было очень страшно. «Тигр» – жуткий противник… А вот пистолет подполковника Грейма я в трофейную комиссию не сдал. Оставил себе, как первый собственный трофей. Храню до сих пор – дома. Только об этом никто не знает. Тс-с! Никому не говорите, а то меня засудят за «незаконное хранение»!

– Грандиозно, – выдохнул я. – Теперь я понимаю – это и впрямь «ваш танк».

– Вечереет, давайте возвращаться. Я могу подбросить вас на машине до Москвы, а потом поеду домой, в Ярославль. Вы очень меня порадовали, Андрей. Никак не думал, что эта старая история вернется так неожиданно, через совершенно незнакомого мне человека!

Расстались мы около МКАД – Юлий Константинович на своей старой «семерке» отбыл в родной город, я добрался на маршрутке до метро, забрал вещи из гостиницы и спустя два часа поездом уехал в Петербург.

Буркин до сих пор жив, ему восемьдесят два года, старик по-прежнему работает художником в академическом театре драмы Ярославля. Встречаемся мы каждый год, в мае, в Кубинке.

В Германии я был минувшим летом. Дядя отвел меня на кладбище, где похоронен подполковник Грейм. На его могиле – плита серого гранита, имя, годы жизни и контурное изображение ордена Pour le Mürite.

Оба танка Panzerkampfwagen VIII «Maus», оливковый и камуфляжный, как и прежде, находятся в музее бронетехники в Кубинке. Два памятника истории Второй мировой войны.

Истории, о которой мы знаем слишком мало.

Лев Прозоров

Священная война

Некошный – нечистый, поганый, злой.

«Словарь живаго великорусского языка» Владимира Даля

Котя-котенька, коток, Котя – серенький лобок.

Колыбельная

Что, внучек, не спишь? Нехорошо… это мне, трухлявому пню, старые кости, войной жеванные-недожеванные, спать не велят. А ты малый, тебе расти надо, здоровым, крепким, чтоб служить Руси-матушке, как я служил. А для того высыпаться нужно.

Чего не спишь-то? Да никак плачешь – а это уж совсем не годится. Али в схоле обидел кто?

Про что рассказывали? Про войну? Дело. Нам тож про минувшие войны в схоле рассказывали. Только такой войны допрежь не было. Во-первых, сходились одна страна с другой, да странишки-то были – поди, один Рим с нами б сравнялся, или с врагами нашими. Ну-ка, Русь-то что? Правильно, малый, Третий Рим, верно вас в схоле учат. А второй-то кто? Ишь, помнишь! Верно, внучек, Александрия, из которой на Русь свет истинной веры пришел при князе Кие равноапостольном. От той поры Русь Третьим Римом и величается. Дом Богородицы, говорится. Вот. А кроме Рима да Александрии в те поры и стран не было, как нынешние… а тут вон все страны большие, да еще по всей земле, считай, от Варяжского моря до Опоньского, даже с земель за Опоньским морем воины были – второй фронт… ну, это-то, поди, вам говорили. Вот. Не зря говорится – мировая война!

Опять, оружия такого раньше не было – это уж во-вторых, стало быть. Раньше как? Да как от дедов-праотцев положено, сабля да копье, ну бердыш там, луки да самострелы. А в эту войну – какой снасти только люди не навыдумали, друг дружку решить! Матушка Пречистая, как вспомню – по сию пору неладно делается… Тюфяки, смаговницы, гуляй-города, шереширы, летуны на головы стрелы да огонь мечут… оборони тебя Заступница, малый, видеть, что бывает с человеком, когда по нему гуляй-город пройдет. Оборони Она нас всех от такого – чтоб больше и не было.

А в-третьих – раньше такого врага у нас не бывало. Нашей земле много с кем воевать пришлось. Опять же к восходу от нас всякие дикие люди жили, истинной веры не ведавшие – погань некошная, одно слово. Только одно дело, малый, когда такой дикарь просто по дикости своей веры праведной не ведает, не по ней живет. А другое – когда культурная нация против веры живет. И не то чтобы не по вере, а именно что – против. Про пытки ихние вам рассказывали? То-то же.

Да только было б дело в одних пытках…

Вон чего! И про это вам рассказывали? И шалопут этот, Гринька, говоришь, не верил, говорил, что брехня это? А вы? Побили его, говоришь… хм… то есть оно, конечно, правильно, что побили. Не соплячье дело старших брехней попрекать, тем паче Наставниц схольных. И не мое даже… да только вот думаю, надо ль вам, малым, про такое слушать. Ты сам-то, внучек, из-за этого, поди, не спишь-то? И впрямь, не больно-то после такого уснешь…

Ты, малый, меня не слушай. Сдуру я сейчас сказал. Надо про это говорить. Надо. Нельзя такое забывать. А то начали сейчас – что, мол, обычная это склока была за пути торговые да за земли, да зря мы так с ними, тоже, мол, люди… Не зря, малый! «Тоже люди» – скажут же…

Нелюди они были, малый. И что вам Наставница говорила – все верно. Хоть и Гриньку вашего я понять могу. Трудно в это человеку поверить. В голову не придет. Человеку – не придет, а им пришло. Говорю – нелюди!

Да, тяжко такое в разум взять. Ведь Ее же народ! Она сама из него родом, вон, на божницу глянь, на образ – не ошибешься. А они – и старых, и малых, и матерей с детишками… в печах… Ее народ, малый… тьфу, помилуй Пречистая, по сю пору голос пропадает, как вспомню, на глаза слезы лезут, а руки в кулаки собираются.

Было это, малый. Я сам видел. Не рассказывал раньше – сомневался, не мал ли ты такое слушать. Но коли зашло – расскажу.

Мы ж тоже сначала не верили. Думали – ну гады, ну не-кошные, погань, так не нелюдь же. Опять, про врагов всегда худо говорят – легче ж бердышом-то сечь, когда под бердышом не человек, а зверюга лютая! Даже матушкам полковым – и тем, дурни, веры не давали. Молодые были, шалопуты, вроде Гриньки вашего, жить своим умом норовили.

Мы тогда только на их землю вошли. Стрелянные уже были и пороха нюхнувшие. И счет к врагу уже был у каждого немалый – много могилок за спиной осталось. Вот. Вошли, стало быть, в деревеньку ихнюю, и не просто так вошли – дрались они, не стану врать… про людей бы сказал – отважно, а про этих… отчаянно они дрались. Как крысы, когда в угол загонишь. Многие, правда, в город сбежали, за стены, но и с оставшимися повозиться пришлось. То есть с ними-то и пришлось повозиться, потому как, малый, ежели кто от вражьего войска не пускается наутек, а зубами и когтями за каждую пядь драться готов – такого голой рукой не возьмешь. Ну так у нас и не голые руки-то были. И без гуляй-города обошлись – взяли в бердыши, с натиску. Ну, и то ли от пальбы домишки ихние хлипкие занялись, то ли они с отчаянья сами подпалили, а только когда мы последнего гада воронам на корм нарубили, деревенька уже занялась не на шутку.

Вот рыщем мы по деревеньке, от головешек уворачиваемся, глядим – нет ли еще кого живого, потому как, малый, на войне языка взять первое дело. А недобитка за спиной оставить – оно как раз последнее. Вот. Вломились эдак в один домишко. Сперва решили – поварня здешняя или бойня. Нас уж заранее учили во вражьих домах не есть – могут отраву оставить, да и сами едят, как мы уж нагляделись, все, что разжевать можно – и падаль, и саранчу с жуками, и всякую гнусину. От такой еды и без отравы загнешься. Прошли, оглядываемся – не схоронился ли кто. Спервоначалу и не пригляделись – ну, лежит на столе мясо ободранное… а потом Сережка Потанин – он из-под Рязани был – меня окликает:

– Ротный… глянь-ка…

А у самого с лица хоть холсты не бели. Я подошел. Поглядел. Бойцы мои за спиной собрались. Стоят молча. И ряхи у нас, надо думать, не румяней Сережкиной. Потому как видно, чье это мясо. И кого они тут ели. Борька Писахов – холмогорец – только и выдавил: «Матерь Пречистая… ведь маленькие ж». У самого – помор, здоровущий мужик, косая сажень в плечах – губы ходуном ходят, как у младенца, и слезы по щетине. Во-лодька Хлудов, совсем молоденький паренек с Перми, не выдержал, рот зажал – и к дверям. И тут же за спиной чего-то на пол посыпалось. Подхватился я, бердыш наизготовку беру, а в голове носится – дурень ты, а не ротный, встал с раззявами своими посредь горницы, тут вас всех из пищали и вали.

Только вражьей пищали я за спиной не увидал, а увидал Яшку Кандыбу. Он, чай, под знамена-то ратные с-под клейма каторжного сбег. Забубенная голова, сарынь, пробы негде ставить, одно слово – цыган.

А тут гляжу – стоит мой цыган, веселья ни в одном глазу, бледный, сколько порода его чумазая позволяет – то есть больше не голенище напоминает, а портянку бойцовскую после недели прямого употребления. А сам из рукавов да из-за пазухи горстьми волочет какие-то побрякушки, тряпки, деньги – монеты с бумажками – когда только натаскал, мы ж только четвертый дом и обошли? Одно слово – воронья порода… так вот волочет он их – и на пол.

Посмотрел я на Яшку молча, ничего не сказал. А что скажешь – даже этому шаромыжнику об их добро руки марать не хотелось. Повернулся я к бойцам – а огонь уже рядом трещит, жарко в горнице – сил нету. Говорю «на улицу все, пусть эту погань огнем выжжет». Двинулись мои парни на улицу, только Борька столбом встал: «Ротный, м-маленькие-то… ведь надо ж похоронить!».

Открыл я рот, закрыл рот. Чего тут – прав помор, кругом прав. Не по-людски это. Сгребли мы… то, что на столе лежало. Там на стене полотнище висело с деревьями какими-то, птицами – на него и сгребли. Завернули, вынесли. Нет, внучек, шапки не сняли – война, она такое дело… дичает человек. Простые вещи забывать начинаешь.

Зябнешь, поди? Иди-ка под тулуп. Вот. Дальше слушай – вынесли мы… это. А ветер огонь раздувает, уже и дом тот проклятый, из которого мы вышли, заполыхал. И тут слышу – тонкий такой звук, жалобный. Сперва только зубы сцепил – немудрено, коли после такого детский плач померещится. Только Борька заозирался да как охнет над самым ухом – «Ротный, плачут! Это ж там, в доме!».

Не померещилось, значит! Ну, бердыш в одну сторону, кафтан с перевязью, на которой пистоли с пороховницей – в другую, Володька с Сережкой только успели подхватить – и туда, в дом, только борода от жара затрещала. Пропустили мы, малый, дверь в той горнице, будь она неладна! Пропустишь тут… в горнице дым клубами плавает, влетел я в дверь – клетки, и из них-то и тянется плач тонехонький, без надежды, без просьбы, одна только жалоба…

Тут-то я пожалел, что бердыш оставил. Клетки крепкие, на замки заперты… назад за бердышом бежать – того гляди, крыша рухнет. Только подумал – а Борька-помор уже рядом стоит и ну хвататься ручищами за замки да за решетки! Прутья железные визжат, замки, что пуговицы, в стороны разлетаются. Вытащили мы, кого смогли, и на волю. Спасенных в руки первым встречным сунули и сызнова в дом. Так три раза бегали. А они, болезные, кто шарахается от рук наших в клетку, кто висит мешком пустоглазым… там колода была, рядом с клетками. И ножи. И пяла с кожами. Их тут и убивали – у прочих на глазах.

Уж когда последнего выволок – за спиной охнуло – крыша осела. А он, маленький-то, ручонками перебрал, носиком мне в бороду уткнулся – и заплакал. Звонко так. По-живому. Стою я с ним на руках, глаза словно все дым ест, глотку переняло, глажу его, уговариваю, а в глазах все хороводится: мясо ободранное, колода с ножами, да глаза, что на нас из клеток смотрели.

Матушка полковая потом сказала – мол, сама Пречистая нас этим делом отметила. Спасенников моих да Борькиных в храм переправили – и то, не в бой же их тащить, и так уж хлебнули лиха так, как мало кому доводится. Ну и Ей они родня, в храме им и место. Что мы из дому вынесли – похоронили с честью, а прощаться весь полк привели – чтоб видели, стало быть, с кем воюем. И за что. Только последний этот, который мне в бороду плакался, уходить не пожелал. Мы уж мало не всей ротой в ноги полковому воеводе да полковой матушке кланялись – уважили. При нас он остался. Многие гордились – мы, мол, теперь, со своим Живым Ликом, как храмовые бойцы – Люты, Пардусы, Бабры, Рыси, Котолаки. Да и то сказать: роту нашу после этого и свои, и чужие примечать стали, мало не как храмовых – потому что рубились мы впереди всех и пленных, как храмовые, не брали.

Только мы в особых недолго проходили. Много их было в той проклятой земле, таких горенок, колод с ножами да клеток. И печей – печи те я тоже видал.

Я так понимаю, малый – Матушка нас и впрямь отметила. Из тех, кто тогда в дом тот проклятый зашел – все домой вернулись. А мы с Борькой и ранены-то толком не были, даром что стрелам-пулям вражьим не кланялись, за чужие спины не хоронились. А что по ребрам меня прикладом переплели – это пустое. Не рана. Эдаких ран в каждой деревне на каждую Масленицу, когда стенкой на стенку ходят…

Ты другое помни, малый. Ведь врагов тьма-тьмущая была, иные вон говорят – треть народу, что есть на белом свете, в той стране обитала. И оружье у них было лучше, и смаговницы, и самострелы, и шереширы, и тюфяки – само слово-то ихнее, «тю фанг», как они говорят… говорили. И летуны они первые в воздух подняли. Одно что гуляй-города мы первыми делать стали, дак они их у нас враз переняли – «черепаха Чу», говорили. Ну, были у нас союзники – из Бхаратской державы ратники на слонах да при тех же шереширах, что Господа Нарасимху чтут, да удальцы с восходных островов, из Опоньской земли; хоть такие же желтолицые да косоглазые, а Мать Пречистую на свой лад чтят и народ Ее уважают. Да еще при них меднокожие удальцы из вовсе чужедальней земли за восходным морем – Оцелоты прозываются, до войны не то что огненного боя – железо-то больше в руках опоньских витязей видали. Они с опоньцами нашим врагам второй фронт учинили. А только и по числу, и по оружию нам даже с ними вместе с врагом бы не тягаться…

Отчего, спрашиваешь, одолели? Оттого, что за святое дело бились. Против истребителей Ее народа. С Ее именем в сердце, как полковые матушки говорили. Это, малый, и называется – священная война. Оттого мы – Третий Рим, Святая Русь, народ-бастоносец. Она нас сберегла и к победе вывела…

Что со спасенником моим сталось? Да ничего особого—раньше б всю роту посечь пришлось, чем с него шерстинка б упала. Здоровый вырос, крепкий, красивый. Вон, Хранительница наша – ему прапраправнучка. Видишь, вышла на крыльцо, зевает, на нас смотрит недовольно. Чего, мол, полуношничаете, старый да малый – спать пора.

Ну, малый? То-то. Идем. Пречистой помолимся – и спать.

Радуйся, Пречистая очагов наших Хранительница, Богам Родительница, Заступница Дома Своего, в радости же Своей не забудь нас, служителей народа Твоего, но от всякия беды отведи и сохрани, Всечестная Баст Ма Кошь…

Лев Прозоров

Первый Император

Урок шел к концу, и, сиди в классной комнате мальчишки, та непременно наполнилась бы переговорами вполголоса, поскрипыванием парт, возней – как-никак последний урок, да еще в такой день! Здесь же нараставшее нетерпение воспитанниц выражалось в нараставшей вслед за ним звенящей тишине, сквозь которую отлично было слышно веселые, возбужденные голоса предпраздничной Москвы. Девушки замерли, прямые, как гвардейские штыки, неподвижные, как двуглавые орлы на башнях Кремля.

Наталья Андреевна, стоя у окна, чувствовала спиною неотрывные взоры двадцати пар девичьих глаз. Без всяких месмерических штучек она сейчас могла прочесть мысли своих воспитанниц – какая там история, пусть даже у любимой учительницы, когда вот-вот – парад, потом – пикник, и наконец, бал в столичном Дворянском Собрании?! Наталья Андреевна улыбнулась, поворачиваясь к девушкам.

– Итак, сударыни, извольте рассказать, что мы с вами знаем об особе первого Русского Императора?

Руки поднялись, словно подброшенные пружинками.

– Да, Марфуша?

– Государь император сделал России много добра. Он вывел Отечество наше из туманов варварства азиатского к Просвещению.

Наталья Андреевна поморщилась. Все правильно, однако здесь же не приходская школа для крестьянских детишек и не младшие курсы, где в заслугу идет уже хорошая память и способность пересказать наизусть страницу-другую из учебника господина Иловайского.

– Анна?

– Государь император ввел при дворе западные костюмы. И при нем можно стало танцевать. – Первая красотка института благородных девиц улыбалась, явно предвкушая вечерний бал.

Что ж, уже лучше. Наталья Андреевна поощрительно кивнула, разрешая садиться.

– Неждана?

– Государь император отправлял юных дворян и мещан учиться наукам в европейские страны.

– Весьма хорошо, сударыня. Да, Василиса?

– При Государе Императоре Россия вышла к Балтийскому морю. Был построен сильный флот.

Конечно – внучка адмирала, дочь и сестра капитанов военно-морского флота.

– Татьяна? Он…

– Кто – «он»? Внимательнее, сударыни, будьте любезны. Мы говорим об особе Государя.

– Государь Император…

– Так, – поощрила Наталья Андреевна.

– …он создал полки нового строя, перевооружил армию по европейскому образцу, и много проводил с нею потешных боев и учений, в коих сам принимал участие.

– Так, отлично. Ангелина?

– Государь император воевал с турками за Крым и захватил крепость Азов.

– Отлично. Русана?

– Государь император создал в Москве университет.

– Замечательно, сударыни. Ксения, ты что-то хотела сказать? Невысокая темно-русая девчушка с толстой длинной косой и огромными серыми, почти всегда опущенными глазами, подняла голову. Уставилась на преподавательницу иконным скорбным взором.

– А еще, – проговорила она очень тихо. – Государь Император был очень добрый человек. Он не любил казнить и наказывать. И за всю его жизнь только дюжину знатных людей приговорили к смертной казни, но не сам Государь, а Собор Сословий. И хотя он знал, что эти люди готовили покушение на него в пользу польского короля, он очень переживал их смерть, часто заказывал молебны за упокой их душ. Кроме князей Шуйских и бояр Романовых, при нем никто больше не был казнен смертью, даже за измену всего лишь ссылали в дальние монастыри. А казнь тех он переживал до самой своей смерти и завещал потомкам молиться за их души.

В классной комнате повисла совсем уж могильная тишь. Наталья Андреевна замерла, положив руку на голову Ксении, вновь опустившей лицо.

И в этой тишине стал слышен идущий откуда-то дальний комариный зуд. Все вздрогнули, запереглядывались, повернулись к огромным французским окнам.

Наталья Андреевна подошла к окну. За спиной заскрипели парты – девушки задвигались, пытаясь получше разглядеть серебристые рыбки аэроптеров в ярко-синем майском небе.

– Идут – шепнул кто-то за спиной. И столько в этом голосе было страсти и тоски по вот-вот готовому ускользнуть неповторимому зрелищу, что Наталья Андреевна, тайком улыбнувшись, скомандовала:

– Сударыни, будьте любезны подойти!

Ох и рванулись девицы к высоким окнам, расплющивая о стекла носы, толкаясь – как мещане в конке, ей-богу!

Аэроптеры первого ряда, летевшие из Замоскворечья, твердо держали строй, складывавшийся в ряд цифр: 1050.

– Что сие означает? – едва имея силы придавать голосу видимость педагогической строгости, спросила Наталья Андреевна.

– Тысяча пятьдесят лет царствующей династии! – вразнобой отозвался звонкий девичий хор.

– А это? – следующий ряд аэроптеров сложился в цифру 300.

– Триста лет Империи Российской! – с восторгом выкрикнули девушки.

Наталья Андреевна сейчас сама чувствовала себя юной-юной девчонкой, едва ли много старше воспитанниц. Хотелось прыгать, махать руками, кричать что-то несущимся в небе стальным птицам. Да, за три десятилетия от первых машин полковника Можайского – к лучшему воздушному флоту мира. Сама она десять лет назад взволнованно читала в газетах о подвигах российских летчиков-добровольцев, заставивших надменных бриттов, позабыв спесь, облачиться из ярко-красных мундиров в грязно-бурое хаки. Да устоял ли б без них Трансвааль? Не назывался ли бы теперь Киптштадт каким-нибудь Кейптауном?

Рыкнули древние пушки с кирпичных стен Кремля – ратное прошлое России приветствовало героев ее сегодняшних и грядущих побед.

Девушки не удержались, восторженно взвизгнули – и покраснели, кажется, разом, тем паче, что сразу вслед за тем раздался деликатный стук в дверь, сопровождаемый слабым, но отчетливо слышным сдавленным кашлем.

– Прошу входить. – развернулась к двери Наталья Андреевна. В дверь, держа на сгибе локтя парадную бобровую шапку с фазаньими перьями под орленой кокардой, вошел высокий молодой человек, коротко остриженный, с щегольски покрученными светлыми усами. При взгляде его голубых глаз у Натальи Андреевны, как всегда, слегка закружилась голова, и она немедля опустила взор на блистающие золотым шитьем погоны, аксельбанты и нашивные узоры из шнуров на парадном кунтуше, на сильную руку, придерживающую рукоять сабли.

За ним вошли столь же нарядно одетые мальчишки – сверстники ее воспитанниц. Такие же шапки – только пока бесперые, и кокарды попроще. Такие же кунтуши – только украшений меньше. Такие же сабли на поясах. Встали молчаливым, плотным и ровным строем, пожирая взглядами стайку ее учениц.

– Панна Вишневецкая? – щеголь резко наклонил коротко остриженную голову, словно клюнул что-то ястребиным носом. Точно также кивнули-клюнули за его спиною мальчишки. – Честь имеем!

Она присела в глубоком реверансе, слыша, как шуршат за спиною платья институток, повторяющих ее движение:

– Пан Басманов, рады видеть пана.

Басманов крякнул, отпустив саблю, огладил усы, вздохнул полной грудью и произнес:

– Панна Вишневецкая Наталья Андреевна, я и мои воспитанники (вновь дружный кивок двух десятков коротко остриженных голов) имеем честь от лица Московского шляхетского училища приветствовать Вас и Ваших воспитанниц (вновь шорох подолов по лаковому паркету) и пригласить на пикник и бал, устраиваемый городским дворянским собранием в честь знаменательной даты, объединившей юбилей августейшей династии с юбилеем венчания первого Императора Российского.

Он подошел к ней и протянул руку, словно приглашая на мазурку – а где-то и впрямь полетела лихая мазурка по теплому воздуху позднего, клонящегося в вечер майского дня – и она вложила свою руку в его, а рядом уже высокий мальчишка с длинной кадыкастой шеей, нервически сглатывая, протягивал руку Анне Салтыковой, и следующие едва не наступали ему на шпоры…

Последним, об руку с маленьким, веснушчатым, очень важным Кириллом Ляпуновым, классную комнату покинула Ксения Трубецкая. Уходя, она скользнула взглядом по портрету, висевшему над классной доскою. С него темноволосый молодой человек в стальных старинных латах, держа одну руку на гарде клинка, а другую – на столе, где лежал его пернатый шлем, сумрачно вглядывался в пространства, словно пытаясь найти ответ на терзающее его сомнение.

Это лицо стояло у нее перед глазами, когда остальные кричали, подбрасывая вверх шляпки, «Ура» чеканившим шаг гвардейцам, монументальным кавалергардам с палашами на мощных плечах, и, наконец, новейшему изобретению господина Менделеева – исполинам-катафрактам, словно еще глубже вминавшим стальными траками в землю древнюю брусчатку Пожара… когда остальные щебетали о модах, лошадях, новых спектаклях и пели под гитару… когда ее увлекал вслед за прочими по паркетам Дворянского Собрания бешеный вальс Вольфганга Штрауса «Так говорил Заратустра» (Панна Ксения, а вы читали Федора Ницкого? Нет… то есть да, читала, только он мне не понравился… Ну что вы, это же светило славянской мысли! Его «Генеалогия морали»… Ах, право, не знаю, пан, мне более нравятся Хомяков и пан Достоевский), вклинившийся меж краковяков, мазурок и чинных менуэтов… когда все, вопя от восторга, кинулись к французским окнам, за которыми, в бархатно-черном небе над столицей, вспыхнули огненные письмена

1612–1912

и когда все кричали, хлопая в ладоши, она беззвучно шевелила губами, шепча этому юноше с состарившимся от тяжелой думы лицом:

«Это не зря, не зря, слышишь? Посмотри, если бы ты тогда не позволил Собору Сословий исполнить свой приговор – этого всего бы могло не быть… не было бы державы от Кордильеров до Одры… и университета в Москве, и аэроптеров в небе… и этого бала… и нас!.. пожалуйста, услышь меня—ты не зря сделал это!».

Только она не знала, слышит ли ее сейчас человек, под чьим портретом в классной комнате сияла начищенная медная дощечка:

Дмитрий I Иоанноеич

Справедливый

Император Российский, король Польский, Великий князь

Литовский, и прочая,

прочая, прочая

1582–1634 A.D.

Лев Прозоров

Юбилей

Но что это был за взор… О, господи! что это был за взор!..

То был взор, светлый, как сталь, взор, совершенно свободный от мысли, и потому недоступный ни для оттенков, ни для колебаний.

Голая решимость – и ничего более.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Сон не шел. Бессонница в последнее время все чаще становилась Его ночною подругой – или это сам Сон бежал, страшась заглянуть в Его глаза? Он подошел к столу, на котором лежала папка с пометкой «Особо срочно». Новости ушедшего дня – почти уже не новости. Они – как следы сползшего за горизонт окровавленного, умирающего солнца, цеплявшегося за багровые тучи алыми пальцами. Цвет заката, казалось, имел запах – только одно путалось: запах засыхающей крови или гаснущего пожара?

Пальцы коснулись гладких, холодных – как кожа мертвеца – листов бумаги с вычурными готическими, похожими на шествие маленьких черных скелетов, строками. Новости ушедшего дня – так и есть, это все новости уходящих, почти уже ушедших, только все еще страшащихся этого, бесполезно цепляющихся за иллюзию сопротивления, активности – иллюзию жизни. В Америке копошился и интриговал бывший Лев бывшей Революции, бывший главком бывшей РККА, все не в силах понять, что больше никому – нет, не не нужен даже – не интересен. Его главный враг уже мертв, система, которую он строил, знал, рассыпалась вдребезги. Его шушера, лизоблюды, оголодав у опустевшего стола, переметнулась к новому хищнику. Еще одни бывшие, не осознавшие этого, не понимающие, что Ему не нужны шакалы.

Впрочем, кое-кто пока полезен, вроде того же Власова, и соответственно, пока жив. Танки Вальтера Моделя, пройдя сквозь рыхлую тушу Ирана, вытоптали попытки солдат бывшей Британской Империи удержать нефтяные вышки, да так быстро, что те не успели их поджечь – и они на что-то надеялись, и они не понимали, что уходят, безвозвратно, окончательно, как этот закат за окнами рейхсканцелярии. На Сибирском фронте отряды РОА гнали к Омску огрызающиеся банды Рокоссовского. Впрочем, тон победных реляций Власова отдавал истерикой – генерал явно начинал задумываться, что станет с ним, когда враги будут уничтожены, а он сам, соответственно, уже не нужен Фюреру. Как будто у него был выбор.

Хотя эти жалкие твари, только внешне похожие на людей, тем и отличались, что не в силах были глядеть в мертвые глаза Скульд – пряхи Грядущего, самой злой и безумной из Норн. Для этого надо было иметь такие же, вымерзшие до донышка, глаза.

Такие, как у Него.

Этот Рокоссовский – Власов слишком долго с ним возится. Чересчур европейцы. Оба. В Жукове все же хотя бы мерещилось что-то похожее на настоящего – так хладнокровно он стелил под траки победоносного Вермахта покорную восточную биомассу. Фюрер был искренне разочарован, когда оказалось, что это всего лишь животная тупость получившего на мгновение власть скота. Увы, сомнений в том не было – ему продемонстрировали пленку, на которой попавший в плен красный маршал с перекошенным мясистым лицом, трясясь, клялся в верности Фюреру и Рейху, обещал положить жизнь на алтарь «освобождения православной Руси от красных антихристов»… Было очень неприятно осознавать свою ошибку, осознавать, что принимал за гунна, за нового Аттилу этого… Смердякова. Если бы он изначально не вызывал иллюзий, у него бы еще был какой-то шанс – хотя бы на время. Человек в черном мундире, похожий на школьного учителя, тихо спросил: «Что с этим, мой фюрер?». Ничего не ответив, Он только поглядел пару мгновений в поблескивавшие во тьме кинокабинета Рейхсканцелярии стеклышки очков в тонкой оправе – и человек в черном мундире понятливо склонил аккуратную голову, растворяясь во тьме.

Странно, как могут быть настолько бесхребетными такие вот здоровяки. И как часто стальной стержень обнаруживается в тех, кто кажется щуплым и невзрачным – как человек в черном мундире. Как Он сам когда-то.

Когда-то. Шестьдесят лет назад.

Скоро торжества по поводу Его юбилея. По поводу – самое точное определение. Очередной повод еще раз раздуть огонь Од– священного безумия, объединяющий в булатном сплаве тех, кто способен перенести его – и испепеляющий недостойных.

Невольно вспомнился сегодня же доставленный проект памятника Тевтонскому Завоевателю на Поклонной горе у порога азиатской столицы, красного Вавилона – покоренной Москвы.

Глыбы четырех Врат Памяти – вблизи громады неоготических храмов, зазубренными клинками гребней и шпилей грозящие облакам. Издали – окаменевшее пламя, вставшие на дыбы черные айсберги с изъеденными Солнцем краями, а между ними, словно рождаясь в черном огне, словно проламывая громаду Мирового Льда, поднимается мускулистое тело Титана, запрокинуто в небеса безумно-страстное лицо, и мощная рука поражает зенит исполинским мечом. Самому Джамбаттисте Пиранези в его горячечных архитектурных кошмарах не пригрезилось бы такое. Да, это Памятник – вечное напоминание. Нет, не покоренным – им ни к чему так высоко держать головы, чтобы видеть святыню победителей, им хватит и огромной тени, что будет каждый вечер обрушиваться на их муравейник в крови и пламени Заката. Напоминание потомкам – какими были Предки, какими должны быть они. И вечный приговор всякому, кто посмеет быть слаб.

Художник – имя было смутно знакомым и проскользнуло в памяти, не оставляя следа, помнилось только, что старый партиец с двадцатых, имя, кажется, начинается на «А», фамилия на «Ш»… Альберт Шпеер? Нет, Шпеер – это арка Германских побед, вознесшаяся над Берлином, и воздвигающийся за и над нею циклопический купол Пантеона. Кто-то другой…

Неважно. Потом.

Сам же юбилей – чушь, мишура. Абсолютно неважно, когда из влажной женской утробы вывалился красный комок визгливой безмозглой плоти, которому только предстояло еще спустя многие и многие годы стать Им. Такое всерьез помнят лишь те, кто и в могилу сходит безмозглым копошащимся куском плоти.

Неужели заглядывающая глазом из зеленого льда в окно Рейхсканцелярии Вечерняя звезда утруждает себя, запоминая мгновение, когда оторвалась от кровоточащей плоти закатного горизонта? На то есть двуногие букашки, живые приставки к пыльным стеклам и трубам обсерваторий.

То существо – оно не было Им. Ничего от Него – замкнутая, молчаливая двуногая личинка из каменной норы на дне огромной благополучной и сытой могилы по имени Европа – могилы, в которой дотлевали скелеты великих ценностей – рыцарства, воли, страсти, воинской ярости. Личинка тяготилась родной могилой – что ж, как многие, ползавшие рядом с нею – хотя довольных было еще больше. Тех, кому было уютно, тепло, сытно среди разлагающихся останков великой цивилизации, настолько чуждой им, что если ее создателей – безумцев, поэтов, святых и убийц, творцов и завоевателей – именовать людьми, то для обитателей руин построенного ими когда-то храма надо было найти другое название. Довольные или нет, личинки суетились и ползали, в конце концов тихо перепревая в гной, по которому нельзя было отличить жалкого обывателя от столь же жалкого бунтаря, искателя убогих личиночьих приключений.

Ту личинку, однако, ждала иная судьба: ей предстояло погибнуть – и стать Им. Спасением стала великая война, спалившая миллионы двуногих личинок – и ее тоже. Разница была в том, что остальные были всего лишь личинками, и ничем более, а из ее пепла родился Он. Именно на войне, на этом пиршестве Судьбы и Смерти Он понял Свое предназначение. Именно там Он смог действовать и жить, как Предки – и даже более. Тогда Он родился по-настоящему.

Перечитывая потом воспоминания фронтовиков, Он раз за разом утверждался в осознании Своей исключительности – и бездны ничтожества, в которую сползала Европа. Вместо голоса силы и воли рождающейся в крови и муках новой жизни бумажные листы запечатлели истошный визг смертельно перепуганной плоти – и ничего более. Чего стоил один Ремарк, уползший в Америку, отстойник бывших. В войне, этом доме, родине сильного, он увидел лишь боль, кровь и смерть. И возненавидел их. Это ли не знак вырождения – ненависть к тому, что и составляет Жизнь?! И вся Европа, пуская розовые сопли над испакощенной им бумагой, расписывалась в страхе и ненависти к Жизни. Расписалась в собственном вырождении, в собственной дряхлости, в том, что ей давно пора в могилу.

Это было по-настоящему счастливое время в Его жизни. Время, когда Он был – дома. В грязном окопе, над которым пела, не замолкая, тысячью стальных и свинцовых глоток смерть, пьяная от невиданного угощения, Он обрел то, чего не было и не могло быть в каменной благопристойной лютеранской норке на дне могилы Европы. Пожалуй, только раз в жизни он чувствовал себя счастливей…

Потом Его дом, едва обретенный, рухнул. Кончилась война – и то немногое, за что стоило сражаться, исчезло вместе с нею. Страна, за которую Он воевал, проиграла, хуже – погибла, полностью и безвозвратно. Он шагнул в пустоту – и несколько лет шел в этой пустоте, которую глупцы называли «миром», живя лишь верой в обретенную на заваленных человечьим мясом полях Судьбу. И Судьба привела Его в Мюнхен, в чудом сохранившееся в гнилом болоте бывшей Европы место, где жили семена возрождения, семена истинной жизни. Здесь жили силы, способные и желавшие вернуть величие Белой расы, очистив ее от гнили и лжи, что облепили ее за тысячелетия существования. Силы эти назывались национал-социализмом, и силы эти ждали Его.

Ради этого стоило жить, что для Него значило – сражаться и убивать. Теперь уже под знаменем с древним символом, который арии называли свастикой, монголы – хасом, а его предки-тевтоны – хакенкрейц.

Потом был ноябрь двадцать третьего – Он помнил каждую секунду этого пронзительно-холодного месяца и кровь закатов, обещавшую бурю. Та буря оказалась недостаточно сильной, чтобы снести наслоения гнили и лжи – что ж, Ему было не впервой оправляться после поражений. То, что не убивало Его – делало Его сильнее… кому-кому, а Ему не надо было лезть в ранец за томиком Ницше, рваное железо строк «Заратустры» жило в Его крови, иногда Ему просто казалось, что никакого такого Ницше не было, что «Ницше» – лишь сполох, отсвет, отброшенный в прошлое Его жизнью и Его судьбой, настолько Своими ощущал Он слова Базельского Безумца. Он проиграл тогда – но Его враги не смогли даже воспользоваться победой, не смогли расправиться с Ним – тем прочнее укрепилось в Его душе презрение к ним, возомнившим, что вправе судить Того, Кого не смеют уничтожить. Он, конечно, не повторил их ошибок – а буря все же пришла. Он победил – Он и те, кто пошли за Ним. А победив, Он начал строить новую цивилизацию, новую мораль, новый народ…

Потом был еще случай, окончательно укрепивший бы Его веру в Судьбу – если бы этой вере еще требовалось укрепление. Тридцать девятый год, девятое ноября – Его Судьба за что-то любила этот месяц, который предки-тевтоны называли Нибелунг. Несколько минут отделило Его от взрыва бомбы – приближенные ужасались: «Если бы чуть раньше!..» Этих Он запомнил и не доверял им серьезных дел и решений – «если бы» существует для тех, кто не верит в Судьбу.

Фюрер оторвал высокий прохладный лоб от соединенных кончиками в готический свод пальцев, открыл глаза, поднялся из кресла. Подошел к зеркалу, встал напротив разглядывая Свое лицо – так солдат перед смотром оглядывает форму. Годы не пожалели Его – все-таки Его тело было человеческим телом. Лицо иссекла рунная вязь морщин, поредевшие волосы, брови, усы тронул иней. Не изменились глаза – не зря русские называют их зеркалом души. Они были все такими же голубыми, прозрачными и мертвыми, а на дне поблескивал осколком ледяного зеркала неживой блик безумия. За всю Свою жизнь – Свою, а не тела – Он так и не встретил человека, способного выдержать их прямой взгляд, и в те годы, когда был еще способен удивляться, слегка недоумевал, отчего сам способен смотреть в зеркало, в отличие от легендарных горгон и василисков.

Вспомнилось недавнее – Скорцени, совершивший невозможное, выкравший Сталина прямо с Куйбышевского аэродрома, куда тот прилетел, спасаясь из обложенной частями вермахта и союзников Москвы. За день до казни Фюрер пришел – один, без охраны, накинув на плечи старую фронтовую шинель – в камеру к пленнику. Тот повернулся, резко шагнул навстречу – и остановился, наткнувшись на мертвый взгляд ледяных глаз. Эти глаза вглядывались в желтые тигриные зрачки, пока ненависть и холодная ярость не сменились ужасом и отчаянием загнанного зверя. Пленник закрыл лицо руками и опустился на койку, а Он повернулся и вышел, не разжав сцепленных за спиной рук, не унизившись до улыбки или хотя бы проблеска торжества во взгляде.

На следующий день они принимали парад победоносного Вермахта на Красной Площади. Фюрер стоял на трибуне опустевшего Мавзолея, над панелью со сбитыми буквами, глядя чуть выше рядов пилоток, кепи, стальных шлемов, и держал левую руку на лежавшей на парапете отрубленной – собственноручно, по старой привычке – голове великого врага. Короткие седые волосы приятно покалывали ладонь. Стоял все тот же месяц Нибелунг.

Теперь эта голова стояла здесь, на рабочем столе, седая от кристалликов соли – так сохраняют головы врагов и святых монголы. А сам парад отсняли на кинопленку, обошедшую полмира – и конечно, стада двуногих со скотским любопытством валили посмотреть на шикарное зрелище, не подозревая, что разглядывают смертный приговор всему их болотному мирку, а для двух третей – и тому жалкому копошению, которое они по глупости считали жизнью. Впрочем, снимали не для них – для тех немногих, кто был способен услышать звучащий в картине Зов. И быть готовым, когда Он придет к ним.

Фюрер перевел взгляд с зеркала на портрет – написанный в Мюнхене, в далеком 1922 году. В углу – дата и вензель художника – А. Ш. Да вот ведь он, создатель проекта памятника, стоявший рядом в первые дни партии, запечатлевший все – и крест на груди, и родовой тевтонский меч-двуручник рядом, и узорный халат, вывезенный из глубин Монголии. Достойный художник – Адольф Шикльгрубер. Только слегка раздражает верноподданническая табличка внизу на раме – как будто нужны подписи и таблички изображениям Христа или Будды, как будто кто-то способен не узнать Его:

«Рейхсканцлер и Фюрер Германского народа

Роман Унгерн фон Штернберг».

Лев Прозоров

Я хочу стать космонавтом

Глеб смотрел в окно. За окном падал снег, медленно танцевали снежинки, и сквозь их хоровод едва можно было различить крыши домов возле школы, невысоких, почти сплошь одноэтажных. Глеб, родившийся и выросший среди таких же, по первости очень робел, когда впервые увидел громаду красного кирпича – школу – в целых четыре этажа! На коловращение снежинок хотелось смотреть и смотреть… рядом притих класс, ребята склонились над тетрадками, тщательно выводя буквы, чуть наискось, изредка перелистывая тетрадные страницы, вздыхали, скрипели перьями ручек. Отопительная труба грела бок. А за окном качалось-баюкало белое марево…

Глеб медленно отвел глаза от холодного оконного стекла – и словно натолкнулся на взгляд – всевидящий, мудрый, чуть-чуть устало прищуренный – с портрета над доской.

Уши Глеба над твердым воротничком школьного кителя налились алым жаром, отогнавшим навеянную снегопадом прохладную дремоту.

«Ну что, Глеб? – словно спрашивал портрет. – Бездельничаешь? Когда твои товарищи, когда весь наш народ – трудятся, не покладая рук?».

Про себя он, конечно, не сказал. Он скромный. И мудрый – он, конечно, знает, что Глебу известно, кто трудится больше всех, не спя долгими ночами там, в далекой столице.

Урок шел уже десять минут. А на открытом листе тетради еще не было ни одной буквы, кроме заголовка сочинения: «Кем я хочу быть, когда вырасту».

Глеб решительно макнул перо в чернильницу и вывел первую фразу: «Я… хочу… быть…». Дальше было длинное слово, и было очень-очень важно не ошибиться в нем – оно было самое главное. «Ка… а… нет, о… ко… сы… кос… мэ… косм… о… ны… а… вэ… космонав… ты… о… мэ… космонавтом».

«Так, так, Глеб, молодец, – улыбался портрет со стены, укор покинул его пристальный взгляд. – Теперь пиши дальше. Напиши, как космонавты, эти отважные люди, лучшие сыны нашего трудового народа, выполняя волю Партии и правительства, штурмуют звездные просторы, с какими трудностями они сталкиваются, какие чудеса видят, какие подвиги совершают».

Глеб робко улыбнулся портрету из-под челки на коротко остриженной голове. Конечно, он не подсказывал – Товарищ Вождь не может подсказывать, правильно?! – он помогал ему, Глебу. Как помогал всей стране, всему народу. Всем – и каждому, от маршалов и министров до такого вот мальчишки, сидящего над сочинением.

Ничего, это тоже работа. Это то, что мы делаем для страны, для Партии, для Вождя. Чтобы вырасти, чтобы научиться по-настоящему быть полезными трудовому народу.

Как космонавты.

В высокую дверь, покрытую толстым слоем белой, уже начавшей желтеть краски, постучали. Решительно, по-хозяйски. Директор? С чего бы вдруг?

– Да, войдите – повернулась к двери прохаживавшаяся по рядам Ольга. Молодая литераторша и, с прошлого года, классная руководительница Глеба, единственная из преподавателей не требовала называть ее по имени-отчеству. На недоуменные вопросы ребят отзывалась с улыбкой: «Просто Ольга. И все». «А можно – «товарищ Ольга»?» «Можно», – улыбалась она.

Дверь распахнулась, и Глеб, вместе со всем классом, поднялся на ноги. Застучали откинутые крышки парт. Прозвучало нестройное «Здрааасть».

Директор обвел взглядом класс, помахал толстопалой обветренной рукой: «Сидите, ребята, сидите». Свободной рукой – правая опиралась толстой палкой о рыжие доски пола. Пошевелил густыми бровями, дернул левым усом.

– Эээ… Здравствуйте, товарищ Немоляева… тут к Вам, ну, пришли…

Таким смущенным Глеб никогда не видел директора – да и Ольгу вообще-то тоже. Она отчего-то побледнела, нервно коснулась воротника.

– В общем, я так думаю… как директор… думаю, можно этот урок совместить с классным часом, скажем так. Возражений нет, товарищи? – он, как всегда, задавая вопрос, чуть наклонил голову.

Глеб слушал и ничего не понимал. Если к Ольге кто-то пришел, то при чем тут классный час? Ольга, судя по всему, тоже ничего не понимала, хотя теперь ее узкое сероглазое лицо, обрамленное коротко остриженными волосами, отражало скорее недоумение, чем испуг. На вопрос директора она лишь кивнула.

– В общем, таким вот образом. – завершил свою странную речь Всеволод Игоревич, коснувшись прямых жестких седых волос, и посторонился, стукнув деревянной ногой. – Проходите, товарищ.

Когда стоявший за плечом директора перешагнул порог, крышки парт вновь загрохотали – а вот приветствие запоздало. У мальчишек просто перехватило дыхание…

Он улыбнулся, блеснув крупными белыми зубами.

– Здравствуйте, ребята. Садитесь.

– Здрааа… – затихающее сумел выдохнуть ошеломленный класс, тихонько опускаясь на свои места.

Гость прошел вдоль ряда парт к столу Ольги. На его шинели, на погонах, на фуражке в левой руке, таяли снежинки – а казалось, что тают звезды. Белые холодные звезды космоса.

Он дошел до стола, положил фуражку, оглядел комнату, в которой все глаза глядели на него, сияя, как звезды – и улыбнулся этим глазам.

Потом он заговорил. Он рассказывал о том, как непросто готовиться к самой тяжелой и самой ответственной работе. О месяцах тренировок, о строгом отборе, о сложных машинах, придуманных нашими учеными, чтобы подготовить человека к страшным перегрузкам стартов и посадок, к невесомости звездных дорог. О тяжком весе, обрушивающемся, когда могучая машина взмывает с земли… и о том, что словами не передать – о чувстве, когда сама Земля кажется маленькой, как новогодний шарик, и такой же хрупкой. О длинном пройденном пути – и о пути, которым еще предстоит пройти. О жаре или холоде чужих миров.

Они чуть не расплакались, когда в коридоре прокатилась жестяная трель звонка. Но Космонавт посмотрел на них со строгой улыбкой: разве ребята не знают, что самое первое, что нужно, чтоб стать просто достойным человеком, сыном трудового народа, не говоря уж о космонавтах – это дисциплина?

Со вздохами, необычно медленно, оглядываясь на стол, за которым сидел, улыбаясь, Космонавт, Глеб уложил в тяжелый ранец дневник и тетрадь. Так же неохотно пошел к дверям, оглядываясь через шаг. Вождь с портрета, Космонавт и стоявшая рядом с ним Ольга улыбались ему вслед – и он улыбнулся.

Шагалось все же нескоро, потрясение от внезапной встречи с космонавтом не торопилось расставаться со стриженой головой Глеба, в оттопыренных ушах позванивало. Он уже спустился с четвертого этажа к раздевалке, когда вдруг вспомнил, что – ну надо же! – ручка осталась там, на парте. Ох… он посмотрел на толпу у раздевалки, вздохнул, повернулся, и побежал назад, к классу, перескакивая через серые бетонные ступени на ведущей вверх лестнице.

Уже протянув руку к двери, Глеб услышал голоса. Голос Космонавта звучал как-то необычно – неуверенно, почти смущенно. Против воли Глеб прислушался.

– Оля, я… в общем, я в столице ходил… ну, туда. Узнавал про твоего отца…

– Ты что несешь?! – Глеб чуть не вскрикнул от неожиданности и испуга. Да разве можно так говорить с Космонавтом?! – У меня нет никакого отца, ты понял?! Нет и не было! Мой отец – товарищ Вождь!

За белой дверью воцарилась тишина. Потом голос Космонавта укоризненно произнес:

– Оля, зачем ты так? Я что, по-твоему, стукач?

– Ты не стукач, – голос Ольги звучал тихо и как-то безжизненно. – Ты дурак. После того, как папу забрали… и мама умерла здесь… у меня нет никого, кроме тебя, понимаешь? Понимаешь, Юрка?! Если и тебя… если с тобой что-нибудь… зачем мне тогда жить?!

Глеб тихо-тихо отошел от двери, за которой уже слышались глухие рыдания Ольги. Он терялся перед слезами взрослых. И чувствовал, что лучшее из всего, что он может сейчас сделать – это уйти. Ну, ручка… никуда не потеряется.

Уже на лестнице он вдруг вспомнил, кого ему с самого первого урока напоминало лицо Ольги.

Когда Глеб только собирался пойти в школу, он решил заново оклеить бумагой учебники старшего брата. Содрал с одного из них потрепанную газету – и увидел на внутренней стороне фотографию. За столом на фоне сада сидели двое – товарищ Вождь и незнакомый дядька с темной бородкой. Оба улыбались, глядя прямо на Глеба, а на коленях Вождя сидела и хмурилась какая-то маленькая девочка. А за спиной дядьки с бородкой стояла женщина – вот эта женщина очень походила на их Ольгу, только была постарше.

«Мама, кто это?», – спросил тогда маленький Глеб. Мама почему-то побледнела, вырвала у него газету, кинула в печь, а потом долго шуровала в ней кочергой, даже после того, как газета рассыпалась в золу.

Потом она подошла к сыну, присела на корточки и сказала: «Глеб, забудь про эту газету и никому про нее не рассказывай, хорошо? Это плохие, очень плохие люди. Они обманули Товарища Вождя, понимаешь? Нехорошо будет, если кто-то узнает, что у нас дома хранился портрет таких плохих людей, правда?». Глеб кивнул.

Он в самом деле забыл. А вот сейчас, спустя пять лет – вспомнил.

На крыльце было шумно. Все школьники столпились вокруг их класса и с раскрытыми ртами слушали счастливчиков, у которых на уроке выступал Космонавт.

Сын поселкового бухгалтера, Стас Козлов, внимал им с кислым лицом – его обновка, замечательный нож, решительно побрела перед визитом в школу звездного гостя.

– Правильно папка мой говорит, – громко заявил он, наклоняя коротко остриженную голову. – Чтоб космос осваивать, сильная власть нужна. Это как в Египте, когда пирамиды строили. А то людям волю дай, они бы все ракеты на кастрюли порезали, а пирамиды по камушку на огороды растащили.

Все вдруг замолчали. Глебу, стоявшему наверху в обнимку с лыжами, с крыльца было особенно хорошо видно, как распространяется эта тишина вокруг Стаса. Только простоватый Коля Вырятко продолжал взахлеб тараторить в наступившей тиши, но и он вскоре захлебнулся своим «а он тогда, значит, встает… он, значит…» – и заоглядывался, растерянно моргая.

К Стасу протолкался Игорь Котов, щуплый остролицый паренек с вечно встрепанными волосами и шальными зеленоватыми глазами. Он жил при школе, в интернате, только, в отличие от большинства соседей – круглый год, потому что был круглым сиротой. А еще был он известен как парень совершенно бесстрашный и сплошь и рядом лезший в кулаки на мальчишек постарше и покрупнее. И даже если бывал он бит, то победа над ним дорого обходилась победителю.

– Гад ты, Козлов, – тихо и зло выдохнул он вместе с морозным парком, и его негромкий голос услыхал даже Глеб на крыльце. – И папашка твой гад. Правильно его сюда выслали.

Его вообще расстрелять надо было! По-твоему, значит, мы не по своей воле в космос идем? По-твоему, Партия и Вождь нас силком заставляют, как те цари – рабов?

Стас побледнел и начал отступать задом, вскоре упершись спиной в тесно сомкнутую стенку хмурых однокашников.

Легко было представить, что случилось бы дальше, если бы все звуки у крыльца не перекрыл мощный, накативший со стороны степи рев и упругий порыв ветра, поднявший небольшую пургу из сухого снега. Далеко на горизонте начал стремительно расти серебристый столбик, уходя все выше и выше. На его вершине сверкала крохотная искорка.

Рев уже смолк, а у Глеба продолжало звенеть в ушах. Ребята внизу провожали взглядом искорку, позабыв чуть не начавшуюся драку.

– «Сокол» пошел!

– Сам ты «Сокол»! это «Ударник», у меня дядя на космодром продукты возит, он знает!

– Ладно вам, – рассудительный крепыш Славка Данилов разогнулся. Наверное, только он во всей школе отвлекся от зрелища стартующего корабля ради застегивания лыжной тесемки. – Эй, деревенские! Давайте, лыжи надеваем, да и ходу! Гляньте вон – надо засветло дойти. Фобос на небо лезет.

Глеб поглядел туда, куда указывала варежка Данилова. Над горизонтом, чуть левее того места, где стаивал в белесое облако след ракеты, карабкался на небосвод второй серебряный серпик.

Глеб побежал вниз, да и другие засуетились, надевая лыжи, сбиваясь в кучки, ища попутчиков.

В ночи двоелуния снежные крысы звереют.

Вадим Шарапов

Наши мертвые

Пришел солдат домой

Когда пришла весна и стаял снег даже в самых глубоких лесных оврагах, в Федотовку начали возвращаться демобилизованные. Оно и понятно – война закончилась, победили немца, а тут как раз пришло время пахать да сеять.

Мужиков встречали у самой околицы. Жены кидались навстречу, висли на шее, целовали запыленную солдатскую щетину, дети цеплялись за рукава, а у кого повзрослее – солидно подходили пожать батькину руку. Потом, не выдержав серьезности, тыкались лицом в колючую шинель.

В тот день пастух Колька приметил пешехода еще издали. С коня лучше видно, и поэтому, привстав в стременах, Колька долго всматривался в одинокую фигуру, неспешно бредущую краем косогора. Узнал, хлопнул коня ладонью по шее, чтоб тот прибавил рыси. Когда жеребец поравнялся с солдатом, тот повернул голову, глянул спокойно.

– Ты, что ли, Никита? – спросил Колька, от удивления далеко вытягивая длинную, бурую уже от солнца шею. – Ну, дела… А говорили…

– Я, – отозвался Никита, не сбавляя ровного и твердого шага. Колька пригляделся. Бледен был Никита Лазарев и молчалив, полы шинели все в засохшей глине пополам с чем-то бурым. Но держался прямо, рукой отмахивал привычно, как в строю, второй придерживая лямку старенького «сидора», болтавшегося за плечом.

– Ну, дела… – снова пробормотал пастух и спохватился. – Дак, это! Я, может, скакну вперед, твоих извещу, чо ли?

– Не надо, – мотнул головой Лазарев. – Я сам.

– Как знаешь…

Колька приотстал, гаркнул на малочисленное стадо, хватавшее свежие стрелки щавеля на буграх.

А Никита так и не остановился, даже кисета не достал – хотя до войны, как пастуху запомнилось, был первым табаку-ром во всей Федотовке. Прошел по улице, мимо какой-то тетки с бидоном – та аж руками всплеснула, жестяной бидон загремел по земле – и свернул в короткий переулок, где тут же залаяли собаки, зазвенели цепями. Встал у потемневших ворот в полтора человеческих роста, брякнул кованым кольцом на калитке. За воротами тревожно залился пес, аж захрипел в усердии.

– Шарик… – сказал Никита. Вопросительно как-то сказал, словно сам не помнил, как зовут собаку. Потом окреп голосом. – Шарик! А ну, цыть!

Пес захлебнулся, тоненько заскулил и притих. На крыльце застучали шаги. Никита поднял руку к голове, чтобы пригладить короткие русые волосы, да так и застыл, когда калитка открылась.

– Ой, ма-а-ама… – шепотом сказала Тамара, привалившись к воротине. – Ой, ма-амочка…

– Встречай, жена, – Лазарев посмотрел ей в глаза и шагнул во двор. Шарик тихо завыл из конуры.

– Никита! – она кинулась ему на шею, прижалась вся, крупной дрожью ходили плечи под выцветшим платком. – Господи, я ведь уже и ждать перестала!

– Пойдем, что ли, – солдат обнял ее за плечо, скинул «сидор» прямо в траву у калитки.

В горнице Тамара метнулась к стенным часам, ходикам с кукушкой, вытащила из-за них серый листок. Перечитала его молча, шевеля губами, потом протянула похоронку мужу.

– Никитушка, вот что прислали… Два месяца назад, прямо военком и привез. Вот. «Ваш муж, Лазарев Никита Ильич, пал смертью храбрых в боях…» Я как прочитала, и памяти сразу лишилась, лежала как мертвая, водой меня отливали. А ты вернулся. Живой…

Когда она достала листок, Лазарев опустил голову, да так и стоял теперь, глядя в половицы. Только на последних словах поднял глаза. Покачал головой.

– Нет, Тамара. Не вернулся.

Жена так и застыла, и серый листок выпал из ее пальцев, закрутился в воздухе, юркнул под дубовый табурет. А она шевелила белыми губами, собираясь что-то сказать, и никак не могла.

Никита долго смотрел на нее. Потом медленно протянул руку и шершавыми пальцами – мозолистыми, с черной каемкой под обломанными ногтями – провел по щеке.

– Помнишь, Тома, как прощались, когда я на войну уходил? Помнишь, что тебе сказал тогда? И я помню. Сказал я тебе – мол, жди меня, даже если уже война кончилась, если все пришли, а я нет. Жди. И тогда вернусь. Даже если убьют меня, вернусь, потому как я тебя люблю.

Ноги не держали Тамару, она села, почти упала на табурет, уронила руки на платье. А Никита глухо договорил.

– Вот я и вернулся, Тома. Чтоб на тебя посмотреть в последний раз. И чтоб в чужой земле не валяться без призору в братской могиле. Ты прости, что так вышло, жена. Считай – пришел солдат на побывку, отдохнуть до вечера. Шибко хотел на побывку, вот и разрешили. До вечера мне еще время отпущено.

– Кем отпущено? – простонала Тамара.

– А вот этого знать не могу. Просто чувствую, что ошибки тут никакой нет, и пока солнце не село, я у тебя побуду. Так что давай-ка я пока по хозяйству пороблю малость. Посмотрю, что поправить успею. А ты не плачь, ты вот что – согрей-ка лучше мне воды, помыться с дороги. Трудный у меня путь, Тома, с пересадкой получается, как из поезда в поезд. Только баню не топи. Мертвые хоть чистоту и любят, а парилка им ни к чему.

Двое долго смотрели друг на друга – так долго, что несколько мгновений между ударами сердца словно бы растянулись, до краев наполнившись тишиной. Потом Тамара утерла слезы и выпрямилась.

– Хорошо, что слово сдержал, Никитушка, – сказала она. – Ты не сомневайся, сейчас все сделаю.

До самого вечера стучал молоток на дворе у Тамары Лазаревой, ухал колун, визжала пила. Торопился Никита сделать побольше, ухватить взглядом любую мелкую неполадку, которую можно починить и поправить. И только потом, когда солнце боком уже зацепило верхушки сосен, присел на крыльцо, достал кисет. Долго ровнял табак на полоске бумаги. Скрутил цигарку, затянулся пару раз и бросил под ноги.

– И что ты будешь делать? – махнул рукой удивленно. – Уже и вкуса табака не чую! Стало быть точно, время поджимает.

Из холодной бани вернулся солдат в чистом, заботливо подготовленном женой исподнем белье, и сел за стол. Пока он пил последнюю стопку водки, Тамара глядела на него не отрываясь, со спокойным лицом. Даже чуть улыбалась, и только белыми пальцами держалась за столешницу, совсем даже незаметно.

Допив водку, Никита аккуратно поставил стопку на покрытый праздничной скатертью стол и засмеялся.

– Эх-ма, Тома! А до чего же сладкая водочка-то на посошок, оказывается! До сих пор пил и даже не думал, что так случается.

Сказал – и поднялся, потянулся к выглаженной гимнастерке, снял с крючка.

– А теперь мне в дорогу пора. Зови соседей, Тома, пусть приходят. И – дай-ка, поцелую тебя.

Потом, отвернувшись от жены, Никита, все так же твердо и без страха ступая, пошел в горницу. Где уже стоял посредине, на двух стульях установленный, светящийся струганными досками гроб.

Соседи, неловко здороваясь с хозяйкой, замершей у изголовья, проходили туда, где лежал солдат Никита Лазарев. Лежал в домовине, спокойный и даже чуть веселый, словно живой. В чистой заштопанной гимнастерке, с медалью «За отвагу», сложив усталые руки на груди.

А отчего ему было не радоваться?

Слово-то свое солдатское он сдержал.

Два патрона на песке

Оказаться здесь было просто. Вспышка перед глазами, оглушительный звон в ушах – и долгое падение в беспросветно черную пропасть, словно в озеро вязкого асфальта. Мои глаза были широко открыты, но я не видел ничего.

Наша часть второй день пыталась одолеть этот узкий выступ, зажатый петлей реки с одной стороны и лесом – с другой. Неудачная позиция, удачная попытка врага замедлить наше продвижение. Патронов осталось мало, воды – и того меньше, хотя река была в двадцати шагах от окопов. Пулеметный огонь не давал никому поднять головы, но все равно и у нас и у них находились смельчаки, которые ползли на берег с котелками. Их, продырявленных пулями, неподвижно лежащих у кромки воды, становилось все больше. Им завидовали. Смерть там казалась легче, чем гибель в очередной непонятной атаке, счет которым мы уже давно потеряли. Потрепанный полк сжался до размеров батальона.

Моя пуля нашла меня в утренней атаке – когда роса еще не высохла на траве, а цевье винтовки, покрытое холодной испариной, скользило в ладонях. Нашла без свиста, тупо ткнулась в середину лба, опрокинув меня стриженым затылком на бруствер окопа. Вспышка и падение в черноту…

Я огляделся. Темноты уже не было. Берег – большого озера? моря? Волны накатывают на песок, захлестывая носки разбитых сапог. Бревно, на котором я сидел – мокрое и черное, покрыто соляными разводами. Я осторожно поднялся, расстегивая шинель – грязную, прожженную, пахнущую землей, дымом и кровью.

Потом тронул лоб. Ничего, только маленький, давно заживший шрам.

Давно? Но на руках еще оставались свежие мозоли – след от саперной лопаты. А вот и ножевой порез: вчера ночью друг Сашка принес тушенку, открывали торопясь, тупым ножом, который то и дело соскальзывал с края банки. Значит, была и последняя атака. Но… Я, живой, растерянно глядел в тусклое море.

Внезапно сбоку в нескольких метрах от себя, я заметил какую-то скрючившуюся на песке фигуру. Совсем молодой парень, белобрысый, в рваной пятнистой форме и высоких шнурованных ботинках, сидел, обхватив колени руками и смотрел в небо. Когда я подошел к нему, он повернул голову и молча посмотрел на меня. Потом в серых глазах появился огонек интереса.

– Сергей Калинин, – протянул я ему руку.

– Русский? – спросил он. Рукопожатие оказалось сильным. Я кивнул, уже поняв, что передо мной сидит немец. Враг. Но об этом почему-то не думалось.

– Эрвин Цвихау, горная дивизия «Принц Ойген».

– Егерь… – усмехнулся я. – Да еще, поди, эсэсман? Парень стиснул зубы, под кожей на порозовевших скулах катнулись желваки. Но ответил по-прежнему спокойно.

– Я солдат. Был.

– Ладно, солдат, не время сейчас рядиться, кто кем был, кто куда сплыл… Ты вот лучше скажи – что это за местность? Что-то не припомню я такой в Югославии… А русский ты хорошо знаешь, нечего сказать.

Эрвин Цвихау снова дернул тонкими губами в полуулыбке. Теперь он смотрел на меня иначе – так опытный боец смотрит на зеленого салагу из пополнения. Покровительственно.

– А я думал, это ты хорошо по-немецки говоришь. Баварский акцент, точно. Услышал бы тебя в нашей пивной до войны, даже не оглянулся бы – обычное дело. Только если подумать – никто из нас здесь ни по-русски, ни по-немецки не разговаривает. Ты разве не понял еще? Где тебя убили?

Я сел рядом с немцем на песок. Плюхнулся мешком, разом потеряв дыхание. Убили… убили. Чушь какая-то.

– В Югославии. У речки какой-то, в атаке, – ответил я. – Курево есть?

Продолжая меня внимательно разглядывать, Эрвин расстегнул нагрудный карман, с дырой и черным пятном, расплывшимся вокруг. Протянул серо-зеленую бумажную пачку. Дым поганого табака, перемешанного с соломой, резанул глотку, но это было лучше, чем ничего.

– Хорошо держишься, Серж! Я когда понял, куда попал, волком здесь выл. Никто не слышит, а я бегаю по берегу и ору, глотку надрываю. Потом уже хрипеть стал от натуги – упал на песок и к воде пополз. Утопиться хотел.

– И что? – в голове у меня, от табака ли, от пережитого ли потрясения, стало пусто и звонко. Слова падали откуда-то со стороны, словно из-за горизонта. Цвихау махнул рукой.

– И ничего. Дополз до воды… а она от меня отступает, да так, что угнаться не могу. Когда очухался и успокоился, умыться захотел. А вот это пожалуйста – спокойно в горсть набрал, и ничего. Умывайся, мол, дружок, а больше – чтоб ни-ни!

Слушая парня, я машинально полез в карман гимнастерки. Пальцы нащупали что-то твердое и холодное. Патрон. От «Фалльширмгевера», немецкой винтовки, которой вооружались парашютисты и десантники. Сколько таких винтовок валялось там, на речном берегу… Пуля, сжатая краями гильзы, была исковеркана почти до неузнаваемости. Я глядел на нее и откуда-то ясно понимал – да вот же он, кусочек свинца, который пробил мне голову. Кто же это заботливый вернул смерть обратно в гильзу и положил мне в карман?

Эрвин Цвихау вдруг тронул меня за руку – я даже дернулся от неожиданности.

– Дай мне, – протянул он ладонь. Я положил на нее патрон. Егерь подбросил его в воздух, поймал и искоса глянул на меня.

– Вот, значит, ты какой…

Я ничего не понимал. Но немецкий солдат, сидевший рядом со мной, вдруг стал выглядеть стариком – ссутулился, горькие складки искривили углы рта. На мою ладонь лег другой патрон. От трехлинейки Мосина. С такой же сплющенной пулей.

Мы молча смотрели друг другу в лицо.

– Меня убили утром, – ровно сказал парень в пятнистой форме, – у реки, когда русские снова пошли в атаку. Я стрелял, как учили – не дергал спуск, хорошо целился. Но тот, кто попал мне в сердце, тоже целился на совесть.

– Я утром совсем не целился… – машинально возразил я, младший сержант Сергей Калинин. – Там некогда было целиться.

Цвихау разжал пальцы, патрон скатился и упал в песок. Немец снова улыбался, рассматривая что-то темное на морской глади.

– Это лодка, – приложив ладонь козырьком над глазами, сказал он.

Везет егерям, хорошие у них глаза, подумал я. Да нет, ерунда, при чем тут острое зрение? Приближается… Точно – лодка под парусом. Ветра нет, но белое полотнище туго натянуто, ход быстрый.

Когда нос лодки врезался в песок, на берег шагнул высокий человек. Почему-то сначала мне в глаза бросились его грубые ботинки с выгоревшими обмотками.

– А вот и Перевозчик, – пробормотал Эрвин и встал с песка. – Все, приехали, Серж.

Он щелкнул каблуками и привычно вытянулся по стойке «смирно».

– Капрал Эрвин Цвихау…

– Тихо, парень, – сказал тот, кого назвали Перевозчиком. – Потерпи. За тобой другой приедет.

Потом посмотрел на меня.

– Привет, Серега. Давно не виделись.

Никакой это был не Перевозчик, не Харон на своей черной ладье. Стоял передо мной Колька Смирнов, мой земляк из роты лейтенанта Герасимова, погибший еще в сорок втором. Я сам писал письмо его сестре в Омск, мусоля огрызок химического карандаша над каждым горестным словом.

– Колька? – прошептал я. – Откуда…?

Улыбнулся мой друг, чуть прищурившись. Как тогда, когда уходил в последний свой рейд по тылам.

– Здесь, Сережа, каждому свой путь. А солдату – солдатский рай. И принять его сможет он только от такого же, как и сам… Садись, браток, ко мне в лодку, поехали – нечего тут долго мудрить.

Я повернулся. Капрал Эрвин Цвихау молча глядел на меня. Потом улыбнулся и протянул руку.

– Левое плечо вперед, камрад! С Богом не поспоришь! А сигареты оставь себе – кто его знает, может, у тебя в раю и не покурить?

– Покурить, покурить, – успокоил меня Колька, шагая через борт. Но я все-таки сунул мятую пачку в карман шинели.

А потом мы рванулись вперед, оставляя на берегу одинокую фигуру.

Рванулись в море, у которого нет ни конца, ни края. За горизонт, который обрушился завесой из льда и тумана. За черту, о которой я не хочу говорить, да если бы и хотел – уже не смогу никому рассказать.

Террорист

Он зашел в приемную архангела Михаила и тихо присел на стул. Секретарь – из ангелов, озабоченно просматривавший какие-то бумаги, поднял светлый лик, тут же улыбнулся и поднялся со своего места.

– Николай Иванович? Что ж так скромно? Проходите! Разведчик Николай Кузнецов смущенно кашлянул, привычно щелкнул каблуками стареньких, но до блеска начищенных сапог.

– Идите, – улыбнулся ангел. – Он ждет.

Михаил ходил по зале, задумчиво поигрывая темляком выложенной золотом шашки. В последнее время он предпочитал облик и форму кубанского казачьего генерала – и сейчас, с расстегнутым воротником красного бешмета и сдвинутой на затылок черной смушковой кубанкой, лицом напомнил Кузнецову атамана Матвея Платова. Еще мальчишкой Ника Кузнецов часто разглядывал литографию в книге об Отечественной войне 1812 года, где грозный атаман был изображен на коне, сурово нахмурившимся и с обнаженной саблей.

Сейчас Михаил был именно таким – только не в седле. Короткие сапоги мягкой кожи неслышно ступали по узорным коврам.

– Николай? – пронзительно глянул на разведчика Михаил, и тут же помягчел взором, остановился и протянул жесткую, обжигающую ладонь.

– Хорошо, что пришел. Куришь?

– Нет, – покачал головой Николай Иванович. – Все никак не научусь.

– Ну, а я подымлю, – архангел достал из ящика стола кисет и трубку. – Тем более, что в этом образе мне…

– Сам Бог велел? – усмехнулся Кузнецов.

– Что-то вроде того, – хмыкнул Михаил, приминая табак в чашечке трубки большим пальцем. Потом он чиркнул длинной спичкой, несколько раз затянулся и выпустил клуб синего сладкого дыма.

– Зачем вызывали? – Николай Иванович вопросительно поднял брови.

Архангел, еще раз неопределенно хмыкнув, оглядел всю его высокую, худощавую, с военной выправкой фигуру. Разведчик взгляда не опустил, только рукой машинально провел по груди, стряхивая несуществующие пылинки с потрепанного, но чистого, с аккуратно заштопанными пулевыми дырками мундира лейтенанта Вермахта.

– А ты все так и ходишь?

Кузнецов оглядел мундир, невесело усмехнулся.

– В чем явился…

– Ладно, – резко рубанул ребром ладони воздух архистратиг Михаил. Потом положил руку на плечо Кузнецову, и даже через витой погон и сукно тот почувствовал почти невыносимый жар и каменную тяжесть. – Это твой почет, Пауль Зиберт, никто здесь его у тебя не отберет. А вот там… – Михаил притопнул сапогом по ковру, – среди людей, пытаются. Вовсю.

– Это за что же?

– Говорят, террористом ты был, а не разведчиком.

– Как-как? – Кузнецов побледнел, отступил на шаг, опустился на стул. – Я – террорист?

– Говорят, невинных людей убивал.

– Невинных? – голос разведчика сорвался. – Это кто? Ганс Гель? Герман Кнут, боров жирный? Пауль Даргель, может быть? Или Альфред Функ, палач этот, которого я пристрелил в его кабинете?

– Успокойся, Николай. Об этих речи нет. Другое говорят там – мол, патриотов украинских ты убивал, националистов-освободителей из УПА, ОУН…

– Да, освободителей… – медленно проговорил Кузнецов. Он уже выглядел совершенно спокойным, только тоненькая жилка билась на правом виске, рядом с белым шрамом от выстрела в упор. – Освободителей…

Он посмотрел на Михаила.

– А там, – Кузнецов нажал голосом на это «там», – там помнят, как эти освободители деревни жгли, как немцам помогали народ в Германию гнать? Как вырезали всех от мала до велика, чуть только в сочувствии к партизанам заподозрят? Как амбары выметали дочиста, как последнее забирали? Помнят там?

В зале потемнело, словно за широким окном собиралась гроза. Но грозы не было, просто ворочались и клубились облака, стремительно проносясь мимо хрустальных стекол.

– Помнят, Николай Иванович, – повернувшись к окну, архистратиг произнес эти слова уважительно, тихо, совсем как старый генерал, разговаривающий со своим солдатом. – Настоящие люди – помнят. А ненастоящие возятся в куче мусора, пишут то, за что потом отвечать придется. Даже международный суд себе выдумали, собрались жалобу подавать – за то, что тебя великим разведчиком называют. Даже могилу никак в покое не оставят.

Николай Кузнецов поднялся, привычно одернул мундир, надел на голову фуражку.

– Нет, – сказал он, и Михаил обернулся, услышав, как в голосе разведчика прорезалась твердость.

– Могила – это ничего, – усмехнулся Николай Иванович. – Пусть лают, ветер носит. Да только никогда я не был террористом. А вот те, кого убивал – были. Палачи первостатейные, нелюди. За каждую пулю я готов ответ дать тому, кто спросит. Каждый осколок гранаты пересчитать могу. И сам я своей головой рисковал, чужие не подставлял, а если и прикрывали меня – на то и задание. А то, что мундир носил чужой и разговаривал на чужом языке – так я бы любой выучил, если бы это нужно было, чтоб поближе к ним подобраться… И потом, в том весеннем лесу, я ни о чем не жалел. Нет, вру. Только об одном жалел – что патронов больше нет, и руки уже не слушаются, потому что помирать на сыром снегу – невесело.

С минуту или больше – время здесь шло совсем иначе – старый казачий генерал смотрел на человека в мундире обер-лейтенанта. Потом улыбнулся.

– Иди, Коля, – мягко сказал он. – Иди, не было этого. Скоро тебе опять туда, времена настают… А сейчас – забудь до поры, ни о чем не тревожься, воин.

– Разрешите идти? – просветлев лицом, Кузнецов тронул дверь рукой.

– Давай-давай, – махнул рукой Михаил, и вдруг хлопнул в ладоши: – Забыл, постой!

Разведчик обернулся, смотрел выжидательно.

– Под Талицей нынче рыбалка хороша. Помнишь?

– Кто Родину забудет? – улыбнулся Николай Кузнецов и вышел из зала.

День Космонавтики

В Центре управления полетами было непривычно тихо.

Большой транспарант «С Днем космонавтики, дорогие коллеги!», вывешенный над стеклянными дверями, чуть слышно шуршал под струей прохладного воздуха из кондиционера.

Поздравить Виталия с праздником забежал Саша, стажер из сектора управления МКС, но и он уже умчался, на прощание бросив: «Старик, я к жене». Теперь Виталий сидел один, от нечего делать вращаясь туда-сюда в кресле, смотрел на экраны и скучал. Запусков транспортных «Союзов» в ближайшее время не предвиделось.

– Водки бы сейчас! – громко сказал Виталий и укоризненно посмотрел на маленький календарик с портретом Гагарина. Первый космонавт радостно улыбался – он, как говорят, и сам был не дурак выпить. Виталий вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Из динамиков монитора послышался шум. Открыв один глаз, оператор удивленно посмотрел на сетку селектора. Шум продолжался, он усилился и стал как-то непонятно пульсировать.

«Помехи, блин», – Виталий пощелкал кнопками. Безуспешно. Когда он уже потянулся, чтобы проверить датчики мониторинга, в динамике что-то щелкнуло, и шум пропал. Вместо него раздался мужской голос.

– Эй, в ЦУПе! Привет, Земля, с праздником! Как вы там?

Машинально набросив на голову наушники, оператор посмотрел на пульт, где должен был светиться зеленый огонек приема-передачи.

Остолбенело заморгал. Линия была мертва – «ни звездочки», как любил говорить сменщик Виталия.

– Земля, как слышите? – голос был веселым.

– Слышу вас… – выдавил Виталий. – Кто на связи?

– На связи – «Союз-11». Командир экипажа Георгий Добровольский. Как там празднуете?

– Не понял вас. «Союз-11»? – Виталий тупо уставился в список носителей. – Какой еще одиннадцатый? Кто там шутки шутит?

– Тот самый, не сомневайся, – голос в наушниках прервался смешком. Не отпуская стебель микрофона, свободной рукой Виталий открыл ящик стола, выхватил оттуда тяжелый том «Истории советской космонавтики» и начал лихорадочно перелистывать страницы. Да… Ди… До… «Добровольский, Георгий Тимофеевич. 30 июня 1971 года… Погиб со всем экипажем «Союза-11» при возвращении на Землю…».

– Освободите линию! – заорал он в микрофон. – За такие вещи…

– Ты не кричи, сынок, – голос сменился другим, – ты лучше нас поздравь. Шутка ли – почти сорок лет прошло. Как вы там, на Земле?

– Кто… это? – медленно спросил Виталий, чувствуя, как леденеет затылок. Почему-то он поверил, услышав этот далекий, прерывающийся эхом голос. Ничего живого не оставалось в нем, была только вселенская тоска и усталость.

– Полковник Владимир Комаров. «Союз-1», – голос замолчал. Потом в наушниках заговорил прежний, веселый мужчина.

– Да нас тут много, парень! И все тебя поздравляют. Вот, тут и Пацаев с Волковым присоединяются, – говоривший словно бы отвернулся от микрофона, на заднем фоне послышался шум, похожий на аплодисменты, неразборчивые голоса.

– Вот, к нам еще и американцы прибыли, «гуд лак» тебе желают. С «Аполлона-1» парни. О, и девчонки!

– Какие? – Виталий спрашивал, сам не понимая, что делает. В голове билось только одно: «Это же правда, правда, не розыгрыш, я знаю…».

– С «Челленджера» ихнего и с «Колумбии». Одна, которая учительница, очень даже ничего! – Добровольский снова засмеялся, в сторону сказал что-то по-английски.

– Hi, i'm Judith Reznick! – звонкий женский голос ударил из наушников. – How are you?

Трясущейся рукой Виталий набрал номер, зажав микрофон в кулаке. После нескольких телефонных гудков из трубки раздалось:

– Лобачев слушает.

– Владимир Иванович, – оператор мысленно представил себе грозного руководителя ЦУПа и сглотнул. – Владимир Иванович, тут такое дело…

Он рассказывал, сбивчиво и путано, а в наушниках все это время шуршали мертвые голоса, орбитальные призраки прошлого смеялись и пили шампанское.

Когда Виталий замолчал, в трубке еще десяток секунд слышалось тяжелое дыхание.

– Понятно, – отозвался Лобачев, – ты там не паникуй. Поздравь их от нас, от ЦУПа там… Найди слова получше.

– Владимир Иванович! Так они же…

– Мертвые. Знаю. Ты, Виталий, еще года у нас не проработал, потому и не в курсе. Каждые пять лет такое повторяется. А говорить об этом не принято. Стало быть, тебе повезло – услышал.

– Так это что – не шутки? – прошептал в трубку Виталий, отчаянно ожидая, что Лобачев сейчас засмеется, скажет: «Эх, ты, салага, разыграли тебя». Но начальник ЦУПа не смеялся.

– Да какие тут шутки, – отозвался он, покашливая, – сколько лет пытаемся с ними в другое время выйти на связь… Никак. А 12 апреля – как по заказу. И все равно каждый раз не верим, не ждем… Ладно, действуй по обстановке.

В трубке запикало. Виталий глубоко вздохнул и разжал ладонь, стиснувшую шумоподавитель микрофона.

– «Союз-11», это ЦУП. Вы на связи? – спросил он.

– Мы с вами всегда на связи, – добродушно-насмешливо отозвался Добровольский. – Как там Главный?

– В порядке, «Союз».

Виталий потянулся к пиджаку. Достал из внутреннего кармана фляжку, секунду поколебался и отвинтил пробку. Вдохнул запах коньяка.

– Ну тогда с праздником вас! – прошептал он в глухую космическую черноту и сделал первый глоток.

Те, кто всегда медлит

В долине Мегиддо стояла мертвая тишина. Габриэль, бывший командир легиона «Десница Господня», невольно усмехнулся. Каламбур.

Все, что могло здесь сгореть – сгорело и лежало кучами дымящегося праха, перевитыми багровыми лентами расплавленного металла. Все, что могло здесь испариться – висело в воздухе плотной пеленой горячего тумана.

Непонятно было, день сейчас или ночь. Впрочем, никого из тех, кто находился в долине, это не волновало. Большинство – потому что они, как и легион Габриэля, были уже мертвы. Остальных – потому что там, где они обычно обитали, отсутствие дня и ночи было привычным явлением.

Таваэль, сидя на остывающей, покрытой черными рытвинами и шрамами броне своего «Плача праведных», поднял лик к невидимым небесам.

– Что дальше? – устало спросил он. Ореол светящихся крыльев за его спиной почти потух, искажаясь и подергиваясь рябью.

Небеса молчали. Сверху сыпался серый пепел, неслышно кружился, падал вниз, не касаясь одежд архангела.

Звякнула сталь. Из тумана вышагнул Михаэль, задыхаясь, хватая воздух запекшимися губами. Доспехи его были покрыты кровью, меч в руке переливался холодным сиянием, роняя черные капли. Габриэль равнодушно посмотрел на него и снова перевел взгляд туда, где догорала бронетехника легиона.

– Так нельзя, – сказал Михаэль. – Мы отступаем. У нас не осталось сил. Габриэль, где твои легионы?

Габриэль поднял руку и указал вперед. Потом уронил ее на колено.

В небесах вспыхнули молнии, тучи загорелись нестерпимым голубым пламенем, ворочаясь, точно гигантский электрический зверь, стонущий и хрипящий в своем логове.

– Он идет, – поднял голову Уриэль, который стоял на холме, прислонившись к развороченному, ощетинившемуся срезанными заклепками боку подбитой «Иерихонской Трубы». Молнии стекали по его плечам, с шипением уходя в перекаленную землю, заваленную трупами и скрученным железом.

Мрак впереди искривился, блеснул зеркально, потек и лопнул глянцевым нарывом. Из него выехал Самаэль.

Визжащее черное железо, глухая пустота из-под забрала шлема. Ноги черного коня проваливаются в щебень и песок. Самаэль.

– Не сдаетесь? – он остановился, не доехав нескольких конских шагов… нескольких миль, верст, километров взбаламученной пустыни. – А пора бы.

– Исчезни, – глухо отозвался Габриэль.

– Не могу, – протянул Самаэль, Слепой, Ангел Яда, – и самое главное – не хочу. Зачем? А вот вам – пора исчезнуть. Всем вам пора уйти туда, куда вы так долго собирались отправить меня.

Он обернулся и рассмеялся.

– Где твое войско, Габриэль? Пало оно, нет его больше! Где Сила, которой владел ты, Михаэль? Теперь ее можно уместить на острие твоего меча! Где броня, которой прикрывался ты, Уриэль? Расступилась она, как песок! Сметены земные народы, и все армии ваши, и разноязычные праведники!

Сила и броня… да, их больше не было. Габриэль подумал об этом и провел рукой по глазам, очищая их от усталости. Не было силы, закончилась ярость, горы трупов впереди казались зиккуратами, возведенными теми, кто жаждал новой Вавилонской Башни. Только стервятники черными точками маячили в горящем небе. Странно. Похоже, стервятники остаются в живых даже там, где лопаются танковые траки и в гармошку сминается земная твердь.

Самаэль засмеялся снова.

Туман дрогнул. Он свился в длинную серую воронку и разом исчез, словно кто-то сдернул его вместе с тучами, как грязную тряпку с долины Мегиддо. Солнечный свет обрушился сверху, его лучи – копья, колонны огня – смешались с пороховой гарью, жидким золотом потекли по одеждам архангелов. Натыкаясь на доспехи Самаэля, лучи тускнели и гасли.

– Рафаэль! – улыбнулся Таваэль и спрыгнул с брони. Черный конь Ангела Яда заржал и попятился.

– Что? Что? – выкрикнул Самаэль, глядя, как Рафаэль складывает крыла.

А из-за крыл, заслонивших полгоризонта, выступало Войско: молчаливое, суровое, страшное и светлое.

– Долго ты… – укоризненно промолвил Михаэль, но уста его одновременно со словами тронула улыбка.

– Кого ты еще привел? – в бешенстве выкрикнул Самаэль, отступая во тьму портала.

– Тех, кто всегда медлит, занятый собой. Тех, кто приходит в последний момент. Тех, кто побеждал сам себя. И тех, кого не победить никому, – спокойно ответил ему Рафаэль.

Русские шли.

Шла псковская десантура в простреленных пыльных беретах, шли радонежские монахи в черных рясах, шли шахтеры с руками, похожими на корневища деревьев, и рыбаки в просоленных брезентовых куртках. Шли солдаты в застиранном, побелевшем камуфляже, шли моряки, стрелками клешей разрезая дым, шли казаки, заломив фуражки на затылок… Шли все.

Русские шли туда, где их ждали.

И они пришли.

Вадим Шарапов

Вопрос Президенту

– Вы можете мне сказать – что это такое?

С утра Президент был не в духе. Он аккуратно, чуть ли не брезгливо, двинул пальцем синюю пластиковую папку.

– Это вопросы от граждан страны, – советник Президента аккуратно выпростал руки из-под складок бесформенного черного одеяния и подтянул папку к себе, царапнув длинными заточенными ногтями по столу. Президент поморщился. Советник открыл папку и некоторое время молча просматривал листы с аккуратными распечатками вопросов. Угадать, какое выражение было в этот момент на его лице, скрытом под желтой шелковой маской, не смог бы никто, тем более, что никто и не знал – есть ли там, под маской, хоть что-то, напоминающее лицо.

Он закрыл папку. Президент выжидающе вглядывался в узкие щели, прорезанные в шелке. Он никак не мог разглядеть глаза советника и поэтому раздражался все больше и больше, хотя не подавал вида.

– А что? Нормальные вопросы, – советник сдвинул кончики пальцев. Ногти лязгнули, словно кинжалы.

– Особенно первый! – Президент все-таки не сдержался и повысил голос. Выдернув верхний лист из-под обложки папки, он нервным движением разгладил его и прочитал:

– «Как вы относитесь к пробуждению Ктулху?» Советник пожал плечами и промолчал, видя, как шеф скомкал лист и швырнул в корзину для бумаг.

– Они там что, думают – это игрушки? – Президент с силой припечатал кулак к полированной столешнице. – Один идиот устроил модный… как его там… флэш-моб! А другие потянулись за ним, как бараны! Это же не кальмар, в конце концов! Не осьминог!

На секунду задумавшись, он нажал кнопку селектора.

– Слушаю, – отозвался динамик.

– Что там с мониторингом Р'Лайха? Доложите мне немедленно.

– Через минуту предоставлю последние данные. Прошло не больше сорока секунд, и селектор ожил снова.

– На шельфе спокойно. Температура и придонные течения в норме. Район патрулируется двумя нашими подлодками класса «Тайфун», никакой активности не отмечено. Около часа назад над точкой по своему курсу прошел японский траулер, после этого судов и самолетов в данном районе отмечено не было. Если необходимо, я могу связаться с капитанами обеих подлодок.

– Не надо, – Президент чуть успокоился, но говорил все еще резко и отрывисто – верный признак недовольства. – Передайте, чтоб отправляли доклад в штаб каждый час, ясно?

– Так точно.

В кабинете снова повисла тишина. Советник чуть заметно сдвинулся в кресле, зашелестела тяжелая ткань одеяния.

– Не понимаю вашего беспокойства, – его голос, пропущенный через коробку электронного фильтра, звучал ровно и мелодично. Без этого прибора понять советника было невозможно – частоты его речи были неуловимы человеческим ухом. – Звезды показывают, что до ближайшего благоприятного расположения, которое может повлиять на Заточйнного, остается еще три тысячи двести лет. А без этого пробудить его невозможно, уверяю.

– Звезды показывают? А кроме звезд? Разве непонятно, что существует еще и мысль, способная на многое? Уже восемь тысяч человек задают этот вопрос. Восемь тысяч! А это значит, что все восемь тысяч думают об одном!

– Что такое даже восемь тысяч для Древних? – пренебрежительно уронил скрытый за желтым шелком собеседник. Президент откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул, успокаивая нахлынувшую ярость. «Спокойно!» – сказал он себе.

– Вы так больше не говорите, хорошо? – усмиренный волей, голос его не дрогнул. – Если у себя в Ленге вы можете оперировать такими… понятиями, то у нас в России я попросил бы учитывать реалии менталитета. Нам сейчас только Ктулху не хватает для полного счастья. Вы можете меня заверить, что в случае своего пробуждения он не станет угрозой для национальной безопасности?

– Не могу, – ногти заскрежетали, яростно сталкиваясь, – и более того, не хочу. Потому что если Ктулху проснется, то никакой безопасности – ни национальной, ни, тем более, мировой – просто не останется. Это неприемлемо, потому что с крушением вашего мира непременно придет конец и нашему.

– И что же? – Президент поднял бровь, скривил тонкие губы в непривычной усмешке. – Неужели вас всех это пугает?

– Не пугает, – впервые за весь разговор советник посмотрел Президенту прямо в глаза, и тот прищурился, уловив холод, рвавшийся наружу из черных дыр в прорезях шелковой маски. – Дело в другом. За последнее время мы слишком привыкли к сотрудничеству. Ваши сновидческие экспедиции – достигли… будем честны, достигли больших дипломатических успехов. На самом высшем уровне, в ониксовом Кадате, впервые за бессчетное количество тысячелетий решено заключить договор с представителями людей. Кроме того, не последним аргументом стал успех карательной миссии в Антарктиде. Смерть Тсаттхогуа и безупречные действия вашего русского спецназа обсуждались повсюду, поверьте. Победа духа стала полной неожиданностью для… В общем, если бы это было не так, я бы не присутствовал здесь в качестве Вашего советника.

* * *

Пискнул селектор, замигал красный огонек экстренного вызова. Президент нажал кнопку.

– Северная Корея, не поставив нас в известность, осуществила запуск двух ракет средней дальности по направлению к известному квадрату на шельфе, – в голосе невидимого докладчика не чувствовалось напряжения, только глубоко скрытая ирония.

– И? – советник увидел, как побелели костяшки крепко сжатого кулака.

– Обе ракеты разрушились в воздухе, обломки одной из них упали на российской территории. Пострадавших нет.

– Он спит, но все чувствует, – медленно произнес советник, склонив голову, покрытую капюшоном. Президент искоса глянул на него, хмыкнул и жестко проговорил в селектор:

– Раз так – корейцы сами виноваты. Вопрос вынесите на обсуждение Совбеза ООН, а по личным каналам передайте, чтоб не пороли горячку, им же будет хуже.

Отключив микрофон, Президент встал и прошелся по кабинету, сунув руки в карманы брюк. Развернулся на каблуках и переспросил:

– Значит, спит, но все чувствует? – и, после утвердительного кивка желтой маски, пожал плечами. – Ну и пусть спит дальше. На здоровье. Какой там второй вопрос?

– «Собирается ли Российская Федерация использовать для обороны своих рубежей огромных боевых человекоподобных роботов?» – медленно прочитал советник.

Оба рассмеялись.

Примечания

1

Стихи Льва Вершинина.

2

20 сентября.

3

Здесь – духовный поединок (греч.).

4

Выбранные населением участники суда.

5

Мать, подожди меня, матушка, не уходи.

6

Давай, дуй отсюда или я убью тебя (нем.).

7

Мужик, я бы согласился умереть, только посетив все винные погреба на Рейне (нем.).

8

Ну, двигай (нем.).

9

Неуклонно течет время в океан вечности (нем.).

10

Будь как солнечные часы, считай лишь солнечное время (нем.).

11

Кончено, друг (итал.).

12

Что я делаю в этой стране вечного холода? Я делаю деньги, ничего более. Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины [цитата из Данте] (итал.).

13

Отличный удар (итал.).

14

На колени, собачий род (польск.).

15

Больше не будешь (польск.).

16

Дерьмо (франц.).

17

Литовские деньги.

18

Привет, милый мой. Я думала, что ты обрадуешься нашей встрече (исп.). – и далее.

19

Хотя ты и прикончил несколько наших парней, тебе ничего не угрожает. Пока я жива.

20

Я имею право обратиться к адвокату (англ.).

21

Наступление войск короля Стефана Батория на последнем этапе Ливонской войны.

22

То есть артиллерией.

23

Самая высшая сила есть в самых низменных вещах. Чем более вещь примитивна, тем проникающая ее трансцендентная сила значительней. Так ведь считают господа каббалисты (исп.).

24

Еще раз. Только плотнее (исп.).

25

Плотнее, еще прижмись. Высасывай. Пусть он сосет! (исп.).

26

Раньше ты не был таким медлительным, вылезай наконец из берлоги (исп.).

27

А кто тут у нас балуется? Уже начальники наши атаман Мазун и пан Голеневский беспокоятся.

28

Доигрался, москаль. Оружие бросай, иначе порубим, сперва мальчика, потом тебя.

29

Убью, дядька. Я тут уже двадцать москальских голов расколол как скорлупы.

30

На помощь, братцы. Измена!

31

А зачем?

32

Неужто поцелуешь?

33

Шапку-то одень, а то вши разбегутся, будто кони.

34

Ну как, сладко тебе?

35

Сладко, госпожа, слаще меду.

36

Ну так не пора ли заплатить за это?

37

Шаббатай, ты слышишь, мы с тобой единая плоть (исп.).

38

Скажи ему, пока не поздно, что ни один волос не упадет с головы его, если он соединится со мной (исп.).

39

Мертвец.

40

Знаменитый пражский каббалист, которому молва приписывала создание Голема.

41

Пешее ополчение.

42

Если я переложу тебя на спину и поцелую, то ты умрешь сразу, а я этого не хочу (исп.).

43

За что, любовь моя, Саббатео? (исп.).

44

Остров в Петербурге, место захоронения казненных декабристов.

45

Детронизация – лишение престола.

46

Плутонг – взвод.

47

Сикурс – помощь, подкрепление.

48

Гетьман (гетман) – казачий и гайдамацкий атаман (укр).

49

Малая (партизанская) война (иси.).

50

Риего, Квирога – офицеры, вожди Испанской революции 1821–1823 годов.

51

Разведчик, вестовой (тат.).

52

Канчуки – плети (укр., иольск).

53

Реля – перекладина (устар.).

54

Навищо – зачем, к чему? (укр)

55

Бывший солдат (укр).

56

Хороший (укр.).

57

Быть спокойным, сидеть смирно (укр).

58

Восстание, мятеж (укр.).

59

Трудные вопросы (укр.).

60

Отвечу (укр.).

61

На кол (укр.).

62

Месть (укр.).

63

Например (укр.).

64

Приязнь (укр.).

65

Отказался (укр.).

66

Колиивщина (1768 год) – крупное крестьянское восстание на Правобережной Украине против польской шляхты; подавлено панами с помощью царских войск.

67

Здесь: о естественном, телесном (устар.).

68

Шагом.

69

Предместье.

70

Урус-паша – русский генерал (тюркск.).

71

В случае, когда в армейских формулярах числились родственники, к фамилиям добавлялись номера соответственно чину.

72

Ноябрь (укр.).

73

Бореи – северные ветры (устар.).

74

Деташемент – пехотный отряд на позициях.

75

Отступление.

76

Голубой – цвет жандармских мундиров.

77

Калга – один из высших сановников Крымского ханства, главнокомандующий; как правило, брат хана (тат.).

78

Индепенденсия – независимость (лат.).

79

Дочь Раевского Мария – жена С. Волконского.

80

План битвы; маневр.

81

Император Александр I был лыс.

82

Имеется в виду война Греции за независимость в 1821–1827 годах.

83

Здравствуйте; добрый день (новогреч.).

84

Военачальник (греч.).

85

Колокотронис и Канарис – герои войны за независимость Греции.

86

Гетеристы (этериоты) – члены революционного греческого общества «Филики Этерия»; боролись за независимость Греции.

87

Архонт – старейшина; глава рода или общины (греч.).

88

Эфиальт – грек, предавший персам защитников Фермопильского ущелья (V в. до н. э.); символ предательства, аналогичный Иуде.

89

Василевс – царь (греч.).

90

Сулиоты – жители горного района Сули в Греции, так и не признавшие власть султана.

91

Воины личной гвардии крымского хана; они же – городская стража (тат.).

92

Разбойниками (тат.).

93

Терьякчи – наркоман, курильщик опиума (тат.).

94

Ярлык – пропуск; тамга – печать (тат.).

95

Якши – хорошо (тат.).

96

Официальный документ (тат.); здесь – верительная грамота.

97

Яйла – крымское плоскогорье, пастбища крымских кочевников.

98

Второй после калги сановник Крымского ханства.

99

Камча – плеть (тат).

100

Яман – плохо (тат.).

101

Оттоманская Порта – Турция.

102

Хункяр (кровопроливец) – один из титулов султана.

103

Священная война (тюркск).

104

Бакшиш – дар (тат).

105

Империал – золотая монета.

106

Мой старый друг (англ.).

107

Игра (англ.).

108

Одному Богу известно (англ.).

109

Слуга (англ.).

110

Но, однако, ужель и впрямь эта страна обречена, Господи? (англ.).

111

Деньги (тат.); далее – искаженная русско-татарская речь.

112

Бала – ребенок (тюркск.).

113

Рострами назывались носовые части кораблей. По античному обычаю рострами захваченных кораблей украшались колонны, воздвигаемые в честь морских побед.

114

Ударная эскадрилья истребителей ВМФ США.

115

Это название сказочной страны употребил президент Рузвельт в интервью журналистам, отвечая на вопрос, откуда был совершен рейд майора Дулиттла на Японию в 1942 году.

116

«Корсар» F4U – истребитель-бомбардировщик фирмы «Воут», применявшийся флотом США, а также корпусом морской пехоты. Имел характерную форму крыла – «обратная чайка». Здесь и далее все аббревиатуры американских самолетов даны латинскими буквами.

117

То есть сзади со спины.

118

«Зеро» – прозвище японского истребителя A6M фирмы «Мицубиси».

119

То есть с опытными японскими летчиками довоенной подготовки.

120

F4U 1С – модификация «Корсара», вооруженная четырьмя 20-мм пушками.

121

F8F «Bearcat» («Росомаха») – палубный истребитель ВМФ США производства фирмы «Грумман».

122

Обозначение эскадрильи палубных истребителей в американском флоте.

123

F6F «Hellcat» («Адская кошка» или «Ведьма») – палубный истребитель-бомбардировщик ВМФ США производства фирмы «Грумман».

124

«Бандитами» на жаргоне американских летчиков именовались самолеты противника.

125

«Митчелл» – бомбардировщик В-25 производства фирмы «Норт Америкен».

126

«Фрикадельками» называли опознавательные знаки японских самолётов – красные круги, символизирующие восходящее солнце.

127

Намек на слабую живучесть этого самолета.

128

Международный сигнал бедствия.

129

Большое спасибо (яп.)

130

FS – аббревиатура, обозначающая истребительную эскадрилью ВВС США.

131

FG – истребительная авиагруппа ВВС США.

132

Р-51 «Мустанг» – истребитель ВВС США, производимый фирмой «Норт Америкэн».

133

0,50 (то есть 0,5 дюйма) – традиционное в Америке обозначение калибра 12,7 мм.

134

«Собачья свалка» (dogfight) – жаргонное название маневренного боя истребителей.

135

Самоходная зенитная установка на базе полугусеничного бронетранспортера М3, вооруженная четырьмя 12,7-мм пулеметами.

136

Американский танк М4 «Генерал Шерман».

137

Oile – сова (нем). Это имя собственное носил FW189 – разведчик фирмы «Фокке-Вульф», на Восточном фронте более известный как «Рама».

138

Истребители FW190; некоторые летчики ошибочно называют их «Фоккерами».

139

Королевские воздушные силы Великобритании.

140

Примерно 1500 метров.

141

Знаменитый истребитель королевских ВВС производства фирмы «Супермарин».

142

Двухмоторный дальний бомбардировщик императорского флота, в системе американских кодовых обозначений – «Бетти».

Content

Лазарчук, И. Андронати, А. Мартьянов, В. Свержин, Л. Вершинин, А. Тюрин, П. Николаев, Л. Прозоров, В.Шарапов
«Священная война» (Сборник)

Владислав Гончаров Зеркало для империи (вместо предисловия)

Ирина Андронати, Андрей Лазарчук Заяц белый, куда бегал…

Александр Тюрин Вологда-1612

1

2

3

4

5

6

7

Лев Вершинин Первый год республики Хроника неслучившейся кампании

От автора

Пролог: 1826 год, июль

1. Генерал

2. Юстиция

3. Осколки

Эпилог: 1827 год, май

Последнее

Владимир Свержин Образ гордой дамы

Павел Николаев Запад-Восток

1 сентября 1945 года

Утро 2 сентября 1945 года

6 сентября 1945 года. Патруль воздушного пространства: четверка F4U-1C из VBF-8. Ведущий звена – лейтенант Стив «Шеф» Боуи

Ровно через три часа. Авианосец «Шангри-Ла»

Линкор «Миссури»

7 сентября 1945 года. 11:23 по токийскому времени

11 сентября 1945 года. 06:00 утра по токийскому времени. День начала операции «Олимпик»

В это же время. Авиабаза «Рю»

Пляж «Уолл-Стрит». 07:15 по токийскому времени

Авиабаза «Рю»

Линкор «Миссури», штаб командующего

Утро 18 мая 1945 года

Утро 19 мая 1945 года

Утро 20 мая 1945 года

Утро 21 мая 1945 года

Андрей Мартьянов Мыши!

Лев Прозоров Священная война

Лев Прозоров Первый Император

Лев Прозоров Юбилей

Лев Прозоров Я хочу стать космонавтом

Вадим Шарапов Наши мертвые

Пришел солдат домой

Два патрона на песке

Террорист

День Космонавтики

Те, кто всегда медлит

Вадим Шарапов Вопрос Президенту

Примечания