Сергей Донской

Дай умереть другим

«Ни любить, ни ненавидеть» – первая половина всякого житейского благоразумия; «ничего не утверждать и ничего не принимать» – вторая. Но от того мира, в котором нужны такие правила, хочется отвернуться.

А. Шопенгауэр

В конечном итоге проигрывали все – Александр, и Тамерлан, и Наполеон. Разница между героями и так называемыми обычными людьми состоит лишь в том, что герои, прежде чем потерпеть сокрушительное поражение, одерживают множество блистательных побед.

Наблюдение автора

Глава 1

Белое и черное

1

– Мне нужны были деньги, – сказала Ленка. – Понимаешь? Очень!

Что можно ответить на такое заявление? Спросить с ехидцей: «Были? Значит, теперь уже не нужны, надо полагать?» Или бросить что-нибудь философское типа: «А кому они не нужны, деньги?» Но Громову было не до пустопорожней болтовни. Он смотрел на Ленку и видел вместо ее глаз обращенную к нему макушку, которую было так легко и приятно целовать, пока годы не превратили единственную дочь во взрослую, независимую и, в сущности, чужую женщину с крашеными волосами.

Впрочем, теперь от Ленкиной независимости мало что осталось. На протяжении разговора она почти не поднимала головы. Словно сил у нее не осталось даже на такое простое движение. Поглядывать на отца из-под спадавшей на глаза челки – вот и все, на что сейчас годилась майорская дочь.

– Понимаешь? – повторила она с надеждой. Будто ей требовалось отпущение грехов. И будто кто-то мог его дать.

– Не надо оправдываться, – попросил Громов, морщась. – Этим, которые требуют выкуп, твои переживания до… – Сунув в рот сигарету, он прикурил и закончил реплику не так резко, как собирался: —…до одного места.

– Анечке тоже без разницы, каким образом ее мама вляпалась в эту историю! – вмешался новый муж дочери.

Он носил звучное, романтическое имя – Алан, но мысленно Громов называл его исключительно по фамилии – Лепетуха. Благодаря этому человеку его родная дочь теперь тоже была Лепетухой. И даже пятилетняя внучка Анечка. Веселая семейка Лепетух. Хотя какое тут, к черту, веселье, когда девочку похитили!

– Помолчи! – Ленка вскинула голову, чтобы сверкнуть глазами в сторону супруга. – Без твоих поддевок тошно! И потом, может быть, у тебя имелись идеи получше? Может, ты нашел способ зарабатывать деньги и содержать семью, а?

Алан скрестил руки на груди и скорбно покачал головой:

– Неужели даже в такой момент ты не способна говорить о чем-нибудь, кроме денег?

– А о чем же, по-твоему, я должна говорить? – взвилась Ленка. – Эти уроды требуют за Анечку полтора миллиона долларов! Где их взять? Родить?!

– Если ввязываешься в темную историю, – наставительно сказал Алан, – нужно помнить о возможных последствиях.

Когда он знакомился с людьми и представлялся, многим, особенно женщинам, мерещилось в его имени что-то рыцарское. Это впечатление рассеивалось, как только он начинал говорить. Алан обожал поучать окружающих.

– Помолчи, – осадил его Громов и, взяв дочь за плечи, насильно усадил на стул. – Я хочу еще раз выслушать все с самого начала. Без лишних эмоций и лирических отступлений.

Спокойствие давалось ему нелегко. Но должен же хоть кто-то сохранять здравый рассудок и способность искать выход из создавшейся ситуации? Когда-то о людях его профессии говорили: «чистые руки, горячее сердце, холодная голова» – даже песня была такая. Громов не был склонен идеализировать свое комитетское прошлое, но соблюдать хладнокровие его обучили досконально, тут бывшие наставники постарались на славу. Случалось, руки приходилось пачкать в крови, а сердце рвалось из груди от перенапряжения, но это никак не отражалось на способности соображать, анализировать и просчитывать варианты. Имелась бы только информация для размышлений.

– Давай, – велел Громов дочери, заменив докуренную сигарету новой, – излагай.

Ленка уставилась на свои переплетенные пальцы и заговорила:

– В общем, три месяца назад я учредила собственную фирму. Наняла альпинистов, занялась размещением рекламных щитов на высотных зданиях, мостах, башнях. Дело для нашего города абсолютно новое. Я первая его начала. Как говорят коммерсанты, заняла свою нишу.

– Вся административная и оформительская работа легла на мои плечи, – вставил Алан.

Плечи у него, кстати, были широкие, литые, но и зад по своим габаритам тоже не подкачал, что мешало назвать его фигуру атлетической.

Сложенный подобным образом человек способен крепко врезать противнику. А вот если тот вздумает дать сдачи, то беда. Комплекция Алана вряд ли позволяла ему бегать с достаточным проворством. Поэтому он принадлежал к той степенной категории мужчин, которые в критических ситуациях не кулаки сжимают, а скрещивают руки на груди.

– Заказов было меньше, чем я ожидала, – монотонно продолжала Ленка, не удостоившая супруга вниманием. – Честно говоря, мы просто сводили концы с концами, не более того. И вдруг появляется этот тип, Зинчук, один из самых богатых людей нашего города.

– Возможно, самый богатый, – не удержался от реплики Алан.

– Возможно, – согласилась Ленка. Прежде чем продолжить, она судорожно сглотнула, словно ей мешал говорить ком, вставший поперек горла. – Вместо того чтобы просто разместить заказ, – ее голос сделался звенящим, – Зинчук предложил совершенно фантастическую сделку. Его фирма перечисляет мне рубли, которые я конвертирую и превращаю в полтора миллиона долларов. Якобы это предоплата за рекламную кампанию за рубежом. Кто проверит, публиковалась ли реклама в действительности? – Ленка с вызовом посмотрела на отца. – Кто станет шерстить иностранные издания, которых видимо-невидимо?

– Наверное, никто, – согласился Громов. Почти остывший чай вдруг показался ему слишком горьким, чтобы неспешно попивать его в ожидании развязки.

– Вот видишь! – обрадовалась Ленка, как будто она явилась в отцовский дом не за помощью, а за одобрением своих действий. – Говорю же тебе: отличная сделка!

– Махинация, – произнес Громов.

– Что?

– Ладно, сейчас это не важно. Продолжай.

Дочь нахмурилась:

– Короче, я оставила на своем счету пять процентов за услуги, а все остальное перечислила в названный мне кипрский банк. Даже если теперь честно уплатить налоги, мне останется вполне достаточно, чтобы не думать о завтрашнем дне.

– Вот-вот, «не думать»! – съязвил Алан. – Жизненный принцип всех женщин!

– Даже если честно уплатить налоги, – повторил Громов вслед за дочерью. – А что, имеются другие варианты?

Ленка передернула плечами:

– Ну, фирму можно обанкротить… ликвидировать, в конце концов. Это же семьдесят пять тысяч долларов, как ты не понимаешь, папа? Есть, за что побороться.

– Да, солидная сумма, – подтвердил Громов. – Но теперь у тебя требуют полтора миллиона, которых у тебя нет. И на карту поставлена Анечкина жизнь.

Алан шумно втянул в себя чай. Даже в этот простой звук он умудрился вложить толику своего невысказанного негодования.

Покосившись на него, Ленка опять позволила волосам упасть на поникшее лицо. Они служили ей своеобразной ширмой.

– Я пыталась объяснить этим ублюдкам, что деньги были чужие, – сказала она с надрывом. – Но они ничего не хотят слушать. Вбили себе в голову, что я миллионерша, и точка.

– Насколько я понял, операцию ты провернула еще три дня назад, – медленно произнес Громов. – А вымогатели позвонили вчера ночью. Это плохо.

– Куда уж хуже! – у дочери вырвался нервный смешок.

Громов продолжал размышлять вслух, не отвлекаясь на эмоции:

– Это означает, что у вымогателей больше нет доступа к информации о состоянии твоего счета. Кто-то случайно пронюхал про перечисленные тебе полтора миллиона и решил прибрать их к рукам. Осведомитель рэкетиров не банковский служащий, иначе сумма выкупа была бы реальной – семьдесят пять тысяч, ну, сто, от силы. А наводку дал посторонний человек…

– Зинчук? – предположил Алан. – Отвратный мужик, между прочим. Он Елену в ночной клуб приглашал, как бы для того, чтобы закрепить деловые отношения… Знаем мы эти деловые отношения!

Со своими широкими плечами и не менее широким тазом Алан выглядел внушительно и непоколебимо. Таких людей трудно убедить в чем-либо, а уж переубедить – и вовсе невозможно. Поэтому Громов обращался в основном к Ленке:

– Зинчуку лучше всех известно, что его полтора миллиона отправились по назначению… Или нет? – Он внимательно посмотрел на дочь.

– Да что ты, папа! – встрепенулась она. – Я же не кидальщица какая-нибудь, не воровка!

– Уже легче, – констатировал Громов. – Итак, наводку дал человек, мало сведущий в банковских операциях. Чей-нибудь знакомый, родственник… С кем ты имела дело в своем «Интервест-банке?»

Прежде чем ответить, Ленка зачем-то заглянула в свою чашку:

– Меня обслуживала оператор Рая Светлицкая… Или Светличная?

– Ты меня спрашиваешь? – поинтересовался Громов.

– Нет, все-таки Светлицкая, – пробормотала Ленка. – Светличная – это актриса из «Бриллиантовой руки».

– Светличная, Светлицкая! – занервничал Алан. – Какая разница?! Мало ли кто имеет доступ к компьютерной сети банка?! Сейчас столько разных хакеров-шмакеров развелось, что просто жуть! – Он шумно засопел. – В первую очередь следует позаботиться о спасении Анечки, а уж потом искать виноватых, правильно? – Дождавшись от тестя кивка, который легко было принять за согласие, Алан сменил возмущенный тон на доверительный: – Собственно, мы, Олег Николаевич, пришли, чтобы посоветоваться с вами, куда лучше обратиться с нашей проблемой. Вы все-таки в ФСБ столько лет проработали, должны знать эту кухню…

– Советы дают глупцы, а следуют им и вовсе круглые идиоты. – Громов смотрел прямо перед собой на оконное стекло, покрытое оплывающими каплями дождя. – Лично я предпочитаю делиться информацией или давать инструкции.

– Да, уж будьте так любезны, просветите нас, темных. – Собственная улыбка, наверное, представлялась Алану саркастической. Но со стороны он выглядел так, будто только что хватил стакан уксусу.

– Вашим делом будет заниматься УВД, то бишь милиция, – сухо пояснил Громов. – Более неповоротливый механизм трудно себе представить. Для того чтобы поставить ваш телефон на прослушивание, следователю придется завести дело, получить соответствующую санкцию в прокуратуре и так далее и тому подобное. Только это не главная беда. – Громов раздавил окурок в пепельнице. – Хуже всего, что к операции будет подключен СОБР или ОМОН. Служат там ребята бравые, спору нет. Автоматы, маски, специальное снаряжение. Но…

– Что «но»? – Ленка вскинула на отца лихорадочно заблестевшие глаза.

Он заметил это, однако продолжал смотреть в окно.

– Полагаю, вымогатели вас предупреждали, чтобы вы не обращались в милицию?

– Ну да. Угрожали, что в противном случае Анечку…

– Я понял, – перебил Громов, не желая слышать продолжения. – Теперь представьте себе, – предложил он, – сколько людей будет в курсе событий, после того как вы напишете заявление. А еще представьте, что вымогатели установили за вами наблюдение. Или прослушивают ваш телефон.

Алан вскочил и заметался по кухне:

– Я не раз видел телевизионные репортажи об освобождении заложников! – гудел он, неодобрительно косясь на тестя. – Как правило, все подобные операции проходят успешно. Ведь действуют специалисты своего дела, настоящие профи.

– Телевизионные репортажи. – Громов покачал головой. – Если бы кому-то вздумалось показывать зрителям провалившиеся операции, то для этого пришлось бы организовать специальную еженедельную передачу под девизом: «Хотели, как лучше, да не получилось, приносим свои соболезнования».

– Я собственными ушами слышал, что в девяноста случаях из ста…

– Даже в девяноста девяти случаях, – оборвал Громов зятя. – Но только не из ста, а из тысячи. Просто обнародование подобных данных вызвало бы всплеск преступлений подобного рода.

– И что вы предлагаете? – желчно поинтересовался Алан. – Мы должны сидеть и ждать сложа руки?

– Именно, – подтвердил Громов. – Во всяком случае, пока. Во сколько вам обещали позвонить?

– Между десятью и полуночью, – ответила Ленка совершенно упавшим голосом.

– Вполне достаточно времени, чтобы повидаться с Раей Светлицкой. – Громов встал. – Если она замешана в этой истории, то я выйду на ее сообщников и все улажу.

– А если нет? – прищурился Алан. – Если у вас ничего не получится?

– Тогда и решим, что делать дальше, – просто сказал Громов. – Лена, у тебя есть пропуск в банк?

– Конечно, но он выписан на мою фамилию. И фотография на нем тоже моя. – Перехватив укоризненный отцовский взгляд, Ленка слабо улыбнулась: – Ах да, я же забыла, что ты у нас боец невидимого фронта и подделать документ тебе раз плюнуть.

– Бывший боец, – поправил ее Громов.

Хотя он смотрел не в окно, а прямо на дочь, его глаза сохраняли оттенок предрассветного неба. Ровный серый свет, лучшее определение которому: пасмурный.

2

Когда тебе за сорок и все твои лучшие воспоминания умещаются в сплющенной пуле, которую ты носишь на кованой стальной цепочке, каждая осень невольно кажется тебе последней, как в бессмертном хите старины Шевчука.

С каждым годом небо опускается все ниже над твоей головой, а рваные тучи несутся по нему все быстрее, как время, отпущенное тебе для того, чтобы успеть что-нибудь сделать в этой жизни. Ненастных дней почему-то становится больше, погожих – меньше. А дождевые капли с каждым годом кажутся все холоднее и холоднее…

Зябко подняв воротник куртки, Громов выбрался из своей «семерки» на тротуар, вымощенный кремово-розовой фигурной плиткой. В окружении надменных иномарок, сгрудившихся у входа в «Интервест-банк», его машина выглядела бедной родственницей, затесавшейся в богатое общество. Прохожие, не имевшие счастья являться клиентами банка, сутулились и ускоряли шаг, проходя мимо. Фасад здания был специально обустроен таким образом, чтобы неудачникам становилось стыдно за свою несостоятельность. Нет у тебя сбережений, которые хранятся в банке? Тогда проваливай, не путайся под ногами у владельцев заводов, газет, пароходов.

В мраморном вестибюле банка за столом восседал охранник, похожий на Тарзана, впервые обрядившегося в приличный костюм. Неприветливо хмурясь, он проверил у Громова наспех переправленный пропуск и зафиксировал его визит в специальном журнале, прошитом суровой нитью. Второй секьюрити, который топтался на месте так, словно ему жмут туфли, просто проводил Громова бдительным взглядом. Других развлечений у него на службе не было, вот он и старался вовсю.

Отворился, мелодично звякнув, лифт. В его кабине легко было представить себя запертым, как в огромном платяном шкафу из красного дерева. Или даже заживо погребенным в гробу – благодаря мертвенному освещению внутри. Покосившись на свое бледное отражение в зеркальной стене, Громов отвел глаза. Примерно так он выглядел в девяносто втором, после того как схлопотал пулю в предгорьях Карабахского хребта. Во всяком случае, когда добрался до своих, потеряв по дороге не менее трех литров крови.

На третьем этаже, едва створки лифта гостеприимно разошлись в стороны, Громов с облегчением шагнул в просторный коридор, просматриваемый всевидящими глазками видеокамер. За стеклянной дверью размещался операционный зал, напичканный компьютерами, оргтехникой и элегантной мебелью из прессованных опилок. Здесь царили девицы, одетые в почти идентичные костюмчики нейтральных цветов. От посетителей их отделяла стойка и завеса сильных парфюмерных ароматов. Запах цитрусовых, яблок, арбузных корок. Словно в фруктовую лавку попал по недоразумению.

И еще один малоприятный сюрприз ожидал Громова. Отыскав взглядом нужную табличку, он обнаружил, что место Раисы Светлицкой, которая, по описанию дочери, являлась коротко стриженной блондинкой, занято девицей с иссиня-черными волосами и нездоровым цветом лица. Приблизившись к ней, Громов осведомился:

– Могу я увидеть Светлицкую?

– На самом деле Рая на больничном, – откликнулась из-за стойки брюнетка. Ее глаза за стеклами очков походили на совиные.

– Ай-яй-яй, какое несчастье! – воскликнул Громов.

– Ничего страшного. – Очки сочувственно сверкнули. – Самый обыкновенный грипп.

– Да я не о болезни… Мне срочно нужны копии всех платежек за октябрь. Бухгалтер в отпуске, а тут бац! – Громов пристукнул ладонью по пластиковой стойке. – Внеплановая проверка, будь она неладна.

– Налоговики? – спросила девица со все возрастающим участием.

– Они, родимые. Налетели и роют, роют… Выручайте, милая.

Всякий раз, когда Громову приходилось выдавать себя за кого-нибудь другого, он перевоплощался в знакомых ему людей, так получалось достовернее. Очутившись в банке, он копировал своего соседа, дельца среднего пошиба, который заставил все окрестные дворы своими фурами, груженными мелкой, рябой картошкой сомнительного происхождения. Поскольку Громову сделалось тошно, едва он представил себя в шкуре коммерсанта, отчаявшегося сбыть подгнивший товар, страдальческие интонации давались ему без особого труда.

– Выручайте, а? – просительно повторил он.

– Вообще-то я временно подменяю Раю, – неохотно призналась брюнетка. – Но на самом деле у меня полным-полно своих собственных клиентов, так что вам, извините, придется подождать… – Увидев сотню, плавно спланировавшую на ее стол, она закончила фразу с неожиданным подъемом: —…буквально пару минут.

Брюнетка уже перепорхнула за соседний компьютер и вопросительно глядела оттуда на Громова. Жест, которым она поправила очки, был полон решимости.

– Как называется ваша фирма? – спросила она.

– «Эверест», – ответил Громов.

– Кто учредитель?

– Громова… Тьфу ты, Лепетуха Елена Олеговна.

– Я распечатаю вам выписки за последние две недели, – пропела девица, проворно бегая пальчиками по клавиатуре. Ее поиски завершились изумленным восклицанием: – Упс!

– В чем дело? – насторожился Громов.

– Да тут как бы не значится такая фирма.

– Как бы? – Громова раздражало это присловье, которое он слышал на каждом шагу, пока работал в Москве. Сплошные «как бы» и «на самом деле». Он не ожидал, что модные веяния так быстро достигнут провинции.

Брюнетка опять пощелкала клавишами, уткнувшись носом в экран монитора.

– «Эверест» в Раиной базе данных отсутствует, – твердо заявила она. – Вы ничего не напутали?

– Нет. – Взгляд Громова застыл. Новость подтверждала, что он находится на верном пути. Но, как правило, за первыми маленькими успехами следуют самые неожиданные препятствия. Это как ловить за хвост мышь, успевшую юркнуть в норку. Многое зависит не столько от расторопности, сколько от везения.

– Извините. – Брюнетка развела руками. – Ничем не могу помочь. На самом деле вам следует обратиться к начальнику операционного отдела. Возможно, произошел какой-то сбой в программе. Я как бы за это не отвечаю.

– На самом деле это «как бы» не так уж важно, – машинально пробормотал Громов.

– Что вы сказали?

– Говорю, мне нужно срочно связаться с вашей Раей. Как мне ее найти?

– Подобных сведений мы не выдаем. – Лицо у девицы окаменело, словно она приготовилась сниматься на паспорт. В следующее мгновение ее очки опасно накренились, отслеживая порхание уже пятисотрублевой купюры.

– Это вопрос жизни и смерти, – проникновенно произнес Громов. Он нисколько не кривил душой, и это сработало. Собеседница заколебалась. Оставалось лишь аккуратно подталкивать ее в нужном направлении.

– Вы просто обязаны мне помочь, – усилил натиск Громов.

– Но вы понимаете, что, нарушая инструкцию, я рискую потерять место…

– Вы ничем не рискуете, уверяю вас.

Брюнетка поерзала, оправляя пиджачок тесноватого делового покроя, и нерешительно сказала:

– Если бы у Раи был домашний телефон или хотя бы пейджер…

– Мне нужен адрес и ничего, кроме адреса. – Громов сунул руку в тот самый карман, откуда с видом фокусника извлекал все новые денежные призы. Его жест не остался незамеченным.

– Улица Терешковой, 97, – негромко произнесла собеседница, совершенно не двигая губами. – Квартира 43.

– Огромное спасибо. – Громов достал из кармана пачку сигарет и, повертев ее в пальцах, сунул обратно. Отметив, что на лице брюнетки появилось кислое выражение, он перегнулся через стойку и шепнул: – Обещаю, что ваш начальник службы безопасности ничего не узнает о нашем разговоре. Главное, чтобы вы сами случайно не проболтались про свое должностное преступление. Я имею в виду получение взятки. – Он красноречиво потер палец о палец.

Девица вздрогнула и начала бледнеть, отчего цвет ее лица испортился окончательно. Очевидно, не получив очередной подачки, она посчитала себя обманутой и действительно замыслила пожаловаться на странного клиента, представляющего несуществующую фирму.

Громов просто предостерег ее от неверного шага, но вместо благодарности заслужил полный ненависти взгляд. Обычное дело. Когда людям чего-нибудь не додаешь, они ведут себя так, будто их обобрали.

3

Улица Терешковой представляла собой хаотичное нагромождение девятиэтажных коробок, развернутых друг к другу под самыми неожиданными углами. Маленький ребенок, играющий в кубики, и тот не допустил бы такого вопиющего беспорядка. Заплутать здесь было так же легко, как вляпаться в грязь, а грязи хватало с избытком. Казалось, этому бурому месиву не будет ни края, ни конца. Его чавканье звучало омерзительно.

Дом № 97 походил на фрагмент Великой китайской стены, облицованной рыжим кафелем. Архитектору не хватило фантазии снабдить свое детище проходными арками, поэтому Громову, опрометчиво выбравшемуся из машины, пришлось огибать здание пешком. Бросив взгляд на часы, он отметил, что до телефонных переговоров с похитителями осталось около двенадцати часов, и ускорил шаг.

В подъезде воняло то ли прокисшим борщом, то ли свежей помойкой. Взбежав на второй этаж, Громов подошел к двери сорок третьей квартиры и тронул кнопку звонка. Никакой реакции, хотя грохочущая за дверью музыка свидетельствовала о том, что дома кто-то есть и этот кто-то предпочитает всем видам искусства рэп.

«Нам мешают жить, нам мешают спать, нам ломают кайф, только нам насрать…»

Этот словесный понос мог продолжаться до бесконечности, если вовремя не остановить рэперскую шарманку. Громов отступил назад и обернулся.

Электросчетчики всех четырех квартир, выходящих на лестничную площадку, скрывались в нише за металлической дверцей, оснащенной навесным замком. Вооружившись перочинным ножом, Громов вытащил подходящее лезвие, похожее на расплющенный тигровый коготь. В умелых руках оно запросто заменяло ключ.

«Нас калечат и лечат, – горланили за дверью, – нас учат умирать, но мы здесь, мы есть, и…»

«И вам опять насрать?» – мысленно предположил Громов, размыкая поддавшуюся дужку.

«…мы умеем мечтать», – возразили звезды хорового речитатива.

«Вот это похвально. Да только мечтаете вы, ребятишки, как минимум о продвинутом пиве «Клинское», а по большому счету о том, чтобы наркота в карманах никогда не переводилась».

Сделав такой вывод, Громов определил местонахождение нужного счетчика и вывинтил фарфоровую пробку. Музыка в сорок третьей квартире захлебнулась. Когда дверь открылась, осталось лишь придержать ее за ручку со своей стороны и шагнуть навстречу почитателю рэпа, встревоженному отключением электричества.

– Добрый день, – поздоровался Громов, тесня в прихожую молодого человека с отбеленными волосами и серьгой в ухе. Густая поросль на его щуплом тинейджерском торсе казалась декоративной.

– Вали отсюда, урод! – агрессивно прошипел ненатуральный блондин, отступая тем не менее с завидным проворством.

Его пришлось перехватить за предплечье, чтобы он не улепетнул в глубь квартиры и не забаррикадировался в каком-нибудь чулане. Притянув к себе парня, Громов обнаружил, что на левой ноздре у того не созревший прыщ и не бородавка, а что-то вроде металлической заклепки. Так называемый пирсинг. Утыкиваешь кожу всякими финтифлюшками и притворяешься, что испытываешь от этого невыразимый кайф. Дешево и сердито.

– Уродом сделаешься ты, если будешь хамить, – заметил Громов мимоходом. – Полным.

– Ты кто такой? – ошеломленный таким напором парень несколько сбавил обороты, но хвататься за предметы обстановки не перестал.

– Я знакомый Раи, – туманно представился Громов. – А вот ты что за птица?

– Я ее брат, – признался блондин, вцепившись мертвой хваткой в боковину стенного шкафа.

Его предплечье умещалось в громовском кулаке почти целиком – много ли навоюешь с такими бицепсами? Стоило чуть поднажать, и он вновь пошел на попятный, волоча за собой оторванную рейку. Наступив на нее, Громов осведомился:

– Имя у тебя есть?

– Допустим, – проскулил парень. – Сэм.

– Семен? – предположил Громов, стискивая пальцы сильнее.

– Ну, Семен. И что из того?

– Кто еще находится дома, Семен?

– Пока никого.

– Тогда садись, у нас с тобой будет серьезный разговор. С глазу на глаз.

Они прошли в захламленную комнату, выглядевшую именно так, как должно выглядеть жилище двадцатипятилетнего парня, решившего навсегда остаться подростком, вечно молодым, вечно пьяным. Какие-то пестрые плакаты на стенах, грязные носки и кроссовки на полу, повсюду крошки от чипсов или орешков. Жить в таком кавардаке не слишком уютно, «но нам насрать». Из песни, как говорится, слов не выбросишь.

Не слишком деликатничая, Громов подтолкнул Семена к дивану, вынуждая его сесть, и поинтересовался:

– Давно сестра болеет?

– Чем болеет? – спросил, в свою очередь, Раисин брат.

Он выставил перед собой музыкальный журнал, словно тот мог послужить ему щитом. С обложки на Громова уставился обморочного вида юнец, обвешанный неопрятными косицами. Набранная желтым надпись гласила: «ПРИ ВИДЕ БУМЦАЛА ФАНАТКИ ПИСАЮТ КИПЯТКОМ!» Как будто послание на стене общественного туалета читаешь. Пришлось отобрать у Семена журнал и зашвырнуть его подальше.

– В банке сказали, что Рая слегла с гриппом, – пояснил Громов, прохаживаясь перед диваном. – Вот я и решил ее проведать. Надеюсь, ты не в обиде на меня?

– Вламываются тут всякие кретины, – пробурчал Семен. Убедившись, что перед ним не грабитель и не рэкетир, он приободрился настолько, что забросил ногу за ногу.

– Где твоя сестра? Она мне срочно нужна.

– Да пошел ты!..

Громов покачал головой. В принципе он ничего не имел против современной молодежи, особенно когда она не мозолила ему глаза. Но сейчас было некогда искать ключик к душе этого шалопая. Анечка находилась в руках похитителей, и каждая минута была дорога.

– Повторить вопрос? – Громов приподнял бровь.

– Заведи себе попугая типа какаду и задавай ему свои вопросы, – высокомерно бросил Семен.

– Значит, доверительная беседа не состоится?

– Фак ю! – В воздух были выброшены сразу два оттопыренных средних пальца.

Один из них Громов тотчас перехватил и рванул на себя, вынуждая собеседника подняться на ноги, а в следующее мгновение аккуратно съездил локтем по выпяченному подбородку. Удар был нанесен вполсилы, но теперь строптивому молодому человеку предстояло позабыть о чипсах и жевательной резинке как минимум на неделю.

С глазами, полными слез и укора, Семен рухнул на диван, а Громов, прихватив с тумбы моток скотча, пристроился рядом.

– Если я наклею пару полос этой липучки на твою волосатую грудь, а потом одновременно оторву их, тебе придется очень и очень худо. Ты можешь даже потерять сознание. Болевой шок. Приходилось тебе когда-нибудь его испытывать?

Семен помотал головой, жалобно мыча. Выбитая из суставов нижняя челюсть придавала ему некоторое сходство со смышленым шимпанзе, силящимся произнести нечто членораздельное. Вздохнув, Громов извлек из кармана ручку, блокнот и протянул их парню со словами:

– Думаю, тебе будет удобнее писать свои ответы, чем произносить их вслух. Грамотой владеешь?

– Угу.

– Отрадно. В таком случае открой последнюю страничку и напиши, где находится твоя сестра и когда она должна вернуться. Коротко и ясно.

Через минуту перед его взором возникли две корявые строчки:

РАЯ ПО-ЗАВЧЕРА ПОЗВОНИЛА С СОЧИ. СКАЗАЛА, ЧТО БУДЕТ ЧЕРЕС НЕДЕЛЮ.

– С кем она отправилась на курорт? – спросил Громов, заподозрив неладное.

Телефонный звонок мог быть сделан откуда угодно. А внезапное исчезновение Светлицкой работало на его версию. Девушка из банка проболталась кому-то о внушительной сумме, поступившей на счет Ленкиной фирмы. Судя по тому, что после этого Рая уничтожила данные по «Эвересту» и больше не появилась на рабочем месте, она действовала по наущению похитителей. В качестве сообщницы или жертвы? В данный момент это волновало Громова не так сильно, как судьба Анечки.

Пока он бегло складывал факты воедино, Семен успел нацарапать новое послание, такое же малограмотное, как и первое:

НЕЗНАЮ. НА ВЕРНОЕ С ДЭНОМ.

– Денис? – уточнил Громов. – Даниил?

ДЭН ОН И ЕСТЬ ДЭН. НЕГАТИВ.

– У меня нет настроения разгадывать твои загадки, парень!

Примерившись, Громов двинул открытой ладонью по обращенной к нему челюсти, вставляя ее на место. Семен охнул и сделал несколько пробных жевательных движений, но на «спасибо» не расщедрился. Вот и рассчитывай после этого на людскую благодарность.

– Уточни, – потребовал Громов. – Что еще за негатив?

– Дэн – черномазый, – пояснил Семен, болезненно морщась. – Из Нигерии, что ли.

– Студент?

– Ну да, в нашем универе учится. Райка только с ним в последнее время тусовалась. Они вроде как окольцеваться решили.

– Где обитает этот Дэн?

– В четвертой общаге, где же еще! Там все иностранцы живут.

– В лицо его знаешь? – спросил Громов.

– Знаю, – неохотно подтвердил Семен.

– Поехали, покажешь.

– Говорю же, Дэн и Райка в Сочи! Она не могла умотать туда одна. Любовь у них. Парная гребля с утра до ночи.

– Вот и проверим, – сказал Громов. – Одевайся.

– Никуда я не поеду! – заверещал Семен, предусмотрительно прикрывая лицо обеими руками. – Вон на столе фотография. Любуйтесь на здоровье своим негритосом.

Громов взял в руки цветной снимок, обрамленный золотистой рамочкой, и поднес его к глазам. Рая выглядела в объятиях своего черного друга такой счастливой, словно он только что сообщил ей, что в Нигерии у него имеется персональный гарем, в котором новой подружке будет отведено место любимой жены. Сам Дэн походил сложением на боксера, хотя, судя по фотографии, ростом вышел не очень. Серо-коричневый, как застоявшийся кофейный напиток, обритый наголо, зато с бородкой, подчеркивающей квадратные очертания лица. Колоритный тип, запоминающийся. Такого не спутаешь ни с кем другим даже в толпе его чернокожих собратьев.

– Сейчас ты расскажешь мне все, что знаешь о Раином женихе, – строго сказал Громов. – Если информация покажется мне скудной, мы вновь займемся твоей челюстью. Ну как? Тебе есть чем со мной поделиться?

– Да, – поспешно кивнул Семен. – Я знаю этого ниггера как облупленного.

– Излагай. – Громов закурил сам и угостил сигаретой собеседника.

Выражение его лица сделалось заведомо пасмурным, словно он не надеялся узнать ничего хорошего об иностранном студенте из далекой Нигерии, который решил обзавестись в России не только высшим образованием, но и белокожей женой.

Глава 2

Черное и белое

1

Дэниэл Джошуа Майдугури полагал, что за три года, проведенные в Курганске, он узнал о России все или почти все. Русские ленивы, тупы и необязательны. Мужчины редко меняют носки и склонны к беспробудному пьянству. Женщины любопытны, глупы и доверчивы, как зеленые мартышки с берегов реки Нгуру, хотя внешне, конечно, куда более привлекательны. Великий русский поэт Пушкин был на самом деле «африканос» и употреблял матерные слова. Не менее великий писатель Достоевский зарубил топором собственную бабушку, после чего проиграл ее состояние в русскую рулетку… Не спеши пересекать проезжую часть на зеленый свет – собьют… Не одалживай никому денег – скорее удавятся, чем вернут… К сьожаленью дьень рьожденья тьолько рьаз вь гьоду… Вьодки ньикогда нье бьывает мьало…

Когда знаешь это и многое другое, то о какой загадочной русской душе может идти речь, скажите на милость? Нет никакой загадки. Да и сама русская душа, она – тьфу, пустой звук.

Выходец из отдаленной нигерийской провинции Нгуру, где его предки веками занимались разведением коз и выращиванием маниоки, Дэниэл по непонятной причине чувствовал себя в России кем-то вроде истинного джентльмена, волею судьбы очутившегося среди дикарей. Скорее всего, причиной тому была генетическая память о временах британского владычества, когда славный род Майдугури мог беспрепятственно изучать и перенимать напыщенные манеры своих господ.

Может быть, Дэниэлу слегка не хватало настоящего лоска, зато его английский был для России безупречен. Местный язык он тоже знал неплохо. Вполне достаточно, чтобы договариваться с преподавателями о зачетах и заниматься бизнесом. Последнее увлекало его гораздо сильнее всех университетских дисциплин, вместе взятых.

Знающие люди говорили, что раньше у иностранных студентов имелось два основных вида доходов: заграничные шмотки и валюта. Теперь тряпок хватало и без контрабанды, а обменники торчали почти на каждом углу. В связи с этим приоритетные направления негритянского бизнеса изменились. Валютой у входа в общежитие приторговывали лишь ранним утром да поздним вечером, когда близлежащие обменные пункты были закрыты. А основной доход приносили героин, морфий и марихуана. Дэн знал это наверняка, поскольку лично приобщал русских дикарей к западной цивилизации.

Он входил в состав тройки, территория которой размещалась в чахлом скверике перед общежитием. Конголезец Леон прохаживался у входа, отлавливая потенциальных клиентов, и препровождал их к гражданину Эфиопии Канатэ. Здесь принимались конкретные заказы и деньги. Задача Дэна состояла в том, чтобы, получив условный знак от напарника, достать из тайника требуемый товар, незаметно передать его по назначению и вернуться на свой пост.

Наркотики хранились под бордюром – несмотря на покровительство местной милиции, держать их при себе было небезопасно. Курсируя между тайником и заказчиками, Дэн старался перемещаться спортивным шагом, что в какой-то мере заменяло ему зарядку. Вдобавок он зимой и летом дышал свежим воздухом, что тоже шло на пользу здоровью. А наркотиков Дэн никогда не употреблял, даже безобидный «кэннэбис». Это был лишний повод смотреть на русских свысока. Наркоманов среди них становилось с каждым днем все больше. Невоздержанный, слабовольный народ. Половина молодежи была обречена на вымирание от водки, героина и СПИДа – так полагали в общине иностранных студентов. И Дэн, через коричневые руки которого проходили все увеличивающиеся партии наркотиков, разделял это мнение целиком и полностью.

Главная проблема русских мужчин, по его мнению, состояла в отсутствии у них чувства меры. «Без тормозов» – так называли они свое бесшабашное поведение, даже вроде бы гордясь этим. А еще русские не умели обращаться со своими женщинами. Дэн, сменивший за годы учебы не один десяток белых подруг, слышал от всех них всегда одну и ту же историю, рассказанную разными словами.

Она ему поверила и дала. Опять поверила, сделала аборт. Поверила в последний раз, подцепила дурную болезнь, вылечилась и захотела замуж.

Очередняя герлфренд Дэна не являлась исключением, поэтому он не слишком вникал в ее россказни о разбитых мечтах. Гораздо больше ему нравилось слушать ее бурные стенания в постели. А когда Рая, отдышавшись, принималась разглагольствовать про их будущую совместную жизнь, Дэн попросту дремал, набираясь сил перед очередным заходом, которых делалось не менее трех за свидание. Он не хотел упускать своего. Учеба в России подходила к концу, а где еще поимеешь белых девушек в таких количествах и совершенно бесплатно?

Предвкушая вечерние забавы, Дэн даже немного согрелся под моросящим дождем. На днях Рая сняла квартиру, где заниматься сексом стало значительно гигиеничнее и удобнее, чем в общаговской конуре, разделенной портьерой на две равные половины. Теперь Рае можно было не закрывать рот во время ее частых оргазмов и принимать душ, когда заблагорассудится, не отходя от кассы, как говорят русские. Дэн и не отходил. Вчера он поимел Раю прямо на кухне, жуя между делом приготовленные ею домашние пирожки с капустой. Вот что такое настоящая экзотика! Ради таких моментов стоило терпеть лишения, выпавшие на долю Дэна в этой варварской стране.

Увлеченный своими мыслями, он не сразу обратил внимание на мужчину, появившегося в сквере. Пока тот стоял спиной, его можно было принять за молодого парня, одетого в стандартную кожанку и джинсы. Но когда мужчина повернулся и неспешно зашагал Дэну навстречу, стали очевидными две вещи. Первое: этому белому с юношеской фигурой было как минимум лет сорок. Второе: он явился сюда не за дозой, а по душу Дэниэла Джошуа Майдугури, и потому не сводил с него своих стальных глаз.

Милицейская облава? Бандитский наезд? Больше Дэну не успело прийти в голову ничего путного, поскольку в следующую секунду ему стало не до отвлеченных размышлений. Заговорщицки подмигнув ему, мужчина наклонился и без видимых усилий приподнял тот самый блок бордюра, под которым хранились запасы наркотиков. Камень специально высвободили из асфальта, чтобы выкопать под ним небольшое углубление. Правда, обычно было достаточно запустить в щель руку, чтобы дотянуться до нужного пакетика. Но сегодня ситуация складывалась явно нестандартная. Экстремальная, как догадался Дэн, бросаясь к мужчине.

– Твое богатство? – спросил незнакомец, кивнув на открывшуюся яму, напичканную расфасованными порциями порошка и травки.

– Не твое дело! – прошипел Дэн, стремительно протянув руку к потайной нише.

Это был импульсивный, но, как тотчас выяснилось, ошибочный жест. Потому что мужчина внезапно уронил приподнятый блок, весивший никак не меньше шестидесяти фунтов. Сколько это будет в килограммах, Дэн, естественно, вычислять не стал. Он просто упал на колени и взвизгнул, как бабуин, угодивший лапой в капкан. Строго говоря, это произошло даже дважды, потому что мужчина повторил операцию еще раз. После чего развернулся к набегающему на него Канатэ.

Эфиоп, торчавший по обыкновению на углу здания общежития, оказался единственным собратом Дэна, который заметил неладное и поспешил ему на подмогу. Он мчался на мужчину размашистыми скачками, слегка забирая в сторону, чтобы подготовиться к мощному хуку справа. Застывший на карачках Дэн зачарованно смотрел, как замирают редкие прохожие на тротуарах, как взмывают с мокрого асфальта испуганные воробьи, как дробятся отражения в лужах, по которым ступают приближающиеся кроссовки Канатэ.

Чвак-чвак-чвак! Потом звуки шагов резко оборвались, потому что эфиоп, сделав очередной прыжок, не приземлился, а полетел дальше, перебирая ногами в воздухе.

Виной тому был мужчина, перехвативший его выброшенный вперед кулак. Рванув нападающего на себя, он ловко поддел его плечом, развернув почти параллельно асфальту. Протестующе крича что-то на своем наречии, Канатэ перемахнул через спинку влажной скамьи и врезался в самую гущу декоративных голубых елочек. Мужчина, недолго думая, последовал за ним.

Возня среди шуршащих еловых лап прекратилась после второго по счету звука удара, донесшегося до ушей Дэна. Он только-только высвободил из ловушки свою руку с посиневшими ногтями, когда белый человек вернулся, чтобы взяться за него.

Дэн смутно помнил, что в тот момент, когда ему в лицо понеслась рифленая подошва с налипшим кленовым листом, он стоял на коленях. И по прошествии неопределенного времени никак не мог взять в толк: почему бредет куда-то на заплетающихся ногах, придерживаемый незнакомцем за запястье поврежденной руки?

– Отпусти! – потребовал Дэн, с ненавистью косясь на зевак, выстроившихся вдоль сквера.

Мужчина ничего на это не ответил, лишь слегка вывернул ему руку под неудобным углом. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Дэн не только прекратил сопротивление, но даже ускорил шаги. Оглянувшись через плечо, он увидел небольшую группку своих растерянных товарищей, сгрудившихся возле входа в общежитие. Это напоминало финальную сцену из какого-то грустного фильма, главному герою которого было не суждено вернуться назад. Обреченным персонажем являлся, конечно же, Дэн. Осознав это, он сделал еще одну слабую попытку освободиться.

– Не дергайся, – посоветовал мужчина, продолжая увлекать негра за собой. – Если тебе не жалко собственной руки, то подумай хотя бы о товаре. Он ведь немалых денег стоит, а?

– Товар? – Лишь теперь Дэн заметил, что его спутник несет в свободной руке пакет с конфискованными наркотиками. Их было там на сумму около пяти тысяч долларов.

– Не знаю никакого товара, – злобно прохрипел Дэн. – Это не мое! Произвол! Я буду жаловаться!

– Ты отлично говоришь по-русски, молодец. Но я не из милиции, а ты не апостол Петр, так что не торопись отрекаться.

– Что тебе от меня нужно, мэн?

– Сейчас ты сядешь в машину, и мы с тобой побеседуем на эту тему, – пообещал мужчина, подталкивая Дэна к дверце светлых «Жигулей». – После этого получишь пакет обратно и отправишься восвояси. Устраивает тебя такой расклад?

– Нет, не устраивает!

– Неважно. Назвался груздем, полезай в кузов!

– Gruzdiem?

Озадаченный Дэн застыл перед распахнутой дверцей, прикидывая, стоит ли ему забираться внутрь. Мужчина разрешил эти сомнения просто: схватил его за серьгу, продетую в ухо, заставил пригнуться и буквально затолкнул в автомобильный салон.

Обойдя вокруг машины, он устроился на водительском сиденье. Дэн разглядывал свои пальцы, которые после прикосновения к уху сделались липкими и красными. С одной стороны, его подмывало выскочить из «Жигулей» и броситься наутек, пока к полученным травмам не добавились новые. С другой стороны, Дэну вовсе не хотелось расплачиваться за утерянный товар из собственного кармана. Рачительность одержала верх. Уставившись исподлобья на незнакомца, выруливающего на проезжую часть, он угрюмо поинтересовался:

– Ты кто? Бандит?

– Не бандит, не сотрудник правоохранительных органов и даже не расист, – успокоил его мужчина. – Можешь называть меня Громовым, парень. Но после нашей беседы ты забудешь и мою фамилию, и номер моей машины. Договорились?

– Ха! – воскликнул Дэн.

– Тебе был задан вопрос. – Громов смотрел прямо перед собой, на дорогу, но его глаза нехорошо сверкнули.

– О’кей, договорились, – буркнул Дэн. – Куда мы едем?

– Уже приехали.

«Жигули» свернули в маленький дворик и остановились на залитом грязной водой пятачке. Раскисшие листья в лужах, деревца, похожие на поставленные стоймя мётлы. Вокруг только поржавевшие гаражи да полуразрушенная трансформаторная будка с изображением черепа на двери. Дэн прикинул: скоро ли подоспеет помощь, вздумай он кричать в этом пустынном уголке? Вывод получился настолько безрадостным, что он поежился, словно находился не в машине, а под моросящим снаружи дождем. Бр-р!

– Ты знаком с Раей Светлицкой, верно? – спросил Громов. Интонация его голоса была скорее утвердительной.

– Допустим, – откликнулся Дэн, разглядывая свою покалеченную руку. Два пальца на ней разбухли до толщины темно-коричневых кубинских сигар и были такими же несгибающимися.

– Вы с ней собирались в Сочи?

– Sochi? Где это?

– Неважно, – ответил Громов, окинув соседа внимательным взглядом. – Если ты не знаешь, где находится город Сочи, то, может быть, тебе известно местонахождение Раи?

– А что? – недружелюбно осведомился Дэн. За годы, проведенные в Курганске, он овладел не только русским языком, но и здешней манерой отвечать вопросом на вопрос.

– Пакет, – напомнил Громов, пошуршав полиэтиленом. – Желаешь заполучить его обратно?

Дэн представил себе Раю, хлопочущую в маленькой кухоньке. Руки перепачканы мукой, под халатиком ничего, тело так и пышет жаром, как включенная духовка. Очень возбуждающая картинка. Однако если вообразить на месте Раи новую подружку, например рыженькую, то получается даже соблазнительнее. Русских девушек вокруг навалом, а пирожки с капустой – не единственное блюдо, которое хочется попробовать в молодости.

Правда, Рая просила никому не говорить, что она сменила место жительства, и Дэн дал слово. Но, с другой стороны, если выполнять все обещания, данные курганским подружкам, то придется завести себе дома целый гарем, а он ведь не какой-то безбожный мусульманин. И пальцев на обеих руках у Дэна только десять, причем два из них уже сломаны. Такая вот арифметика безрадостная.

– Улица Терешковой, 97, – проворчал он, пытаясь оттянуть момент предательства. – Сорок третья квартира. Телефон…

– Только не надо заливать мне про улицу «Тьерьешковой», – нахмурился Громов. – Мне нужна Рая, а не адрес, по которому она прописана.

– Ну, она на днях сняла себе другую квартиру, по проспекту этого… – Дэн наморщил лоб. – Ваш знаменитый писатель. Лео… Лев…

– Можешь не утруждать себя, я понял, о ком идет речь. Дом? Квартира?

– Номер дома не знаю, но он там самый высокий, а на первом этаже мебельный салон.

– Так, понял. Дальше.

– Третий подъезд, четвертый этаж, сто первая квартира.

Громов прищурился:

– И чем занимается Рая в «стьо пьервой квартирье»? Кто скрашивает там ее одиночество?

– Я, – скромно признался Дэн.

– Любишь белых девушек?

– Люблю. Разве это запрещено?

– Нет. Но с какой стати ты интересуешься чужими банковскими переводами?

Рука Громова внезапно вцепилась в левую ключицу Дэна, и крепкий, атлетически сложенный парень почувствовал себя цыпленком, угодившим в когти ястреба. А еще ему вспомнилось, как легко ломаются суставы хорошо прожаренных окорочков.

– Отпусти! – взмолился он. – Я не понимаю, о чем ты говоришь, мэн! Какие банковские переводы?

Притянув к себе Дэна, Громов заглянул в его выпученные до размера перепелиных яиц глаза и оттолкнул обратно.

– Предположим, я тебе поверил, – сказал он. – Тогда с кем еще якшалась Рая в последнее время?

– Ни с кем. У меня вообще сложилось такое, э, impression… Ну, впечатление, что она от кого-то скрывается.

– Почему?

Громов опять глядел прямо перед собой, словно его не слишком интересовал ответ. Но Дэн, справедливо рассудивший, что с двумя ключицами человеку живется значительно комфортнее, чем с одной, откликнулся без промедления:

– Она никуда не звонит, не выходит из квартиры. И все время чего-то ждет, так мне кажется.

– Ключи.

В поле зрения Дэна появилась требовательно раскрытая ладонь.

– Какие ключи? – фальшиво удивился он.

– От Раиной квартиры, которыми она тебя должна была снабдить, чтобы не отзываться на звонки в дверь.

Рука Громова маячила так близко от носа Дэна, что ее изображение двоилось в его глазах. В таких ситуациях не до щепетильности. Порывшись в карманах, Дэн сунул белому связку ключей и незаметно перевел дух, когда пальцы, готовые сомкнуться на его физиономии, исчезли из виду.

– Молодец, ты хороший парень, – сказал Громов. – Расторопный и сообразительный. Спасибо. – Его улыбка была неожиданной и короткой, как фотовспышка.

– Пожалуйста, – проворчал Дэн, осторожно ощупывая порванную мочку уха. – Только зачем было руки распускать? Разве нельзя было договориться по-хорошему?

– Нет. Ты ведь не пряниками в сквере торговал, верно? Стал бы ты со мной откровенничать в присутствии своих дружков?

Поразмыслив, Дэн решил не кривить душой, а просто напомнил:

– Теперь верни то, что взял, о’кей?

– А! – Громов закивал. – Конечно. Только давай выйдем из машины.

– Зачем?

– Послушай, парень, ты задаешь мне вопросов больше, чем я тебе. Постыдился бы.

Возмущенно хрюкнув, Дэн вылез из «Жигулей» и, прыгая с кочки на кочку, выбрался из лужи, разлившейся по площадке. Она была пепельно-бурой, как его поврежденная рука, которую приходилось придерживать на весу, оберегая от сотрясений.

Последовавший за ним Громов так и остался стоять по щиколотки в воде, задумчиво вертя перед собой пакет с наркотиками.

– Насколько мне известно, – произнес он, – у тебя на родине говорят по-английски. Как будет по-вашему «что упало, то пропало»?

– ?

– Ну, тогда «что было, то сплыло»…

Дэн еще не понимал, к чему клонит Громов, но такое отступление от темы ему не понравилось.

– Верни пакет, – потребовал он.

– Пожалуйста.

Пожав плечами, Громов высыпал содержимое пакета прямо в лужу, после чего протянул его, совершенно пустой, оторопевшему Дэну.

– Ты крэйзи! – взвыл нигериец, бросаясь спасать намокающий товар.

Присев на корточки, он успел выудить из грязной воды пару упаковок белого порошка, когда бампер «Жигулей» несильно боднул его в бедро и опрокинул в лужу.

– С дороги! – посоветовал Громов, махнув рукой из окна машины.

– Ты обещал! – заорал промокший Дэн, чувствуя себя последним идиотом.

– Я обещал вернуть пакет и сдержал слово. Теперь уноси ноги!

Взревел двигатель, «Жигули» ринулись вперед. Облитый с ног до головы потоками воды, взметнувшимися из-под колес, Дэн едва успел отпрянуть в сторону.

Вытирая рукавом забрызганные щеки и лоб, он стоял и тупо смотрел, как автомобиль, давая то передний, то задний ход, снова и снова утюжит упаковки с наркотиками. На его глазах товар на сумму пять тысяч долларов превращался в грязь, а он не мог даже сжать правую руку в кулак, чтобы погрозить им белому безумцу. И мокрое лицо Дэниэла Джошуа Майдугури казалось заплаканным.

2

Пискнув по-птичьи, пейджер высветил на экране послание, которого все эти дни с нетерпением ожидала Рая Светлицкая.

«МОЖЕШЬ ПРИХОДИТЬ».

– Йес! – Она чуть не выпрыгнула из трусиков, не в силах сдержать охватившее ее возбуждение.

Дело сделано. Сто пятьдесят тысяч баксов почти у нее в кармане. Хотя, конечно, такую кучу денег вряд ли унесешь без сумочки.

Хотелось петь, кричать, кататься по полу. Сорвать с себя ночную рубашку и исполнить какой-нибудь дикий танец, врубив музыку на всю катушку. Но Рая сумела взять себя в руки. Вместо того чтобы скакать козой по комнате, нужно было успокоиться и еще раз продумать свои дальнейшие действия. Малейший промах грозил крупными неприятностями. Человек, с которыми связалась Рая, был не лыком шит, но вполне могло случиться так, что его сцапала милиция, и тогда приглашение явиться за своей долей означало примитивную западню.

Одеваясь, Рая сосредоточенно морщила лоб, но не нашла в своем плане ни одного изъяна. Не зря она так долго ломала голову, прежде чем назвать способ передачи ей денег. Готовясь к этому ответственному моменту, Рая действовала с поистине крысиной осторожностью, хотя ей вряд ли понравилось бы это сравнение.

Решение сорвать свой куш пришло к ней внезапно, ненастным осенним днем, когда впридачу к дождю за окнами протекала помаленьку и сама Рая. Кап-кап-кап. Раздраженная, ненавидящая весь белый свет, она привычно заполняла платежные поручения, и внезапно ее взгляд привлекла ошеломляющая цифра – что-то около 450 миллионов рублей. Ух ты!

Сумму следовало зачислить на счет некой фирмы «Эверест», баланс которой обычно выглядел как пародия на финансовую деятельность: пару тысчонок туда, пяток тысчонок оттуда – вот и все денежные потоки. Девятизначное число, возникшее перед Раиными глазами, означало, что опять кто-то поймал свою удачу за хвост, в то время как она горбится за компьютером, пересчитывая чужие денежки.

Борьба в Раиной душе продолжалась до вечера. Придя из банка домой, она не сразу бросилась звонить по телефону своему бывшему однокласснику, а еще некоторое время пыталась одержать нравственную победу над собой. Пожалуй, она сумела бы перебороть этот приступ алчности. Если бы братец хоть на часок выключил свой музыкальный центр, который – бум-бум-бум – не позволял Рае расслышать голос совести. Если бы не вялая родительская перебранка, такая же нудная, как диалоги из их любимого сериала. Не дыра в последних новых колготках. Наконец, если бы не месячные. Тысяча и одно «если бы», которое определяет человеческую судьбу. Сегодня ты мог бы остановиться или повернуть направо или налево. А ты двинулся прямо, и с этого момента твоя жизнь вошла в совершенно новое русло. Когда древние говорили о том, что в реку нельзя войти дважды, они имели в виду именно это необратимое течение событий.

Одним словом, уединившись ночью в кухне, Рая все-таки набрала номер Лехи Бреславцева. После окончания десятого класса он пошел в бандиты, что не являлось секретом для окружающих. Во время последней встречи Раи с Лехой друг детства уже разъезжал на собственной «Вольво», смотрел на мир, как на принадлежащую ему собственность, и вел разговоры, почти не размыкая пренебрежительно выпяченных губ. Впрочем, узнав, что Рая трудится в «Интервест-банке», Леха потеплел, приобнял бывшую соученицу за плечи и предложил ей сообщать ему информацию о крупных суммах, перечисляемых на счета обслуживаемых ею клиентов.

Тут главное – оперативность, пояснял он, дыша на Раю прохладой ментоловой жвачки. Башли долго на одном месте не залеживаются, переваливаются туда-сюда. Но если, скажем, вовремя отследить богатенького Буратино, то можно запросто сорвать с него столько капусты, что на всю оставшуюся жизнь хватит. Переместив ладонь с плеч Раи на ее сжавшиеся ягодицы, Леха пообещал за наводку десять процентов и побожился, что клиент расстанется с деньгами безболезненно и добровольно.

Той ночью, когда Рая набрала номер Лехиного мобильника, она старалась не думать, насколько правдоподобно его последнее утверждение. Ее мысли были заняты совершенно иными проблемами. Как забрать свою долю, не пересекаясь при этом ни с Лехой, ни с его командой? Где спрятаться, когда бандиты начнут наезжать на фирму «Эверест»? Каким образом замести следы на тот случай, если делом займутся правоохранительные органы и выйдут на операционный отдел банка? Впрочем, если бы Рая не решила в уме все эти и многие другие задачки, она ни за что не стала бы связываться с Лехой. Но она полагала, что придуманная ею схема столь же безупречна, сколь и безопасна.

Испариться из банка и из родного дома, сочинив какое-нибудь правдоподобное объяснение, чтобы ее не хватились раньше времени, – раз. Получить деньги – два. Отсидеться на съемной квартире – три. Наконец, выйти замуж за Дэна и, сменив фамилию, укатить с ним в Нигерию, где можно открыть личный банковский счет и получить иностранное гражданство. Дальше будет видно. Негры – превосходные любовники, но совсем не обязательно связывать с ними всю свою жизнь. Секс сексом, а кекс кексом, как говаривал начальник операционного отдела «Интервест-банка», когда переспавшие с ним сотрудницы заводили разговор о повышении зарплаты.

Когда-то и Рая занималась подобными глупостями и даже случайно сделала минет рядовому сотруднику, который ну никак не мог повлиять на ее карьеру. Ошибки молодости. Повзрослев, порядочная девушка не станет расстегивать штаны кому попало.

Теперь этот и другие неприятные эпизоды остались позади, в безвозвратном прошлом, как полагала Рая. Ведь она провернула свое первое серьезное дело, и сделала это должным образом, судя по тому, что Леха вознамерился произвести расчет. Надо полагать, он понятия не имел о том, что Рая не собиралась возвращаться в банк, чтобы продолжать там свою опасную игру. Отлично! Именно на этом и строился ее замысел. Однажды рискнуть, а потом отойти в сторонку. Это как в игре с коварными шулерами, которые дают тебе поначалу сорвать банк. Хватай свое и беги без оглядки. Второго раза не будет.

Устроившись с зеркальцем у окна, Рая занялась своим лицом, которое, если бы не скошенный подбородок, можно было даже назвать очень миловидным. Она как раз закончила колдовать над правым глазом, увеличив его в сравнении с левым ровно в полтора раза, когда из прихожей донесся звук открываемой двери.

Сегодня Дэн явился некстати, подумала Рая с раздражением. И потом, что за дурацкая манера трахаться, стоя возле кухонного стола? В такой позе чувствуешь себя не полновластной хозяйкой своей судьбы, а безропотной сотрудницей банка, которую всякий хам волен вызвать в свой кабинет для так называемого собеседования. Нет уж, хватит! Рая была сыта по горло этими бесконечными собеседованиями.

– Привет! – крикнула она, не оборачиваясь. – Тебе придется поскучать в одиночестве. Я ухожу по делам.

– Не раньше, чем мы кое-что обсудим.

– Ай! – Зеркальце, высветившее отражение незнакомого мужчины, возникшего за Раиной спиной, выпало из ее ослабевших пальцев на пол.

– Не разбилось? – участливо осведомился незнакомец, уверенно войдя в комнату. – Я слыхал, это плохая примета.

Рая обернулась к нему так резко, что едва не свалилась со стула. Ее глаза расширились настолько, что разница между накрашенным и ненакрашенным сделалась абсолютно незаметной.

– Кто вы? – спросила она, ужасаясь тому, как хрипло и неприятно звучит ее собственный голос. Настоящее воронье карканье.

– Я сотрудник фирмы «Эверест», – вежливо представился мужчина, приблизившись к ней вплотную.

Его черная кожанка блестела от капель дождя. Левую бровь пересекала упавшая прядь мокрых волос, а правую – едва заметный рубец. Когда он склонился над Раей, ей показалось, что от мужчины веет не просто осенней прохладой, а ледяной стужей.

– Что?.. – Слова с трудом вырывались из ее сузившегося горла. – Что вам нужно?.. Я буду кричать! – Рая пыталась изображать решимость, которую вовсе не испытывала. – Я вызову милицию!

Мужчина поднял с пола зеркальце, сунул его Рае и предложил:

– Полюбуйся на себя и представь, как ты будешь выглядеть, если действительно решишься на подобную глупость. Дело даже не в том, что я могу не сдержаться и ударить тебя. – Он сделал значительную паузу. – Просто тюрьма не красит человека. Не дай бог тебе узнать, девочка, что такое «кобёл» или «ковырялка» и чем они отличаются друг от друга на практике.

– Какая такая «ковырялка»? – пискнула Рая, отодвигаясь вместе со стулом подальше.

– Это тебе объяснят в женской камере следственного изолятора, если ты все же вздумаешь звать на помощь, – сказал незнакомец.

В его голосе не было никаких чувств, совсем. От этого Рае казалось, что она беседует не с человеком, а с бездушным роботом. Особенно после того, как отважилась заглянуть в глаза незваного гостя. Его зрачки походили на два стальных кружочка, в которых не отражалось ни одной из известных ей эмоций.

– Ну что? – бесстрастно осведомился он. – Будешь кричать или просто поговорим?

– Поговорим. – Раины губы успешно справились с задачей, произнеся это слово. А вот с голосовыми связками дело обстояло значительно хуже – они перестали ей повиноваться, сводя ее речь к сдавленному сипению.

Если бы добрый волшебник предложил Рае назвать одно-единственное заветное желание, она тотчас перенеслась бы во времени обратно – прямиком в тот самый роковой день, когда был сделан шаг, который ни в коем случае нельзя было делать. Но вместо волшебника рядом с Раей находился незнакомый мужчина, который даже не притворялся, что желает ей добра. Без видимых усилий он поднял ее вместе со стулом, перенес на середину комнаты, а сам уселся в кресло, стоящее напротив. Теперь, когда между ними образовалась полутораметровая дистанция, девушка почувствовала, что ее сердце вышло из ступора и заколотилось так отчаянно, словно намеревалось вырваться из слишком тесной грудной клетки.

– Ты сделала три ошибки, Раиса Светлицкая, – произнес мужчина, закуривая сигарету. – Во-первых, тебе не следовало уничтожать из компьютера файл фирмы «Эверест». Как-то очень по-детски, не находишь?

Рая машинально кивнула. Она действительно ощущала себя нашкодившей девчонкой. Только времена, когда можно было отстояться в углу, давно прошли.

– Второе. – Мужчина выпустил струю дыма, которая, постепенно рассеиваясь, превратилась в сизое облачко. – Ты уж или гриппуй, или отдыхай на курорте. Иначе какая-то ерунда получается, согласна?

Рая снова кивнула, хотя это определение звучало слишком слабо, чтобы охарактеризовать сложившуюся ситуацию. Не ерунда, а полнейшая катастрофа. И все переворачивалось у нее внутри, будто комната, в которой она находилась, летела в бездонную пропасть. Прямиком в тартарары. Все быстрее и быстрее.

– Теперь о твоей главной ошибке, – продолжал мужчина, сунув руку в карман.

– Нет! – слабо воскликнула Рая. Она решила, что сейчас увидит перед собой пистолет. Или нож. Или опасную бритву.

Вместо этого перед ее глазами возник развернутый бумажник, в целлулоидном окошке которого был помещен снимок смеющейся девочки лет четырех. Прикоснувшись к нему пальцем, мужчина произнес:

– Это Анечка, дочь учредительницы фирмы «Эверест». По странной прихоти родителей, ее фамилия Лепетуха, хотя на самом деле она Громова, и я тоже Громов. Анечку, – палец постучал по целлулоиду, – дороже которой для меня нет никого на свете, похитили и требуют за нее выкуп. Вот твоя главная ошибка. За эту девочку я могу оторвать голову и тебе, и тем, кто стоит за тобой. – Мужчина, назвавшийся Громовым, помолчал, а потом добавил: – Без преувеличения. В самом буквальном смысле этого слова.

– Я не знала! – Рае вдруг стало так жалко незнакомую Анечку и саму себя, что на глаза навернулись слезы. – Я не подумала!..

– Теперь знаешь, – жестко сказал Громов. – И теперь у тебя есть время подумать. Ровно минута, не больше.

До Раиных ушей донеслось отчетливое тиканье стареньких настенных ходиков. Странное дело, раньше она никогда не осознавала, как громко они идут.

– Наверное, надо заплатить, – пролепетала Рая, не в силах выносить воцарившуюся тишину.

– Полтора миллиона? – Лицо Громова помрачнело.

– Но ведь деньги есть… Я сама зачисляла их на счет фирмы.

– А потом?

– Потом? – Рая похолодела, начиная догадываться о том, что произошло непоправимое. – Потом меня направили на аудиторскую проверку, и меня подменял кто-то из девчат. Через два дня я заскочила на работу, чтобы забрать кое-какие личные вещи, и…

Громов прищурился:

– Что же ты замолчала? Рассказывай, не стесняйся.

– Мне больше нечего рассказывать. На следующее утро я позвонила на работу, наврала, что болею. А дальше, – Рая развела руками, – дальше вы и так все знаете.

– Не все, – отрезал Громов. – Зачем ты уничтожила данные по фирме «Эверест»?

– Сама не знаю. – Девушка потупилась. – Я думала, что так будет надежнее. Ну, на случай следствия.

Сдерживая сильнейшее желание отвесить этой идиотке оплеуху, Громов спросил:

– Кому ты проболталась про эти чертовы миллионы? Это были чужие деньги, понимаешь? Деньги как пришли на счет моей дочери, так и ушли. – Он взмахнул рукой. – Но соответствующий файл удален. И твои знакомые пребывают в уверенности, что нашли дойную корову. Как их теперь переубеждать, а?

– Я встречусь с Лехой и скажу, что все напутала, – поспешно заговорила Рая, боясь, что ее не захотят выслушать до конца.

– И ты полагаешь, что после этого твой Леха отдаст нам Анечку целой и невредимой? – Вскочивший на ноги Громов схватил девушку за плечи и встряхнул так яростно, что у нее клацнули зубы. – Похитители почти никогда не возвращают свои жертвы, запомни! Независимо от того, получили они выкуп или нет!.. У, дура безмозглая!

Не сдержавшись, он оттолкнул Раю от себя. Пару секунд стул, поднявшийся на задние ножки, балансировал в неустойчивом равновесии, а потом шумно опрокинулся на пол. Единственное, что успела сделать Рая, это свести ноги вместе, чтобы не слишком растопырить их при кувырке через голову.

Падение все равно получилось ужасно неуклюжим, от удара затылком из глаз посыпались искры. Но зато в голове неожиданно прояснилось. Распластавшись на спине, Рая лежала и отстраненно думала, что ее шансы на спасение мизерны. Либо ее прикончит этот Громов с белыми от ярости глазами, либо Леха, который, оказывается, вызвал ее вовсе не для того, чтобы заплатить за услугу. Никаких денег с учредительницы «Эвереста» он не получил и получить не мог. Значит, в условном месте Раю ожидала засада.

– Если вы меня отпустите, я могу вывести вас на Леху или на его людей, – решительно сказала она. – Сегодня. – Поднеся к глазам запястье с браслетом часов, Рая добавила: – Через полтора часа.

Громов протянул ей руку, рывком поставил на ноги и проворчал, глядя в пространство за ее спиной:

– Тогда иди умойся. Насколько мне известно, у женщин это занимает значительно меньше времени, чем макияж.

Глава 3

В мире животных

1

Здание, в котором размещался плавательный бассейн средней школы № 37, не слышало детского смеха с тех самых пор, как администрации сделалось слишком накладно оплачивать ту прорву подогретой воды, которая требовалась для ежедневного наполнения огромного резервуара. И вообще, директору было интереснее сдавать пустующие площади в аренду, чем ломать голову над тем, как их использовать и содержать в надлежащем порядке. Заключив соответствующий договор с коммерческой фирмой «Заря», он избавился от лишней головной боли и присовокупил к своей более чем скромной зарплате ежемесячную сотню долларов, которая никак не фигурировала в платежных ведомостях.

Коммерсанты отгородились от школы кирпичной кладкой и стали пользоваться черным ходом в бассейн, расположенный с тыльной стороны здания. В небольшом дворике помещалось одновременно до пяти иномарок, но установить их точное количество мешала высокая бетонная ограда, возведенная «Зарей» по согласованию со школьной администрацией. Положительное решение принесло директору дополнительную прибыль, а происходящим в арендованной пристройке он совершенно не интересовался. Кто-то возводит мосты, кто-то – стены, а лично он сеял разумное, доброе, вечное, посвящая этому все свое время, свободное от упрочения собственной материальной базы.

Впрочем, если бы однажды господину Калугину вздумалось наведаться в помещение спортивного комплекса, его вряд ли пустили бы дальше вестибюля, отделанного в лучших традициях помпезных офисов российской глубинки. Кожаные диваны с бегемотоподобными креслами, искусственная зелень, изобилие настоящего пластика и фальшивой позолоты – все это должно было убедить визитеров в том, что здесь занимаются серьезным бизнесом. Например, что-нибудь перекупают. Или же совсем наоборот – перепродают. Богатый интерьер оставлял самый широкий простор для фантазий.

На самом деле под вывеской фирмы базировалась ударная бригада Алексея Бреславцева, имевшая весьма своеобразное представление о коммерции. Дружный коллектив числом в девять стволов оккупировал пристройку для того, чтобы было где тереть базары, хранить арсенал и отсиживаться после дерзких вылазок. Поскольку Леха Бреславцев по кличке Каток снискал себе славу самого отмороженного беспредельщика в городе, кантоваться поодиночке на съемных хатах его бойцы не желали. Таких рисковых очень скоро показывали в сводках криминальной хроники – либо запоздало выуженных из водоема, либо нашпигованных свинцом под завязку. Кому такое понравится? Вот и приходилось бандитам держаться вместе, как волкам в стае. Верховодил, разумеется, Леха. Перечить ему было все равно, что бросаться под каток, за что он и получил свое прозвище. Строптивые новички убеждались в этом очень скоро. Но не все успевали сделать соответствующие выводы. Поэтому в банде наблюдалась, если так можно выразиться, текучесть кадров.

Татарин Кемаль, принятый вместо удавленного в КПЗ бойца, состоял в группировке без году неделя и пока только присматривался к пацанам и вожаку. К нему тоже присматривались – в шестнадцать глаз. Дополнительная пара, девятая, следила за каждым движением Кемаля из темного угла полуподвального помещения.

Там, на дырявом матрасе, сидела маленькая светловолосая девочка. Глаза у нее казались глубоко запавшими и лихорадочно блестевшими, будто ее сжигал внутренний жар. Слева от нее стояла миска, из которой девочку кормили, справа – ведро, заменявшее ей унитаз. На шее пленницы был затянут собачий ошейник, цепь которого крепилась к трубе парового отопления почти под самым потолком. Когда она лежала, цепь натягивалась до предела. Если бы не матрас, чуточку приподнимавший ее тельце над цементным полом, она вполне могла уснуть и не проснуться.

Кемаль перехватил устремленный на него взгляд и подмигнул девочке. Ему было скучно. Четверо пацанов отправились отлавливать наводчицу Раю, чтобы она не проболталась по дурости, кому слила информацию про фирму «Эверест». Остальные, включая Леху, дрыхли после вчерашней попойки. Кемаль зевнул и, достав пачку сигарет, спросил у девочки:

– Курить хочешь?

– Я домой хочу, – ответила она.

– Сначала пусть твои папка с мамкой денежки нам заплатят, – сказал Кемаль, с удовольствием затягиваясь сигаретным дымом.

Он сидел на старой школьной парте, и вид ее исписанной крышки воскрешал в нем детские воспоминания, настраивая его на добродушный, игривый лад. Кемаль даже ногами болтал, хотя походил вовсе не на мальчишку, а на жирного кастрированного кота. Круглая голова, поросшая свалявшимися волосами, воротник второго подбородка. Далеко не красавец, хотя ничто человеческое ему было не чуждо.

– Ты за ними небось подсматриваешь в щелочку, а? – спросил Кемаль, хитро прищурившись.

– За кем? – девочка недоуменно уставилась на него своими темными глазищами.

– За папкой с мамкой, когда они…

Правая ладонь Кемаля звучно шлепнула по левой, сложенной в кулак. Он беззвучно засмеялся.

– Вы совсем дурак, дядя?

– Что-о?

Кемаль прекратил болтать ногами и подался вперед.

– Что ты сказала, мандавошка?

– Я Аня, а никакая не мандавошка! А вы, если и не совсем дурак, то все равно глупый. Разве можно так с детьми разговаривать?

– Ты учить меня будешь, соплячка? – Когда татарин грузно спрыгнул с парты, девочке показалось, что пол под ней вздрогнул. Приближаясь к ней, Кемаль отшвырнул дымящийся окурок и заменил сигарету на нож с узким лезвием. Оно то выскакивало наружу, то снова втягивалось в рукоять, как осиное жало.

– Я тебе сейчас шкуру на ремни порежу, – пообещал он, нависая над пленницей. – Но для начала отчекрыжу твой симпатичный носик. Тебе придется носить его днем на резиночке, а по ночам держать в холодильнике, чтобы он не испортился. Нравится тебе моя задумка?

2

С той самой минуты, когда одурманенную хлороформом Анечку бросили в багажник иномарки и увезли из родного двора, ей уже ничего не могло понравиться. Похитители посадили ее на цепь, как собачку, и неотлучно дежурили в комнате, сменяя друг друга. Самым главным среди них был тот, которого остальные звали Лехой. Самым противным – толстый Кемаль. Он отказался отвернуться, когда Анечка захотела на ведро, и теперь ее мочевой пузырь был переполнен, как грелка, постоянно напоминающая о себе тяжестью внизу живота.

Представив себе, как толстый Кемаль ткнет ее своим ножичком, девочка зажмурила глаза, но не закричала, а только прикусила губу. Она уже почти желала умереть.

Дни, проведенные в полутемном подвале, походили на ночи, а ночи были бесконечно долгими, как годы. Где-то монотонно капала вода: плонк… плонк… плонк… Возле дальней стены временами затевала возню тощая рыжая крыса, угодившая в крысоловку. Ее почему-то не убивали, но и не отпускали на волю. Анечка, которая прежде боялась крыс до потери пульса, относилась к товарке по несчастью с сочувствием. Потому что ее собственное положение было ничем не лучше.

В это не хотелось верить, но внутренний голос постоянно нашептывал Анечке, что для нее все кончено. Не будет ни первого школьного звонка, ни выпускного вечера, ни подвенечного платья, фасонами которого были заполнены почти все страницы Анечкиных альбомов для рисования. Ничего не будет. И последним, что она испытает в этой жизни, станет боль от вонзившегося в грудь ножа. Или в живот? Или в горло, где все сильнее пульсируют напрягшиеся жилки?

Кемаль стоял совсем рядом – рукой подать. Три месяца назад, когда Анечка была еще совсем маленькой и глупой, у нее умер (а вовсе не сдох, как говорили взрослые) любимый кот Барсик, и она долго не позволяла маме похоронить его на задворках, несмотря на ее обещания поставить на могильном холмике настоящий сосновый крест из сосновых дощечек. Так вот, когда мертвый Барсик пролежал в картонной коробке, выложенной ватой, три дня, от него пошел такой же запах, который распространял вокруг себя Кемаль. Хороший человек ни за что не станет так пахнуть, угрожая при этом ножом девочке, которая младше его в пять раз. Это Анечка знала наверняка. Как и то, что ни в коем случае нельзя показывать врагам свой страх. Злые собаки и плохие люди нападают, когда чувствуют слабину, – так учил ее дед.

Немного шалея от собственного нахальства, Анечка открыла глаза и попросила:

– Вы не могли бы отойти подальше? От вас воняет.

– Так, значит? – угрожающе спросил Кемаль.

Вместо того чтобы ударить девочку ножом, он спрятал его в карман и, сходив в дальний угол подвала, возвратился со странной на вид штуковиной. – Знаешь, что это такое?

– Нет. – Анечка вдруг поняла, что на свете есть вещи пострашнее ножей с выкидными лезвиями.

– Это паяльная лампа, – пояснил Кемаль с невероятно гадкой улыбкой. – Она нужна, чтобы обеспечивать некоторым нашим гостям самый горячий прием. Вот смотри…

Он повозился с лампой, и неожиданно полумрак рассекла оранжевая струя огня, заставившая Анечку отпрянуть, насколько ей позволила длина цепи. Кемаль издал звук, очень похожий на шипение пламени, – это он так смеялся. Многообещающе поглядывая на пленницу, он подошел к крысе, высвободил ее из капкана и поднял за хвост, напоминая сильно раскормленного мальчишку – самого гадкого из всех, кого Анечке доводилось видеть.

Пшшшт!..

Извивающаяся крыса, опаленная струей огня, вспыхнула, как комок шерсти. Отпущенная на свободу, она попыталась улизнуть в расщелину в дальнем углу подвала, но сослепу промахнулась, ударившись в стену. Это повторилось несколько раз и продолжалось невыносимо долго. Пронзительный визг зверька стоял у Анечки в ушах даже после того, как почерневшая тушка застыла, задрав кверху все четыре лапки, похожие на горелые сучки. Тошнотворный дым тянулся над полом, забиваясь в ноздри, хотя Анечка старалась не дышать носом. А довольный Кемаль опять стоял рядом, держа паяльную лампу перед собой.

– Снимай с себя все, – велел он, ухмыляясь все шире и шире. – Сейчас разберемся, кто чем пахнет. Для начала я поджарю тебе попку до хрустящей корочки, а потом проткну ее щепкой, как буженину… Ну, раздевайся, соплячка! – Он возбужденно засмеялся: – Пх-пх-пх!

Анечка заметила, что мысок его штанов вспучился, как будто там, внутри, надулся припрятанный шарик. Но это был нехороший фокус. Совершенно отвратительный, хотя такого определения в словарном запасе девочки не было. Она не так давно перестала пользоваться словом «бяка», ведь ей только-только исполнилось пять лет. Возраст, в котором знаешь о взрослых мерзостях слишком мало.

– Ну! – взявшись рукой за цепь, Кемаль требовательно дернул ее вверх, вынуждая Анечку встать на ноги. Похоже, ему понравилось то, с какой легкостью удалось приподнять легкое тельце над матрацем, потому что он повторил рывок. – Поднимайся, соплячка!

На этот раз девочка взлетела в воздух, как невесомая былинка. Ей показалось, что грубый ошейник вот-вот оторвет ей голову, и, ощутив под ногами опору, она заплакала. Что еще оставалось делать в ее положении? Просить о пощаде человека, который умел быть одинаково жестоким с крысами и маленькими девочками? С человеком, у которого в руке паяльная лампа, а в кармане – острый нож?

– Будешь упрямиться, сделаю тебе секир-башка, – сказал он. – Знаешь, что это такое?

– Я знаю. – Этот голос прозвучал за спиной Кемаля, и он, забыв о зареванной девочке, обернулся назад с проворством ужаленного человека.

Там, лениво прислонясь плечом к дверному косяку, стоял Леха Каток. По выражению его лица невозможно было определить, как он относится к увиденному. Но, когда он зевнул во весь рот, обнажив желтоватые зубы, Кемаль решил, что Лехе все по барабану, и кивнул на свою всхлипывающую жертву:

– Ты только погляди на нее. От горшка два вершка, а уже права качает.

– Да? – скучно удивился Леха. – А ты ее, значит, уму-разуму учишь?

– Что-то вроде того, – признался Кемаль и, подергав для наглядности цепь, добавил: – Она у меня по струнке будет ходить через полчасика. Уж я ее выдрессирую, сучку малолетнюю.

– Тут у нас не цирк, – заметил Леха, прикуривая сигарету. Он предпочитал длинные коричневые, с золотыми ободками. И обычно успевал сгрызть фильтр к тому времени, когда сигарета дотлевала до половины.

Так и не придумав, что ответить, Кемаль просто засмеялся в своей обычной манере – пх-пх-пх – и повернулся к пленнице.

– Ты до сих пор в штанишках? – его брови поползли вверх. – А что тебе дядя велел, забыла?

– Вы мне не дядя! – успела выкрикнуть Анечка, прежде чем цепь вновь вздернула ее над полом.

Лехина рука легла на плечо Кемаля:

– Оставь ее в покое, кентарь. Ей и без тебя тошно.

– Да отвали ты! – Кемаль попытался высвободиться, но вместо этого выпустил цепь и развернулся на сто восемьдесят градусов, хотя вовсе не собирался делать этого.

Рука у Лехи Катка оказалась тяжелой, несмотря на то что сам он не производил впечатление силача. Ничем не примечательный молодой парень с мягкой белесой порослью на скулах вместо полноценной щетины. За спиной ни почетных ходок, ни авторитетных покровителей. Голос невыразительный, взгляд тусклый, движения медлительные.

Будучи в банде новичком, Кемаль понятия не имел, насколько обманчиво это впечатление. Ему пока не доводилось видеть главаря в деле, он не знал, на что тот способен, и в его глазах Леха не пользовался особым уважением. Как рядовой боец, Кемаль, конечно, был обязан подчиняться ему беспрекословно. Но в настоящий момент он являлся не обычным, а чрезмерно возбужденным членом группировки. Мысленно он уже начал проделывать с пленницей все, что ему хотелось проделать, и вмешательство вожака завело его с пол-оборота.

– Не ломай кайф, абый, – попросил он. – Ничего с этой сучкой не случится. Все равно ее потом… – Его руки свернули шею воображаемому цыпленку.

– Закрой базар! – прошипел Леха, сделавшись внезапно похожим на дикого кота перед нападением. – И не зови меня больше Батыем.

Кемаль криво усмехнулся, запустив пальцы в карман, где хранился выкидной нож. Он был готов отдернуть руку, если вожак насторожится и выхватит оружие первым. Но Леха Каток, похоже, не чуял близкой опасности. Вот главная проблема желторотых юнцов, подумал Кемаль. Дожить до зрелого возраста им мешает собственная самоуверенность. Некоторые умирают раньше, чем у них начинает расти настоящая борода.

– Не Батый, а абый, – поправил он главаря. – Так называют у меня на родине уважаемых людей.

Леха пустил себе под ноги ниточку слюны.

– У тебя на родине, может, и свиней дрючат, а мы по своим понятиям живем. Законы ислама тут не катят.

У Кемаля от возмущения затряслись щеки:

– Ты полегче, Каток! За свиней и ответить можно!

Очередной Лехин плевок пришелся в сантиметре от ботинка подчиненного. После чего главарь процедил:

– Не вали меня понтами, жирный. Не знаю, как в Татарстане, а в Курганске ты пока что никто и звать тебя никак. Так что вот тебе мой совет: глохни, пока лишнего языком не намолотил.

– Порожняк ты гонишь, а не я, – глухо произнес Кемаль, отступая на два шажка назад. – Не по делу ты на меня наезжаешь, Каток, ох не по делу. И мне…

– Тебе – хреном по губе, шайтан нерусский, – перебил его Леха, почему-то не замечая ножа, который словно по своей воле скользнул в руку противника.

– Шайтан, говоришь?

– Ага, говорю. И под словами своими подписываюсь.

– Уж не кровью ли? – вкрадчиво осведомился Кемаль.

– Да уж не соплями! – заверил его Леха.

– А это видел? – Лезвие очертило дугу, бесшумно вспоров пространство, разделяющее обоих противников.

Съежившаяся на матраце Анечка следила за стычкой бандитов круглыми от ужаса глазами. Лишь теперь она осознала, что происходящее с ней в тысячу раз хуже любого кошмара, потому что страшные сны рано или поздно заканчиваются пробуждением, а от жуткой яви никуда не спрятаться. И если сейчас безоружный главарь по имени Леха погибнет или просто спасует перед толстым Кемалем, оставив его с Анечкой наедине, ее уже никто не спасет. Ни мама, ни отчим, ни дед. Никто-никто. Никогда.

3

– Спрячь перышко, – предложил Леха, как если бы противник показывал ему не оружие, а какой-то безобидный предмет вроде зажигалки или авторучки. Он перестал улыбаться, и его побелевшие ноздри сузились, как на морозе.

Пройдясь кончиком клинка под ногтем на своей левой руке, Кемаль наставительно произнес:

– Кем бы ты ни был, не оскорбляй наши обычаи, нашу веру. Мы, мусульмане, таких вещей не прощаем.

– Ты что же, джихад мне собираешься объявить, чурка азиатская? – скучно поинтересовался Леха.

Попади девчонка в беду где-нибудь за пределами этих стен, он, скорее всего, равнодушно проехал бы мимо. Но сейчас он был в ответе за заложницу хотя бы потому, что голова ее была оценена в полтора лимона. Кроме того, позволив борзеть одному члену своей группировки, он показал бы свою слабину всем остальным, а тут как в волчьей стае – слабого разорвут в клочья, глазом моргнуть не успеешь.

– Джихад? – переспросил Кемаль. – Хм, пусть будет джихад, ладно. Алла баерсэ. – Он сделал шаг вперед.

– Переведи-ка, – предложил Леха, не сдвинувшись с места.

Чтобы вспороть ему брюхо, достаточно было один раз взмахнуть ножом, снизу-вверх. Прикинув свои шансы, Кемаль осклабился:

– Это значит: бог даст.

– Бо-о-ог, – уважительно протянул Леха. – Он, конечно, величина авторитетная, базара нет. Только не на него ты оглядываться должен, сайгак.

Сайгак? Это еще что за хренотень такая? Не слышал Кемаль такого обращения никогда прежде, и оно ему пришлось не по вкусу. Так что он взял да и прищурился обидчиво, хотя при узком разрезе его глаз делать это было вовсе не обязательно:

– На кого же мне оглядываться, Каток?

– Иди, на ушко шепну.

Кемаль смерил долгим взглядом сначала вожака, потом его пустые руки. В правом кармане Лехиной куртки вполне мог скрываться ствол. Штука, конечно, опасная, но не волшебная – сама хозяину в руки не прыгнет. Да и взвести затвор нужно, прежде чем выстрелить. А клинок – вот он, крепко-накрепко зажат в чуть вспотевшей ладони.

– Ну? – голос подавшегося вперед Кемаля прозвучал почти требовательно.

– Ближе, – поманил его Леха скрючившимся, на манер когтя, пальцем.

– Ну? – повторил Кемаль. Он склонился к вожаку, но вооруженную руку отвел назад, чтобы ее нельзя было перехватить за запястье.

Заметив этот жест, Леха улыбнулся странной замороженной улыбкой, при которой губы растянулись в прямую розовую линию, напоминающую шрам.

– Еще ближе… Вот так… – произнес он, когда скособочившийся Кемаль приблизил к нему свою черноволосую башку, усыпанную перхотью, как головешка – пеплом. – Слушай меня, сайгак, и запоминай, потому что два раза я повторять не привык… Все мы, конечно, под богом ходим, да только он далеко, а я – вот он, рядом. Дошло до тебя, сайгак толстозадый?

Шипящие в Лехином произношении получались по-змеиному ядовитыми, а буквы «р» рокотали на манер отдаленного грома. Заподозривший неладное Кемаль хотел было отпрянуть, да не успел – его цепко ухватили за ухо хозяйские пальцы, оказавшиеся необычайно цепкими и сильными.

Вместо того чтобы нанести удар ножом, Кемаль инстинктивно дернул головой, пытаясь высвободить ее из захвата. Это было совершенно естественное, но ошибочное побуждение. Леха сгреб доверчиво подставленное ухо в кулак и сжал пальцы так, что хрящи под ними захрустели, а свободной рукой резко ударил Кемаля в висок, отбросив его от себя. Тот свалился на пол уже без ушной раковины, оставшейся в Лехином кулаке. Из-за хлынувшей крови слуховое отверстие казалось глубокой раной, но татарин был жив и находился в полном сознании, отчего испытанная им боль была совершенно непереносимой. В этот момент он ничего не видел и слышал лишь собственный голос – пронзительный, как визг покрышек резко затормозившего автомобиля.

– У-у! – голосил он, раскачиваясь на коленях в молитвенной позе. – Ё-ё!

Но аллах, как было подмечено недавно, находился в неведомых далях, а Леха – рядом. Возвышаясь над поверженным Кемалем, он держал в одной руке оторванное ухо, а в другой – снятый с предохранителя пистолет.

– Заткнись и забрось подальше свою пику, сайгак, – распорядился он. – Патрон уже в стволе, учти.

Тускло сверкнув лезвием, нож полетел в дальний угол помещения. Кемаль, прикрыв огрызок уха поднятым плечом, притих, глядя на вожака снизу вверх.

– Открой рот, – скомандовал тот.

– Зачем? – всхлипнул татарин.

– Кормить тебя буду, сайгак. С руки.

Изобразив уголками губ подобие улыбки, Леха протянул татарину его собственную ушную раковину, похожую на раздавленный вареник, сочащийся вишневым соком.

– На! – сказал он. – Прожуешь и проглотишь. Потом хлебальник мне покажешь, проверю!

– Но, Каток!..

– Хавай, я сказал! – пистолетный ствол нетерпеливо вскинулся.

«Сейчас меня стошнит», – обреченно подумала Анечка, следя за мерно двигающимися челюстями Кемаля. Она судорожно сглотнула одновременно с ним, как будто тоже перемалывала зубами неподатливые хрящи, и поразилась тому, что до сих пор не умерла от отвращения и ужаса.

– Угумк. – Глотка Кемаля просигналила о том, что с угощением покончено.

– Открой пасть, – велел Леха.

– Я проглотил, – заверил его Кемаль, даже не помышляя о том, чтобы встать с колен. – Мамой клянусь…

– Пасть!!!

– А-а-а…

При виде старательно высунутого языка, окрасившегося в малиновый цвет, Анечка отстраненно подумала, что происходящее чем-то напоминает сценку в кабинете врача. Недавно она переболела ангиной и наивно полагала тогда, что хуже этого на свете ничего быть не может. Оказалось, может, еще как может!

Ствол пистолета брезгливо оттопырил верхнюю губу Кемаля, с цокотом прошелся вдоль верхнего ряда зубов, потом неожиданно нырнул в разинутый зев и ввинтился внутрь по самую рукоятку.

– Ыгым? – встревожился Кемаль.

– Что ты сказал? – На Лехином лице возник неподдельный интерес.

– Ыгым-ыгым!

– Мычишь, как немой на паперти, – поморщился Леха. – Прощения хочешь попросить? Так проси, вместо того чтобы убогого из себя корчить!

– Ыгым-ыгым-ыгым!!!

– Ладно, прощаю тебя, сайгак. Только на хрен ты мне теперь сдался, безухий?

Прежде Анечка слышала выстрелы только по телевизору и не сразу поняла, что за глухой хлопок прозвучал в комнате. Голова Кемаля внезапно изменила форму, выплеснув наружу красный сгусток.

Анечка обязательно взвизгнула бы, если бы Лехино внимание не переключилось на нее. Опрокинувшийся на спину Кемаль еще дергался на полу и мелко сучил ногами, словно порывался куда-то идти, а Леха, не мигая, смотрел на съежившуюся пленницу, и дымящийся пистолет по-прежнему находился в его руке.

– Все кончилось, – сказал он, заметив, как дрожат ее губы. – Не бойся. Тебя здесь никто пальцем не тронет. Сейчас этого жирного ублюдка уберут, и все будет в порядке.

– С-спасибо, дядя Леша, – пролепетала Анечка.

Реакция Лехи была неожиданной и яростной:

– Какой я тебе дядя! – заорал он так, что все жилы разом вздулись на его шее. – И благодарить тебе меня не за что, дура безмозглая!

Странное дело, но вместо того чтобы испугаться, Анечка внезапно успокоилась.

– Но вы же меня спасли, правда? – напомнила она.

– Спас, ага, – буркнул Леха, хмурясь.

Прежде чем он отвернулся и вышел, Анечка успела увидеть на его лице болезненную гримасу. Как будто главаря бандитов ударили под ложечку, а он бодрился, не желая показывать свои истинные чувства.

Глава 4

На живца

1

Когда дождь усиливался, приходилось включать «дворники», но все равно происходящее снаружи казалось размытым, словно Громов и его спутница сидели не в машине, а в подводном батискафе. Если не считать попискивания, с которым елозила резина по стеклу, в салоне было совершенно тихо.

Прохожие прятались под куполами зонтов, навесами троллейбусных остановок, козырьками зданий. Некоторые пережидали ненастье в мебельном салоне, расположенном через дорогу, напротив. Их темные силуэты маячили за освещенными витринами, как тени. Это усиливало ощущение сумерек, хотя на часах Громова было только четверть второго. Ровно сорок пять минут до времени, назначенного для передачи Рае вознаграждения. Ее персональных тридцати сребреников, что по нынешнему курсу составляло сто пятьдесят тысяч долларов США.

Соблазнив Раю этим кушем, ее наверняка собирались ликвидировать, увезя куда-нибудь подальше. Наводчица свое отработала, и нянчиться с ней никто не станет. Тем более делиться. Сами бандиты за полтораста штук баксов не удавятся, но зато лишат жизни десяток таких девиц, не поморщась. Благодаря вмешательству Громова, у Раи появился шанс выжить, хотя и мизерный, почти эфемерный.

Она и сама начала догадываться об этом, судя по ее несчастному виду. Но Громов не сказал ей ни одного слова утешения. Он находился здесь не для того, чтобы выражать сочувствие особе, по милости которой его внучка оказалась в лапах бандитов. Всякая подлость имеет свою цену. Когда роешь яму другому, будь готов к тому, что тебя в ней же и похоронят. Справедливость – штука жестокая.

Сигареты, которые курил Громов, казались ему прелыми, как это случается во время болезни. Совершенно отвратительный вкус, но все же лучше абсолютной бездеятельности, сохранять которую удавалось с огромным трудом. Еще никогда ожидание в засаде не было для Громова столь тягостным. Ублюдков, требующих выкуп за Анечку, трогать пока нельзя. Это наполняло душу ощущением собственного бессилия.

Если бы в указанное место заявился только один из членов Лехиной банды, Громов нашел бы тысячу и один способ развязать ему язык любыми подручными средствами, имеющимися в его распоряжении. Правда, особой надежды на такой вариант не было, а вступать в схватку сразу с несколькими противниками Громов не имел права. Стоит одному из них улизнуть, и судьба Анечки будет предрешена. Похитители детей – нервный народ. Очутиться за решеткой с соответствующей статьей хуже смертного приговора, поэтому в случае опасности бандиты обычно избавляются от свидетелей.

Что касается понурившейся Раи, ее дальнейшая судьба волновала Громова меньше всего. Но Анечка! Трудно вообразить, каково сейчас пятилетней девочке, попавшей в такой переплет. Об этом даже не хотелось думать. И Громов, затягиваясь горьким дымом, старался целиком сосредоточиться на наблюдении за стоянкой.

Всякий раз, когда там возникала новая фигура, он внутренне напрягался, но тревога оказывалась ложной. Бандиты наверняка прибыли на условленное место заранее, однако не спешили обнаруживать себя. Скорее всего, сейчас они, как и Громов, сидели в поставленной неподалеку машине и присматривались к происходящему вокруг.

Их дальнейшие действия было нетрудно предугадать. Ровно в 14.00 один из бандитов приблизится к Раисиной «Оке», припаркованной на стоянке еще накануне. По предварительной договоренности водительская дверца была не заперта на замок – таким образом владелица решила избавить себя от личного контакта с сообщниками. Итак, кто-нибудь из бойцов Лехи Катка сделает вид, что кладет в «Оку» сверток с деньгами, после чего демонстративно покинет место событий. А дальше Раю поджидал большой сюрприз.

Придумав такой способ получения своей доли, она наивно полагала, что обезопасила себя от всякого рода неприятностей. Но за ее машиной обязательно будут следить остальные бандиты. И как только доверчивая жертва явится за приманкой, ее постараются схватить или выследить. Место слишком людное, чтобы убивать Раю на месте, хотя и такая вероятность существовала. Это уж как фишка ляжет.

В любом случае после того, как похитители обнаружат себя, Громову останется лишь сесть им на хвост и выявить их базу. Дальше – жизнь покажет. Или смерть, может быть, даже собственная. И это справедливо. Мужчине, неспособному постоять за своих близких, незачем коптить небо над головой. Такой – одна видимость человека. Ходячее недоразумение.

– Может, они и не явятся вовсе? – с надеждой спросила Рая. Хотя ей было велено помалкивать, напряженная тишина оказалась для нее слишком трудным испытанием.

– Явятся, – пообещал Громов.

– И что же, я должна добровольно совать голову в петлю?

– Почему бы и нет? Многие на твоем месте давно удавились бы.

– Спасибо на добром слове, – съязвила Рая.

– Пожалуйста, – ответил Громов, глядя прямо перед собой. – От меня и моей внучки.

Снова наступила тишина. Насупившаяся Рая достала из сумочки косметичку и занялась подкрашиванием губ. Похоже, результат ей не понравился. Раздраженно убрав помаду и зеркальце, она заявила:

– Вот что, никуда я не пойду. Леха меня убьет. Какая разница, кто это сделает: вы или он? – Не дождавшись ответа, Рая буркнула, косясь на профиль своего спутника: – Сколько можно курить? В машине уже не продохнуть от вашего дыма.

– От моего дыма, – согласился Громов. – В моей машине.

– Между прочим, я к вам в попутчицы не напрашивалась! – заметила Рая. – И потом, никотин мне вреден. Я… беременна.

– М-м? – Громову показалось, что он ослышался.

– Я уже на втором месяце! – Это было произнесено не только с вызовом, но и с упреком. Как будто к Раиной беременности были причастны все мужчины без исключения.

Выбросив недокуренную сигарету, Громов занялся проветриванием салона. Лишь когда с этим было покончено, он повернулся к соседке и проворчал:

– Вот что, мать-одиночка, слушай меня внимательно. Когда подойдешь к «Оке», внутрь не садись, дверцу не открывай. Немного постой на месте, будто что-то вспоминаешь, а потом разворачивайся и иди быстрым шагом в магазин. – Громов кивнул в сторону мебельного салона. – Там тебя никто не тронет, слишком людно.

– А потом? – поинтересовалась Рая. – Как я буду выбираться оттуда? Прикажете мне поселиться в каком-нибудь шкафу или под кроватью? – Она возмущенно фыркнула.

Громов пожал плечами:

– В принципе это твое дело. Но лучше обратись к охранникам и пожалуйся, что тебя преследует сексуальный маньяк, это должно сработать. – Он помолчал. – Некоторые также специально затевают скандалы, чтобы привлечь к себе внимание или угодить в милицию. Еще можно изобразить сердечный приступ, чтобы вызвали «Скорую».

– Может, лучше пожарных? – предположила Рая с невинным видом.

Покосившись на нее, Громов хмыкнул:

– Как знаешь. У тебя будет самый широкий простор для фантазии. Короче, выкручивайся сама. А я тебе ничем помочь не смогу. – Сдвинув брови, Громов добавил: – И не хочу.

Когда он подсказал Рае выход, с его сердца словно свалился камень. Ведь не было никакой необходимости в том, чтобы жертвовать девушкой. Будет вполне достаточно, если бандиты обнаружат себя, двинувшись за ней следом. Главное, вычислить их машину. А если Рае посчастливится улизнуть – что ж, так тому и быть. Возможно, отсиживаясь у себя на квартире, она сделает какие-то полезные выводы.

Страх – лучший советчик для тех, кто лишен совести.

2

Про беременность Рая брякнула по привычке. Она всегда прибегала к этой уловке, когда хотела разжалобить мужчин. В действительности ее предохраняла от подобных казусов позолоченная спираль, от которой Рая не собиралась отказываться в обозримом будущем. Ведь далеко не каждого мужчину убедишь воспользоваться презервативом. Жизнь – не реклама безопасного секса. Тут каждый сам за себя.

Уголком глаза Рая осторожно посмотрела на обращенный к ней профиль Громова. В иной ситуации знакомство с этим человеком могло оказаться очень и очень приятным. Пять-шесть гарантированных оргазмов за ночь, не меньше – в оценке потенциальных партнеров Рая никогда не допускала ошибок. У мужчин, которые годятся не только для того, чтобы по-быстрому приналечь на женщину, особый взгляд, особое выражение лица. И они излучают совершенно неповторимую ауру. Таких не спутаешь с озабоченными попрыгунчиками, способными лишь болтать языком.

С некоторым изумлением отметив, что ее соски затвердевают в чашечках бюстгальтера, Рая бросила в пространство перед собой:

– Прохладно. Вы не могли бы включить обогреватель?

– Нет, – отрезал Громов. – Машина с работающим двигателем привлекает к себе внимание.

– Но еще только без пятнадцати два! – закапризничала Рая. – Я тут околею совсем!

– Тут – не околеешь.

– Это черный юмор такой?

– Это констатация факта. – Повертев в пальцах сигаретную пачку, Громов спрятал ее в карман и предложил: – Пока суд да дело, расскажи-ка мне поподробнее о своем друге детства. Хочу знать, что представляет собой этот Леха Каток.

– Ничего особенного. – Рая передернула плечами. – Парень как парень. Таких сейчас много.

– Слишком много, – поправил ее Громов. – Но меня интересует конкретно Леонид Бреславцев.

– Ну, вообще-то я его не очень хорошо знаю. Хотя он был моим одноклассником и отдалась я ему еще в школе, на матах в спортивном зале. – Рая покосилась на спутника, пытаясь определить его реакцию на свое сообщение. – Я училась тогда в седьмом классе, – добавила она.

– Да? – вежливо удивился Громов. – Надеюсь, это не отрицательно отразилось на твоей успеваемости?

– Очень даже положительно! – парировала Рая. Приятная истома в ее груди сменилась глухим раздражением. Она не привыкла к тому, чтобы мужчины оставались равнодушными к ее россказням о потере невинности. Обычно подобные истории вызывали у них самый живой интерес, особенно у тех, кому за тридцать. – Между прочим, – сердито сказала она, – Леша был у меня не первым.

– Прибереги эти светлые воспоминания для своих внуков, если они когда-нибудь у тебя будут, – посоветовал Громов. – А я хочу услышать о Бреславцеве информацию другого рода. Что он за человек? Как ведет себя в нестандартных ситуациях? Чем выделяется среди себе подобных?

Его взгляд, устремленный на собеседницу, светился холодным любопытством. Столкнувшись с ним, было легко представить себя изучаемым насекомым или даже лягушкой. Рая спрятала озябшие руки в карманы пальто.

– Ну, Леха всегда считался самым отчаянным в школе, – заговорила она, насупившись. – Его даже старшеклассники обходили стороной, а когда он перешел в десятый, то и взрослые мужчины. Я однажды видела, как он дерется один против троих. – Рая оживилась. – Его сбивают с ног, а он встает… Опять сбивают, а он снова встает. Те трое в конце концов удрали. – Она победоносно усмехнулась. – Но Леха разыскал их и расправился с ними поодиночке. Через месяц был выпускной вечер, но он на нем не появился, потому что лежал в травматологии. Ему, оказывается, сломали три ребра и повредили основание черепа.

– А потом? – спросил Громов.

– А потом кости срослись, – ехидно ответила Рая.

– И чем занялся Бреславцев, когда у него срослись кости? – В голосе Громова не проскользнуло ни единой раздраженной нотки.

– Он надолго исчез, и я даже не сразу узнала его при встрече. Леша изменился, очень.

– Давно он бандитствует?

– Откуда мне знать? У нас давно не те отношения, чтобы откровенничать друг с другом.

– Неужели? – усмехнулся Громов.

Рая вспомнила, по какому поводу оказалась в его машине, вспомнила, как грубо обращался с ней этот человек, устроив ей форменный допрос, и надулась, показывая всем своим видом, что ее оскорбляют подобные намеки.

– Между прочим, я извинилась.

– Похвально, – сказал Громов, скользя взглядом по автостоянке. – И очень удобно. Совершаешь преступление, а потом говоришь: «Я больше не буду», после чего продолжаешь жить как ни в чем не бывало.

– Я же вам помогаю, – напомнила Рая.

– В первую очередь ты спасаешь собственную шкуру! – Это было правдой, а потому выслушивать ее было особенно обидно.

– У вас невозможный характер!

– У меня внучка, которой всего пять лет. – Скулы Громова окаменели. – На всей земле не найдется столько людей, чтобы они могли заменить мне Анечку. Если с ней что-нибудь случится…

Он не договорил, а просто смерил Раю таким взглядом, что ей срочно захотелось сменить позу. Трудно сидеть вольготно, забросив ногу на ногу, если на тебя смотрят, как на муху, прежде чем ее прихлопнуть. А вспомнив о том, что ей скоро предстоит спасаться бегством от Лехи или его дружков, Рая скисла окончательно. Все еще только начиналось, и угадать, чем это закончится, было невозможно.

Наверное, ее чувства отразились на лице слишком явно.

– Ладно, не вешай нос, – буркнул Громов. – Если не наделаешь новых глупостей, будешь жить долго и счастливо.

– Ага, – откликнулась Рая. Она подумала про себя, что для этого нужно иметь человека, которому ты дороже всех на свете. У незнакомой ей Анечки такой человек был. У Раи имелся лишь неутомимый любовник Дэн с иностранным гражданством, и этого ей вдруг показалось мало. Впервые в жизни ей пришло на ум, что мужчин следует оценивать не только по толщине их бумажника и длине полового члена.

– Смотри внимательно! – окликнул ее Громов. – Это не Леха?

– Где? – вздрогнула Рая от неожиданности.

– Слева от нас. Парень в куртке с меховым воротником, видишь? Дерганый весь такой, а физиономия – как будто чихать собрался.

– Нет, это не он. Леха пониже, худощавый, и волосы у него светлые.

– Значит, это один из его приспешников.

– С чего вы взяли?

– Он уже в третий раз прогуливается по стоянке. К «Оке» присматривается. – Громов нахмурился. – Интересно, где остальные?

– Остальные? – встревожилась Рая.

– А как же! Сидят сейчас в машине где-нибудь поблизости, за обстановкой наблюдают.

Парень, привлекший внимание Громова, остановился в нескольких шагах от «Оки» и занялся прикуриванием сигареты, хотя сверху продолжал моросить дождь. Пряча огонек зажигалки в ладонях, он бросал внимательные взгляды по сторонам, а затем вновь двинулся в обход стоянки. Только теперь Рая заметила, что парень держит под мышкой бумажный сверток размером с том энциклопедии.

В горле у нее сделалось сухо. Получается, Леха все-таки действительно решил передать ей деньги. Россказни Громова оказались полной чушью. Он просто запугал Раю, чтобы заставить ее действовать по его указке. Мент? Похоже. Но в данный момент Раю больше всего интересовал сверток. Неужели в нем хранятся сто пятьдесят тысяч долларов? Уж не на них ли зарится этот Громов, которого она видит впервые в жизни?

А что, решила Рая после секундного размышления. Скорее всего, так оно и есть. Она как последняя дура побежит в мебельный салон и начнет изображать там припадочную, а Громов преспокойно заберется в ее машину, заберет денежки, и тю-тю, поминай как звали. Фамилия наверняка не настоящая. Фотография девочки в бумажнике – для отвода глаз. Хорошо, что удалось вовремя раскусить этого проходимца! Рая незаметно перевела дух.

Тем временем парень, поравнявшись с «Окой» в очередной раз, открыл водительскую дверцу, зыркнул по сторонам и наклонился, скрывшись за корпусом машины.

– Не вздумай тоже туда заглядывать, – предупредил Громов. – Просто покажись рядом, чтобы тебя заметили, а потом уноси ноги.

– Конечно, – сказала Рая упавшим голосом. – Я так и сделаю.

– Не беги, но иди быстро, – продолжал Громов свой инструктаж. – Будут окликать, не оглядывайся. Твоя – задача добраться до магазина.

– Ага.

Сунув руку в сумку, Рая машинально ощупала косметичку, в которой хранился ключ зажигания. От громовской «семерки» до «Оки» было метров двадцать пять. Вполне достаточно времени, чтобы завести машину и рвануть со стоянки. Открыв кошелек, Рая достала оттуда пару сотенных купюр и переложила их в карман пальто, намереваясь сунуть их мужику на выезде. Времени на тары-бары у нее не будет.

Парень в куртке с меховым воротником распрямился над крышей «Оки», обвел стоящие вокруг машины цепким взглядом и пошел прочь, грузно перепрыгивая лужи. Свертка при нем уже не было.

– Ничего не перепутаешь? – спросил Громов, тронув Раю за плечо. В его серых глазах отражалось что-то, похожее на участие.

«Артист! – сердито подумала Рая. – Мэл Гибсон в роли заботливого папочки!»

Высвободив плечо, она решительно тряхнула волосами:

– Все будет в порядке!

– Сунешься в машину – погибнешь, – предупредил Громов.

– Что я, полная дура, по-вашему? – У Раи вырвался нервный смешок.

– Тогда иди.

– Чао-какао!

Громов ободряюще кивнул ей и сунул в рот сигарету. Окинув его прощальным взглядом, Рая выбралась наружу и, сутулясь под моросящим дождем, направилась к своей «Оке». Связка ключей была предусмотрительно зажата в ее влажном кулаке.

3

Пуская дым через приспущенное стекло, Громов следил за удаляющейся фигуркой в бордовом пальто, напоминающем покроем кавалерийскую шинель. Странный выбор для молодой особы, ноги которой не отличаются кривизной. И слишком решительная походка для девушки, которой предстоит столкнуться с бандитами.

– Черт, – пробормотал он, подавшись вперед. – Что ты задумала, дурочка?

Первым импульсом было окликнуть Раю, а еще лучше – догнать ее и хорошенько встряхнуть, чтобы заставить одуматься. Но вместо этого Громов откинулся на спинку сиденья и стиснул зубы. Он не имел права себя обнаруживать. В этом случае его замысел терял всякий смысл.

Рая остановилась возле «Оки» и по-птичьи повертела головой, высматривая возможную опасность. Громов тоже удвоил внимание, чтобы не пропустить ни одной детали. Уход бандитского посланника не усыпил его бдительность. Остальные таились где-то поблизости, наблюдая за дальнейшими действиями наводчицы. Если только она направится к мебельному салону, за ней обязательно пойдут. Тогда можно будет запомнить и лица Лехиных братков, и номер их автомобиля. Лишь бы Рая не отважилась на самодеятельность.

В том, что оставленный сверток начинен взрывчаткой, Громов даже не сомневался. Очень может быть, что парень возился в салоне «Оки» так долго потому, что мастерил растяжку. Стоит Рае потянуть на себя дверцу, и ее не станет. Неужели она отважится на подобную глупость? Он ведь ее предупреждал…

– Уходи! – прошептал Громов. – Убирайся оттуда, идиотка!

Разумеется, Рая его не услышала. Повесив сумку на плечо, она открыла машину, поставила одну ногу внутрь.

В этот момент и грохнуло.

Огненный шар встряхнул автомобильчик как жестянку, разметав обломки по стоянке. Очевидцы замерли в тех позах, в которых их застиг взрыв. Мужчина с бутылкой минералки зачарованно следил за кувыркающейся над его головой дверцей, и вода лилась из его разинутого рта. Заголосили на все голоса сработавшие противоугонные сирены. Кричал мойщик машин, заброшенный ударной волной на крышу джипа. Ему пронзительно вторила женщина с дымящимися волосами. Ее лицо, иссеченное раскрошившимися стеклами очков, стремительно окрашивалось в красное.

А от Раи вообще мало что осталось. Лишь тлеющие клочья пальто валялись на мокром асфальте, на соседних автомобилях, на газоне с жухлой травой.

Громов сглотнул, чтобы избавиться от воздушной пробки в ушах, и в этот момент рвануло вторично – воспламенилось горючее в бензобаке одной из машин. Выброшенный наружу водитель принялся кататься по земле, пытаясь погасить горящую одежду. Теперь закричали почти все, кто находился рядом. Застывшие человеческие фигуры задвигались вновь, порывисто, нелепо, как при ускоренных съемках.

На площадке и вокруг нее началось настоящее столпотворение. Взвыли двигатели автомобилей, которые одновременно рванули в разные стороны, спеша покинуть опасное место. Бросились врассыпную пешеходы. Женщина в разбитых очках сослепу налетела на едущую наперерез иномарку, перекатилась через ее капот и как ни в чем не бывало побежала дальше, продолжая вопить на одной высокой ноте:

– Уби-и-или! Уби-и-или!

Она-то как раз была жива. Но люди расступались перед ней, и на лицах их был написан мистический ужас.

Автомобильные клаксоны рявкали, ныли, а один из них даже выводил начальные такты «Yesterday», что усиливало ощущение абсурдности происходящего. У доброй половины тронувшихся с места машин стекла были тонированы – не разглядеть, кто сидит внутри. Понимая, что его планы рушатся, Громов выскочил наружу. Его едва не сбила «Хонда», за рулем которой сидел водитель с белым, как у мертвеца, лицом. Следующая машина обдала его фонтаном грязной воды из-под колес. Остальные хаотично выруливали куда попало и как попало, тяжело переваливая через бордюры, сметая барьеры, царапая друг о друга лаковые бока.

Какая тут слежка, к чертям собачьим! Сунув в зубы сигарету, Громов закурил, разглядывая эпицентр взрыва. На опустевшей площадке полыхали два почерневших автомобильных остова с выбитыми окнами. Вокруг стремительно разрасталась толпа зевак.

– Во, звери чечены дают! – возбужденно прокомментировал происходящее мужчина рядом с Громовым. – Прямо Нью-Йорк какой-то, мать его так!

Это был тот самый погорелец, на машину которого перекинулось пламя от «Оки». Избавившись от горящей одежды, он остался в трусах и майке, но, похоже, не испытывал ни стеснения, ни холода. Из его ушей струилась кровь.

– Это работа наших дорогих соотечественников, – сказал ему Громов. – Чеченцам до них далеко.

– Что? – забеспокоился мужчина. – Не слышу!

Он еще не знал, что у него повреждены барабанные перепонки.

– Не важно.

Махнув рукой, Громов вернулся в свою «семерку» и включил зажигание. До предполагаемого звонка похитителей оставалось менее восьми часов, а он понятия не имел, как будет действовать дальше.

Глава 5

Вольная борьба с организованной преступностью

1

Фролов, начальник оперативного отдела Регионального управления по борьбе с организованной преступностью, тянул в весе ровно на девяносто два килограмма. Его зам, подполковник Ивасюк, – на четыре килограмма меньше. Для того чтобы уравняться с ними, потребовалось бы целых три младших оперативных сотрудника комплекции Костечкина, но такой Костечкин имелся в единственном экземпляре, и ему было тяжко.

Утром Фролов поручил ему подготовить доклад об успехах рубоповцев Курганской области, изъявших за отчетный период столько-то единиц огнестрельного оружия, задержавших столько-то членов вооруженных группировок, и так далее и тому подобное. С каждым годом эти цифры увеличивались. Фролов почему-то полагал, что это свидетельствует о снижении уровня организованной преступности. Андрей Костечкин придерживался прямо противоположной точки зрения, но держал ее при себе, потому что за вольнодумство девяностодвухкилограммовый начальник запросто мог размазать его по стенке. Поговаривали, что в трезвом состоянии Фролов мужик очень даже неплохой, хотя Костечкину об этом было трудно судить. За полгода службы в управлении он часто сталкивался с начальником, однако абсолютно трезвым не видел его ни разу. Так что отнекиваться от написания доклада он не посмел и теперь маялся над листами бумаги, которые предстояло заполнить грамотно построенными предложениями.

«Проявляя профессиональные навыки и личное мужество, – писал Костечкин, – сотрудники оперативного отдела регионального управления ведут упорную борьбу с многочисленными группировками города, представляющими угрозу для мирных граждан».

Впившись зубами в колпачок ручки, Костечкин вздохнул. Упорная борьба продолжалась слишком долго, чтобы верить в ее благополучный исход. Великую Отечественную выиграли за четыре года, а с организованной преступностью боролись с самого начала перестройки, и конца краю этому видно не было. Никто не хотел побеждать. Милиция нуждалась в бандитах, те – в милиции. Какой-то круговорот воды в природе. И толочь эту воду в ступе должны были рядовые сотрудники РУБОПа. Такие, как Костечкин.

Он снова вздохнул и принялся записывать очередную фразу, пришедшую ему на ум. Что-то про профилактику правонарушений, которая не менее важна, чем уголовное наказание.

В кабинете было пусто и тихо. Несмотря на вечно открытые форточки, пахло затхлым табаком и потом. Во второй половине дня большинство оперов разъехались кто куда – на встречи с осведомителями, в пивные, по бабам. Двух оставшихся сотрудников отправили на проспект Толстого – там произошел подрыв автомобиля, имелись убитые и раненые. Один лишь Костечкин сидел на месте. Сидел и выдавливал из себя казенные фразы, одна обтекаемее другой. Никакого вдохновения он не испытывал. Это ведь не Болдинская осень была, а самая обыкновенная, с насморками, слякотью и вечно грязной обувью. Проза жизни.

Осмелевшие тараканы шастали по покинутым столам, один раз из-под плинтуса высунула мордочку мышь. Костечкину было так тоскливо и одиноко, что он бросил ей кусочек колбасы, но мышь угощением побрезговала, исчезла из виду.

«Офицерский состав оперативного отдела, – написал Костечкин, – неустанно повышает свой профессиональный уровень, чтобы сделать свою работу более эффективной».

Честно говоря, лично он пошел в милицию вовсе не для того, чтобы повышать свой профессиональный уровень. Просто когда-то, много лет назад, у Костечкина имелась старшая сестра. Она бы и сейчас у него была, если бы не вышла замуж за богатого кооператора.

Однажды в дом кооператора ворвались рэкетиры и, как водится, стали требовать у него деньги. Следствие потом установило, что преступники были лицами кавказской национальности, к тому же до одури обкуренными анашой. Для начала они отрезали кооператору все пальцы на правой руке. Костечкин даже видел садовые ножницы, которыми это было проделано, – новенькие, блестящие, с пластмассовыми оранжевыми накладками на рукоятках. Они были приобщены к делу в качестве вещественного доказательства. А еще там фигурировало опасное лезвие английской фирмы «Уилкинсон» – им срезали кооператору верхние веки, чтобы он не закрывал глаза, когда насиловали его жену, в девичестве Костечкину. Потом обоих убили, но прежде запихнули им в ушные каналы горящие сигареты.

Костечкин заставил себя присутствовать на опознании тел только потому, что рассчитывал на скорую поимку преступников. Их действительно задержали. А через неделю без всякой шумихи отпустили за отсутствием улик. Следователь, не глядя Костечкину в глаза, пробормотал, что мерой пресечения для подозреваемых избрана подписка о невыезде. Они, само собой, такую подписку дали, но больше их в Курганске никто не видел. А Костечкин бросил институт и поступил в милицейское училище. Тогда он верил, что убийцам, садистам и насильникам станет от этого худо. Теперь сидел в пустом кабинете и писал никому не нужный доклад, каждый абзац которого был фальшивым, как семирублевая купюра.

И все равно работа была бы доведена до конца, если бы не звонок замначальника. Костечкин с горем пополам уже закончил пятую страницу доклада и взялся за шестую. Тут-то подполковник его к себе в кабинет и выдернул. Тот самый Ивасюк, живой вес которого составлял восемьдесят восемь кг. Такой насядет – не слезет, пока не заездит до полусмерти.

– Есть дельце, – прогудел он, ставя пустой стакан почему-то не на поднос, возле графина с водой, а в сейф. – Был звонок от анонима, он говорит, что располагает важными сведениями о группировке Лехи Катка. Надо бы с ним перекалякать.

– Пусть приезжает, – пожал плечами Костечкин. – Я могу встретить его внизу.

– Ты дурак, лейтенант, или прикидываешься, в натуре? – мрачно поинтересовался Ивасюк. – Сказано же тебе: гражданин пожелал остаться неизвестным. Это что значит?

– Что?

– Это значит, что в нашу контору он соваться не хочет, чтобы не светиться. Предложил встретиться на нейтральной территории.

– Ясно, – кивнул Костечкин. – Где и когда? Завтра с утра я все равно еду в прокуратуру, так что могу…

– Не завтра, а сегодня! – рявкнул Ивасюк. Лехой Катком занимался он лично как по долгу службы, так и по велению души. Всякий раз, когда удавалось развалить очередное дело, возбужденное против молодого отморозка, подполковник получал щедрую премию. Оперативные сведения оплачивались по более низкой таксе, но и эти деньги на дороге не валялись. – Ступай, лейтенант, – поторопил Ивасюк подчиненного. – Стрелка-то уже забита. Негоже нам, ментам, опаздывать. Мы ж не фуфлогоны какие-нибудь.

– Но Фролов поручил мне написать доклад к завтрашнему утру, – напомнил несчастный Костечкин, у которого не было зонта и протекали туфли.

– У тебя впереди целая ночь. Справишься.

– Вы же знаете, что я живу в общаге. У нас по ночам не поработаешь. Такой дым коромыслом стоит, что…

Ивасюк, подобно гигантскому хамелеону, сменил бледно-розовую окраску на багровую.

– Речь идет о самой опасной банде города, а ты тут кочевряжишься! – заорал он. – Живо мотай на площадь Свободы и жди под памятником с газетой в руке. К тебе подойдут.

– У меня нет газеты! – заявил Костечкин, выпятив подбородок. Это был самый вызывающий демарш, который он мог себе позволить в стенах управления.

– Эх, нищета, нищета… Держи! – Ивасюк достал из стола газету и швырнул ее подчиненному.

Это была «Ночная жизнь» с голой девкой на развороте. Костечкин посмотрел на нее и мрачно подумал, что этой бляди живется в России в сто раз лучше и сытнее, чем ему, защитнику правопорядка.

– Разрешите идти? – спросил он.

– Вали! – отмахнулся Ивасюк, нетерпеливо поглядывая на сейф. – По возвращении заглянешь ко мне, доложишься.

Это означало, что придется переться обратно через весь город только для того, чтобы удовлетворить любопытство начальства.

– Есть! – вяло откликнулся Костечкин и, неуклюже развернувшись на каблуках, поплелся к выходу.

2

Вечерело. Водители включали фары и увеличивали громкость своих магнитофонов и приемников. Половина динамиков выдавала что-то отечественное, залихватское. Остальные гнали децибелы иностранной попсы. Но внутри проносящихся мимо иномарок ухало на совершенно одинаковый манер: умпа-умпа-умпа. Каждая третья машина содрогалась от этого навязчивого ритма. Присутствие в них человеческих существ обозначалось лишь сигаретными огоньками.

Захлопнув дверцу «Жигулей», Громов пересек площадь Свободы и направился к памятнику, установленному в центре. Скульптурная группа изображала мускулистого рабочего с молотом и революционного солдата с винтовкой, штык которой регулярно обламывали неизвестные вандалы. Памятник возвели в честь стачки 1917 года. В народе ему дали ласковое название «Двое третьего ждут».

У его подножия торчал щуплый паренек лет двадцати четырех. Как и было условлено, он держал свернутую в трубочку газету. Раскисшая от дождя, она уныло обвисла в его руке. Это мешало рубоповцу выглядеть таким бравым, каким он хотел казаться.

– Привет, – сказал Громов, поравнявшись с ним.

– Здорово, коли не шутишь, – солидно откликнулся молоденький опер и шмыгнул носом.

Прежде чем назначить эту встречу, Громов всерьез обдумывал другой, более надежный, но и более рискованный вариант разжиться информацией о Лехе Бреславцеве. Перехватить на входе в РУБОП любого гражданина, вызванного на собеседование, выманить или отобрать у него повестку и проникнуть в управление вместо него. Любой тамошний сотрудник обладал исчерпывающими сведениями о группировке Катка и ее местонахождении. Громов сумел бы раздобыть необходимую информацию, в этом не было никакого сомнения. Но что делать с допрошенным рубоповцем после? Единственный напрашивающийся ответ не устраивал Громова, и он, поразмыслив, решил действовать иначе. Переговоры с оперативником на нейтральной территории облегчали расставание с ним без лишних эксцессов. Правда, на встречу мог явиться какой-нибудь желторотый новичок, плохо разбирающийся в криминогенной ситуации. И внешний вид щуплого милиционера настроил Громова на весьма скептический лад.

– С кем имею честь? – спросил он.

– Лейтенант Костечкин, сотрудник оперативного отдела. Начальство сказало, что ты обладаешь какой-то важной информацией.

– Что-то в этом роде, – согласился Громов.

– А кто ты такой будешь?

– Называй меня Олегом.

– Отчество имеется? – вопрос был пронизан специфическим милицейским любопытством.

Громов покачал головой.

– Обойдемся без отчества. Ты ведь все равно со мной на «ты», лейтенант.

Костечкин оказался парнем покладистым.

– Ладно, – сказал он, – пусть будет так. Выкладывай, Олег, что ты там надыбал?

– Ну не здесь же? – усмехнулся Громов. – Мы с тобой не на гармошке собрались играть, у прохожих на виду.

– Конспирируешься? – в простуженном голосе Костечкина прорезалась ирония.

– По мере сил и возможностей. Идем ко мне в машину.

– Идем, – обрадовался промокший Костечкин.

Приблизившись к «семерке», он, не скрывая подозрений, обошел ее вокруг, проверяя, не прячется ли кто в салоне, а потом строго спросил:

– Почему тачка без номеров?

Громов поморщился:

– К чему эти глупые вопросы, лейтенант? Полезай внутрь, пошепчемся на более интересные темы.

Нескольких минут общения хватило Громову, чтобы составить для себя психологический портрет собеседника. Несмотря на несолидный возраст и почти мальчишескую внешность, парень принадлежал к числу тех людей, у которых есть некий стержень, не позволяющий гнуть их, как заблагорассудится. На испуг Костечкина не очень-то возьмешь. Правда, окажись перед Громовым настоящий враг, а не этот молоденький милиционер, он все равно сумел бы сломать его, но в данном случае крайние меры исключались. К Костечкину следовало искать иной подход, гуманный, не представляющий угрозы для здоровья. И первое, что сказал Громов, когда они уселись в машину плечом к плечу, это:

– У меня к тебе просьба, лейтенант. Не хватайся за табельное оружие, даже если тебе не понравится то, что ты от меня услышишь. Договорились?

– Там видно будет, – ответил Костечкин. Его куртка была предусмотрительно расстегнута на груди.

– Чтобы запустить руку за пазуху и достать пистолет из наплечной кобуры, тебе потребуется не менее трех секунд, – заговорил Громов, глядя в окно перед собой. – Плюс время на взведение курка и на снятие оружия с предохранителя. Это уже в два раза больше. – Он помолчал, давая оперативнику обдумать услышанное, а потом добавил: – Я уж не говорю о том, что не так просто направить ствол на человека, который расположился к тебе вплотную. Тесновато тут для стрельбы, не находишь?

– Вот что, гражданин, угрожать мне бесполезно. Вам от этого, вместо пользы, один сплошной вред может быть, предупреждаю! – На протяжении всей этой тирады Костечкин ни разу не позволил себе шмыгнуть носом, и теперь его кончик влажно блестел в полумраке салона.

– Мы ведь, кажется, договаривались, что ты будешь звать меня Олегом, – напомнил Громов примирительным тоном.

– А ты меня не пугай! – Восклицание, преисполненное обидчивых ноток, прозвучало очень по-детски.

– Никто тебя не пугает, лейтенант, что ты! Это была лишь констатация факта. Урок на будущее, если хочешь.

– Я и без тебя ученый! – отрезал Костечкин. – Выкладывай, что там у тебя, и давай разбегаться. Мне еще в управление возвращаться. Своим ходом, между прочим.

– Я подброшу, – пообещал Громов.

– Разберемся. Говори.

Снаружи сгущался мрак. Стоило Громову представить себе, каково сейчас Анечке, которая всегда панически боялась темноты, и желание миндальничать с милиционером пропало. В конце концов, это он и ему подобные довели страну до того, что законопослушные граждане превратились для уголовного мира в беззащитных овец. Нельзя только воровать по мелочам да убивать собутыльников по пьяни. Все остальное дозволено. Преступники, о которых милиция знает всю подноготную, творят что хотят: взрывают машины среди бела дня, отстреливают неугодных им людей, похищают маленьких девочек. А управу на бандитов имеют исключительно сами бандиты. Милиция лишь облагает их данью, служа им своеобразной «крышей». Заказное убийство имеет одну цену, а его нераскрытие – другую. Но суть одна: подмена закона уголовными понятиями.

– Слушай меня внимательно, лейтенант, – отчеканил Громов. – В действительности я пришел, чтобы получить информацию, а не сообщить ее тебе. Она нужна мне позарез, так что отмалчиваться не советую. В беду попала маленькая девочка пяти лет. Ради нее я готов на все. – Пристально глядя на рубоповца, Громов повторил: – Абсолютно на все. Понимаешь меня, лейтенант?

– Ты что же, допрашивать меня собираешься? – улыбка у Костечкина получилась кривоватой.

– Не хотелось бы. Я надеюсь, что ты войдешь в мое положение и поговоришь со мной на добровольных началах.

– Это шутка такая?

– Какие могут быть шутки? – Громов пожал плечами. – Знаешь, у меня богатый опыт в проведении допросов, лейтенант. Например, я мог бы схватить тебя за горло и перекрыть тебе кислород. – Он продолжал смотреть на Костечкина, готовясь отреагировать на его малейшее движение. – Человеческий мозг работает на кислороде, как вот эта колымага, – хлопок ладони по приборной панели, – на бензине. При умелом подходе семи-восьми сеансов вполне достаточно, чтобы превратить оппонента в полного идиота, пускающего слюни и выбалтывающего любые, самые сокровенные тайны. – Громов придержал встрепенувшегося Костечкина за плечо. – Но я не хочу, чтобы ты стал идиотом, лейтенант. Ты парень смышленый, сообразительный, вот и оставайся таким. Я надеюсь, что ты войдешь в мое положение и поможешь мне просто так, без нажима.

Некоторое время Костечкин сидел молча, и было непонятно: то ли он оценивает услышанное, то ли прикидывает свои шансы одержать победу в рукопашной. Наконец, сосредоточенно пошмыгав носом, он спросил:

– А с официальным заявлением обратиться в органы не желаешь?

– Не желаю, – подтвердил Громов. – Органы, они есть органы. Пока переварят, пока разродятся…

– Ну, в общем, тут ты прав, – неохотно признал Костечкин.

– А я не имею права на ошибку. Девочка, о которой я упомянул, моя внучка. Она похищена. За нее требует выкуп бригада Лехи Катка. Но полутора миллионов долларов, о которых идет речь, никто из моих близких никогда в глаза не видел. Такая вот ситуация, лейтенант. – Громов неожиданно для себя перешел на просительный тон: – Помоги, а?

– Что ты собираешься предпринять? – поинтересовался Костечкин. Выражение его лица было мрачным, как на поминках. Лоб прорезали морщины, которые раньше были незаметными.

Громов немного расслабился. Стало ясно, что рубоповец не собирается состязаться с ним в силе и быстроте реакции. Похоже, поведанная история напомнила ему что-то свое, сокровенное. И в глазах Костечкина читались не только понимание и сочувствие, но и затаенная боль.

Отметив это, Громов ответил на заданный вопрос так:

– Для начала я хочу узнать, сколько человек в банде этого самого Лехи Катка, где у них лежка, как до них лучше добраться. У вас ведь имеются оперативные сведения такого рода?

– Имеются. Да только тебе они вряд ли помогут, Олег.

– Помогут, – оживился Громов.

– Каток не по понятиям живет, – медленно произнес Костечкин. – Отморозок полнейший. А потому врагов у него, как блох на поганой собаке. Каждый его замочить рад. Бережется, ублюдок. С оглядкой ходит, вполглаза спит. Такие вот дела.

– Где я могу его найти? – упрямо спросил Громов.

– Я сам тебе покажу, – неожиданно заявил Костечкин. – Заводи мотор.

– Рехнулся, лейтенант?

– Наверное. Да только это не важно. У меня давно к бандюкам свой счет имеется. Особый…

Желваки на скулах рубоповца сделались твердыми, как сливовые косточки за щеками. Громов хотел было попытатся его переубедить, а потом молча кивнул и включил зажигание автомобиля.

Есть мужчины, которые не отступают от принятого решения. Даже если у них цыплячья шея и мокрый нос.

3

Громов был вооружен необычным пистолетом, можно сказать, уникальным.

В конце 80-х годов прошлого века командование спецподразделений сухопутных войск США приняло решение о создании специального «наступательного личного оружия» для применения его в ближнем бою, с дистанции двадцать пять – тридцать метров.

Заказ выполнила западногерманская фирма «Хеклер энд Кох», назвав свою модель «Universal-Selbstlade Pistole». Этот «универсал» был предусмотрительно подогнан под самые ходовые на международном оружейном рынке патроны 9x19 мм для систем «парабеллум» и «смит-вессон». Причем немцы изготовили два варианта пистолета – коммерческий и служебный.

Громову посчастливилось обзавестись служебным «универсалом», значительно более совершенным. Причем самой новой его моделью, сорок пятого калибра. В переводе на русский это означало, что пистолет стреляет одиннадцатимиллиметровыми патронами, которых, кстати, у Громова с прошлых времен осталось навалом.

Минувшим летом он не только уволился из спецподразделения ФСБ, но также лишился любимого револьвера «смит-вессон» и долго не мог привыкнуть к своему новому статусу совершенно штатского и абсолютно безоружного человека.

Нельзя сказать, что Громов ушел в отставку обеспеченным человеком, нет. Что-то около девятисот долларов у него осталось от лучших времен. Супруга, прознав об этой сумме, принялась мечтать вслух о совместном отдыхе в Анталии. Громов терпел две недели, а потом сорвался – кажется, когда увидел купленные для него сандалии и шорты, в которых он не рискнул бы появиться даже на дачном участке. Многие мужики на его месте отправились бы лечить нервную систему в кабак или к любовнице. Громов поехал на автомобильный рынок и, обратившись к нужному человеку, обзавелся «универсалом». Супруга после того случая перебралась жить к сестре, но, поразмыслив, Громов пришел к выводу, что эту потерю он переживет. Положа руку на сердце, он был вынужден признать, что без оружия ему жилось куда тоскливее, чем без дражайшей половины.

Приобретение стоило выложенных за него шести сотен. «Универсал» был оснащен десятизарядным магазином, на задней стенке которого имелись отверстия с цифрами, подсчитывающими оставшиеся выстрелы. Вести прицельную стрельбу из этого чудо-пистолета можно было даже в потемках благодаря тритиевому источнику, встроенному в мушку. В умелых руках «универсал» допускал самое минимальное рассеивание пуль – всего пять сантиметров на двадцать пять метров. Тренируясь, Громов постоянно улучшал этот показатель и как-то под настроение расплющил друг о друга целых три, посланных одна в одну, пули.

Относительно короткий, приятно увесистый (почти два кило) «универсал» зарекомендовал себя идеальным оружием. В отличие от большинства стандартных пистолетов, он весь, до мельчайшего винтика, был покрыт антикоррозийным покрытием, придававшим ему неповторимый матово-черный оттенок.

В настоящий момент это чудо техники хранилось в левом внутреннем кармане Громова, согревая его сердце. Трудно представить, как он стал бы выкручиваться сейчас, не вооружись заблаговременно. Не зря древние говорили: «Хочешь мира, готовься к войне».

Война… Сколько помнил себя Громов, столько она продолжалась: в мире, в стране, в любой точке, куда забрасывала его судьба, днем и ночью. И то обстоятельство, что порой выстрелы затихали, ничего не меняло на планете под названием Земля. Невооруженный человек всегда оказывался слишком слабым и уязвимым, чтобы отстаивать свои права, свободу, жизнь. Побеждать зло удавалось только с оружием в руках.

– Еще далеко? – спросил Громов, повернувшись к своему неожиданному союзнику.

– Минут пятнадцать езды, – откликнулся Костечкин.

Янтарное свечение приборов отражалось в его зрачках, отчего они казались по-кошачьи хищными. Некоторые светофоры уже переключились на ночной режим работы и тоже глядели в ночь желтыми глазами. Встречные галогенные фары полыхали ослепительно белым. А еще в темноте было много алого, малинового и рубинового – это сияли габаритные огни попутных машин. Поскольку все это буйство красок отражалось на поверхности мокрого асфальта, легко было представить, что «семерка» не по дороге катит, а летит во мраке, не касаясь колесами земли.

Громов покосился на спутника:

– Что за парень этот Леха Бреславцев? Говорят, он отчаянный?

– Не то слово, – ответил Костечкин. – Безбашенный он. Совершенно.

– Это как?

– А на рожон вечно прет. «Синих», то есть блатных, в грош не ставит. С местными авторитетами не считается. Теперь вот ребенка похитил, а это уже… – Не найдя нужного определения, Костечкин сплюнул в открытое окно и завершил мысль: – Короче, докатился Леха.

Глаза Громова превратились в щелочки.

– На то он и Каток, чтобы катиться. Много у него людей в команде?

– Людей? – саркастически переспросил Костечкин. – Таких среди беспредельщиков не бывает. А быков под Катком обычно семь-девять. Основное ядро постоянное, но рядовые бойцы частенько меняются.

– Текучесть кадров?

– Ага. Кровавая. Иногда даже жаль становится этих придурков – ну куда лезут? Ради чего? Неужто за сытную жратву готовы жизни свои молодые положить?

– Они сами выбрали свою судьбу, – жестко произнес Громов. Это прозвучало как приговор.

– Не-а, – не согласился Костечкин. – Я так полагаю: нас всех судьба выбирает, а не наоборот.

– Неужели?

– Точно, Олег. Вот смотри: я сегодня доклад начальнику писал и даже подумать не мог, что вместо того, чтобы вечером в общаге водку жрать, с тобой на дело поеду. А оно вон как обернулось.

Громов улыбнулся:

– Глупости, лейтенант. Ты сам помочь мне вызвался, никто тебя за шкирку не тащил. Это твой выбор. Твоя судьба.

Костечкин с сомнением покачал головой:

– Вряд ли. Судьба, она как дорога. Если не я на нее сверну, то кто-нибудь другой на ней обязательно окажется.

– Кстати, о дороге, – сказал Громов. – Мы, случайно, за разговорами нужный поворот не пропустили?

Костечкин подался вперед, вглядываясь в темноту, и с досадой признался:

– Пропустили. Теперь придется разворачиваться и ехать назад.

– Вот видишь, – заметил Громов, выруливая на обочину. – Дорога – это просто дорога и ничего более. По ней всегда вернуться можно. А выбранную судьбу не перекроишь. Так кто кого выбирает, м-м?

Взревев двигателем, «семерка» газанула в обратном направлении.

4

В здании средней школы № 37 светилось несколько окон, но даже издали было ясно, что это горят люминесцентные лампы в пустых коридорах. Что касается пристройки, облюбованной группировкой Лехи Катка, то оконные проемы в ней были наглухо заложены кирпичом. Здешние обитатели так любили жизнь, что превратили ее в добровольное заключение.

– Ограда для нас не помеха, – рассуждал Костечкин в машине, приткнувшейся за мусорными баками. – Насколько мне известно, охраны во дворе нет. У них там камера наружного наблюдения установлена.

– Странное кино получается, – заметил Громов, борясь с искушением закурить сигарету. – РУБОПу отлично известно, кто такой Бреславцев и где он скрывается со своими боевиками. Неужели нельзя взять этих бандитов всем скопом?

– Для этого команда сверху нужна.

– А ее не дают?

– Иногда дают, – угрюмо сказал Костечкин. – На моей памяти дважды такое происходило. И дважды Лехину кодлу отпускали на все четыре стороны. Зато мои начальники машины сменили и особняки себе возводить начали. Небось после третьей операции закончат строительство.

– А вот хрен им, – пробормотал Громов. – Не отстегнет им больше Бреславцев денежек, хватит. – Сигарета, которую он машинально разминал в пальцах, переломилась.

– Как действовать будем, Олег? Учти, минут через двадцать после начала пальбы сюда кто только не понаедет. Собровцы, омоновцы, федералы, наши орлы. – Костечкин почесал затылок. – Мне ведь себя никак обнаруживать нельзя.

– Успеем, – заверил Громов. – А на всякий случай держи. – Он достал из бардачка трикотажную шапочку и сунул ее оперу. – Прорежь отверстия для глаз, и ни одна собака тебя потом не опознает.

– А ты?

– Тот, кто меня увидит, уже никаких показаний дать не сможет. Разве что на том свете.

– Но как мы на их «малину» проникнем? – деловито осведомился Костечкин, орудуя перочинным ножом, позаимствованным у спутника. – Соображения имеются?

– Имеются, – ответил Громов, вспоминая обстановку во дворе, которую он бегло изучил, прогулявшись вдоль ограды.

Насколько можно было судить по увиденному сквозь щели между бетонными плитами, внутренний двор представлял собой неправильный треугольник, самая длинная грань которого составляла метров пятнадцать. Там царили мрак и полное запустение. Бандиты поленились вывезти всякий хлам, и теперь их четыре автомобиля едва умещались на свободном пространстве.

– Ну! – подал нетерпеливый голос Костечкин.

– Расклад примерно такой, лейтенант, – заговорил Громов. – Камера наблюдения нам не помеха, сомневаюсь я, чтобы Леха догадался инфракрасной оптикой обзавестись, раз даже на прожектор не расщедрился.

– Резонно.

– Следовательно, главное – не приближаться ко входу ближе чем на десять шагов, и тогда нас не обнаружат.

– Согласен, – кивнул Костечкин.

– Как думаешь, – спросил Громов, – бандюки высунутся наружу, если на одной из их машин сигнализация сработает?

– На бандитских тачках не бывает сигнализации, Олег. Братва сама себе противоугонная система.

– Что верно, то верно. – Помолчав, Громов хлопнул спутника по плечу: – А как насчет костерка?

– Какого костерка? – опешил Костечкин.

– Представь себе: во двор забралась какая-нибудь шпана и развела огонь. В самой непосредственной близости от «бээмвух» и «мерсов». Ну, как тебе такая картинка?

– Костер горит, а рядом никого нет? – пробормотал Костечкин. – Стоит искре попасть в бензобак – и бумс! – Он взмахнул руками, изображая взрыв.

– Нужно бандитам такое «бумс»? – улыбнулся Громов. Временами ему казалось, что он имеет дело не с лейтенантом милиции, а с заигравшимся пацаном.

– Не нужно, – подтвердил рубоповец, улыбаясь в ответ.

– Что и следовало доказать. Сдается мне, отворяя дверь, бандиты не додумаются выключить свет в помещении. – Выражение громовского лица сделалось серьезным. – Мы будем видеть их как на ладони, а они нас – нет. Только вспышки выстрелов в темноте. – Громов внимательно посмотрел на спутника. – Поэтому ни в коем случае не стой на месте, а все время перемещайся. Стрелять на ходу приходилось?

– А то! – уверенно заявил Костечкин, вспоминая тир управления.

Там имелись лишь мелкокалиберные пистолеты, патроны к которым выдавались от случая к случаю, не более трех штук в одни руки. Сотрудники расписывались за получение пяти полных обойм. Если верить отчетам, то каждый из них палил в тире с утра до вечера, и навскидку, и с упора, и чуть ли не стоя на ушах. В действительности лучшим достижением Костечкина оставалось пока попадание в круг мишени с двадцати метров. Поэтому он не любил крутых американских боевиков и, если доводилось смотреть их с подружками, не забывал сообщить им, что происходящее на экране – полная белиберда. Теперь, представив себе, как он станет стрелять по силуэтам противников, мотаясь при этом по захламленной площадке в шапочке с прорезями для глаз, Костечкин вдруг пожалел о том, что не вооружен автоматом или, что было бы еще замечательнее, ручным пулеметом.

– Покажи-ка свой пистолет, – попросил его Громов.

Забрав у спутника табельный «ПСМ», он снял его с предохранителя, оттянул планку затвора и, убедившись, что медная гильза находится на месте, возвратил ствол со словами:

– Будешь прикрывать меня с тыла, лейтенант. Смотри, я на тебя полагаюсь. Не хотелось бы мне получить пулю в спину в самый решающий момент.

– Кто же тебе в спину стрелять станет? – удивился Костечкин.

– Если ты будешь держаться позади, то, надеюсь, никто.

На самом деле Громову сделалось неуютно при одной мысли о том, что за его спиной будет находиться вооруженный человек, который вытаскивает пистолет из кобуры двумя пальцами, словно боясь об него обжечься. Возвращая «ПСМ» рубоповцу, Громов незаметно застопорил флажок предохранителя. Толку от выстрелов Костечкина ожидалось немного, зато, если он не обнаружит себя вспышками пламени, пули его не заденут. За то время, пока напарник сообразит, почему не может нажать на спусковой крючок, Громов рассчитывал уложить всех, кто выскочит наружу, и ворваться в бандитское логово. Дальше будет видно. Если будет.

5

В колпаке, превращенном в маску, Костечкин чувствовал себя дурак-дураком. Не догадавшись продырявить материю на уровне рта и носа, он теперь мучился без свободного доступа кислорода, тем более что от волнения его дыхание сделалось учащенным. Присев за грудой проржавевшего металлолома, Костечкин поглядывал то на пылающие ящики, то на дверь спорткомплекса. Она могла отвориться в любую секунду, и тогда придется стрелять в живых людей, чего ранее Костечкину делать не доводилось. Еще сильнее тревожило его то обстоятельство, что и сам он еще ни разу не бывал под пулями.

Громов же, застывший на одном колене чуть ближе к зданию, выглядел совершенно невозмутимым и неподвижным, как темное изваяние. Вместо того чтобы заранее взять пистолет на изготовку, он держал его в расслабленной руке дулом вниз, заставляя Костечкина нервничать. Чтобы не выдать себя шумом, лейтенант был вынужден прекратить шмыгать носом, и теперь его импровизированная маска уже начала промокать спереди. Короче, это были очень неприятные минуты, которые не хотелось бы переживать снова и снова.

Когда распахнулась дверь и на пороге возникли две мужские фигуры, почти черные на фоне светлого прямоугольника, Костечкин, готовившийся к этому моменту, остолбенел. Бандиты оказались гораздо ближе, чем это представлялось во время томительного ожидания. И оба держали в руках оружие.

– А ну выходи! – рявкнул один из них. – Куда вы попрятались, твари?

– Уроем вас всех! – пообещал второй. – На своем же костре спалитесь, бомжары вонючие!

Костечкин с трудом проглотил слюну и, кое-как прицелившись, нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал почему-то поодаль, и, лишь увидев сгусток пламени, вырвавшийся из пистолета Громова, лейтенант понял, что собственный «ПСМ» дал осечку.

– А! – крикнул бандит, вышедший на крыльцо первым. И снова: – А!.. А!..

Удар тупоконечной латунной пули со стальным сердечником заставил его крутнуться волчком. И все же он исхитрился выпустить автоматную очередь. Специалист сразу определил бы по гулким, отрывистым звукам выстрелов, что огонь ведется из укороченного «АКСУ», но Костечкин не являлся таковым специалистом. В него еще никогда не палили из автомата. Ему показалось, что кто-то с невероятной скоростью колотит молотком по листу железа: бу-бу-бу-бу-бум! Неровное желтое мерцание плясало вокруг пламегасителя автомата. От этого зрелища хотелось упасть на землю и закрыть глаза.

Потом раненый ударился об стену и начал сползать по ней вниз, а на смену молотку пришел стократно усиленный стрекот швейной машинки.

Ррра-та-та-таххх!.. Ра-та-та-та-та-та!..

Это затараторил «АКСМ» в руках второго бандита.

Над левым плечом Костечкина промчался упругий поток воздуха. Чувствуя, как вставшие дыбом волосы приподнимают шапочку на его голове, он все давил и давил на застопорившийся спусковой крючок, а стрелял вместо него по-прежнему Громов.

Хлоп – и бойкого автоматчика с крылечка как ветром сдуло. Хлоп – и его напарник оставил попытки устоять на ногах, цепляясь за фундамент.

Как только стрельба стихла и к Костечкину вернулась способность соображать, он осознал сразу две вещи. Во-первых, что все это время его «ПСМ» стоял на предохранителе. Во-вторых, что левый рукав его куртки промок насквозь, а рука онемела. Боли, правда, не было. И страх тоже куда-то подевался.

Торжествующе крича, Костечкин бросился вслед за Громовым к распахнутой двери, но в этот момент из-за нее выглянул третий бандит.

6

Как и предполагал Громов, расправиться с противниками, слепо высунувшимися из света в темноту, не составило особого труда. Парни были то ли пьяными, то ли обкуренными. Автоматы в их руках заносило стволами вверх, на прицельную стрельбу они были не способны.

Одному Громов прострелил грудь и бедренную артерию, второму вогнал пулю в глотку вместе с передними зубами.

Но на этом атака захлебнулась. Проникнуть в бандитское логово не удалось. Самый осторожный из братков, притаившийся за дверью, успел захлопнуть ее перед самым носом набегавшего Громова.

– Ч-черт!

Он с разбегу ударился в металлический щит плечом, хотя уже понимал, что это бесполезно. Дверь даже не дрогнула, зато отбросила Громова назад, прямо на подоспевшего Костечкина.

Заметив, что рубоповец собирается что-то сказать, Громов предостерегающе прижал к губам палец и, вскинув «универсал», разнес выстрелом уставившуюся на них видеокамеру.

– Мы самые обыкновенные бандиты, – прошептал он бледному Костечкину.

– Угу, – кивнул тот.

– Открывайте, суки! – заорал Громов, пиная бронированную дверь. – Отдайте нам Катка и живите. Нет – всех на ремни порежем, бычьё поганое!

Никто на его призыв не откликнулся, а вышибить дверь, запирающуюся на хитроумные штыри-распорки, было нереально. Но Громов продолжал буйствовать, оглашая тишину свирепыми возгласами, а потом к нему подключился и Костечкин, который выдавил из себя пару-тройку витиеватых блатных выражений. Оба старались вовсю. Ведь стоило бандитам заподозрить, что они явились за Анечкой, и ей бы не поздоровилось. А вот нападение враждебной группировки никак не могло отразиться на судьбе девочки. Дело для Лехи Катка обычное, учитывая его образ жизни.

Где-то вдали взвыла милицейская сирена, потом еще одна. Ощутивший невероятную слабость Костечкин заволновался, подергал спутника за рукав и показал жестом: пора уходить.

Громов кивнул, но, прежде чем начать отступление, приблизился к распростертому на асфальте бандиту и недрогнувшей рукой всадил ему пулю в голову. Когда он проделал то же самое со вторым, Костечкин отвернулся и побрел на подгибающихся ногах в темноту. Пришлось догонять его и подталкивать к ограде, придерживая за плечо. Оно оказалось у рубоповца горячим и мокрым. Бросив взгляд на свою пятерню, Громов увидел, что она окрасилась в красный цвет.

– Только не падай, парень, – попросил он. – Не время.

– Я держусь, – заверил его Костечкин заплетающимся языком. Вести его было все равно что в стельку пьяного, а сирены заливались все ближе и ближе.

Подсаживая лейтенанта на ограду, Громов в последний раз оглянулся на поле боя. Никто не спешил отомстить за погибших товарищей. Так и будут валяться, пока из них не вытечет литров десять крови, которая к утру превратится в спекшиеся бурые коржи.

7

– Зачем ты их… так? – спросил Костечкин, когда обнаружил, что он сидит на переднем сиденье «семерки», а его левое плечо туго перетянуто собственным брючным ремнем.

– О чем ты, лейтенант? – Громов выжал сцепление и повел машину вдоль ограды, спеша достичь ближайших многоэтажек, среди которых можно было затеряться.

– Эти бандиты, – напомнил слабым голосом Костечкин. – Они ведь и без того были мертвые.

– Контрольные выстрелы. Специфика работы у бандитов такая, соображаешь? – Прибавив газу, Громов бросил взгляд на обмякшего спутника и велел: – Ты умирающего лебедя из себя не строй, пуля навылет прошла, тебе только мякоть плеча задело. Лучше возьми-ка вот это, – он сунул раненому шуршащий полиэтиленовый мешок, – и обмотай себе руку.

– Не понял? – Поморщившись, Костечкин постарался сесть как можно более прямо.

– А что тут понимать? – удивился Громов. – Чехлы в машине новые, ни к чему их кровью марать.

– Чехлы, значит, – протянул Костечкин. Ему вдруг сделалось обидно. В кино к раненым относились совсем иначе. Их всячески подбадривали, говорили им хорошие слова, утешали. Никто не попрекал их сиденьями, перепачканными кровью.

– Да не обижайся ты, чудак-человек, – усмехнулся Громов, заметив, с каким выражением лица лейтенант выполняет распоряжение. – Мне не этих паршивых чехлов жалко. Но лишние улики нам с тобой ни к чему.

– А! – в восклицании Костечкина прозвучало облегчение.

«Семерка» тем временем петляла по дворам, высвечивая фарами то мокрые кусты, то стайки подростков на скамейках, то флуоресцентные кошачьи глаза. Машину подбрасывало на колдобинах, ее днище обдавали потоки грязной жижи. Зато протяжные сирены смолкли, и это было хорошо. Слушать их, все равно что терпеть зубную боль.

– Добрались до места происшествия, надо полагать, – прокомментировал Костечкин.

– Кто? – поинтересовался Громов, явно занятый собственными мыслями.

– Менты, кто же еще? Мусора.

– Мусора? Ты сказал это так, словно подал в отставку.

– Наверное, так оно и есть, – буркнул Костечкин. Фраза вырвалась у него сама по себе, раньше, чем он успел ее обдумать, но захотелось повторить с неизвестно откуда взявшейся убежденностью: – Так оно и есть.

Громов бросил на спутника испытующий взгляд:

– Да ты не дрейфь, лейтенант. Все обойдется. Трупы спишут на криминальные разборки, ты тут не при делах. – Помолчав, он продолжал уже другим, озабоченным тоном: – Лишь бы Леха впопыхах с насиженного места не снялся. Это единственное, чего я опасаюсь.

– Да на Катка уже раз десять покушались, и все без толку, – сказал Костечкин. – Менты понаедут? Пусть наезжают. Убитых гражданин Бреславцев, разумеется, в глаза никогда не видел, и вообще он мирно спал, пока возле его офиса какие-то нехорошие люди между собой отношения выясняли. – Костечкин покачал головой. – Нет, пока Леха бандитствует, деньги у него всегда водятся, а пока есть деньги, все вопросы с нашей конторой порешать можно. Вот и выходит, что он в своем офисе, как тот Бен Ладен в катакомбах. Хрен выкуришь.

– Молодец, что напомнил.

– Про Бен Ладена?

– Про то, что самое время перекурить.

Громов сунул в зубы сигарету, окунул ее в пламя зажигалки и с наслаждением затянулся. Стекло с его стороны было опущено, поэтому сигарету курил в основном встречный ветер. Крошечные искры улетали во тьму. Каждый новый рой этих рубиновых светлячков рождался лишь для того, чтобы тут же сгинуть без следа. Костечкин вдруг вспомнил, что примерно треть его жизни уже прожита, остальные две трети пройдут неизвестно как, и шмыгнул носом.

– Слушай, Олег, – сказал он, пошуршав рукой, укутанной в полиэтилен. – У тебя можно до утра перекантоваться? Мне в нашу общагу нельзя – моментально заложат.

– Я один живу, так что без проблем, – просто ответил Громов. – Завтра позвонишь на работу и скажешься больным. А рану тебе моя дочка обработает, она медучилище когда-то закончила. К ней-то мы и путь держим, кстати говоря. Уже почти приехали.

Громов резко крутанул руль вправо, и машина вылетела из подворотни на магистраль. Он спешил к Ленке, чтобы не пропустить телефонные переговоры с вымогателями, и забыл об осторожности. Подрезав троллейбус, «семерка» помчалась дальше, но за ней, возмущенно завывая сиреной, тут же устремился желтый «уазик» с фиолетовой мигалкой на крыше. Наверняка в городе объявили перехват, и нарушивший правила движения автомобиль привлек внимание милиционеров.

– О влипли! – тоскливо воскликнул Костечкин. – Приехали, называется! Приплыли!..

Громов скрипнул зубами, кляня себя последними словами. Машина без номеров, в салоне кровь, оружие со свежим пороховым нагаром. Если их сейчас задержат, то Анечку уже никто не спасет. Даже если милиционеры поверят Громову и предпримут штурм Лехиного офиса, то бандиты используют девочку как заложницу в качестве живого щита. После этого жить ей останется до первого выстрела с одной или с другой стороны. Когда в одном месте собирается слишком много вооруженных мужчин, они не очень-то разбираются, в кого палят и зачем. Это как цепная реакция. Над случайными жертвами вздыхают уже потом, когда пустеют обоймы.

– Мы с тобой должны выкрутиться, лейтенант, – пробормотал Громов. – Обязательно.

– А кто против? – отозвался Костечкин. – Только от нас теперь мало что зависит. – Он длинно выругался.

Канареечный «уазик» не отставал, мчался следом, как на невидимом буксире. Догадавшись, что сирена лишь расчищает дорогу преследуемой «семерке», милиционеры отключили ее, и маневрировать сразу стало сложнее. Обгоняя автомобили, Громов постоянно перестраивался из ряда в ряд, но расстояние между ним и «уазиком» сокращалось. Слишком опытный водитель попался. От такого просто так не отвяжешься.

Огни за окнами сливались в сплошные линии, негодующе квакали клаксоны, визжали покрышки притормаживающих автомобилей. А Громов давил исключительно на газ и выражением лица напоминал пикирующего камикадзе.

– Нам сейчас по главной улице с оркестром никак нельзя, – тревожно сказал Костечкин. – Уже все посты, наверное, оповещены по рации.

– Знаю.

Бросив автомобиль влево, Громов едва удержал его на всех четырех колесах. Микроавтобус, повторивший маневр, опасно накренился, но тоже устоял, запрыгав на рессорах, как желтый мячик.

Впереди начинался лабиринт проходных дворов, на который была единственная надежда Громова. Жильцы дома, в котором нынче обитала Ленкина семья, установили на подъездной дороге бетонные надолбы. Это было сделано для того, чтобы преградить путь продуктовым фургонам, которые ни свет ни заря подкатывали к подпольному водочному складу, устроенному в подвале шумными армянами. Вскоре после этого складские помещения опустели, погрузочно-разгрузочные работы по утрам прекратились, зато плиты остались на прежних местах. Скромные легковушки местных жителей между ними кое-как протискивались, а «Мерседесы» и джипы во двор не заезжали, нечего им было делать в этих хрущобах.

– Держись, лейтенант! – крикнул Громов, наращивая скорость.

– Держусь, – заверил его Костечкин, озираясь на слепящее зарево милицейских фар.

Вау! – вновь затянул свою шарманку «уазик». Вау-вау-вау!

– Зря стараешься, – пробормотал Громов.

Едва вписавшись в очередной поворот, «семерка» выскочила на последнюю прямую – стометровый отрезок дороги, протянувшейся вдоль серых пятиэтажек. Мелькали двери подъездов, освещенные окна, остолбенелые фигуры редких прохожих. Взметая брызги, автомобиль несся по двору со скоростью, уместной разве что для загородной трассы.

Когда до бетонных плит осталось всего ничего, Громов погасил фары. В темноте было гораздо трудней вписаться в узкую расщелину, но зато водитель «уазика» не мог видеть, какое препятствие поджидает его впереди.

– Э! Э! – завопил Костечкин, обнаружив, что «Жигули» мчатся прямо на шершавые плиты, вынырнувшие из темноты перед капотом.

Подскочив на ухабе, автомобиль буквально пролетел между прямоугольными глыбами, не зацепив ни одну из них. Трюк, неосуществимый для более широкого «уазика». Вклинившись в узкий проезд, он ударился о бетон сразу обоими бортами, произведя при этом такой оглушительный грохот, словно его остановил артиллерийский снаряд.

Оба милиционера, сидевшие на передних сиденьях, синхронно нырнули вперед, но к тому моменту, когда они пробили лобовое стекло и кубарем покатились по асфальту, их уже невозможно было разглядеть в зеркало заднего обзора.

– Ну ты дал! – восхищенно произнес Костечкин после пяти минут ошеломленного молчания. Голос у него звенел от пережитого напряжения.

На протяжении остального времени, пока Громов искал укромное местечко для «семерки» и цеплял на нее номера, Костечкин все крякал и качал головой. Лишь когда они зашагали через смежные дворы обратно, настороженно вглядываясь в темноту, Костечкин вновь подал голос.

– Я думал, нам кранты, – признался он. – Даже молитву про себя читать начал.

– А я нет, – откликнулся Громов. – В таких ситуациях лучше не отвлекаться на всякую ерунду.

– Какая же это ерунда, если молитва?

– Слова, они всегда остаются только словами. Бывают очень правильные, очень красивые слова, но когда наступает время действовать, толку от них никакого.

Так и не придумав, что на это возразить, Костечкин остервенело шмыгнул носом.

Глава 6

В семье не без урода

1

В телевизоре, как всегда, воевали. Маленькие мужские фигурки бежали куда-то, постреливая из автоматов. Озвучивавший события диктор вставлял в каждую вторую фразу выражение «международный терроризм». Набившее оскомину, оно звучало абсолютно обыденно, привычно. Словно «правильное пиво». Или «чудо-йогурт». Воюющие человечки воспринимались как персонажи мультфильма.

– Чечня? – полюбопытствовал Алан, вернувшийся из кухни с подносом.

– Кажется, Афган, – безразлично отозвалась Ленка. Съежившись, она сидела на диване, обхватив поднятые колени обеими руками.

– Ты что, замерзла? – удивился Алан. – Топят же вовсю.

Он взял с подноса бутерброд с сыром, повертел его так и сяк, примерился и отхватил зубами сразу треть. Ленка взглянула на него, на часы, а потом вновь уставилась в телевизор. Ей не хотелось объяснять, что никакие батареи парового отопления не способны согреть ее, пока Анечка не вернется домой, целая и невредимая.

– Фефе не нафоело фмотреть эту фюфь? – спросил Алан, устроившийся с подносом прямо перед экраном, на ковре.

– Ты не отвлекайся, а жуй, – попросила его Ленка. – Нет никакой необходимости разговаривать с набитым ртом.

– Так чушь же, – раздраженно сказал Алан, кивнув на телевизор. – Маразм какой-то. Каждый день одно и то же. – Он отправил пережеванное в пищевод, но голос его все еще звучал сдавленно.

Ленка пожала плечами:

– Переключи на другой канал. Мне без разницы, что смотреть.

– Это-то и плохо. Нужно выбирать только по-настоящему интересные программы, а на остальные не тратить времени.

Вооружившись дистанционным пультом, Алан помигал экраном и остановился на ток-шоу для домохозяек. Ведущая шастала между зрителями и совала им под нос микрофон, чтобы отдернуть его на середине предложения и предложить высказаться кому-нибудь другому. Стремясь выглядеть заинтересованной, она поминутно округляла глаза и приоткрывала ярко накрашенные губы.

Не сводя с нее взгляда, Алан занялся вторым бутербродом, на этот раз с паштетом.

– А все-таки не следовало слепо полагаться на твоего отца, – произнес он, не оборачиваясь.

Затылок у него был тщательно подбрит. Настолько тщательно, что Ленку так и подмывало врезать по нему чем-нибудь увесистым. Например, одной из деревянных поделок, которыми супруг увешал все стены в квартире. Ее глаза машинально наткнулись на самый корявый экземпляр коллекции – суковатого оленя.

– На кого же нам следовало полагаться? – спросила она. – Уж не на тебя ли?

Алан обернулся, чтобы смерить ее долгим взглядом, и фыркнул, выпустив изо рта несколько мелких крошек.

– Каждый должен заниматься тем, что он умеет делать. К примеру, я не создан для танцев, а потому не стремлюсь в балетную труппу. Понимаешь, что я имею в виду?

– Балет и спасение дочери, – сказала Ленка, – абсолютно разные вещи. Ты, милый, сравнил кол с пальцем.

– Очень остроумно. – Алан снова отвернулся. – Вот только когда твой отец придет и начнет беспомощно разводить руками, тебе будет не до смеха. – Помолчав, он добавил: – Милая.

– Мой отец никогда не разводит руками.

– Да? – Расправившись с бутербродами, Алан забросил в рот брикетик розовой пастилы и отхлебнул чай из огромной фаянсовой кружки.

– Да! – крикнула Ленка, которой стало невмоготу сидеть на диване. Обхватив себя руками за плечи, она забегала по комнате.

Дверной звонок застиг ее врасплох, как внезапный выстрел. Пошатнувшись, она застыла, не в силах сделать ни одного шага по направлению к прихожей. Какое известие ее ожидало? Узнать правду было еще страшнее, чем находиться в неведении.

Открывать пошел Алан. Когда в квартиру вошел отец, сопровождаемый невероятно бледным молодым человеком, Ленка попыталась заговорить, но сумела спросить одними лишь глазами:

Что? Ради бога, не молчи, папа!

2

– Обрадовать пока ничем не могу, – сказал Громов, – но и огорчить тоже.

Ленка рухнула на диван как подкошенная. Алан сложил руки на груди. Костечкин сделал шаг вперед и, держась к собравшимся вполоборота, чтобы не выставлять напоказ раненое плечо, поздоровался:

– Добрый вечер. Меня зовут Андрей.

– Что с Анечкой? – спросила Ленка, не замечая ни гостя, ни его руки, обмотанной полиэтиленом.

– Займись Андрюшиной раной, – сказал Громов, – а я расскажу последние новости по ходу дела. – Он устремил взгляд на зятя: – Алан, отнеси в ванную комнату аптечку, спирт и все остальное, что может понадобиться для операции. – Взгляд переместился на Костечкина. – Лейтенант, шуруй в ванную и раздевайся.

Все одновременно задвигались, в квартире сделалось тесно и шумно, даже включенный свет засиял ярче, чем прежде. Ленка и сама не заметила, как встала, закатала рукава и занялась гостем, умудрившимся перепачкаться кровью с ног до головы. Ранение у него было сквозным, а грудь – узкая, как у подростка. Сидя в ванне в одних трусах, он мучился больше от смущения, чем от боли.

– Андрюша Костечкин здорово мне помог, – сообщил Громов из прихожей. – На пару с таким бравым парнем мы горы свернем.

– Да будет вам, – пробормотал лейтенант. – С-с-с!.. – Это спица, обмотанная пропитанной спиртом ватой проникла в пулевое отверстие. Было заметно, что раненому очень хочется выругаться. Розоватая вода, скопившаяся под ним на дне ванны, сделалась ярко-красной.

Ленкины руки не забыли прежних навыков, но она не могла заставить себя обращаться с Костечкиным так бережно, как умела при обычных обстоятельствах. Ей не было жаль ни саму себя, ни других. Только дочурку. Все остальное не имело сейчас никакого значения.

Неодобрительно наблюдая за тем, как Ленка бинтует плечо Костечкина, заставляя того шипеть и морщиться, Громов вкратце рассказал о своих недавних похождениях. Когда он закончил, Алан, пристроившийся за его спиной, задумчиво протянул:

– Да-а, дела-а… Выходит, напрасно вы весь этот сыр-бор затевали?

– Почему же напрасно? – возразил Громов, не удосужившись обернуться. – Теперь мы знаем, кто похитил Анечку и, предположительно, место, где ее содержат.

– Самое время звонить в милицию, – заявил Алан. – Там разберутся.

– Да, папа. – Ленка распрямилась и отбросила с лица волосы. – Может быть, и в самом деле так будет лучше?

– Милиция уже здесь, – криво улыбнулся всеми забытый Костечкин. Ему было неловко сидеть на корточках в ванне, но и распрямляться в промокших насквозь трусах не очень хотелось. То, что обычно именовалось мужским достоинством, оставалось у Костечкина совсем еще мальчишеским.

– Начальство нашего героя, – Громов кивнул на лейтенанта, – прекрасно осведомлено о местонахождении Лехи Катка и роде его занятий. Андрюша ведь не абы кто, а сотрудник РУБОПа, прошу любить и жаловать.

– Региональное управление по борьбе с организованной преступностью, значит. – Алан никогда не упускал случая показать свою осведомленность.

– Казалось бы, – продолжал Громов, – рубоповцам сам бог велел ликвидировать группировку Катка. Но почему-то никто не спешит арестовать бандитов и упрятать их за решетку. Дело ведь не на улице Разбитых Фонарей происходит – в реальности.

– Есть много различных ведомств, – напомнил Алан. – Не все милиционеры продажные.

Громов хмыкнул:

– Даже если принять на веру последнее утверждение, то до очередного звонка вымогателей, – он взглянул на часы, – осталось самое большее сорок пять минут.

– А если потянуть время? – предположила Ленка. – Перенести переговоры на завтра, а самим обратиться куда следует?

Пользуясь тем, что о нем все забыли, Костечкин распрямился и проворно схватил с вешалки полотенце, которым тут же прикрылся.

– Подбери лейтенанту какую-нибудь чистую одежду, – велел дочери Громов.

– Ты не ответил, папа! – напомнила она.

– Ты когда-нибудь видела штурм здания, в котором засели вооруженные преступники?

– Я видел, – вмешался Алан. – Правда, по телевизору, но все равно, там было на что посмотреть. Каких-нибудь три-четыре минуты – и готово, сопротивление подавлено. Остается лишь пересчитать трупы бандитов. – Он торжествующе хохотнул.

– Сначала их надо убить, – возразил Громов. – А один из них во время перестрелки непременно будет прикрываться Анечкой. Он будет кричать, чтобы к нему не подходили, чтобы ему дали чемодан денег и обеспечили самолетом. А потом, что бы там ему ни обещали, настанет черед снайпера… Но снайперы бывают разные. Возможно, у этого окажется неважное зрение, или он будет переживать скандал с тещей, или он просто не слишком дорожит жизнью незнакомых девочек. – После недолгой паузы Громов заключил: – В общем, если уж придется стрелять в бандита, который будет держать на руках Анечку, то пусть это буду я.

Не сказав больше ни слова, Ленка отправилась за одеждой для Костечкина. Алан, что-то бурча себе под нос, удалился тоже. А Громов остался стоять на месте, устремив остановившийся взгляд на кафель, усеянный кровавыми брызгами.

Он лучше всех присутствующих понимал, что прольется еще немало крови, прежде чем на этой истории можно будет поставить точку. И финал у нее может оказаться совсем не таким, как ему хотелось бы.

3

Костечкина напичкали таблетками, напоили чаем с малиной и, несмотря на его протесты, уложили в детской. «Утром ты будешь нужен мне бодрым и здоровым, – предупредил его Громов, прежде чем погасить свет. – Если, конечно, у тебя не намечены какие-то другие планы».

Планы? С того мгновения, когда Костечкин увидел Ленку, все связные мысли вылетели из его головы, а из остальных получилась такая мешанина, что и сказать стыдно. Вот Костечкин и вылавливал их по одной, пытаясь разобраться в своих чувствах. Одно он знал наверняка: дочь Громова ему ужасно нравится. Костечкин не относился бы с бóльшим благоговением даже к Елене Прекрасной.

Цветом глаз Ленка пошла не в отца, зрачки у нее то янтарем отсвечивали, то зеленью, в зависимости от освещения. Прямой нос, высокие скулы, крепкий подбородок. Почему-то Костечкину казалось, что ей пойдет коса до пояса, хотя, конечно, глупо было требовать от молодой современной женщины, чтобы она ходила с косой. Вместе с тем спортивный костюм, в котором Ленка встретила гостей, смотрелся на ней в тысячу раз лучше всяких халатов. Скрадывая ее фигуру, он придавал ей притягательную таинственность, от которой у Костечкина пересыхало во рту даже тогда, когда его потчевали чаем. И теперь, хотя Ленка находилась в другой комнате, за дверью, он отчетливо видел ее всю – от пшеничных волос до вязаных носков, которые она носила вместо тапочек. Это делало ее походку совершенно кошачьей, беззвучной. Такой походкой удобно подкрадываться к любимому со спины и неожиданно обнимать его, прижавшись к нему всем телом…

Костечкин прерывисто вздохнул. Он не принадлежал к числу тех мужчин, на которых вешаются женщины вроде Ленки. Его подружки передвигались шумно, выглядели в спортивных костюмах нелепо, и зрачки у них были самые обыкновенные – карие или серо-голубые. В самый раз для ничем не примечательного Андрея Костечкина двадцати пяти лет от роду. Но стоило лишь представить себе, что одна из них станет его женой, на душе становилось так тоскливо, будто тебя собрались сослать на необитаемый остров. Навсегда. До скончания дней.

Из темноты на закручинившегося Костечкина смотрел своими пуговичными глазами плюшевый медведь, и от этого легко было представить себя ребенком, уложенным спать пораньше, чтобы взрослые могли без помех обсудить свои проблемы.

Громов, его дочь и ее муж (черт бы его побрал!) приглушенно переговаривались за дверью. Иногда их фигуры мелькали за матовым стеклом, а Костечкин, всеми забытый, послушно лежал на тахте и нюхал краешек одеяла, которым укрыла его Ленка. Запах казался ему совершенно необыкновенным. Ее голос тоже.

– Думаешь, лучше, если с бандитами будешь разговаривать ты, папа? – спросила она.

– Да, – ответил Громов. – Я знаю эту публику, как никто из вас.

– Кроме того, – подключился Алан, – есть еще одно немаловажное обстоятельство, Лена. Анечка ведь твоя дочь, а не Олега Николаевича. Таким образом, эмоциональный фактор будет сведен к минимуму.

Наступила длительная пауза, а потом Громов крякнул: «Н-да», и его тень покинула соседнюю комнату.

«Курить пошел, – догадался Костечкин. – Лучше бы просто заехал своему зятьку в ухо, и всех делов. С некоторыми только так и надо».

Оставшиеся вдвоем, Алан и Ленка еще некоторое время выдерживали молчание, которое было нарушено невнятным: «Бу-бу-бу?..»

Это Алан задал какой-то очередной вопрос. В ответ прозвучало:

– По-твоему, нужно было выставить его за порог?

– Если мы станем давать приют каждому… бу-бу-бу, то скоро в квартире станет негде… бу-бу-бу.

– Он не «каждый». Он жизнью рисковал из-за Анечки, забыл?

– Ну, – пренебрежительно возразил Алан, – расписать свои подвиги дело нехитрое. Важен результат, а результат нулевой. Я правильно бу-бу-бу?

«Обо мне говорят», – догадался Костечкин, и ему сделалось настолько жарко, что пришлось отбросить одеяло до пояса. Он вспомнил вдруг, как целился в противников из поставленного на предохранитель пистолета, каких трудов стоило Громову перетащить его через ограду и даже тот обескураживающий факт, что его мокрые трусы в настоящий момент сохнут на лоджии. Это означало, что Костечкин не имеет возможности встать и удалиться с гордо поднятой головой даже в том случае, если хозяин дома начнет обзывать его последними словами.

До этого, правда, дело не дошло. Возвратившийся в гостиную Громов объявил, что уже полночь, а следовательно, переговоры, по всей видимости, будут перенесены на неопределенный срок.

– Возможно, господа бандиты сейчас с господами милиционерами объясняются, так что им не до нас, – заключил Громов. – Или водку хлещут, верных соратников поминая. Короче, советую вам вздремнуть, пока есть время. Если получится.

Несмотря на то что он пытался разговаривать бодрым, решительным тоном, в его голосе ощущалась невероятная усталость, словно не один этот день он провел на ногах, а целый год.

Костечкин же по-прежнему не мог сомкнуть глаз. Он ждал, что в детскую вот-вот войдет Ленка, чтобы проверить, не пора ли заменить ему повязку, или приложить свою холодную руку к его пылающему челу. А он бы благодарно поцеловал ее в ладонь – туда, где сходятся линии жизни и сердца. Найти эту точку нетрудно, даже имея самые поверхностные познания о хиромантии.

Ленка отнимет ладонь и скажет… Нет, она не отдернет руку, она промолчит. Она будет готова к разговору не раньше, чем Громов с Костечкиным возвратят ей дочь. И вот тогда…

За матовым стеклом двери возник силуэт. Сердце Костечкина забилось так сильно, что он перестал слышать тиканье настенных часов. Он зажмурил глаза и услышал… нет, почувствовал каждой клеточкой тела, как дверь тихонько отворилась. А еще он ощутил на себе изучающий взгляд – долгий, пристальный. На здоровое плечо Костечкина легла рука и слегка встряхнула его.

– Подвинься к стенке, – прозвучал недовольный голос Алана. – Ишь, разлегся.

Уткнувшийся носом в обои, Костечкин испытал такую боль, такое ошеломляющее разочарование, что ему не оставалось ничего иного, как поскорее заснуть.

4

Уединившийся в кухне Громов цедил кофе без сахара и не морщился, потому что вовсе не эта горечь была сейчас самой сильной.

В пепельнице рядком лежали три докуренные до половины сигареты – четвертая тлела в его пальцах. Дым втягивался в открытую форточку, а на смену ему проникал свежий сырой воздух. Где-то далеко горланили пьяные песни. Изредка шипели лужи под автомобильными шинами. Когда за окном проглядывала белая луна, то казалось, что ветер гонит по небу ее, а не клочья туч.

На расстоянии вытянутой руки от Громова лежала телефонная трубка. Она упорно молчала. Трудно было удержаться от того, чтобы не проверять поминутно, не отключилась ли связь по какой-нибудь нелепой случайности. Но за минувший час Громов включил трубку лишь дважды и, убеждаясь в наличии долгого ноющего гудка, осторожно клал ее на место.

Ленка легла на диване в гостиной, а ему постелила на полу. Обычно она спала с Аланом в той комнате, которая служила здесь одновременно детской и спальней. Но Ленке было слишком трудно находиться в комнате, где прежде раздавалось безмятежное посапывание Анечки. Громов понимал свою дочь. Он и сам ни разу не переступил порог детской. Смотреть на осиротевшие Анечкины игрушки было невыносимо. Все равно что смириться с отсутствием внучки. Признать, что ее больше нет.

Тьфу ты!

Кофе уже остыл, но Громов отнял чашку от губ с таким видом, словно обжегся. Нельзя допускать даже мимолетной мысли об этом! Отчаяние накатывает одновременно с бессилием. Стоит опустить руки хотя бы мысленно, и все – ты уже заведомо проиграл. Не сделав ни одного ответного хода, не нанеся ни одного удара. Многому научился Громов в этой жизни, вот только сдаваться без боя не умел, даже если сопротивление грозило гибелью. Выживает тот, кто готов умереть, таков парадокс.

– Угостишь сигаретой?

Неслышно вошедшая Ленка стояла за его спиной, машинально наматывая на палец то одну прядь волос, то другую. Под глазами у нее лежали синеватые тени. Лицо осунулось, как после долгой болезни.

– Не спится? – спросил Громов, мучаясь от того, что на ум не идут слова сочувствия.

– Спать-то мне ужас как хочется, – призналась Ленка, беря протянутую пачку. – Да только уснуть страшно. Вдруг проснусь и услышу: все кончено… Нет! – Она помотала головой. – Лучше уж бодрствовать и ждать.

Она делала быстрые, частые затяжки, держа сигарету в кулаке, как прячущийся от родителей подросток. В ней вообще было много мальчишеского, вернее, мужского. Манера смотреть, двигаться, разговаривать. Настоящая папина дочка. Ничего общего с матерью, женщиной вздорной и капризной. Но чисто внешнего сходства с Громовым тоже ни на грош. Иногда ему приходило на ум, что в роддоме произошла какая-то ошибка и новорожденную случайно подменили. Подозрения рассеивались, когда он и Ленка толковали по душам, хотя в последнее время это случалось не часто.

– Кофе будешь? – спросил Громов.

– Нет. Мне в последнее время ничего в горло не лезет.

– Кроме дыма?

– Вот именно.

Помолчали, сосредоточившись на тлеющих сигаретах. Потом Громов раздавил свою в пепельнице и поинтересовался:

– Этот Зинчук, о котором ты мне рассказывала, он действительно очень состоятельный человек?

– Не то слово, – ответила Ленка.

Громов кивнул. Именно это он и хотел услышать. В конце концов, не будь Зинчука, не было бы и сложившейся ситуации. Это он подтолкнул Ленку к пропасти, предложив ей конвертировать полтора миллиона долларов нелегальным способом. Это благодаря ему и ему подобным люди начали верить в то, что для получения прибыли любые средства хороши. Вот оно, скромное обаяние буржуазии. Никто не мечтает о том, чтобы стать умным, добрым, честным. Все хотят быть богатыми. Но свободного места на вершине благоденствия слишком мало. Неудачников поджидает пропасть, каждого своя.

Он положил свою руку на Ленкину, ободряюще сжал ее и попросил:

– Расскажи мне про Зинчука поподробнее.

Она недоуменно вскинула глаза:

– Что именно тебя интересует, папа?

– Все, – сказал Громов. – Любые подробности, самые мелкие детали.

– Тебе что-то даст, если ты узнаешь, что Зинчук употребляет в пищу только черный хлеб? Или что он панически боится летать самолетами?

Внимательный взгляд, брошенный на дочь, подсказал Громову, что она знакома с местным олигархом значительно ближе, чем о том известно ее супругу. Дело даже не в том, что Ленка со знанием дела заговорила о пристрастиях Зинчука. Ее выражение лица – вот где крылась разгадка. Смесь блудливости и запоздалого раскаяния. При всех мужских чертах своего характера майорская дочь оставалась женщиной до мозга костей.

Громов едва заметно усмехнулся:

– Сдается мне, что ты все же приняла приглашение этого Зинчука.

– Какое приглашение? – Фальшивая интонация в Ленкином голосе резанула слух.

– То самое, о котором утром обмолвился твой благоверный, – спокойно уточнил Громов. – Он сказал, что Зинчук хотел закрепить ваши деловые отношения в ночном клубе.

– Не была я с ним в ночном клубе!

Вот это прозвучало совершенно искренне. Но тоже не исключало возможности того, что Ленка и Зинчук могли провести время где-нибудь еще. В гостинице или в какой-нибудь шикарной квартире с водяным матрацем и зеркальным потолком.

– Послушай, – поморщился Громов, – никто не лезет в твою личную жизнь. Меня интересует исключительно Зинчук, а не твои с ним отношения. Как его, кстати, зовут?

– Володя… Владимир Михайлович, – поспешно поправилась Ленка.

– Что он за человек? Образно говоря: с чем его едят?

– Да уж не с тем дерьмом вперемешку, в котором копошатся рядовые граждане.

– Многие, очень многие нищенствуют как раз по милости Зинчука, – холодно заметил Громов. – Такова особенность современных Мидасов. Половина того, к чему они прикасаются, превращается в золото. Остальное оказывается на поверку самым обычным дерьмом. Его расхлебывают те самые простые люди, которых ты так презираешь.

Ленка, похоже, пропустила эту тираду мимо ушей. Ее немигающие глаза остекленели. Вытянув сигарету из пачки, она тихо спросила, не глядя на отца:

– Что ты задумал, папа?

– Думаю, ты уже догадываешься, – сказал Громов. Он тоже не смотрел на дочь.

– Неужели ты собираешься?..

– Я собираюсь вернуть Анечку любой ценой. О моральной стороне вопроса можешь мне не напоминать, бесполезно. – Громов покрутил сигаретную пачку в руках, но закуривать не стал, швырнул ее обратно на стол. – Я, как ты помнишь, не в пажеском корпусе обучался. КГБ, потом ФСБ – вот мои университеты.

– Ты не сумел отбить Анечку с помощью оружия и решил раздобыть деньги у Зинчука! – провозгласила Ленка обличающим тоном. – Чтобы заплатить выкуп его деньгами, да?

– Это всего лишь один из возможных вариантов.

– Самый паршивый из всех возможных!

Громов прищурился:

– А не хвастался ли тебе господин Зинчук, откуда у него взялись четыреста пятьдесят миллионов рублей? Кого он обмишулил, облапошил, «развел», как принято выражаться в определенных кругах?

– Ну… – На Ленкином лице появилось выражение крайней растерянности. – У нас в стране невозможно зарабатывать честным путем. – Предупредив возражение отца, она уточнила: – Хорошо зарабатывать, я имею в виду.

– Разве существуют плохие способы для хороших заработков? – Громов невесело усмехнулся. – Улавливаешь противоречие? Впрочем, это демагогия. Давай перейдем к Зинчуку. Итак?..

Продолжая изучать поверхность стола перед собой, Ленка заговорила:

– Насколько мне известно, Владимир Михайлович получил доступ к правительственному целевому кредиту, выданному для агропромышленного комплекса Курганской области. Он сказал, что изначально это была огромная сумма, но чиновники растащили ее на части, многократно трансфертировали и осадили на своих счетах.

– А Зинчук тут сбоку припека, м-м?

– Нет, конечно. Но многие сельскохозяйственные предприятия годами ходили у него в должниках. Он просто взял свое, папа.

Громов ощутил нарастающее раздражение:

– Да он только и умеет, что обдирать своих партнеров, как липку, твой Зинчук! Думаешь, колхозы не поставляли ему товар в счет своих задолженностей? Полагаешь, он не наживался на этом? Что касается четырехсот пятидесяти миллионов рублей, то Владимир Михайлович их попросту присвоил. Украл. И ты ему помогла в этом. Вот так. – Громов прихлопнул ладонью по крышке стола.

Ленка криво улыбнулась:

– И теперь ты предлагаешь мне сдать подельника?

– Да. С потрохами.

– Хочешь сделать меня Иудой женского рода?

– Хочу напомнить тебе, что Анечка ждет и надеется на нас. Ей сейчас хуже всех. Вот что должно беспокоить тебя в первую очередь.

Взгляд Ленки сделался тусклым, словно где-то в глубине ее зрачков погасили внутренний свет. Руки упали на колени, спина ссутулилась. Когда она заговорила, ее голос звучал, как записанная на диктофон исповедь смертельно усталого человека – монотонно, механически, безразлично…

Пока продолжался рассказ дочери, Громов выпил еще одну чашку кофе и выкурил очередную сигарету. Он весь обратился в слух, а его мозг фиксировал и запоминал каждую мелочь, которая могла пригодиться в дальнейшем.

Оказывается, Ленка знала, где проживает Зинчук, бывала у него в офисе и помнила наизусть три телефонных номера, по которым с ним можно было связаться. Зинчук, как она лицемерно выразилась, ухаживал за ней, но не слишком долго, поскольку недавно к нему прибыла из столицы его долгожданная невеста, восемнадцатилетняя манекенщица Светлана Кораблева, у которой истек срок контракта с ее модельным агентством.

В тот злополучный день, когда на Ленкин счет поступила оговоренная сумма, пара обвенчалась в церкви. Зинчук в молодой жене души не чаял, выполнял любые ее капризы, окружил свою Светлану не только роскошью, но и охранниками. Насколько было известно Ленке, манекенщица как две капли воды походила на единственную дочь Зинчука, погибшую в авиакатастрофе полтора года назад. Его увлечение молоденькой шлюшкой походило на умопомешательство.

Ленке было трудно говорить на эту тему, однако Громов хранил полное молчание, не расщедрившись ни на один понимающий кивок. А дослушав историю до конца, саркастически заметил:

– Держу пари, что теперь, если ты вздумаешь обратиться к Зинчуку за помощью, он тебя даже не узнает. Ты для него просто отработанный материал.

– Он для меня тоже! – запальчиво выкрикнула Ленка.

– Вот и отлично, – заключил Громов. – Значит, эмоции побоку? – Не дождавшись ответных реплик, он предложил: – Шла бы ты все-таки спать. До утра ничего уже не произойдет.

– Произойдет. Они вот-вот позвонят.

– С чего ты взяла?

– Чувствую. – Ленка смотрела на телефонную трубку, как кролик на удава. – Кто-то уже набирает наш номер. Вот в эту самую мину…

Ей помешало договорить мелодичное курлыканье ожившей трубки. Громов невольно вздрогнул, словно этот прилетевший издалека электрический разряд пропустили через его нервную систему.

5

– Ты овца, бля! – гундосил далекий голос. – Ботва бессловесная!.. И ты, урод, собираешься нам условия ставить? Нет, ну ты оборзел, в натуре!

– Кончай истерику, парень, – жестко сказал Громов в трубку. – Или говори по делу, или позвони попозже, когда поостынешь.

Ленкины глаза наполнились ужасом. Пришлось показать ей повелительным жестом: «Молчи и не вмешивайся, я знаю, что делаю».

– Да кто ты такой, чтобы тут мне бесогонить, а? – телефонная трубка завибрировала от негодования.

– Я отец той женщины, у которой вы похитили дочь, парень, – представился Громов. Он догадывался, что общается напрямую с Лехой Катком, но придерживал свою осведомленность при себе. Бандиты не должны были знать, что он их вычислил и даже успел провести разведку боем. Этот козырь следовало придержать при себе. Других пока все равно не имелось.

– Выходит, ты дед этой пацанки, которая у нас гостит? – удивился невидимый собеседник.

– Правильно мыслишь.

– И чего ты хочешь, дед? Зачем лезешь туда, куда тебя не просят? Кто ты ваще по жизни?

– Моя фамилия Громов, парень. Вопросы, связанные с освобождением девочки, будете решать со мной. Напрямую.

– У тебя что, полтора лимона в погребе маринуются, дед? Может, ты пенсионный фонд грабанул?

– Я не грабитель. У меня нет полутора миллионов долларов. И у моей дочери их нет.

– Так какого хрена ты мне мозги компостируешь? – возмущенно рявкнула трубка. – Хочешь послушать, как станет верещать ваша пацанка, когда мы ее на кусочки резать начнем?

У Громова потемнело в глазах, но тон его оставался прежним – ровным, холодным, начисто лишенным всяческих эмоций.

– В этом нет никакой необходимости, парень, – сказал он. – Все маленькие девочки, которых мучают подонки, плачут одинаково. Но, – Громов сжал телефонную трубку, как гранату с вырванной чекой, – но если я услышу что-нибудь в этом роде, то никаких переговоров больше не будет. Скорее всего, я больше не увижу свою внучку живой, однако и вашей кодле придет конец, это я вам гарантирую. Вам нужна война? Или все-таки деньги?

В кухне появился заспанный Алан. Его правая щека от длительного соприкосновения с подушкой покрылась розовыми бороздками, напоминающими пролежни. Скрестив руки на широкой груди, он часто моргал, глядя то на жену, то на тестя.

– Что-то я не врубаюсь, – заговорила трубка после растерянного молчания. – Ты собираешься платить? Или нет?

– Собираюсь, – ответил Громов. – Я достану деньги.

Ленка закрыла глаза и застонала. Ей было невыносимо слушать этот торг. Алан перестал мигать, его глаза наполнились неподдельным любопытством.

– Где? – продолжал допрос незнакомый голос.

– Не твое дело. – Громов вытащил изо рта неприкуренную сигарету, смял ее в кулаке и высыпал табачное крошево в пепельницу. – Это мои проблемы. Но для их решения мне потребуется пять суток.

– До хрена хочешь! – заметил собеседник.

– Ты тоже.

В кухню попытался протиснуться взъерошенный Костечкин, замотанный в одеяло. Заметив его, Алан переместился таким образом, чтобы заградить ему путь. Пришлось Костечкину топтаться в коридорчике, где все его участие заключалось лишь в частом пошмыгивании носом.

– Самое большее, что я могу тебе дать, дед, это три дня, – прозвучало в трубке.

Громов покачал головой:

– Суток, парень. Речь идет о сутках, состоящих из двадцати четырех часов. Всего получается семьдесят два.

– Годится, математик хренов. Лишь бы ты баксы не хуже подсчитывал, чем время. Оно, кстати, пошло. Тик-так, тик-так. – На другом конце провода засмеялись, злорадно, многообещающе.

Громов бросил взгляд на часы:

– Сегодня у нас вторник, пять часов утра. Будете выходить со мной на связь ежедневно – возможно, я раздобуду деньги раньше срока. Номер моего мобильника 8-050-323-68-70. Повторить?

– Нет необходимости, – засмеялся собеседник. – У меня запоминалка на слова и цифры надрочена.

– Тогда разговор закончен, – сказал Громов и нажал кнопку отбоя.

– Ты с ума сошел! – закричала Ленка, вскочившая с табурета. – А если бандитам не понравится, как ты с ними обращаешься?

– Для них главное заполучить бабки.

Громов тоже поднялся, обведя присутствующих взглядом. Его глаза предостерегали от лишних вопросов. Алан, открывший было, рот, захлопнул его вновь. Собиравшийся что-то сказать Костечкин натужно закашлялся. Ленка, правда, униматься не собиралась, но ей помешало приглушенное мурлыканье телефона: мр-р-р… мр-р-р…

Ее первым побуждением было схватить трубку, положенную Громовым, но он покачал головой:

– Это мобильник. Лейтенант, не в службу, а в дружбу… Принеси, пожалуйста, мою куртку.

– Сейчас. – Костечкин, едва не потеряв по пути одеяло, смотался в прихожую и протянул Громову его кожанку, заливающуюся мелодичным перезвоном.

В трубке прозвучал уже знакомый голос:

– Проверка связи, дед.

– Все? – буркнул Громов.

– Да нет, не все. Мы тут перекалякали между собой и решили: мало тебе веры. Пусть кто-нибудь из пацанкиных родителей подпряжется. В смысле, поживет у нас, пока дела вариться будут.

– Это исключено.

– Хорош права качать, дед. – Голос приобрел металлическую окраску. – Я сказал, ты слышал. Через полчаса перезвоню, а вы там у себя пока порешайте, кто к нам в гости конкретно намылится. Молодой папа или молодая мама, это нам без разницы, хотя, конечно, мам мы уважаем больше. – Смех. – Время и место встречи назначим позже. Ни то ни другое, как ты сам понимаешь, изменить нельзя, ха-ха… Все, будь здоров дед, не кашляй.

Зазвучали короткие гудки отбоя. Громов поднял глаза на жену и зятя, застывших в немом ожидании. Ленкины глаза лихорадочно блестели. Алан был бледнее обычного. Им надо было что-то сказать. Но что? Как? На ум приходило слишком мало подходящих слов. А те, которые приходили, упорно не желали произноситься вслух.

На помощь пришел верный Костечкин, держащийся на заднем плане в своем шерстяном коконе. Заметив борьбу чувств на лице Громова, он предположил:

– Что, эти гады какие-то новые условия выдвинули?

– Да, папа? – быстро спросила Ленка.

Алан тоже открыл рот, но пока ограничился тем, что судорожно зевнул.

Когда промолчавший Громов направился в гостиную, все дружно посторонились, пропуская его вперед, а затем гурьбой последовали за ним. При этом Алан обогнал Костечкина и оттеснил его в хвост процессии. Если бы этих двоих оставили наедине друг с другом на достаточно долгое время, одному из них пришлось бы несладко. Громов даже знал, кому именно. Ему пока не довелось видеть Костечкина в драке, но вряд ли молоденький милиционер орудовал кулаками сноровистее, чем своим мелкокалиберным пистолетом.

6

Какой здравомыслящий мужчина захочет расхаживать в присутствии дамы своего сердца закутанным в одеяло, словно какой-нибудь придурок из психиатрической лечебницы? Только сложенной треугольником подушки на голове не хватает для сходства с очередным Наполеоном. Но и без этой детали ощущаешь себя шутом гороховым и пугалом в одном лице.

Пока Костечкин забирал с лоджии свои влажные трусы, пока натягивал их в соседней комнате и облачался в выданные ему одежки с чужого плеча, он, кажется, пропустил самое главное. Возвратившись в гостиную, лейтенант почувствовал напряжение, сгустившееся здесь, как предгрозовая атмосфера. Ленка без конца перебирала собственные пальцы и делала это с таким остервенением, словно намеревалась вывихнуть их все поочередно. На гладкой физиономии Алана читалось выражение крайнего беспокойства. Его руки перестали удерживаться в скрещенном положении на груди, а беспрестанно искали себе занятие, то теребя штаны, то поправляя майку. Поза, в которой Алан сидел на диване, была какой угодно, только не расслабленной.

– Слыхал, что придумали эти подонки? – обратился он к Костечкину. Молчать ему было невмоготу. Хотелось высказать свое негодование, поделиться тревогой. Алан озабоченно цокнул языком: – Они решили, что одной заложницы им мало. Теперь вот Ленку впридачу затребовали.

– Не совсем так, – негромко произнес Громов. – Бандиты предоставили вам право выбора. Им безразлично, кто присоединится к Анечке: мать или отец.

– Выбор-то очевиден, – отмахнулся Алан. – От мужчины, оставшегося на свободе, пользы неизмеримо больше, чем от напуганной женщины. Но добровольно отпустить жену к бандитам… – Он скорбно покачал головой. – Для меня это как серпом… как ножом по сердцу!

У Костечкина потемнело в глазах, словно он внезапно потерял еще одну порцию крови.

– Интересно, где ты увидел здесь напуганную женщину? – спросил он. – В зеркале?

Алан выпучил глаза:

– Ну ты, остряк! Попридержи язык, пока я тебя за порог не выставил.

– Ты бы лучше свою крутость перед бандитами демонстрировал. Что, слабо?

Громов внимательно посмотрел на вскипевшего Алана, на напружинившегося Костечкина и нахмурился. Ленка оставила свои пальцы в покое и вскинула голову.

– Заткнитесь вы, оба! – прикрикнула она. – О чем тут спорить? Мне идти, это же ясно как божий день.

– Но почему? – возмутился Костечкин. – Олег Николаевич! – Его взгляд, устремленный на Громова, был полон негодования. Мол, как вы можете отмалчиваться, когда у вас на глазах творится такая вопиющая несправедливость?!

Громов неохотно разжал губы:

– В таких вопросах каждый решает сам за себя, Андрюша. Вот они и решили.

– Анечке будет лучше со мной, разве не понятно? – перебила его Ленка. – И мне тоже будет лучше, если я буду находиться рядом с ней. Я не перенесу трех суток неизвестности! Вот пусть мой дорогой муженек остается и дожидается нас дома. У него это лучше получается. – Она прищурилась. – Спит, как сурок, ест за троих. Позавидовать можно.

– Прикажешь мне от голода пухнуть? – оскорбился Алан.

– Ты уже распух, – сообщил ему Костечкин звенящим голосом. – Дальше некуда.

Он и сам не ожидал от себя такой вспыльчивости. Но его до предела переполняла ненависть к этому крупному, сильному мужчине, который готов отправить свою жену в лапы бандитов, не удосужившись даже оторвать зад от дивана. Приступ ярости был настолько внезапным и острым, что от нее перехватывало дыхание, как будто идешь против ветра в сильную стужу.

Дальше все происходило стремительно и очень буднично. Вскочивший на ноги Алан направился к Костечкину. Каждый его шаг отзывался дребезжанием хрустальной посуды в серванте. Приблизившись к Костечкину почти вплотную, Алан схватил его обеими руками за плечи, ударил затылком об стену и прошипел:

– Тебя никто не уполномочивал вмешиваться в чужую семейную жизнь!

Было такое впечатление, словно в рану вцепились раскаленными клещами, а внутри черепа сделалось совершенно пусто – лишь гулкое эхо ударов раскатывалось там, между лобной костью и теменем: бом-мм… бом-мм…

Несмотря на ужасную слабость, охватившую его, Костечкин попытался оказать сопротивление. Его кулаки дважды соприкоснулись с боками противника, но это было все равно, что молотить плотно набитый куль с мукой. Торжествующе осклабившись, Алан рванул Костечкина на себя и вновь припечатал к стенке. И еще раз. И еще.

Теряя последние силы, Костечкин наподдал противнику коленом, однако сам он уже едва держался на ногах, тогда как противник обладал устойчивостью каменного истукана с острова Пасхи.

– Понял, кто здесь хозяин? – спрашивал он. – Понял?

– Папа! – требовательно крикнула Ленка. – Сделай же что-нибудь!

Громов вскочил на ноги, сделал шаг к дерущимся, но тут же вернулся на место и демонстративно отвернулся.

– Андрей – офицер милиции, а не дитя малое, – буркнул он. – Мужчина должен сам за себя постоять.

– Он же ранен! – напомнила Ленка. – Ему плохо!

– Это еще только цветочки, – пообещал Алан, отдуваясь. – Ягодки впереди!

В тот момент, когда он вновь приблизил к себе Костечкина, чтобы от души приложить его затылком к стене, тот захрипел и боднул соперника в нижнюю челюсть. Растерянно клацнув зубами, Алан ослабил хватку и тут же получил добавку – в переносицу. Его вопль напоминал гудок тонущего парохода – он был такой же басовитый и протяжный.

Это было последнее, что отметил про себя Костечкин, прежде чем рухнуть на пол без сознания. Он не видел, как Громов оттащил назад зятя, попытавшегося пинать его ногами, не слышал, как зазвонил телефон. И когда он очнулся со свежей повязкой на плече, рядом с ним в детской никого не было ни Алана с расквашенным носом, ни его тестя, ни тем более Ленки, которую вызвали на улицу, где ей предстояло сесть в машину и укатить неведомо куда.

Лишь знакомый плюшевый медведь сочувственно поглядывал на Костечкина, но чем игрушечный мишка мог подбодрить вполне взрослого мужчину двадцати пяти лет от роду? Он ведь не был говорящим и не имел возможности шепнуть несчастному Костечкину, что, прежде чем уйти в неизвестность, Ленка наградила его мимолетным поцелуем, легким, как касание стрекозы.

Не плюшевого медведя – игрушкам от такого рода нежностей ни холодно, ни жарко. Поцелуй предназначался Андрею Костечкину, так мало походившему на рыцаря без страха и упрека.

Глава 7

Красиво жить не запретишь

1

Если ты молода, хороша собой и желанна, то быть фригидной обидно вдвойне, так полагала Светлана Кораблева. И, вынеси она свою проблему на суд общественности, с ней согласились бы не только женщины, но и мужчины. Причем последние приняли бы ее несчастье значительно ближе к сердцу.

Действительно, как глупо получается, когда восемнадцатилетняя девушка, которая ведет себя на людях как принцесса, в постели годится лишь на то, чтобы учащенно сопеть да жалобно ойкать. Руки-ноги холодные, как ледышки, нижняя губа страдальчески закушена. Много радости от такой партнерши? Станет ли кто-нибудь называть эти мгновения, проведенные с ней, самыми лучшими в своей жизни? Светлана подозревала, что нет. Лично ее секс не заводил, абсолютно. И скрывать это было тем сложнее, чем опытнее мужчины ей попадались.

С тех пор как два года назад люди молодые и не очень начали помаленьку получать доступ к ее телу, сама она ни разу не познала тех прелестей оргазма, о которых читала в специальной, научно-популярной и художественной литературе.

Сладкие судороги от макушки до пят ее не пронзали. Неописуемое блаженство наступать не спешило. Всякое проникновение чужеродных органов внутрь напоминало Светлане ощущения, которые она испытывала во время визитов к гинекологу, а многие ли находят в них хоть что-нибудь приятное? Что касается Светланы, то нет, нет и еще раз нет.

Тем не менее, как ни парадоксально это звучит, брак с курганским миллионером Зинчуком прельстил ее не только в материальном, но и в физическом плане.

А что? Немолодой дядечка, каждая эрекция которого целое событие, вполне подходящая партия для девушки, мечтающей о богатстве и платонических отношениях с супругом. Так наивно полагала Светлана, когда обдумывала свой будущий брак. Однако на поверку папик оказался ничем не лучше молодых партнеров, с которыми она время от времени ложилась прежде. Напористый, неугомонный, требовательный. Если бы не его состояние, то Светлана вряд ли выдержала бы с ним даже один-единственный месяц, который по какому-то недоразумению зовется в народе медовым. Втайне она мечтала раздобыть снадобье, снижающее мужскую потенцию, и подсыпать его Зинчуку. Это же просто невыносимо, когда законный супруг, годящийся тебе в отцы, ведет себя, как неутомимый жеребец!

Поднимаясь под руку с Зинчуком по ступеням ночного клуба, Светлана покосилась на него из-под полуопущенных ресниц. В черном смокинге с шелковыми лацканами, в белоснежной сорочке с накрахмаленной грудью-пластроном, при безупречной бабочке он выглядел весьма элегантно, привлекая к себе повышенное внимание всех дам. Но ведь это был лишь сияющий фасад, оболочка. Изнанка виделась Светлане совершенно иначе.

Вот Зинчук еще только собирается в клуб, он еще без смокинга, но зато в широковатых брюках с алыми подтяжками. Когда он входит в спальню своей молодой жены, эти подтяжки волочатся за ним по ковру. Удивительное дело, но Зинчук умудряется не наступать на них своими туфлями из мягкой тонкой кожи. Он пересекает комнату и, приблизившись к Светлане, запускает руки в вырез ее вечернего платья, возбужденно похохатывая при этом. Отыскивая пальцами ее соски, просит помочь ему застегнуть жемчужные запонки, сработанные в тон пуговицам на его рубашке. На самом деле Зинчук хочет всегда одного и того же, утром и вечером, трезвый и подвыпивший, веселый и злой. И кончается все тоже одинаково. Платье, которым Светлана так гордилась, безжалостно скомкано и задрано до пупа, прическа нарушена, макияж уже не безупречен. А сверху дышит и двигается, двигается и дышит Зинчук. Если глядеть на его макушку, видно, что волосы на ней совсем реденькие, жидкие. Поэтому Светлана предпочитала пялиться в потолок. Там изображены ангелочки с миленькими такими писюнчиками, крохотными и безобидными. Обладай все ее знакомые мужчины точно такими же, Светлана Кораблева была бы безмерно счастлива.

Но это было не так, природа устроила все иначе, и настроение Светланы после супружеской возни оказалось изрядно подпорченным. По дороге в клуб ей чудился в лимузине запах бензина, на красной ковровой дорожке, расстеленной через тротуар, отчетливо виделись налипшие окурки и подозрительные пятна, а у швейцара при входе оказался совершенно наглый, похотливый взгляд.

Поднявшись по ступеням, Светлана не позволила Зинчуку увлечь себя внутрь, а задержалась на лестничной площадке, разглядывая лакейскую ливрею с аксельбантами и фуражку с дорогим шитьем.

– Ты адмирал, дружок? – спросила она у швейцара.

– Никак нет, – ответил он, хлопая глазами.

– Тогда, может быть, генералиссимус?

– Нет, хе-хе. Всего лишь навсего полковник. Отставной, правда.

– Тогда нечего тут, – тон Светланы начал стремительно повышаться, – из себя полководца корчить! Рассматривает он меня, как на параде!

– Боже упаси! – Швейцар, сообразивший, что юная дамочка остановилась возле него вовсе не для милой болтовни, испугался не на шутку, перестал выпячивать грудь, сделался ниже ростом.

– Он пялился на меня, как на картинку из порнографического журнала, – пожаловалась Светлана мужу. – Так и норовит запустить глаза под платье, козел старый!

Зинчук, который уже сам разменял пятый десяток, с неожиданным проворством подскочил к швейцару и принялся охаживать того ладошкой по мордасам, приговаривая при этом:

– Не сметь!.. Ты кто такой есть, я тебя спрашиваю?.. Чтобы духу твоего здесь больше не было!.. Сгною, сволочь!..

Рукой он орудовал по-кошачьи, коротко, проворно. Уже на третьей секунде экзекуции с головы швейцара слетела фуражка. Отшвырнув ее туфелькой подальше, Светлана почувствовала, как к ней мало-помалу возвращается хорошее расположение духа. Ее походка сделалась непринужденной, шея приобрела грациозный изгиб.

Когда Зинчук ввел Светлану в просторный холл, она уже улыбалась всем своим отражениям в зеркальных стенах. Ей больше не хотелось капризничать, хотя, проходя мимо неправдоподобно зеленой пальмы, она не удержалась от язвительного замечания:

– В столице любой заурядный кабак выглядит импозантнее вашего клуба для миллионеров.

Зинчук, владевший сорока девятью процентами акций заведения, натянуто улыбнулся:

– Чем же тебе здесь не нравится, радость моя?

– Искусственные пальмы – дурной вкус, – заявила Светлана, морща нос.

– Эта пальма настоящая. Между прочим, мне ее один шейх преподнес в подарок, тоже самый настоящий.

– Сказки тысячи и одной ночи!

– Что ты сказала, солнышко? – напрягся Зинчук.

– Да так, – отмахнулась Светлана. – Повидала я этих сказочных принцев с Ближнего Востока, все они одинаковые. Пыжатся, важничают, а у самих, кроме «Роллс-Ройсов», ни гроша за душой. Только пыль в глаза пускать умеют. Дикари дикарями. Бедуины паршивые.

Зинчук довольно засмеялся. Лично он придерживался иной точки зрения, но слышать от жены критику в адрес арабских шейхов ему было приятно.

От этого он как бы сам вырастал в собственных глазах.

Откушали скромно, почти наспех. Расковыряв своего омара, Светлана так и оставила его лежать на блюде. Ей было неуютно в большом банкетном зале, где присутствующих можно было пересчитать по пальцам. Пара расфуфыренных дядечек преклонного возраста, холеная шлюха с совершенно бесцветными глазами, один молодой человек волчьей наружности плюс негр в белом смокинге с розой в петлице. Он восседал за вишневым роялем «Ямаха» на эстраде и наигрывал что-то меланхоличное.

– Пусть «American Woman» споет, – потребовала Светлана. – Или лучше «Остаемся зимовать». Надеюсь, он по-русски умеет?

– Он никак не умеет, – откликнулся Зинчук с загадочной улыбкой.

– Что значит «никак»? Для чего же он тогда здесь посажен?

– Это просто манекен, радость моя. Чучело. – Зинчук засмеялся. – А инструмент представляет собой этакую компьютерную шарманку. Обычное механическое пианино. Если подойти поближе, можно увидеть, как его клавиши пляшут сами по себе.

– Забавно, – сказала Светлана, внимательно разглядывая манекен. Такой вариант мужчины ей нравился. Если бы еще рояль на печатный станок заменить. Горы баксов и никакого секса. Благодать…

В клубном казино, куда увлек ее Зинчук из ресторана, народу тоже было немного. Ночь подходила к концу, и, хотя окна были тщательно задрапированы, чувствовалось, что снаружи вот-вот начнет рассветать. От сознания этого на лицах присутствующих лежали усталые тени. Никто не притрагивался ни к фруктам, ни к тарталеткам на подносах, ни к фужерам с шампанским, которые разносили по залу расторопные юноши с набриолиненными волосами. Пахло сигарным дымом и – самую малость – потом.

– Не желаешь побросать кости? – спросил Зинчук, подведя Светлану к столу, обтянутому зеленым сукном. Расчерченное белым, оно напоминало миниатюрное футбольное поле.

– Девушке больше понравится рулетка, – возразил негромкий баритон.

Зинчук и Светлана обернулись одновременно, но реакция обоих на неожиданного советчика оказалась совершенно разной. У Зинчука резко обозначились все его морщины и лоб заблестел от выступившей испарины. Светлана высокомерно выгнула бровь и сложила губы таким образом, как учили ее в школе моделей.

Перед ними стоял рано поседевший брюнет кавказской наружности. Ворот черной рубахи выпущен поверх белого пиджака, руки небрежно сунуты в карманы брюк. Высокий, поджарый, смуглый. Невозможно было определить, куда направлен взгляд его непроницаемо-черных зрачков. Зинчук ощущал его на своей переносице, а Светлана – ложбинкой между своими аккуратными грудками, и каждый по-своему был прав.

– Рад тебя видеть, Сосо! – воскликнул Зинчук, протягивая руку для рукопожатия. В его голосе, в его жесте, в его неуловимо изменившейся осанке угадывалось замаскированное заискивание, граничащее с раболепием.

– Я тоже рад тебя видеть, – откликнулся мужчина с не очень приличным, по мнению Светланы, именем. – Тебя и твою девушку. Какая красавица, вай!

Поскольку Сосо разговаривал без малейшего акцента, его темпераментное восклицание прозвучало как-то театрально, фальшиво. И улыбка тоже не внушала Светлане доверия. Если бы рядом с ней находился оскаленный доберман-пинчер без намордника, она чувствовала бы себя не намного увереннее.

– Пора домой, Володя, – сказала она. – Я хочу спать.

– Сначала поставь на число «двадцать два», красавица, – сказал Сосо. – Выигрыш один к двадцати четырем.

– А если проигрыш? – холодно поинтересовалась Светлана.

– Выигрыш, красавица, только выигрыш. Я за свои слова отвечаю.

– Сосо Медашвили – мой компаньон, – пояснил Зинчук, хотя его никто об этом не просил. – Мы владеем этим клубом… э-э, на паях.

– Володя, мой полноправный партнер, – согласился грузин и в подтверждение своих слов положил руку на плечо Зинчука.

Жест вполне дружеский, искренний. Но почему Светлане почудилась в нем какая-то подковырка, скрытая издевка? Может быть, потому что испарина на лбу мужа сменилась крупными бисеринами пота?

– Когда ты вернулся? – спросил он у своего подозрительного компаньона. – Я ничего об этом не слышал.

– Оно тебе надо? – осадил его Сосо. – Вернулся и вернулся. Теперь я снова здесь, и это главное… Верно я говорю, красавица? – Его черный глаз неуловимо подмигнул Светлане.

Оглядевшись по сторонам, она обнаружила, что посетителей в казино заметно прибавилось, и все они, как на подбор, чернявые, настороженные, молчаливые. Свирепых кавказских овчарок, ловящих каждое движение своего хозяина, вот кого они напоминали Светлане.

– Ну все, идем! – Она потянула Зинчука за рукав. – Безумно хочу спать.

– Разве я вас отпускал? – вежливо удивился Сосо.

– А с какой стати мы должны спрашивать у вас разрешения? – возмутилась Светлана. – Почему вы тут распоряжаетесь?

Супруг почему-то промолчал, а зрачки грузина превратились в две черные дыры, направленные на девушку.

– Потому что вы здесь гости, а я – хозяин, – пояснил он с каменной улыбкой. – Володя, конечно, тоже хозяин, – он ласково потрепал Зинчука по щеке. – Но у меня все же на один процент акций больше. Значит, и прав немножечко больше. На один ма-а-ахонький процентик. – Сосо показал собеседникам мизинец с невероятно длинным ногтем желтого цвета. – А потому мое слово здесь – закон.

– В этом клубе? – уточнила Светлана.

– В этом городе, красавица… Я правильно говорю, Володя?

– Да. – Зинчук вымученно улыбнулся.

Он походил на человека, у которого внезапно схватило живот. На очень немолодого человека, готового стоять перед запертой дверью туалета, сколько придется, потому что другого выхода у него нет. А его компаньон, обладавший длинным разбойничьим ногтем и дополнительным процентом акций, явно наслаждался ситуацией.

– Ты очень тихо говоришь, дорогой, – пожурил он Зинчука. – Совсем голос потерял?

Прежде чем ответить, муж Светланы был вынужден откашляться.

– Нет! – это прозвучало как сдавленный крик.

Сосо одобрительно кивнул:

– Тогда не бормочи себе под нос, а вели своей девушке не кочевряжиться. Четко и ясно. Ты же знаешь, как я не люблю, когда мне перечат, да?

– Послушайте, вы!.. – возмущенно воскликнула Светлана, но Зинчук поймал ее за запястье и сжал так крепко, словно она была маленькой девочкой, вздумавшей перебежать дорогу перед самым капотом мчащегося автомобиля.

– Это моя жена, Сосо. Мы недавно обвенчались.

– Как хорошо, слушай! – обрадовался грузин. – Тогда в рулетку поиграй ты, Володя, а я покажу твоей замечательной жене свои владения… Наши владения, ведь они немножечко твои тоже, – перебил он собравшегося что-то возразить Зинчука.

– Но, Сосо…

– Ступай, Володя, ступай! – грузин неопределенно махнул рукой и больше не глядел на Зинчука, как будто перестал видеть его в упор.

Светлана еще никогда не видела своего мужа таким понурым и несчастным и не замечала за ним привычки волочить по полу ноги, шаркая подошвами. Провожая взглядом его поникшую фигуру, она вдруг подумала, что швейцару на входе и то удалось сохранить больше достоинства, чем ее законному супругу, и отвернулась.

Когда Сосо властно взял Светлану за руку и повел к двери в глубине зала, все присутствующие делали вид, что поглощены своими картами, фишками или игральными костями, но на губах многих блуждали глумливые ухмылки.

2

– Хочешь?

– Нет, – ответила Светлана, поражаясь совершенно новому, грудному тембру своего голоса.

– Как хочешь.

Сосо поднес ко рту предложенный ей гранат и впился в него зубами, не потрудившись очистить плод от кожуры. Рубиновые капли брызнули на лацканы его белого пиджака, но Сосо лишь отхватил от граната новый кусок, шумно втягивая в себя сок.

Он стоял посреди комнаты без штанов, разутый, но, странное дело, не выглядел при этом ни нелепым, ни смешным. Возможно, потому, что лежащая на ковре Светлана смотрела на него снизу вверх. Его мохнатые ноги напоминали ей ствол пальмы, увиденной в холле клуба. А то, что находилось между ногами, сохраняло внушительную мощь даже теперь, когда все закончилось. Прежде разглядывать это не приходило Светлане в голову. Теперь все изменилось. Ей доставляло удовольствие видеть то, что отличает мужчин от женщин. Настоящих мужчин от настоящих женщин. Потому что Светлана наконец перестала испытывать комплекс по поводу своей неполноценности.

Оказалось, что главная проблема крылась не в ней самой, а в подходе к ней. Ларчик, как говорится, просто открывался. Его нужно было взламывать, вместо того чтобы подбирать к нему ключи, вот и все. И он, этот ларчик, таил в себе массу неожиданных сюрпризов.

– Слушай, ты больше так не кричи, не надо, – сказал Сосо, успевший расправиться с гранатом.

– Я постараюсь, – смущенно пообещала Светлана.

– Стараться не надо, надо выполнять, красавица. Когда девушка стонет от страсти, это хорошо, это я понимаю. – Сосо утвердительно прикрыл веки. – Но если она вопит как резаная, то мне никакой радости, одна сплошная головная боль.

– Совсем-совсем никакой радости? – Светлана попыталась придать своему голосу игривость.

– Совсем! – отрезал Сосо. – Я не люблю шума.

– Извини…

– На первый раз прощаю, а потом стану тебе рот затыкать.

Он обращался со Светланой Кораблевой, лауреаткой всевозможных конкурсов и обладательницей контрактов с пятью зарубежными рекламными агентствами, как с дешевой подзаборной шлюхой. Но возмущаться не было ни сил, ни желания, ни тем более отваги.

Распростертая на ковре Светлана поискала взглядом свое платье и, не сумев дотянуться до него рукой, осталась лежать, как лежала, расслабленная, безразличная к тому, как она выглядит со стороны. Впрочем, Сосо не обращал на нее особого внимания. Он полировал пилочкой свой выдающийся ноготь и что-то напевал себе под нос.

Когда этот человек уводил Светлану из игрового зала, его свежевыбритые челюсти лоснились. За минувший час на его физиономии успели проступить колючки щетины, и подбородок грузина сделался шероховатым на ощупь. Это Светлана знала совершенно точно. Участок кожи между ее шеей и левым плечом горел, словно его обработали наждачной бумагой. Когда и как щетина партнера успела изранить ее, Светлана не помнила.

Она вообще плохо соображала с того момента, когда осталась с Сосо лицом к лицу. Вернее, сначала спиной. Он ведь не стал с ней разговоры разговаривать, да и с одежками ее возиться не пожелал. Этот человек ел плоды прямо с кожурой, а колготы на женщинах рвал вместе с трусиками. Светлана подозревала, что последний фокус Сосо проделал без всякой помощи рук. Вот тогда-то она и вскрикнула впервые. А то, что творилось с ней потом, когда немного передохнувший грузин подмял ее под себя на полу, вообще вышло из-под контроля. Комком верещащей плоти – вот кем стала Светлана. Податливой глиной, которая только и жаждет того, чтобы ее пронзали и плющили, пронзали и плющили. Грубо, безжалостно. Все быстрее, все сильнее.

Отдающее медициной слово «оргазм» никак не могло описать то, что творилось со Светланой в эти минуты. Не являлось это также кайфом. Кайф – это когда тебе просто хорошо или здорово. А у Светланы не проходило ощущение, что она сначала взорвалась от переполнявших ее ощущений, разлетелась на мелкие кусочки и умерла, а теперь помаленьку начала воскресать заново. Но ноги и руки до сих пор были как чужие. А ведь Светлану дожидался муж, и он не должен был догадаться о том, какая метаморфоза произошла с его женой в личных апартаментах его компаньона Сосо Медашвили.

– А что, вы и вправду деловой партнер Володи? – осторожно спросила она. – Почему я вас раньше не видела?

– Потому что я зону топтал, пока вы тут вкусно ели и сладко спали, – ответил грузин с неожиданной ненавистью. – Но теперь я вернулся, и все пойдет по-другому. По-прежнему.

– Это как? – насторожилась Светлана. Кончики ее пальцев наконец дотянулись до бретельки платья и потянули его на себя.

– А так, что я «крыша» твоего муженька, – пояснил Сосо. – Но прежде я только ему прикрытие давал, а теперь и тебя заодно крыть стану.

Он рассмеялся, зло, коротко, а потом Светлана, успевшая нырнуть головой в свое платье, услышала продолжение:

– И не вздумай слинять из города, красавица. Найду – закопаю. Живьем.

Это прозвучало очень спокойно и совершенно обыденно, а потому пугающе вдвойне. Светлана, высунувшая голову наружу, замерла, как суслик у норки, и тогда Сосо толкнул ее ногой в обнаженное бедро:

– Вставай и уходи. Хорошего понемножку.

Это было скорее прикосновение, чем пинок, но Светлане вовсе не хотелось дожидаться более энергичных понуканий. Поднявшись с ковра, она принялась поспешно натягивать колготы с безобразной дырой посередине.

– Разве муж не в состоянии купить тебе новые? – удивился Сосо, неспешно облачавшийся в брюки. Его голос был пропитан презрением.

– Не могу же я появиться на людях с голыми ногами, – сказала Светлана извиняющимся тоном.

– Если я захочу, то и с голой задницей появишься. – Туфля Сосо брезгливо коснулась лохмотьев, в которые превратились трусики гостьи. – Это забери. Выбросишь где-нибудь по дороге.

– Хорошо. – Кое-как приведя себя в порядок, Светлана скомкала в кулаке кружевную тряпицу и направилась к выходу.

– Погоди. Иди сюда.

Сосо смотрел на нее своими черными глазами-дырками и манил ее пальцем.

Когда Светлана приблизилась, он склонился над ней и впился в ее оголенную грудь, над самым вырезом платья. Слишком больно и слишком сильно для прощального поцелуя. Так надкусывают южные плоды, не потрудившись очистить их от кожуры. Светлана слабо вскрикнула.

– Все, красавица. – Отстранившись, Сосо полюбовался отметиной, оставленной на ее коже, и удовлетворенно хмыкнул: – Это тебе медаль за укрепление дружбы между народами. – Он засмеялся. – Теперь ступай к своему Володе, он тебя дожидается.

– Но как же я ему теперь покажусь в таком виде? – жалобно спросила Светлана, уставившись на багровое пятно, проступившее на ее груди. – Что я ему скажу?

– А ничего не говори, – отмахнулся Сосо. – Он тоже не станет задавать глупых вопросов. И вот еще что. – Обойдя застывшую Светлану кругом, грузин ущипнул ее за ягодицу и распорядился: – Чтобы к зиме поправилась, красавица. Вам с рынка хорошие продукты доставлять станут, свежие, качественные… Масло, фрукты, орехи, мед. – Сосо поощрительно шлепнул Светлану по заду. – Молодого барашка надо кушать, брынзу, зелень. – Еще один шлепок, более болезненный. – Это тебе не заморское халям-балям.

– Но я модель! У меня диета!

– Про свои диеты-шмиеты забудь. Тощая совсем, смотреть не на что.

Сосо демонстративно отвернулся. Светлана бросилась на подворачивающихся каблуках к двери.

От красотки, привыкшей расхаживать по подиуму с гордо поднятой головой, ничего не осталось, ее карьере в модельном бизнесе пришел конец. В апартаменты Сосо входила девушка, привыкшая повелевать мужчинами, а выскочила оттуда растрепанная шлюшка в перекособоченном платье.

Охранник, проводивший Светлану взглядом, сначала восторженно прищелкнул языком, а потом сплюнул.

Глава 8

Как низко можно пасть

1

– Надо было мне пойти вместо Лены, – сказал Костечкин. Каждая фраза, произнесенная им этим утром, сопровождалась горестным вздохом, и эта не стала исключением.

– Ты полагаешь, что тебя можно с ней спутать, м-м? – поинтересовался Громов.

К этому ироническому вопросу так и напрашивалась улыбка, но его лицо сохраняло неподвижность. Теперь Громов был в ответе сразу за двух самых дорогих ему людей, и его не покидало ощущение, что в груди вместо сердца поселился тяжелый угловатый камень. Иногда он поворачивался там, внутри, и тогда Громову трудно было сдерживать болезненную гримасу. Какие тут улыбки, к чертям собачьим!

– Я мог бы выдать себя за Анечкиного отца, – сказал Костечкин, тут же поправившись: – Вернее, за ее отчима.

– На Алана ты тоже не похож, – заметил Громов. – Ни капельки.

– Ха, еще чего не хватало! Но ведь бандиты его никогда в глаза не видели.

– Зато Анечка своего папашу ни с кем не спутает.

– Ну и что?

– А ты представь, как бы она тебя встретила, – проворчал Громов.

– Да, – сокрушенно протянул Костечкин. – Неувязочка получается. Что же теперь делать-то, а?

– В милицию звонить, – ответил вошедший в кухню Алан. – Я уже тысячу раз говорил и повторяю вновь: хватит играть с огнем. Как можно брать на себя такую ответственность, не понимаю!

– По-твоему, главное, переложить ответственность на чужие плечи? – сухо спросил Громов.

– Воля ваша, Олег Николаевич, а я сегодня же отправлюсь куда следует и напишу заявление. Обижайтесь, не обижайтесь, – рука Алана решительно разрубила воздух, – а делу пора дать законный ход.

– Что ж, – прищурился Громов. – Каждый вправе делать свой выбор.

– Вот именно. И я его сделал.

– Кажется, я тоже, – пробормотал Громов.

Покосившись на него, Алан толкнул Костечкина в спину и буркнул:

– Пересядь. Это мое место.

– Проголодался? – съязвил Костечкин.

– Не твое дело, – парировал Алан.

Пока они продолжали обмениваться репликами в этом же духе, Громов смотрел в окно. Гроздья рябины уже покраснели, значит, зима не за горами. И вскоре наступит Новый год, как обычно. Только будут ли снова наряжать елку в этом осиротевшем доме? И получит ли свои подарки Анечка, мечтающая об игровой приставке?

Кулаки Громова непроизвольно сжались.

Разминаясь утром, он провел бой с тенью, работая в полную силу. Блок… удар рукой в голову мнимого врага… ногой в корпус… уход… разворот… новый удар – и так на протяжении получаса, все быстрее, все резче. Вправо, влево, падение с перекатом, возвращение в стойку, удар.

А потом руки у Громова опустились, хотя он еще не успел выложиться полностью. Умение наносить и держать удары в данный момент ничего не решало. Это был не тот случай, когда все решает физическая сила. Для того чтобы одержать победу над реальными, а не воображаемыми противниками, необходимо придумать и осуществить безукоризненный план действий.

К настоящему моменту такой план еще только вырисовывался в мозгу Громова, но начальный этап уже прояснился. Один из троих мужчин, собравшихся в кухне, был лишним. И этот третий должен был уйти.

– Андрюша, – попросил Громов, – побудь в другой комнате, пожалуйста.

Костечкин вскочил так порывисто, что едва не опрокинул табурет.

– Я вообще могу убраться отсюда, если мешаю! – заявил он высоким, звенящим голосом.

– Как же я без тебя, лейтенант? – удивился Громов. – Впрочем, если ты передумал…

– Никто не передумал, – смягчился Костечкин, прежде чем удалиться. – Секретничайте на здоровье. – Дверь за ним захлопнулась без особого шума.

– Давно бы так, – одобрил Алан. – Совсем не обязательно решать семейные проблемы при посторонних.

– Да, – пробормотал Громов. – Посторонним здесь делать нечего.

– Что вы сказали?

– Завари-ка чайку, говорю.

– У нас «Липтон», – откликнулся Алан, гремя чайником. – Пакетики с двойным шнурком.

– Зачем с двойным?

– А так отжимать в чашку удобнее, чтобы заварка даром не пропадала.

– Мудро, – оценил Громов. – И очень экономно.

Алан не расслышал иронии в его голосе, и вовсе не потому, что шумела сбегающая из крана вода. Есть люди, обладающие превосходным слухом, но остающиеся при этом абсолютно глухими. Им безразлично, что пытаются втолковать им окружающие или голос совести. До них очень многое не доходит. Таким, толстокожим, ничего не стоит спрятаться за спину женщины, избить раненого, согнать гостя со своего законного места. Вокруг них страдают и мучаются, а они тщательно отжимают чайные пакетики, чтобы не пропало ни капли грошовой влаги.

– Вот печенье, угощайтесь, – сказал Алан, выставляя на стол вазочку. – Темное – с ореховой крошкой, светлое – с кокосовой.

– Хорошо, что печенье у тебя только двух сортов, – серьезно заметил Громов. – Не запутаешься.

– Черт! – воскликнул Алан, пропустив реплику мимо ушей. – Опять раковина засорилась! Сколько раз талдычил Ленке: вызови сантехника, вызови сантехника… Как горох об стену.

Вооружившись вантузом, он энергично задвигался, нагоняя воздух в сливную трубу.

– У меня к тебе разговор, – напомнил Громов. – Важный.

– Да, да, я слушаю… Ых!.. Эп!.. З-зараза!

– Я решил заплатить выкуп за Анечку.

– Полтора миллиона? – пропыхтел Алан.

– Полтора миллиона.

– Ну да, конечно… Заплатить… Что?!

В раковине троекратно икнуло, затем вода со всхлипом втянулась внутрь. Из-за того, что рот обернувшегося Алана был недоуменно открыт, можно было подумать, что именно он производит эти забавные звуки.

Глядя на него, Громов окончательно решил про себя: нет, не такой отец нужен Анечке. И совсем другой муж – Ленке. Заслышав о деньгах, Алан разволновался значительно сильнее, чем во время всех предыдущих событий. Настолько, что, поспешно присев к столу, забыл угоститься своим любимым печеньем.

– У вас есть такие деньги? – спросил он свистящим шепотом.

– Есть, – подтвердил Громов. – Вернее, я знаю, где их взять.

– Так-так! – Алан поерзал на табурете, устраиваясь поудобнее. С его обширным задом это была не такая уж простая задача.

– Ты ведь знаешь, что я некоторое время служил в специальном подразделении ФСБ?

– Знаю.

– И, наверное, представляешь себе, к сведениям какого рода я имел доступ?

– Ну, – замялся Алан, – в самых общих чертах.

– Этого вполне достаточно, – заверил его Громов. – Короче, информация сегодня – самый дорогой товар. Лично я свой продал. И теперь мне должны кругленькую сумму. Скажем, одна иностранная организация.

– Надеюсь, речь идет не о международных террористах?

– Ими пусть политики занимаются. Наша задача – позаботиться о себе.

Каждое слово, произнесенное Громовым, звучало веско, будто он действительно был убежден в том, что говорил. На самом деле убежден он был совсем в другом: стоит Алану почуять запах наживы, как он и про милицию забудет, и про вымогателей, и даже про жену с падчерицей. Похоже, к этому дело и шло.

– Полностью согласен с вами, Олег Николаевич. А… – Алан помялся. – А о какой сумме идет речь?

Громов выбросил в воздух два растопыренных пальца.

– Миллиона? – зачарованно прошептал зять.

Громов молча кивнул.

– Долларов?

Новый кивок.

Шумно дыша, Алан вскочил с места и принялся мерить кухню шагами. Это означало, что он вот-вот зацепит бедром стол. Пришлось переставить чашки с чаем на подоконник, от греха подальше.

– Почему же вы сразу не сказали? – спросил зять, чудом разминувшийся с плитой.

Громов улыбчиво приподнял левый уголок рта:

– Думаешь, легко расстаться с такими деньжищами?

– Что верно, то верно, – закивал Алан, остановившийся посреди кухни. – Но мне-то какая роль отводится? Я у вас, Олег Николаевич, всегда сбоку припека. – В его голосе прозвучала затаенная обида.

– На этот раз нет, зятек. – Громов медленно покачал головой. – Задание у тебя будет очень важным и очень…

– Опасным?

– Нет, ответственным. Забрать причитающуюся мне сумму и принести ее сюда. Аванс я уже получил, но это были крохи. Тебе передадут один миллион девятьсот девяносто тысяч.

– Миллион девятьсот… – Голос Алана сорвался. У него был вид человека, который не в состоянии произнести молитву из-за избытка нахлынувших на него чувств.

Громов же, соблюдая ледяное спокойствие самурая, следил за зятем, и его глаза оставались такими же ясными, как всегда. И видели они значительно больше, чем могло показаться со стороны.

Алан что-то лихорадочно просчитывал, взвешивал, прикидывал. При этом думал он о деньгах, а не о тех, кому они якобы предназначались.

У него еще оставался шанс спасти свою шкуру. Если, отправляясь за мифическими долларами, он не прихватит с собой свои паспорта – российский и заграничный. В противном случае алчность скоро сыграет с ним очень злую шутку.

Исчезновение паспортов будет означать, что Алан решил попросту сбежать, бросив своих близких на произвол судьбы. И в этом случае Громов не намеревался останавливать зятя и обращать разговор в неудачный розыгрыш. Дороги, которые мы выбираем, каждому предстоит пройти до конца. Длинные ли, короткие ли. Прямые или извилистые. В данный момент Алан как раз выбирал свою, но у Громова не возникло желания наставлять зятя на путь истинный.

– Ну, как? – спросил он. – Ты принял решение?

– О чем разговор! – Алан всплеснул руками. – Я готов, Олег Николаевич.

– Тогда слушай и запоминай…

Инструктаж занял минут семь, не больше. Но за этот короткий отрезок с зятем произошли разительные перемены. Он растерял свою обычную вальяжность, сделался суетлив и рассеян, в его манерах появилось что-то неприятно-угодливое.

Алан боялся, что тесть внезапно переменит свое решение, вот в чем дело. И ни разу не поинтересовался, каким образом будет произведен обмен заложниц на требуемую сумму.

Пока он собирался, Громов от нечего делать перелистал Анечкину тетрадь, забытую на подоконнике. Там много чего было, не соскучишься. Во-первых, невесты в свадебных нарядах – одинаково кудрявые и большеголовые, они все как одна держали букеты цветов, и крошечные ручки их выглядели безбожно вывихнутыми. Затем дома, окруженные деревьями, похожими на дымящиеся палочки. А еще коты и собаки, отличающиеся друг от друга формой хвостов.

На последней странице, заляпанной джемом или вареньем, Громов обнаружил что-то вроде сочинения, озаглавленного коротко и просто: «Папа». Корявые печатные буквы, среди которых попадались зеркальные отражения «я» и даже перевернутые вверх ногами «ш», гласили:

МОЙ ПАПА ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАКИМ. ОН ВСЕГДА ЕСТЬ КАГДА НУЖЕН А КАГДА НЕТ КАГДА Я ЗАНЯ ТА ОН ТАГДА НЕ СТАНЕТ МЕШАТЬ. И ЕЩЕ ОН СИЛЬНЫЙ И ДОБРЫЙ И СМЕЛЫЙ. ПАТАМУЧТО ПАПА.

Это было написано не про Алана Лепетуху. Прежде чем выпроводить его за дверь с последними напутствиями, Громов открыл секретер, в котором хранились документы, и не обнаружил среди них паспортов зятя. А еще, уходя, тот не захватил с собой ключи, как делал это обычно, когда собирался возвратиться домой. Исчез также весь семейный бюджет – как рубли, хранившиеся в шкатулке на трюмо, так и доллары, которые Ленка имела обыкновение прятать среди чистого постельного белья.

Громов подошел к окну и проследил за удаляющейся фигурой Алана. Почти до самого угла тот сдерживал шаг, но под конец не выдержал, перешел на торопливую рысцу.

Все еще опасался, что тесть передумает? Совершенно напрасно. Приговор был окончателен и обжалованию не подлежал.

– Андрюша, – окликнул Громов Костечкина, нахохлившегося возле телевизора. – Айда на кухню чай пить. Вдвоем.

2

Наспех бреясь в ванной комнате, Алан дважды порезался, хотя руки у него не дрожали. Он же не к преступлению готовился. Во всяком случае, не признавался в этом даже самому себе.

Да, он возьмет эти деньги. Но не для того, чтобы их присвоить, – а всего лишь временно, на хранение. Ведь после того, как он обратится в милицию и честно обо всем расскажет, события могут принять совершенно неожиданный оборот. Кому будет лучше, если в квартиру нагрянут с обыском и конфискуют миллион девятьсот девяносто долларов? Тестю? Жене? Падчерице? Нет, нет и еще раз нет! А благодаря смекалке Алана денежки останутся в целости и сохранности. Под его присмотром.

Разве такой поступок можно назвать воровством? Речь идет не о честно нажитых сбережениях, не о выигрыше в лотерею. Тут изменой родине попахивает, а не лютиками-цветочками. И когда сыщики начнут разбираться во всей этой темной истории, они живо выведут тестя на чистую воду. А заодно и этого подозрительного сотрудника РУБОПа Костечкина с огнестрельным ранением. И вымогателей прищучат. Да и саму Ленку, которая, откровенно говоря, сама дала повод бандитам заинтересоваться своей финансовой деятельностью. Рыльце-то у нее в пушку. Что ж, сама виновата. Всякие подозрительные махинации никого до добра не доводят.

В общем, в самом скором времени такая карусель закрутится, что только держись. Лишь последний идиот позволит вовлечь себя в эту катавасию. Что касается Алана, то он уважал себя за осторожность, предусмотрительность и умение мыслить логически. Все эти качества подсказывали ему единственно правильное решение: держись в стороне, а там будет видно. Из Стамбула будет видно, к примеру. Или из Варшавы. Да мало ли мест, где может обосноваться порядочный человек, не совершивший ничего противозаконного?..

– Мужчина, платить за проезд будем?

Алан не сразу сообразил, что он находится в троллейбусе и что кривобокая карлица, обратившаяся к нему, – кондуктор.

– Сейчас, – он торопливо достал из кармана мелочь, сунул ее карлице и уставился в окно.

Троллейбус приближался к остановке «Студгородок». Надо же, как незаметно пролетело время! Так и удачу свою прозевать недолго. Птицу-счастье завтрашнего дня.

Нервозно хохотнув, Алан высадился из троллейбуса и, заставляя себя не суетиться, двинулся прогулочным шагом мимо сквера, о котором говорил тесть.

В его центре размещалась круглая клумба, усеянная окурками, презервативами и одноразовыми шприцами. Что посеяли, то пожнете, мстительно подумал Алан, бросив взгляд на студенческое общежитие. Он недолюбливал молодежь. Девушки просто так ему не давали, а юноши бесплатно трахали этих самых девушек, которые сторонились совсем еще не старого Алана, мужчину во всех отношениях порядочного и привлекательного.

«Ничего, скоро все изменится, – сказал он себе. – Эти недотроги в очередь будут становиться, чтобы лечь под меня. Я им устрою «Камасутру»! С утра до ночи! Вдоль и поперек!»

Порывисто развернувшись на сто восемьдесят градусов, Алан двинулся в обратном направлении. От клумбы в сквере расходились во все стороны пешеходные дорожки. На одной из них торчал темнокожий парень, появившийся, вероятно, из-за голубоватых елей, за которыми он до этого скрывался. Наголо бритый череп, бородка, дутая спортивная куртка ярко-желтого цвета. Тот самый тип, которого описал тесть. Дэниэл Майдугури собственной персоной.

Алан с усилием проглотил слюну и зашагал к негру, уставившемуся на него глазами, похожими издалека на бельма. Почему-то ему вспомнилась деревенская лужайка, на которой он играл в детстве. Там всегда торчал бурый бычок Борька, и взгляд, которым он смотрел на приближающихся людей, был точь-в-точь, как у Дэниэла.

– Хелло! – непринужденно произнес Алан, остановившись в трех шагах от негра. В школе у него всегда была твердая четверка по английскому языку.

– Привет, – откликнулся Дэниэл.

Алан хотел было приблизиться и протянуть ему руку, но передумал. Во-первых, правая ладонь негра была перевязана, и никто не поручился бы, что под бинтами не кроются язвы от какого-нибудь экзотического кожного заболевания. Во-вторых, Алан еще ни разу в жизни не прикасался к чернокожим и внезапно осознал, что он абсолютно не готов к столь демократичному жесту, поэтому остался стоять там, где стоял, а руки на всякий случай спрятал в карманы плаща.

– Чего тебе надо? – настороженно спросил Дэниэл.

У него был почти незаметный, довольно забавный акцент. Тьебье… ньядо…

Алан сдержанно улыбнулся:

– Я от Громова.

– Да? – удивился Дэниэл.

– Да, – подтвердил Алан.

Честно говоря, он опасался, что негр начнет валять африканского ваньку, притворяясь, что понятия не имеет, о ком идет речь, но через пару секунд собеседник заулыбался тоже, и у Алана отлегло от сердца.

– Громов прислал меня за тем, что ему причитается, – отчетливо произнес он, слово в слово повторив предложение тестя. Затем последовала еще одна условная фраза: – Он хочет получить то же самое, что вчера, но в полном объеме.

– Aha! – воскликнул Дэниэл с выражением лица, которое Алан принял за радостное. – So you think you can press me again!

Сие означало: «Значит, вы решили, что можете прессовать меня снова»? Но школьные познания Алана не простирались настолько далеко, чтобы правильно понять восклицание негра, поэтому он вежливо переспросил:

– Уот ду ю сэй?

Мол, что ты там лепечешь?

– О, все в порядке, – заверил его Дэниэл. – It…s okay. Пойдем.

– Я захватил только два пакета, – признался Алан с озабоченным видом. – Как думаешь, туда все поместится?

– Это не есть проблема.

– То есть ноу проблем?

– Yeah, no problem. Как тебя зовут, мэн?

– Алан.

– Пойдем, Алан. Сейчас мы все уладим.

Они пересекли сквер и подошли ко входу в общежитие, но тут Дэниэл попросил спутника постоять в сторонке, а сам принялся шептаться со своими черными и коричневыми дружками, которые поочередно зыркали на Алана своими глазищами.

– …I mean it…

– …hey, we oughtta think twice…

– …right now, brother…

– …mmmother fffucker…

– …sshh…

Обрывки фраз, долетавшие до Алана, для него ровным счетом ничего не значили, но возбуждение, охватившее темнокожую публику, его не удивило. Трудно сохранять спокойствие, когда речь идет о таких деньжищах. Алан и сам едва удерживался от того, чтобы не подключиться к беседе, в которой он ни бельмеса не смыслил. Напряжение, переполнявшее его, требовало выхода, но он лишь топтался на месте, как подвыпивший гуляка, ноги которого норовят пуститься в пляс.

Посовещавшись, негры рассеялись кто куда, будто стаю ворон спугнули. Лишь Дэниэл стоял на крылечке и призывно махал рукой:

– C…mon! Пойдем!

– Все в порядке? – деловито осведомился Алан.

– Да. Слушай меня и запоминай. Я зайду внутрь первый, а ты за мной, но сначала выжди минут пять. Вахтеру скажешь, что пришел проведать племянника. Игорь Хрипливцев, триста пятая комната. – Дэниэл пристально посмотрел на собеседника. – Паспорт при тебе?

– При мне, – кивнул Алан. – Значит, комната триста пять.

– Это ты вахтеру скажешь, а сам поднимайся на девятый этаж, я там тебя встречу.

– Возле лифта?

– Лифт не работает, – сказал Дэниэл.

– Девятый этаж, ни фига себе! – Алан задрал голову и присвистнул.

– Подниматься долго, зато спускаться быстро.

– Терпеть не могу ходить по лестницам пешком.

– Ничего, – засмеялся Дэниэл. – Как говорит наш общий знакомый Громов, назвался груздьем, польезай в кьюзов.

Он шутливо ткнул Алана кулаком в грудь и скрылся за дверью.

Выждав ровно пять минут, Алан вошел в вестибюль общежития, благополучно миновал вахту и, пройдя длинным коридором, принялся подниматься по узкой лестнице.

Воняло хлоркой и еще какой-то дрянью. Стены были исписаны, ступени – изгажены, перила заплеваны.

– Нехлюи, – прошипел Алан, переступая через подозрительную лужу. Он не смог бы объяснить, что означает это слово, но был абсолютно уверен, что оно подходит здешним обитателям.

На девятый этаж он проник в несколько растрепанном виде, сопя и отдуваясь. Дэниэл почему-то отсутствовал, зато посреди коридора стояла весьма смазливая мулаточка цвета какао с молоком. Если бы не характерно вывернутые губы и чуточку приплюснутый нос, ее можно было бы запросто принять за хорошо загоревшую соотечественницу. Короткое платье облегало ее, как чулок, и покроем тоже смахивало на оный. Интуитивно Алан почувствовал, что под платьем ничего нет, то есть совсем ничего, кроме светло-коричневой плоти. А самое интересное местечко, подумал он, должно быть окрашено в лиловое. Известно ведь, что какого цвета у женщины соски, такова и ее расщелина. Ноздри Алана раздулись.

– Туда иди. – Мулатка махнула рукой куда-то за спину Алана. – Тебя ждут.

Оглянувшись, он увидел продолжение коридора, завершающееся поворотом. А когда снова повернулся к мулатке, чтобы поблагодарить ее и уточнить маршрут, та уже сгинула.

– Ведьма патлатая, – буркнул Алан. – Вдуть бы тебе хорошенько, да некогда.

Расправляя на ходу пакеты, он двинулся в указанном направлении, свернул за угол и ощутил сильнейший сквозняк, устремившийся ему навстречу. Дуло из разбитого окна балкона, выходом на который заканчивался коридорчик. Да и сама дверь была распахнута настежь. А других в коридорчике не было, лишь голые стены, облупленные до безобразия.

Шурша обрывками газет, растерянный Алан дошел до балкона и выглянул на площадку. Снова ни души. Лишь всполошившиеся воробьи спикировали вниз да дождливой сыростью обдало лицо. Ничего не оставалось, как сплюнуть от досады через перила, что Алан и проделал. А когда повернулся, чтобы уйти, его сердце чуть не выскочило из груди.

Обратный путь ему преграждали три негра, самым маленьким из которых был Дэниэл. Один из его спутников неизвестно по какому поводу напялил на нос очки а-ля кот Базилио, второй налепил на бровь полоску лейкопластыря. И никто из троицы не держал в руках ничего похожего на упаковку денег. Каким образом эти здоровенные детины умудрились бесшумно приблизиться к Алану, было совершенно неясно. Тем более что времени на размышления ему не дали, даже секундочки.

– Хэх! – выдохнул негр в очках, вколачивая кулак под ребра Алана.

Какое-то мгновение тот провисал на коричневом кулаке, как сырое полотенце, а потом услышал повторное «хэх», и его подбросило над полом. От мощного удара в челюсть хрустнули шейные позвонки, в глазах вспыхнул огненный шар, осыпавшийся искрами. Алана отбросило на перила балкона, и он жалобно вскрикнул, когда понял, что его ноги больше не касаются пола.

Жуткие сны о падении с высоты преследовали Алана всю сознательную жизнь, хотя, просыпаясь, он редко помнил подробности кошмара. А если и случалось такое, то было достаточно посмотреть в окно и быстро произнести: «Куда ночь, туда и сон».

Но это был совсем другой случай.

Взмахнув обоими пакетами, как плохой имитацией крыльев, Алан перевалился через перила головой вниз. Высыпавшиеся из карманов предметы падали вместе с ним: расческа, мелочь, калькулятор. А потом все это полетело дальше, в то время как Алан задержался в воздухе. Причиной тому был сокрушительный удар о спутниковую антенну, вывешенную на балконе пятого этажа.

После этого Алана завертело-закружило, как щепку в водовороте, он перестал соображать, где верх, а где низ. За доли секунды до того, как его тело впечаталось в асфальт, он попытался закричать, но не успел, и услышал вместо собственного голоса оглушительный хлопок.

Сломанная в полете нога ударила его пяткой по спине, хотя Алан этого уже не ощутил. И мулатка в платье-чулке, поманившая его в темноту, была лишь предсмертным видением. На самом деле там, где очутился Алан Лепетуха, никто его не ждал.

Глава 9

…по-волчьи выть

1

Перед тем как позволить Ленке шагнуть за порог, отец взял ее за плечи и пообещал:

– Я приду за вами. Надо лишь немного потерпеть. Все будет хорошо, вот увидишь.

Он никогда ее не обманывал, ни разу. Если не был в чем-то уверен или не хотел говорить правду, то просто отмалчивался, и тогда все становилось ясно без слов.

Но и подобных ситуаций прежде не возникало. Да, попадала Ленка пару раз в опасные переплеты, однако тогда ей приходилось бороться только за свою собственную жизнь, а теперь приходилось думать в первую очередь о дочери, и это совершенно парализовало Ленкину волю.

Поэтому она сначала обреченно стояла на обочине, дожидаясь, пока бандиты убедятся, что ее не «пасут», а потом послушно натянула на голову вязаную шапочку, которую ей швырнули из подъехавшей иномарки, и наконец полезла внутрь, причем даже не пикнула, когда ей было велено лечь на пол, к которому ее прижали две пары мужских ног.

По прибытии на место она действовала как сомнамбула: отвечала на какие-то вопросы, покорно двигалась в направлении, которое указывали ей грубыми толчками, опять отвечала на вопросы, кивала, отрицательно мотала головой, позволяла себя обыскивать и вдыхала в себя отвратительный кислый запах, которым была пропитана ткань, закрывавшая ее лицо.

Но страшнее всего была неизвестность. Когда ты лишен возможности видеть своих врагов, а они пялятся на тебя, обмениваясь насмешливыми репликами, и решают вслух твою дальнейшую судьбу, как будто тебя это совершенно не касается, трудно верить во что-то хорошее.

Я приду за вами… Да, отец сдержит обещание, обязательно. Он явится, чего бы это ему ни стоило. Только не слишком ли поздно это произойдет? Если бы Ленка умела плакать – самое время лить слезы. Но их не было. Оставалось лишь стоять среди невидимых врагов и терпеливо дожидаться, когда они придут к общему мнению.

– Отодрать хором и удавить, – предложил ломкий мальчишеский голос. – О том, что мы ее живой вернем, базара не было.

– Отодрать можно, – согласился некто картавый. – А кончать сразу совсем не обязательно.

– Так что же мы, Колян, суходрочкой заниматься будем?

– У-гу-гу!..

– Га-га-га!..

– Ге-ге-ге!..

Им было весело, здоровым, крепким парням, наверняка хорошо выпившим, наверняка вкусно закусившим. А Ленка, слушавшая их жизнерадостное ржание, ужасалась не столько за себя, сколько за Анечку. Ведь ее жизнь для этих нелюдей значила ничуть не больше, чем любая другая, которую они были готовы отобрать. Отец был прав: бандиты не намеревались отпускать заложниц. К чему такие сложности, когда можно спрятать концы в воду? Может быть, в самом буквальном смысле. Прудов и речек в округе хватает…

– Ну что, – прозвучал чей-то издевательский вопрос, – отведем душу напоследок? Оттянемся, мочалка?

– Если будешь стараться, – подключился картавый, – проживешь дольше.

– Что молчишь, как партизанка? Будешь нашей многостаночницей?

– Перебьетесь, – сказала Ленка. – Я вам не подстилка дешевая.

– Тебе что, жизнь надоела? – угрожающе процедили слева. Казалось, оттуда в любую секунду может последовать оглушающий удар, но Ленка старалась не думать об этом, крепилась, как могла. Не ради себя. Ради дочери.

– Не надоела, – отчеканила она. – А вам?

– Чего-чего?

– Чё ты гонишь, а?

– Мочкануть суку, и всех делов! Умничать она тут будет!

Кто-то приблизился к Ленке, разглядывая ее в упор. Примерялся, куда лучше ей врезать? Готовился повалить ее на пол?

Она оставила в покое нижнюю губу, которую успела прокусить до крови, и сказала:

– Учтите, прежде чем отдать выкуп, отец наверняка убедится, что с нами все в порядке.

Ей самой было странно слышать свой уверенный голос, ни разу не дрогнувший на протяжении этого разговора. Но факт оставался фактом: предупреждение было сделано, и оно заставило бандитов оборвать смех.

– Ты охмурела, коза? – изумился кто-то. – Угрожать нам вздумала, чи шо?

Ленка покачала головой:

– Нет. Я просто предупредила. Мы с Анечкой нужны отцу живыми, а не мертвыми. Вы когда-нибудь слышали, чтобы полтора миллиона долларов платили за трупы?

– А мы папику твоему видеозапись предъявим, – сказали ей после недолгого раздумья. – Мол, живы-здоровы и в хухель не дуем, чего и тебе желаем.

– Ха-ха-ха!..

– Хо-хо-хо!..

– Хе-хе-хе!..

Но веселье уже не было таким беззаботным, как минуту назад. В смехе пяти или шести парней, обступивших Ленку, ощущалось напряжение. Они ждали возможных возражений. И Ленка не заставила их долго ждать:

– Мой отец на такую дешевку не купится. У него столько всякого разного за спиной, что вам и не снилось.

– Шибко крутой?

– Покруче некоторых. Итальянца помните? – Выдержав значительную паузу, Ленка закончила: – Так вот, его мой отец уничтожил. И мой вам совет: играйте с ним по-честному, это в ваших же интересах.

– Во, падлюка, дает! – загомонили наперебой голоса, сливаясь в общий негодующий хор.

– Не, ну я такой борзоты еще не видел, в натуре!

– Да мозги она нам вкручивает, братва! Все это понты дешевые!

– Понты? – звонко переспросила Ленка. Наступил решающий момент, и, прежде чем переступить последнюю черту, ей пришлось набрать полную грудь воздуха: – Понты, говорите? Вот вам!

Сорвав с головы провонявший потом колпак, она швырнула его себе под ноги и, тряхнув волосами, обвела собравшихся вызывающим взглядом. Это была всего лишь имитация, потому что от яркого электрического света, резанувшего по глазам, Ленка никого отчетливо не видела. Лишь смутные тени, собравшиеся вокруг. И тени эти обеспокоенно задвигались.

– Опаньки!

– Тю-тю-тю!

– Ты гля, фотографирует нас!

– Я ж говорил: кончать ее надо.

– Сама напросилась, мокрощелка бесшабашная!

– Тихо!.. Ша, я сказал!

В наступившей тишине Ленка услышала, как часто пульсирует кровь в ее ушах. Зрение уже прояснилось, и она все отчетливее видела, где и среди кого находится. В помещении, напоминающем приемную не самой бедной фирмы, собрались шестеро парней, абсолютно непохожих на коммерческих сотрудников этой самой фирмы. Черные кожанки, стриженные под «ноль» головы, угрожающие позы. Сидел в кресле только один из них – светловолосый парень с длинной сигаретой во рту. Он ее больше жевал, чем курил, и выражение его лица было при этом брезгливым.

– Тебя как звать? – спросил он, переместив сигарету из одного угла рта в другой.

– Лена.

– А не Зоя? Та, которая Космодемьянская?

– Нет, я Лена.

– Ты понимаешь, что ты сейчас натворила, Леночка? – вкрадчиво спросил парень, выплюнув изжеванный окурок. – Не надо было тебе на нас глядеть. Лишнее это.

– Если вы меня решите убить, то ведь все равно убьете, – сказала Ленка так просто, словно речь шла о ком-то постороннем. – А если сначала подумаете хорошенько, то даже пальцем меня и дочку не тронете.

– Даже так? – притворно удивился блондин. – И почему же?

– Да потому, что только маньяки убивают ради кайфа. А вам деньги нужны.

– Тут ты здорово ошибаешься, Леночка, – усмехнулся молодой вожак бандитской своры. – Некоторые умеют и любят сочетать приятное с полезным.

Ленка промолчала. Она сделала все, что могла сделать в ее положении, и произнесла все слова, которые должна была сказать. Больше от нее ничего не зависело. Ей вдруг захотелось лечь на пол, закрыть глаза, и будь что будет. Сил сопротивляться чужой злой воле почти не осталось.

Светловолосый парень поднялся с кресла и обошел вокруг Ленки, словно изучал невиданный доселе экспонат. Когда он оказался позади, ей стоило огромных усилий не оглянуться или не вздрогнуть, но она выдержала, хотя устремленный на нее взгляд был тяжел, как ствол приставленного к затылку пистолета.

– А ты ничего, – прозвучало за спиной. – Вот только фамилия у тебя стрёмная. Дурацкая, по правде говоря, фамилия. Ну какая нормальная баба согласится быть Лепетухой? Это что такое? Насекомое или, может, землеройка какая?

– Стерлядь средиземножопская, – предположил тот парень, который картавил. На семита он походил не больше, чем на педагога, а педагогов с такой бандитской наружностью даже в страшном сне не увидишь.

– Выхухоль! – подключился к викторине обладатель мальчишеского голоска, громила с бочкообразной грудью. Его шея, от уха до уха, была располосована жутким шрамом.

– Захухоль! – оживились остальные.

– Нахухоль!

– Зверек пятидырчатый!

Началась цепная реакция, каждый старался перекричать остальных.

Прямо детский сад какой-то, устало подумала Ленка. А что с них возьмешь, с дебилов? Всех развлечений – голые телки, американские боевички да настольные игры типа нардов. И все равно выслушивать град оскорблений было ужасно обидно. Вот же наградил фамилией муженек!

Воспоминание об Алане оказалось неприятным, как мысль о визите к дантисту. В этот момент, осмеиваемая, едва не оплевываемая подонками, один из которых успел расстегнуть ширинку, Ленка с неожиданной ясностью осознала: между ней и Аланом все кончено. Даже если ей посчастливится выжить в бандитском логове – она, считай, умерла для этого труса.

– Между прочим, моя девичья фамилия Громова! – вырвалось у Ленки после того, как кто-то выдал пакостный стишок, в котором «Лепетуха» рифмовалась с «хреном в ухо».

– Еще про девичью честь вспомни! – насмешливо предложил главарь гогочущей своры.

– А вот это уже в тему! – восторженно заорал громила со шрамом. – В самую струю, что называется! Пялить-то коммерсантку в любом случае придется, верно я говорю, Леха?

Блондин коротко двинул головой слева направо:

– Не-а. Не придется.

– Э! – возмутились среди рядовых бойцов. – Ты что, Каток, прикалываешься, что ли? Базар был: всех телок на хор ставим, по кругу.

– Разве был такой базар? – Даже Ленке, видевшей Леху по прозвищу Каток впервые, было ясно, что он лишь разыгрывает непонимание.

– Был, – упрямо подтвердил парень с золотым ошейником, свободно болтающимся на шее.

– Ну, так, значит, этот базар съехал, – скучно сообщил ему Леха.

– Как это съехал? – опешил кто-то.

– А вот так. На другую рыночную площадь. И директор того базара – Кемаль. Что, есть кандидаты в его заместители?

Из этой тирады Ленка поняла только одно: вспоминать о каком-то Кемале здесь не любят. Ответом на Лехин вопрос было глухое ворчание, но и оно стихло, когда он обвел собравшихся взглядом.

– Все? Больше вопросов не имеется? Тогда объявляю заседание закрытым. – Ухватив Ленку за локоть, Леха подтолкнул ее к двери и сердито прикрикнул: – Шевели копытами, коза говорящая. И чтобы сидели со своей пацанкой тихо, как мышки, не то!..

Он замахнулся, но Ленка почувствовала – этот не ударит. И что-то вроде благодарности возникло в ее душе, хотя, конечно, благодарить бандитского атамана ей было не за что.

2

– И что потом? – тихо спросила Анечка. Она никак не могла оторвать от матери ручонки, продолжая прижиматься к ней всем телом, и биение ее сердечка отзывалось эхом в Ленкиной груди.

– А потом суп с котом, – улыбнулась Ленка через силу.

На самом деле ей хотелось кусать губы до крови, рвать волосы или даже биться головой в стенку. На шее дочери сохранилась красная полоса, оставленная ошейником. Ее, пятилетнюю крошку, держали на цепи, как собачонку! Ее угрожали сжечь паяльной лампой и собирались изнасиловать! По словам Анечки, на помощь ей, как и Ленке, тоже пришел Леха Каток. Прямо доктор Айболит какой-то. Зорро и Бэтмен в одном лице. Но Ленка с дочерью очутилась в плену по его милости, и это мешало воспринимать Леху как рыцаря без страха и упрека. В любую минуту его настроение могло перемениться, и тогда бандиты возьмутся за пленниц с удвоенным рвением…

– Ты не ответила! – напомнила Анечка. – Что было дальше?

– А дальше просто конец и все, как в кино, – уклонилась Ленка от прямого ответа. Она уже жалела о том, что взялась рассказывать дочери историю, всколыхнувшую Курганск прошлым летом. Историю, главным действующим лицом которой был Ленкин отец, Громов.

– Нет, в кино так не бывает! – возразила Анечка. – Вот дедушка приковал главного злодея к бензовозу. Вот заставил его признаться во всех преступлениях. А потом вдруг взял и ушел, так получается? А бензовоз ни с того ни с сего сам взорвался?

– Ну, в общем-то, да.

– Глупости, мама! Если был взрыв, то, значит, дедушка ушел уже потом. Я его хорошо знаю.

– Я тоже.

– Но в тот день, когда дедушка вернулся с дачи, он обнимал не тебя, а меня, – напомнила Анечка. – И от него пахло дымом.

– Давай-ка сменим пластинку, – строго предложила Ленка.

– Пластинку? – удивилась Анечка. – Что это такое?

– Такой лазерный диск, только большой.

– Почему большой?

– Потому что старинный, – ответила Ленка и вдруг почувствовала, что желание биться головой о стенку прошло. Обнимая с закрытыми глазами дочурку, было так легко перенестись мысленно в далекое прошлое, когда люди отлично знали, что такое пластинки, но понятия не имели о киднепинге, рэкете и коррупции.

– Да, – согласилась Анечка, – в старину все было больше, чем сейчас, кроме домов. А теперь все маленькое… И люди тоже…

Ленка хотела возразить, но вдруг вспомнила крошечные человеческие фигурки, выпадавшие из дымящихся нью-йоркских небоскребов 11 сентября, и промолчала.

На планете не осталось мест, где нормальные люди могли бы чувствовать себя в безопасности. Мир окончательно сошел с ума. И, чтобы выжить в этом грандиозном бедламе, нужно было тоже свихнуться до определенной степени.

– С волками жить, по-волчьи выть, – пробормотала Ленка.

– Зачем по-волчьи выть? – спросила Анечка сонно. – Я не хочу по-волчьи. Я хочу по-человечески.

– Я тоже, – призналась Ленка. – Но не всегда получается.

– Почему же тогда у детей получается, а у взрослых нет? Выходит, чем старше, тем глупее?

– Выходит, да. Наверное, взрослея, мы забываем что-то очень важное.

Анечка на эти слова никак не отреагировала. Она мирно спала, уткнувшись носом в материнские колени. В том, как она хмурила бровки, чудился немой укор.

Вы, взрослые, сами создаете себе проблемы, вот сами и разбирайтесь. И, пожалуйста, не впутывайте в это своих детей. Вам что, друг друга мало?

Глава 10

Большие секреты маленькой компании

1

– Куда вы все-таки Алана отправили, хотел бы я знать? – спросил Костечкин. Он и сам не заметил, как перешел с Громовым на «вы», но обнаружил, что в такой манере ему гораздо легче общаться с человеком, являющимся отцом такой взрослой… и такой прекрасной дочери.

– Тебе это обязательно знать? – буркнул Громов, обгоняя хэтчбек дивного розового цвета.

В нем разъезжала по городу девица, за которой они вот уже несколько часов кряду неотрывно следовали в громовской «семерке».

Особа яркая, как фотография на журнальной обложке, и такая же ненатуральная – от прически до манерной походки. Ее звали Светланой. Когда Костечкин наблюдал за ее поведением на публике, ему казалось, что он смотрит повторяющиеся эпизоды какого-то фильма.

На этот раз хэтчбек остановился возле двухэтажного здания с вывеской «Фитнес-клуб «Первая Леди». Здесь было припарковано несколько иномарок, ухоженных не хуже, чем дамочки, которых они возили. Мужчины, владевшие теми и другими, явно знали толк в женщинах и машинах.

– Как бы Алан не побежал в милицию, – развивал тему Костечкин, когда Светлана скрылась за дверью фитнес-клуба.

Ему хотелось услышать что-нибудь определенное о местонахождении Ленкиного супруга. Например, что он командирован на Кудыкину гору, где застрял по самые помидоры, и вернется не раньше, чем рак безошибочно насвистит мелодию девятнадцатой симфонии Бетховена.

Громов залез в карман, достал оттуда пятисотенную купюру и сунул ее Костечкину со словами:

– Держи. Купишь в универсаме две упаковки «Динамита» или «Рэд булл».

– Пиво – это хорошо, – одобрил Костечкин, азартно шмыгнув носом.

– Это не пиво, а специальные энергетические напитки для дальнобойщиков, – пояснил Громов. – Чтобы в сон не клонило и бодрости не убавлялось. Про пресловутые «кремлевские таблетки» слыхать доводилось?

– Слыхать – слышал, а пробовать – не пробовал.

– Так вот, эти напитки даже эффективнее. Но покупать их следует только в дорогих магазинах, иначе обязательно на какую-нибудь туфту нарвешься.

– Знаем, ученые, – сказал Костечкин. – В нашей общаге каждый месяц кто-нибудь от водки паленой загибается. Вот однажды Воропаев с Чернышом взяли в ларьке…

Громов наклонился, чтобы распахнуть дверцу со стороны спутника, и попросил:

– Не надо развлекать меня пустопорожней болтовней, Андрюша. Ты ведь не ведущий радиопередачи.

Костечкин захлопнул рот и покинул машину с максимальным достоинством, которое позволяло ему простреленное плечо. Против того, что Громов не делает скидок на его ранение, он не возражал, ему даже нравилось, что с ним обращаются как с равным. Но когда тебя обрывают на полуслове, это всегда обидно. Даже если это делает человек, которого ты начал уважать еще до того, как хорошенько узнал.

Возвратился из магазина Костечкин с надменным видом испанского гранда. Выгрузив затянутые в пленку банки на заднее сиденье, он уселся на свое место и приготовился молчать хоть целую вечность, если потребуется. Но Громов первым обратился к нему как ни в чем не бывало:

– Ты хотел знать, где сейчас находится Алан, помнишь?

– На склероз не жалуюсь, – ответил Костечкин. Его подбородок задрался при этом на пару сантиметров выше.

– В лучшем случае мой зятек попал в травматологическое отделение, – продолжал Громов. – В худшем – мы его больше никогда не увидим…

– Если так, – сказал Костечкин, – то этот вариант для меня вовсе не худший, а как раз самый лучший. Хотя больница – это тоже неплохо.

– И ты не спросишь, что с ним приключилось?

– А вы разве скажете правду?

– Нет, – скупо улыбнулся Громов.

– Ну, так и нечего болтать попусту. Вы не радиослушатель, а я не ведущий. – Расквитавшись со спутником, Костечкин расплылся в торжествующей улыбке и тут же непоследовательно предложил: – Хотите анекдот расскажу?

Громов покачал головой:

– Не люблю я анекдоты.

– Как? – изумился Костечкин. – Почему?

– Когда тебе их рассказывают, нужно обязательно хохотать или хотя бы улыбаться до ушей. А ведь бывает так, что анекдот тебе не нравится, или ты его давно слышал, или у тебя просто настроение ни к черту… Впрочем, – Громов бросил взгляд на отражение розовой машины, стоящей позади, – один я тебе, пожалуй, расскажу. Хочешь?

– Давайте.

– Тогда слушай. Звонок в дверь. Мужик открывает, а на пороге фигура в саване стоит, с косой.

Костечкин, предвидя неожиданную развязку, нетерпеливо хохотнул. Громов, продолжая смотреть в зеркальце заднего обзора, перешел к сути:

– «Ты кто?» – спрашиват мужик. «Я смерть твоя», – отвечает гостья. «И что?» – «Да вот, собственно говоря, и все».

– Ну? – насторожился Костечкин. Он знал массу анекдотов, но этот явно не укладывался в привычные рамки. – А дальше?

– А дальше ничего, – ответил Громов, включая зажигание. – Это, собственно говоря, и все, ты же слышал. Конец.

– Не смешно.

– Да, веселого мало. Но так уж устроен мир. Ты сидишь дома с приятелями, анекдоты травишь, а тебя тем временем подкарауливает смерть.

Пропустив хэтчбек вперед, Громов тронул машину с места и пристроился позади, соблюдая дистанцию.

– А зачем мы эту телку пасем? – полюбопытствовал Костечкин, которому вдруг расхотелось рассказывать анекдоты.

– Это жена господина Зинчука, – сообщил Громов, когда прикурил сигарету. – Гений всевозможных финансовых махинаций, в одной из которых он использовал мою дочь. В результате Зинчук неплохо обогатился, а Ленка попала в беду.

Нежный цвет редкостной иномарки перестал радовать взгляд Костечкина. Нахмурившись, он спросил:

– Значит, теперь пришел черед Зинчука дверь открывать?

– Какую дверь? – рассеянно спросил Громов.

– Ту, что между прошлым и будущим. Ну, за которой смерть стоит.

– Ах, вот ты о чем… Нет, Андрюша, думаю, до этого дело не дойдет.

– А до чего дойдет? – не отставал Костечкин.

Перестраиваясь в левый ряд, Громов спокойно произнес:

– Я выберу удобный момент и похищу молодую жену господина Зинчука, а потом потребую у него выкуп. Те самые полтора миллиона долларов, из-за которых все началось. Думаю, это будет не очень этично, но зато справедливо. Отчасти.

– Чем богаче человек, – заметил Костечкин, – тем неохотнее он расстается с деньгами. Вы уверены, что Зинчук заплатит выкуп за свою жену? Если он при деньгах, то он таких знаете сколько набрать может? Целый гарем.

– Говорят, ему дорога именно Светлана, – откликнулся Громов. – Она похожа на покойную дочь Зинчука, поэтому он в ней души не чает. Хотя, конечно, от людей этой категории всякого ожидать можно.

– Вот именно, – загорячился лейтенант. – Давайте лучше самого Зинчука умыкнем. Это самое ценное, что у него есть. Он собственной персоной, собой горячо любимый и обожаемый.

– Там видно будет. Сегодня у нас вторник, до назначенного срока целых шестьдесят три часа. – Помолчав, Громов добавил: – Но тебе совсем не обязательно вляпываться в историю с похищением, Андрюша. Достаточно будет подстраховывать меня, на всякий случай.

– Это значит держаться в стороне?

– Это значит быть готовым прийти на помощь.

– А я уже пришел, – заявил Костечкин, – на помощь. И если я сейчас буду сидеть сложа руки, то как я потом Лене в глаза смотреть стану?

Громов бросил на него быстрый косой взгляд и, помолчав немного, неожиданно признался:

– Моя дочь – не тот человек, которого я мог бы рекомендовать мужчине для знакомства и приятного времяпрепровождения. Характер у нее не сахар. Я бы даже сказал, что опаснее похищать людей среди бела дня, чем слишком близко сходиться с Ленкой.

– Вы говорите о ней, как о какой-то тигрице, – усмехнулся Костечкин.

– Ты знаешь много отличий тигрицы от женщины? – поинтересовался Громов с непроницаемым выражением лица.

Вопрос поставил лейтенанта в тупик. Пояснять, что у женщин не бывает когтей, клыков и полосатого хвоста, было как-то несерьезно, по-детски. А иные доводы почему-то не приходили в голову. И пока он подыскивал какие-нибудь веские возражения, Громов сказал:

– Есть женщины, которые привыкают к своим мужчинам, однако жить с ними все равно что находиться в клетке с дикой кошкой. Уцелеть, конечно, можно, но для этого приходится постоянно быть настороже. Нравится тебе такая перспектива, Андрюша?

– Нравится, – решительно заявил Костечкин.

– Ну-ну…

Громов плавно вырулил на стоянку перед небольшим магазинчиком, владелец которого по неизвестной причине выдавал его за супермаркет. Название у магазинчика тоже было не ахти – «Обжора», но изящная супруга Зинчука решила отовариться именно здесь, а причины такого странного выбора интересовали Громова меньше всего.

– Смотри, – сказал он спутнику, – она взяла с собой своего телохранителя. Пожалуй, более удобного случая не представится.

– Удобный случай? – Костечкин с сомнением посмотрел на гиганта, сопровождавшего Светлану, и покачал головой. Перед входом в магазин было почти безлюдно, но справиться с детиной двухметрового роста, который наверняка вооружен, не так-то просто. Долгое и хлопотливое занятие, которое привлечет к себе внимание благодарной публики.

Громов усмехнулся:

– Не бери дурного в голову, Андрюша. Эта фифа загрузит своего охранника под завязку, вот увидишь. Руки у него будут заняты, внимание сосредоточено на том, как бы не поскользнуться на мокрой брусчатке. Я уложу его за пару секунд. А ты пересаживайся назад, будешь опекать нашу пленницу.

– Понял. – Костечкин на всякий случай потрогал рукоятку своего пистолета и деловито спросил: – Если вдруг охранник окажется чересчур шустрым, мне подключаться?

– Сиди отдыхай, – произнес Громов. – Посмотри, как он идет, как поглядывает на окружающих. Парень уверен в своих силах и полагает, что его габариты являются гарантией от любых неприятностей.

– Тогда надо хотя бы свинтить номерные знаки с машины, – забеспокоился лейтенант.

– Я же сказал – расслабься, – сказал ему Громов, прежде чем выйти из машины. – Я меняю номера на своем «жигуленке» так часто, что даже не успеваю их запомнить.

– А водительские права? А техпаспорт?

– Их – тем более.

С этими словами Громов выбрался наружу, оставив Костечкина гадать: кем же на самом деле является его загадочный знакомый, который ведет себя так, словно партизанствовать в большом городе ему гораздо привычнее, чем заготавливать картошку на зиму или утеплять оконные рамы.

2

После посещения ночного клуба в отношениях супругов Зинчуков произошли необратимые перемены.

Как и обещал Сосо, Владимир Михайлович не задал Светлане ни единого вопроса, а дождавшись ее, просто молча кивнул в направлении выхода и направился к нему первым, шагая так стремительно, словно взгляды посетителей казино обжигали ему спину.

Светлана вспомнила о своих трусиках, скомканных в кулаке, не раньше чем оказалась на заднем сиденье автомобиля, а когда незаметно выбросила их за приспущенное стекло, перехватила взгляд Зинчука в зеркале заднего обзора. Он снова промолчал, хотя на лице его появилась кривая улыбка.

Утром обнаружилось, что эта улыбка никуда не исчезла. Сохраняя ее, Зинчук поздоровался со Светланой, уселся за накрытый стол, поднес к перекошенным губам чашку с кофе. Можно было подумать, что мужа минувшей ночью слегка парализовало, тем более что движения его сделались непривычно скованными.

Дождавшись, пока удалится прислуживающий им юноша в тщательно отглаженных брюках с лампасами, Светлана шумно уронила вилку на тарелку из лиможского фарфора и осведомилась:

– Почему ты ведешь себя так, будто я прокаженная? Этот чертов грузин уводил меня у тебя на глазах, а ты молчал, словно это тебя не касается!

Зинчук промокнул губы ароматизированной салфеткой и произнес, не глядя на Светлану:

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. Насколько мне известно, Сосо просто устроил тебе небольшую экскурсию по нашему клубу.

– Экскурсия? Ха-ха-ха! Это ты называешь небольшой экскурсией?

Риторический вопрос, как ему и положено, завис в воздухе.

– Скажи, у вас был разговор обо мне? – спросил Зинчук, вертя в руках поджаренный хлебец.

– Был! – позлорадствовала Светлана. – И ты сильно заблуждаешься, если полагаешь, что твой партнер отзывался о тебе с уважением. А это, – она распахнула халат, чтобы ткнуть пальцем в багровый след укуса на своей груди, – Сосо оставил специально для тебя. Он пометил меня, как какую-то скотину из своего стада!

– Опять дождь хлещет! – заметил Зинчук, с отвращением глядя в окно. – Сколько можно? Когда же это наконец кончится?

– Уже закончилось. С меня хватит. Я уезжаю в Москву.

– А что, Сосо в курсе?

– Почему это он должен быть в курсе?! – взорвалась Светлана. – Кто он такой, чтобы указывать мне, где и как я должна жить?

Зинчук пожевал немного, а потом встал и, продолжая смотреть в окно, буднично произнес:

– Если у тебя будет время, заскочи по дороге на привокзальный рынок. Там у самых ворот сидит безносая нищенка с обожженным лицом, на которое никто не отваживается долго смотреть. Это Катя Сморчок. Ее настоящей фамилии я не помню, но теперь это не имеет никакого значения. Много лет назад она получила титул Мисс Курганск, и, естественно, Сосо не обошел ее своим вниманием. – Голос Зинчука звучал монотонно, как перестук дождевых капель по оконным стеклам. – Потом девушке предложили контракт с канадским агентством, и она тихонько улизнула из города, не поставив в известность Сосо. Результат, что называется, налицо.

– Ее облили серной кислотой? – с ужасом спросила Светлана.

– Может быть, соляной или азотной, не знаю, – ответил Зинчук. – Я не химик, а Сосо не любит, когда посторонние интересуются его делами.

– Но я же не рабыня и не наложница! – воскликнула Светлана в отчаянии. – И я имею право жить так, как мне хочется. Разве не так?

– Заедь на рынок, – повторил Зинчук, прежде чем выйти из столовой.

Несколько минут спустя Светлана металась по своей комнате, забрасывая как попало в чемоданы одежду, обувь, косметику и всякие милые безделушки, которыми она привыкла окружать себя, где бы ни находилась. Под руку попался альбом с любимыми фотографиями, и Светлана бегло перелистала его, все сильнее убеждаясь в правильности принятого решения.

На этих снимках она была изображена не только в своих самых эффектных позах и нарядах, но также в обществе известных персон, с которыми сталкивала ее судьба. Косматый рок-гитарист с диковато косящим стеклянным глазом, крупный чиновник из московской мэрии, успешно излечившийся от алкоголизма народный артист, парочка парламентариев, журналисты, спортсмены, художники. И что же, среди этих замечательных мужчин не найдется никого, кто сможет оказать покровительство юной модели, готовой отблагодарить заступника? У всех имеются нужные связи, без которых в столице делать нечего. Неужели они не найдут управы на какого-то зарвавшегося грузина из провинции?

Приглушенный звонок телефонной трубки «Эриксон» прервал размышления Светланы на самом интересном месте. Тон, которым она произнесла «алло» был откровенно неприветливым.

– Как самочувствие, красавица? – донеслось из трубки. – Не застудилась?

Сосо, будь он неладен, легок на помине. Светлана была вынуждена сесть на краешек кровати.

– Что вам еще от меня нужно? – спросила она непривычно тоненьким голосом, которым не разговаривала со школьной скамьи.

– Еще? – удивился Сосо. – А разве ты умеешь что-нибудь еще? – Он подождал, не последует ли возражений, а потом напомнил: – Все, что я тебе вчера сказал, остается в силе. Отдыхай, поправляйся, радуйся жизни. Но не дай бог тебе не оказаться на месте вечером, когда за тобой приедут мои люди.

Испытывая ощущение, что «Эриксон» раскаляется прямо у нее в руках, Светлана быстро сказала:

– Я никуда не собираюсь. Разве что за покупками.

– Вот и молодец. Кстати, сегодня вам уже доставили продукты, о которых я тебе говорил, красавица. – Сосо благодушно хохотнул. – Я научу тебя понимать толк в грузинской кухне и во многом другом. Будь паинькой, и ты не пожалеешь.

Когда в трубке отрывисто загудело, Светлана вздохнула и занялась раскладыванием вещей на прежние места. Недавний гнев сменился полнейшей апатией. Идея обратиться за помощью к кому-нибудь из московских знакомых стала казаться глупой. Затащить девушку в койку будет рад каждый, но, когда дойдет дело до реальной помощи, все благодетели попрячутся в кусты, а Светлана останется лицом к лицу с мстительным горцем, который не похож на человека, любящего шутить. И что тогда? Перебираться на рынок к безносой побирушке? Нет уж, лучше подождать, пока она надоест Сосо, а уж потом предпринимать какие-то самостоятельные шаги. В конце концов, муж способен обеспечить ее колготками и трусиками в достаточном количестве. Хорошо, что хоть на это он способен…

Закончив прибираться, Светлана нанесла на лицо небрежный макияж, оделась и велела подавать машину. За руль она села сама, предоставив выделенному ей телохранителю скучать на пассажирском сиденье. Егор был могуч и огромен, как племенной бык. Пока с гудением расползались в стороны створки ворот, лязгая приводными цепями, Светлана мысленно отдалась ему, но никакого удовольствия от этого не получила. Вот если бы ее взяли силой, тогда другое дело. И желательно, чтобы это был не флегматичный Егор, а грубый Сосо, у которого ноги напоминают волосатые стволы пальм, а кое-что другое – пару кокосовых орехов в масштабе один к двум. Во всем нужно уметь находить свои плюсы, решила про себя Светлана, трогая розовый хэтчбек с места в карьер.

Управлять этой иностранной штучкой было одно удовольствие: гидроусилитель руля, бортовой компьютер, дорогущая аэроклиматическая система вместо стандартного кондиционера. На такой машине можно было поспеть повсюду, и Светлана отвела душу, мотаясь из одного конца города в другой.

Но ближе к вечеру начала сказываться бессонная ночь, и красавице подумалось, что хорошего понемножку.

– Сейчас закупимся, и домой, – сказала она борющемуся с дремотой телохранителю.

– Как скажете, – оживился тот. – Мое дело маленькое.

– Совсем маленькое? – поддела его Светлана и тонко улыбнулась. Это было что-то новенькое. Прежде ее никогда не тянуло на подобные двусмысленности.

Из-под воротника Егора пополз румянец, охвативший сначала его шею, а потом щеки и даже лоб. Не найдясь с ответом, он принялся прочищать горло и предавался этому занятию до самого магазина «Обжора».

Несмотря на то что продуктовый магазин считался супермаркетом, ни корзин, ни тележек в торговом зале не было, и Светлана, не мудрствуя лукаво, совала все покупки в лапищи Егора. Там уместились упаковка клубники, брусок французского камамбера, полдюжины баллончиков со взбитыми сливками, большая пачка голландского печенья и три литровых бутылки с натуральными фруктовыми соками.

Можно было разгрузить охранника, снабдив его пластиковыми пакетами, но Светлане доставляло тайное удовольствие то, как он мучился, опасаясь рассыпать покупки. Для довершения картины она увенчала груду продуктов ананасом, которых, кстати, терпеть не могла, и банановой гроздью.

Когда они с горем пополам рассчитались за никому не нужные покупки и выбрались из магазина, Егор отдувался так тяжко, словно волок к машине не продукты, а охапку пудовых гирь.

Навстречу им неспешно шагал мужчина среднего роста, темные волосы которого отливали синевой, как и его короткая кожанка. Встретившись с ним взглядом, Светлана не сразу сумела отвести глаза, дивясь необычному цвету зрачков незнакомца. Их словно наметили простым карандашом, а в центре поставили две жирные точки, ограничившись только этими двумя цветами: светло-серым и черным-пречерным.

Невозможно было заподозрить, что сухощавый обладатель этих замечательных глаз окажется растяпой, но, не доходя нескольких шагов до Светланы с охранником, он вдруг принялся суетливо рыскать из стороны в сторону, чтобы освободить им дорогу. В результате получилась комедия, которую частенько можно увидеть в большом городе. Егор делал шаг вправо, и мужчина в точности повторял его маневр. Когда Егор отклонялся в противоположном направлении, мужчина перемещался туда же, пока наконец наблюдавшую за этим зрелищем Светлану не охватило раздражение:

– Сколько можно топтаться на месте! – крикнула она телохранителю. – Как два барана на мосту, честное слово.

– Отвали, – рыкнул Егор и решительно двинулся напролом.

Светлоглазый мужчина устремился ему навстречу.

Тумп! Тумп! Звуки ударов, которые он обрушил на незащищенные бока Егора, отчетливо донеслись до ушей потрясенной Светланы. Кулаки незнакомца мелькали в воздухе так стремительно, что их взмахи можно было списать на обман зрения, но Егор страдальчески охнул и опустил руки. Он удерживал вертикальное положение до тех пор, пока все покупки не рассыпались к его ногам, а потом начал валиться и сам, но происходило это поэтапно. Сначала коснулись земли его подогнувшиеся колени, потом – обе пятерни, одна из которых раздавила баллончик со сливками, и, наконец, Егор приложился к брусчатке лбом, после чего сделался абсолютно неподвижным.

Светлане показалось, что она бросилась наутек, но светлоглазому незнакомцу потребовалось сделать ровно три шага, чтобы настичь ее и удержать за запястье.

– Пойдем со мной, – негромко сказал он.

– Нет! – вскрикнула Светлана.

Она и не думала подчиняться этому человеку, но ее подвели ноги, которые вдруг послушно зашагали вперед. Впервые за два года они забыли изящно заступать одна за другую, что лишило походку Светланы привычной грации. Она почти вприпрыжку бежала за увлекающим ее незнакомцем и с горечью думала о том, что в последнее время слишком много мужчин распоряжается ею, как своей собственностью.

3

– Молодого человека, который находится за твоей спиной, величают Андреем, – сообщил Светлане похититель, когда усадил ее рядом с собой в машине. – У Андрюши в руке заряженный пистолет, и этот пистолет в данный момент нацелен тебе в затылок.

– Плевать! – вырвалось у Светланы, на которую еще ни разу в жизни не наставляли оружие.

– М-м? – удивился мужчина, трогая автомобиль с места. – Ты храбрая девушка. Честно говоря, после того, как мне впервые довелось увидеть труп с огнестрельными ранениями, я твердо решил про себя одно. Пусть мне дырявят спину, грудь, живот, но только не голову и тем более не сзади. Видела бы ты, во что после этого превращается человеческое лицо! – он сокрушенно покачал головой.

Затылок Светланы моментально онемел, особенно после того, как ощутил прикосновение холодного металла.

– Куда вы меня везете? – спросила она.

– Тебе придется некоторое время пожить за городом, – пояснил незнакомец.

– Но мне должны звонить! Меня будут искать!

– Искать – да. Звонить – нет.

Отобрав у Светланы сумочку, мужчина передал ее назад, своему напарнику, со словами:

– Конфискуй, пожалуйста, сотовый телефон, если таковой имеется, Андрюша.

– Есть, Олег Николаевич! – отрапортовал тот.

– Вы не понимаете! – испугалась Светлана. – Человек, который может мне позвонить, он предупредил, чтобы я никуда не исчезала.

– Имеется в виду твой муж?

– Если бы! Этот человек… – Светлана поспешно прикусила язык.

– А хочешь, я попробую угадать, о ком идет речь? – спросил мужчина, которого звали Олегом Николаевичем. Он был полностью сосредоточен на управлении автомобилем, но при этом не забывал следить краешком глаза за своей соседкой, и это действовало ей на нервы не лучше, чем приставленный к затылку пистолет.

– Вы боитесь, что не справитесь со мной без оружия? – язвительно спросила Светлана.

– Нет, – пожал плечами таинственный Олег Николаевич. – Просто не хочется, чтобы ты подняла крик на ближайшем перекрестке. Бить женщину – последнее дело. Лично я стараюсь избегать подобных ситуаций.

Светлана сразу поверила ему, но также не сомневалась в том, что, если потребуется, этот мужчина без колебаний применит к ней физическую силу.

– Я тоже стараюсь избегать подобных ситуаций, – буркнула она.

– Тогда будем считать, что мы достигли некоторого взаимопонимания, – усмехнулся Олег Николаевич, после чего бросил через плечо: – Спрячь ствол, Андрюша. Понадеемся на благоразумие нашей спутницы.

– Пленницы, – уточнила Светлана. – Вы ведь меня похитили, насколько я понимаю? Вы рэкетиры?

– Давай сначала поговорим о тебе, идет? – Олег Николаевич одарил ее холодным взглядом своих светло-серых глаз. – Я обещал поделиться с тобой кое-какими своими предположениями, помнишь?

– Делитесь, – согласилась Светлана, извлекая из возвращенной сумочки пачку сигарет и зажигалку. Прикурить она так и не удосужилась.

– Сегодня, – заговорил Олег Николаевич, – мы с утра караулили у вашего замечательного дома. Там ведь собирается много машин, как ты знаешь. Подъезжают охранники, сотрудники, визитеры и, конечно, оперативные сотрудники соответствующих служб, которые никогда не выпускают из виду столь богатых и влиятельных людей, как господин Зинчук.

– Ну? – поторопила рассказчика Светлана, вертя в пальцах белую сигарету.

– Сначала из ворот выехал он сам, собственной персоной. Стоявшая поодаль «Вольво» помигала ему фарами, и он, человек столь солидный и значительный, тут же велел своему водителю притормозить и выбрался наружу. Заметь, сам, хотя обычно такие люди способны лишь ждать, пока к ним подойдут с протянутой рукой. – Олег Николаевич неодобрительно покачал головой. – Зинчук же даже запретил телохранителям себя сопровождать – так ему хотелось доказать свою лояльность седокам «Вольво».

– Ну? – повторила Светлана.

– Ему навстречу вышли три грузина. Беседа длилась недолго. Я не слышал, о чем толковали собравшиеся, но пару раз до меня долетело имя Сосо. Вот я и подумал, уж не про Сосо ли Медашвили идет речь? – размышлял вслух Олег Николаевич. – Несколько лет назад он считался крупнейшим авторитетом нашего города, а потом его посадили. Осталось предположить, что Сосо вышел на свободу, и, судя по тому, как болезненно ты реагируешь на его имя, я не ошибся.

Светлана бросила взгляд на свою мятую сигарету, сунула ее в пепельницу, а из пачки достала новую, которую ожидала столь же бесславная участь.

– Какое вам дело до моих взаимоотношений с этим человеком? – нервно спросила она.

– Пожалуй, никакого, – признался Олег Николаевич. – Но я не закончил.

– А что, есть продолжение?

– О, еще какое! По окончании разговора кавказцы достали из багажника большущую корзину и сунули ее в руки Зинчуку. Насколько я могу судить, она была доверху набита продуктами. Много зелени, виноград, головка брынзы. Одним словом, южные дары.

– Ну и что? – сердито спросила Светлана. – Обычная любезность со стороны Сосо.

– Не обычная, – возразил Олег Николаевич. – Дело в том, что охранники бросились на помощь своему шефу, но грузины запретили им вмешиваться, и Зинчук не посмел возразить. Он собственноручно потащил тяжеленную корзину к воротам. А вслед ему крикнули…

– Что? – вскинула голову Светлана. Язычок пламени, который она не успела поднести к сигарете, трепетал в ее кулаке, стиснувшем зажигалку.

– Передаю дословно: «Сегодня у Сосо будут гости издалека. Тебе, дорогой, придется поскучать в одиночестве, потому что твоей жене выпала честь украсить мужскую компанию».

– Честь?

– Так они выразились. Кстати, цветов среди даров не было, ни одной самой завалящей розочки. Только кинза или еще какая-то гадость.

– Сволочи! – Светлана опустила голову. – Какие же они сволочи!

– Кто именно? – полюбопытствовал Олег Николаевич.

– Все. Вы в том числе.

– Однако Сосо достает тебя сильнее прочих, верно? Хочется тебе избавиться от его навязчивой опеки?

Бледная «семерка» уже вырвалась за пределы города и мчалась по прямой на такой скорости, что боковой ветер грозил смести ее с ленты шоссе, когда она подпрыгивала на ухабах. Удивительное дело, но в этой несущейся неизвестно куда машине Светлана ощущала себя в бóльшей безопасности, чем в тщательно охраняемом доме Зинчука. Она наконец закурила и, глядя на дорогу, призналась:

– Если бы не этот проклятый грузин, ноги бы моей в вашем городе не было!

– Так, может, заключим союз? – предложил Олег Николаевич. – Ты поможешь мне, а я тебе.

– И тогда Сосо от меня отвяжется?

– Не знаю, как его дух, но он сам больше тебя не потревожит. Никогда.

– И вы не потребуете у меня денег за свою услугу?

Олег Николаевич отрицательно покачал головой:

– Нет. Просто ты тоже окажешь мне услугу.

– Нам! – вмешался Андрюша, позабытый на заднем сиденье. – Это теперь и меня тоже касается!

– Парень, кажется, неровно дышит к моей дочери, – пояснил Олег Николаевич, выворачивая на проселочную дорогу. – Но она не может ответить ему взаимностью.

– Почему? – вырвалось у Светланы.

– Потому что мою дочь похитили бандиты. И дочь моей дочери – тоже. Теперь за их жизнь требуют деньги, которых у нас нет.

– И вы решили раздобыть их у Володи, используя в качестве заложницы меня?

– Владимир Михайлович Зинчук одно время был любовником моей Ленки, – бесстрастно произнес Олег Николаевич. – Он-то и впутал ее в свои финансовые махинации. Не хочу оправдывать Ленку, но господина Зинчука – тем более. Впрочем, это лирика. Пора переходить к делу.

– Что от меня требуется? – спросила Светлана, разглядывая дачный участок, на котором они остановились.

Всюду жухлый бурьян и полное запустение. Голые деревья, палая листва, безмолвие. Но сам дом, к которому повели Светлану ее странные похитители, не таил в себе угрозы, это она знала наверняка. Ритм ее сердца был совершенно ровным.

– Вы с Андрюшей проведете здесь два, от силы три дня, – сказал хозяин, пропуская гостей внутрь. – В вашем распоряжении шахматы, книги и даже телевизор…

– Нет, я так не согласен! – возмутился молоденький спутник Олега Николаевича, имевший привычку часто шмыгать носом. – Почему это я должен торчать на даче?

– А консервы, Андрюша?

– Какие еще консервы? – опешил юноша, застыв посреди веранды.

– Ну как же! – укоризненно воскликнул Олег Николаевич, подмигивая Светлане. – Сварить кашу или макароны наша гостья самостоятельно сумеет, во всяком случае, я на это надеюсь. А когда дело дойдет до консервов? Вскрывать их – мужская работа.

– Ах так! – голос Андрюши дрогнул. – Вы надо мной издеваетесь, да?

– Я поручаю тебе дело, которое не могу доверить никому, кроме тебя, – мягко возразил Олег Николаевич. – Не спорь и не возмущайся, это бесполезно. Лучше сходи к сарайчику и наноси дров. Тут прохладно. – Его взгляд прошелся по отсыревшим обоям.

– Послушайте, – сказала Светлана, когда Андрей, хлопнув дверью, отправился выполнять поручение, – я понимаю все, кроме одного. Зачем вам связываться с грузинами? Посадили бы меня в погреб, и дело с концом. А вы зачем-то берете на себя лишние хлопоты… Звучит, конечно, красиво, но верится с трудом.

Олег Николаевич коротко улыбнулся:

– Мудрый человек сказал бы: одним бандитом больше, одним меньше, какая разница? Но я не философ, а практик. И я предпочитаю, чтобы еще одним бандитом стало на земле меньше, а не больше, вот какая штука. Устраивает тебя такой ответ?

Светлана посмотрела ему в глаза и, прочтя в них нечто такое, чего не выразишь словами, кивнула.

Глава 11

Вызываю огонь на себя

1

Головная компания Зинчука носила название «Домино» и занимала все левое крыло бывшего Всесоюзного научно-исследовательского института промышленного машиностроения. От ВНИИПрома к началу третьего тысячелетия мало что сохранилось – горстка сотрудников, директор, которого никто никогда толком не видел, и пара сменных вахтеров, торчавших на своем посту непоколебимо, как фикусы в неподъемных кадках.

Когда Зинчук еще только арендовал институтские площади, он распорядился заменить прежние входные двери на новые, белоснежные, с пневматическими механизмами, обеспечивающими бесшумное автоматическое закрывание. Потом в ходе насильственной приватизации часть здания была выкуплена, и двери по приказу того же Зинчука выкорчевали, невзирая на протесты общественности.

Теперь у компании имелся отдельный вход, так что двери пригодились ей самой. Сотрудникам института на память о прежнем арендаторе осталась лишь туалетная кабинка, облицованная настоящим итальянским мрамором, да ведущий к уборной коридорчик, обшитый металлопластиком.

Если на заре перестройки Зинчук стремился окружать себя только комфортом, то с годами он научился заботиться также о собственной безопасности. Для сотрудников фирмы существовала строгая пропускная система, а посетителей вежливо заставляли подвергаться лучевому контролю, чтобы они не пронесли внутрь оружие. Руководящий состав «Домино» проходил при назначении на должности специальную проверку, а затем постоянно находился под негласным контролем службы безопасности компании, которую возглавлял отставной полковник ГБ.

Но после неожиданного возвращения Сосо Медашвили вся эта налаженная система защиты перестала казаться Зинчуку достаточно надежной. Не вдаваясь в подробности сложных отношений уголовного авторитета и преуспевающего коммерсанта, достаточно сказать, что, помимо взаимовыгоды, они строились на презрении и страхе. Презирал бизнесмена Сосо, намеревавшийся купить себе после отсидки корону вора в законе. Боялся Зинчук, за счет которого это должно было произойти. Матерый волк и племенной бык в одном загоне – вот что представлял собой этот странный симбиоз. Никто не мог с уверенностью предугадать, как долго оба сумеют уживаться рядом, но ни у кого не вызывало сомнений, что закончится это в любом случае плохо. Убежден в этом был и сам Владимир Михайлович Зинчук.

Рабочий день вторника уже подходил к концу, а он так и не сумел заставить себя заняться неотложными делами. Отменялись встречи, отсылались восвояси посетители, росла на столе кипа неподписанных бумаг. Зинчук неподвижно сидел в своем кресле и смотрел в окно. Из-за прозрачного бронированного листа, заменявшего стекло, небо над соседней крышей было окрашено в голубоватый цвет, но Зинчук отлично знал, что это лишь иллюзия. Такая же, как его деловые отношения с Сосо.

Все, что умел и любил делать грузин, это транжирить деньги, заработанные Зинчуком. Сначала он просто давал компании «крышу», потом постепенно скупил акции и в один прекрасный день превратился в полноправного совладельца. Делить с ним прибыли было все равно что переваривать пищу на пару с солитером – ни пользы, ни удовольствия, один сплошной вред. Хитроумная комбинация, в ходе которой Сосо отправился мотать срок, обошлась Зинчуку недешево, но цель оправдывала средства… до тех пор, пока грузинский партнер не вышел на свободу еще более опасным и ненасытным, чем прежде.

Рубоповские чины, гарантировавшие Зинчуку как минимум пятнадцать лет независимости, теперь делали вид, что не помнят никаких договоренностей. Начальник оперативного отдела полковник Фролов и его заместитель Ивасюк, которые до недавних пор прикрывали фирму вместо Сосо, сделались вдруг необычайно занятыми и настроенными на официальный лад. Выслушав претензии Зинчука, Фролов впервые за последние годы обратился к нему по имени-отчеству и сухо предложил действовать через своего заместителя. Ивасюк же с утра до ночи проводил бессрочное оперативное совещание, так что встретиться или хотя бы переговорить с ним не удавалось.

Стало ясно – менты поджали хвосты. Они прекрасно знали, что произойдет с Зинчуком, если вдруг выяснится, что он организовал возбуждение уголовного дела против Сосо Медашвили, и заранее умывали руки. Те самые руки, которыми все было проделано. А над головой Зинчука, в которой созрел коварный план, нависла опасность.

Тяжело вздохнув, он развернулся вместе с креслом к овальному столу, сработанному из цельного спила кедра. Покрытый зеленоватым мрамором и отделанный бронзой, он весил немногим меньше танка, и под полом кабинета пришлось устраивать дополнительные перекрытия. Теперь Зинчук чувствовал себя так, словно в любой момент мог провалиться в преисподнюю. Вместе со своим замечательным столом и браслетом от Гуччи, стоимость которого пришлось позабыть сразу после приобретения, чтобы не сожалеть о бездарно потраченных деньгах.

Главным украшением стола служил так называемый бонсай – карликовое деревце в китайской плошке на драконьих лапах. Карликовую яблоньку два года назад подарила Зинчуку единственная дочь. То был день его рождения, поэтому Светочка была мила настолько, что научила отца подрезать корни растения, ограничивая ему рост. Они выпили шампанского и пожелали друг другу удачи, после чего дочь села в самолет, который должен был доставить ее в лондонский аэропорт Хитроу, а перенес… прямиком в могилу.

Сразу после этой трагедии на столе Зинчука возникли фотографии дочери, и все, кому выпадала честь лицезреть их, почтительно умолкали. Четырехлетняя Светочка в детской панамке, семилетняя Светочка в лицее, двенадцатилетняя Светочка в обнимку с папой на борту яхты и так далее и тому подобное. Не так давно галерею снимков довершил еще один, что вызывало у людей несведущих полнейшую растерянность. Покойная Светлана вновь позировала перед фотообъективом со своим отцом, но на этот раз – в подвенечном платье. О том, что это подмена, знали немногие.

Для того чтобы создать эту иллюзию, Зинчук затратил массу времени и средств. Он искал не просто точную копию своей любимицы, но выдвигал требование, чтобы претендентка являлась ровесницей и тезкой дочери.

Мечта осуществилась. Обретя Светлану Кораблеву, Зинчук почти перестал ощущать невосполнимость утраты и заново научился радоваться жизни. Он сотворил себе кумира и был готов боготворить молодую жену до конца своих дней. Но тут явился проклятый Сосо и все испортил. Единственную любовь Зинчука, в которой воплотились его отцовские и просто мужские чувства, испоганил уголовник, сделавший это умышленно, чтобы лишний раз подчеркнуть свое превосходство. Для того чтобы унизить Зинчука окончательно, он даже взялся откармливать его жену, словно она была обыкновенной гусыней или телкой.

Черножопый выблядок, дикарь! Чтоб он сдох, этот Сосо Меда…

…швили возник в кабинете внезапно, как черт, которого даже мысленно поминать не рекомендуется, тем более к ночи. Черные волосы глянцево лоснятся от геля, вокруг – запах дорогой парфюмерии и пота, в руке щегольский суперплоский пистолет.

– В следующий раз, – заявил он, усевшись напротив Зинчука, – я твоих охранников просто пощелкаю к такой-сякой маме. Это ты распорядился меня не впускать, Володя? Смотри, с огнем играешь.

– Что ты, что ты! – замахал руками Зинчук. – Просто я не успел предупредить службу безопасности, но сейчас ошибка будет исправлена…

– Ай, поздно, – усмехнулся Сосо, засовывая пистолет за пояс. – Я уже сам предупредил твоих русских богатырей. Сейчас они серут жидким поносом, а впереди всех – твой старый комитетчик, который взялся меня пугать. Я ему ствол показываю, а он мне – свой тычет. Пришлось представиться, да. Ты же знаешь, чего одно мое имя стоит, Володя…

– Знаю. – Зинчук протянул руку, чтобы убрать со стола свадебную фотографию, но Сосо его опередил.

– Хорошая девушка, только очень уж тощая, – сказал он, любуясь цветным изображением Светланы. – Ничего, отъестся немножко, ты еще благодарить меня станешь. Ах, скажешь, дорогой, спасибо за участие. – Черные глаза Сосо насмешливо заискрились. – А я отвечу: не стоит благодарности, Володя. Чего для лучшего друга не сделаешь.

– Послушай, – глухо произнес Зинчук, – можно тебя попросить об одном одолжении?

– Конечно, можно, даже нужно! Что я могу для тебя сделать, мой уважаемый компаньон?

– Оставь Светлану в покое. Она моя единственная радость. Я готов заплатить тебе сколько угодно.

– Заплатить? – брови Сосо поползли вверх. – Ты – мне? Уж не из наших ли совместных капиталов, а, Володя? Или, может быть, ты утаиваешь от меня часть денег? Мне больно слышать такое. Это портит наши с тобой отношения, нашу многолетнюю дружбу. Скорее скажи мне, что я ошибаюсь.

– Ты ошибаешься, – выдавил из себя Зинчук.

– Нет! – жестко произнес преобразившийся Сосо. – Я никогда не ошибаюсь! Это ты допустил ошибку, когда решил, что можешь тут боговать, пока я буду заживо гнить на зоне. Ты ни разу не подогрел меня башлями, не поинтересовался, чем мне помочь. А теперь все – масть переменилась, пришло время расплачиваться. Ты мой, Володя. С потрохами!

– Но ведь Светлана здесь ни при чем.

– Очень даже при чем. Она ведь тебе нравится, так? – Демонстративно почесывая промежность, Сосо признался: – Честно говоря, я не в особом восторге от твоего выбора. Но, как твой ближайший партнер, я не могу не проявлять с тобой солидарность, верно, хе-хе-хе? Так что будем мучиться вместе, Володя. Я, в отличие от некоторых, друзей в беде не бросаю. Скажи, ты рад?

Зинчук нервозно передернул плечами и притворился, что ищет на столе какой-то срочно понадобившийся ему документ, однако Сосо никогда не удовлетворялся победой, одержанной лишь наполовину.

– Не слышу, – повысил он голос.

После этого у Зинчука осталось лишь два возможных варианта. Сказать: «Да, я рад, я просто счастлив», и окончательно превратиться в коврик для вытирания ног, который к тому же станет оплевывать всякий, кому не лень. Или выхватить из специальной ниши в тумбе стола взведенный «Вальтер», прикончить обидчика, и тогда будь что будет. Рука Зинчука тянулась к оружию, а разум повелевал ему сидеть спокойно, не дергаться и сохранять благоразумие.

Зинчуку так и не довелось сделать окончательный выбор, потому что судьба подкинула ему дополнительную альтернативу, озвученную телефонным звонком. Вместо того чтобы схватиться за пистолет, его рука поднесла к уху телефонную трубку:

– Алло, кто говорит?..

По мере того как Зинчук слушал голос собеседника, его лицо приобретало восковой, покойницкий оттенок. Сам он ограничивался короткими репликами да междометиями, но уже на первой минуте разговора его голос сделался охрипшим, как будто Зинчук весь день командовал ротой полуглухих новобранцев:

– Что?.. Как-как?.. А?.. Ну…

Не отрываясь от трубки, Зинчук нажал кнопку экстренного вызова и показал жестом ворвавшемуся начальнику охраны: просканируйте телефонный номер. Отставной полковник пробкой вылетел из кабинета, а Зинчук поддерживал разговор еще минут пять, после чего растерянно просипел:

– Вот же еханый бабай. – Он уронил трубку на рычаги. – Что же теперь делать, а?

– Что случилось? – встревожился Сосо. – Проблемы?

– Если бы проблемы… Хуже…

– Владимир Михайлович, – забубнил динамик селектора. – Звонили из телефона-автомата на углу проспекта Мира и Университетской. Там еще ювелирный магазин рядом, «Изумруд» называется.

– Ты ничего не путаешь, Пал Палыч?

– Все точно.

– Он что, полный кретин? – изумился Зинчук, отключив громкоговорящую связь.

– Кто? – резко спросил Сосо, который терпеть не мог разного рода непоняток.

– Да вымогатель этот доморощенный, – ответил Зинчук, ударив кулаком ни в чем не повинный телефон. – Он утверждает, что похитил Светлану, и требует за нее полтора миллиона баксов!

– Стрелку забил? – деловито спросил Сосо.

– Да, через час. На том самом месте, откуда был сделан звонок. Ну, не идиот ли?

– А вот мы скоро узнаем. Нужно его взять и допросить хорошенько. У меня для этого специальный человек есть, Гоги Ванадзе. Однажды он…

– Извини, – попросил Зинчук. – Я должен все проверить, прежде чем принять решение.

Сосо, не привыкший к тому, чтобы его перебивали, насупился, но промолчал. Он хорошо знал, что крысу, загнанную в угол, лучше не доводить до крайности, себе же дороже обойдется. Но про себя принял твердое решение, что, как только Светлана отыщется, он отымеет ее прямо на мраморном столе зарвавшегося барыги. У него на глазах. Во всех позах, которые известны людям и собакам.

Пока Сосо успокаивал нервы армянским коньяком, который всегда предпочитал родному, грузинскому, Зинчук успел навести кое-какие справки и теперь походил не просто на покойника, а на покойника, извлеченного из морозильной камеры.

– Светлана действительно исчезла, – сообщил он с совершенно убитым видом. – Как уехала днем из дома, так больше и не появлялась. Ее сотовый не отвечает. Сейчас мои ребята обзванивают все больницы и отделения милиции, но, боюсь, это ничего не даст. Похоже, этот псих-одиночка не блефует.

Сосо забросил в рот шоколадную конфету и заявил, энергично перемалывая ее зубами:

– Как только он попадет в руки Гоги, у него мигом развяжется язык. Помню, мне вздумал морочить голову один пельмень сибирский, так его сунули в мешок и…

– Извини, – быстро сказал Зинчук, хватая трубку зазвонившего телефона.

«Нет, только минет», – мысленно пообещал Светлане Сосо.

Случайно получившаяся при этом рифма заставила его самодовольно улыбнуться. Каждому грузину приятно открывать в себе поэтический дар, хотя второго Шота Руставели не было, нет и не будет.

– Он в коме, – пробормотал потрясенный Зинчук.

Сосо оставил попытки создать законченное четверостишие и вопросительно уставился на собеседника:

– Ты имеешь в виду мудака, который требует полтора лимона?

– Нет, я имею в виду Егора, телохранителя Светланы. Не человек, а ходячая гора. Его подобрали на улице с лопнувшей печенью и внутренним кровоизлиянием, а что с ним приключилось, одному богу известно. Из Егора теперь показания не скоро вытащишь.

– Гоги вытащит, – пообещал Сосо. – Даже если Егор попытается подохнуть раньше времени.

– Спасибо, не надо. – Зинчук встал, сорвал с шеи галстук и швырнул его себе под ноги с таким видом, как будто это ядовитая змея, которую необходимо растоптать. – Похоже, лучше заплатить этому ублюдку, пока не поздно. Знаешь, я не могу рисковать жизнью Светланы.

– А! – зловеще каркнул Сосо. – Значит, у тебя все же есть припрятанные деньги. Зачем же ты заливал мне, что не держишь наличных?

– Так было надо, – буркнул Зинчук. – В наших общих интересах. Намечалась одна выгодная сделка, и я…

«Головка от буя», – привычно подумал Сосо, но, сдержавшись, перебил коммерсанта совсем другой фразой, нестихотворной:

– Не время оправдываться, Володя. Потом поговорим. А сейчас просто доставай деньги.

– Значит, ты не против? – обрадовался Зинчук.

– Мы ведь не чужие друг другу люди.

– Спасибо тебе. Огромное спасибо.

Сосо молча махнул рукой: «Вай, обижаешь, дорогой! Какие между нами могут быть церемонии!»

Поколебавшись немного, Зинчук тронул фигурный фрагмент настенной панели, и она плавно обернулась нишей, в которой тускло заблестела дверца сейфа. Ключ несколько раз повернулся в замке сначала вправо, потом влево. Опасливо оглянувшись на грузина, Зинчук прикрыл сейф корпусом и набрал цифры кода. После этого ему осталось лишь тронуть латунный штурвальчик.

– Сколько там? – скучно поинтересовался Сосо, когда его взору открылись ровные ряды банковских упаковок.

– Два, – скромно признался Зинчук, доставая первую пачку.

– Положи на место, я позже заберу.

– Что?

– Ты слышал! – отрезал Сосо.

– Но…

– Ты ведь решил заплатить выкуп, верно? Вот и заплатишь, только не постороннему человеку, а мне, своему другу и компаньону. – Сосо приблизился к Зинчуку вплотную, оттесняя его от сейфа. – А я пошлю своих орлов к «Изумруду», и они привезут сюда голову отморозка, посмевшего наезжать на тебя, Володя.

– Мне не нужна его вонючая голова! – сорвался на крик попятившийся Зинчук. – Мне нужна Светлана!

– Найдется твоя жена, – заверил его Сосо, по-хозяйски захлопывая дверцу сейфа. – Для этого существует Гоги, о котором я тебе говорил. Положись на меня, дорогой.

Зинчук затравленно посмотрел на тайник, в котором хранился «вальтер», и понял, что добраться до него не успеет. Зато путь к бару был совершенно свободен. И тогда он поступил так, как привык поступать в трудных ситуациях, – вооружился бутылкой и бокалом.

2

– Дозвонился? – спросили у Громова случайные знакомые, поджидавшие его в десяти шагах от кабинки телефона-автомата.

Белая, овальная, она напоминала яйцо динозавра и позволяла укрываться от дождя хотя бы по пояс. Выйдя на открытое пространство, Громов услышал, как барабанят капли по куртке, и невольно поежился. Но мокнуть оставалось уже совсем немного. Посланников Зинчука можно было ожидать с минуты на минуту.

– Придется перезванивать, – слукавил Громов, поведавший знакомым наспех придуманную историю о сердобольной сестре, которая всегда готова ссудить ему десятку-другую.

На самом деле никакой сестры у него отродясь не было, ни младшей, ни старшей. В деньгах на бутылку он также не нуждался, поскольку пол-литровый запасец горючего имелся у Громова с собой – за пазухой. Причем это была уже вторая, а первую недавно распили за соседним углом из пластикового стаканчика.

– Сколько же мы будем тут мокнуть, земляк? – огорчился интеллигентный алкоголик Сережа с лицом неправдоподобно яркого розового цвета.

Это был его первый длительный запой, и он был возбужден, словно молодой жених. Парень не представлял себе, какие мучения его ожидают при возвращении к трезвому образу жизни, и думал сейчас лишь о пополнении градусов в своей крови.

– Давайте в подъезде перекантуемся, – поддержал его спутник, представившийся Юрием.

Степенный, в очках с мощными линзами, он производил впечатление очень умного и рассудительного человека. Поскольку стекла очков были мокрыми, его глаза напоминали двух рыбок, плавающих в отдельных аквариумах. С этим человеком хотелось рассуждать о загадках Вселенной или спорить о происхождении жизни на Земле.

Но у Громова была иная, более прозаическая задача. Только что он дозвонился Зинчуку, сообщил, что его ненаглядная супруга томится в заточении, и потребовал за нее полтора миллиона долларов.

Разумеется, теперь в условленном месте следовало ожидать не вежливых парламентариев с пачками денег, перевязанными розовыми ленточками, а людей совсем иного толка, сердитых, решительных и непременно вооруженных. Но Громов сознательно провоцировал Зинчука. Выведя из строя передовой отряд, он намеревался убить сразу двух зайцев. Во-первых, оппоненты должны усвоить, что они имеют дело с человеком серьезным, а потому платить придется по-любому, как ни крути. Во-вторых, это был удобный случай значительно сократить численность зинчуковского воинства, посеять в его рядах панику и сильнейшее нежелание впредь подставляться под пули.

Причем убивать насмерть Громов никого не собирался, если не вынудят обстоятельства. Страдания раненых товарищей – лучший наглядный пример для тех, кто должен сменить их в бою. И вообще, выведенные из строя противники полезнее убитых. Они требуют ухода, их необходимо где-то содержать, снабжать лекарствами, скрывать от правоохранительных органов. Это вам не трупы, которые можно сгрузить в каком-нибудь карьере, присыпать землей и забыть об их существовании. Сколько раненых – столько проблем, а загруженный проблемами противник теряет мобильность, оперативность и свободу действий.

Именно по этим соображениям Громов решил сработать под простачка. Пусть Зинчук для начала нарвется на неприятности. Это отобьет у него охоту финтить в дальнейшем. Обжегшийся на молоке, дует на воду.

Случайные знакомые Громова, кстати говоря, жаждали жидкости совсем иного рода. Если молока, то из-под бешеной коровки. Если воды, то огненной. Рассветный румянец на лице Сережи уже начал блекнуть, а глаза Юрия постепенно теряли юркость за стеклами его бифокальных очков. Тогда Громов показал обоим бутылочное горлышко, притаившееся за пазухой, и притворно вздохнул:

– Думал, на утренний опохмел оставить, но разве удержишься от соблазна, когда такая душевная компания подобралась?

– Не удержишься, – подтвердил Юрий. – Никак.

– Тут за углом отличная парадная имеется, – оживился Сережа. – Чисто, светло, подоконники – во! – Он развел руки на всю их ширину и мечтательно улыбнулся. Похоже, парень успел провести хотя бы одну ночку на замечательном подоконнике соседнего подъезда.

Громова же такая перспектива не устраивала. Пустынная ночная улица – вот где можно как следует развернуться. Тем более что ярко освещенные витрины ювелирного магазина обеспечивали здесь прицельную стрельбу. В том мраке, в который погружался Курганск с наступлением ночи, не так-то просто попадать в конечности противников, особенно если они, эти конечности, находятся в беспрестанном движении.

– Нет, мужики, – сказал Громов, – давайте остограммимся на месте. Я ведь опять звонить буду. Чего зря туда-сюда мотаться?

– Зря мотаться глупо, – согласился Юрий. Линзы его очков, отразившие свет витрины, сверкнули, как автомобильные фары.

– Кто бы спорил? – Сережа решительно поправил воротник курточки и выставил перед собой стаканчик.

Он уже нетвердо стоял на ногах, но этого было мало – и ему самому, и Громову, который умышленно собрал вокруг себя собутыльников. Русские пьяницы сродни невидимкам, их не замечают, как не замечают столбы, урны или бродячих кошек. Обходят и идут дальше. Не видят в упор.

Едкая водочная струя полилась в стаканчик, вожделенно дрогнувший в Сережиной руке. Тост парень произнес почему-то уже после того, как выпил свою дозу:

– За солидарность!

Юрий промолчал. Не отвлекаясь по пустякам, он сосредоточенно наблюдал за тем, как отмеряется новая порция.

– Прошу. – Громов сделал приглашающий жест.

– В том-то вся и беда, что просить… меня уже давно не надо. – Окончание фразы Юрий произнес лишь после того, как влил в себя водку, и голос его приобрел замогильное звучание.

– Как пошла? – участливо спросил Сережа. Его лицо опять заалело.

– Пылали закаты, и ливень бил в лицо, – пробормотал Громов, когда очередь дошла до него. – Такая вот у нас с вами земля Санникова образовалась, братцы.

– Хуже, – мрачно сказал Юрий. – Парк юрского периода. Мезозой рыночных отношений.

Сережа счастливо засмеялся. В подставленный стакан снова лилась дармовая водка, собутыльники попались порядочные, не склонные хватать друг друга за грудки и выяснять свои непростые отношения. Благодать!

Из дальнего проулка вынырнул столб света и тут же погас. Выруливший на проспект Мира джип с погашенными фарами медленно полз к углу магазина «Изумруд», на торцевой стене которого сиротливо прилепилась телефонная будка.

– Которые сутки пылают станицы? – поинтересовался Громов, косясь на приближающийся внедорожник.

– Пятые, – легко признался Сережа и лихо запрокинул стаканчик.

– Счастливчики, – вздохнул Юрий. – Не дай бог вам узнать, что такое, когда счет идет уже на недели.

– А хоть и на времена года! – Сережа опять засмеялся. Ему было легко и привольно.

В джипе поползли вниз стекла, и в окнах проступили смутные пятна лиц, повернутых в сторону веселой гоп-компании.

– Что-то меня разобрало, мужики, – пожаловался Громов, внезапно хватаясь за плечи Юрия.

Как и следовало ожидать, того повело в сторону. Цепляясь друг за друга, оба начали отдаляться от освещенной витрины и встревожившегося Сережи.

– Э, вы куда?

Не желая отставать от компании, в которой столь щедро наливали, он двинулся следом, но не по прямой, а вдоль невидимой дуги, намеченной его пьяным воображением.

Джип находился уже совсем рядом, курсируя вдоль тротуара со скоростью гигантской черепахи. Его двигатель работал почти беззвучно.

– Где тот подъезд, о котором вы говорили? – спросил Громов заплетающимся языком. При этом он всей тяжестью налегал на Юрия, вынуждая того продолжать переступать ногами. При таких темпах очень скоро обоих должно было вынести на проезжую часть.

Промахнувшийся мимо них Сережа с четкостью автомата развернулся на месте и начал новый заход, спеша присоединиться к товарищам. Теперь его влекло по правильной синусоиде: влево, вправо и опять влево.

– Нам во двор! – горланил он, показывая направление оттопыренной рукой. Возникло отдаленное сходство с подбитым самолетом, пытающимся взять курс при наличии одного-единственного крыла. Крен Сережи усиливался с каждым шагом. Он вот-вот должен был войти в штопор.

– Веди нас, Сусанин! – крикнул ему Юрий, безуспешно пытаясь отцепиться от Громова. – Видишь, мужик совсем лыка не вяжет. Тяжеленный, зараза.

– Водяра у него осталась? – деловито спросил Сережа.

– Половина пузыря!

– Держись! Сейчас помогу.

Сережа, чудом не протаранив остановившийся джип, двинулся обратно. В его движениях появилась непреклонная целеустремленность запрограммированного робота.

Раздались чмокающие звуки – это одна за другой распахивались дверцы джипа.

– Ыдытэ суда, э! – послышалось оттуда. – Разыгавор эст.

Сережа обернулся. Это было совсем некстати – его словно черт попутал остановиться прямо между двух огней. Развернув Юрия к себе лицом, Громов с силой толкнул его в грудь, прикрикнув:

– Иди нах! Заколебал меня совсем!..

Соприкасаясь с асфальтом исключительно стоптанными каблуками, Юрий стремительно удалялся до тех пор, пока не врезался спиной в Сережу.

– Топтать-колотить!

– Ех-ханый бабай!

Продолжая издавать различные возгласы, оба повалились наземь, как кегли, и случилось это очень своевременно – из джипа уже выбрались три мужские фигуры, а еще одна виднелась в осветившемся салоне. У всех четверых правые руки были вытянуты вперед, и сжимали они отнюдь не визитные карточки.

– Ходи сюда, – предложил Громову тот, который занимал ближний левый фланг.

– Дэньга хочш? – вторил ему идущий следом.

Бац! Это разбилась вдребезги бутылка, уроненная Громовым для того, чтобы взгляды кавказцев синхронно переместились ему под ноги.

А затем раздались звуки совсем другого свойства. Они были столь характерными, что ветеран афганской войны из дома напротив проворно скатился с сомлевшей супруги и бросился на балкон, не желая пропустить зрелище, которое ему давно уже только снилось.

3

(Из устных показаний гражданина Дубинского Юрия Михайловича, опрошенного по факту перестрелки с применением короткоствольного огнестрельного оружия, в соответствии с заведенным уголовным делом номер… статья… дата…)

«Весь вечер дождь поливал невъебенный, прошу прощения, но не я его придумал. А к ночи не то чтобы распогодилось, но уже только моросило, вот я и решил, гм, прогуляться, здоровьице поправить на сон грядущий.

Нет, я не пьющий. Крепко зашибающий, это да. Но это к делу не относится, правильно я понимаю? Вас же не мой моральный облик интересует, а мужик этот, который Олегом представился, верно я говорю?

Ну, мы его с Серегой на Университетской повстречали, когда один пузырь беленькой благополучно раздавили, а о втором еще только мечтали. Тут подходит к нам этот самый Олег, будь он неладен, и говорит, что он, мол, не прочь принять на грудь в приличном обществе, под задушевный пиз… гм, галдеж. А мы чего? Мы ничего. У него же с собой было, так с какой бы это стати мы стали ломаться? Не депутаты на пленарном заседании…

В общем, стали мы выпивать помаленьку. Стаканчик в ларьке позаимствовали, за ним же и пристроились, аккурат под водосточным желобом. Не слишком уютно, но зато удобно – запивать водяру не надо. Рот открыл, дождевой водичкой пополоскал, и порядок. Конвейерная система.

Мокнуть, конечно, мне не очень-то хотелось, но на сухую спать ложиться еще хуже: гадость всякая мерещится, сердечко колотится, пот прошибает. Серега, тоже не из коней привередливых, знай себе, глушит. Короче, стоим втроем, выпиваем культурненько, а мужик этот, который якобы Олег, между делом обещает денег еще на одну бутылку раздобыть. Мамаше, говорит, дозвонюсь, и будет нам много счастья. Никакой демократии с вертикалью власти не нужно.

Разговорились мы с Олегом, обменялись мнениями по разным вопросам. Серега – тот молодой, он все больше сигаретки стрелял да помалкивал, а нам с Олегом было что сказать друг другу. Я ему: «Ты кто по жизни?» А он мне: «Такой же пассажир, как и все». Я: «Э нет. Одни правят, другие едут, такая вот штука». Он: «Уже приехали, Юра. И те и другие. Станция медным тазом накрыта, а называется она Конечная». В общем, веселый мужик, оптимистично настроенный, как и я сам.

Ага. Потом мы звонить пошли из автомата. Ну, из того самого, который пулями потом покрошило. Там посветлее было, я и пригляделся к Олегу хорошенько – как чувствовал, что кому-то его словесный портрет может понадобиться.

Не то чтобы высокий, но держится прямо. Серега с ним одного роста, а такое впечатление, что снизу вверх на него глядел, как дитя малое. Опять же плечи, осанка, походка такая знаете терминаторская. Это уже потом Олег куролесить начал, когда сыны гор на джипе подкатили. Но, думаю, он просто представление устроил, цирк. Ведь поначалу водку наравне с нами хлестал, и хоть бы хны. Ни в одном глазу.

Да, о глазах. Они у Олега оч-чень даже запоминающиеся. Когда улыбается да щурится, еще ничего, смотреть можно. А как зыркнет в упор – держись. Помнится, в литературе про такие глаза любили писать: стальные, мол. А вот хрен. Я бы его зрачки с каким-нибудь специальным сплавом сравнил, очень твердым и серебристым. В общем, штучный товар. Редко кому выдается. Да и сам Олег не из того теста слеплен, что на человеческий ширпотреб идет. Порода! Таким волков давить да вражьи жопы в клочья рвать. Что, кстати говоря, Олег нам и продемонстрировал.

Помню, я, пока с ним общался, какую-то смутную тревогу ощущал, хотя не подавал виду. По случаю дождя на перекрестке очень пусто было и тихо. Ну, машина редкая прошмыгнет, ну, прохожий по лужам протопает. Мне почему-то один молодой папаша запомнился, он коляску перед собой толкал. Колеса не смазаны были, и такой визг стоял, как будто в коляске поросенка повезли, а не ребенка. Потом одни мы на углу остались, как три тополя на Плющихе. Тут-то все и началось.

Как и откуда джип появился, не помню, врать не буду. Только что не было, и вдруг нате вам, катит. Те четверо, которые в нем находились, все как один кавказцы были: скорее всего, грузины или абхазцы, хрен просс… не разберешь. Наши бандюки обычно во все великоватое одеваются, как будто крупнее выглядеть желают. А эти, из джипа, наоборот, поджарые были, стройные. Шли они, словно лезгинку пританцовывали. А к танцу с саблями, который им вскоре Олег устроил, готовы не были.

Слышу, окликают нас: мол, разговор есть. Я еще подумал: о, как кстати, глядишь, на пузырь обломится. А потом мне не до размышлений стало.

Хватает меня Олег за грудки и – толк прямо на Серегу, который между нами и хачиками кренделя выписывал. Мы оба валимся: Серега в лужу, а я чуток удачнее – сверху, лицом вверх. Хачики: гыр-гыр-гыр. Олег бутылку об асфальт – хлобысть. А в правой руке у него откуда ни возьмись ствол здоровенный торчит.

Если бы собственными глазами не видел, ни за что не поверил бы, что он из пистолета палит. Выстрелы как автоматная очередь звучали, один за другим, без перерыва. Сплошное ту-ту-ту-ту-ту.

Грузины тоже отвечали, но вразнобой, редко. И толку от их стрельбы было хрен целых хрен десятых, если не считать телефонную будку продырявленную да витрину раскоканную. Олег ведь на месте не стоял, вдоль тротуара передвигался. Мне даже показалось: по воздуху плывет, словно призрак. Только по вспышкам можно было угадать, где он в данный момент находится, а вспышки каждый раз в другом месте возникали, не уследишь.

Мы с Серегой оху… обалдели совсем, встать даже не пытались. Это-то нас и спасло, потому что пуль над нами пролетело – немерено. Темная ночь, как у Марка Бернеса.

Стрельба вот уже полминуты как закончилась, а мы лежим друг на дружке и глазами хлопаем. Возле джипа сплошные ахи да охи: это горцы на судьбу свою жалуются. Кровищи из них натекло – ужас, все лужи красными стали. Но ни один из четверых не помер, хотя, как я понимаю, Олегу ничего не стоило добить их на месте. Мне почему-то кажется, что он патронов пожалел, а не кавказцев. Потому что смотрел он на них, как на тараканов, без всякого сострадания.

«На счет «три» дружненько отбросили пушки подальше, – говорит. – Раз…»

Затарахтело, забряцало. Олег мне: «Собери оружие и сюда принеси, Юрок. Пожалуйста».

Я от пережитого лыка почти не вяжу, встаю, среди раненых брожу, пистолеты, как грибы, собираю. А Серега по-прежнему в луже валяется, поскуливает, зубами дробь выбивает. Олег ему: «Успокойся, Сережа. Все присутствующие живы, хотя здоровыми их не назовешь. Вставай, а то простудишься».

Потом он к хачикам с небольшой речью обратился. Мол, они сами на неприятности нарвались, так что впредь пусть хорошенько подумают, прежде чем принимать какое-то решение. «А боссу своему передайте, – говорит, – что в следующий раз я его за такие шутки лично свинцом нашпигую».

С тем и исчез.

Грузины сразу заворочались, загомонили по-своему, мобильники свои подоставали, стали к джипу сползаться. Да только уехать им не удалось. У их внедорожника радиатор оказался простреленным, и пар оттуда валил, как из пасти дракона.

Это меня доконало окончательно. Ну, думаю, чудеса творятся в мире! Олег ведь не только всю эту грузинскую братию прицельными выстрелами на асфальт уложил, но и про джип не забыл. И это в то время, когда в него самого стреляли сразу с четырех рук! Короче говоря, спец. Не в тирах мастерство свое оттачивал.

Становиться у такого на пути – все равно что под танк бросаться. Так что предупреждаю сразу: когда дело до протокола дойдет, то я, Дубинский Юрий Михайлович, русский, пятьдесят пятого года рождения, ни фига толком не видел, не помню. Кто в кого стрелял? Знать не знаю. Пьяный был, а потом испугался очень. Так и пролежал с закрытыми глазами. Живой труп, хе-хе.

И стращать меня, граждане милиционеры, бесполезно. Я этой ночью так напугался, что на всю оставшуюся жизнь хватит. Не приведи господь заиметь такого врага, как этот вольный стрелок. Чур меня!..

Глава 12

Прошлые грехи смывают, чтобы совершать новые

1

Даже порядком запущенный дом перестает казаться чужим и неприветливым, когда в камине и в печке жарко полыхает огонь.

На прутике со скворчанием поджаривается ломтик сала, которое вскоре ляжет на круто посоленный черный хлеб и отправится прямиком в рот: ам! Глухо бубнит телевизор, на экран которого смотреть гораздо скучнее, чем в пылающий очаг. Потрескивают подсушенные дрова, тоненько попискивают сырые. За окнами чернота, расцвеченная отражениями комнаты, в которой ты находишься. Тепло, уютно. Если бы не тревожные мысли, то так бы и мурлыкал кверху пузом, словно разомлевший кот…

Костечкин, само собой, до подобного безобразия не опускается, он ведь хоть и бывший, а все ж таки сотрудник милиции – не какой-нибудь там Васька или Барсик. У него настоящее боевое ранение имеется. Ему доверено стеречь пленницу, и он ее стережет. У него строгое, непреклонное выражение лица, у Костечкина. Даже когда он жует сало или маринованные огурцы, которые достает рукой из банки. Слева от него – початая бутылка «Столичной». Справа – табельный пистолет, который в скором будущем придется сдать. Костечкин уже мысленно сочиняет свой рапорт об отставке, и это занятие увлекает его больше, чем написание докладов для руководства.

«…а посему довожу до вашего сведения, что считаю свое дальнейшее пребывание в правоохранительных органах нецелесообразным. Процветающая в управлении коррупция…»

Тут Костечкин крякает от избытка чувств – то ли звучное словцо его пробрало, то ли ядреный огурец, то ли забористая водка. В любом случае он с удовольствием крякает, а потом забрасывает руки за голову, потягивается и мечтательно улыбается.

Когда ты молод и слегка пьян, все видится в радужном свете. К примеру, очень запросто можно представить себе, что за стеной не малознакомая тощая девица находится, а Ленка, и это она, Ленка, ждет-дожидается, когда нагреется вода в обоих ведрах на печке. В кухоньке тепло-тепло, посреди нее допотопное корыто стоит, а Ленка занавешивает запотевшее окно покрывалом и деловито предупреждает:

«Ты, Андрюша, не уходи, останься».

«Зачем?» – скромничает Костечкин.

«Ну не я же буду полные ведра таскать. И потом, кто мне воду сольет, если не ты?»

«К вашим услугам, мадам».

«Ух, какие мы галантные!»

«Да уж, не лаптем щи хлебаем».

Костечкин, вооружась ковшиком, стоит над скрючившейся в корыте Ленкой. Ему видна лишь ее намыленная голова да гладкая мокрая спина, но и от этого зрелища дух захватывает.

«Лить?»

«Давай, Андрюша. Только не вздумай подглядывать!»

«Ха, очень нужно! Что, я голых женщин не видел?»

«Если видел, то забудь».

«С какой стати?»

«Потому что теперь у тебя есть я, а все, что было у нас до сих пор, не считается».

«У нас? В смысле, у тебя и у меня?»

«Именно. Или тебя это не устраивает?»

«Устраивает, еще как устраивает!»

Костечкин зачерпывает ковшом воду из ведра и, стараясь поменьше пялиться на Ленку, обдает ее с головы до… В общем, всю обдает. От нее валит пар.

«Ай, – вскрикивает она, – горячо! Надо разбавить немного».

Костечкин вздрагивает и не сразу узнает вошедшую в комнату Светлану. Выставив перед собой мокрый палец, она повторяет:

– Перегрелась вода, тебе говорят. Идем, поможешь наполнить корыто и холодной водички добавить.

– Предупреждаю сразу, – сурово говорит Костечкин, следуя за Светланой в кухню, – никаких ковшиков.

– Что? – изумляется она.

– Что слышала. Обливаться сама будешь, меня на помощь не зови.

Глаза Светланы превращаются в две щелочки, из которых сквозит презрение.

– Если ты, Андрюшенька, еще раз сунешься ко мне с подобными намеками, то я тебя твоим же ковшиком так по кумполу огрею, что ты все различия между мужчиной и женщиной позабудешь… «Меня на помощь не зови», вы только подумайте, какие закидоны! Да я тебя к себе на пушечный выстрел не подпущу! Так что лучше держи при себе и ковшик свой дурацкий, и все остальное. Усек, дружочек?

Хмурясь, Костечкин снимает с плитки ведро и, расплескивая воду на пол, несет его к корыту. Кто только научил этих баб превращать ласкательные слова в ругательные? И почему в жизни все всегда не так, как в мечтах?

Загадка природы…

2

Забравшись в корыто, Светлана невольно вспомнила свою персональную ванную комнату в доме Зинчука.

Голубая плитка с выпуклыми золотисто-белыми лилиями; подобранные в тон фаянс и сантехника. Все сверкает – зеркала, краны, фурнитура шкафчиков. Джакузи наполнено благоухающей голубоватой водой, флаконы на полках переливаются всеми цветами радуги. Достойная оправа для бесценного бриллианта, как пишут в любовных романах. И Светлана никогда не считала это преувеличением или поэтической метафорой.

На ее теле, обработанном шейпингом и депиляторием, не было ни одной сомнительной складочки, ни одного лишнего волоска, а те, что имелись, подвергались самому тщательному уходу. Ее грудь хоть и не накачивалась силиконом, сохраняла безупречную форму. Живот и без втягивания был скорее запавшим, чем выпуклым. Шелковистая кожа лоснилась без всяких кремов.

И это ей, красавице Светлане Кораблевой, совершенной модели, которой не хватало разве что приставки «топ», какой-то сопливый замухрышка посмел заявить: обливаться сама будешь, меня на помощь не зови! У него что, глаза повылазили? Или он педик? Или вообще какой-нибудь гермафродит несчастный? Разве нормальный мужик способен устоять перед Светиными чарами?

– Андрей! – окликнула она. Не дождавшись ответа, повысила голос: – Андрюша!

– Чего тебе? – глухо спросил Костечкин из-за двери.

– Где второе ведро?

– На плите, где же еще!

– Так неси сюда.

– Раньше, конечно, никак нельзя было сказать, – сварливо забубнил невидимый Костечкин. – Связался с бабой на свою голову. Мыться ей, видите ли, приспичило. Грязная, что ли?

– Я жду! – напомнила Светлана, развернувшись к двери вполоборота, что являлось, по ее мнению, наиболее выигрышной позой из всех возможных. Ничего лишнего не видно, зато все, что не стыдно показать, на виду. Просто фотографируй – и на обложку журнала.

Вошедший в кухоньку Костечкин застыл на пороге. Из его разинутого рта вырвался изумленный звук, которого человек никогда не станет издавать при обычных обстоятельствах. Нечто среднее между «эп» и «ебт». С двумя вопросительными знаками и тремя восклицательными.

– Что уставился? – спросила Светлана сердито. – Поставь ведро рядом со мной и топай. Тут тебе не бесплатное кино.

– Ага! – Едва не вывихивая шею от стремления доказать, что он не глазеет туда, куда его не просят, Костечкин бочком пересек кухню и, облив ноги водой, грюкнул ведром возле корыта.

– Спасибо, свободен, – царственно произнесла Светлана. Удостоверившись, что ее формы по-прежнему производят на мужчин впечатление, да еще какое, она вновь почувствовала себя в своей тарелке. Вернее, в корыте. – Я сказала: свободен. Чао, бамбино, сорри.

– Ухожу-ухожу. – Едва не опрокинув стул, увешанный женской одеждой, Костечкин метнулся к выходу.

– Погоди!

– Что? – Его спина напряглась, как у человека, ожидающего удара исподтишка.

Светлана торжествующе улыбнулась:

– Мне никто не звонил?

– А я твою трубку расколошматил на мелкие кусочки, вот!

– Как?

– А вот так! – злорадно произнес Костечкин. – Ты тут не в гостях, а под домашним арестом.

Прежде чем он исчез за дверью, Светлана успела плеснуть на него водой, но и двух пригоршней показалось ей мало. Опрокинуть бы на Костечкина целое корыто. А потом этой же допотопной посудиной – по башке, по башке!

Побултыхавшись еще немного, но уже без особого удовольствия, она вытерлась, оделась и тщательно зачесала волосы за уши, пригладив их таким образом, чтобы они плотно облегали голову. От этого Светлана стала выглядеть несколько старше и стервозней, чем была на самом деле, но ей показалось, что подобный стиль наиболее уместен в данной ситуации. Хватит быть белой и пушистой. Пусть Громов с Костечкиным знают, что у нее имеются не только внешние данные, но и характер.

Рассмотрев себя по частям в мутном настольном зеркале, Светлана осталась в принципе довольна. Правда, платье от Готье из натурального сиреневого шелка не слишком гармонировало с выцветшей мастеркой и растоптанными тапочками, которые Светлана позаимствовала в шифоньере. Но не в норковом же полушубке расхаживать здесь, у черта на куличках, и не на одиннадцатисантиметровых каблуках, которые так и норовят застрять между половицами! Будь попроще, как говаривали подруги, и люди сами к тебе потянутся.

В первую очередь Громов пусть потянется – от него сейчас многое зависит. Что касается ехидного напоминания Костечкина о том, что Светлана находится на этой даче не в качестве гостьи, то будущее покажет. Во всяком случае, Громов отнесся к ней не как к обычной заложнице. У них союз. А мальчишеские выходки Костечкина Светлана как-нибудь переживет.

Надменно вскинув голову, она распахнула ногой дверь и крикнула:

– Можешь выносить воду!

– У тебя вошло в привычку повелевать слугами?

Перед Светланой стоял невесть откуда взявшийся Громов и смотрел на нее своими холодными глазами так, словно видел перед собой не чистенькую девушку, очаровательную даже без всякого макияжа, а некстати выбравшегося на свет паука. Костечкин, выглядывая из-за его плеча, нагло ухмылялся.

– Не буду же я сама тягать это чертово корыто, – буркнула Светлана, не зная, куда девать руки. – Я вам не рабыня Изаура.

– Понимаю, – кивнул Громов. – Поэтому ты и позвала на помощь Андрюшу, верно? Но почему-то забыла добавить «пожалуйста».

– Ой да, пожалуйста, пожалуйста!

– Что касается тряпки, то она там. – Громов указал подбородком на нагромождение пустых ведер в углу веранды.

– Тряпка?

– Не будешь же ты промокать лужи на полу подолом своего замечательного платья, – хмыкнул Громов, не скрывая иронии. – Ты ведь не рабыня Изаура.

Светлана открыла рот, чтобы произнести какую-то колкость, но так и не нашлась с ответом. Нужные слова пришли на ум, когда она яростно протирала полы в кухне. И, бормоча их себе под нос, Светлана производила невнятный шум, очень похожий на гудение трансформатора.

3

По дороге на дачу Громов перезвонил Зинчуку, чтобы высказать ему свое неудовольствие по поводу недавнего инцидента возле магазина «Изумруд».

– Когда кто-то нарушает свои обязательства, – сказал Громов, – он тем самым развязывает руки противной стороне. А я как раз противная сторона, Владимир Михайлович. Очень противная, очень вредная и злопамятная.

– Произошло недоразумение, – быстро произнес Зинчук. – Это была не моя инициатива.

– А чья же?

Громову вспомнилось, что группа захвата состояла сплошь из лиц кавказской национальности, но он не стал задавать наводящие вопросы о Сосо и его взаимоотношениях с собеседником. Сначала дай человеку высказаться, а потом уже лови его на слове. Чем больше собеседник наплетет языком, тем легче загнать его в тупик. Тем более, если язык у него заплетается. А в том, что Зинчук успел подлечить расшатанные нервы алкоголем, сомнений у Громова не было.

– Я спрашиваю, кто виноват в случившемся? – напомнил он, повышая голос.

– Наша… э-э… договоренность стала известна… э-э… одному моему деловому партнеру, – уклончиво пояснил Зинчук.

– Уж не приверженцу ли кавказской кухни?

– Вы что, в курсе?

– В курсе чего? – очень натурально удивился Громов, управляясь с рулем одной расслабленной рукой. – Если речь идет о ваших военных хитростях, то да. Мне пришлось потратить на ваших людей и их машину ровно десять патронов, а это не входило в смету моих расходов. Кажется, пора подумать об экономии.

– О какой экономии? – напрягся голос на другом конце телефонной линии.

– Считайте сами, Владимир Михайлович, – предложил Громов. – Одна пуля вашей зазнобе, одна вам. Сколько получится всего? – Это был блеф чистейшей воды, но он невольно поморщился, как будто не свой собственный голос слышал, а скрежет металла о металл. Пришлось придержать трубку плечом, открыть бумажник и бросить взгляд на вставленную туда фотографию Анечки. – Две пули, – жестко произнес Громов, – всего-навсего две пули. И одна из них уже находится в стволе моего пистолета.

– Я готов заплатить, – прошелестело в ответ.

– Это я уже слышал.

– Я действительно готов заплатить, – повторил Зинчук громче. – На этот раз я буду один, клянусь.

– Чем легче даются клятвы, тем труднее их соблюдать.

– Простите, что вы сказали?

– Это не я сказал, а какой-то доморощенный философ. Я прочитал это изречение на одной могильной плите. Уж не знаю, какую клятву не выполнил человек, который под ней лежит, но факт остается фактом: он угодил на кладбище.

– Давайте сменим тему, – попросил Зинчук.

– Что ж, ладно. Тогда где и когда? – коротко спросил Громов. Его глаза уже обшаривали ночную дорогу впереди, выискивая подходящее место для разворота.

– Завтра, – донеслось до него. – В любом месте, которое вы назначите.

– Почему не сегодня?

– Партнер, о котором я вам говорил, он… э-э… имеет обыкновение работать до утра, – пояснил Зинчук. – Мне не хотелось бы, чтобы он снова вмешался и все испортил.

– Весьма похвальное намерение, – одобрил Громов. – Значит, встретимся завтра часиков в десять, идет?

– Идет. А когда я увижу свою?..

– Вы будете стоять возле проезжей части на бульваре Пушкина. По левой стороне, прямо напротив памятника. Один. Без машины. С деньгами. Вас подберут.

– Как же вы меня узнаете?

– Мне вас достаточно подробно описали, так что не переживайте, с папой римским вас спутать невозможно.

– Не переживайте? Я не получил ответа на свой вопрос! – голос Зинчука завибрировал от волнения.

– А вразумительного вопроса пока что и не прозвучало, – заметил Громов. – Я ведь вас перебил, помните?

– Теперь я могу спросить?

– Теперь да. Слушаю.

– Когда я получу назад Светлану?

– Как только я удостоверюсь, что получил требуемую сумму, а не какие-нибудь аккуратно нарезанные фантики. – Помолчав, Громов бросил в трубку: – Между прочим, эта сделка намного выгоднее, чем вам представляется, Владимир Михайлович.

– Куда уж выгоднее! – воскликнул Зинчук.

Пропустив сарказм мимо ушей, Громов продолжал:

– Дело в том, что вы не только получите свою жену целой и невредимой, но также попутно избавитесь от своего так называемого партнера.

– От С-с-с… – вырвалось у Зинчука, прежде чем он успел прикусить язык.

– Не надо сипеть, – попросил Громов. – Я ведь слышу по тону помех в трубке, что эта телефонная линия защищена от прослушивания. – Да, вы не ошиблись, речь идет о ненавистном вам Сосо Медашвили. Причем его отстранение от вашего совместного бизнеса не будет стоить вам ни копейки.

– Но почему?

Громов вспомнил, какие были глаза у Светланы, когда она рассказывала ему о грузине. Страх, подавленность, полная покорность судьбе. А красивые девушки не должны выглядеть как побитые собачонки. Если господь создавал их специально для этого, то не грех старика поправить.

– Дарить женщинам кинзу вместо цветов – признак дурного вкуса, – произнес Громов. – Возможно, такой странный обычай существует на Кавказе, и бога ради: я не лезу в чужой монастырь со своим уставом. Но мы-то с вами живем не на Кавказе, верно я говорю, Владимир Михайлович? В средней России кинза не приживается.

– И это единственная причина? – недоверчиво протянул Зинчук, то ли восхищаясь, то ли ужасаясь такому признанию.

– Нет, – отрезал Громов. – Но и этой вполне достаточно.

Отключив телефон, он набрал такую скорость, что «семерка» подпрыгнула на шоссе и не взлетела лишь из-за отсутствия хотя бы слабого намека на крылышки. Всякий раз, когда встречные машины очень уж донимали его дальним светом своих фар, он поплотнее стискивал зубы, подавляя непреодолимое желание промчаться по встречной полосе.

Иногда выживать в этом мире трудно именно потому, что ты слишком хорошо умеешь это делать. Манипулируешь людьми с ловкостью заправского кукловода, подстраиваешь им ловушки, убираешь ненужных, а нужных используешь на всю катушку. И вот цель достигнута, а в душе холодно и пусто. Такова цена каждой победы. Отнимая что-то у других, ты и сам лишаешься чего-то очень важного.

Эх мы, человеки! Кто же нас, таких несуразных, придумал-то?

Проносились мимо лесопосадки, черные пашни, поселки, тонущие вместе со своими обитателями в ночи. Каждое человеческое жилище трепали свои собственные житейские бури, но все бедственные сигналы SOS звучали почти одинаково.

Спасите наши души! – молили люди своих богов. Да только если на небесах действительно существовали какие-то спасители, то они, как всегда, мешкали, не зная, кому поспешить на помощь в первую очередь.

4

Громов повертел перед глазами ополовиненную бутылку, выставленную на стол Костечкиным, неопределенно хмыкнул и сунул водку в холодильник.

Светлана мстительно захихикала, заметив, какими вялыми сделались жевательные движения Костечкина. Словно не вареную картофелину ему в рот запихнули, а глиняный ком. Даже отправленный следом огурец не отозвался бодрым хрустом.

– В принципе, – невнятно произнес лейтенант, обращаясь то ли к своей тарелке, то ли к вилке, – никто не запрещает нам немного выпить для аппетита. Мы мужчины или кто?

Громов внимательно посмотрел на него и подтвердил:

– В принципе, настоящим мужчинам никто не указ, это в принципе. Но тем не менее они почему-то не ходят на людях без штанов, не валяются под заборами и стараются не ковыряться в носу в присутственных местах. Как ты думаешь, Андрюша, что заставляет их терпеть подобные ограничения?

– Характер, – догадалась Светлана. – Сила воли, которая у некоторых напрочь отсутствует. Жалкие, аморфные создания. Они оживают лишь тогда, когда берут в руки бутылку. Или ковшик.

– Какой ковшик? – удивился Громов.

Светлана потупила глаза в лучших традициях католических монашек:

– Тот, которым норовят поливать водой голых беззащитных девушек.

– Да что она несет такое! – загорячился Костечкин, роняя вилку вместе с наколотой на нее картофелиной. – Не верьте ей, Олег Николаевич. Давайте я лучше телевизор включу, новости послушаем.

– Изнурительная борьба с терроризмом, раз. – Громов принялся загибать пальцы. – Сибирская язва, два. Обещания генерального прокурора по-скоренькому расследовать причины гибели атомохода или пассажирского самолета. Вот и все новости на сегодняшний день, Андрюша. По пальцам можно пересчитать.

– Ну не скажите, – возразил Костечкин, возвращаясь к трапезе. – В мире постоянно что-нибудь случается. Лично я стараюсь быть в курсе событий.

Громов покачал головой:

– Это лишь иллюзия. Никто никогда не расскажет тебе правду. О чем бы ни разглагольствовали телеведущие, тема у них всегда одна.

– Какая же? – полюбопытствовала Светлана. Она закончила ужинать раньше всех, потому что не хотела наедаться на ночь, и теперь ей было скучно.

– Деньги, – просто сказал Громов. – Все дело в том, кто кому заплатил, за что и сколько. Если не верите, понаблюдайте когда-нибудь в воскресенье за ведущим итогового обзора новостей. Фамилию его не помню, но, кажется, что-то связанное с киселем…

– И что же этот ведущий с кисельной фамилией? – Светлана делала вид, что внимательно слушает собеседника, а сама незаметно разглядывала его, сравнивая с мужчинами, которых знала прежде. Этот отличался от всех прочих. Можно было с уверенностью сказать, что он не станет протягивать руки, куда не надо, а если уж раскроет объятия, то именно тогда, когда от него это потребуется, ни раньше, ни позже.

– Время от времени он застывает на экране как завороженный, – пояснил Громов. – Смотрит в объектив поверх очков и молчит, минуту, другую. Такое впечатление, что он теряет мысль, но на самом деле там, за кадром, ему показывают листочки с цифрами.

– С какими цифрами? – спросила Светлана, пряча заинтересованный взгляд под полуопущенными ресницами.

– Стоимость заказанной темы в долларах. Ведущий оценивает предложение и, если оно его устраивает, принимается нести новую околесицу.

Громов предполагал разыграть только девушку, но она никак не отреагировала на услышанное, зато Костечкин понимающе закивал:

– Я тоже читал об этом. Фамилия этого мужика…

– Где ты мог это прочитать? – перебил его Громов. – Это же была шутка.

– Неправда, – хитро прищурился Костечкин. – Вы никогда не шутите, Олег Николаевич.

– Неужели?

– И не улыбаетесь, – подключилась Светлана.

– Возможно, – согласился Громов после недолгого раздумья. – Вот вызволю своих из неволи и запишусь на курсы весельчаков. Выучу пару анекдотов, три тоста и один комплимент. Сразу прослыву душой компании и остроумным собеседником. А пока, – он развел руками, – принимайте какой есть, извините.

– Кстати, об анекдотах, – воспрянул духом Костечкин, косясь на холодильник. – Встречаются как-то француз, американец и русский, все трое с жуткого бодуна…

– Ш-ш! – Одной рукой Громов приложил палец к губам, а другой достал из кармана зазвонивший сотовый телефон. – Ни звука.

Закурив сигарету, Светлана оперлась спиной о стену, чтобы было удобнее наблюдать за хозяином дома.

– А, это ты, парень, – произнес он в трубку без единой приветливой интонации в голосе. – Хорошо, что позвонил. Думаю, завтра в первой половине дня я буду готов выполнить свое обещание… Что?.. Нет, парень, в девять будет рановато. Позвони мне часиков в одиннадцать… Да… Да… Все, конец связи.

Закончив разговор, Громов обвел взглядом молодых людей, сидящих с ним за одним столом, но Светлана подозревала, что на самом деле он их не видит в упор.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Возможно, завтра ты будешь ночевать уже дома, – пробормотал Громов.

– Как? А Сосо?

– Наш уговор насчет него остается в силе.

– Но…

– Завтра поговорим. – Взглянув на циферблат часов, Громов нахмурился: – Так, молодежь, пора укладываться. Первый час ночи. Отбой.

– Вы не рассказали, чем закончились ваши переговоры с Зинчуком, – закапризничал Костечкин. – Что, дело на мази?

Громов взглянул на Светлану, и, хотя улыбка так и не затронула его губы, от уголков глаз разбежались веселые лучики морщинок.

– Твой муж тебя по-настоящему любит, – сказал он, – поздравляю. Нам даже не пришлось торговаться. Случилась, правда, кое-какая накладка, но все уже позади. – Прежде чем отправиться наверх, Громов счел необходимым уточнить: – Почти.

5

Не каждый способен запросто взять и уснуть в чужом доме, на чужой тахте, под чужим колючим пледом. Особенно если речь идет не о бесчувственном чурбане по фамилии Костечкин, а о хрупком, нежном создании, привыкшем к комфорту и всеобщему обожанию.

Сложив ладошки под правой щекой, Светлана смотрела на угольки, догорающие в камине, и сердито думала, что Громов мог бы уделить ей побольше внимания. Разве она не заслужила этого, войдя в его положение и отказавшись от всяких попыток бегства? Вот она лежит себе, как настоящая пай-девочка, и даже не думает о том, чтобы выбраться из дома и раствориться во мраке, предоставив Громову самому решать его проблемы. Зачем ему Светлана? У него ведь есть верный Костечкин, который безмятежно похрапывает на топчане в кухне и в ус не дует, потому что усы у него, наверное, еще не растут. Охранничек! Да он даже не почешется, если Светлане вздумается прошмыгнуть к двери и выскользнуть наружу!

Представив себе, как она бредет по незнакомой местности совсем одна, в полной темноте, наполненной таинственными шорохами и промозглой сыростью, Светлана поерзала, устраиваясь поудобнее на выделенном ей ложе. Ее водворили сюда, как какую-то мебель, и забыли. А если ей страшно? Если она не привыкла спать одна? Если ее одолевают кошмары после пережитого стресса? Что тогда? Кто обязан о ней позаботиться? Конечно же, не Пушкин, потому что Пушкин здесь ни при чем. Ответственность лежала на мужчине, носившем совсем другую фамилию.

«Мы в ответе за тех, кого приручили» – вот лозунг, который следовало бы помнить Громову. Изречение помнилось Светлане по детской книжке. На одной из ее картинок были изображены зверюшки: котенок, щенок, черепашка и, кажется, ежик. Трогательные и совершенно беззащитные создания. Как сама Светлана.

Хлоп! Это взорвался в камине очередной уголек, заставив ее вздрогнуть уже в который раз за минувшие полчаса. Тресь! Это внес свою лепту рассохшийся шкаф в углу. Просто безобразие какое-то! Разве можно уснуть в столь нервозной обстановке! Да еще Костечкин выводит за стеной свои бесконечные рулады. Таким храпом, смахивающим на рычание дикой собаки динго, ничего не стоит перепугать брошенную на произвол судьбы девушку. А ведь она заслуживает совсем другого отношения. Всюду, где бы она ни появлялась в последнее время, мужчины принимались расхаживать гоголем, выпячивать грудь и распускать хвост. В чем же дело теперь?

Светлана порывисто села и опустила босые ноги на пол. Поплотнее закуталась в клетчатый плед. Встала. Бесшумно вышла из комнаты, повернула в темноте налево и, нащупав рукой перила, стала подниматься по лестнице. Холодные ступени под ее ногами сварливо поскрипывали: «Ку-уда, а?.. За-ачем?..»

«Это мое дело! – сердито думала Светлана. – Хочу идти наверх и иду. Не скрипучей лестнице указывать, что мне делать, а что нет».

«Зря-а! – голосили ступени под ее ногами. – О-ох, зря-а!»

Потом очень похожую песню завели половицы на втором этаже. Они тоже осуждали самоуправство гостьи, как будто заговорили на все голоса притаившиеся впотьмах старухи.

Светлана ускорила шаг, продвигаясь к смутно виднеющемуся во мраке дивану. Она уже сожалела о том, что явилась сюда, но повернуть обратно тоже не могла. Ее влекло вперед, как магнитом.

Громов, как выяснилось, еще не спал.

– Что-то случилось? – буднично поинтересовался он.

Светлана почувствовала себя воришкой, застигнутым на месте преступления. Она стояла посреди комнаты, закутанная в шерстяной плед, а Громов лежал на спине и, забросив руки за голову, выжидательно смотрел на нее. Здесь, наверху, оказалось гораздо прохладнее, чем возле прогревшегося камина на первом этаже, но от взгляда, направленного на Светлану из темноты, веяло еще более ощутимым холодом.

– Никак не могу найти свою зажигалку, – пожаловалась она, переминаясь с ноги на ногу.

– Возьми. – Громов безошибочным движением поднял с пола зажигалку и протянул ее Светлане.

Чтобы приблизиться, ей было достаточно сделать четыре коротких шажка, и она их сделала, а потом, вместо того чтобы забрать требуемое и удалиться, присела на краешек дивана.

– Страшно тут у вас, – сказала она.

– М-м? – Недоверчиво хмыкнувший Громов продолжал протягивать ей зажигалку.

– А сигарету попросить у вас можно?

– Пачка у тебя под ногами. Возьми… – Фраза казалась незавершенной. Подразумевалось: возьми и уходи.

– Вы всех женщин презираете или конкретно меня? – спросила Светлана, нервно щелкая зажигалкой.

– Разве можно презирать всех женщин? – удивился Громов, ставя на ее колени пепельницу. – С какой стати?

– Не похоже, чтобы вы их любили.

– И любить всех скопом тоже не обязательно. Я не сказал бы, что женщины этого заслуживают.

– А я? – Светлана прикрыла глаза и затянулась так порывисто, что рубиновый кончик сигареты удлинился сразу на сантиметр.

– Откуда мне знать? – пожал плечами Громов. Он тоже сел на диване и закурил, но чувства близости с ним от этого не возникло.

– Ну… – Пришел черед Светланы перейти на язык недомолвок. Попробуйте и оцените — вот что означало это короткое междометие.

– Ложись-ка спать, – буркнул Громов. В его зрачках отражались красные огоньки обеих сигарет, постепенно дотлевающих в темноте.

– Как скажете.

Отставив пепельницу, Светлана уронила плед и проворно нырнула под одеяло, которым был укрыт Громов. Это было проделано так неожиданно, что никто не успел удивиться: ни он, ни она сама. Но сердце Светланы было готово выскочить у нее из груди, а Громов продолжал курить, как ни в чем не бывало.

Воцарившееся молчание было пронзительным и невыносимым. Кожа Светланы, ощутившая прикосновение мужского бедра, покрылась мурашками. Так и не дождавшись встречного движения или хотя бы одного ласкового словечка, Светлана попросила:

– Скажите что-нибудь. Пожалуйста.

Прежде чем откликнуться на ее призыв, Громов тщательно затушил оба окурка и вытянулся на спине.

– Я не знаю, что тебе сказать, – признался он.

– А что вы обычно говорите своим женщинам?

– Ничего такого, чтобы это стоило помнить.

Светлана сдвинулась на несколько миллиметров вправо, чтобы соприкоснулись не только их бедра, но и плечи.

– А свою первую любовь вы хотя бы помните? Что, тоже лежали вот так и молчали?

– Нет, почему же. Были нежные признания и пылкие обещания. – Громов усмехнулся. – А закончилось все банальным триппером. Наверное, с тех пор меня и не тянет на лирику.

– Она вам изменила, да?

– Мы сами себе постоянно изменяем, так чего же нам ожидать от других?

– Как точно сказано, как верно, – прошептала Светлана. – Вы такой умный, такой опытный.

– Послушай, девочка, поделиться с тобой опытом я могу и завтра утром. – В голосе Громова послышалось легкое беспокойство.

Не позволяя ему отнять руку, которой она завладела, Светлана тихонько хихикнула:

– Не хочу ждать до утра. Делитесь со мной опытом прямо сейчас.

– Тебе мало того, что я уступил тебе половину одеяла?

– Мало. Я вам – себя всю. А вы мне – только половину, да и то какого-то паршивого одеяла. Нечестно.

– Ты-то сама ведешь себя честно? – возмутился Громов.

Он все-таки высвободил свою руку и убрал ее подальше от того места, к которому ее прижимала Светлана, но было поздно.

Она уже успела ловко прогнуться под одеялом, и теперь, чтобы избавиться от той нехитрой одежды, которая была на ней, оставалось лишь поочередно передернуть ногами. Что Светлана и сделала, прежде чем склониться над Громовым.

– Возьми меня. – Ее сомкнутые веки трепетали. – И не бойся сделать мне больно…

Прошло полчаса, потом еще столько же, потом еще один час, а может быть, два. Кто считал их, эти часы, минуты, секунды? Но всякий раз, когда к Светлане возвращалась способность мыслить более-менее связно, она вспоминала о том, что времени у нее остается все меньше, и снова спешила потерять голову, поскольку это был единственный способ не думать о завтрашнем дне.

На исходе ночи сил у нее осталось ровно столько, чтобы прошептать:

– Не отдавай меня им, Громов. Никому не отдавай.

Она уснула раньше, чем договорила до конца, и улыбнулась, словно услышала в ответ: «Хорошо. Я тебя никому не отдам, ни за что, никогда».

На самом деле Громов молча курил, глядя в окно напротив, и нежности в его глазах было не больше, чем в занимающемся снаружи рассвете.

Глава 13

Это он, это он, твой кавказский компаньон!

1

– Лучше бы вы прямо на месте сдохли! – прошипел Сосо. – Все четверо. Не пришлось бы тратиться на всяких медиков-педиков.

Врач, заканчивавший бинтовать Зураба Свангадзе, втянул голову в плечи. Уже заштопанные и перевязанные бойцы беспокойно заерзали на своих матрацах. Затхлый подвал – не лучшая замена больничной палате. А разъяренный Сосо – и вовсе не подарок. Спустившись вниз, он первым делом забрал у хирурга блестящий инструмент, напоминающий вязальный крючок, и собственноручно пошуровал им в ране Вахтанга якобы с целью извлечь оттуда пулю. За минувший час бедняга оклемался, но не слишком радовался этому обстоятельству. Потому что за спиной Сосо маячил угрюмый Гоги, который и голыми руками мог причинить такую боль, что его жертвы порой седели прямо на глазах. Чеченская школа.

– Долго ты еще будешь возиться, Айболит? – спросил Сосо у хирурга. – За те бабки, которые я тебе отвалил, можно покойников воскресить, а ты с живыми никак управиться не можешь.

Судя по завершившей тираду ухмылке, это была шутка, и присутствующие облегченно заулыбались. Даже полукровка по кличке Чача, у которого были перебиты сразу обе голени.

– Я могу идти? – осторожно спросил врач по прошествии десяти тягостных минут. Он был бледен, словно его халат был запятнан его собственной кровью.

– Сколько эти будут теперь валяться? – Сосо кивнул на своих лежащих вповалку бойцов, и они почувствовали себя неодушевленными бревнами, от которых не терпится избавиться хозяину.

– Смотря кто… Вот этот молодой человек, – врач кивнул на Зураба, – сможет встать уже дней через пять. А этот, – палец в хирургической перчатке указал на Чачу, – пролежит не меньше двух месяцев. Это при том условии, что не возникнет никаких осложнений.

– Осложнений не будет, – заверил его Сосо, бросив многозначительный взгляд на Гоги. – Парни молодые, крепкие. На них болячки заживают, как на собаках.

Последнее слово прозвучало как пощечина, заставившая вздрогнуть всех четверых раненых. Стоило врачу исчезнуть за дверью, как они одновременно загомонили, стремясь перекричать друг друга и оправдаться перед своим боссом.

– Кто мог знать, что этот мужик таким ушлым окажется?..

– Я в него трижды успел выстрелить, а он как заговоренный – все пули мимо…

– В следующий раз мы его достанем, батоно!..

– Мамой клянусь, я ему этого не прощу. Удавлю голыми руками…

Сосо поморщился. После недавней отсидки грузинская речь перестала казаться ему родной и близкой, как прежде. А еще он очень болезненно воспринимал запахи, скопившиеся в тесном помещении: тут и спиртное, и чеснок, и пот – все вперемешку. Этот тяжелый дух казался таким плотным, что его хотелось разгрести руками.

На полу валялись окурки, две пустые бутылки из-под водки, комья побуревшей ваты, заскорузлые от крови штаны, свитера, куртки. Настоящий полевой госпиталь. Лазарет. А ведь задача, поставленная перед четверкой, была предельно проста: подъехать в назначенное место и взять наглеца, вздумавшего диктовать свои условия в городе, который Сосо считал своим. Результат? Глаза бы не смотрели на этот результат. Позор, да и только. И эти шакалы еще смеют оправдываться?

– Он пьяным притворился, гад…

– Мы думали: обычный русский алкаш…

– Пистолет у него сам из-за пазухи выпрыгнул, хоп!..

– Как из пулемета стал строчить, честное слово…

– Цх! – прикрикнул Сосо. – Заткнитесь, вы. Все это я уже от вас слышал. Про чудо-ствол, про оборотней… Хватит с меня ваших баек.

Раненые смолкли. Было такое впечатление, словно в подвале внезапно выключили работающее на полную громкость радио.

Переступив через двоих бойцов, Сосо остановился над побелевшим Чачей и поинтересовался:

– Как чувствуешь себя, герой?

Последовавший за боссом Гоги затаил дыхание, являя собой безмолвную тень.

Стараясь совладать со своим немеющим языком, Чача пролепетал:

– Все нормально, батоно. До свадьбы заживет.

– Свадьба – это хорошо, – задумчиво произнес Сосо. – Намного лучше, чем похороны, да?

– Намного лучше, – отозвался эхом Гоги.

Он перестал сдерживать дыхание, и теперь его легкие заработали шумно, как кузнечные мехи: хех-хех-хех. Стоило Чаче закрыть глаза, и ему представился оскаленный волк, готовый впиться в беззащитную глотку. Он с трудом проглотил слюну и попросил:

– Пощади, батоно. Через три недели я буду на ногах, клянусь.

– Три недели? – Сосо кивнул. – Ладно, пусть будет по-твоему. – Он достал из кармана витой шелковый шнур, который иногда использовал в качестве удавки, и уронил его рядом с раненым. – А это тебе на память, чтобы не забывал о своем обещании. Если вдруг почувствуешь, что через три недели не сможешь ходить без посторонней помощи, то лучше не дожидайся, пока за тобой явится Гоги, договорились?

Не дожидаясь ответа, Сосо равнодушно отвернулся и пошел прочь. Сопровождавший его Гоги то и дело оборачивался через плечо, и встречаться с ним взглядом было так страшно, что Чача опять закрыл глаза.

Лежащий рядом с ним шнур походил на свернувшуюся в кольцо змейку, терпеливо ждущую своего часа.

2

Самочувствие, в котором проснулся Зинчук, было очень и очень далеким от отличного или хотя бы от того, которое можно было назвать удовлетворительным.

Не верьте, что суперсухое шампанское брют не вызывает похмелья – это заграничные враки. Смотря сколько хваленого брюта влито в организм. А если его еще и смешивать помаленьку с бурбоном, то ой, мамочки!.. Хоть святых выноси.

Придерживая одной рукой голову, а другой – то ли печень, то ли сердце (возможно, они сегодня поменялись местами), Зинчук пересек комнату отдыха и скрылся за дверью ванной комнаты, откуда некоторое время доносились звуки, которые ни за что не станет издавать человек здоровый и довольный жизнью.

Ночь со вторника на среду Зинчук провел в офисе, поскольку вдруг понял, что ему не хочется возвращаться домой, где без Светланы делать, в общем-то, нечего. В одиночестве смотреть телевизор? Раскладывать бесконечные пасьянсы? Искать забвения в интернетовских лабиринтах? Нет, тысячу раз нет. Вместе с женой исчезли все привычные желания. У Зинчука возникло такое ощущение, что он вторично потерял дочь, а это оказалось слишком тяжелым испытанием. Почти невыносимым.

Еще до того, как содержание алкоголя в крови превысило допустимую норму, Зинчук твердо решил, что больше он Светлану в обиду не даст – ни Сосо Медашвили, ни самому черту-дьяволу. В конце концов, уголовные авторитеты тоже смертны – все дело в том, кому и сколько заплатить за подтверждение этой истины на практике. Кроме того, человек, похитивший Светлану, пообещал ликвидировать грузина совершенно бесплатно. Не то чтобы Зинчук верил в бескорыстие людей, но иногда они руководствуются не только шкурными интересами. Месть? Ревность? Зависть? Не имеет значения. Главное, чтобы грузин поскорей получил по заслугам и отправился в долину предков. Ему там самое место – среди древних витязей в тигровых шкурах. В цивилизованном мире таким жестоким дикарям не место.

А до того как Сосо будет отпет и похоронен, Зинчук намеревался спрятать Светлану там, где ее никто не найдет. Ее ведь похитили, разве нет? Вот пусть и числится пропавшей без вести. Сосо совсем не обязательно знать о том, что девушка будет выкуплена. Правда, два миллиона, на которые он наложил свою жадную волосатую лапу, придется вытаскивать из оборота.

Что ж, если такова цена нормального существования, то Зинчук вполне способен его себе обеспечить. Тем более, когда рядом не станет так называемого компаньона, который на самом деле ничем не лучше присосавшейся пиявки. Кровушки попить захотелось? Будет тебе кровушка, Сосо! Захлебнешься ею. Своей собственной!

– Э-эк… Бр-р…

Вывернувшись наизнанку в последний раз, Зинчук уставился слезящимися глазами на свое зеркальное отражение. Его физиономия напоминала луну, бледную, ущербную, окруженную туманным ореолом и оттого не имеющую четких очертаний. Через полчаса, когда он выбрался из-под контрастного душа, лицо превратилось в нечто более или менее пристойное. Если бы не розовые, как у кролика, глаза, то бледный вид можно было бы списать на обычную усталость. Впрочем, Зинчук не обязан был отчитываться перед кем-либо. Напрячь его мог только один человек в Курганске – Сосо. Но в данный момент грузин, скорее всего, дрых после разгульной ночи. Такой уж образ жизни он вел, животное. Упырь!

Облачившись в мятый костюм, Зинчук затребовал из приемной чашку крепчайшего кофе и занялся приготовлениями к назначенной встрече. До десяти часов оставалось еще много времени, но собственноручно упаковать полтора миллиона долларов – не такая уж простая работенка, как может показаться тому, кто этим никогда не занимался.

Для начала Зинчук разделил пачки стодолларовых купюр на три части, обернув каждую газетными листами и туго перетянув скотчем. Получившиеся свертки были помещены в коробку из-под лазерного принтера, которую сотрудники фирмы в срочном порядке доставили в кабинет босса. Снова вооружившись мотком клейкой ленты, Зинчук обмотал ею коробку, а затем, прорезав в картоне отверстия, соорудил нечто вроде ручки. Получилось не очень красиво, но зато надежно.

Сверившись с часами, Зинчук с облегчением обнаружил, что до встречи на бульваре Пушкина осталось немногим более получаса. Водитель домчит его туда минут за десять, еще пять уйдет на то, чтобы пройтись пешком к памятнику. Ну а выехать на место желательно загодя, чтобы планам не помешал какой-нибудь уличный затор или настырный инспектор ГИБДД. Лучше посидеть в машине, чем маяться в офисе, не находя себе места от волнения.

Зинчук направился к стенному шкафу, чтобы достать оттуда пальто, когда из приемной послышались возбужденные голоса, шум какой-то возни и звуки ударов, а потом дверь в кабинет распахнулась так, что едва не слетела с петель.

На пороге стоял Сосо и, бешено вращая глазами, осматривал кабинет, хозяин которого куда-то запропастился.

Зинчуку немедленно захотелось забраться в шкаф, который он уже открыл, да еще впридачу накрыться с головой своим пальто, но подобные детские уловки еще никому не помогали решить взрослые проблемы.

– Я здесь, – подал голос Зинчук, делая рукой приветственный жест. – Доброе утро.

– Доброе? – вызверился Сосо. – Твоя секретутка хватает меня за ноги и зовет охранников, а ты говоришь мне «Доброе утро»! Почему твои люди не предупреждены о том, что настоящий хозяин здесь я? Ты ведь обещал.

– Как-то из головы вылетело, – покаялся Зинчук.

– Смотри, как бы мозги у тебя не вылетели, – зловеще процедил Сосо, прежде чем повысить голос: – Гоги! Долго ты там будешь возиться?

– Уже полыны парядык, – доложил кряжистый кавказец, вразвалочку вошедший в кабинет. Костяшки пальцев на его правой руке были стесаны до крови, которую он пробовал языком. – Ныдаразумэний больше нэ будэт.

– Володя тоже так говорил, но слово свое не сдержал.

– Он савысэм глупый? – искренне удивился кавказец.

Зинчук, на которого он уставился, почувствовал себя, как голый на ветру.

– Это Гоги, – сказал ему Сосо, – тот самый, о котором я тебе рассказывал.

– Очень приятно, – вырвалось у Зинчука.

– А как пырыятно тэбэ сытанэт, когда мы пазынакомымся пабылиже! – воскликнул Гоги.

– Ну-ну, – хозяин примирительно потрепал его по плечу. – До этого пока не дошло. Я правильно говорю, Володя?

Зинчук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Беседуя с незваными гостями, он машинально посмотрел на упакованные доллары, и теперь Сосо, перехвативший его взгляд, направился к стоящей на столе коробке.

– Это еще что такое? – спросил он. – Ты решил открыть розничную торговлю оргтехникой, Володя?

Длиннющий ноготь его мизинца проткнул слой скотча и вспорол его, как бумагу.

Приготовившийся к самому худшему, Зинчук мог лишь стоять на месте и удерживать ослабшие коленки от приступов дрожи, которые сотрясали его подобно разрядам тока.

Ноготь грузина пронзил газетный лист и добрался до упаковки долларов. Потрогав срез пачки, Сосо молча посмотрел на своего партнера. Его брови вопросительно поднялись.

– Этот человек позвонил мне ночью и пригрозил убить Светлану, – зачастил Зинчук. – Твои люди не смогли его взять, и теперь у меня остается только один выход. Хочешь не хочешь, а придется платить.

– Платить придется, – согласился Сосо. – Ты думал, что можешь вот так запросто взять мои деньги и слинять с ними? Ты думал, твой компаньон лох, которому можно запудрить мозги? Куда ты намылился, Володя, интересно знать? На Кипр? Или, может быть, в Израиль?

– Я собирался только выкупить жену, и ничего больше! Мне назначена встреча на десять часов утра!

– Хорошо, я тебе верю. – Улыбка Сосо не сулила собеседнику ничего хорошего. – Поехали на стрелку вместе. Поглядим на нашего героя, и если он действительно явится, то будем считать, что ты сказал мне правду.

– Он не вступит со мной в контакт, если увидит, что я не один! – воскликнул Зинчук с непередаваемым отчаянием в голосе.

– Если ты будешь упрямиться, Володя, то в контакт с тобой вступит Гоги. Прямо здесь, возле твоего замечательного стола. Что ты так побледнел, а? Не бойся. На зоне говорят: «Один раз – еще не пидорас».

Если это было утешение, то оно не сработало. Совладелец преуспевающей фирмы «Домино», вышедший из собственного кабинета несколько минут спустя, мало походил на бизнесмена, направляющегося по важным делам в обществе своих партнеров. Он покинул офис нетвердой походкой смертника, сопровождаемого на эшафот.

Проводив его сочувственным взглядом, секретарша отняла от окровавленных губ платок и, поводив языком во рту, выплюнула на подставленную ткань еще один зуб, уже четвертый по счету.

Вот теперь ей стало ясно, почему вдруг срочно захворала вся служба безопасности с начальником во главе. Эта болезнь называлась медвежьей, хотя подхватили ее никакие не медведи, а здоровенные мужики, обделавшиеся от страха после вчерашнего визита грузинского уголовника.

Все утро секретарша только и знала, что принимать телефонные сообщения от секьюрити фирмы: у того ОРЗ, тот гриппует, этот тещиными грибами отравился. На дежурство сегодня вышел лишь молоденький Саша Бречко, вооруженный газовым пистолетом и дубинкой. Но толку от него было не больше чем от мебели. Получив своим же пистолетом по голове, он по-прежнему сидел на полу в углу приемной и никак не реагировал на происходящее.

«Как только очухается, сбежит», – отстраненно подумала секретарша, заменяя пропитавшийся кровью платок гигиенической прокладкой. А следом за ним – половина сотрудников, попрятавшихся по углам, как тараканы. Что касается ее лично, то она будет вынуждена оставаться на своем посту еще целых три с половиной часа. Ровно столько времени осталось до приема в стоматологической клинике, куда позвонила секретарша, как только в приемной не осталось никого, кроме нее и бесчувственного охранника.

Ее семья состояла из маленького сынишки, впечатлительного мужа и матери, страдающей сердечной недостаточностью. Появиться перед ними с выбитыми зубами – не самое удачное решение. Секретарша понятия не имела, сумеют ли ее привести в порядок уже сегодня, и выдумала себе на всякий случай срочную командировку в Каменец-Подольский.

Главное, не слишком шепелявить во время телефонного разговора с домашними, думала она, не замечая, что прижатая к лицу прокладка пропитывается уже не только ее кровью, но и слезами.

3

За минувшую ночь от луж и следа не осталось. Дождливая погода сменилась внезапным похолоданием. Пятиградусный морозец игриво покусывал покрасневшие уши Зинчука, неподвижного, как памятник Пушкину за его спиной.

Грузины наблюдали за ним из белого корейского джипа, стоящего неподалеку. Коробка с деньгами осталась у них, и у Зинчука было такое чувство, словно он потерял Светлану во второй раз – и ту, которая была его дочерью, и ту, которая стала ее заменой. Он не питал иллюзий по поводу реакции вымогателей на очередную засаду. Даже если грузинам удастся схватить человека, который явится за деньгами, его сообщники наверняка избавятся от заложницы, сулящей им не доход, а сплошную мороку.

Это значит, что остаток жизни придется провести в полном одиночестве… если не считать Сосо, который, конечно, не позволит забыть о своем существовании. Вот в чем главная загвоздка!

Когда незнакомец, ведший переговоры по поводу похищенной Светланы, пообещал разделаться с кавказцем, Зинчук почему-то ему сразу поверил. Может быть, не до конца, но почти. В голосе этого человека угадывалось нечто такое, что не позволяло усомниться в его словах. Но он также пообещал расправиться с Зинчуком и его женой в случае нового подвоха. Как же выкрутиться из этой ситуации? Ответ напрашивался однозначный: сделать все, чтобы назначенная встреча не состоялась. Постараться правильно вычислить нужного человека среди тех, кто проходит или проезжает мимо, и предупредить его знаком об опасности. Потом они объяснятся, и, возможно, Зинчуку будет дан еще один шанс. Но это потом, а сейчас…

Сейчас главное смотреть вокруг во все глаза и держать ушки на макушке. Скорее всего, незнакомец подъедет на машине – так проще забрать нужного человека и скрыться от возможных преследователей. Рядом расположен алюминиевый павильон магазина, так что здесь можно остановить машину и осмотреться, не привлекая к себе особого внимания. Автомобилей вокруг тоже понатыкано – штук двадцать, не считая джипа Сосо. И постоянно притормаживают все новые и новые: люди выскакивают за сигаретами, напитками, презервативами и прочими предметами первой необходимости.

Вот выбрался из приземистого «Шевроле» расторопный гражданин с неприличной лысиной, смахивающей на срамное место. Этому не до Зинчука, он купил у лоточника штук пять газет и умчался вызванивать по объявлениям маклеров, грузоперевозчиков или просто шлюх, в зависимости от насущных потребностей. А вот приехали на раздолбанной «Самаре» два парня с повадками то ли ментов, то ли братков – с каждым годом их все труднее отличить друг от друга. Один из них мимоходом задел Зинчука плечом и обложил его ленивым матом, но эти тоже не задержались, загрузили в багажник съестное, за которое вряд ли заплатили, и умчались по своим темным делам…

Затем Зинчук проводил взглядом высокого красавца в кожаном плаще до пят. Красавец возвратился в поджидавшее его такси с бутылкой пива и жадно присосался к ней еще до того, как «Волга» тронулась с места. Зинчук ему не посочувствовал, потому что в настоящий момент похмельный синдром представлялся ему наименьшим злом из всех возможных.

Он поднял левую руку и сдвинул рукав пальто, чтобы бросить взгляд на свои швейцарские часы, да так и замер. Тот, кого он поджидал, не спеша шел к перекрестку. Этот мужчина в черной кожанке и джинсах ничем не выделялся среди прохожих и не обращал на Зинчука ни малейшего внимания, но это он разговаривал с ним по телефону, сомнений не было. Сработало шестое, а может, седьмое или даже восьмое чувство, неизвестное науке. Просто Зинчук знал. Между ним и незнакомцем протянулась некая невидимая телепатическая нить.

Когда мужчина перешел через дорогу и сделал первый шаг из тех двадцати, которые отделяли его от цели, Зинчук быстро завертел головой из стороны в сторону. Издали можно было подумать, что он кого-то ищет, но вблизи его порывистые движения должны были означать: нет, нет, нет и еще раз нет. Потому что глаза Зинчука были закрыты. Получалось, что он не по сторонам смотрел, а отрицательно мотал головой.

Если это был тот самый человек, то он понял эту пантомиму правильно. Прошел мимо, не сбавляя шаг, купил в павильоне пачку сигарет и удалился. А из Зинчука как будто выкачали весь воздух. Совершенно обессиленный и взмокший с ног до головы, он простоял на назначенном месте еще около четверти часа, после чего побрел к джипу, призывно помигавшему фарами.

– Ну, и где же твой друг? – поинтересовался Сосо, когда Зинчук занял свое место впереди.

Компаньоны сидели рядом, а Гоги пристроился за их спинами, на заднем сиденье, что совершенно не вдохновляло Зинчука. Кроме того, его беспокоило то обстоятельство, что Сосо лично сидит за рулем и разговаривает таким ядовитым тоном.

– У меня давно нет друзей, – вырвалось у Зинчука. – Только враги… и компаньоны.

Тут ему вспомнились холодные глаза прошедшего мимо незнакомца, и подумалось вдруг, что одним врагом и компаньоном у него вскорости станет меньше.

– А вот мне показалось, что ты кому-то маяковал, пока стоял возле памятника, – сказал Сосо, трогая клавишу настройки радиолы.

Из приглушенных до сих пор динамиков грянуло:

Оц-тоц-перевертоц, бабушка здорова,

Оц-тоц-перевертоц, кушает компот…

– Что значит «маяковал»?

– Знак подавал. Ведь так оно и было, признайся, Володя? По-хорошему.

Оц-тоц-перевертоц, и мечтает снова,

Оц-тоц-перевертоц, пережить налет…

– Ты ошибаешься! – прокричал Зинчук. Конечно, для того чтобы перекрыть грохочущие динамики, следовало хорошенько поднапрячь голосовые связки, но не до такой степени.

– Ошибку сделал не я, а ты, Володя.

Сосо включил блокиратор, и едва слышный щелчок синхронно сработавших запоров заставил Зинчука вздрогнуть, словно он услышал звук взводимого курка.

– Какую ошибку?! – крикнул он.

«Привет всем, кто отдыхает на нашей волне, – зазывно промяукала радиола. – Я, Карина Ленская, буду с вами до полудня и постараюсь сделать все, чтобы еще больше поднять вам жизненный тонус…»

– Жизненный тонус, – передразнил Сосо. – Знаешь, Володя, когда я слышу такой блядский голосок, мне хочется кого-нибудь срочно трахнуть. А когда я слышу наглое вранье, мне хочется кого-нибудь убить. С чего начнем?

Зинчук хотел возразить, но не успел. Повинуясь знаку хозяина, Гоги ловко набросил на шею Владимира Михайловича капроновый шнур и резко потянул его назад. Кулаки, на которые были намотаны оба конца удавки, касались ушей Зинчука, его голова запрокинулась на спинку сиденья. Смутно различая шагающих мимо джипа прохожих, он вдруг понял, почему тонировка автомобильных стекол является столь прибыльным бизнесом именно в России, а не где-нибудь еще.

– Резко не дергай, – предупредил Сосо подручного. – Не хочу, чтобы этот мудак сдох раньше времени. И чтобы в штаны наложил, тоже не хочу.

– Ах… – хрипел Зинчук. – О-ох…

А радио верещало:

Нас не догонят, нас не догонят,

наааснеедогоняяят…

За этими девочками никто, кроме сопливых поклонниц, не гонялся, это было пустое сотрясение воздуха. Интересно, что бы они запели, если бы у них появились настоящие враги? Такие, с которыми рано или поздно приходится сталкиваться в реальной, непридуманной жизни.

– Тебе есть, что мне рассказать, Володя? – спросил Сосо. – Или удавить тебя сразу?

– Е…хе…сть… – натужно проблеял Зинчук, глаза которого были готовы выскочить из орбит.

– Ты уверен?

– Да…

Гоги предупредительно ослабил шнур, но, прежде чем к Зинчуку возвратилась способность говорить, он еще долго сипел и кашлял, сотрясаясь на своем сиденье. Помассировать горло ему не позволили, велели держать руки на коленях и вообще не рыпаться. Зинчук не понял, кто именно из двоих грузин съездил ему в ухо, да это его и не слишком беспокоило. Возможность дышать полной грудью – вот что было теперь самым важным. Все прочие проблемы, так живо волновавшие Зинчука еще несколько минут назад, отступили на самый задний план.

Беспрестанно покашливая, он заговорил, и слова его обгоняли не только друг друга, но и мысли.

– Значит, – подытожил Сосо, когда сбивчивый рассказ подошел к концу, – этот человек, которому ты назначил встречу, собирается убить меня?

– Встречу назначил он, а не я, – торопливо сказал Зинчук, почувствовав, как удавка вновь начинает перекрывать ему кислород.

Сосо его не услышал.

– Ты собирался отвалить этому человеку целых полтора миллиона за мою жизнь, – задумчиво продолжал он. – Слишком большие деньги. Он что, такой классный специалист?

– Нет, все совсем не так! Деньги я должен был отдать за Светлану. Ни о каком заказе и речи не было!

– Или ты сейчас признаешься, что заказал меня, или Гоги придушит тебя прямо здесь, – скучно сказал Сосо. – Я слыхал, что некоторые кончают, когда петля затягивается у них на шее, но, думаю, жизнь важнее такого сомнительного кайфа. Да, Володя?

Радио продолжало работать на полную громкость, но Зинчук слышал лишь этот голос да участившееся сопение Гоги за своей спиной. Он сказал «да», и покаялся, и признался, что координаты киллера ему неизвестны, и опять покаялся, хотя понимал, что спасения уже не будет, ничего не будет, все кончено.

Сквозь выступившие на глаза слезы виделось прояснившееся небо, освещенные солнцем дома, беззаботные люди, снующие по бульвару. Сидели возле своих полотен нахохлившиеся художники, поедали пирожки школьники, вырвавшиеся на перемену, волочились по тротуарам раскормленные голуби.

Вокруг джипа описывали круги две накрашенные девочки в слишком тонких для октября колготах и ненавязчиво пытались заглянуть внутрь. Приспустив стекло со своей стороны, Сосо сказал им:

– Попаситесь здесь еще минут десять, козочки, я за вами вернусь.

Выпустив сизое облачко выхлопных газов, джип тронулся с места и неспешно поплыл прочь, увозя Зинчука туда, куда ему совершенно не хотелось. Он сделал очередную попытку просунуть пальцы под шнур, перехвативший горло, и снова получил в ухо, после чего сохранял полную неподвижность до того самого момента, когда Сосо скомандовал Гоги: «Давай!»

Это произошло на пустынной кривой улочке, рассеченной надвое трамвайными колеями. Через несколько секунд она окрасилась для Зинчука в багровый цвет. Ему казалось, что тяжелый джип ходит ходуном от его отчаянных попыток освободиться, но на самом деле тряска была вызвана неровностями булыжной мостовой под колесами…

Когда опять начался асфальт, Зинчук уже не дышал, а его распухший язык не помещался у него во рту. Тело сбросили на набережной в конце улочки. Кувыркнувшись несколько раз на гранитном склоне, оно застыло в метре от воды. Слетевшая с правой ноги Зинчука туфля оказалось столь легкой и водонепроницаемой, что поплыла корабликом прочь.

Джип дал задний ход, развернулся и помчался в обратном направлении. Сидевшие в нем кавказцы болтали по дороге о чем угодно, только не про смерть бизнесмена, который теперь не представлял для них никакой ценности.

4

Подобранные на бульваре девочки занимались лесбийской любовью вяло, без огонька. Наблюдать за обитателями сухумского обезьянника и то интереснее. Когда Сосо наскучило это сомнительное представление, он приблизился к сплетенным в клубок подружкам, обхватил руками тот тощий задок, который находился ближе, и умело натянул его на себя:

– Оп-па.

– А презик? – спохватилась девочка.

– Шевелись, а то замерзнешь. – Сосо отвесил ей легкий подзатыльник, чтобы не пялилась на него через плечо. Он не любил отвечать на глупые женские вопросы. Женщины нужны мужчинам вовсе не для этого.

Обладательница мальчишеских ягодиц вздохнула и задвигалась, как механическая кукла. Вторая девочка разлеглась таким образом, чтобы клиенту было на что посмотреть, если возникнет такое желание, и принялась грызть ногти.

Этих соплячек уже ничем не прошибешь, раздраженно подумал Сосо. Для них посношаться – все равно что в сортир сходить. То ли дело чужие жены.

Подзадорив партнершу щипком за мягкое место, он и сам удвоил усилия, чтобы поскорее покончить с этой не слишком приятной процедурой.

– Все, – сообщил он, когда получил от задика то, что требовалось. – Можете одеваться.

– С вас все равно сто баксов, – нахально заявила та, которая не наработала и на десять. – Мы меньше чем на час не снимаемся.

Очевидно, подружкам не хотелось на улицу. Клиент потратил на них менее двадцати минут, и они рассчитывали провести оставшееся время в тепле. Тем более что на столе стояли вазы с фруктами и дорогие на вид бутылки.

– Вы получите свою сотню, – сказал Сосо, запахивая халат. – И столько же сверху. Только свои имена и адреса настоящие назовете, не левые.

– Зачем? – насторожились девочки.

Они явно не стремились к продолжению знакомства. Черт, выругался про себя Сосо, надо не забыть продезинфицироваться.

– Вы не языками болтайте, а запоминайте! – повысил он голос. – Я вас подобрал сразу, как только вы подошли. Никуда не ездил, ждать не просил. Вы сели, и мы поехали сюда. Все ясно?

Девочки переглянулись и одновременно пожали своими худенькими плечиками:

– Чего уж тут непонятного?

– А из джипа вышел бизнесмен в длинном пальто, – продолжал Сосо. – На вид ему было лет сорок пять. Полноватый, высокий. Физиономия круглая, нос картошкой, волосики редковатые, светлые.

– Слишком много информации, – пожаловалась та, которая все больше сачковала. – Оно нам надо – мозги сушить?

– Гиви! – рявкнул Сосо. Когда верный помощник просунул голову в комнату, ему было сказано буквально следующее: – Этих мартышек, – палец указал на притихших проституток, – увези и закопай.

– Живыми? – деловито спросил Гиви.

– Как хочешь. А мне привезешь новых. Только поинтересуйся сначала, как у них с мозгами.

– Да мы все поняли, мужчины, – забеспокоилась шлюшка с узкими бедрами, на которые она поспешно натягивала юбчонку. – Из машины вышел бизнесмен. Пальто длинное, морда круглая.

Гиви ухватил ее двумя пальцами за затылок и сделал вид, что собирается вывести из комнаты.

– У этого бизнесмена нос картошкой! – всполошилась ее подружка. – И волосы редкие.

– Значит, с памятью у вас все в порядке? – очень натурально удивился Сосо.

– В порядке, в порядке.

– Ладно, не надо их закапывать, Гиви. Возьмешь у них координаты и выдашь сотню на двоих.

– Обещали двести, – пискнула осмелевшая шлюшка.

– Надо было меньше умничать!

– Так мы просто пошутили. Вы что, шуток не понимаете?

– Брысь отсюда!!!

Сосо сделал такие страшные глаза, что подружек как ветром сдуло.

Оставшись один, он развалился на мятых простынях и уставился в потолок. Мысли шевелились в голове лениво, как дождевые черви в банке. Днем Сосо привык спать, а не заниматься делами.

Проклятая жизнь! Сколько бы у тебя ни было власти и денег, а всегда приходится делать то, что не хочется. И никуда от этого не деться, разве что в могилу. Стоит расслабиться, и все – поминай как звали.

Итак, мрачно размышлял грузин, первым делом нужно вычислить загадочного киллера, который якобы подрядился убрать его, Сосо, даром. Учитывая то, как ловко он пощелкал четверых бойцов, которые тоже изучали свои стволы не по учебникам, мужик этот опасен, и оставлять его в живых не следует, даже если он гнал Зинчуку порожняк, набивая себе цену. В городе должны бояться и уважать только одного человека, и зовут его Сосо Медашвили.

Когда будет устранен вольный стрелок, можно будет заняться фирмой «Домино», которая послужит в будущем неплохой дойной коровой. Акции-сракции, движимость-недвижимость, вексели-шмексели. Придется нанять головастых людишек, которые будут заниматься всей этой кухней, но без собственного дела сейчас никуда, время диктует новые условия игры.

Кабинет покойного Зинчука Сосо оставит за собой, уж очень знатный стол там стоит, да и потайной сейф – штука полезная. А в приемной пусть сидит вдова бывшего компаньона, Светлана. Кем она была в своих столицах? Топ-моделью, королевой красоты? Теперь это неважно. Отныне ее задача – ублажать нового хозяина. Дешево и сердито: нажимаешь кнопочку, и тебе тут же делают минет. На корешей, с которыми Сосо топтал зону, этот номер будет производить сильное впечатление. Не о таких ли сеансах мечтали они на нарах?

Вот что такое красивая жизнь. Жена убитого врага обслуживает тебя по высшему разряду и делает это совершенно бесплатно.

Сейчас бы на эту кровать Светлану! Да она одна стоит сотни шлюх! Кто посмел отнять у Сосо его любимую игрушку? Он еще не успел натешиться с этой породистой кобылицей, только-только объездил ее для начала, и нá тебе – ее увели из-под носа. Если так пойдет дальше, то завтра у Сосо заберут его «корейца», а послезавтра – дом. На Кавказе подобных оскорблений не прощают.

Рука сама собой отыскала трубку мобильника, валявшуюся возле кровати, пальцы начали методично набирать одну комбинацию цифр за другой.

Обзвонив нескольких знакомых и просто нужных людей, Сосо понял, что дневного отдыха у него сегодня не будет. Не тот случай.

Совершенно независимые источники свидетельствовали об одном и том же. Во-первых, Светлана Кораблева действительно была похищена, а ее телохранитель уже дал соответствующие показания следователю. Судя по описанию, похититель один к одному походил на того психа-одиночку, с которым имел дело Зинчук. Во-вторых, в городе начали просачиваться слухи о том, что с недавних пор команда Лехи Катка держит у себя какую-то бабу, которую никто в глаза не видел. Само собой, не для того, чтобы экономить на съемных телках.

Соединив воедино известные факты, Сосо нахмурился. Судя по всему, речь шла об исчезнувшей Светлане, а вольный стрелок, ведший переговоры с Зинчуком, работал на катковских отморозков.

Но кто такой этот Леха Каток, чтобы пересекаться с самим Сосо, завтрашним смотрящим по Курганску? Эти непонятки должны были закончиться для молодого беспредельщика очень плохо и очень скоро. Он сам дал повод разобраться с ним, и предъява светила ему самая веская из всех существующих – девятиграммовая, в латунной оболочке.

Сосо порывисто вскочил с кровати и крикнул:

– Иди сюда, Гоги! Дело есть…

Глава 14

Шпионские страсти

1

Кафе, в котором было велено ждать Костечкину и Светлане, радовало их почти стерильной чистотой, но огорчало отсутствием горячих блюд.

– Электричество отключили с самого утра, – пояснила официантка с извиняющейся улыбкой. Тем не менее она держала перед собой раскрытый блокнотик, готовясь зафиксировать в нем заказ.

– Тогда мне просто кофе, – капризно сказала Светлана.

– Говорю же: свет вырубили. – Улыбка официантки сделалась весьма натянутой.

– Я не лампочку Ильича заказываю, а кофе!

Костечкин сжал запястье раздраженной спутницы и произнес:

– Девушка шутит. Ей какого-нибудь сока, понатуральнее, а мне пива.

– Еще что-нибудь? – с надеждой предположила официантка.

– Вы как тот таксист, у которого тачка заглохла, – сказал Костечкин. – Двигатель не фурычит, а он интересуется: «Куда едем?»

Официантка захлопнула блокнотик и удалилась, топая каблуками, как копытами. Было ясно, что говорливый Костечкин нажил себе врага, не слишком опасного, но постоянного. Обслуживающий персонал и соловьев баснями не кормят.

– Ну и дыра, – буркнула Светлана, когда перед ней возник высокий бокал, наполненный чем-то оранжевым, а перед ее спутником – откупоренная бутылка «Будвайзера».

– Хорошо, что перед выездом перекусили, – откликнулся Костечкин и надолго присосался к своему пиву.

Невыспавшейся Светлане надоело наблюдать за его двигающимся кадыком уже на пятой секунде.

– Послушай, – сказала она, – ты Громова давно знаешь? Что он за человек?

– Знакомы мы без году неделя, а человек он правильный. – Костечкин пристукнул бутылочным донышком об стол.

– Но кто он? – не унималась Светлана. – Семья у него есть?

– Раз у него есть дочь, то и семья имеется. Наверное.

– Наверное?

– Жена от Олега Николаевича съехала, как я понимаю, – неуверенно произнес Костечкин.

– От вас, мужиков, никогда толку не добьешься, – раздраженно фыркнула Светлана. – Сплошные предположения и догадки!

– Ну, кое-что я знаю наверняка.

– Что?

– А то, что я на дочери Олега Николаевича женюсь… Если она не будет против, конечно. И если…

Костечкин умолк, сделался пасмурным. Ведь было абсолютно неясно, чем закончится сегодняшний поход Громова и удастся ли ему вызволить Ленку и Анечку из плена. Пиво начало горчить. В кафе ощутимо запахло хлоркой.

Желая подбодрить спутника, Светлана погрозила ему пальцем:

– Ишь, какой хитрый выискался! Знатного ты себе тестя присмотрел, Андрюшенька.

– При чем здесь тесть? – смутился Костечкин. – Я не Громову собираюсь предложение делать, а его дочери. – Он просветлел лицом, оглянулся – не подслушивает ли кто? – и спросил, понизив голос: – Слушай, а правда, что женщины ушами любят?

Светлана усмехнулась:

– Угу, ушами. В которые вдевают золотые сережки с брюликами.

Настроение Костечкина опять переменилось к худшему:

– А сколько стоят эти цацки?

– Вот эти, – Светлана прикоснулась к сверкающей капельке в мочке своего уха, – тысячи на полторы потянут. Хотя, конечно, есть гораздо более дешевые.

Было такое впечатление, что Костечкин не свалился со стула лишь потому, что вовремя ухватился за пивную бутылку.

– Ни фига себе, – пробормотал он.

– А хочешь, я дам тебе свои сережки? – предложила Светлана, повинуясь одному из тех благородных порывов, о которых потом жалеют. – Подаришь их своей Ленке.

– Я тебе не какой-нибудь Альфред! – возмутился Костечкин.

– Ты Коха имеешь в виду?

– Я имею в виду мужчину, который живет за счет женщин.

– А, так они альфонсами называются, а не альфредами, – засмеялась Светлана. Во-первых, сережки остались у нее в ушах. Во-вторых, не каждый день встречаешь собеседника, непосредственного, как ребенок.

– Не вижу между ними особой разницы, – проворчал Костечкин, приканчивая свое пиво… – Девушка! Ау!.. – Он уже приготовился лихо щелкнуть пальцами и потребовать добавки, когда заметил идущего через зал Громова. – Посчитайте, сколько мы вам должны, – официально сказал Костечкин материализовавшейся официантке.

– Позже посчитаете, – остановил ее Громов.

По нему было видно, что встреча с Зинчуком не увенчалась успехом. Светлана прислушалась к своим ощущениям и обнаружила, что заноза, порочно засевшая у нее в сердце с раннего утра, куда-то исчезла. Несмотря ни на что, ей ужасно не хотелось возвращаться домой.

– Напитки? Холодные закуски? – упорствовала официантка.

Может быть, ей срочно требовались новые колготы. Или деньги на лекарства для больной бабушки. Но Светлана, заметив, как девушка выпячивает грудь, стремясь привлечь внимание Громова, сделась беспощадной.

– Занимайтесь своими перегоревшими пробками и не морочьте людям головы, – отрезала она.

Громов рассеянно посмотрел на нее и закурил, швырнув пачку на стол. Создавалось такое впечатление, что воспоминания о минувшей ночи полностью вылетели из его головы. И это все при том, что у Светланы с его появлением температура моментально подскочила сразу на несколько градусов!

– Как съездили? – осторожно спросил Костечкин. Его лицо заранее выражало сочувствие.

– Впустую, – бросил Громов, почти не разжимая губ. – Твой супруг, – он бросил взгляд на Светлану, – подал мне знак, что приближаться к нему нельзя. Твой грузин очень плотно его опекает.

– Мой грузин? Ха! Он такой же мой, как и ваш!

– Помолчи! – прикрикнул Костечкин на Светлану и предположил: – А не заняться ли нам в первую очередь этими гостями из солнечной Грузии, а, Олег Николаевич? Терпеть не могу всяких абреков-чебуреков!

– Вот-вот должен позвонить Леха Каток, – проворчал Громов. – А денег у меня по-прежнему нет. Ну, перестреляю я от злости грузин, и что из того? Зинчук явился на встречу с пустыми руками, это значит, что все его денежки подгреб под себя этот, как его… – Громов досадливо поморщился.

– Сосо Медашвили, – подсказала Светлана, сохраняя тот самый оскорбленный вид, который напустила на себя минуту назад.

– Сосо Медашвили, – повторил Громов, морщась. – Где он хранит деньги? Как до них добраться? Куда и зачем он увез своего так называемого компаньона? Слишком много вопросов, на которые нет ответов. – Громов взглянул на свои часы. – Между тем сегодня уже среда, и в моем распоряжении осталось меньше сорока двух часов. Какие будут предложения?

– Э-э… – открыл рот Костечкин.

– Ну-у… – неуверенно протянула Светлана.

– А первое предложение такое! – ладонь Громова с размаху шлепнула по столу. – Сейчас Андрюша отправится на фирму Зинчука и попытается разузнать, где он находится, когда его ожидать и всегда ли при нем вертится кавказская свита. Думаю, эта задача легко выполнима при наличии волшебной милицейской «корочки». Подчиненные с удовольствием стучат на начальство, если уверены в своей безнаказанности. Поэтому, – Громов предостерегающе поднял палец, – это должно быть негласное, но очень оперативное расследование. Если Зинчук окажется у себя, разворачивайся и уходи, Андрюша. Но обязательно присмотрись к охране и планировке офиса. Не исключено, что я лично нанесу туда визит. – Глаза Громова полыхнули белым огнем.

– Понял! – Костечкин вскочил из-за стола и сделал неуклюжую попытку вытянуться по стойке «смирно». В великоватой одежде с чужого плеча это получилось у него не слишком браво.

– Потом езжай на квартиру моей дочери, – сказал ему поднявшийся со стула Громов. – Мы со Светланой будем ждать тебя там.

Мы со Светланой!

Вряд ли в этой фразе крылся какой-то особый подтекст, но девушка испытала такой подъем, что даже улыбнулась грудастой официантке, явившейся за деньгами.

2

Даже очень молодые и не слишком опытные милиционеры умеют делать такое значительное лицо, что их не спутаешь, к примеру, с разносчиками пиццы или парфюмерии фирмы «Орифлейм».

Состроив соответствующую мину, Костечкин рванул на себя входную дверь фирмы «Домино» и шагнул внутрь, приготовившись небрежно взмахнуть удостоверением перед носами охранников. К его изумлению, никто наперерез ему не бросился. В просторном холле было пусто, если не считать двух уборщиц, перешептывавшихся возле рамы металлоискателя. При появлении Костечкина они смолкли и, подхватив свои ведра, скрылись в неизвестном направлении.

Не лучше обстояло дело в длинном коридоре на втором этаже. Опустевшие кабинеты, бумаги, рассыпанные на полу, черные экраны компьютеров. Человек несведущий решил бы, что офис подвергся взрыву нейтронной бомбы или инфекции сибирской язвы, но повидавший виды Костечкин заподозрил нечто похуже. На фирму наехали. Да так, что крысы мигом разбежались с тонущего корабля.

Живая душа обнаружилась лишь за пятой по счету дверью, в комнате, которая, видимо, служила здесь приемной. У секретарши было маленькое личико, на котором с трудом умещались пухлые губы Ким Бессинджер. Переступив через подозрительные бурые пятна, покрывавшие светлый ковролин, Костечкин вежливо поздоровался:

– Добрый день. У вас здесь что, эвакуация?

Секретарша неопределенно пожала плечами и отвела глаза. Она была явно не расположена вести беседы с незнакомым молодым человеком в слишком просторных для него штанах и куртке.

Костечкин дал ей полюбоваться своим удостоверением, закатанным в прозрачный пластик, и поинтересовался:

– Так что же все-таки случилось?

– Шэ-пэ, – ответила секретарша, деликатно прикрывая рот ладошкой.

– Шэ-пэ? – изумился Костечкин. – Это еще что за хрен с редькой?

– Шерешвышайное проишештвие. – Второе слово было произнесено значительно отчетливее первого. Секретарша, как выяснилось, шепелявила не из кокетства, а по причине отсутствия передних зубов.

Оглянувшись на запятнанный ковролин, Костечкин без труда сопоставил факты, которыми располагал, и пришел к выводу, что припухлость губ секретарши вызвана причинами отнюдь не естественного характера.

– Поконкретней, гражданочка, – посуровел он, расположившись на стуле таким образом, чтобы видеть входную дверь. Ему не хотелось быть застигнутым врасплох и предстать перед Громовым щербатым и шепелявым.

– На эту тему беседуйте с руководством, – замкнулась секретарша.

– Вас как зовут?

– Наталья. – Поколебавшись, женщина добавила: – Ивановна… Переяславская. – Фамилия тоже была произнесена после некоторой паузы.

Костечкин, знавший, что сотрясение мозга иногда влечет за собой провалы в памяти, сочувственно покачал головой:

– Здорово вас отделали, Наталья Ивановна. Как говорится, паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Вот вы сидите здесь, страдаете, а начальство ваше небось цветет и пахнет?

– Не думаю, – покачала головой секретарша. – Владимир Михайлович уходил как в воду опущенный. Думаю, у него крупные неприятности.

– Да уж куда крупнее! – воскликнул Костечкин. – Вы на свои губы в зеркало смотрели?

– Не ваше дело, – прошипела секретарша.

Кажется, зря Костечкин затронул эту деликатную тему. Прикинув, как бы повел себя на его месте Громов, он не придумал ничего лучше, чем сдвинуть брови к переносице. Они у него были светлые и не очень густые.

– А ведь ваш шеф уже дал показания, – произнес он, небрежно листая какой-то дамский журнал, все героини которого были как на подбор: здоровые, белозубые, без следов побоев на ухоженных личиках.

– Он разве в милиции? – удивилась секретарша.

– А вы как думаете? – запустил пробный шар Костечкин.

– Ну… Не знаю.

– А раз не знаете, то зачем говорите?

Чем нелепей вопросы, тем легче ставить ими в тупик допрашиваемых – это Костечкин усвоил давно. И секретарша действительно захлопала глазами:

– Что я говорю?

– В том-то и дело, что ничего. А ведь Владимир Михайлович на вас надеется. Побеседуйте, говорит, с Мстиславовной, она этих генацвале враз опишет. У нее, говорит, глаз – алмаз.

– Вообще-то я Переяславская, а никакая не Мстиславовна, – чопорно заметила секретарша. У нее получалось: «Переяшлавшкая» и «Мштишлавовна».

– Тем более, – веско сказал Костечкин. – Итак, я слушаю. Пока без бланка протокола, – он прикоснулся к нагрудному карману, в котором было пусто. – Но если вы решите продолжать запираться, то беседа наша будет проходить в другом месте и в другом тоне.

– Я пошти нишево не жнаю! – волнение не способствовало улучшению дикции секретарши.

– «Почти» не считается. Излагайте.

– Ну, дело было так…

Выходя из офиса, Костечкин живо представлял себе, что происходило здесь сегодня утром.

Сосо Медашвили и Гоги – второй кавказец с совершенно уголовной наружностью – впервые заявились в фирму «Домино» накануне и произвели среди сотрудников службы безопасности настоящий переполох. Сам начальник, отставной гэбэшник, умевший приструнить зарвавшихся милиционеров, налоговиков и даже пожарников, поджал хвост и отступил перед визитерами. Имя главного грузина оказалось столь авторитетным, что полковник произносил его лишь вполголоса, да и то тревожно озираясь по сторонам.

Что-то такое ему вчера было сказано на ушко, и назавтра служба безопасности в полном составе не вышла на работу. Когда же Сосо и Гоги вновь появились в офисе сегодня примерно в половине десятого утра, только секретарша и молодой охранничек Саша попытались их остановить, за что и поплатились. А Владимир Михайлович Зинчук, утверждавший, что Сосо является его давним компаньоном и чуть ли не другом семьи, выходил из кабинета в совершенно расстроенных чувствах. На нем не было лица, и вместо своего импозантного кофра он нес в руке какую-то неопрятную картонную коробку. Куда и зачем грузины увели шефа, секретарша понятия не имела. Но то, что Зинчук до сих пор не возвратился и даже не перезвонил, наводило на нехорошие мысли.

Освобождение Ленки, которое еще недавно представлялось Костечкину делом ближайших часов, откладывалось на неопределенный срок. О том, что этого могло вообще не произойти, он старался не думать. Но если бы Громов снова взял его на дело, где пришлось бы стрелять в вооруженных бандитов, Костечкин уже не стоял бы как истукан.

За минувшие несколько дней он повзрослел настолько, что между его светлыми бровями обозначилась едва заметная вертикальная морщинка, которой там прежде не было.

3

– Сколько лет вашей внучке? – спросила Светлана, изучая Анечкину фотографию на стене.

– Ты хочешь выяснить, насколько я стар для тебя? – откликнулся Громов из соседней комнаты. – Не ломай себе голову. Мне уже за сорок. Ты в дочери мне годишься. По возрасту, конечно.

Последнее уточнение могло означать, что о такой дочери, как Светлана, Громов никогда не мечтал. Могло означать, а могло и нет. Этот человек умел изъясняться таким образом, что его истинные мысли и чувства оставались загадкой для окружающих.

– А в любовницы я вам гожусь? – невинно осведомилась Светлана, расположившись в гостиной таким образом, чтобы солнечный свет, падающий из окна, окружил ее волосы сверкающим ореолом. Она хорошо знала, как выгоднее себя преподнести. Собственно говоря, ничего другого она не умела.

– Когда мужчина и женщина проводят вместе одну ночь, – сказал Громов, – у них чаще всего сохраняются друг о друге приятные воспоминания. Уже примерно пятое свидание никто в точности не помнит. Во время седьмого или восьмого женщина обнаруживает, что ее романтический герой имеет неприятную привычку скрипеть зубами во сне, а мужчина выясняет, что у его ненаглядной большие желтые пятки. Вопрос: стоило ли обоим встречаться так часто?

– А как тогда насчет второго, третьего и четвертого свиданий? – спросила Светлана. – Вы их не перечислили, а пробелы надо заполнять.

– Иногда правильнее пробелы оставлять пробелами, – возразил Громов. – Чем лучше мы узнаем людей, тем больше нам нравятся собаки… Слышала такое изречение?

Войдя в квартиру, он не сбросил куртку, будто был готов в любую секунду встать и уйти. Светлана не сомневалась в том, что рано или поздно это произойдет, и по этой причине ее грусть была сильнее ее раздражения. И вообще, у нее почему-то не получалось злиться на Громова. Несмотря на то, что его отношение к Светлане было подчеркнуто прохладным.

Что ж, она и сама не навязывалась ему в постоянные подруги. Познав совсем иную жизнь, она никогда не смогла бы приспособиться к столь убогой и затрапезной обстановке, в которой обитали люди, с которыми столкнула ее судьба. Дешевые обои, теснота, масса бытовых проблем и, возможно, даже тараканы. Нет, такой убогий антураж не для нее. Но изредка окунаться в этот омут с головой было бы даже эксцентрично. Тем более что мужчина, сидящий напротив, сумел дать Светлане то, что она не получала ни от прежних вялых кавалеров, ни от свирепого Сосо. Минувшая ночь не оставила ни разочарования, ни ощущения униженности. Все было так, как представляла себе Светлана, когда еще только мечтала о своем первом мужчине. И повторять этот опыт ей хотелось снова и снова.

– Знаете, – сказала она, – это просто невежливо, в конце концов. Молодая девушка намекает, что ей хорошо с вами, а вы ей – о собаках. У меня пятки не желтые, между прочим. И фигура – в полном соответствии с международными стандартами. – Светлана встала и покрутилась на месте, давая собеседнику возможность убедиться в правоте ее слов. – Вот возьму и обижусь на вас. Оставайтесь тогда один, как сыч. Без любви и ласки. Такая жизнь что, лучше?

– Жизнь и любовь – совершенно разные понятия, – возразил Громов, закуривая сигарету. – Помнится, в Анголе произошла такая история. Один мой сослуживец, Анатолий кажется, попал в плен к так называемым пособникам империализма. Они, эти черномазые пособники, сунули его в выгребную яму и гадили ему на голову что-то около двух недель в самом буквальном смысле. А компанию ему составила переводчица из нашего посольства, Эллочка. – Заметив брезгливую гримаску на лице слушательницы, Громов едва заметно улыбнулся. – Так вот, эти двое влюбились друг в друга, причем не на морском побережье, не на парижской улочке, а в той самой яме, наполненной негритянскими и их собственными испражнениями. Там они и поклялись друг другу в вечной любви. Сидеть по уши в дерьме и быть счастливыми – вот что такое любовь.

– Очень романтично, – съязвила Светлана, наморщенный нос которой никак не желал разглаживаться. – Ваше понимание любви мне понятно. А что такое жизнь?

Громов улыбнулся чуть шире:

– Влюбленных спасли, вытащили из ямы, отмыли и даже как-то наградили за проявленный героизм, хотя все, что от них требовалось, – это не захлебнуться во сне зловонной жижей и не подхватить какой-нибудь смертельно опасной инфекции. Через месяц Анатолий вовсю ухлестывал за женой нашего командира, а переводчица вышла замуж за атташе, которого вот-вот должны были перевести в Бельгию. Здесь заканчивается история любви и начинается проза жизни. Она проста и удручающа. Люди, хлебнувшие вместе не только лиха, но и всякого-разного, могут запросто разойтись в разные стороны, как только обстоятельства переменятся. И это жизнь. Согласись, ничего общего с тем, что принято называть любовью?

Светлана хотела что-нибудь ответить, но нужных слов не нашлось. Внезапно она почувствовала себя маленькой глупой девочкой, которая только и умеет, что красоваться перед зеркалом, примеряя нарядные обновы. Эта девочка впервые поняла до конца, что все сказки, в которые она прежде верила, просто красивая ложь. Не бывает сказочных принцев на белых конях, а спящих красавиц никто не станет будить трогательными поцелуями – еще оберут до нитки или даже изнасилуют, чего доброго. Короче, жизнь – только держись. И дай бог, чтобы в ней хотя бы изредка попадались такие вот Громовы, которые не корчат из себя благородных рыцарей, но и не лгут на каждом шагу.

– Все равно вы так просто от меня не отделаетесь, – упрямо произнесла Светлана. – После того как произойдет счастливое воссоединение вашего семейства, я приглашу вас на свидание и потребую, чтобы вы…

Громов ее не слышал. Он смотрел на мелодично улюлюкающую трубку, и глаза у него были такие, словно видел перед собой ядовитого паука, которого хочется раздавить.

– Это они? – перешла на шепот Светлана. – Те самые бандиты?

– Да уж не тимуровцы, – угрюмо откликнулся Громов. – Леха Каток и его команда. Новые песни придумала жизнь, Светочка…

– Какие песни?

– Все на один и тот же лад. Money, money, money, that…s no funny, you…re a richman, too.

– Что это значит?

– Неважно. Помолчи, пожалуйста. – Громов поднес трубку к уху. – Да… Да… Нет, парень, сегодня никак не получится, других забот по горло… А ты думал, я только и делаю, что мечтаю о встрече с тобой?.. Нет, насчет сегодняшнего дня у нас твердого уговора не было. Пятница, пять часов утра – вот крайний срок, помнишь? Ну и отлично. Бывай… Кстати, продолжай позванивать на всякий случай, может, что и выгорит раньше…

Пока Громов беседовал с невидимым собеседником, поза его была вялой, расслабленной, под стать тону. Но стоило ему закончить разговор, как он моментально преобразился. Светлане показалось, что она заперта в клетке с тигром, который мечется из угла в угол, не находя себе места. Так продолжалось долго, до самого возвращения Костечкина.

Выслушав его доклад, Громов снова превратился в того не слишком разговорчивого и скупого на эмоции человека, которым знала его Светлана. Минут десять он молча курил, уставившись в одну точку, а потом вдруг поднял глаза, и они были у него ясными, как всегда.

– Суп варить умеешь, Андрюша? – спросил он.

– Суп? – Костечкину показалось, что он ослышался. – Какой суп?

– Желательно наваристый и острый.

– Между прочим, среди нас есть женщина, которой не мешало бы попрактиковаться на кухне.

– Светлана поедет со мной, – отрезал Громов.

– Куда? – Костечкин недовольно шмыгнул носом.

– Школу, куда мы наведывались, помнишь? Насколько я понял, пристройка, в которой обосновались бандиты, когда-то служила плавательным бассейном.

– Ну и что?

– А то, что вряд ли туда замурованы все ходы и выходы. Там должны быть подвалы, бомбоубежища, какие-нибудь сообщающиеся вентиляционные шахты. Другими словами, я хочу поискать подходящую лазейку. Не смелость города берет, Андрюша, а хитрость.

Костечкин кивнул.

– Да, боюсь, теперь на Зинчука надежды мало. Нужно Леху за яйца брать, пока не поздно.

– Вот именно. Значит, самое время повторить попытку…

– Которая, как известно, не пытка, – подсказал Костечкин.

– Смотря для кого, смотря для кого, – пробормотал Громов, и Светлана, наблюдавшая за ним, подумала про себя, что ну ни капельки не завидует тем людям, которых он имеет в виду.

Оживившийся Костечкин метнулся было на кухню, но вдруг притормозил на выходе из гостиной, чтобы обиженно воскликнуть:

– Какая-то ерунда получается, Олег Николаевич! Я, значит, супчик вари, а Светлана с вами… Может, мне и пистолет ей свой отдать?

Громов отрицательно помотал головой:

– Не стоит, Андрюша. Если детям дать спички, а женщинам – оружие, то следующий миллениум человечество уже никогда не отпразднует.

– Тогда почему?..

– Потому, – перебил Громов, – что нам предстоит пообщаться с директором школы или хотя бы с завхозом. Вот в этих случаях женщины незаменимы. Когда нужно сделать сговорчивым мужчину, не используя для этого ни деньги, ни методы физического воздействия.

– А потом вы сразу вернетесь? – спросил почти успокоившийся Костечкин.

– Разве разумные люди станут отказываться от горячего супа, которым их собирается угостить такой парень, как ты? – усмехнулся Громов.

Улыбались только его губы. Глаза излучали арктический холод, и первое, что сделал Костечкин, когда остался один, это захлопнул в квартире все форточки, из которых, по его мнению, нещадно сквозило.

4

Александр Сергеевич Калугин вынашивал далеко идущие планы переименовать свою среднюю школу с математическим уклоном в лицей, а то и – чем черт не шутит – в колледж. Когда под твоим началом грызут гранит науки не заурядные подростки, а дети обеспеченных родителей, то это всем идет на пользу: и папам с мамами, и их чадам, и учебному заведению, и его бессменному директору.

Слово «колледж», каллиграфически выведенное Калугиным на скоросшивателе, смотрелось весьма значительно. Внутри папки уже хранились две служебные записки с резолюциями вышестоящего начальства, черновой проект соответствующего постановления и красочно оформленный герб (то ли лицея, то ли колледжа), на котором детские ручонки тянулись к лучам солнца.

Полюбовавшись папкой, Калугин спрятал ее в правый нижний ящик стола, отведенный под наиболее важные документы. Здесь же, на самом дне, хранились два шведских журнала, привезенные Калугиным с международного форума, проходившего в Стокгольме двенадцать с половиной лет назад. Разворот одного из журналов был захватан пальцами, и страницы здесь слегка замялись по углам. В принципе, ту деталь женского организма, которая была крупно изображена на развороте, Калугин видел не раз в натуре, но то были совсем другие цвета и масштабы. Не тот коленкор. Да и работал Александр Иванович все-таки директором школы, а не гинекологом, чтобы любоваться интересующими его органами без помех, в свое полное удовольствие.

Сверившись с часами, Калугин удостоверился, что до выезда в облисполком у него остается еще час с небольшим, и разложил на столе «Педагогическую газету». В ней никогда не публиковали натуралистических снимков, как в далекой Скандинавии, но здесь можно было почерпнуть массу полезной информации о последних веяниях на общеобразовательной ниве. Тут и интервью с премьер-министром, обещающим повысить заработную плату учителям, и намечаемые правительством реформы, и репортаж из шахтерского поселка Малые Соколики, где недавно отгрохали новехонькую школу на сто пятьдесят учебных мест. Короче, читай – не хочу. Александр Сергеевич Калугин хотел. И читал.

Он успел добраться до предпоследней страницы с кроссвордом и взял из стаканчика остро заточенный карандаш ТМ, когда в кабинет вошли. Что примечательно – без стука, поэтому Калугин поначалу даже головы не поднял, давая понять, что не намеревается отвлекаться по пустякам. Но, уловив тонкий аромат явно дорогих духов, он все-таки не удержался, обратил взор на дверь, и карандашный грифель хрустнул под его нажимом в клеточке с недописанным словом «письмо». Получилось какое-то жалкое «пись», но Калугин не заметил этого. Все его внимание сосредоточилось на посетительнице.

Высокая. Стройная. Ноги такие, что хоть через парту нового образца перешагивай. Если бы в средней школе № 37 училась хотя бы одна девочка с подобной фигурой, Калугин непременно организовал бы в ее классе исторический кружок и вел бы его самолично два или даже три раза в неделю.

– Вы ко мне? – недоверчиво спросил он.

В голове мелькали, сменяя друг друга, всевозможные догадки и предположения. Выпускница? (Нет, выпускницы почему-то никогда не навещали Александра Ивановича.) Чья-нибудь родительница? (Разве что годовалого младенца, который никак не мог посещать среднюю школу.) Старшая сестра одного из учеников? (Но что ей могло понадобиться в директорском кабинете?)

– К вам, к вам. – Очаровательная гостья поощрительно улыбнулась и приблизилась к столу. Ладно сидевший на ней норковый полушубок стоил столько, что на приобретение его ушел бы фонд месячной зарплаты всего педагогического коллектива школы.

– Слушаю вас, – произнес Калугин надтреснутым голосом, которого сам от себя не ожидал. Жестом, подсмотренным в телерепортаже о рабочих буднях президента, он указал посетительнице на стул. – Прошу. Присаживайтесь, пожалуйста.

– Спасибо. – Девушка опустилась на стул, как бабочка на цветок. Совершенно дивная бабочка, которая в этих краях водиться никак не могла. – Меня зовут Светлана, – доверительно сказала она. – Я жена известного предпринимателя Зинчука Владимира Михайловича. Вот мой паспорт, можете убедиться сами.

– Что вы, что вы! – замахал руками Калугин, после чего взял протянутый паспорт и пробежался цепким взглядом по перелистываемым страницам. До перестройки он служил штатным осведомителем КГБ, что, конечно же, не могло пройти бесследно.

Фамилия Зинчука частенько звучала по местным каналам телевещания и мелькала на страницах газеты «Вечерний Курганск». Инвестиции, фонды, что-то вроде портативной политической платформы и пространные рассуждения о грядущем экономическом процветании родного края и прочая лабуда, которую никто никогда внимательно не читает. В общем, олигарх отечественного розлива, с которым самому губернатору не в падлу здороваться за руку.

Одно время Калугин всерьез подумывал о том, чтобы предложить этому видному бизнесмену стать спонсором будущего колледжа. Но внутрь офиса Зинчука его не пропустили, и тогда он ограничился тем, что сдал в аренду пустующее здание спортивного комплекса другой фирме. Обосновавшимся там молодым людям было далеко до размаха Зинчука – сотня долларов в месяц, вот и все, что удалось из них выжать. Оценив все, что было надето на жене известного предпринимателя, Калугин твердо решил потребовать триста и ни центом меньше.

– Итак, слушаю вас, – произнес он, заинтересованно склоняя голову к плечу.

– Муж попросил меня справиться у вас насчет аренды, – сказала Светлана. – Он ищет подходящие площади под консигнационный склад, а ваша школа расположена на отшибе, что очень удобно.

– Почему же на отшибе? – обиделся Калугин. – Мы, конечно, не в центре находимся, но микрорайон продолжает расти, застраиваться.

– Кроме того, – продолжала гостья, у которой нашлась вежливая улыбка, чтобы выслушать эту реплику, – здесь неподалеку есть железнодорожная ветка, а консигнационный склад во многом зависит от подъездных путей.

– Косинационный склад, – задумчиво повторил Калугин. – Это название происходит от слова «косинус»?

– Консигнация.

– Ах ну да, разумеется.

Уточнение ни о чем не говорило директору школы, но он подумал, что слишком поскромничал со своими тремя сотнями. Надо требовать тысячу, а потом торговаться. Если удастся удержаться на отметке «восемьсот», то в год это составит…

Тут гостья от нечего делать поменяла положение скрещенных ног, перебросив их слева направо, и у Калугина получился какой-то совершенно дикий итог, за который ему следовало поставить «кол» с минусом. Многие на его месте вспомнили бы знаменитую сцену из кинофильма «Основной инстинкт» с блистательной Шэрон Стоун в главной роли. У Калугина же возникли совсем другие ассоциации, полиграфические. Машинально потрогав заветный ящик письменного стола, он заговорил, взвешивая каждое слово:

– Видите ли, Светлана… Могу я так вас называть?.. Спасибо… Видите ли, Светлана, сдавать помещения в аренду без согласования с общеобразовательным отделом при госадминистрации я не имею права. Пустующие площади у меня имеются, но предоставить их под кос… кон… под ваш склад не так-то просто.

– Мы с мужем так и предполагали, – кивнула девушка. – Но ведь речь идет об обоюдной выгоде. – Она показала директору два растопыренных пальца и подмигнула: – Компания «Домино» могла бы оборудовать в вашей школе компьютерный класс, благоустроить территорию, произвести ремонт… Все это в счет арендной платы, разумеется. – Светлана сладко улыбнулась. – Ее стоимость вы определите сами в соответствии с существующими государственными расценками.

«Две тысячи? – руки Калугина, оставив влажные отпечатки на крышке стола, нервно оправили пиджак и галстук. – Плохо, что по жестам не определишь, в какой валюте определен его гонорар. Если в рублях, то разговор беспредметный, сколько бы госпожа Зинчук ни размахивала своими ногами. Если в долларах, то не о разовой ли подачке идет речь?»

– Все это подлежит серьезному обсуждению и анализу, – сказал Калугин. – Вот получим от вас письменное предложение, тогда и…

– Оно уже составлено, Александр Сергеевич. – Светлана извлекла из сумочки лист бумаги, на котором было четко выведено фломастером: «$ 2000 в месяц». – Этот документ вам оставить?

– Нет-нет!!! – Калугин выбросил перед собой растопыренные пятерни, как человек, в лицо которому летит коварный мяч. – Ни в коем случае! Потом, все потом…

– Но кое-какие детали мы можем обсудить сейчас?

– К сожалению, мне назначен прием в облисполкоме.

– Неужели у вас не найдется для меня десяти-пятнадцати минут?

Светлана еще раз повторила трюк Шэрон Стоун.

– Найдется, – сипло согласился Калугин. – Конечно, найдется…

5

– Этот козел чуть не кончил, когда понял, о какой сумме идет речь, – сказала Светлана, посмеиваясь. – Он теперь ночей спать не будет, исхудает, бедненький.

– Думаю, ты тоже произвела на него неизгладимое впечатление, – пробормотал Громов.

Он поставил «семерку» за углом школы, чтобы не бросалась в глаза. Добравшаяся сюда пешком, Светлана нанесла в салон столько грязи, словно ее путь лежал через болото. При этом она не забывала кокетничать:

– А я на всех мужчин произвожу неизгладимое впечатление, – тараторила девушка. – Стоит мне захотеть, и равнодушным никто не останется, даже папа римский. Это я без всякой ложной скромности говорю.

– Угу, без всякой скромности…

Похоже, он поддакнул чисто автоматически, не слушая, что говорит ему спутница. Но Светлане сделалось обидно. Она так старалась, а ее даже не похвалили. И потом, что значит «угу, без всякой скромности»? Это что, намек на ее распущенность?

– Между прочим, за этот план я оставила Калугину сто долларов, – заявила она, вскинув подбородок. – Как бы в залог, но и ежу понятно, что обратно деньги я не получу.

– Угу…

Громов кивал, а сам изучал бумаги, подшитые в принесенной папке: планы, схемы коммуникаций, привязки к местности и многое другое, без чего не способна существовать ни одна государственная постройка.

– Ну как? – поинтересовалась Светлана, которая все еще надеялась на благодарность.

– Бомбоубежище! – Громов ткнул пальцем в разложенную бумажную простыню, испещренную множеством тонких и толстых линий. – Непременный атрибут всех школ, которые возводились при развитом социализме. Когда началась так называемая разрядка, бомбоубежища стали использовать в качестве раздевалок…

– Я включу печку? – спохватилась Светлана, вспомнив, что она не вполне одета.

– На здоровье.

Громов общался с ней, как с призраком, в существование которого не очень верил. Не слишком приятно ощущать себя всеми забытым, неприкаянным привидением. Светлана поджала губы, но, бросив взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида, скоренько придала лицу прежнее выражение.

– А почему вы так интересуетесь бомбоубежищами? – спросила она, лишь бы прервать затянувшуюся паузу.

– Дело в том, что, когда существовала угроза ядерной войны, в Министерстве гражданской обороны почему-то считали, что если люди спрячутся под землю, то они уцелеют во время взрыва атомной бомбы. – Громов принялся аккуратно складывать план. – Государственные учреждения в обязательном порядке имели глубокие подвалы, которые назывались бомбоубежищами. Они состоят из ряда сообщающихся помещений с разветвленной системой ходов. Для того чтобы люди могли выбраться на поверхность из-под завалов, запасные выходы оборудовались на приличном расстоянии от зданий. Такие будочки с зарешеченными окошками. Приходилось когда-нибудь видеть?

– Приходилось, – обрадовалась Светлана.

– Решетки эти запросто вынимаются, – продолжал Громов. – Спускаешься по скобам в стене бетонного колодца и оказываешься в подвале. Там металлические двери, но они открываются простым поворотом штурвала. Если даже школьный завхоз навесил где-нибудь замки, то у меня на этот случай имеются нехитрые приспособления.

– Вы взломщик? Или, может быть, шпион?

– Может быть. – Громов не улыбнулся. – Во всяком случае, со стандартными замками я умею справляться. Так что самое время поискать заветную будочку. Она должна быть справа от торца школы. Там. – Указав взмахом руки направление, он повернул ключ в замке зажигания.

– Вы что же, прямо сейчас туда полезете? – обеспокоилась Светлана.

– А суп? – удивился Громов.

Иногда было невозможно определить, когда он серьезен, а когда ломает комедию.

Глава 15

Беги первым, брат!

1

Когда-то здесь были душевые. Справа – для мальчиков, слева – для девочек. Первые кое-где проковыряли дырочки, чтобы тайком наблюдать за вторыми. Девочки постоянно затыкали их жевательной резинкой, бумажными шариками и даже обломками карандашей, но ликвидировать все сквозные отверстия не смогли или не захотели. Пристроившись у одного из них, можно было видеть и слышать, что происходит за перегородкой.

Именно этим занимался Леха Каток, хотя интересовали его не девочки, а мальчики – пацаны из его собственной команды. После неожиданного налета на офис их осталось лишь шестеро, а двоих как увезли на труповозке, так ими больше никто и не интересовался.

Леха до сих пор не сумел вычислить, кто именно предпринял тот ночной штурм. Классический детективный подход – «кому выгодно?» – в данном случае не годился. Команда Катка нажила себе столько врагов, что изничтожить ее было делом чести для любой группировки. Он с самого начала знал, что рано или поздно за него возьмутся по-настоящему, и заранее приготовил запасной аэродром. Похищение девочки должно было стать его последним делом в Курганске. Получить выкуп, отлежаться в тайной берлоге, а потом махнуть в столицу и начать новую жизнь – вот простой, надежный план, вынашиваемый Лехой на протяжении последних двух месяцев. Покинуть своих братков он намеревался завтра-послезавтра, но дело неожиданно приняло такой оборот, что теперь нужно было бежать впереди паровоза. Верные бойцы, которые разве что не ели с Лехиной руки, тоже строили свои собственные планы.

Шакалье, твари, волки позорные! У него не было слов, чтобы выразить свое возмущение в полной мере. Эти мудаки сидели в бывшей душевой, наспех переоборудованной в бильярдную, и решали, кому из них мочить своего главаря. Они наивно полагали, что он точит лясы с пленницами, но не учли, что Леха обладал поистине звериным чутьем на всякого рода подлянки, затевавшиеся против него. Тем, как говорится, и живы. А жизни себе Леха отмерил столько, чтобы увидеть светлое будущее человечества. Неважно, каким оно будет – коммунистическим или капиталистическим. Лишь бы лично ему по кайфу. И вдруг какие-то безмозглые быки взялись решать его судьбу!

О том, что он сам собирался бросить соратников на произвол судьбы, Леха как-то не думал. У него и без того хватало забот. Теперь к ним прибавились новые. Как незаметно слинять с обеими заложницами, большой и маленькой? Каким образом заставить мать девочки молчать и не делать глупостей? Что делать, если обе, очутившись на свободе, вздумают звать на помощь?

Раньше все было просто. Леха собирался отправить четверку своих пацанов на фиктивную стрелку с дедом девчонки, а двоих оставшихся прихлопнуть на месте выстрелами в упор, простенько и со вкусом. Потом бабам наркоз, и рвать когти. Багажник у Лехиной тачки был вместительный – двое запросто поместятся. Но бежать через потайной ход с двумя бесчувственными бабами на плечах не получится – он не Конан-варвар и даже не Рэмбо. Вывод? Значит, телка и ее соплюшка должны следовать за ним добровольно.

Бросать их здесь Катку не хотелось. Он успел навести кое-какие справки и выяснил, что в прошлом месяце Громов, Ленкин папик, действительно завалил самого Итальянца, державшего весь город. Такие мужики слов на ветер не бросают. Если Громов сказал, что раздобудет бабки, то так оно и будет. Другое дело, что при передаче выкупа он может попытаться разделаться с Лехой, но это еще вопрос, кто кого продырявит при встрече. Имея за спиной не один десяток мокряков, Леха ничуть не сомневался, что вскорости к ним прибавится еще один – Громов. О том, что ему придется также убить Ленку и Анечку, он старался не думать. Ведь пока они были живы? Живы. И Громов, если ему взбредет в голову такая блажь, всегда сможет услышать их голоса по телефону. А потом…

Суп с траханым котом! Стиснув зубы, Леха вновь обратился в слух. Минуты две он стоял, согнувшись в три погибели, возле облюбованного отверстия, а потом распрямился и щелкнул языком. Хотя за стеной по-прежнему не говорилось ничего хорошего, Лехино лицо прояснилось. Шакалы сами решили за него одну из самых трудных проблем. Только бы не свернули базар раньше времени!

Перепрыгивая через ржавые трубы и кучи строительного мусора, которые до сих пор не были вывезены из офиса, Леха выломился из душевой, свернул узеньким коридорчиком налево и сбежал по ступеням вниз. Пленницы сидели там, где он их оставил, поскольку дверь перед уходом Леха замкнул. Теперь, распахнув ее пинком, он стремительно вошел в подвал и бросил насторожившейся Ленке:

– Сегодня у нас среда, так?

– Кажется, да. – Она неуверенно пожала плечами.

– Хочешь дожить до пятницы?

– У меня нет возражений и против субботы… Две тысячи сто первого года.

– Это уж как получится, – сказал Леха. – Но сначала нужно, чтобы папик вызволил вас отсюда, а у нас с ним встреча послезавтра утром. Улавливаешь мою мысль? Короче, предупреди свою пацанку, чтобы не рыпалась, и пошли со мной.

– Вот, значит, почему ты меня своей кодле на растерзание не отдал, – протянула Ленка, глаза которой превратились в две смотровые щели. – Тебе, оказывается, хочется большой и чистой любви…

– Дура! – оборвал Леха. – Головой думай, прежде чем говорить, а не одним местом! Идем. Я тебя не трону, обещаю.

– Обещал волк козе праздничный ужин, – пробормотала Ленка, но, шепнув что-то дочери на ухо, все же отправилась следом за Лехой.

Хрустя битыми стеклами, они поднялись наверх и остановились перед входом в душевую, где пленнице был подан предостерегающий знак: смотри, ни гугу! Она кивнула, и Леха подвел ее к дальней душевой кабине. Именно здесь оборудовали когда-то свой наблюдательный пункт юные натуралисты, аккуратно отколов уголок кафельной плитки и проковыряв дыру в слое цемента между кирпичами. Обзор отсюда открывался неважнецкий, зато слышимость была отличная, тем более что пустое помещение резонировало в такт каждому звуку снаружи.

Прежде чем склониться над показанным ей отверстием, Ленка на всякий случай повернулась к Лехе боком, а не спиной. Точно так же она повела бы себя, если бы рядом находился подозрительный кобель, от которого не знаешь, что ожидать.

Но, приложив ухо к дыре, Ленка очень скоро забыла о мерах предосторожности. Там, за стеной, говорили…

2

…Говорили о Лехе Катке, о взятых им под защиту заложницах, о том, что такой жирный куш, как полтора лимона, Леха ни за что не захочет делить по справедливости. Захапает бабки и свалит, чего он в Курганске забыл? Поскольку каждый из шести присутствующих поступил бы именно так, будь его воля, всем было ужасно обидно.

– Короче, – рубанул ребром ладони воздух Колян по прозвищу Ильич, которое прилипло к нему из-за того, что картавил он даже шибче, чем вождь мирового пролетариата. – Вечером, когда хавать станем, ты, Писк, занимай место по правую руку от Лехи. Он, сука, сквозь карман шмалять наловчился, вот ты и позаботишься о том, чтобы он до ствола не добрался.

– Легко, – согласился Писк.

Он радовался тому, что не придется марать руки в крови – за него это сделают другие. Вида крови громадный парень не переносил с тех пор, как был вынужден перерезать вены на шее, чтобы выломиться из «хаты», где его намеревались отпидорасить «синие». По неопытности Писк повредил осколком голосовые связки и разговаривал тонким голоском, никак не вяжущимся с его мощным телосложением. С тех пор он и стал Писком, им должен был и помереть. Когда? Скорее рано, чем поздно. Долгожителей среди бандитов не бывает.

– Теперь ты, Шницель. – Ильич перевел взгляд на следующего соратника. После того как тот из любопытства попытался вскрыть армейский взрывпакет, лицо у него сделалось таким колоритным, что хоть Хэллоуин без всякой маски празднуй, пугай прохожих. Шницель – это было еще мягко сказано. Сначала парня вообще хотели прозвать Сракой, но потом пожалели, хотя краше от этого он не стал.

Перебрасывая из руки в руку черный шар для игры в «американку», Ильич старался глядеть куда угодно, только не на Шницеля.

– Когда я произнесу условную фразу, – продолжал он, – ты попросишь у Лехи трубу, мол, срочно отзвониться нужно.

– А зачем? – скучно спросил Шницель, которому по большому счету звонить было некому.

– Чтобы внимание отвлечь. Леха за трубой лезет, а Писк его за правую руку хватает и держит. Шерхан сидит слева, оттуда сподручней до сердца достать, ему и перо в руки. Потом все по разу добавим, чтобы никто свинтить натихаря не вздумал. Кажись, все.

Ильич собрал кожу на лбу в скорбную гармошку, но так больше ничего и не придумал. Его знаменитый тезка поднаторел в изобретении разных пакостей для недругов куда лучше. С другой стороны, современный Ильич только двадцатник разменял, так что у него все еще было впереди, как в той песне про юный октябрь.

– А что за условная фраза, слышь? – подали голоса Лёлек и Болек. Они совершенно не походили друг на друга, но почти всегда открывали рты одновременно, за что и получили свои погоняла.

– Я подниму стакан и скажу: «За удачу», – пояснил Ильич.

Шерхан, который до сих пор отмалчивался, даже когда ему отвели роль главного мочильщика, намотал свой золотой жгут на указательный палец и громко заявил:

– Я первый перышком Катка пощекочу, согласен. Но и бабу щекотать вперед всех тоже мне – только елдой. Добазарились?

– Заметано, – солидно закивали пацаны.

– А после хора ее и пацанку пусть кто-нибудь другой кончает, – продолжал Шерхан тоном, не терпящим возражений. – Дураков нет за всех отдуваться.

– А может, не будем спешить? – Лёлек обвел взглядом собравшихся. – К чему понты колотить раньше времени?

– Вдруг дедуля девок своих показать потребует? – поддержал кореша Болек.

– Мы ему прядь волос предъявим, – небрежно отмахнулся Ильич. – А если упрется рогом – получит в доказательство чей-нибудь пальчик. Думаю, после этого старый мудак лишних вопросов задавать уже не станет.

– Не станет, – загомонила братва.

Шерхан с наслаждением почесал гениталии и неожиданно брякнул:

– А давайте Леху прямо сейчас завалим. Чего до вечера ждать? Я ж без порева, как без курева, – охреневаю совсем.

Голоса, звучавшие до сих пор уверенно и возбужденно, разом стихли. И тогда Ильич, соскочив с бильярдного стола, подошел к Шерхану и поинтересовался:

– Ты, что ли, к нему в подвал готов первым сунуться? Так давай, а мы лучше переждем.

– Потом расскажешь, как на том свете встречают, – хохотнул Писк.

– Мы твою долю на общак кинем и такие поминки по тебе закатим, что…

3

Окончания фразы Ленка не расслышала, потому что Леха взял ее за плечо и бесцеремонно отодвинул в сторону.

«Ну как? – спросил он одними глазами. – Понравилось тебе то, что ты здесь услышала?»

«Нет», – Ленка помотала головой.

«Тогда идем», – Леха подал знак следовать за ним.

Обратный путь был проделан в молчании. Лишь когда они спустились на один лестничный пролет вниз, Леха придержал Ленку за локоть и буркнул:

– Поговорим здесь. Твоей дочке совсем не обязательно знать, что и как.

– Заботливый. – Это было сказано без малейшего намека на благодарность.

Леха переместился таким образом, чтобы не наступить случайно на кучу засохшего кала, и заявил:

– Я могу вас спасти.

– И себя заодно? – саркастически осведомилась Ленка.

– И себя заодно, – согласился он. – Надо сматываться. Есть надежный вариант.

– Если ты думаешь, что я стану упираться, то глубоко заблуждаешься.

– Анечку понесу я, – предупредил Леха. – Укутанную в твое пальто. Никто не заметит, что у меня в руке взведенный пистолет. Стоит кому-нибудь из вас попытаться…

– Можешь не продолжать, – перебила его Ленка. – Все и так ясно. Главное, чтобы ты не споткнулся и случайно не нажал на курок.

– Нажимают на спусковой крючок, – уточнил Леха. – А ты заботься о том, чтобы самой не оступиться ненароком. Подумай, что может приключиться с маленькой девочкой при выстреле в упор.

– Ты действительно можешь ее убить?

– Это как фишка ляжет.

– Не знаю, удастся ли мне перегрызть тебе глотку, – просто сказала Ленка, – но глаза я тебе в случае чего точно выцарапаю, это гарантировано.

– Угрожаешь?

– Само собой. Анечка моя единственная дочь. Если с ней что-нибудь случится, то мне терять нечего.

– Ладно, будем считать, что любезностями мы уже обменялись, – проворчал Леха, подталкивая Ленку к ступеням. – Пора линять. Неизвестно, что еще взбредет в головы этому бычью…

Сборы заняли совсем немного времени – все, что намеревались взять с собой беглецы, было при них. Ленка и Анечка просто кое-как привели в порядок свою изрядно перепачканную одежду, причесались и по очереди умылись минеральной водой «Золотой колодец», выделенной Лехой для этой цели.

– Вперед, – скомандовал он, подхватив девочку на руки.

– Вы что, детей никогда не носили? – строго спросила она. – Мне же так неудобно, разве вы не понимаете? Когда у меня был настоящий папа, он сажал меня на плечи.

– Не умничай, – поморщился Леха. – Твое дело не выступать и помалкивать в тряпочку.

– А чем это вы мне в бок тычете? – не унималась Анечка. – Больно ведь!

– Терпи, коза, а то мамой будешь.

– Да уберите вы свою железяку!

– Это не железяка, а большой черный пистолет, – пояснил Леха страшным шепотом. – Лучше не зли меня, подружка.

– Никакая я вам не подружка! – отрезала Анечка, прежде чем была вынуждена замолчать.

Сначала ее чуть не ударили головой об лестницу, под которую взрослым пришлось заходить почти вприсядку, потом перехватили поперек туловища и несли, как неодушевленный предмет, затем сделалось так темно, что хоть глаз выколи. В общем, это путешествие было не из тех, которые доставляют удовольствие маленьким девочкам.

В затхлом помещении, где очутились беглецы, не было видно ни зги, но все равно ощущалось, что оно тесное, с низким потолком. Это предположение подтвердилось, когда Леха чиркнул колесиком зажигалки.

– В центре лампочка, видишь? – сказал он. – Подойди и вкрути.

Поскольку это распоряжение могло адресоваться только Ленке, она повиновалась. Когда вспыхнул яркий свет, она инстинктивно отдернула руку и зажмурилась.

– Не стой столбом, – прикрикнул Леха. – Иди в угол и разгреби весь этот хлам.

Имелись в виду допотопные холсты с ликами членов Политбюро. Некоторые отодрались от своих каркасов, и физиономии, изображенные на них, перекосило так, словно члены Политбюро до сих пор не могли прийти в себя после судьбоносных заявлений Горбачева. Кстати, его портрет тоже присутствовал в этой пыльной галерее, но без знаменитого родимого пятна на лысине, за которое Михаила Сергеевича прозвали в народе Меченым.

Сдвинув в сторону холсты, Ленка обнаружила в стене массивную дверь бурого цвета. Она была покрыта сырыми струпьями ржавчины.

– А зачем на двери руль? – не удержалась от вопроса Анечка.

– Чтобы вырулить отсюда, – ответил Леха. – Сейчас твоя мама повернет штурвал, и мы окажемся в школьной раздевалке. Предупреждаю в последний раз: без глупостей. Не то чьи-то мозги окажутся на потолке.

– Чьи мозги? – удивилась Анечка. – Как это: на потолке?

– Помолчи! – попросила Ленка. – Сиди смирно на руках у… дяди Леши и не привлекай к себе внимание болтовней.

Смутившийся «дядя Леша» не придумал ничего лучше, как прикрикнуть преувеличенно грубым голосом:

– Шевелись давай, тетя! А то сейчас придет дядя Коля с остальными дядями, и будут вам вилы.

– Тебе, между прочим, тоже, – прошипела Ленка, налегая на штурвал.

Он вращался туго, но был исправен, это было известно Лехе совершенно точно. Он всегда беспокоился о том, чтобы иметь запасной выход. Гораздо больше его беспокоило то, где раздобыть тачку. Воспользоваться собственным «вольвешником», стоящим возле входа в офис, нечего было и мечтать.

– Готово, – пропыхтела Ленка и зачем-то пожаловалась: – Ноготь сломала.

– Ах, какое несчастье! – Оскалившись, Леха вскинул свой «зауер» со встроенным глушителем и прихлопнул со второго выстрела лампочку, горящую под потолком. – Видали? – не удержался он от похвальбы.

– Мой дедушка попал бы с первого раза, – заметила Анечка, ханжески потупив взгляд.

В отместку Леха встряхнул девочку так, что она едва не прикусила язык, и угрожающе прошипел:

– Твоя голова в десять раз больше лампочки, не забывай об этом.

В гардеробе, куда проникли беглецы, было сумрачно и пахло пылью. Пока Ленка, чертыхаясь, закрывала тяжеленную дверь, Леха с Анечкой на руках стоял в проходе между рядами вешалок и ждал.

– Пойдешь первой, – сказал он, когда спутница справилась с задачей. – Веди себя естественно, головой по сторонам не верти, ни с кем не заговаривай.

– Если ты полагаешь, что мы не привлечем к себе внимания, то глубоко заблуждаешься, – заметила Ленка, критически осматривая рукав своего свитера, разодранный от локтя до плеча.

– Я твой муж, а это наша дочка, – ухмыльнулся Леха. – Она приболела, вот я ее и кутаю. Нормальный расклад.

– Куда уж нормальнее! Похищать детей и женщин – это же так естественно!

– Закрой рот и двигай вперед. Мне морали читать поздно.

– Лучше поздно, чем… Ай!

Получив ощутимый пинок в зад, Ленка закусила губу и пошла по проходу, чувствуя себя тигрицей, которую гонят на манеж. Злости в ней накопилось столько, что она была готова разорвать молодого бандита голыми руками. Но он прижимал к себе ее дочурку и его пистолет был снят с предохранителя. Материнский инстинкт оказался сильнее самой лютой ненависти.

По дороге через подвал им встретилось несколько школьников, но те были слишком заняты своими делами, чтобы обращать внимание на странную троицу. Парнишка, щупавший девочку, зажатую в угол, даже не обернулся, а двое других спрятали за спину распотрошенную папиросу и шкодливо отвели взгляды.

Прежде чем начать подъем по узкой лестнице, Леха окликнул Ленку и велел ей остановиться.

– Ну? – она обернулась.

– Подойди сюда и сунь руку в правый карман моих брюк.

– Это еще зачем? – напряглась Ленка.

– Делай, что тебе говорят!

– А теперь? – Ее ладонь, наполовину погрузившаяся в Лехины штаны, замерла.

– Глубже.

Под Ленкиными пальцами зашуршали небрежно скомканные купюры. Сквозь ткань прощупывалось также наличие еще одного предмета, который хотелось хорошенько сдавить в кулаке и оторвать к чертовой матери.

Наверное, Леха заподозрил неладное, потому что голос его прозвучал тревожно:

– Э, хватит там рыться. Достань деньги и приготовь полтинник. Отдашь бабуле на выходе, чтобы хай не подняла.

Бабуля действительно промолчала. Несмотря на то что при дневном свете Лехины спутницы выглядели совсем уж подозрительно.

– Солнышко, – удивилась Анечка, усиленно моргая глазами, привыкшими к подвальному полумраку.

Они шли к выходу, и их шаги раздавались эхом в пустом вестибюле с голыми стенами. Бросив взгляд на циферблат своих часов, Ленка догадалась, что уже начались занятия второй смены. Дети, скучающие за партами, монотонный бубнеж преподавателей, шелест страниц. Никогда не научишься ценить такое тихое счастье, пока на твою единственную дочь не направят пистолет.

Воздух снаружи оказался настолько свежим, что Ленка едва не задохнулась. Пока она томилась в подземелье, дождевые тучи испарились, а небо над головой было огромным и синим, как в начале весны.

– Голова кружится, – пожаловалась Анечка.

Бледная, чумазая, исхудавшая. Стоило Ленке взглянуть на нее, как сердце в ее груди сжалось.

– Потерпи, – попросила она. – Скоро все закончится.

– Это от твоего отца зависит, – напомнил Леха. Повертев головой, он кивнул на стоящий недалеко от крыльца зеленый автомобиль и скомандовал: – Иди к тачке. Я за тобой.

Возле автомобиля, оказавшегося стареньким «Опелем Вектра», возился мужчина в темном плаще. Он затягивал гайки на колесе, которое, по-видимому, только что заменил. Ключ, с помощью которого проделывалась эта нехитрая операция, походил на короткую кочергу. Если неожиданно врезать таким по затылку, мало не покажется.

Не выпуская из виду гаечный ключ, Ленка зашагала вперед.

4

Александр Сергеевич Калугин безнадежно опаздывал в исполком и ужасно страдал от этого. Пунктуальный, дисциплинированный, обязательный, он терпеть не мог любых отклонений от заранее намеченной цели. Даже многообещающие переговоры с супругой Зинчука не могли вернуть ему хорошее настроение. Пустой болтовней сыт не будешь. Считать несуществующие деньги – это как фотографии в журналах разглядывать – сколько ни смотри, а они от этого материальнее не становятся.

Забросив в багажник колесо с проколотым скатом, Калугин принялся искать чистую тряпку, которой можно вытереть руки. В машине нашлась только ветошь, к которой и прикасаться-то было противно, а носового платка хватило лишь на три пальца левой руки. Как же предстать с такими ручищами перед начальством? Если бы в кабинет Калугина сунулся столь неопрятный ученик, он выставил бы неряху вон, приказав ему сначала привести себя в порядок. Директору школы пока не указывали на дверь в облисполкоме, но экспериментировать не хотелось.

Рассеянно глядя по сторонам, Калугин наткнулся взглядом на странную компанию, целеустремленно идущую в его направлении. Впереди вышагивала девица лет двадцати пяти. Рваный свитер крупной вязки, грязные джинсы, в которых только по полу валяться, вместо прически – космы. При такой фигуре девице бы следить за собой, а она опустилась. Алкоголичка, решил Калугин, и стал шарить по карманам в поисках ключей от «Опеля».

Он замер, когда опознал в парне, сопровождающем подозрительную девицу, своего арендатора. Теперь, когда сотрудничество с фирмой «Заря» оказалось под большим вопросом, Калугину совсем не хотелось общаться с этим развязным молодым человеком, тем более что его имя-отчество вылетели из головы. Помнилась лишь фамилия – Бреславцев. И этот Бреславцев с какой-то маленькой замухрышкой на руках двигался прямиком на Калугина.

Делать было нечего, пришлось срочно подготавливать лицо для приветливой улыбки.

– Здравствуйте, э…

Тут Калугин запнулся, и не только потому, что не смог придумать, как обратиться к Бреславцеву. Просто его спутница сделала страшные глаза, как бы желая предупредить о чем-то директора школы. О чем? Что здесь происходит, черт подери?

Вместо того чтобы улыбнуться, как было намечено ранее, Калугин взялся за ручку дверцы и рванул ее на себя, совершенно выпустив из виду, что замки «Опеля» заперты.

Девица, лицо которой остановившийся позади ее Бреславцев видеть не мог, скорчила очередную гримасу, пуще первой. При этом она красноречиво указала глазами на гаечный ключ, который держал в руке директор школы.

Ситуация нравилась тому все меньше и меньше. Так, глядишь, в какую-нибудь некрасивую историю вляпаешься, что чревато самыми непредсказуемыми последствиями. Авторитет завоевывается долго, а теряется моментально. Общение с девицами в драных свитерах – это последнее, к чему стремился Александр Сергеевич Калугин у общественности на виду.

– В чем дело? – возмутился он. – Что вы тут… – Хотелось сказать: «…рожи корчите», но кто знает, какие отношения связывают Бреславцева и его спутницу, поэтому директор спешно подыскал нейтральный вариант: – Комедию ломаете?

– Какую комедию? – настороженно покосившись на девицу, Бреславцев отодвинул ее в сторону и уставился на Калугина. – Что за комедия, я спрашиваю?

– Она мне знаки какие-то подает, – пожаловался Александр Сергеевич. – С какой стати, хотел бы я знать? Мы с ней совершенно незнакомы.

– Ах, знаки…

Бреславцев ударил спутницу по щеке, раз, другой, а потом свирепо встряхнул негодующую девочку, попытавшуюся вырваться у него из рук, и рявкнул:

– Цыц, соплюха!

Ну вот, худшие подозрения Калугина подтвердились. Не попадая ключом в замочную скважину своего «Опеля», он забормотал:

– Выяснять отношения на людях совсем не обязательно. А применять рукоприкладство в присутствии маленьких детей и вовсе недопустимо.

– Смотри сюда, чмо педагогическое! – прикрикнул Бреславцев.

Александр Сергеевич почему-то моментально сообразил, что призыв адресован именно к нему, хотя так грубо к нему уже давно не обращались. Повинуясь окрику и жесту, он заглянул под приподнятую полу пальто, наброшенного на девочку, и похолодел. Оттуда торчал ствол пистолета, направленный прямо в живот директора школы № 37. Однажды его уже называли «чмо», было дело, но в него еще никогда не целились из боевого оружия, и ощущение было такое, что хоть прямо отсюда в уборную беги, не потрудившись запастись бумагой. Только вот бегать Калугину никто позволять не собирался, это он понял без специальных разъяснений.

– Открывай машину, – скомандовал Бреславцев, – и садись за руль.

– Простите, как вас зовут? – спросил Калугин, с трудом проглотив комок, вставший поперек горла.

– Зови просто Лехой, – разрешил Бреславцев.

– Алексей, э…

– Говорю же тебе: Леха. А ты, кажется, Санек?

– Вообще-то Александр Сергеевич.

– Это Пушкин – Александр Сергеевич, а ты – Санек, педагог. Полезай в тачку.

– Но я не могу, – взмолился Калугин. – У меня руки дрожат, смотрите. Забирайте машину и делайте что хотите. Только без меня.

– Уссался? – насмешливо спросила лохматая девица.

По ее правой скуле размазалась кровь, но она чувствовала себя явно увереннее, чем Калугин, которого еще не били. «Пока не били, все еще впереди», – подумал он, и мошонка его сжалась от тоски.

5

Вождение автомобиля требует либо профессионального автоматизма, либо предельной сосредоточенности. У Калугина не оказалось ни того ни другого. «Опель» то норовил заглохнуть во втором ряду, то срывался с места, как ошалелый. Не езда, а ерзанье. Именно так выразилась девица, которую, как выяснилось, звали Ленкой. Необычайно бледная девочка, сидевшая у нее на руках, была Анечкой. Леха разместил мать с дочерью на переднем сиденье, а сам развалился сзади, небрежно поигрывая пистолетом. И у Калугина похолодела спина, когда до него донеслось:

– Слышь, Санек, поаккуратней там. Если нас остановят, первая пуля тебе. Бабы за заложниц прокатят, а ты на кой хрен мне нужен, сам подумай?

– У меня давление! – пожаловался Калугин и едва не стесал бок «Опеля» о расписной троллейбус. – Мне противопоказаны стрессовые ситуации.

– То у него руки, то давление, – прокомментировала Ленка, делая вид, что обращается исключительно к дочери. – Хлипкий мужик пошел, болезненный.

– В кино почти все дяди герои, – поддакнула Анечка. – А когда большие мальчишки отбирают у детей деньги, так ни один не вступится, все проходят мимо.

Директору школы № 37, который всегда отрицательно реагировал на меры физического воздействия, применяемые к детям младшего и среднего возраста, вдруг захотелось шлепнуть эту разговорчивую шмакодявку по губам. А потом хорошенько добавить ее разбитной мамаше, которая нравоучительно заметила:

– Такие, как этот, не проходят, Анечка. Они пробегают. Те, что посмелее, рысью. Остальные мчатся галопом.

Некоторое время ехали молча. Руль плохо слушался взмокших рук Калугина, но он постепенно наловчился вытирать их поочередно об штанины. И со второго раза попал пальцем в нужную клавишу, когда ему было велено включить радио. И прикуриватель сумел включить, когда опасному спутнику вздумалось подымить сигаретой.

– До следующего перекрестка дуй по прямой, а там свернешь налево, – бросил тот между затяжками.

– Понял, – откликнулся Калугин.

– Я люблю таких, понятливых, – похвалил его Леха. – Хотя лично ты мне не симпатичен. Драндулет у тебя хреновый, и за аренду ты с нас немилосердно драл. Одно слово – чмо.

– Условия договора всегда можно пересмотреть! – выпалил Калугин.

– Да ладно, не напрягайся. Сейчас доберемся до места, и гуляй на все четыре стороны.

«Опель» тут же увеличил скорость и пошел ровнее. Его уже не болтало из стороны в сторону, как в начале путешествия. Калугин освоился за рулем настолько, что перестал путать педали газа и тормоза, а ведь ног под собой директор по-прежнему не чуял. Дают себя знать скрытые резервы человеческого организма, догадался он. Те самые, которые просыпаются в критических ситуациях.

Между тем городская магистраль сменилась сначала загородным шоссе, потом – покореженной асфальтовой дорогой, проложенной мимо бесконечной заводской ограды, наконец – грунтовкой, тянущейся через раскисшие поля.

Все небо, от края до края, было усеяно вороньем. Всполошенные стаи неслись из никуда в никуда, как хлопья сажи, гонимые ветром. Скоро снег, холода, перебои с электричеством и отоплением. Ну и шут с ними. Лишь бы дожить до зимы, лишь бы…

– Тормози, педагог.

Нога Калугина отреагировала моментально, всех сидящих в машине бросило вперед.

– Шумахер, – беззлобно сказал Леха. – Вылезай, Шумахер, дальше мы сами.

– А как же я? – Сиденье под Калугиным утеплилось и повлажнело.

– Отсюда ты пойдешь на все четыре стороны, как я и обещал.

– Ну да, конечно.

Выбравшись из «Опеля», директор школы вопросительно посмотрел на последовавшего за ним Леху: что дальше?

– Север, восток, юг, запад, – перечислил тот, сопровождая слова взмахами левой руки. Правая держала пистолет. – У меня тоже когда-то был директор школы, так он на выпускном вечере нам стихи собственного сочинения читал. Вот, слушай. – Леха мечтательно улыбнулся. – Пред тобой открыты все дороги, выбирай любую и иди… Там-парам-парам… забыл… Счастье ждет нас где-то впереди… Нравится?

– Да, очень.

Волосы Калугина трепал ветер, полы плаща облепляли его ноги, которые никак не могли выбрать, в каком направлении двинуться. Впереди высилась громада какого-то недостроенного цеха. Городской пейзаж позади выглядел очень далеким и нереальным. Трубы завода слева не дымились, а справа чернела сплошная пахота.

– Я туда. – Калугин ткнул пальцем в сторону города.

– Это запад, – пояснил Леха. Улыбка на его лице погасла.

– Так я пошел?

– Пошел, пошел. Мелкими шагами. Я тебя провожу.

Там, где раньше у Калугина было сердце, стремительно разрастался ледяной ком. Такой огромный, что было совершенно непонятно, как он умещается в груди.

– Не надо, – попросил он. – Я никому ничего не скажу.

В ответ Леха указал ему стволом пистолета направление, куда следовало идти.

Сделав несколько десятков шагов по дороге, Калугин вздрогнул. Это Лехина рука легла ему на плечо и легонько подтолкнула вправо:

– Теперь спускайся.

Внизу раскинулся обширный котлован, заполненный стоячей водой и бетонными глыбами. Кое-где успели прорасти камыши – строительный объект был заброшен давным-давно, когда по улицам Курганска еще не разъезжали вооруженные молодые люди с заложниками.

– Я не хочу туда. – Калугин пытался попятиться, но его ноги словно вросли в землю.

– Так будет быстрее, педагог, – сказал Леха увещевающим тоном. – Ну, не надо упрямиться…

– Не пойду!

– Пойдешь, куда ты денешься.

Несильный толчок заставил Калугина сойти с дороги. Очутившись на рыхлом откосе, он упал на спину и пополз вместе с землей вниз. Рыжие стены котлована походили на края самой огромной могилы в мире. Но до того, как наверху прозвучал негромкий хлопок выстрела, Калугин успел заметить на дне ямы свору разномастных собак с запавшими боками и понял, что погребения не будет.

Напоследок он страстно пожелал умереть до того, как до него доберутся мерзкие шелудивые твари, и его молитва была услышана.

Глава 16

Кровавые мальчики в глазах

1

– Они свалили, братва!

Истошный вопль Писка заставил Ильича метнуть игральные кости мимо доски, и они покатились по полу. Шницель, с которым он сражался в нарды, пролил на грудь заботливо охлажденное пиво из запотевшей бутылки.

– Ё-моё!

– Ебическая сила!

Всех пацанов подбросило, как взрывом. Защелкали передергиваемые затворы пистолетов и автоматов. Загупали шесть пар ног, разом сорвавшиеся с места.

– Ну, бля! Вот же, бля!

– Я ж говорил, сразу надо было!

– Как же он допер, сука такая?

– А не хрен было клювами щелкать!

Сопя и толкаясь, все ринулись вверх по лестнице. Перевернув кадку с декоративной пальмой, ворвались в пустой холл.

– Лехина «бэшка» на месте! – крикнул Шерхан, догадавшийся глянуть на ходу на экран монитора. – Он где-то рядом. С двумя бабами далеко не убежишь!

– Все по тачкам! – распорядился Ильич. – Всю ок…гугу п…гочесать надо.

– Эх, заправить полные баки не допетрили, – посетовали Лёлек и Болек, добравшиеся до входной двери первыми.

Но это был не главный просчет.

Выскочив наружу, Лёлек тут же залетел обратно. Куртка у него на груди дымилась, а со спины выглядела так, словно ее пропустили через мясорубку с кровавым фаршем вперемешку.

– Атас! – коротко вскрикнул упавший Лёлек и попытался выплюнуть кровавый сгусток, но не сумел.

Лишь тогда бежавший следом Болек сообразил, что грохот, который он услышал, произвела не распахнувшаяся дверь. Скользкие подошвы не позволили ему резко остановиться, а навстречу уже шагали два грузина, деловито перезаряжая свои обрезы.

«Картечь!» – пронеслось в голове растерявшегося Болека. Пронеслось в буквальном смысле, так как его черепную коробку снесло вместе с мозгами.

– Гамарджоба! – весело крикнул грузин в красивом бежевом полупальто.

Он решил, что забрызганный красным Шерхан убит тоже, а потому, не суетясь, переломил ствол и принялся вставлять в него предусмотрительно зажатые в кулаке патроны. Это было неверное решение. Потому что Шерхана лишь обдало чужой кровью, а проливать свою собственную ему было ну никак неохота.

– Здравствуй, жопа, новый год!..

С этим криком он всадил в бежевое пальтецо три пули подряд. Но тут второй грузин, скрывшийся за стеной, выставил оттуда руку с обрезом и спустил оба курка одновременно.

Бо-омп!

Изрешеченного от горла до паха Шерхана приподняло над полом и швырнуло о противоположную стену с такой силой, что он повалился на пол вместе с пластами штукатурки.

Пыль, едкий пороховой дым… Прежде чем помереть, Шерхан сморщился, как будто собирался чихнуть напоследок. Прощай, жизнь бандитская…

Проходя мимо него, грузин нагнулся и сорвал с его шеи золотой жгут.

– Сыпасыба, дараг… ой!!!

Автоматной очередью, выпущенной Шницелем, грузина перерезало пополам, но тут ворвавшиеся следом соплеменники принялись разряжать свои разнокалиберные стволы, да так лихо, что тело Шницеля долго трясло и подбрасывало на месте, прежде чем оно получило возможность упасть. Даже после этого пули продолжали дырявить труп, и он вздрагивал, словно в него вколачивали невидимые гвозди.

Бах! Трах! Гах-х!

– Сдаюсь! – заверещал Писк, показывая вооруженной гурьбе кавказцев свои растопыренные пятерни. В этот момент он позабыл все известные ему слова, кроме одного-единственного, которое хотелось повторять снова и снова: – Сдаю-усь!.. Сдаю-у-у-усь!..

– Ох и голосок, – подивились грузины. – Ладно, ложись на пол и спускай штаны до колен.

Вскоре нашли Ильича, забившегося под топчан в бильярдной. Он заволок туда два автомата и три противопехотные гранаты, но пустить их в ход так и не сумел, потому что скрюченные пальцы отказались ему повиноваться.

Раньше, когда парализованные ужасом жертвы упорно отказывались передвигаться самостоятельно, Ильич им не верил, страшно злился и пинал их ногами. Теперь он испытал последствия шока на собственной шкуре и тупо удивлялся тому, что не чувствует боли, пока его волокут за ноги сначала по полу, а потом по лестнице. Его голова подпрыгивала на ступенях, как мячик, – скок-скок-скок, – но онемевший затылок не ощущал этих ударов.

Что-то плохое ожидало Ильича впереди, что-то пострашнее смерти, и он уже жалел, что не стал отстреливаться, хотя жалеть о чем-либо было поздно.

– Эх, не крещеный я, обидно, – сказал он, когда его и Писка запихнули в багажник и повезли неведомо куда.

– Зачем с нас штаны сняли, а? – волновался товарищ, делая безуспешные попытки улечься поудобнее. – Драть будут, что ли?

– Если бы. В спущенных штанах не шибко побегаешь, вот какая штука. Допросят и пощелкают на хрен. Будем валяться на свалке с голыми жопами. Ты в бога веруешь?

– Для чего же нас щелкать? Что мы им сделали?

Ильич невесело засмеялся:

– Ты прям как тот украинский хлопец из анекдота: «Пийду-ка я, батько, у лис, москаликов постреляю». – «А як що воны – тэбэ?» – «А мэни за що?»

Писку немедленно захотелось задушить хихикающего Ильича, хотя со связанными руками об этом нечего было мечтать.

В тесном багажнике не очень-то потрепыхаешься. Не перенесешься в прошлое, когда еще только мечталось стать бандитом и все виделось в розовом свете: кабаки, сауны, крутящиеся на пальцах стволы, дорогие тачки. Ну, имелся ствол, и что, сильно он помог? И какой понт от иномарки, в которую уже не сядешь? И что толку от золотых гаек на пальцах?

От невозможности что-либо изменить в своей судьбе Писк протяжно завыл во весь голос. Ильич вжался спиной в дальний угол багажника. Ему показалось, что он заперт в темноте с бешеной собакой.

2

Сосо вдавил подошву в щеку пленника и развернул его к себе лицом:

– Ты кто, падаль?

– Писк.

– Тебя мышка родила, да? Или, может быть, все-таки женщина?

– Женщина.

– Зачем же тогда пищишь, как мышка?

Что тут ответишь? Писку оставалось лишь лежать на сыром песочке и покорно ждать, что с ним сотворят дальше. Уже оставили без штанов, уже превратили губы в кашу, зубы – в дробь, уже лишили последних остатков мужества. Все произошло с ним так быстро, так неотвратимо.

А рядом расстилалась водная гладь, где летом всегда шумно, многолюдно. Ходишь по пляжу, подсолнухи поплевывая, и выбираешь телок пофигуристее: «Ты, ты и ты»… – «А можно и я тоже?»… – «Ладно, и ты. Пошли вы все на хрен, га-га-га».

Солнце шпарит, как оглашенное, молодые девахи лифоны поснимали, мужики опасливо воротят морды в сторону. Весело, вольготно. Теперь осень, теперь все по-другому. Ветви деревьев над головой голые, ветер гонит по пляжу обрывки газет, листья, мусор. А вокруг кавказцы, по-вороньи гыркают, зябко ежатся, стволы из руки в руку перекладывают. Кончилось лето. Все кончилось.

– Где Каток? – спросил Сосо, усиливая нажим подошвы. – Скажешь – отпустим.

Писк знал, что грузин врет, и тот понимал, что Писк знает, а все равно почему-то верилось в хорошее. Прямо до слез.

– Не знаю я, – жалобно сказал Писк. – Свалил Каток. Забрал заложниц и свалил.

Кожаный ремешок мешал клятвенно сложить руки на груди, а так хотелось! Только бы поверили, только бы отпустили! Ведь бывают же на свете чудеса, а? Однажды катковцы двух близняшек подушками придушили и пиками потыкали, а одна из них, как потом узнали, все-таки выжила, хоть и рехнулась совсем.

Значит, все-таки есть бог, значит, есть надежда на спасение! Помоги же Писку, рабу своему грешному, господи!.. Спаси и помилуй!

Нет, ничего не слышит боженька, ничего не видит. Неинтересно наблюдать ему, как бандиты друг с дружкой счеты сводят.

Сосо забросил в рот жвачку, лениво подвигал челюстями.

– Говоришь, Светланы Кораблевой знать не знаешь и в глаза никогда не видел?

– Фамилия той бабы, которую мы у себя держали, Громова, – заговорил Писк, стараясь быть максимально убедительным.

Но засохшая кровавая короста залепила ему ноздри, и теперь он отчаянно гундосил, что раздражало Сосо все сильнее и сильнее.

– Все это я уже слышал, – сказал он, ударяя пленника каблуком в подбородок. – И про героического деда Громовой слышал, который вам полтора лимона отвалить пообещал. Скажи мне лучше, как с ним связаться? Телефонный номер назови.

– С ним только Леха Каток напрямую общался! – прокричал издали Колян по кличке Ильич. Тоже без штанов и фактически без лица, но жаждущий выжить ничуть не меньше, чем Писк.

– Его кто-нибудь о чем-нибудь спрашивал? – вспылил Сосо. – Нет? Так пусть заглохнет. Чтобы я его больше не слышал, пидора картавого!.. Гоги!

Распластанный на песке Писк увидел, как от кучки соплеменников отделился кряжистый грузин с небритой физиономией, сел за руль белоснежного джипа и завел двигатель. Автомобиль медленно развернулся, нацеливая выхлопную трубу на Ильича. Он закричал на одной протяжной ноте, перевернулся на живот и вдруг пополз, неистово извиваясь всем телом.

Далеко удрать со связанными руками и ногами Ильичу не удалось – тугой задний скат джипа легко настиг его и наехал на спину. Даже зажмурившись, Писк по-прежнему видел все то сизое, лоснящееся, что вывалилось из раздавленного тела на песок. Ильич уже не вопил, а лишь хрипел и булькал, но его голос еще звенел у Писка в ушах. Даже после того, как, рыкнув несколько раз, джип замер поодаль.

Сосо с сожалением поцокал языком:

– Ай, слишком легкая смерть, слишком быстрая. Ты так просто не отделаешься, жирный.

Писк заплакал. Он не понимал, чего от него добиваются. Почему грузины считают, что этот проклятый Громов работал на их команду? О какой кровной мести они твердили, когда избивали пленников, привезенных на берег? Что за Светлана такая, которую они ищут по всему городу?

Ну вот, все началось сначала. Тысяча и один вопрос. Ни одного ответа. Тупик.

Сосо сплюнул, выпрямился. Брезгливо осведомился, избегая смотреть на рассопливившегося пленника:

– Ну что, отсосешь у всех по очереди или казнить тебя сразу?

Оказалось, что Писк был готов задержаться на этом свете любой ценой. Неважно, как пройдут последние минуты жизни, лишь бы этих минут было побольше…

А хоронили его потом в закрытом гробу. Так было лучше для всех.

Глава 17

Плохие новости

1

В луче фонарика, настроенного на минимальную яркость, двигались тени. Казалось, это колышется сама темнота, густая, вязкая, как застоявшаяся вода.

А вообще-то в подвальных лабиринтах было на удивление сухо. Лишь один раз путникам встретилась лужа – в нее влез Костечкин, когда наткнулся взглядом на немигающие желтые глаза, следящие за ним из мрака. Разумеется, это была кошка, и, разумеется, в потемках померещилось что-то куда более таинственное.

– Черт! – выругался лейтенант, зачерпнув ботинком воду.

Кошачьи глаза погасли, зато на него уставились другие, отливающие холодным стальным блеском. Громов ничего не сказал спутнику, но взглянул на него так, словно клинок к горлу приставил. Больше Костечкин лишних звуков не издавал, промолчал даже после того, как больно ударился локтем об угол.

Каким образом Громов умудряется ориентироваться в этих лабиринтах, оставалось загадкой. Перед выходом из дома он еще раз бегло изучил план бомбоубежища, и только. Но после бесчисленных поворотов, спусков и подъемов лейтенант знал лишь то, где в данный момент находится его собственный зад, да и то без достаточной степени уверенности. А Громов уверенно продвигался вперед, и они ни разу не возвратились туда, откуда пришли. Костечкину, который не был силен в технике, внезапно показалось, что он понял принцип действия самонаводящейся ракеты.

Когда они оказались в анфиладе низких душных помещений, заставленных рядами поблескивающих вешалок, Громов извлек из-за пазухи пистолет и подал знак спутнику сделать то же самое. Ощутив в руке успокаивающую тяжесть «ПСМ», лейтенант приободрился. Теперь сам черт ему был не брат, не говоря уж о всяких котярах, нагло зыркающих на него из темноты. Одно скверно – в животе забурлило. Кишечный тракт вовсе не стремился навстречу опасностям, подстерегавшим путников впереди. Так что Костечкин мужественно шагал за Громовым, а его желудок выражал протест недовольным бурчанием.

Стоп! Повинуясь предостерегающему жесту, лейтенант замер. Громов присел и высветил фонариком найденный предмет. Обычный детский носовой платок. Разумеется, грязный, разумеется, с забавными зверюшками. Таких в стране десятки, если не сотни тысяч. Почему же, подняв этот грязноватый лоскут, Громов почувствовал себя так, словно прикоснулся к Анечке?

«Я все жду и жду, дедушка, а ты все не приходишь и не приходишь. Куда это годится? Это никуда не годится».

Ну вот, приехали, называется. Темнота, безмолвие плюс нервы на взводе – и слуховая галлюцинация готова, наслаждайтесь в свое удовольствие!

Выпрямившись, Громов двинулся дальше. Он и сам не мог объяснить, почему подобранный платок перекочевал в карман его куртки, но это было так.

«Меня здесь давно нет, дедушка. Поздно ты пришел, нужно было раньше».

«Даже если это, не дай бог, так, то кто-нибудь здесь все равно остался, верно, Анечка? Кто-нибудь из тех, кто держал тебя в этом подвале. Существа, называющие себя людьми. Особи, мнящие себя мужчинами. Раненых среди них больше не будет, обещаю».

Шаги Громова сделались плавными и совершенно бесшумными, как у крадущегося зверя. Попытавшийся подражать ему Костечкин ощутил себя ужасно громоздким и неуклюжим. Он шел, а его спутник плыл, парил, скользил подобно собственной тени. И последняя металлическая дверь, ржавая почти насквозь, поддалась его нажиму без малейшего скрипа. И осколки стекла не захрустели под его ногами, как это получилось у лейтенанта, когда он переступил очередной порог.

– Ш-ш…

Последовал новый сигнал замереть на месте. Громов посветил на пол, поднял кусочек стекла, напоминающий миниатюрный ятаган, и показал его спутнику. Похоже, это был осколок лампы.

«Ну и что?» – пожал плечами Костечкин.

В ответ луч фонаря указал на потолок, где чернел огрызок электрического патрона. И две характерные выбоины совсем рядом. Лампочку погасили выстрелами. Явно не проделки завхоза или пожарного инспектора. Если бы они тушили за собой свет подобным образом, в городе давно бы ни одной целой лампочки не осталось.

«Понял, – кивнул лейтенант. И спросил одними глазами: – Мы уже близко?»

Громов молча подтвердил: «Да». Красноречиво пошевелил большим пальцем правой руки: «Не забудь снять пистолет с предохранителя».

«Уже снял», – заверил его Костечкин.

«Тогда вперед».

Следующая остановка была последней. Притаившись под лестничным пролетом, куда спутников вывел узкий лаз, они сидели рядышком на корточках и прислушивались к голосам, уверенно звучащим наверху.

Один из них был знаком обоим – глухой, утробный, то и дело срывающийся на приблатненные интонации. Его слышал по телефону Громов в понедельник вечером, когда позвонил в РУБОП, чтобы разжиться информацией про Леху Катка и его группировку. По этому же голосу Костечкин моментально опознал своего непосредственного начальника подполковника Ивасюка.

Бывшего начальника, мысленно поправился лейтенант. Потому что командир у него был теперь только один, хотя присяги он ему не давал и никаких обязательств кровью не подписывал.

Так уж устроен мир, что нами всегда руководят, нас направляют, нас поправляют. Супруги, сослуживцы, соседи, родители, даже собственные дети. Их тьма-тьмущая, указчиков. Так не лучше ли подчиняться только одному человеку – тому, которого ты уважаешь?

Впрочем, Костечкин, прислушиваясь к голосу Ивасюка и его собеседников, думал вовсе не об этом. Он пытался изобрести какие-то правильные слова, которыми можно будет хоть как-то поддержать старшего товарища, когда они выберутся из этого проклятого подвала.

Такие слова на ум не шли, но были явно необходимы. Потому что Громова не ожидало здесь ничего, кроме нового разочарования.

А сколько поражений способен выдержать человек, прежде чем все-таки переломит судьбу? И каким запасом прочности он должен обладать, чтобы судьба его самого не сломала, как хворостину об колено?

Костечкин не знал. И нужных слов находить не умел. Но его палец лежал на спусковом крючке, и, если бы потребовалось нажать на него ради Громова и его дочери, он сделал бы это, не задумываясь.

2

Восемьдесят восемь килограммов замначальника оперативного отдела Ивасюка сместились в сторону, чтобы дать прошмыгнуть мимо старшему следователю прокуратуры и его гражданской жене, оформленной фотографом лаборатории судебно-медицинской экспертизы при региональном управлении.

Ноги у нее, возможно, коротковаты, и обилие волос на них вовсе ни к чему, зато между ними все в полном ажуре, как имел удовольствие убедиться Ивасюк на День милиции в прошлом году. Мышиная попка не намного просторней. Хорошая девушка, способная, старательная. С такой одно удовольствие работать.

«Наша Каменская», – ласково говорил Ивасюк, представляя сотрудницу соратникам или просто друзьям-товарищам. Несмотря на то что, произнося эту фамилию, он упорно делал ударение на первом слоге, все сразу понимали, о чем идет речь, и начинали шумно вспоминать молодость. Заканчивались подобные посиделки всегда одинаково: наутро головы у участников раскалывались, а воспоминания о том, кто и как именно имел «Каменскую», были весьма расплывчатыми.

Да, молодость не вернешь, сколько водки в себя ни вливай. Годы дают себя знать все сильнее и сильнее. На склоне лет ты действительно как на склоне: летишь под откос, и каждое похмелье – маленькая трагедия, описать которую смог бы разве что классик русской литературы.

Ох-хо-хох…

Подполковник Ивасюк горестно вздохнул.

По случаю всеобщего сбора он нацепил на нос очки с мощными линзами, сквозь которые ни хрена толком не видел. Ивасюк полагал, что поблескивающие стекла маскируют его воспаленные с перепоя глаза. На самом деле, увеличенные диоптрией, они только привлекали к себе повышенное внимание коллег. Явно больные глаза походили на двух розовых рыбок, плавающих в миниатюрных аквариумах с мутноватой водой. Когда взгляд Ивасюка застывал, рыбки выглядели совершенно дохлыми.

Именно так обстояло дело, когда он уставился на последний из четырех обнаруженных трупов. Это тоже оказался не Леха Каток. Очень плохо.

Поскольку «катковцы» разгромлены, то и их лидеру осталось недолго боговать на свободе. Хорошо, если свои же братки прикончат. И совсем никуда не годится, если парня возьмет милиция. Негласные отношения, связывавшие Ивасюка и Леху, носили слишком деликатный характер, чтобы становиться достоянием общественности. Это тебе не с бодуна перед начальством трезвого изображать. Это серьезней, намного серьезней. Попрут из органов, пенсию какую-нибудь совершенно смехотворную назначат, как тогда жить? Тоска.

– Где главарь этих подонков, вот в чем вопрос, – мрачно сказал Ивасюк почтительно переминающимся с ноги на ногу операм. – В понедельник позвонил неизвестный, пообещал слить информацию на Катка. К нему был направлен лейтенант Костечкин. Этот тоже исчез. Что за хренотень такая, я вас спрашиваю? И почему снято наружное наблюдение за этим бандитским логовом?

– Вы же сами распоря…

– Молчать! – оборвал говорливого подчиненного Ивасюк, сделавшись не просто багровым, а бурым. – Лучше Костечкина мне разыщите. Вдруг он что-нибудь знает по поводу этой разборки? – Подполковничья рука предложила собеседникам полюбоваться кровавыми разводами на стенах.

Они полюбовались. Прониклись. Стали докладывать наперебой:

– Посещали общежитие… Андрей там с понедельника не появлялся… Вещи на месте… Самого не видать… Никто не знает, где его носит…

– По кабакам, где же еще, – уверенно сказал Ивасюк. – Водку жрет, по бабам шляется.

Именно этим занимался накануне сам подполковник, а потому его версия прозвучала весьма убедительно.

– Может, нам рейд ночной устроить? – оживились опера. – Обойдем основные точки, присмотримся. Кстати, и на Леху Катка есть шанс наткнуться…

– С пьяных глаз, – проворчал Ивасюк, поправляя свои маскировочные очки. – Операцию в общем и целом одобряю, но казенных денег на ее проведение не дам.

– Как же так? – старлей с капитаном погрустнели.

– Нету денег! – отрезал Ивасюк. – Фонды управлению постоянно урезают, сами знаете. Короче, финансы поют романсы.

Накануне он пропил что-то около трех тысяч, просадил в два раза больше за карточным столом да еще приволок любовнице целую охапку израильских роз без запаха. Воспоминания не радовали. Глупые вопросы подчиненных бередили душу.

Они этого не понимали. Надеялись выцыганить хотя бы сотню-другую:

– Товарищ подполковник, а…

– Все! Я сказал!

Бессмертный образ Жеглова не давал Ивасюку покоя точно так же, как и всем его милицейским коллегам. Будь Жеглов в три раза толще и рыхлее, носи он воротник второго подбородка и провисшие в промежности штаны, подполковник сумел бы добиться гораздо более полного сходства с этим мужественным персонажем. А так приходилось ограничиваться характерным жестом. Указательный палец описывает в воздухе мертвую петлю и ставит точку под произнесенным: «Я сказал». Вот так. Сказано, что денег нет, значит, их нет и не будет.

Разговор с подчиненными должен быть коротким и бескомпромиссным.

– А теперь докладывайте по поводу осмотра места происшествия, – сурово скомандовал Ивасюк, сверившись со своими часами.

До управления десять минут езды, три минуты хода до кабинета. Ну, сейф открыть, где бутылка водки припрятана, это уж совсем не проблема.

– Только сопли мне здесь жевать не надо, – предупредил он открывшего рот капитана. – Четкость, ясность, оперативность, вот наш девиз!

3

– Что с ним? – спросила Светлана шепотом, когда Громов, не сказав ни слова, направился прямиком в кухню.

Трах-тарарах. Что-то грюкнуло, что-то стукнуло. Потом все стихло. Из-под закрытой двери потянуло уличной прохладой и табачным дымом.

– Курит, – пояснил Костечкин почти благоговейно.

– Это я и без тебя догадалась. Как он? Вы что, зря съездили?

Лейтенант обескураженно покачал головой:

– Ага. Опять непруха… Что такое «не везет» и как с ним бороться… Эх!..

– Ты для этого при Громове находишься? – осведомилась Светлана. Тюрбан из банного полотенца на ее голове угрожающе накренился.

– Для чего – «для этого»?

– Чтобы вздыхать? Руками разводить?

– А что я могу?

– Что, совсем ничего не можешь? – Светлана сорвала полотенце и помотала головой так энергично, что кончики волос дважды стеганули ее по щекам.

– Ой, только не надо меня доставать! – занервничал Костечкин. – Без тебя тошно.

– Но в бомбоубежище вы проникли?

– Проникли. А Ленки с дочкой там не оказалось. Только четыре бандитских трупа. У них уже ничего не выведаешь.

– Это Громов… их? – осторожно спросила Светлана.

Ей не доводилось видеть, как Громов обращается с пистолетом, но она почему-то была убеждена, что это получается у него ничуть не хуже, чем управлять автомобилем и женщинами. Даже лучше. Некоторых мужчин легче представить себе без штанов, чем без оружия. Громов принадлежал к их числу. Светлана совсем не удивилась бы, если бы услышала, что трупов было не четыре, а в два раза больше.

– Их еще до нас пощелкали, – неохотно признался лейтенант. – Наверху оперативно-следственная бригада работала, так мы их разговоры подслушали. Стреляли в основном самодельной картечью – шляпками от гвоздей. Свидетели показывают: в офис ворвались лица кавказской национальности. Четверых бандитов они уложили на месте, двоих увезли в багажнике.

– Ленку и Анечку? – испуганно предположила Светлана.

– Нет. Катковских братков. А куда сам Леха запропастился, неведомо. – Костечкин хотел было вздохнуть, но вспомнил язвительное замечание собеседницы и сдержался. – Громов считает, что это Леха заложниц вывез. Тайком. И теперь добраться до него за полтора суток не успеть, а денег, которые мы надеялись у Зинчука стребовать, тоже нет.

– Почему-то мне кажется, что вас опередил Сосо… Ну, тот грузинский хам, о котором я Громову рассказывала. – Светлана слегка порозовела. – Владимира, моего мужа, тоже он умыкнул. Почему бы вам не заняться им вплотную?

– Дохлый номер. Когда мы возвращались из школы, Леха Громову снова перезвонил. Напомнил о сроке, сказал, что Ленка и Анечка у него. – Костечкин неумело нахмурился. – Олег Николаевич во время разговора с ним бодрился, чтобы слабину не показать, а потом…

– Что потом?

– Разогнал свою «семаку» до ста шестидесяти, вывел на разделительную полосу и спрашивает: «Ну что, Андрюша, любишь быструю езду?» Мимо встречные машины: фыр, фыр… В динамиках: «инту зэ файе-оо-оо!» Я ему ору: «Нет, Олег Николаевич, такая езда мне совсем не нравится». Он: «Я так и думал. А потому вылезай, Андрюша, я дальше сам поеду, один». И тормозит у обочины.

– А ты? – спросила Светлана, глаза которой стали круглыми, как у героини какого-нибудь мультфильма.

– А я не вылез, – буркнул Костечкин. – Олег Николаевич пригрозил голову мне отвинтить и за шиворот хватался, а потом извинился и замолчал. Так и молчит до сих пор.

– Ему бы водки, – предположила Светлана.

– Скажи еще: бабу!

– Бабу даже лучше.

– Ха-ха-ха, – отчетливо произнес Костечкин. Этим он давал понять, что его смешит самоуверенность глупой девушки.

Светлана лишь фыркнула по-кошачьи и вышла из комнаты. На ней не было ничего, кроме старенького халата с чужого плеча, скорее всего Ленкиного. Грубоватая ткань поглаживала затвердевшие соски, снизу тянуло холодком. Странное это было чувство: ощущать себя одновременно похотливой самкой и… заботливой дочерью, может быть, даже немного матерью. Такое приятное и такое тревожное состояние. Раньше Светлана никогда ничего подобного не испытывала.

Громов сидел за столом и пил, но не водку, а кофе. Напиток был черным, как смоль, и таким же вязким на вид. Стоило Светлане заметить это безобразие, и у нее во рту скопилась горькая слюна.

– Зачем вы… так? – сказала она и осторожно забрала у Громова чашку.

Его пальцы не оказали никакого сопротивления, послушно разжались, словно их обладатель умер.

– И курить так много совсем не обязательно…

Он заметил ее только после того, как она затушила его сигарету в пепельнице. Вернее, повернулся к ней лицом. Его глаза казались совершенно незрячими. Взгляд Громова был обращен куда-то внутрь его самого, а не на окружающий мир.

– Миленький… – Светлана погладила его по щеке.

Было такое ощущение, точно прикасаешься к каменному изваянию. Когда Громов неожиданно схватил девушку за запястье, она невольно вскрикнула, решив, что сейчас ей сломают руку. Но он лишь коротко прижал ее ладонь к своему лбу, а потом отстранил и снова сделался прежним. Почти. Потому что прежде у Громова не наблюдалось привычки машинально проводить рукой по лицу, будто бы убирая оттуда невидимую паутину.

– Чего тебе? – глухо спросил он. – Пожалеть меня пришла? В этом нет никакой необходимости.

– Разве плохо, когда жалеют?

– А разве от этого кому-нибудь становится лучше?

– Да, – убежденно ответила Светлана. – Ты как бы раздаешь свое отчаяние другим людям.

Громов заглянул в пачку «Кэмела» и, не обнаружив там сигарет, смял ее в кулаке.

– Я не собираюсь раздавать себя по частицам, – сказал он. – Как говорится, все свое ношу с собой.

– А разве мне не полагается хотя бы маленькой частички? – мягко спросила Светлана и вдруг задохнулась.

Взгляд, брошенный на нее, был тверд и холоден. Как крепко слепленный снежок, брошенный в лицо. Не полагается – ответили ей глаза Громова.

Вслух были произнесены совсем другие слова, но Светлана их не запомнила. Она прислушивалась к себе. Оказывается, для того, чтобы тебя тянуло к другому человеку, вовсе не обязательно взаимное влечение. Одновременное отталкивание и притяжение – вот что такое отношения между мужчиной и женщиной. Тот, чье поле слабее, и попадает под чужое влияние.

Чтобы сохранить независимость, Светлане полагалось немедленно встать и выйти вон, демонстрируя полное равнодушие к происходящему. Ха! Очень ей нужно изображать собачку, виляющую хвостом перед человеком, который даже на ласковую улыбку никак не может расщедриться! Нет уж, дудки!

Так гневно подумала Светлана Кораблева. И… осталась.

4

Вечером смотрели телевизор.

Костечкин между делом протирал детали разобранного пистолета, разложенные на газете. Этим он давал понять Громову, что на попятный идти не собирается, готов сражаться до конца, было бы с кем.

Светлана сидела на диване в такой позе, что полы халата скорее открывали ее ноги, чем прикрывали. Она тоже не собиралась идти на попятный и тоже давала это понять, только в своей манере.

Громов, казалось, забыл о существовании обоих. Не верилось также, что он видит происходящее на экране. Скорее всего, ему просто требовалось какое-то мельтешение перед глазами, чтобы не так остро ощущать свою вынужденную бездеятельность.

Заканчивался фильм из жизни двух героических американских летчиков. Сначала они влюбились в одну и ту же девушку, а потом япошки разбомбили Перл-Харбор, и они здорово расстроились. Но все закончилось хорошо – возмущенный вероломством япошек, американский президент отправил летчиков выполнять акцию возмездия. Последовавшие за этим ядерные взрывы в Хиросиме и Нагасаки не показали, а зря. Там ведь погибло около четверти миллиона человек – примерно по пятьдесят косоглазых за каждого погибшего американца. Разгромный счет.

Костечкин смотрел-смотрел, а потом сделал неожиданный вывод:

– Паскудный народец. Без подлянок никак не могут.

– Японцы? – спросила Светлана.

– При чем здесь японцы? Они ведь не с мирными жителями воевали.

Режиссер фильма, наверное, здорово бы расстроился, услышав этот приговор. Он ведь совсем другое имел в виду: торжество американского духа, величие нации и прочую лабуду, в которую почему-то упорно верят янки, никогда и не воевавшие толком.

– Тебе надо политическим комментатором работать, – язвительно заметила Светлана, косясь на Громова: слушает ли? – Лично я уважаю тех, кто способен за себя постоять.

Тот на это никак не прореагировал. Молча смотрел на экран, где рекламировали то ли чипсы, то ли чудо-йогурты, без которых пищеварение нынче никак не наладишь.

– Это американцы способны за себя постоять? – возмутился лейтенант и тоже покосился на Громова. – Да они без своих ракет и самолетов никто! Правильно я говорю, Олег Николаевич?

– Жвачка, – сказал Громов.

– Это не жвачка, а дезодорант, – возразила Светлана, сверившись с изображением на телеэкране.

– Я кино имею в виду, – буркнул Громов. – Насколько я понял, тут кто-то поинтересовался моим мнением.

Кто-то обиженно шмыгнул носом. У него, между прочим, имелись имя и фамилия. Он звучно загнал обойму в пистолет, сунул его за пояс и заявил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Пойду-ка я лучше пива куплю.

– А еще лучше – сигарет, – сказал Громов, продолжая смотреть в телевизор, где началась программа местных новостей.

– Одно другому не помеха, – упорствовал Костечкин.

Возражений не последовало, но было и так ясно, что никакого пива он покупать не станет. Хотя входная дверь за ним захлопнулась достаточно громко.

Выждав минуту-другую, Светлана незаметно стиснула кулаки так, что ногти впились в ее ладони, и решительно заговорила:

– Можете мне ничего не отвечать. Можете по-прежнему делать вид, что я не существую. Но выслушать меня вам все-таки придется.

– М-м? – Громов приподнял брови, но заинтересованности на его лице от этого не прибавилось.

– Да-да, придется, – заторопилась Светлана, боясь не столько того, что ее прервут, сколько того, что ее решимость может иссякнуть в любой момент. – Почему вы обращаетесь со мной так, словно я вам набиваюсь в жены? У меня ведь есть законный муж, и я…

– Вдова, – коротко сказал Громов.

– Что? – опешила Светлана.

– С сегодняшнего дня ты вдова, девочка. Смотри на экран.

– О, гос-с-с…

«…поди знай, кто следующим падет жертвой в этой криминальной войне за передел собственности, – бойко тараторила ведущая, которую снимали на фоне красиво золотящихся берез. – Все мы помним зверское убийство видного предпринимателя Руднева, произошедшее не далее как в сентябре, и вот новый аналогичный случай, всколыхнувший общественное мнение в нашем регионе…»

В кадр попал берег, на котором лежало тело, прикрытое брезентом. Окружавшие труп люди старались не смотреть в объектив, но один милиционер не удержался, осторожно помахал рукой, передавая немой привет родным и близким. Благо повод имелся.

«…одна из основных версий, отрабатываемых следствием, – заказное убийство, – продолжала ведущая с плохо скрываемым возбуждением. – Владимир Михайлович Зинчук был известен в Курганске и за его пределами как крупный независимый бизнесмен, не желавший иметь ничего общего с теневой экономикой…»

Дальше у Светланы начались провалы. Она слышала репортаж урывками, как будто то выныривала на поверхность, то вновь погружалась в пучину горестного изумления.

«…обнаружил житель района, выгуливавший собаку. Сотрудники милиции, прибывшие на место преступления…»

«…поиски возможных свидетелей…»

«…дело взято под контроль областной прокуратурой…»

«…поражает своим цинизмом и дерзостью. Судя по всему, Зинчук был убит среди бела дня, и это наводит на размышления о том…»

«…на шее трупа обнаружена странуль… странгель… стран-гу-ля-ци-он-на-я борозда, – с натугой выговорила ведущая, – свидетельствующая о…» – Тут ее окончательно перемкнуло, да так, что вместо нее пришлось опять показывать берег с закадровым голосом, явно наложенным при монтаже.

Но Светлана ничего этого уже не видела. Она сидела, опустив голову, и разглядывала отметины, оставленные ногтями на коже ее ладоней. Слишком сильно стиснула кулаки. Такая неожиданная новость.

– Что же мне теперь делать? – прошелестел ее голос.

– Поплачь, – предложил Громов, выключив телевизор. – Хочешь побыть одна? Я могу выйти.

– Вы не понимаете! – сказала Светлана с отчаянием. – Володю убил этот грузин, Сосо Медашвили. Теперь он возьмется за меня по-настоящему.

– Полагаешь, он питает какое-то патологическое пристрастие к вдовам в трауре? – Шутка получилась неудачная. Громов нахмурился.

Светлана укоризненно покачала головой:

– Я ведь законная наследница Володи, может быть, даже единственная. И теперь Сосо будет считаться моим компаньоном!

В последней фразе прозвучал неподдельный ужас.

– Ну, насчет Сосо у нас с тобой имеется кое-какая договоренность, – напомнил Громов. – Об этом можешь не беспокоиться.

– Правда? – Светлана недоверчиво вскинула на него глаза.

– Правда.

– И даже если у вас ничего не получится с… – Недосказанное тяжело повисло в воздухе.

– Тем более, – жестко отрезал Громов. – Но сегодня обстоятельства изменились, так что я вправе выдвинуть встречное условие.

– Конечно! – воскликнула Светлана. – Как только завещание вступит в силу и я получу возможность распоряжаться Володиными деньгами, я…

– Условие будет такое, – продолжал Громов, не дослушав. – И этой ночью, и следующей ты остаешься спать там, где я тебя уложу.

– Что ж, ладно. – Светлана потупилась. – А можно я вас еще кое о чем попрошу?

– Ну, проси.

– А вы выполните мою просьбу?

– Посмотрим, – проворчал Громов.

– Нет, вы пообещайте!

– Ты прямо как дитя малое, честное слово.

– А я не такая уж и взрослая, между прочим.

Глаза Светланы лихорадочно блестели, под ними легли тени, которых не должно быть у молоденьких девушек. Отказывать ей было неловко. Как-никак она только что узнала о гибели своего мужа.

Громов пожал плечами:

– Уговорила. Обещаю.

– Уложите меня спать рядом с собой!

Оставалось лишь раздосадованно крякнуть и отправиться в кухню, где осталась недокуренная сигарета.

Иногда Громову казалось, что женщины – это инопланетяне, постичь которых невозможно, сколько с ними ни общайся. Говорят, бог создал Еву из ребра Адама. Если так, то у кого было позаимствовано все остальное?

5

Громов проснулся ровно в пять часов утра, как и приказал себе мысленно, когда сомкнул глаза.

До срока, назначенного Лехой Катком, осталось двадцать четыре часа. Сегодня он позвонит, и они условятся о встрече.

Громов не знал, что Лехино воинство уничтожено, а потому мало верил в успех своей затеи. По предварительным прикидкам, ему предстояло захватить того, кто будет послан за деньгами, и выведать местонахождение заложниц. Сомнительное мероприятие, учитывая, что нынче мобильная связь такой же обязательный атрибут любой преступной группировки, как и оружие. Наверняка Леха предусмотрит вероятность захвата гонца и придумает какой-нибудь условный сигнал. Или просто установит наблюдение за местом встречи. Даже если на это у него не хватит ума, то все равно штурм, который будет вынужден предпринять Громов, может сорваться по одной простой, но очень важной причине.

Ему покажут Анечку, к виску которой будет приставлен пистолетный ствол. Он бросит оружие, потому что другого выхода у него не будет. А дальше загадывать и вовсе не хотелось. Вместо этого лучше тщательно выбриться и надеть все чистое. Плохо, когда тебя застигают врасплох враги, но еще хуже, если это делает смерть.

Громов взглянул на спящую Светлану. Он дал ей слово расправиться с ее злым демоном кавказской национальности, а сам не знал, сможет ли сдержать свое обещание. Что ж, слово было дано на этом свете. Как обстоят дела с обязательствами в мире ином, Громову пока не было известно, и ломать голову над этой проблемой было рановато. Есть дела поважнее.

Интенсивная разминка до седьмого пота. Контрастный душ. Сигарета и кофе. Кофе и сигарета. Еще раз отравиться кофеинчиком, что ли? Можно. Тогда и никотинчик не повредит…

Проснувшийся Костечкин трет глаза и бормочет что-то насчет плотного завтрака. Надо ему ответить, иначе парень вконец разобидится. Вот так, а теперь адресуй ему улыбочку, Громов. Тебя не убудет, а Костечкину будет приятно. Что он там толкует про картошку? Вареная или жареная – какая, хрен, разница?

– Лучше пожарь, Андрюша, – слышит Громов свой голос. – Такими знаешь крупными ломтиками…

Ну вот, Костечкин нашел себе занятие, и теперь хотя бы ближайшие полчаса не будет докучать своей болтовней. А потом что? Когда же зазвонит этот проклятый телефон, его изобретательную Александера Грейама Белла мать в три погибели наискось!..

Эх, жаль, что оставшееся до переговоров время нельзя вычесть из жизни. За каждый отминусованный час – хоть год жизни, не жалко. И двух не жалко, но тогда можно не успеть – сколько тех лет впереди отмерено?.. Лет ли? Может, часов?..

Хорошо еще, что Светлана дрыхнет, не окружает заботой и лаской. С ума можно сойти от ее заботы и ласки. Такое впечатление, что в тебя втюрилась кукла Барби, и она, эта чертова кукла, требует ответных чувств. Ходит вокруг да около походкой манекенщицы, балаболит как заведенная. И манера подмахивать у нее механическая. Какая-то полипропиленовая любовь. Или даже политетрафтор-этиленовая, хрен разберешь…

Ну вот, проснулась, глазами хлопает. Ей тоже необходимо подарить улыбку – она, видите ли, млеет от счастья. На, на улыбку, получи! Мало? Будет тебе еще одна, когда наконец оденешься и кудельки свои в порядок приведешь. Давай, золотце, хватит нежиться. Топай в ванную, дай Громову побыть одному. Громов видеть вас сегодня не может, у Громова в душе сплошная болячка, как будто ядром навылет прострелили. А на месте сердца черная дыра, заполнить которую нечем.

Чтобы опять стать прежним, чтобы боль отпустила, чтобы челюсти разомкнулись, лишь одно нужно Громову…

Вот он сидит на диване и хмурится, делая вид, что страшно увлечен чтением газетной статьи. Про визит господина Путина к господину Шредеру или наоборот – про визит господина Шредера к господину Путину, от этого никому ни холодно, ни жарко, это не важно. А важно, чтобы по одну сторону от него Анечка сидела, по другую – Ленка. Внучка тараторит без умолку, пальцы, которыми она требовательно теребит Громова за рукав, непременно липкие. Дочь колдует с пузырьком бесцветного лака над дырявыми колготками, но скоро сердито отшвырнет их в сторону и скажет…

– Телефон!

Что?

Громова подбросило на ноги. Выхватив протянутую трубку из руки Светланы, он поднес ее к уху и бросил:

– Говорите, я слушаю.

– Папа!..

Голос дочери.

У Громова, который даже в свои сорок пять был способен приседать без устали с семидесятикилограммовой штангой на плечах, подкосились ноги.

– Ленок?! Леночка?! Ты где?

Так ласково он не называл дочь, даже когда она была совсем маленькой.

Глава 18

Опасный безопасный секс

1

После того как Леха убил владельца зеленого «Опеля», Ленка поняла, что ей и дочери уготована та же участь. Хищник увел добычу из-под носа стаи таких же хищников, вот и все. Не для того, чтобы отпустить своих жертв на волю, конечно же, нет.

Этот парень задумал прикончить всех: Анечку, Ленку, ее отца, ее мужа, если тот отважится оторвать свой внушительный зад от насиженного дивана перед телевизором… Нет, Алан как раз уцелеет, потому что он не станет совать голову в петлю, он переждет. За Ленкой и Анечкой явится отец, независимо от того, удастся ему стребовать с Зинчука полтора миллиона или нет. И тут Лехе, конечно же, пригодятся заложницы. Спекулируя на родственных чувствах, он поставит отца в безвыходное положение, а потом избавится от всех троих. Может быть, заодно и Андрюшу Костечкина пристрелит, потому что парнишка явно относится к редкой нынче породе людей, которые не бросают друзей в беде.

Итак, четыре человеческие жизни за полтора миллиона долларов. Жутковатая арифметика. Особенно когда на чаше весов находится твоя собственная жизнь плюс жизни твоих близких. Самых близких. И все они должны умереть ради того, чтобы молодой бандит как следует побалдел в дорогих отелях с дешевыми шлюхами? Чтобы он мог набивать себе брюхо устрицами, заливать глаза коллекционными винами и непринужденно мочиться в прибрежные воды знаменитых заморских курортов? Потрясать растопыренными пальцами перед такими же отморозками, как он сам, доказывая свою непревзойденную крутость?

– Сейчас в Испании хорошо, – мечтательно сказал Леха, осторожно ведя машину по дороге, волнистой, как стиральная доска. Он не обладал даром телепатии. Он просто мечтал хорошенько отдохнуть после трудов праведных, вот и все. Человеку не терпится расслабиться, это же так естественно.

– Ты был в Испании? – спросила Ленка.

– Ага. Один раз. Советую вам тоже съездить. – Леха счастливо заулыбался. – Тебе и твоей пацанке понравится. Пойла и фруктов навалом, тепло, туристки без лифонов разгуливают. Рай.

«Твое место в пекле, – подумала Ленка. – На самой горячей сковородке. И побольше оливкового масла, для полноты ощущений. Можно как раз испанского».

– В Анталии тоже неплохо, – продолжал разглагольствовать Леха. – Но там съемные телки, в основном свои, русские. Хотя тебе, наверное, это фиолетово.

– Мне что Испания, что Турция, – пасмурно призналась Ленка. – Думаю, после этой истории у нас не скоро появятся деньги на путевки. Даже в какой-нибудь занюханный Крым.

Леху переполняли совсем другие чувства, и он был не прочь поделиться с пленницами своим оптимистическим настроением.

– А я вам дам тысяч пять, – немножечко пофантазировал он. – На развод… Плодитесь и размножайтесь, ха-ха-ха!.. Без таких овец, как вы, жить было бы неинтересно. Правильно я говорю, Анюта, нахмурена-надута?

– Я не Анюта, я Аня.

– Аня, Анечка, не плачь, не утонет в речке мяч, – нашелся Леха. – А вообще, скажу я тебе, главное, самому на плаву удержаться. Шут с ним, с мячом. Верно я говорю, стюардесса по имени Анна?

Анечка промолчала. Она сидела на коленях у бандита, уставившись в одну точку. Со стороны посмотреть – настоящая идиллия. Добрый дяденька катает маленькую девочку, собираясь позволить ей порулить немного. Но тот, кто увидел бы выражение лица девочки, моментально изменил бы свое мнение. В ее глазах застыли ужас и отчаяние. Она не видела, как хозяина машины настигла пуля, но понимала, что тот, кого она называла дядей Лешей, не по консервным банкам стрелял в карьере. Он убивал людей с такой легкостью, как будто это происходило в кино. И Анечке вовсе не хотелось быть героиней такого фильма для взрослых. Слишком страшно.

Уловив ее настроение, Леха перестал ухмыляться. В конце концов, он захватил заложниц не для того, чтобы шутки с ними шутить и разговоры разговаривать. У них было иное предназначение. Овцы, они и есть овцы. Сначала их стригут, потом убивают. Иногда это происходит в обратной последовательности, но суть от этого не меняется. Чтобы и волки сыты, и овцы целы, так не бывает. Утопия. А реальные пацаны должны смотреть на жизнь реально. Овцы существуют для того, чтобы целы и сыты были волки. Конкретно.

– Выходим, – скомандовал Леха. – Это наш пятизвездочный отель. Нравится?

Ленка задрала голову и застыла, подавленная масштабами недостроенного цеха. Из-за того, что вся эта бетонная громадина была возведена напрасно, она выглядела особенно грандиозно, как какая-то пирамида Хеопса. Столько затрат, трудов и стройматериалов впустую! Это не укладывалось в голове.

Серый фасад строения зиял черными провалами, которые вряд ли когда-нибудь будут застеклены. Плоская крыша возвышалась далеко вверху, а под ногами путников бугрились горы вывороченной земли и груды мусора. Как только они проникли под бетонные своды цеха, их голоса начали отдаваться жутковатым эхом.

– Смелее, – подбадривал Леха спотыкающихся пленниц, которых галантно пропустил вперед, чтобы держать их на мушке. – Кроме нас, здесь никого нет, даже привидений.

Привидений…дений…ний…

Насмешливое эхо предупреждало: привидения вскорости могут появиться. Стоит лишь кому-нибудь тут помереть – и порядок.

Колонны, перекрытия и балки казались ненадежной опорой для всей этой грандиозной махины, нависшей над головой. Под ноги подворачивались измочаленные доски с кривыми жалами гвоздей, треснувшие шлакоблоки, арматурные прутья, завитые неведомой силой в ржавые спирали, окаменевшие брезентовые рукавицы. Леха поддал ногой сплющенное ведро, и, ударившись об колонну, оно издало неприятный звук, похожий на приглушенный смешок великана.

Добро пожаловать, гости дорогие.

Конечно же, никаких великанов здесь не было и быть не могло. Кому хочется прозябать в этой дыре, где лишь ветер тоскливо трубит в пустые бутылки да шуршат обрывки полиэтиленовых полотнищ, полупогребенных под землей. Все вокруг было неживым, холодным. Лестница, к которой привел пленниц Леха, вела наверх, а ощущение было такое, будто спускаешься по ней в глубокий сырой склеп, откуда уже не будет выхода.

– Тут контору собирались разместить, – пояснял Леха на ходу. – Нагородили комнатушек, кое-где даже линолеум настелили. Лафа. И что характерно, крыс нет, нечего им здесь делать, крысам.

Поднимаясь все выше среди шершавых стылых стен, Ленка и Анечка добрались до предпоследнего пролета. Здесь ступени обрывались. На самый верх можно было забраться лишь по ненадежным на вид лесам. Было понятно, почему строители их не разобрали – слишком хлопотно и опасно. Деревянное сооружение стояло на горизонтальной железобетонной плите таким образом, что его опоры находились в нескольких сантиметрах от краев.

– Эта штуковина вся перекошена, – сказала Ленка, опасливо поглядывая на леса. – Упадет ведь.

– Не упадет, – беззаботно откликнулся Леха. – Я раз двадцать наверх лазил. Жрачку притащил, одеяла, «буржуйку» самопальную и все такое. Так что наверху вас ждет полный комфорт, дамы-мадамы.

Пробуя леса на прочность, Ленка взялась за деревянную перекладину и тут же загнала в ладонь занозу.

– Нет, я не смогу, – покачала она головой. – Тем более с Анечкой.

– Хотите остаться здесь? – Лехино лицо сделалось подчеркнуто скучным. Средний сустав указательного пальца, лежащего на спусковом крючке, отличался от всех остальных своей белизной.

– Полезли, мама, – хмуро сказала Анечка. – Чувствуешь, какой здесь ветер? Мы же простудимся.

– Молодец, – кивнул Леха. – Правильно соображаешь, альпинистка моя, скалолазка моя. Ну, покажи пример мамочке.

Проворно, как обезьянка, Анечка принялась карабкаться по боковине лесов, представлявшей собой нечто вроде наспех сбитой лестницы. Тревожно вскрикнув, Ленка последовала за дочерью. Даже в этой ситуации, находясь между небом и землей, до которой, кстати, было падать и падать, она поймала себя на мысли, способной прийти в голову только женщине: «Хорошо, что я в джинсах».

Все было плохо, хуже некуда, а это – хорошо, потому что последовавший за ней бандит не имел возможности видеть то, что ему не полагалось видеть.

– Давай руку, мама, – крикнула Анечка, взобравшаяся на леса раньше всех.

– Я сама…

В дощатом настиле, до которого благополучно добралась Ленка, радостно скалились забитые как попало гвозди. Им не терпелось разорвать в клочья пальто, возвращенное Ленке бандитом, и исполосовать ей живот. Не дождетесь! Осторожно перебирая ногами, Ленка сместилась по поперечной перекладине на левый край, где неведомый плотник потрудился загнать гвозди по самые шляпки. То ли трезвым был в этот момент, то ли, наоборот, благополучно опохмелился.

Так, теперь самое сложное. Ухватившись за шершавые доски обеими руками, Ленка оттолкнулась ногами от перекладины и подтянулась.

«Кра-а-к, – удовлетворенно пропели доски. – Э-эк».

Что-то неуловимо изменилось перед Ленкиными глазами. Она не сразу сообразила, что именно, а когда сообразила, то похолодела от кончиков пальцев рук до последнего ноготка на ногах. Леса кренились влево. Медленно. Неумолимо.

«Надо было взбираться точно посередине», – запоздало подумала Ленка. Она видела перед собой перепачканное личико дочери, которая, не понимая, что происходит, все тянула и тянула ей свою ручонку. Фигура девочки тоже постепенно смещалась на фоне бетонной стены.

– Давай же руку, мама. Не бойся, я тебя удержу, я сильная.

Ленка хотела ей ответить, но язык у нее отнялся. Крен деревянного сооружения не только усиливался, но и ускорялся.

– Мама!

– А… Анечка…

– Замрите там, обе! – заорал снизу невидимый Леха.

Ленка и без того не находила в себе сил пошевелиться. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в доски, а ноги болтались в воздухе. Теперь ей было совершенно наплевать, что там на ней надето. Все, кроме ужасной высоты, потеряло значение. Даже время вдруг перестало существовать. Осталась только сплошная пустота. Она заполняла Ленку и все, что ее окружало.

Потом леса качнулись в обратную сторону, и все встало на свои места. Вначале возвратилось леденящее ощущение миновавшей опасности, потом нахлынули все пережитые разом страхи, и самый первый среди них – страх за Анечку.

Бандит, в который уже раз, снова не позволил своим пленницам погибнуть. Заметив неладное, он по-тарзаньи повис на руках, восстанавливая равновесие лесов. Сквозь щели в досках Ленка видела его покрасневшее от натуги лицо и перекошенный рот. Парень вряд ли когда-нибудь занимался гимнастикой.

– Медленно перейди вправо, – прохрипел Леха. – Залазь наверх по центру… Курица безмозглая, – не удержался он, когда Ленка присоединилась к дочери.

Сопя и приглушенно матерясь, Леха добрался до перекладины, на которой недавно стояла Ленка, и растопырил руки, поудобнее хватаясь за помост.

Удар ногой в лицо, и он полетит вниз. Не хватит одного удара, можно добавить – по беззащитным пальцам. Но Ленка не смогла заставить себя действовать. Леса, на которых находились они втроем, казались ей самой ненадежной в мире конструкцией. Смотреть вниз было все равно что думать о неминуемой смерти. Стоящее на земле корыто, в котором когда-то замешивали раствор, было на вид не больше спичечного коробка, а ведь, проходя мимо него, Ленка подумала, что в таком бегемота искупать можно. Увидит ли она снова это корыто вблизи? Ощутит ли опять твердую почву под ногами?

– Так, теперь дружненько встали, – распорядился Леха. – Смелей.

– Ветер, – пожаловалась Ленка.

– Не сдует.

Неуверенно выпрямившись в полный рост, Ленка увидела, что деревянную платформу, на которой они стояли, отделяет от ближайшего железобетонного перекрытия расщелина шириной не менее полутора метров. Целая пропасть.

– Прыгайте, – велел Леха, вытаскивая из-за пояса пистолет. – Скок-поскок.

До того, как дочь показала ей пример, Ленка была абсолютно убеждена в том, что лучше умрет на этих проклятых лесах, чем перешагнет через головокружительную высоту. Оказалось, сделать это очень просто, когда в твою дочь целятся из пистолета. Переступаешь пропасть, как лужу – раз, и готово. И по перекинутой на следующее перекрытие доске тоже идешь довольно уверенно. Потому что первой опять прошла Анечка. Маленькая, проворная, легкая. Доска под ней даже не прогнулась, а под Ленкой пружинила так, что сердце замирало у нее в груди. Но все обошлось. Не будь вооруженного бандита за спиной, можно было бы сказать, что жизнь прекрасна и удивительна.

Балансируя растопыренными руками на манер канатоходца, Леха перебрался к пленницам и предупредил:

– Другой дороги сюда нет, отсюда – тоже. Так что о побеге даже не мечтайте. Я до утра не усну, дело привычное. Попытаетесь смыться, столкну вниз, и всех делов. – Схватив Ленку за воротник пальто, он заставил ее наклониться. – Смотри туда. До земли лететь секунд семь, я камешки бросал, засекал время. Несколько раз помереть можно, пока об землю хрястнешься.

– И зачем это? – мрачно полюбопытствовала Ленка.

– Как зачем? – удивился Леха. – Интересно же.

– Я спрашиваю, зачем ты затащил нас на эту верхотуру?

– А! Для надежности. Я стрелку твоему папику неподалеку забью, мне тут все ходы и выходы знакомы. Заберу передачку и направлю его сюда. – Лехин взгляд вильнул из стороны в сторону. – Доску после ухода сброшу, так что вам останется лишь сидеть и куковать, дожидаясь своего спасителя. Умеете куковать, леди-миледи?

– Как же мы выберемся отсюда, если мостика не будет? – встревожилась Анечка.

– Вот пусть твой дедушка и позаботится об этом, – сказал Леха, глаза которого по-прежнему оставались блудливыми. – Пусть внучку спасает, вместо того чтобы гоняться за мной по пересеченной местности.

«Врет, – окончательно поняла Ленка. – Он не только доску вниз сбросит, но и меня с дочкой. Или нет, пристрелит на рассвете спящих и оставит на месте. Здесь нас не скоро найдут. Во всяком случае, люди».

Запрокинув голову, она посмотрела на небо, в котором там и сям мельтешили черные точки. Вороны или галки. Говорят, они в первую очередь выклевывают мертвецам глаза…

2

Вечер сменился ночью, а смертельная тоска так и остался смертельной тоской. Избавиться от нее Ленке не удается никакими ухищрениями. Из-за этого тяжесть и холод в груди, как будто там пригрелась змея. Жутко. Тошно. Муторно.

После того как Леха переговорил с Ленкиным отцом, он положил телефонную трубку слева, а пистолет пристроил справа. Так и сидит до сих пор, невозмутимый, как истукан. Вид у него вполне умиротворенный. Посиживает себе на рулоне рубероида молодой парень со светлым пушком на щеках, отдыхает. В руках плоская бутылочка виски, он отхлебывает из нее время от времени, но понемногу, чтобы не опьянеть, а лишь поддерживать легкий бодрящий кайфец, как он выражается.

– Привет, Анюта, я тут как тута, – балагурит он, заметив, что девочка наблюдает за ним из-под вороха одеял.

Она закрывает глаза и моментально засыпает, чтобы его не видеть. Тогда Леха переключает внимание на Ленку:

– Ну что, согреемся, мать? – Он показывает ей издали бутылку, а сам похабно посмеивается. Значит, имеется в виду вовсе не спиртное.

– Давай, – легко соглашается Ленка. Это тоже звучит довольно двусмысленно, потому что в глазах у нее пляшут бесенята.

В действительности это просто отблески пламени, разведенного в железном бочонке, который служит здесь печкой. На растопку идут щепки, черенки лопат, куски застывшего битума. Тепло, и слава богу, думает Ленка. К вечеру Анечка начала чихать, покашливать. Значит, завтра проснется совсем больная…

…А потом прилетят вороны с острыми-преострыми клювами. Когда отметут метели и грянут оттепели, они будут важно расхаживать по черным полям. Никто не узнает, чем они питались минувшей зимой.

– Открой картонный ящик, он у тебя за спиной, – говорит Леха, азартно жуя сигаретный фильтр. – Выбирай, что душе угодно.

На самом деле он не верит в существование души, это просто выражение такое. И Ленка не верит тоже. О бессмертии и реинкарнации хорошо рассуждать у себя дома, когда все плотно поужинали и ждут начала любимого сериала. А когда до смерти четыре шага, то хочется не философствовать, а просто жить.

Где она, душа? Ее кто-нибудь видел? Трогал? Вот полдюжины разнокалиберных бутылок в ящике, каждую можно подержать в руке, повертеть перед глазами. Если бутылку опорожнить до дна, то в ней не останется ничего, кроме пустоты. Откуда же у некоторых людей уверенность в том, что они носят в себе искру божью? Пистолеты они носят, это да, это факт. А вот божьих искр вокруг не наблюдается.

– Что лучше – джин или бурбон? – спрашивает Ленка, покончив с изучением бутылочных этикеток.

– Джин хвоей отдает, – поясняет Леха, – а у бурбона вообще ни вкуса, ни запаха. Это водка кукурузная. Крепкая. Так продерет, что мало не покажется.

– Продерет, значит, – повторяет Ленка, делая вид, что на ее губы просится двусмысленная улыбочка.

Лехе это нравится. Выплюнув изжеванную сигарету, он заменяет ее новой, фильтр которой оказывается совершенно излохмаченным уже на первой минуте. Но если внезапно броситься на него, то он все равно успеет выстрелить. Не выпуская дымящуюся сигарету из зубов.

Помещение, где они разместились, длинное. Оно окружено четырьмя голыми стенами, из которых торчат пучки проводов, а сверху накрыто бетонными плитами. Окон нет, двери тоже. Может быть, здесь планировалась щитовая или склад. Если однажды здание цеха будет выкуплено каким-нибудь предпринимателем, то возвратившихся строителей ждет большой сюрприз. Два обглоданных трупа, взрослый и детский, это не шуточки. Весь дневной график работ пойдет псу под хвост – сначала милицейские протоколы, потом коллективная пьянка. Станут хлестать не джин и не бурбон, а обычную дешевую водку. И никто не выпьет за упокой души Ленки и Анечки, потому что опознать их вряд ли когда-нибудь удастся.

Она отважно запрокидывает бутылку и, имитируя несколько жадных глотков подряд, косится на Леху. Хлебнула Ленка огненную жидкость только один раз, но и этого оказалось достаточно, чтобы ее глаза увлажнились. Отлично. Мужчины охотно клюют на такие – маслянистые.

– Дай сигарету, – просит она.

– Подбрось в огонь дровишек и перебирайся поближе, – предлагает Леха в ответ.

– Сидеть задницей на голом полу? Нет уж, спасибо.

– А ты ящик распотроши и застели картонкой ведро, вон оно, в углу валяется.

– Точно!

Ленка изображает радость, а на самом деле вспоминает унизительные процедуры, которые ей и дочери приходилось проделывать в подвале, когда им хотелось в туалет. Там тоже имелось ведро… Зато не было ворон… А чем, спрашивается, крысы лучше?..

Кажется, от спиртного ее слегка повело, но это даже хорошо. Раскрепощеннее будет. Смелее. Ведь не так-то просто заставить себя скинуть штаны прохладной осенней ночью и броситься в объятия человека, который намеревается убить тебя из пистолета.

– Расскажи что-нибудь, – просит Ленка, расположившись в паре шагов от Лехи.

Он усмехается и разворачивается таким образом, что путь к пистолету преграждают его согнутые в коленях ноги. Плевать. Никто и не пытается завладеть оружием. У Ленки совсем другие планы. Для их осуществления нужно лишь подождать, пока представится повод снять джинсы.

– Что тебе рассказать? – задумчиво произносит Леха. – Если о себе, то вроде как нечего. А о других неинтересно.

– Ну, не скромничай. – Шумный глоток. Преувеличенно раздутые щеки. Обжигающая струйка в гортани. – Кха!.. Кха-кха-кха!..

– Ты, как я погляжу, пить совсем не умеешь, – говорит Леха с чувством превосходства.

– Вздор! – Ленка прикуривает. – Я все умею.

– Например?

– Ну… – Выпущенный изо рта дым задумчиво рассеивается в полумраке. – Скажем, любить и ненавидеть.

– Меня ты, конечно, ненавидишь. – Лехины глаза над запрокинутым бутылочным донышком щурятся.

– А за что мне тебя любить? Вот если бы…

– Что «если бы»?

– Если бы ты выделил нам от щедрот своих не пять тысяч, а в десять раз больше…

Ленка умышленно не доводит фразы до конца. Когда говоришь недомолвками, собеседнику остается самый широкий простор для фантазий. Они, эти фантазии, у большинства мужчин примерно одинаковые. Примитивные, как рефлексы павловских собак. Только у тех слюна выделялась по сигналу, а этим сперма бьет в голову. Вот и вся разница.

– Хм. – Леха пожимает плечами. – В принципе я человек не жадный.

Конечно, не жадный. Человеку, которого ты собираешься убить после приятно проведенной ночи, и миллион пообещать не жалко.

Ленка молчит, выжидает. И Леха делает еще один шажок в направлении заготовленной для него ловушки:

– Считай, что полтинник – премия за хорошее поведение. А зачем тебе столько?

«А тебе зачем полтора миллиона?» – язвительно осведомляется Ленка, но про себя, а вслух произносит совсем другое:

– Хочу уехать с Анечкой подальше отсюда.

– Куда?

– В страну, где нет ворон. Должны же быть на земле такие края, как ты думаешь?

– Не знаю, – отвечает Леха с некоторым недоумением. – А при чем тут вороны?

– Да так. – Ленка загадочно усмехается.

– Лично мне вороны по барабану.

– А вот мне – нет.

– Странная ты какая-то. Загадками говоришь…

– Я пью, все мне мало, уж пьяною стала… – Ленка хихикает.

Леха внимательно смотрит на нее, потом изучает на просвет свою пустую бутылочку. Колеблется. Наконец протягивает руку:

– Дай-ка сюда свой бурбон.

– На. Ни фига она меня не греет, твоя кукурузная водка.

– А что тебя греет?

– Так я тебе и призналась!

– Нет, ну ты договаривай, раз начала.

– Хочешь выведать главный секрет моих женских побед? – Новая порция зазывного хихиканья.

Странно: в обычной жизни Ленка никогда не умела смеяться таким образом. Но она чувствует, что это заводит Леху, и без труда справляется со своей ролью. Парень далеко не мачо. Всю сознательную жизнь он имел дело исключительно со шлюхами, а как вести себя с обычной замужней женщиной – не знает. Даже пистолет ему в этом не подмога. Такой не скажет: «Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд». Этот кобель не вскочит, пока сучка не захочет.

– Давай закроем эту тему, – просит Ленка, пряча взгляд под полуопущенными ресницами.

– Почему? – возражает Леха. – Очень даже интересная тема.

– Знаешь, у каждой женщины бывают свои странности, в которых стыдно признаться.

– Какие? – На Лехиных губах расплывается возбужденная улыбка.

Раскрылся окончательно. Дурачок, глупый мальчишка с взрослым пистолетом. Не Ленкина вина в том, что он такой. Не она затащила его на эту проклятую крышу, над которой с рассветом начнут кружить прожорливые вороны.

Хочешь послушать сказочку, Лешенька? Что ж, будет тебе сказка. Со страшным концом, который тебе вряд ли понравится…

3

Ленку вторично вывернуло наизнанку, и она снова отползла в сторону. Теперь до края пропасти было гораздо дальше, чем минуту назад.

Руки, на которые она опиралась, дрожали, норовя подогнуться в локтях. Всему виной был тот ужасный звук, который раздался там, внизу. Он по-прежнему стоял в ушах. Как будто кипу мокрых простыней на плиты сбросили. Но это был не тюк белья, а…

Ленкина спина выгнулась дугой. Очень скоро внутри ее ничего не осталось, совсем ничего, кроме пенящейся желчи… и таких же отвратительных воспоминаний.

Она рассказала Лехе то, что он так жаждал услышать. Про свое необъяснимое влечение к тем местам, в которых сексу придает особую остроту ощущение опасности. Тамбуры вагонов, пляжные раздевалки, скамейки в безлюдных скверах. И заброшенные постройки, почему бы и нет. Это же так волнующе, так романтично.

Весь этот сексопатологический бред произвел на молодого бандита должное впечатление. Они выпили еще немного, а потом он предложил Ленке прогуляться снаружи.

– Только ствол я прихвачу с собой, – предупредил он строго. – Так что без глупостей.

– Главную глупость я, кажется, уже совершила, – пробормотала Ленка, опуская глаза.

Он нетерпеливо хохотнул и вывел ее наружу. Площадкой для любовных утех им должна была послужить бетонная плита длиной шесть метров, шириной – три. Дальше чернел провал точно такой же конфигурации. Через него была перекинута толстая доска, по которой они перебрались сюда. «Дорога жизни», – подумала Ленка, расстегивая джинсы.

– Пальто снимать не буду, – сказала она наблюдающему за ней Лехе. – Холодно.

– Лишь бы ты главное снять не забыла, – откликнулся он.

Он не подозревал, что главное – это брошенные на плиту джинсы, которые его абсолютно не заинтересовали. Все остальное, что стянула с себя холодными руками Ленка, в данном случае как раз не играло особой роли. Отвлекающий маневр.

– Обопрись на стену, – велел Леха, суетливо дергая «молнию» своих штанов.

– Погоди, дай обуться сначала.

– На кой оно тебе надо?!

– Я же босиком, разве не видишь?

– Ну давай, обувайся! – Леха уже приплясывал на месте с расстегнутой ширинкой. – Только скорее!

– Все, я готова, – сообщила Ленка, справившись со шнурками своих высоких ботинок. Она завязала их на двойные бантики, затянув с особой тщательностью. Не хватало еще наступить на распустившийся шнурок в самый ответственный момент!

– А джинсы зачем прихватила? – спросил Леха, следуя за Ленкой, как телок на привязи.

– Чтобы коленками становиться, – пояснила она. – Ноги-то у меня не колхозные.

– А! Тогда становись, – разрешил Леха.

– Так?

– А выше можешь?

– Так?

– Годится. Только пальто сама придерживай. У меня рука пистолетом занята.

Ах, какое ненавязчивое напоминание!

– Ну, – нетерпеливо окликнула Ленка бандита. – Куда ты запропастился? Долго тебя ждать?

– Ща, только презик натяну. Лично я за безопасный секс, а ты?

– Я за экстремальный, ты же знаешь… Ох!

Подавшаяся вперед Ленка взялась за концы обеих джинсовых штанин. Управляться с ними обучил ее отец еще в ранней молодости, когда сильно беспокоился о том, чтобы дочь могла защитить свою честь и достоинство. Как выяснилось, прибегнуть к самозащите ей довелось только сейчас, когда от девичьей чести пустое место осталось.

– Н-на! – приговаривал сзади расходившийся Леха. – Н-на!

Словно дрова рубил или гвозди заколачивал. Но это не имело значения. Как и то, что Ленке пришлось воспользоваться собственными штанами, а не чужими, как того требовала теория.

– Постой, – попросила она, задыхаясь. – Теперь хочу передом.

– Потом… В следующий раз…

– Нет, сейчас!

Растянутые до предела штанины взлетели над Лехиной головой, обвились вокруг его шеи и перехлестнулись крест-накрест. Резкий рывок в разные стороны.

– Ты, сука!.. – прохрипел бандит. – Да я…

Она боднула его в лицо, не ослабляя, а только усиливая хватку. Его рука с пистолетом бешено вырывалась из-под придавившего ее колена.

Удар, удар, еще удар. Ленка работала головой, как обезумевший дятел, только в стороны не щепки летели, а брызги крови из расквашенного Лехиного носа.

– Вот тебе!.. Вот!..

Грох! В ночном воздухе запахло паленым порохом. Вооруженная пистолетом рука таки высвободилась, но выстрел был произведен вслепую, потому что из глазниц бандита проглядывали уже только его белки. Свободной рукой он сгреб Ленку за волосы, но как следует стиснуть пальцы не сумел, они у него слабели с каждой секундой.

Грох! По голой Ленкиной ляжке словно натянутой леской провели – до ожога, но не до крови. Пуля улетела в ночь.

– А-а-а!.. – Изловчившись, Ленка опрокинула противника навзничь, навалилась на него сверху и натянула обмотанные вокруг его шеи штанины до такой степени, что прочные джинсы затрещали по швам.

Лицо Лехи постепенно делалось баклажанным. Он выронил пистолет и теперь был способен лишь бестолково разгребать вокруг себя воздух. Раньше Ленка думала, что такие движения делают, когда учатся плавать по-собачьи. Теперь она точно знала: так умирают от удушья.

Вот только настоящего опыта у нее в этих делах не было. Ленка решила, что все кончено, когда изо рта Лехи повалила слюна, напоминающая хлопья пены. Она слезла с него и оставила в покое сослужившие ей верную службу «ливайсы». Потому что ей срочно нужно было свернуться в комок и дать волю слезам.

Когда, услышав подозрительный шум, Ленка вскинула голову, Леха уже поднимался с плиты, поддев свой пистолет указательным пальцем за скобу. Его глазные яблоки успели вынырнуть из-под век и неотрывно смотрели на Ленку. Обмотанные вокруг шеи штанины свисали на его грудь, как концы распущенного шарфа. Поразительнее всего, что презерватив по-прежнему плотно сидел на напряженном Лехином члене. Словно он дотрахать Ленку намеревался, прежде чем ее убить.

Может быть, так оно и было, кто знает? Она не стала дожидаться развития событий. Свела вместе ноги, обутые в ботинки, и ударила ими Леху в живот.

– Ур-п!..

Он сделал едва заметный шажок назад и вдруг замахал руками, как крыльями. Если недавно он греб навстречу своей погибели по-собачьи, то теперь это был настоящий баттерфляй. Самый неистовый из всех, который когда-либо доводилось видеть Ленке.

Казалось, еще немного – и стоящий на краю провала парень сумеет податься вперед и сохранить равновесие. Но нет, воздух не смог послужить ему опорой.

Выпустив из руки бесполезный пистолет, Леха начал заваливаться спиной в темноту. Глаза его сделались такими же черными, как рот, залитый кровью. Круглые отверстия, наполненные ужасом.

– Э-э-э-эхх!!!

Ничего подобного Ленке видеть не приходилось даже в цирке. Совершив невероятный кошачий кульбит, Леха исхитрился развернуться в падении, чтобы упасть грудью на перекинутую через плиты доску. Сначала он уцепился за нее только одной рукой, но тут же пустил в ход вторую и завис над пропастью, не в силах взобраться на спасительную опору всем телом.

Ленка встала и сделала шаг к краю плиты. Ее шатало из стороны в сторону, и каблук, которым она попыталась достать торец доски, пнул пустоту.

– Не надо! – взмолился Леха. – Не делай этого!

– А что мне остается делать? – вяло спросила Ленка.

Чтобы не упасть, ей пришлось сесть на бетон, впившийся в ее ягодицы всеми своими холодными зазубринами. Зато теперь она была уверена, что не промажет.

– Не надо, – выдавил Леха снова и чуть не сорвался вниз.

Теперь он обнимал доску с обеих сторон, обхватив сам себя за запястья.

– Вот тебе и безопасный секс, – прошептала Ленка, отводя ногу для резкого толчка.

– Что?! – крикнул Леха с ужасом.

– Уже ничего.

Пришлось как следует поработать подошвами ботинок, чтобы сначала развернуть доску наискось, а потом столкнуть ее в темноту.

Крика не было. Только долгая-долгая тишина. Ленка сидела на прежнем месте и боялась открыть глаза. Ей мерещилось, что Леха не упал, а стоит напротив с глумливой улыбкой и терпеливо ждет, когда на него обратят внимание.

Целая вечность прошла до того момента, когда далеко внизу прозвучал тот самый влажный шлепок, который показался Ленке оглушительным…

4

Она вытерла зареванное лицо и отошла подальше от края. Разулась, натянула на себя бельишко, колготы, опять зашнуровала ботинки. Деловито топнула одной ногой, затем другой. Зачем? Все собственные действия казались Ленке лишенными всякого смысла. Живые люди, если они не спят, должны двигаться, и она двигалась.

Войдя в помещение, она первым делом хорошенько прополоскала рот недопитым бурбоном, а остальное влила внутрь, потому что там, внутри, продолжало бурлить и переворачиваться. Думала, ее опять вывернет наизнанку, но нет, обошлось. Тогда она закурила и стала дожидаться, пока все поплывет перед глазами. Поплыло. Помутилось. Вообще-то хотелось не этого, хотелось на время умереть. Но была дочь, а потому глупые мысли как приходили в голову, так и уходили. Анечка – вот что главное. Все остальное…

– Ше-лу-ха, – отчетливо произнесла Ленка, прислушиваясь к звучанию своего голоса. Нехороший голос, неживой. Ладно, сойдет. Прежний-то неизвестно когда появится.

Алкоголь успел разбежаться по жилам, согрел живот, ударил в голову, увлажнил глаза.

Расстояние, отделявшее Ленку от дочкиного гнездышка, оказалось довольно большим, тем более что добиралась она туда не по прямой, а зигзагами. Анечкин лоб пылал жаром. Губы пересохли, покрылись коркой, напоминающей на ощупь потрескавшийся лак. Ленка потрогала языком свои собственные губы и убедилась, что они ничем не лучше. «Ничего, – прошептала она, прежде чем провалилась в забытье, – утро вечера мудренее».

Оказалось, нет. Сколько ни орала Ленка, перемещаясь по краю бетонной террасы из конца в конец, никто не отзывался на ее крик. Один раз ей показалось, что далеко внизу пошевелилось то, что больше всего напоминало кучу окровавленного тряпья, но больше она туда не глядела. Ей вовсе не хотелось, чтобы Леха явился на ее призывы. Потому что после этого оставалось бы просто умереть от разрыва сердца, а сначала необходимо было спасти дочь.

Иногда Анечка открывала глаза, но не понимала, где находится, и не сразу узнавала мать. Узнав, просила пить, а потом отключалась снова, и с каждым разом ее сомкнутые веки казались Ленке все более прозрачными.

Потеряв надежду докричаться до людей, она вооружилась бутылочным осколком и приготовилась полосовать пальто на длинные ленты, чтобы свить из получившихся кусков ткани веревку, по которой можно было бы спуститься на землю.

– Телефон, мама, – произнесла Анечка еле слышным голоском.

Слышать, как она бредит, было невыносимо. Ленка решительно отпорола рукав и разложила его на коленях, чтобы располовинить его вдоль.

– Телефон, – повторила Анечка чуть громче.

– Потерпи, миленькая, – попросила Ленка. – Скоро нас заберут отсюда.

– Возьми телефон… Позвони дедушке…

Ну да, конечно! Как же Ленка сразу не догадалась! Поднять с пола оставленную Лехой трубку и набрать знакомый номер – это же так просто, куда проще, чем изображать из себя альпинистку или задушить человека своими собственными джинсами…

– Папа! – закричала Ленка, когда после бесконечно долгих гудков услышала в трубке знакомый голос. Никогда еще он не казался ей таким родным.

– Ленок?.. Леночка?.. Ты где?..

Она, как могла, объяснила, где находится. На последовавший вопрос о Лехе Катке коротко ответила, что в некотором роде он здесь, но угрозы собой уже не представляет… Да, да, именно рядом… Нет, этот разговор Леха не слышит и слышать не может… Почему?.. Ленка объяснит все потом, а сейчас пусть отец немедленно ищет этот проклятый недостроенный цех на отшибе, потому что Анечке плохо, очень плохо. «Мне тоже», – хотела пожаловаться Ленка, но не сумела. Все кружилось у нее перед глазами, как будто она опорожнила еще одну бутылку бурбона.

Отец пообещал добраться к ним за полчаса, максимум за полтора, если придется объездить всю округу. Он торопливо говорил что-то еще, но трубка уже выпала из разжавшихся Ленкиных пальцев. Она оказалась слишком тяжелой, чтобы долго удерживать ее на весу.

Ленка лежала на боку, ее колотил озноб. Такой сильный, что у нее зуб на зуб не попадал, когда она взмолилась в перевернутое на девяносто градусов пространство:

– Приезжай поскорей, папочка…

Жаль, что Громов этого не слышал, потому что в последний раз дочь обращалась к нему так более двадцати лет назад.

– Па… – Ленка не договорила.

А над серым цехом кружила воронья стая, привлеченная мужским трупом, распластавшимся внизу. Остальные две жертвы были пока что живы – маленькая девочка, укутанная в одеяла, и ее взрослая мать, так и не сумевшая натянуть на себя грязное пальто с оторванным рукавом. Но вороны всегда чуяли приближение смерти заранее и умели ждать. Тем более, когда было чем полакомиться, пока суд да дело.

Кр-ра!.. Кр-ра!.. Кр-ра-аа…

Глава 19

Следствие ведут мастаки

1

Накануне Семен Светлицкий по прозвищу Сэм впервые задумался о том, что жизнь – это не сплошной праздник, когда ты гарцуешь на всевозможных тусовках, беззаботный, как мальчуган, оседлавший палочку: хип-хоп, хип-хоп! Нет, все гораздо сложнее. Помимо кокаина, экстази, чипсов и жвачки в мире, оказывается, существует такая хреновина, как взрывчатка, и однажды благодаря ей твою сестрицу Раису разносят в клочья вместе с ее драндулетом. Вот тут-то для тебя и начинается настоящая взрослая жизнь, ну бы ее на фиг.

– Сёмочка… Как же так, а? Что же нам теперь делать, Сёмочка? Как жить дальше?

Это предок ноет. Из спальни. Лицом желт, хоть самого в гроб клади. Поэтому в спальню заглядывать неохота.

– Поспи, папа, – просит Сэм, повышая голос почти до крика. – Тебе нужен покой.

– Какой покой, сынок? – подключается мамахен. Она постоянно бродит из комнаты в комнату, бесшумная, как привидение, и постоянно пугает Сэма до икоты. А когда подает голос, он напоминает звучание расстроенной виолончели. – Нашей Раечки, нашей крови-и-инушки нет больше с нами… Ты бы покушал что-нибудь, сынок. Хочешь оладушков?

– Нет, – решительно мотает головой Сэм. – Лучше иди к отцу, мама. Ты же видишь, как его подкосило.

– Я так боюсь за него. Ему ведь скоро шестьдесят, а это не шутка.

– Сё-о-мочка, – доносится из спальни, – сыно-о-ок… Ох, сил моих нет… Ох, нет больше моей мóчи…

Рехнуться можно, честное слово!

Полуобняв мамахен за плечи, Сэм ведет ее в спальню, приговаривая:

– Ты тоже ложись. Я обо всем позабочусь, все устрою. А вы отдыхайте и не… Короче, ни о чем не думайте.

– Гроб красный заказал, сынок? – беспокоится мамахен.

– Красный, красный. Вернее, черный. Так, садись на кроватку, мама. Теперь ложись… Ножки протяни…

– Скоро мы с твоей матерью действительно протянем ноги, – пускает слезу отец. – Как дома пусто… Больно как!..

– Спите, спите, – кивает Сэм, спеша выбраться из угнетающей его спальни.

Его ноздри брезгливо сужены.

Все эти дни от занемогших родителей за версту разит мочой и сердечными каплями, а в похоронных конторах вообще духан стоит такой, словно эти гады свои венки с могилы на могилу передают, по эстафете. Ну а в морге и того похлеще – не попудри Сэм нос перед походом, он бы там вмиг коньки откинул, с Райкой за компанию. То, что от нее осталось, называлось фрагментами тела. Век бы не видеть их, этих фрагментов!

Ох, и подкинула же ты всем проблем, сеструха! Стервой жила, стервой и померла.

Хуже всего подействовало на Сэма общение с ментами. Те, которых в сериалах показывают, сущие ангелы в сравнении с настоящими. Эти, реальные, песен не поют, не балагурят по любому поводу и без повода, задержанных по плечу дружески не треплют. От них исходит ощущение угрозы и силы вмеремешку со слабым запашком вчерашнего перегара.

Они усаживают тебя на колченогий стул, собираются вокруг, закуривают все разом и начинают задавать тебе всякие дурацкие вопросы, заранее не веря ни единому твоему слову. А когда ты, получив подзатыльник, обещаешь пожаловаться на произвол и требуешь адвоката, тебя по-скоренькому обыскивают и, держа перед твоим носом изъятый у тебя пакетик с белым порошком, предлагают не валять ваньку, а давать те показания, которые от тебя требуются. Иначе они расколят тебя по самую жопу по статье за хранение и распространение наркотических средств. И, если ты не хочешь заделаться самым знаменитым наркобароном города, тебе приходится в корне менять линию поведения. Оказывается, что ты всю жизнь только и мечтал о том, чтобы излить душу гражданину следователю. Выясняется также, что ты невероятно говорлив и общителен без всяких стимуляторов. Так языком молотишь, что любой чтец рэпа позавидует. По-существу-заданных-мне-вопросов-больше– ничего-сообщить-не-имею…

Действительно, наговорено с три короба, и прибавить к этому нечего. Но вместо благодарных рукопожатий якобы шутливый поджопник на прощание, после которого ты скатываешься по ступеням милицейского управления раза в полтора быстрее, чем сделал бы это по доброй воле.

Вот тебе и «убойная сила», вот тебе и хип-хоп, вот тебе и тусовка. И, что самое противное, качественную дурь теперь взять негде, потому что в ментовке ты с потрохами заложил Дэна Майдугури и его компанию.

Ведь тот светлоглазый мужик, который однажды явился по Райкину душу, не только ею самой, но и ее хахалем интересовался. Фамилию мужика Сэм усвоил преотлично: Громов. Но, вспомнив обстоятельства знакомства, благоразумно решил переложить ответственность на Дэна. В конце концов, это он, черномазый, Райку во все дырки трахал, а не Семен. У Семена от сестры одна сплошная головная боль, а не удовольствие. Тем более теперь, когда она превратилась в фрагменты тела, которые еще только дожидаются захоронения…

Повздыхав, Семен Светлицкий заткнул уши поролоновыми «дебильниками» и врубил плейер на всю катушку, чтобы хорошенько шандарахнуло по мозгам. Лично для него неприятности закончились, а он все равно продолжал кукситься. Глупо. Если бы Сэм знал, каково приходится остальным участникам этой истории, то, пожалуй, он не стал бы корчить такую унылую физиономию.

2

С покалеченной рукой заниматься любовью не очень удобно. В классической позе поначалу вроде бы ничего, но вскоре обнаруживаешь, что приходится себе во многом отказывать. Не говоря уж о том, чтобы пристроиться сзади. Невозможно задавать должный темп, не получается сохранять контакт, одни страдания от такой любви.

Однако днем в среду Дэниэл Майдугури нашел простой выход: он присыпал свои гениталии кокаином, а все остальное предоставил делать своей новой подружке с забавным русским названием «пэтэушница». Жаннет или Марго – для первого романтического свидания это не имело особого значения. Зато ей было всего лишь семнадцать, но на «коксе» она сидела с четырнадцатилетнего возраста, так что долго уговаривать ее не пришлось.

Устроились на кровати, немножечко повозились, прилаживаясь друг к другу. Потом Дэн скомандовал:

– Let…s go. Now lick my prick, babe.

– Это как по-нашему? – заинтересовалась пэтэушница, уже успев примерить губки к предложенному ей предмету.

– Люби, пока молодой, – засмеялся Дэн.

– Надо же! У нас на дискаре песню с таким названием крутят. Клёвая.

– It…s cool, yeah.

– Во-во. Вери кул.

Так было достигнуто окончательное взаимопонимание. Дэн закрыл глаза и расслабился. Рано.

Дверь вышибли в тот самый момент, когда пэтэушница (Жаннет? Марго?) разошлась вовсю. В комнату ворвались молодые люди совершенно бандитской наружности и стали показывать Дэну свои удостоверения. Он так и не смог определить, с кем именно имеет дело, потому что, помимо удостоверений, молодые люди держали в руках пистолеты. Пришлось поверить на слово: сотрудники милиции, хотя и в штатском.

– А в чем, собственно говоря, дело?

– Заткнись, черный. Не то зубы тебе попортим.

– За что?

– За оказание сопротивления представителям правоохранительных органов. Это кто тут у тебя?

– Марго, – брякнул Дэн наобум. Угадал, между прочим. Но легче ему от этого не стало.

– Как твоя фамилия, черный?

– Майдугури.

– Имя?

– Дэниэл Джошуа.

– Хреновые твои дела, Дэниэл Джошуа. Бананов тебе теперь долго не видать.

– Это почему?

– По кочану. Вставай, животное!

Дэну позволили натянуть штаны, а его подружке велели садиться за стол в чем есть (она ни в чем не была) и строчить заявление о том, что она, такая-то, такая-то, несовершеннолетняя, ранее невинная, подверглась изнасилованию со стороны иностранного студента Майдугури Дэниэла Джошуовича. В особо циничной, извращенной форме, как особо подчеркнули милиционеры. При этом они отирались вокруг Марго с видом мартовских котов и постоянно напоминали ей, какие крупные неприятности ожидают молоденьких наркоманок, не желающих активно сотрудничать с правоохранительными органами. Ширинки у всех троих бугрились.

Когда опомнившийся Дэн потребовал адвоката, милиционеры лишь снисходительно посмеялись и назвали его тупоголовым Кинг-Конгом. Когда же он помянул всуе консула, взгляды молодых людей преисполнились зловещей многозначительности. В комнате срочно отыскалась упаковка марихуаны, которая действительно принадлежала Дэну, и несколько пакетиков с героином, который он никогда у себя не хранил. Пришлось ему забыть о своих правах и свободах и отвечать на вопросы, как было настоятельно рекомендовано.

– С кем работаешь, иностранец?

– Я не работаю, я учусь.

– Ладно, хрен с тобой, пусть так. Нас пока что исключительно твои взаимоотношения с Раисой Светлицкой интересуют. Когда ты видел ее в последний раз? Кто ею интересовался?..

Пока суд да дело, один милиционер пошел провожать зареванную девушку, а двое остались беседовать с нигерийцем, сделавшимся из шоколадного серым. Потом молодые люди еще дважды менялись ролями, а когда все трое «напровожались» в полной мере, настал черед Дэна.

Он начал давать показания через пятнадцать минут после того, как был препровожден в милицию. Фамилия Громова прозвучала примерно на шестой минуте собеседования. В 14:37 Дэниэл Майдугури впервые получил по почкам, а в 16:08 подписал первый в своей жизни протокол, где фигурировали все персонажи наркотической цепочки.

Очутившись в камере предварительного заключения, Дэн осознал, что натворил, и застонал, заухал, как бабуин. Это он так плакал. Учреждение, в котором это происходило, называлось Региональное управление по борьбе с организованной преступностью.

Была среда.

3

Утром в четверг подполковник Ивасюк провел оперативное совещание в своих хитрых очках, за стеклами которых его глаза походили на дохлых рыбок, вечно плававших там с похмелья.

Повод набраться накануне был, как же без повода?

Начиная с понедельника, РУБОП стоял на ушах. Слишком много трупов, даже по нынешним лихим временам. Взорванная служащая банка Раиса Светлицкая, удавленный предприниматель Владимир Михайлович Зинчук, некто Алан Лепетуха, сверзившийся с балкона студенческого общежития, вся бригада Лехи Катка в полном составе. Курганск явно претендовал на звание второй криминальной столицы России.

В городе были созданы три оперативно-следственные бригады на базе областной прокуратуры и РУБОП, все они возглавлялись прокурорскими «важняками», а к делу вот-вот должны были подключиться также угро и начальник следственной части ГОВД. Вскорости ожидались также гости из столицы, без которых в подобных случаях не обойтись. Их прибытия в Курганск можно было ожидать с минуты на минуту.

Так что нынче Ивасюк лечиться водочкой не стал, решил мужественно перетерпеть недомогание. Над головой замначальника оперативного отдела управления сгущались такие тучи, что похмелье в сравнении с возможными последствиями казалось сущей ерундой. Это как сказать заболевшему СПИДом, что у него насморк. Ну, в крайнем случае, геморрой.

Проанализировав ситуацию, Ивасюк пришел к неутешительному выводу, что грозит ему вовсе даже не прозябание на пенсии, а содержание на полном государственном обеспечении. В одной из тех специализированных ИТК, где все зэки – бывшие менты, от «держащего» зону до самого последнего пидора с дырявой ложкой. Испытать на себе прелести этого милицейского рая вовсе даже не хотелось, но все шло к тому. Потому что труп Лехи Катка так и не был обнаружен, а живой он мог понарассказывать такого, что потом вовек не отмоешься.

Засев у себя в кабинете, Ивасюк первым делом запер все запасы спиртного в сейфе, ключ сунул в самый глубокий карман, а потом снял очки и хорошенько протер глаза, которые после экспериментов с оптикой не сразу настраивались на нормальный режим работы.

Как только милицейский взор более или менее прояснился, пальцы подполковника принялись методично листать подшитые страницы дел, скопившихся на его столе по причине отсутствия начальника отдела Фролова, вызванного в Москву.

«Ага!» – воскликнул Ивасюк, обнаружив, что разбившийся в лепешку гражданин Лепетуха состоит в родственных отношениях с Олегом Николаевичем Громовым, бывшим фээсбэшником, который фигурировал в показаниях сразу двух человек, проходящих свидетелями по последним делам. «Угу!» – пробормотал Ивасюк, когда ему в спешном порядке принесли все, что успели накопать на Громова.

В сущности, в тощей папочке не обнаружилось почти ничего, кроме скупых анкетных данных, поскольку материалы по этому человеку были еще засекречены. Но зато оперативники не поленились разжиться распечаткой телефонных переговоров Громова по мобильной связи. И в ней неоднократно фигурировал хорошо известный Ивасюку номер телефона гражданина Бреславцева, известного в криминальных кругах под кличкой Леха Каток. В последний раз Громов и Леха общались не далее как вчера вечером, тогда как сам бандит в последнее время на телефонные звонки упорно не отвечал.

Так, это уже интересно! Протаранив животом дверь своего кабинета, Ивасюк выломился в коридор и тяжелым метеором пронесся по коридору управления, вынуждая встречных сотрудников вжиматься в стены.

Вскоре он ерзал на стуле в полуподвальном помещении без окон, а на его голове враскорячку сидели наушники, одолженные ему оператором службы спецконтроля. Оператор шуршал отнюдь не постановлением прокуратуры, а сунутыми ему пятисотенными купюрами, но никакого неудовольствия не высказывал, даже наоборот. Впрочем, Ивасюку было не до него. Он весь обратился в слух.

МОЛОДОЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: «Папа!»

МУЖСКОЙ ГОЛОС (скорее всего, принадлежащий Громову): «Ленок?.. Леночка?.. Ты где?..»

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: «Точно не знаю. Мы с Анечкой на крыше какого-то громадного пустого цеха. Тут очень холодно. У Анечки жар».

МУЖСКОЙ ГОЛОС: «Это Леха Каток вас туда определил? Он там?»

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: «В некотором роде».

МУЖСКОЙ ГОЛОС: «Не понял».

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: «Это неважно».

МУЖСКОЙ ГОЛОС: «Ты не можешь говорить, потому что он тебя слушает?»

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: «Нет. Леха ничего не слышит. Хотя он и рядом. (Странный смешок.) Но об этом потом, папа. Ты, главное, приезжай скорее. Анечке совсем плохо».

МУЖСКОЙ ГОЛОС: «Так, понял. Дай мне хоть какие-нибудь координаты. Хорошенько посмотри вокруг. Что ты видишь?»

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: «Это километрах в пяти от городской черты. Справа от себя вижу заводские трубы. Их три, все красные и все дымят. А над самим заводом тоже дым стелется, белый. На пар похожий.

МУЖСКОЙ ГОЛОС: «Кажется, понял. Это коксохим. Если это тот завод, который я имею в виду, то я буду у вас примерно через тридцать минут. Если какой-нибудь другой, то ждать меня придется около полутора часов. Продержитесь?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (еле слышно): «Постараемся».

МУЖСКОЙ ГОЛОС: «Не раскисай, Ленка! Сейчас ни в коем случае нельзя раскисать. Помни: я всегда…»

Короткие гудки.

– Вечером с меня поляна, – сказал Ивасюк, возвращая оператору наушники.

– По какому поводу пить будем? – деловито спросил оператор, израсходовавший запасы технического спирта еще на прошлой неделе.

– По радостному поводу, – заверил его Ивасюк, прежде чем исчезнуть за дверью.

Поднявшись в кабинет, он методично прошерстил поступившие к нему дела, изъял из них все, что имело какое-то отношение к Громову, и собрал эти материалы в соответствующей папке. Любопытный персонаж, надо заняться им индивидуально. Вплотную, так сказать. И немедленно. А пока дельце пусть будет под рукой. После разберемся: давать ли ему ход или попросту уничтожить… как и самого фигуранта.

Шагая к выходу из управления с папкой под мышкой, Ивасюк пытался вспомнить, сколько патронов осталось в обойме его «макарова» – пять или шесть? Не такая уж важная проблема. Патронов должно было хватить с лихвой. И на гражданина Бреславцева по кличке Каток, и на его подозрительного знакомого Громова Олега Николаевича. Когда твоя подноготная становится известна сотруднику «конторы», пусть даже и отставному, вам двоим становится тесновато в этом мире. Хорошо иметь компромат на других, но очень скверно, когда компромат имеется на тебя.

– Копаешь небось под меня, – пробормотал Ивасюк, протискиваясь за руль «Форда». – Ну-ну, копай. Яма тебе скоро пригодится.

Это была не пустая угроза. За жирными плечами Ивасюка имелся богатый опыт патрульно-постовой службы. Ему было достаточно один раз взглянуть на фотографию человека, чтобы опознать его впоследствии среди сотен других. И планировка города была ему известна не хуже, чем бывшему фээсбэшнику.

Теперь все решала оперативная хватка, а подполковнику Ивасюку ее было не занимать. Особенно, когда он был трезв как стеклышко и зол на весь свет.

Глава 20

Гонки на выживание

1

Говорили исключительно по-грузински. Вернее, один говорил, а второй слушал. Рассказчик чем-то смахивал на молодого Шеварднадзе, только коротко стриженного, небритого и по-спортивному одетого. Так его и звали в общине: Шеварднадзе. Будучи абхазцем по происхождению, он свою кличку не любил, но другую Сосо ему давать не спешил.

Слушатель был его племянником. Он не обнаруживал особого сходства ни с родным дядей, ни с кем-либо из знаменитостей. Кавказец как кавказец. Глаза слишком темные, чтобы служить зеркалом души, мысли тоже светлыми не назовешь. Почти горец. Почти дикий.

Всю сознательную жизнь он прожил в гагринском ущелье Цихерва, а потом дядя вызвал его в Курганск и подарил ему пистолет «ТТ» пакистанской сборки. Теперь он считался боевиком, все звали его Гургеном и бесплатно кормили. Гургену нравилась такая жизнь. Он жалел, что так долго проторчал в ущелье Цихерва, где главное событие – смерть кого-нибудь из старожилов или разлив речушки после ливней в горах. В большом городе имелись развлечения покруче. Месяца не прошло, как Гурген обзавелся любовницей и набором галогенных фар, которые намеревался установить на свою собственную машину, как только она у него появится.

А пока катались на дядиной и сейчас тоже сидели в ней. Серая, с металлическим отливом «Самара» – слишком унылый цвет, по мнению Гургена. Но это мнение он держал при себе. Дядя его облагодетельствовал, вывел в люди. Следовало относиться к нему с уважением. Хотя бы до тех пор, пока Гурген обзаведется собственными колесами. Сейчас он был вынужден сидеть и слушать, что говорит ему дядя.

– Тогда Сосо мне говорит: «Вай, вся надежда на тебя, дорогой. Поезжай и привези мне этого Громова живым или мертвым». – Шеварднадзе подумал-подумал и добавил: – Молодые парни с ним не сумели справиться. Смелые, горячие, а вот опыта у них нет. Как у тебя.

Гурген обиделся. Он слышал, как Сосо отправлял дядю на дело, и в той речи не звучали такие красивые слова, как «дорогой» или «надежда». Сосо назвал дядю «мозгодолбом» и пообещал его выделать и высушить, если он запорет бочину. Именно так все происходило. И теперь внимать дядиной похвальбе было неприятно.

– Мы с Сосо всегда вместе по жизни. – Шеварднадзе свел вместе указательные пальцы и подвигал ими, не разъединяя. – Он меня уважает.

– Как Гоги? – не удержался Гурген от подначки. Впрочем, на его лице не читалось ничего, кроме почтительного внимания.

– Примерно, – уклончиво ответил Шеварднадзе. – Гоги сидит за столом по правую руку от хозяина, а я по левую. Вот и вся разница.

«Ох, и здоров же ты заливать», – сердито подумал Гурген.

– А чем Громов так насолил хозяину? – спросил он, чтобы положить конец бесконечной дядиной похвальбе.

– Он киллер. Его наняли убить Сосо. У хозяина много врагов, а верных друзей мало.

Шеварднадзе посмотрелся в зеркальце заднего обзора и пригладил волосы.

– Громов киллер, а живет в этом доме, как самый обычный человек, не скрываясь? – удивился Гурген.

– Здесь квартира его дочери. Он может появиться здесь, а может и не появиться. Но наши поджидают его повсюду, где он обычно бывает. Ему некуда деться.

– Почему бы нам не подняться в квартиру и не проверить, дядя? Мы здесь всю ночь проторчали без толку. Кушать хочется, спать хочется.

Шеварднадзе снисходительно усмехнулся:

– Не уподобляйся непоседливому щенку, мой мальчик. Учись терпеливо подстерегать добычу. Бери пример с меня. Я чувствую, что скоро Громов здесь появится, и сохраняю спокойствие.

«Я бы тоже не волновался, если бы стрелять было поручено не мне, а кому-нибудь другому», – раздраженно подумал Гурген. Ему хотелось, чтобы все скорее закончилось. Вишневая «девятка», которую он присмотрел на автомобильном рынке, стоила чуточку больше, чем премия, обещанная за голову Громова, но недостающие деньги можно будет занять. У того же дяди, которому полагается такая же премия, хотя он горазд лишь языком болтать.

– Это он? – Гурген подался вперед, завидев мужчину, входящего в опекаемый подъезд.

– Ты плохо слушал, что рассказывали наши парни, которые его вблизи видели? – снисходительно осведомился Шеварднадзе. – Громов среднего роста, волосы у него черные, глаза светлые, одет в джинсы и кожанку.

– А если он переоделся?

– И лысину заодно отрастил? Э, лучше расслабься, дорогой, и во всем положись на меня. Уж я-то Громова не прозеваю. У меня нюх.

«Триппер у тебя, а не нюх», – мысленно ответил Гурген, приметивший, что дядя время от времени запускает руку в карман и яростно двигает там пальцами. Но вслух опять ничего не сказал. Торчать с дядей в засаде было намного веселее, чем гонять диких свиней по ущелью и продавать их мясо повару ресторана «Гагрипши». За свиней в Гаграх платили мало. Намного меньше, чем в русском городе Курганске – за людей.

– О! – воскликнул Шеварднадзе после недолгой паузы. – Вот и клиент. Я же говорил: нюх у меня!

«И триппер!»

– Который из них? – встрепенулся Гурген, ерзая на сиденье.

Из подъезда вышли двое, но волнение не позволяло новичку правильно определить будущую жертву. Он опять позабыл приметы Громова и помнил лишь, что стрелять нужно наверняка, чтобы не очутиться в подвале на матраце, как те четверо, которые нахватались свинца во время ночной перестрелки.

– Тот, что постарше, – сказал Шеварднадзе, плавно поворачивая ключ зажигания. – Но молодого лучше тоже завалить. На всякий случай.

Спутники уже пересекли двор и садились в бледную «семерку» без номеров. Место за рулем готовился занять Громов.

– Подбежать? – спросил Гурген, лязгая затвором пистолета. – Я успею.

– Нет, поедем за ними, – решил Шеварднадзе. – Тут свидетелей будет много, а я не хочу свою тачку «палить». Подождем удобного случая. Хорошо бы они за город мотанулись. Там с ними и разберемся.

Очень скоро его пожелание сбылось.

2

– Нас пасут, Олег Николаевич, – сказал Костечкин после того, как увязавшаяся за ними «Самара» проскочила на красный свет.

– Думаю, это все же где-то в районе ильичевского коксохима, – пробормотал Громов. – Во-первых, насколько мне известно, этот завод не простаивает. Во-вторых, место для лежки там подходящее. Вокруг поля, пустыри, свалки…

– Пасут нас! – повысил голос лейтенант, перегнувшись через спинку сиденья.

– А, эти… Я вижу, Андрюша. Но все равно ты молодец. Глазастый.

– Придется попетлять по городу.

– Особо рассусоливать некогда. Ленка сказала, что Анечке очень плохо. Ее нужно срочно в больницу.

– Как же тогда быть? Они ведь просто так не отстанут.

– Тем хуже для них. А пока можно включить радио и немного расслабиться.

– Расслабиться? – Костечкин продолжал оглядываться назад.

Громов усмехнулся:

– Ну да. В городе все равно ничего не произойдет.

– А что произойдет за городом?

– Я попросил тебя поискать музыку, Андрюша. Желательно пободрее.

Некоторое время ехали молча, слушая песенку про маленькую лошадку, которая везет повозку с героином.

Громов слушал-слушал, а потом сокрушенно покачал головой:

– У парня серьезные проблемы.

– С наркотиками?

– С совестью.

– Зря вы так, – возразил Костечкин, которому певец нравился. – У Найка много других песен. Хороших.

– У человека, который везет слушателям героин, есть хорошие песни? – удивился Громов. – Например?

– В одной он в эту… в комету превращается. Рассекает вечность. И хвостом в окошко любимой – стук.

Впервые текст любимой песни показался Костечкину не таким трогательным, как прежде. Особенно после того, как Громов понимающе кивнул головой:

– Разумеется, хвостом. Чем же еще? Поэтому культурную программу будем считать завершенной. Переходим к физическим упражнениям.

Как только выбрались за город, Громов прибавил газу. Серая «Самара» тоже. Обе машины, одна за другой, взлетели на пологий виадук, выводящий на объездную дорогу. Встречные машины мелькали слева все быстрее и быстрее.

– Интересно, кто именно нас преследует? – тревожно спросил Костечкин. Чем больше разгонялась «семерка», тем неуютнее он себя чувствовал.

– Какое это сейчас имеет значение? – Громов пожал плечами так небрежно, словно сидел не за рулем едва вписывающегося в затяжной поворот автомобиля, а в уютном кресле перед телевизором.

– Пристегнусь, пожалуй, – определился Костечкин, когда стрелка спидометра перевалила за отметку «140».

– Нет, Андрюша. Тебе скоро пересаживаться за руль.

– Честно говоря, я быстро ездить не умею.

– Быстро и не придется, – заверил его Громов. – Лишь бы прямо. Руль удержать сумеешь?

– Ну, в общем, да, наверное, – неуверенно ответил лейтенант. Ему хотелось попросить старшего товарища не прикуривать на такой сумасшедшей скорости, но он не решался. Только изо всех сил упирался ногами в днище перед собой.

– Вот и проверим. – Зажав в зубах дымящуюся сигарету, Громов неожиданно крутнул руль влево.

Перекособочившуюся «семерку» вынесло на проселок, асфальтовое покрытие которого больше всего походило на шелушащуюся коросту. «Самару» понесло дальше. Некоторое время Костечкин наблюдал, как ее волочит юзом по шоссе, а потом преследователей скрыла лесопосадка.

– Кажется, оторвались, – обрадовался Костечкин.

– Нет, Андрюша. Эти типы сейчас развернутся и опять припустят за нами.

– Странные они какие-то. Кто же так слежку ведет?

– А это не слежка, – спокойно произнес Громов. – Это охота.

– На нас?

– Теперь уже на них.

До следующей лесополосы было около трех километров, но, несмотря на сплошные рытвины и ухабы, «семерка» преодолела это расстояние за каких-нибудь пару минут. Когда она свернула за деревья, преследователи еще только раскачивались на середине пути.

– Пересаживайся, – крикнул Громов, выскакивая из машины. – Жми обратно. Не притормаживай, не газуй, не сворачивай. Просто держи курс прямо. Понял меня? – Он уже занял место спутника, но не сидел, а стоял, навалившись грудью на распахнутую дверцу.

Злобно рыкая на чужака, суетящегося на водительском сиденье, «семерка» развернулась за деревьями и ринулась навстречу преследователям.

3

– Вах, какой прыткий джигит нам попался! – посмеивался Шеварднадзе, пока припустивший прочь Громов не развил скорость, на которой отвлекаться на разговоры стало слишком опасно.

– За город торопится, – заметил Гурген, когда обе машины вырвались из города и свернули на шестиполосную объездную дорогу.

– Ага.

– Наверное, нас заметил.

– Угу.

– Оторваться хочет.

– Без тебя вижу! – заорал Шеварднадзе. – Зачем под руку говоришь?

Выражение лица у него было почти плачущим. Он еще никогда не набирал скорость свыше ста двадцати километров, и такие эксперименты ему не нравились. Когда поток встречного воздуха норовил задрать капот «Самары» над лентой шоссе, он то молился про себя, то ругался, но притормозить не решался, потому что Сосо ждал от него не оправданий, а результатов.

– Уходят! – не унимался Гурген. – Гони, дядя!

Щелк! Выскочивший из-под ската «семерки» камушек оставил метку на лобовом стекле «Самары». Шеварднадзе инстинктивно откинулся назад и не заметил, как его правая нога тронула тормозную педаль. Прикосновение было мимолетным, но этого оказалось достаточно, чтобы машину развернуло боком и повлекло прямо навстречу истошно гудящему «КамАЗу».

У-а-а!.. Уа-а-а-ууу!.. – грузовую махину чудом пронесло мимо.

Сиденье под Шеварднадзе сделалось горячим и, кажется, мокрым. Ладони тоже. Если бы не меховая опушка на руле, он обязательно выскользнул бы из вспотевших рук. Шеварднадзе понятия не имел, в ту ли сторону он крутит баранку, выводя машину из бокового заноса, но, как выяснилось, все было проделано правильно. «Самара» выровнялась, проехала вперед еще пару десятков метров и затормозила, присев на все четыре колеса.

– Где они? – прокричал Шеварднадзе, вглядываясь вперед. В ушах у него по-прежнему стоял рев встречного грузовика и пронзительный визг покрышек.

– Свернули! – Гурген тоже не был готов к общению в обычном голосовом регистре.

– Без тебя вижу, что свернули. Куда?

– Во-он, через поле катят.

– Когда догоним, ты им в животы стреляй, – велел Шеварднадзе, разворачивая «Самару» в обратном направлении. – Пусть перед смертью помучаются.

– Ладно, – легко согласился Гурген. Он попадал из пистолета в пивную банку с расстояния десяти шагов и считался одним из лучших стрелков в общине. – Только поднажми, дядя. Свернут за посадку – и поминай как звали.

– Сам знаю, – огрызнулся Шеварднадзе.

Он попытался набрать такую же скорость, как стремительно уменьшающаяся «семерка», и почувствовал себя кукурузным зернышком, подбрасываемым на сите. Трясло так, что все плясало перед глазами. Когда под колеса попадала особенно глубокая рытвина, Шеварднадзе доставал макушкой до потолка.

– Не успеем, – с отчаянием прокомментировал Гурген. – Они повернули. Разве нельзя быстрее?

– У меня не вездеход! – В промежутках между отрывисто произносимыми словами было слышно, как екает селезенка рассерженного Шеварднадзе.

– У них тоже не вездеход.

– Вот купишь себе машину, там посмотрим, как ты по таким колдобинам ездить станешь.

– С тобой купишь, как же! – проворчал Гурген.

– Ты как со мной разговариваешь, слушай? Ты еще бичо, желторотый мальчишка! – Шеварднадзе набрал полную грудь воздуха, чтобы как следует обругать родственника, но все, что сумел произнести, это: – Э?!

Знакомая белая «семерка» с едва заметным голубоватым отливом вынырнула из-за лесополосы и теперь мчалась навстречу. Ее правая дверца была распахнута, но не болталась как попало, потому что ее придерживала высунувшаяся наружу мужская фигура в черной кожанке. Казалось, Громов указывает водителю направление, однако его вытянутая вперед рука заканчивалась вовсе не указательным пальцем, а пистолетным стволом, развернутым плашмя.

– Сытырыляй! – от волнения Шеварднадзе перешел на русский язык.

Встречная машина неслась прямо на них, явно не собираясь выскакивать из колеи на обочину. Когда до нее оставалось метров сорок, Гурген направил на нее пистолет и открыл беглый огонь. Никакой пользы от этого не было, один сплошной вред. Лобовое стекло рассыпалось, как пластина подтаявшего льда, и оба седока захлебнулись холодным встречным ветром.

Шеварднадзе поймал свою пулю на вздохе и захрипел, силясь освободить грудь от распирающего ее кислорода. Не сумел. Его голова с размаху ударилась об руль. Коротко мяукнул клаксон.

«Самару» выбросило из колеи, и она взмыла в воздух. Ощутив зубодробительный толчок, Гурген решил, что автомобиль благополучно коснулся земли передними колесами. Он ошибся. Это пуля ударила его под левый сосок. Следующая угодила в надбровье. Словно ломом изо всех сил в лоб ткнули, а потом сквозь дыру в черепе пронеслась тугая струя воздуха, и все ухнуло во мрак.

Все ж таки в ущелье Цихерва было не так плохо, как казалось, промелькнула потухающей искоркой последняя мысль…

А заваливающаяся набок машина все летела и летела вперед, и не было видно этому полету конца.

4

– С трех раз, надо же! – Костечкин покачал головой. – Всего с трех раз!

– В идеале должно было хватить двух пуль, – буркнул Громов. – По одной на каждого.

Он ни разу не оглянулся на перевернувшуюся «Самару», а Костечкин все не мог оторвать взгляда от ее отражения. Ее колеса вращались до тех пор, пока она не скрылась из виду.

– Мне показалось, это грузины были, – поделился он своими наблюдениями со спутником. – Уж не Сосо ли заинтересовался нашими скромными персонами?

Громов пожал плечами:

– Возможно.

– А вы действительно пообещали Светлане, что…

– Послушай, Андрюша. Сейчас для меня существуют только две женщины в мире, и ни одну из них не зовут Светланой… Ну-ка, притормози. Пора меняться местами.

– Я мог бы и дальше вести, – проворчал лейтенант, который втайне задумал разогнать машину так же, как это делал старший товарищ. – Думаете, я Лену хочу найти меньше вашего? Тут вы здорово ошибаетесь, Олег Николаевич.

– Никто не спорит. – Разминяясь с Костечкиным возле капота притормозившей машины, Громов поощрительно хлопнул его по плечу. – Но если мы опоздаем, то в глубине души я буду считать виноватым в этом тебя и только тебя. Тогда нашей дружбе конец.

Он сел за руль, тронул «семерку» с места и заметил:

– Всегда и во всех обстоятельствах лучше винить самого себя. Вернее, не лучше, а полезнее.

Лейтенант собрался ответить не менее рассудительной репликой, но в этот момент сила инерции вдавила его в спинку сиденья и стало не до философствований. Мысли приходили в голову какие-то куцые и тревожные. Например: «Двойной обгон? На такой скорости? Не проскочим!.. Уф, проскочили… Что?! Опять двойной обгон?»

Когда добрались до коксохимзавода, Костечкин налился нехорошей бледностью, словно до тошноты катался на самых крутых американских горках, которые только можно себе вообразить.

Возле проходной Громов вышел, немного пообщался с народом и возвратился мрачен.

– Не здесь? – посочувствовал Костечкин.

– Не здесь, – согласился Громов, вставляя в рот сигарету. – Пристегнись-ка, Андрюша. Теперь я буду ехать очень быстро.

«А до сих пор разве вы ехали медленно?»

Вопрос, просившийся на язык, так и не прозвучал. Костечкин, чувствуя себя пассажиром стартовавшей ракеты, предпочел молчать и надеяться, что эта безумная гонка когда-нибудь закончится. Лучше – благополучно, хотя в это верилось с трудом.

Глава 21

На краю

1

В том, что он попал по адресу, сомнений почти не было, а те, которые имелись, рассеялись, когда Ивасюк обнаружил, что за цехом, где он решил пристроить свой «Форд», припрятана еще одна машина – зеленый «Опель» с давно остывшим двигателем.

Держа пистолет наготове, подполковник проник под своды бетонной громадины. Здесь вовсю гулял ветер, и сложная комбинация из жидких прядей, которую Ивасюк носил на лысине, моментально рассыпалась. Отклеившиеся от головы волосы торчали во все стороны неопрятными лохмами. Сзади и по бокам они были слишком сальными и слишком длинными, чтобы украшать немолодого грузного мужчину, не являющегося ни поэтом, ни художником, ни даже стареющим рок-музыкантом.

– Паскудство какое, – ворчал Ивасюк. – Вот возьму и обреюсь налысо.

До ближайшей парикмахерской было далеко, а здесь беспрепятственно гулял хулиганистый ветер. Его порывы не позволяли заправить волосы за уши, и вскоре Ивасюк оставил их в покое. Все равно зрителей пока не наблюдалось. А тем, которые могут появиться, недолго придется любоваться растрепанным подполковником. Им будет не до веселья, вот уж нет. Потому что замначальника оперативного отдела РУБОП явился сюда не комедию ломать, а совсем даже наоборот.

Уф-ф… Уф-ф… Уф-ф…

Тяжелым танком переваливаясь через холмы и канавы, он совершал обход территории. Гражданин Бреславцев, он же лидер ОПГ Леха Каток, выбрал очень подходящее место для убежища. В такой глуши никто ни криков не услышит, ни выстрелов. А когда все закончится, можно будет позволить себе расслабиться. Двести граммов водки для начала – в самый раз, решил Ивасюк. Через несколько секунд, остановившись как вкопанный, он твердо решил: двести пятьдесят – и ни каплей меньше.

Обнаруженный в дальнем конце цеха Леха уже не мог дать никаких показаний. Разве что на Страшном суде, в который Ивасюк не верил. Сверзившийся с пятнадцатиметровой высоты бандит угодил прямиком на железобетонную плиту. Если даже она дала трещину, то что говорить о человеческой голове. На то, во что она превратилась, смотреть не хотелось. Вместо этого Ивасюк задрал голову, да так, что редкие пряди волос рассыпались у него по плечам.

Там, наверху, в потолочном перекрытии зиял сквозной проем, за которым виднелся прямоугольный фрагмент осеннего неба. Скорее всего, в него и провалился Леха. Сослепу, с дуру или по чьей-то злой воле?

– Эге-гей! – подал Ивасюк голос. – Есть тут кто-нибудь живой?.. Ау-у?

Выждав минуты две, он уже опустил голову и собирался уходить, когда его окликнули сверху:

– Подождите!.. Вы кто?..

– Я? – Ивасюк вскинул голову.

Высоко-высоко, на фоне свинцового неба, появилась женская голова, свесившаяся вниз. Незнакомка лежала на животе и тревожно заглядывала сверху в тот самый прямоугольный проем, который стал роковым для Лехи Катка. Даже издали было заметно, что ей в последнее время приходилось несладко.

Не прибегая к дедукции, Ивасюк заключил, что видит над собой дочь Громова. Того самого фээсбэшника, который якшался с покойным гражданином Бреславцевым и мог знать то, что ему не следовало знать.

– Тебя Еленой зовут? – прокричал Ивасюк. Это и был его ответ на прозвучавший вопрос. Люди почему-то убеждены, что незнакомцы, окликающие их по имени, не могут причинить им вреда. Обращаясь к дочери Громова, Ивасюк давал ей понять, что он здесь человек не посторонний и вовсе не случайный. – Отец запаздывает, Лена. – Он по-акульи осклабился. – Мы с ним разделились и разъехались на поиски в разные стороны. Я успел первым, видишь?

Ивасюк хотел развести руками, но удержался. Совершенно неуместный театральный жест, когда ты прикрываешь корпусом пистолет, который показывать рановато.

– Вы знакомы с отцом? – удивилась Громова.

– Олег Николаевич был моим сослуживцем. Еще там… – Неопределенный взмах головой. – Ну, вы понимаете.

– Понимаю, – обрадовалась собеседница. – Тогда несите сюда доску поскорее.

– Доску? Какую доску?

– Которая лежит рядом с… В общем, волочите ее сюда. Без нее нам не выбраться.

«И до вас не добраться тоже», – справедливо рассудил Ивасюк.

Подхватив валявшуюся рядом с трупом доску, слегка заляпанную кровью, подполковник взвалил ее на плечо и начал восхождение, оказавшееся трудным, но вовсе не таким долгим, как можно было предположить, глядя на его тучную фигуру. Громова руководила им сверху и заранее предупредила, что при подъеме на леса требуется предельная осторожность. Деревянная конструкция угрожающе поскрипела под почти девяностокилограммовым подполковником милиции, но выдержала. А с доской он управился легко, зашвырнув ее наверх.

– Давайте ее сюда, – поторапливала майорская дочь того, кого считала своим спасителем.

Сравнивать ее с ободранной кошкой было бы слишком несправедливо по отношению к последней. Грязные волосы спутаны, лицо в подозрительных разводах и царапинах, на ногах драные колготы. Натуральная бомжиха с привокзальной площади, и только.

– Где же ты рукав потеряла? – укоризненно спросил Ивасюк, вскарабкавшийся на бетонный настил.

– Не важно. Перебрасывайте доску. У дочери жар под сорок, наверное.

– Потерпи немного.

Пыхтя, Ивасюк для начала соорудил пробный мостик между двумя стопками кирпичей и прошелся по нему, пробуя на прочность опору под ногами. Путешествие прошло успешно. Подполковник приободрился настолько, что даже забыл на время о своей не слишком удачной прическе. Балансируя руками, он двинулся в обратном направлении.

– Не занимайтесь вы ерундой! – нервничала майорская дочь. – Переходить на другую сторону мне, а не вам. А у меня уже есть некоторый опыт, я справлюсь.

– Верю. – Ивасюк побагровел, передавая доску через провал. – Держи… Теперь укладывай… Ровнее, ровнее!..

– Так, – пробормотала Громова, трогая мостик ботинком. – Сейчас возьму Анечку на руки и к вам. Кстати, вас как зовут?

– Мы с твоим отцом называем друг друга по старинке: «Привет, мол, товарищ майор…» – «Здорово, товарищ подполковник»… Хе-хе-хе. – Ивасюк заметил вдали белую точку спешащей к цеху машины, но фиксировать на ней внимание не стал, чтобы не выдать себя остановившимся взглядом. Поводя зрачками из стороны в сторону, он скучно предложил: – Ты бы поторапливалась, Елена. Неровен час, дождь пойдет. Совсем застудишь Анечку.

– Ой, и в самом деле!

Как только дочь комитетчика исчезла за единственным дверным проемом в сплошной стене, Ивасюк расставил руки «самолетиком» и с неожиданным проворством перебежал на противоположный край пропасти.

Это было довольно забавное зрелище. До тех пор, пока он не ступил на бетонную плиту и не извлек из кармана временно сунутый туда пистолет Макарова.

2

Если бы Громов подъехал с другой стороны и обнаружил две посторонние машины, приткнувшиеся за зданием цеха, он, скорее всего, действовал бы иначе. Но вокруг было пусто и тихо, а Ленка туманно намекнула по телефону, что опасаться Лехи Катка не стоит. Обнять бы скорее своих дорогих девочек – вот и вся стратегия с тактикой.

Положив руку на плечо Костечкина, намеревающегося выбраться из «семерки», Громов тихо сказал:

– Остаешься здесь.

– Почему это? Что вы меня все время на скамье запасных держите? Сколько можно!

– Кому-то нужно стеречь машину, Андрюша. Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь приключилось за время нашего отсутствия.

– Да что с ней сделается? – запальчиво спросил Костечкин.

– В таком безлюдном месте – что угодно, – просто ответил Громов. – Взгляни-ка туда. – Он кивнул на дальний конец здания. – Как думаешь, чем там интересуется воронье?

– Ну… Не знаю.

– Вот и я тоже не знаю. Поэтому твоя задача обеспечивать тылы.

– Тылы, – пробурчал Костечкин, обиженно шмыгая носом. – Все время сплошные тылы. А я, между прочим, в задержаниях уже шесть раз участвовал, вот.

– Тем более должен понимать, – внушительно произнес Громов. – В общем, надеюсь на тебя, Андрюша. Бди.

– Ну, давайте я хотя бы…

– Все. Прения закончены!

Неожиданно меняя направление, Громов двинулся в глубь цеха, туда, где при его приближении неохотно взлетели черные птицы. Их карканье, усиленное эхом, выражало явное неудовольствие действиями человека. Воронам не нравились живые люди. Они предпочитали иметь дело с мертвыми.

Громов замер над распластанным телом. Лица у трупа практически не было, но вороны были здесь ни при чем. Человек ударился при падении головой, вот и вся нехитрая история последних секунд его жизни. Судя по сложению и покрою одежды, был он молод – лет 20–25. Слетевший с ноги башмак Громову ни о чем не говорил, а вот обнаруженный на земле пистолет заставил предположить, что труп принадлежит тому самому Лехе Катку, встречи с которым пришлось искать так долго и так упорно.

Стало понятно, что имела в виду Ленка, когда позвонила утром.

«Леха ничего не слышит. Хотя он и рядом».

Рядом? Значит, дочь и внучка где-то здесь. Почему не окликают Громова и не показываются ему на глаза? Да потому, что обеих доконали испытания, выпавшие на их долю. Страх смерти, постоянное напряжение, холод, наконец. Когда Ленка просила Громова поспешить, она имела в виду именно это. Он хорошо знал свою дочь. Девчонка была способна на многое, но заманивать отца в ловушку она не стала бы ни при каких обстоятельствах.

– Лена! – крикнул Громов, озираясь вокруг. – Анечка!

В ответ послышалось что-то похожее на сдавленный стон. Запрокинув голову, Громов поискал глазами признаки человеческого присутствия, но ничего не увидел. Бетон, металлические конструкции, все холодное, неподвижное, неживое. Откуда же прозвучал невнятный голос? Пытаясь сориентироваться, Громов продолжал стоять на месте, внимательно осматривая пустынное здание.

Над головой раздался слабый шорох. Ощутив корнями волос какое-то движение над головой, Громов автоматически упал на бок. Когда он перекатился на спину, держа перед собой направленный стволом вверх «универсал», туда, где он только что стоял, мягко упало пальто. То самое, в котором ушла Ленка, когда ее затребовали бандиты. Только очень грязное и почему-то без рукава.

У бедняжки не осталось сил подать знак каким-нибудь другим способом. Может быть, она лежала сейчас там, наверху, связанная или даже раненая. А Громов как последний остолоп топтался на месте и неизвестно чего ждал.

– Я иду к вам, Леночка!

«…ночка… чка…» – обрадовалось эхо.

Перепрыгивая через три ступени, Громов ринулся наверх. Еще никогда он не преодолевал лестницы с такой поспешностью, хотя ему казалось, что подъем длится невероятно долго. Когда путь ему преградили леса, он взлетел на них с легкостью юного акробата, а когда, подтянувшись, забрался на последнюю плиту перекрытия, то почувствовал себя неуклюжим старым придурком, который слова доброго не стоит.

Так глупо влипнуть! Пистолет задыхающегося Громова торчал за поясом, а в нескольких метрах от него сидел на корточках незнакомый толстяк, прижимая свой ствол к виску лежащей на бетоне Ленки.

– Пришлось ее слегка оглушить, – повинился он с паскудной ухмылкой на лице. – Но она пока жива, хотя может умереть в любой момент. Так что бросай оружие, бывший боец невидимого фронта… Отставной козы барабанщик.

Толстяк засмеялся.

– Где девочка? – спросил Громов, не пошевелив и пальцем.

– Спит. Пришлось заставить ее выпить стакан водки, но малышке это даже полезно. Спиртное – лучшая профилактика от простуды.

– Вы, как я погляжу, тоже хлебнуть не забыли, – процедил Громов.

Особенно ненавистных ему людей он всегда называл на «вы». Множественное число как нельзя лучше передавало его отношение к разного рода мрази, расплодившейся на земле. «Вы» адресовалось как бы всей этой безликой массе, а не отдельным ее представителям.

Улыбка толстяка сделалась натянутой.

– Шутим, значит? Веселимся?

– Да уж, сопли размазывать по лицу не приучены, гражданин начальник.

– С чего ты взял, что я из милиции?

Громов пожал плечами:

– Ярко выраженные признаки алкоголизма плюс наглая жирная харя. Значит, мент, причем из начальства. Угадал?

– С огнем играешь, майор, – предупредил заметно побагровевший толстяк. – Я ведь не блефую. Бросай оружие, иначе… – Он усилил нажим пистолетного ствола на Ленкину голову.

– И что вы собираетесь делать после того, как убьете мою дочь? – холодно осведомился Громов. – Стреляться? Вешаться?

– Там еще одна твоя родственница, не забывай. – Толстяк, не оборачиваясь, кивнул на дверной проем, за которым не было видно ничего, кроме стен, таких же серых, как и все вокруг.

Глаза Громова отличались более светлым оттенком, но были такими же непроницаемыми.

– А давайте вы спрячете оружие, приведете в порядок свои локоны и удалитесь, как будто вас здесь никогда не было, – предложил он. – Самый выгодный для вас вариант. Бескровный, безболезненный.

– Бросай пушку! – завопил толстяк, буквально ввинчивая ствол пистолета в висок Ленки. – На счет «три» стреляю! Раз…

– Все, успокойтесь, – произнес Громов, выпуская «универсал» из разжавшихся пальцев. – Видите мои руки? Они пусты. Что дальше?

– Подойди к краю плиты и остановись у самой кромки.

– А, – протянул Громов, подчинившись, – кажется, я начинаю понимать… Дальше все будет, как в голливудском боевике? Злодей держит героя на мушке и подробно рассказывает ему мотивы своих преступлений. В таком случае интересно было бы послушать, что вы имеете против меня и моей семьи?

– Это не кино, – возразил толстяк, – так что ты ничего не узнаешь. Просто сиганешь вниз и свернешь себе шею рядышком с уже имеющимся трупом.

– Но почему?

– Потому что я этого хочу. Других причин нет, и не ломай голову зря, майор. – Толстяк издевательски фыркнул. – Ты ее сейчас и без того расшибешь в лепешку.

Громов попятился назад. Изображать страх было очень даже легко: он льдом сковал внутренности. Стать свидетелем того, как твою дочь убивают выстрелом в упор, что может быть ужаснее? Между тем вооруженный незнакомец явно не шутил и был готов нажать на спусковой крючок в любой момент. Значит, первым делом нужно добиться того, чтобы он отвел пистолет от дочери и направил его на Громова, своего потенциального противника.

Опущенный взгляд коснулся брошенного под ноги «универсала». Во время восхождения оружие пришлось поставить на предохранитель, иначе акробатические упражнения были бы слишком рискованными. Оказалось, наверху Громова подстерегала куда более грозная опасность. Теперь, прежде чем пошлешь пулю во врага, сам получишь как минимум две. Вполне закономерный результат, когда стрелков разделяют каких-нибудь три с небольшим метра.

– Ты не успеешь, – подтвердил толстяк невеселые громовские предположения. – Я в любом случае выстрелю первым.

– Не знаю, как у вас с огневой подготовкой, а с эквилибристикой явно все в порядке, – усмехнулся Громов. – Жаль, что я не имел счастья наблюдать, как вы шли по этой жердочке. – Он кивнул на лежащую возле противника доску. – А еще говорят, что у пьяниц нарушен вестибулярный аппарат. Враки.

Толстяк промолчал, но было заметно, что сдерживается он с трудом. Его собранные в трубочку губы почти исчезли между распираемых изнутри щек.

Казалось, вот-вот прозвучит неприличный звук или же оппонент лопнет от избытка эмоций. Чего-то в этом роде Громов и добивался, продолжая ёрничать на краю пропасти.

– Раскормленный милицейский боров под куполом цирка – это что-то новенькое, – произнес он, восхищенно прищелкнув языком. – Продемонстрировали бы еще разок, гражданин начальник. Ведь даже распоследняя милицейская сволочь не вправе отказывать смертнику в его последней просьбе.

– Заткнись, паскуда! – толстяк отнял было вооруженную руку от Ленкиной головы, но тут же вернул ее на прежнее место.

– Вот только прическа у вас слишком экстравагантная, даже для звезды цирка. – Громов издевательски засмеялся. – В вашем возрасте не поздновато хипповать?

Издав нечленораздельное шипение, полное ярости, толстяк совершил то, чего Громов от него и добивался. Вместо того чтобы прижимать ствол к виску приоткрывшей глаза жертвы, он вскинул его и направил в грудь обидчика.

Тот якобы опасливый шажок назад, который ранее сделал Громов, теперь сослужил ему отличную службу.

Слегка оттолкнувшись от плиты левой ногой, он всю силу вложил в толчок правой и очутился над пропастью одновременно с выпущенной ему навстречу пулей.

3

Ленка была слишком беспомощна, чтобы хоть чем-то помочь отцу.

«Отпусти девочку и повернись ко мне спиной», – велел ей этот жирный выродок, а потом ударил рукояткой пистолета и… исчез. Вместе со всем окружающим миром.

Ее вывел из обморока голос отца, и она попыталась предупредить его криком, но толстяк снова оглушил ее точным ударом. Такому только на бойне работать. И рожа у него была багровая, словно он каждый день хлестал кровь стаканами. Несло от него, правда, обычным перегаром, но это нисколько не уравнивало шансы здоровенного злого мужика и обессиленной Ленки, которая даже пальцем могла пошевелить с трудом.

Дуло пистолета, приставленного к ее виску, успело нагреться к тому времени, когда она снова разомкнула веки. В перевернутом мире стоял перевернутый отец и говорил что-то насмешливое, хотя руки у него были пусты, а от противника его отделял трехметровый провал.

Пистолетный ствол вдавливался в висок все сильнее, словно намеревался проделать дыру в Ленкином черепе без всякого выстрела. Но она кожей ощущала близость пули, готовой вырваться из дула. Сотые, может быть, даже тысячные доли секунды – и все будет кончено.

Выстрел прозвучал, но уже после того, как толстяк направил оружие на прыгнувшего вперед отца. Издав хриплый рык, он перелетел через пропасть и обрушился на противника. Ленке, приготовившейся к болезненному толчку, показалось, что над ней пронеслась стремительная тень. Звуки ударов, которые долетели до нее сразу после этого, напоминали чавканье грязи, которую взялись месить очень быстро и очень энергично.

Шмяк-шмяк-чпок! – и так снова и снова.

Ленка приподнялась и обернулась. Отцовские руки безостановочно работали в воздухе, вколачивая опрокинутого на спину толстяка в бетон. Ленка столкнула выроненный им пистолет вниз и слабо попросила:

– Хватит, папа. С Анечкой все в порядке, со мной тоже… почти.

Чпок-чпок-шмяк!

– Папа! Не надо!.. Ты же убьешь его.

Было трудно поверить, что ее голос будет услышан, но наконец это произошло. Продолжая сидеть на поверженном противнике, отец прекратил избиение, хотя из его глотки продолжали вырываться низкие клокочущие звуки, совсем непохожие на те, которые способен издавать человек. Если эта лютая, плохо контролируемая ярость испугала даже Ленку, то что говорить о толстяке, лицо которого превратилось в кровавую маску! Он подвывал не от боли, а от ужаса, что все начнется сначала.

– Разве есть какие-то причины не убивать этого ублюдка? – глухо спросил отец, не поворачиваясь к Ленке. – Пусть назовет хотя бы одну. – Отцовские кулаки медленно сжались.

– Я действовал в рамках законности, – залепетал толстяк, как бы уменьшившийся в размерах. – Я при исполнении, если хотите знать…

– Что? Что вы мне тут заливаете, ваше милицейское уёбище?

Удар казался неминуемым. Ленка даже зажмурилась, чтобы не видеть, как взорвется кровавыми брызгами расквашенная физиономия, когда на площадке появился запыхавшийся Костечкин.

– Олег Николаевич! – заголосил он. – Погодите. Я его знаю. Это Ивасюк, заместитель моего шефа. Его не надо убивать!

– Какие-то особые заслуги перед родиной? – мрачно полюбопытствовал Громов, опуская занесенную руку.

– Никаких особых заслуг, скорее даже наоборот, – весело откликнулся Костечкин, топчась на месте. Его поведение было совершенно щенячьим. Не имея возможности перебраться к людям, которых он любил и уважал, парень стремился выразить свою преданность забавными телодвижениями и мимикой.

– Ты почему бросил вверенный тебе пост, лейтенант? – рявкнул Громов. – На гауптвахту захотел?

– Так стреляли же! – начал оправдываться Костечкин, но был остановлен небрежным взмахом руки.

– Шутка, Андрюша. А раз ты уже здесь, то прыгай-ка к нам, – велел Громов. – Три метра. В школе ты на такое расстояние за «четверку» с минусом сигал.

– Э! – Костечкин подался назад. – Была не была!

Через провал он перенесся довольно лихо, а вот приземлился тоже по-щенячьи, на четвереньки, едва не ткнувшись носом в сидящую Ленку. Несмотря на то что ей было ужасно плохо, она не смогла удержаться от смеха:

– Ну, Костечкин, ты просто монстр! Джеймс Бонд отдыхает.

Громов тоже ухмыльнулся, выпрямился и кивнул на лежащего противника:

– Чем же он может быть нам полезен? Шкура никуда не годится, морда попорчена. На кой ляд он нам сдался?

– Я сейчас как милицейский опер буду рассуждать, – предупредил Костечкин, как бы заранее извиняясь за свое дальнейшее поведение. – Не сердитесь, Олег Николаевич, но с точки зрения закона вы являетесь преступником. На вас и покойного Леху Катка могут навесить, и каких-нибудь грузин, которых, не приведи господь, постреляют в чистом поле. – Костечкин ханжески потупил взор. – Короче, вам нужна эта, как ее?.. Презумпция невиновности, вот. Пускай вам ее Ивасюк выдаст, а вы его за это больше хлестать по мордасам не станете. И все довольны, все улыбаются. Правда, товарищ подполковник?

Гримаса, которую скорчил Ивасюк, меньше всего походила на счастливую улыбку, зато он утвердительно закивал расшибленной в трех местах головой:

– Да, да, я готов сотрудничать… Мы договоримся…

– Ты, Андрюша, полагаешь, что презумпция невиновности – это что-то вроде индульгенции? – полюбопытствовал Громов. – Интересно, как ты себе ее представляешь? В виде писульки, которую выдаст мне твой бывший начальник?

– Напрасно вы иронизируете. Все материалы на вас у меня с собой. – Втянув кровавый пузырь, Ивасюк уточнил: – В машине. Готов предоставить их в ваше распоряжение.

– Хотите сказать, что бить вас больше не надо, ваше милицейское скотство?

– Да. Вернее, нет. В смысле, не надо.

– А сбрасывать вниз?

– Тоже не надо, – твердо ответил Ивасюк.

– Ладно, – произнес Громов после минутного размышления, за время которого он успел с наслаждением выкурить полсигареты. – Выкладывай, что ты имеешь на меня и против меня, а я решу, что с тобой делать дальше.

Ленка поняла: свидетельницей очередного убийства она не станет. Отец перешел с противником на «ты», значит, до тех пор, пока тот будет вести себя благоразумно, с ним ничего плохого не случится.

Ивасюк тоже почувствовал, что самое страшное позади. Хлюпая носом, в котором вряд ли уцелела хотя бы одна косточка, он попросил:

– А водочки для профилактики можно? Больно ведь…

– Где ж я тебе возьму водочки? – удивился Громов. – Нет, мусор, придется тебе ненадолго перейти на трезвый образ жизни… Впрочем, если тебе нужно взбодриться, то только скажи, и ты получишь такую встряску, что никакого алкоголя не понадобится.

– Водка там. – Ивасюк указал пальцем на помещение, оборудованное покойным Катком для содержания заложниц под стражей. – Хоть залейся.

– А вот это видел? – Ленка, вспомнившая, как этот скот вливал водку в ее дочь, скрутила фигу и встала.

Когда она пошла за спящей Анечкой, ее спина выражала лишь ненависть и непримиримость. И никто не видел, как обессиленно согнулась эта преувеличенно прямая спина, едва скрывшись из виду.

Чтобы выплакать все слезы, скопившиеся в ней, Ленке хватило пяти минут. Но какие же они были горячие, эти слезы! И какое облегчение настало, когда все, до последней капельки, были выплаканы. Честное слово, Ленка даже пожалела, что раньше не давала волю слезам. Хотя, конечно, плач – не самое лучшее развлечение, которое есть у женщин.

Глава 22

Конец – это только начало

1

– Что случилось? – спросила Светлана упавшим голосом, когда увидела на пороге усталого Громова.

Глядя на него, она впервые осознала, что этот мужчина родом совсем из другой эпохи, которую она совсем не знает. Путешественник во времени, явившийся неизвестно откуда. Костяшки пальцев на обеих руках покрыты ссадинами, кожанка на левом плече вспорота, как будто кто-то проткнул ее металлическим прутом.

«Бедный, бедный Громов», – подумала Светлана. Параллельно этой мысли в мозгу промелькнула еще одна, совсем другого свойства: «Кажется, отныне я – единственная женщина, которая у него осталась». Стало стыдно и… радостно, хотя, конечно, Светлана себе в этом не призналась. Ничего такого не было. Она просто спросила у Громова, что случилось, вот и все.

– Случилось то, что должно было случиться, – произнес он, скидывая с ног туфли.

Мокрые и грязные, они остались валяться на коврике в прихожей, а их хозяин небрежно швырнул на тумбочку куртку и побрел по коридору, расстегивая на ходу подмышечную кобуру.

Это было так не похоже на обычное поведение Громова, что тревога Светланы возросла еще сильнее.

– Где Костечкин?

– В больнице. – Ответ прозвучал из ванной комнаты, и тут же там зашумела вода, хлынувшая из душа. «Шшшш»…

– Что с ним?

– Мне кажется, он безнадежен.

«Шшшш»… Из ванной вылетел скомканный свитер и упал у ног Светланы. Она подняла его, расправила и прижала к груди, словно свитером можно было заслониться от беды или опасности.

– Андрюша… ранен? – спросила Светлана.

– Хуже, – заверил ее Громов, не показываясь из ванной.

– Он?.. Он?..

– Ему конец. Улыбка, как у последнего идиота, телячьи глаза, движения сомнамбулы… Все признаки налицо.

– Признаки чего? Контузии? Отравления?

– Погибели. – Усиленный эхом, голос Громова прозвучал так, словно он донесся не из ванной, а из мрачного склепа.

– Ничего не понимаю. – Свитер выпал из опустившихся рук Светланы и мягко обрушился к ее ногам. – Послушайте, вы!.. – Она повысила тон. – А можно говорить без загадок? Вы нашли дочь и внучку? И если да, то где они?

– Вопросов было задано три, – резонно заметил Громов. – На какой именно я должен отвечать?

– Допустим, на второй.

– Отвечаю: да. – На пол упала пропотевшая майка. – Мы нашли их. – К вороху одежды присоединились джинсы, одна штанина которых была слегка запятнана кровью.

Светлана уже почти кричала:

– И Ленку, и Анечку?

– И Ленку, и Анечку, – подтвердил Громов, прежде чем шагнуть с воинственным кличем под ледяные струи. – Знаешь, – прокричал он, отплевываясь и фыркая, – с каждым годом делать это все труднее и труднее!

– Что именно? – мрачно осведомилась Светлана, переступив порог ванной комнаты. – Морочить головы девушкам? Где все? Что с ними? Чем все закончилось? Можете вы все внятно рассказать, чудовище вы такое?

– Все очень просто. У Ленки и Анечки температура и сильнейшее нервное потрясение. Сейчас они находятся под присмотром одного прекрасного врача, моего старого приятеля. – Громов с удовольствием вращал головой, подставляя под водяные струи то лицо, то затылок. – Андрюша тоже там, хотя лечить его следует от совсем другого недуга.

– От какого?

– От детской влюбленности со всеми вытекающими отсюда последствиями. А так он в полном порядке. Нос мокрый и холодный, игрив, весел.

Светлана с облегчением засмеялась. Ответив на все вопросы, Громов застыл под душем с закрытыми глазами, и она впервые получила возможность хорошенько рассмотреть его с ног до головы, не таясь.

Ей нравилось то, что она видела. Мокрый торс Громова сверкал, как облитый жидким стеклом. Этот человек опять казался Светлане удивительно молодым, словно испытания, через которые он прошел, оказали на него волшебное воздействие.

– Огонь, вода и медные трубы, – пробормотала Светлана.

– М-м? – переспросил Громов, не открывая глаз. По задранному вверх лицу стекали потоки воды. Он наслаждался душем, как первым весенним дождем.

– Я говорю, что мне тоже не мешало бы принять душ. Прибавьте-ка горячей воды.

– Пожалуйста. – Поднеся одну руку к вентилю крана, Громов галантно подал вторую Светлане. – Милости прошу.

Сбросив халат, она переступила через край ванной. Она казалась себе невероятно грациозной и почти царственной – до того момента, пока не шагнула под ледяной душ. Манипуляции Громова с краном оказались наглым надувательством.

– И-и-и! – взвизгнула Светлана, как только к ней возвратилась способность дышать. – Это же просто хамство с твоей стороны, Громов!

– Ну вот, – притворно расстроился он. – Делить с мужчиной постель – это мы всегда пожалуйста. А когда дело доходит до лишений и трудностей, так мы в кусты.

– Кто мы? – проверещала Светлана, делая отчаянные попытки вырваться из сковавших ее объятий. – Не надо этих глупых обобщений, пожалуйста!

– Как же без обобщений? – усмехнулся Громов. – Как же без обобщений, когда между мужчиной и женщиной всегда происходит одно и то же?

– Что именно?

– Да вот что…

Сильные руки приподняли ее, а потом осторожно опустили. Но прошло еще немало времени до тех пор, пока босые ступни Светланы, ищущие опору, вновь коснулись дна ванной.

2

Гоги двигал челюстями с азартом дикаря, впервые пробующего на вкус жевательную резинку.

Ночь выдалась туманная, и окна в доме напротив горели нехорошим светом. Их, светящихся, оставалось все меньше и меньше. Как настоящих мужчин в команде хозяина.

После того как стало известно, что Шеварднадзе и Гурген найдены за городом мертвыми, за обеденным столом Сосо Медашвили образовалось восемь пустых мест, хотя еще вчера вокруг хозяина восседали двенадцать человек, клявшихся ему в верности. Теперь эти мастаки говорить пышные тосты разбежались в разные стороны. Никто не отрекся вслух, просто у всех вдруг нашлись срочные дела, требующие их присутствия как можно дальше от Курганска. У Гоги же, как всегда, была только одна забота – охранять Сосо и уничтожать его врагов. В их списке под первым номером шел Громов.

Не составило особого труда выяснить, что Шеварднадзе и Гурген убиты точно такими же пулями, которыми ранее были продырявлены четверо других бойцов. Одних Громов уничтожал физически, других – морально, но, надо признать, это получалось у него профессионально. Слишком профессионально, чтобы дарить ему хотя бы один лишний день жизни.

Гоги долго не мог взять в толк: откуда хозяину известно, что Громова нужно искать в квартире его дочери?

«Тупой, да? – спросил Сосо. – Где, по-твоему, его выследили Шеварднадзик с племяшем? В пивном баре?»

«Нет. Он выходил из дома, в котором живет его дочь».

«Правильно. И что из этого следует?»

«А что из этого следует?» – удивился Гоги.

«Давай ты больше не будешь задавать мне глупых вопросов, – предложил Сосо с нехорошей улыбкой. – Давай ты просто поедешь туда, куда я тебе говорю, и сделаешь то, что от тебя требуется».

«Давай!» – обрадовался Гоги.

Он не любил разговоров, в ходе которых чувствуешь себя не таким умным, каким хотели бы видеть тебя родители и люди, которых ты уважаешь. Проще получать приказы и выполнять их. Тогда никто не станет нервничать – ни хозяин, ни его верный слуга.

Да, Сосо превосходил Гоги в умении быстро соображать, но так и должно быть, разве нет? Зато Гоги умел многое другое, и сейчас под окнами громовской квартиры караулил именно он, а не те, кто клялся Сосо в вечной дружбе и преданности. Они, называвшие себя верными соратниками хозяина, прекрасно разбирались в винах и блюдах, знали много тостов и красивых песен. Неразговорчивый Гоги бокалами и пучками зелени на пирушках не размахивал, глотку понапрасну не драл. Он был создан для других, по-настоящему мужских занятий. Два года, проведенные в отряде Гелаева, научили его многому.

На автомобильном сиденье рядом с ним лежала тротиловая шашка. Из нее торчал набитый порохом водонепроницаемый запальный шнур, длина которого составляла ровно семьдесят пять сантиметров. Это означало, что до того момента, как шипящий огонек доберется до капсюля, похожего на медную гильзу, в распоряжении Гоги будет около минуты. Вполне достаточно времени, чтобы покинуть место взрыва.

Он собственными руками отмерил длину шнура и снабдил его капсюлем, тщательно обжав тот плоскогубцами. И, прежде чем вставить его в специальное отверстие, проверил пороховой заряд, чтобы вместо взрыва не получился позорный пшик, как это случается, когда за дело берутся неумехи, именующие себя джигитами. К подготовленной шашке были примотаны скотчем еще пять, запальные шнуры которым были без надобности. Все вместе не оставит камня на камне от громовской квартиры. А его самого придется отскребать от обугленных стен, если те уцелеют.

Крутовато, конечно, но бывают ситуации, когда приходится действовать наверняка. Так, чтобы враг уже никогда не мог предпринять ответный ход. Гелаев говорил: трупы не мстят. Умный человек, судя по тому, что он до сих пор жив. Но не такой хитрый, как Гоги, потому что по-прежнему бродит по горам, тогда как жить лучше в большом городе, где и повоевать немного можно, и как следует отдохнуть после этого. Но сначала все-таки лучше повоевать.

Окна в доме, напротив которого сидел в машине Гоги, гасли одно за другим. Те, которые интересовали его больше остальных, сделались темными уже давно, но зачем спешить, пока к запальному шнуру не поднесено пламя зажигалки. Пусть сначала все крепко уснут. Пусть увидят свои глупые сны эти глупые-глупые горожане, которые полагают, что, пока они лежат на своих кроватях, им ничего не угрожает.

Во втором часу ночи Гоги с наслаждением потянулся, разминая кости, выбрался из машины и тихонько прикрыл дверцу. Взрывчатка, уложенная в старую спортивную сумку, оттягивала руку. В специальной петле, пришитой к внутренней стороне бежевого пальто Гоги, покоился двуствольный обрез, заряженный патронами с самодельной картечью. Но стрелять он не собирался. Шум, гам, капли крови на одежде, пороховая гарь на руках. К чему весь этот спектакль, когда можно сделать свое дело незаметно и понаблюдать за дальнейшими событиями со стороны? Ни к чему. Гоги не какой-нибудь дикий горец, которому главное добраться до врага, а там будь что будет. По завершении операции хозяин пообещал ему пять процентов акций компании Зинчука. Можно будет помаленьку заняться бизнесом, завести приятные знакомства, научиться хорошим манерам.

Добравшись до лестничной площадки второго этажа, Гоги расстегнул штаны и с удовольствием помочился в угол. Струю он предусмотрительно пускал на стену, чтобы потом не осталось неопрятных брызг на обуви. Он быстро привыкал к цивилизации. Там, где не успевал срабатывать мозг, включались природные инстинкты. Не держи долго мороженое в руках – растает, весь перепачкаешься. Не разговаривай с милиционерами по-грузински – они этого не любят. Не предлагай русским женщинам трахаться напрямик – сначала накорми их в ресторане, прокати в машине, развлеки приятной беседой.

На этот случай у Гоги всегда имелся один и тот же анекдот, который он рассказывал всем своим подругам. Джигит ведет девушку домой и постоянно приглаживает шевелюру. «Что с тобой»? – удивляется девушка. «Э, как погляжу на тебя, так волосы встают дыбом». – «Разве я такая страшная?» – «Нет. Просто мне страшно представить, что я сейчас буду с тобой вытворять. Ха-ха-ха».

Широкая улыбка, набежавшая на лицо Гоги, пришлась весьма кстати. Сунув в рот пальцы, он вытащил оттуда размякший комок жвачки и затолкал ее кончиком ножа в замочную скважину нужной квартиры. Затем вставил туда же заранее заготовленную болванку и стал ждать. Как только жвачка затвердеет, замок откроется так же легко, как если бы у Гоги имелся настоящий ключ от двери.

А русские пусть спят и видят сны. У них это всегда хорошо получается.

Как и предполагал Гоги, дверь была захлопнута лишь на верхний замок, так что распечатывать новый пакетик жевательной резинки не пришлось. Он проник в квартиру совершенно бесшумно, немного постоял в прихожей, прислушиваясь, потом скользнул тенью дальше.

Будучи во хмелю, Гоги хвастался, что видит в темноте, как кошка. Это, конечно, было преувеличением. Например, когда что-то тихонько звякнуло слева от него, он не сразу разглядел у своих ног цепочку, а когда поднял ее и повертел в руках, долго не мог понять, что за комок металла на нее подвешен. Оказалось, это была расплющенная пуля.

Какой дурацкий талисман, решил Гоги, носивший на шее золотой крест с распятой на нем ювелирной фигуркой. О том, как и почему чужая цепочка оказалась на полу, он задумываться не стал. Упала и упала, что с того? Ерундовая вещица, дешевка. Цепочка даже не серебряная, а, стыдно сказать, стальная.

Возвратив находку на тумбочку, где она, скорее всего, лежала, Гоги двинулся дальше.

Следующее подтверждение тупости Громова обнаружилось в комнате, непонятно для чего перегороженной шкафом. Додуматься поставить его посреди жилого помещения мог только очень недалекий человек. Хорошо стрелять – этого для настоящего мужчины мало, подумал Гоги. Надо еще голову на плечах иметь.

Когда шкаф внезапно обрушился на него, он очень удивился, но тем не менее успел запустить руку за пазуху и нащупать короткий приклад обреза. Дальше этого дело не пошло. Потому что после того, как шкаф несколько раз приподнялся, чтобы упасть на Гоги снова и снова, он перестал не только шевелиться, но и реагировать на происходящее…

Хотел сначала немножко повоевать, потом – расслабиться, а получилось совсем наоборот.

3

Разбуженная шумом Светлана сидела на разложенном диване и таращила глаза, пытаясь понять, что происходит в темноте.

Совершенно обнаженный Громов раз за разом приподнимал шкаф и вновь ронял его на пол, но ожидаемого грохота почему-то не было – лишь смягченные чем-то звуки ударов и приглушенные гортанные возгласы. Потом все стихло.

Когда зажегся свет, выяснилось, что шкаф лежит на полу не плашмя, как ему полагается, а сикось-накось, и из-под него торчат мужские ноги в туфлях из мягкой кожи. Ноги не двигались. Шкаф тоже.

Пока Светлана растерянно хлопала глазами, Громов успел сходить в прихожую и вернуться оттуда с кованой цепочкой, которую обычно носил на шее.

– Держи. – Сунув цепочку в вялую руку Светланы, он сказал: – Видишь обрывок нитки, привязанный к последнему звену? Отвяжи его, пожалуйста. У меня слишком короткие ногти.

– А для чего тут нитка?

– Маленькая военная хитрость, – улыбнулся Громов. – Я протянул ее поперек прихожей на тот случай, если вдруг явятся непрошеные гости. Как видишь, я не ошибся.

– Неужели тебя может разбудить звук упавшей цепочки? – изумилась Светлана.

– Там, где прошла моя молодость, нас учили просыпаться даже от шороха сколопендры, – просто ответил Громов. – Пожалуй, теперь я не столь чувствителен к постороннему шуму, но когда даешь мозгу команду отреагировать на что-то конкретное, он срабатывает.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением покачала головой Светлана. – Лично меня только шум упавшего шкафа разбудил, да и то не сразу. Так это тоже была ловушка?

– Ну да, – подтвердил Громов. – Опрокидываешь его в нужный момент ногами, и порядок. Простенько и сердито.

– Сердито? А мне говорил, что от лунного света загораживаешься.

– От лунного света тоже.

Громов до сих пор не потрудился одеться, но зато навесил на плечи кобуру, и, поколебавшись, Светлана попросила:

– Послушай, дай мне примерить эту сбрую. Мне кажется, в ней я буду просто неотразима.

– А это? – напомнил Громов, указав пальцем на виднеющиеся из-под шкафа подошвы. Он говорил о незнакомце как о неодушевленном предмете мебели, но кобуру расстегнул и сдвинул таким образом, чтобы в случае опасности моментально выхватить пистолет.

– Кто бы это мог быть? – опомнилась Светлана и принялась срочно разыскивать свои трусишки, которые, как нередко случается в самые неподходящие моменты, куда-то запропастились.

– Полагаю, это кто-нибудь из кунаков Сосо Медашвили, – предположил Громов. – Немногочисленный, но очень сплоченный и настырный народ. Лучше бы я с тараканами связался, честное слово… Впрочем, я могу ошибаться. – Он наклонился, взявшись за угол шкафа. – Сейчас поглядим.

– Подожди! – запаниковала Светлана. – Я не готова.

– Ты прямо как принимать посла иностранного государства собираешься, – проворчал Громов.

– Очень смешно. Послушай, где мои вещи?

– Твоя майка, надо полагать, валяется там, куда ты ее зашвырнула, – в соседней комнате. – Громов неожиданно прыгнул обеими ногами на зашевелившийся шкаф и продолжал как ни в чем не бывало: – Остальное, скорее всего, под этим предметом мебельного гарнитура. Честно говоря, у тебя странная манера раздеваться, дорогая. И потом эта привычка голосить, как будто тебя насилуют. – Он осуждающе покачал головой, а потом вдруг заулыбался до ушей: – Впрочем, это даже здорово.

– Тебе правда нравится? – Светлана недоверчиво вскинула на него глаза.

– Посуди сама, – предложил Громов. – Когда ты стенала в последний раз, соседи снизу тарабанили по батарее. Теперь я несколько раз уронил на пол шкаф, а им хоть бы хны. Как говорится, почувствуйте разницу.

Светлана почувствовала. Отправившись на поиски своей майки, она стучала своими ухоженными пятками так громко, словно вознамерилась пробить ими пол.

4

Гоги услышал мучительный стон. Ага, его очередной пленник пришел в чувство. Нужно плеснуть ему на голову холодной воды и продолжить допрос.

Но ведра нигде видно не было, как и самого пленника. И себя самого Гоги тоже никак не мог обнаружить. Где он? И почему стон вырывается из его собственной груди? Что за непроглядный мрак стоит вокруг?

Он открыл глаза и задергался, убеждаясь, что связан по рукам и ногам. Судя по шуршанию, которое издавали путы, это был скотч. Желая проверить обескураживающую догадку, Гоги приподнял голову и увидел над собой темную мужскую фигуру, почти неразличимую на фоне ночного неба.

В руке мужчины тлел огонек сигареты. Он спросил:

– Оклемался, абрек? А я уж думал, что зашиб тебя насмерть. Радовался.

Гоги вспомнил, как крался по квартире с сумкой, в которой лежали тротиловые шашки. Все было хорошо до тех пор, пока шкаф, который он намеревался обогнуть, стоял на месте. Потом все пошло кувырком.

– Ты Громов, да? – прохрипел Гоги.

– Да, – ответил мужчина. – Но ты поинтересовался бы лучше, что у тебя под головой.

– Сумка? – догадался Гоги, скашивая глаза то влево, то вправо.

– Твоя сумка, – пояснил Громов. – Внутри нее все в целости и сохранности. Шнур по-прежнему выведен наружу. Весь фокус заключается в том, что теперь тебе не удастся избавиться от своей ноши. Ты привязан к своей сумке. Буквально. – Громов тихонько засмеялся и посоветовал: – Не трепыхайся, кацо, ты упакован по всем правилам техники безопасности. Лучше слушай меня внимательно.

– Я слушаю. – Гоги постарался расслабиться, насколько это было возможно в его незавидном положении. На душе было по-прежнему муторно, но ноющее тело испытало некоторое облегчение.

– Вот главная новость для тебя. Я мертвый.

Гоги, который никогда прежде не интересовался загробной жизнью, ощутил себя так, словно ему на голову вновь обрушилось что-то тяжелое. В небе ни единой звездочки, вместо луны – мутное белесое пятно, вокруг чернеют то ли кусты, то ли клочья туч – не разберешь со страху.

– Ты живой, – возразил Гоги без особой уверенности в дрогнувшем голосе.

– Нет, – покачал головой Громов. – Ты пока не в аду, но я умер. Именно об этом ты сейчас расскажешь своему хозяину, Сосо Медашвили… Светлана, – повысил он голос, – принеси-ка из машины телефон, пожалуйста.

В девушке, которая протянула Громову трубку, без труда угадывалась молодая вдова Зинчука, которую Сосо превратил в свою подстилку. Прежде чем она удалилась, Гоги хотел обозвать ее сукой, но промолчал. Сейчас ему было все равно, кто кого трахает. В первую очередь следовало позаботиться о себе самом. Телефонный звонок – это шанс, которым нужно воспользоваться. Все остальное потом.

Громов, присевший на корточки рядом, легонько постучал трубкой по голове Гоги и попросил:

– Не отвлекайся на посторонние мысли, кацо. Слушай и запоминай. Все, что ты должен будешь сделать, это слегка приукрасить свои подвиги. Не такая уж непосильная задача для темпераментного кавказца?

– Ты говори, я слушаю, – хрипло сказал Гоги.

– Так вот, – невозмутимо продолжал Громов, – ты расскажешь, что проник в квартиру и геройски напал на меня, спящего. Но прежде чем тебе удалось меня убить, я успел тебя здорово покалечить. Между прочим, пара ребер у тебя действительно сломана. Не веришь? Набери полную грудь воздуха и убедишься.

Гоги хорошенько втянул в легкие ночной воздух и чуть не потерял сознание. Убедился.

– Кроме того, – Громов опять привел его в чувство постукиванием по голове, – у тебя вывихнуто несколько пальцев на руках и сильно ушиблена коленная чашечка… Это тоже чистая правда, поверь. В общем, состояние у тебя хреновое. Как будто ты всю ночь искал в горах овцу, отбившуюся от стада, а под конец вообще свалился в пропасть.

– Я никогда не пас овец! – запальчиво возразил Гоги.

– Это безразлично, кого ты там пас у себя на родине, – поморщился Громов. – Главное, что сейчас ты здесь и состояние у тебя тяжелое. Как тебе быть? Ведь на той квартире, где ты убил меня, находилась также небезызвестная вам Светлана Кораблева. Ты захватил ее в плен, отъехал подальше и понял, что сил у тебя совсем не осталось. Тут больно, там больно… – В подтверждение своим словам Громов дернул пленника за один из распухших пальцев и, услышав ответный вопль, удовлетворенно кивнул головой. – Вот видишь, все именно так, как я тебе рассказываю. Машину в таком состоянии ты вести не можешь. Так что пусть хозяин мчится тебе на выручку. Он небось сейчас в ресторане или в казино развлекается? Ну, ничего. Жизнь – не сплошной праздник, ты-то теперь это точно знаешь, верно, абрек?

– Сосо сам не приедет, – буркнул нахмурившийся Гоги. – Людей пошлет.

– А ты ему скажи, что вместе со Светланой прихватил целую кипу каких-то акций. Еще скажи: при ней много драгоценностей и денег. Что со всем этим добром делать? Вряд ли Сосо доверит забрать ценности своим соплеменникам. Это все равно что оставить сыр на сохранение крысиному выводку.

Такое сравнение показалось Гоги крайне обидным, хотя в чем-то русский был прав.

– А если я не стану звонить? – ощерился он.

– И не надо, – легко согласился Громов. – Я сейчас прикурю сигарету, а заодно подожгу запальный шнур. – Он достал зажигалку. – Только не кричи потом, что передумал. Ты гордый, и я тоже гордый.

– Ладно, давай свою трубку, – проворчал Гоги.

– Вот видишь, как просто решаются такие вопросы. Тогда запомни: ты находишься в районе стадиона «Локомотив», – принялся пояснять Громов. – Свою «Вольво» ты загнал в прилегающий парк, чтобы случайно не привлечь внимание милицейского патруля. Центральный вход, пешеходная аллея. Когда Сосо подъедет, ты трижды помигаешь ему фарами из кустов. Ну, все уяснил или повторить?

– Не надо повторять, – мрачно усмехнулся Гоги. – У меня хорошая память.

– Тогда диктуй номер своего хозяина, – предложил Громов. – Поскольку трубку тебе держать нечем, придется тебя обслужить.

– Учти, я по-грузински говорить стану.

– Да хоть по-китайски лопочи. Я, между прочим, много языков знаю.

– И наш? – встревожился Гоги, которому такой оборот очень даже не понравился.

Громов улыбнулся:

– А вот это тебе предстоит угадать, джигит. Смотри, я курю, зажигалка у меня в руке. На твоем месте я бы рискнул предупредить хозяина об опасности. У тебя неплохие шансы. Пятьдесят на пятьдесят.

Обдумав предложение, Гоги решил, что ему предлагаются не такие уж хорошие шансы. Вот если бы проценты распределились 51 на 49, как у Сосо с Зинчуком, тогда еще можно было бы попытать счастья. Но не при существующем раскладе. Не в пустынном парке с шашками тротила под головой.

– А жизнь подаришь? – угрюмо спросил Гоги.

– Ладно, – кивнул Громов. – Живи.

Вид у него при этом был абсолютно непроницаемый.

5

Прежде чем отпробовать принесенное вино, Сосо поинтересовался, сколько стоит бутылка. Услышав в ответ астрономическую цену, он усмехнулся и сделал глоток. Хорошее вино, просто отличное. Тем более что платить за него не надо. Оно досталось Сосо даром, точно так же, как ночной клуб, в котором он сидел, как фирма, принадлежавшая Зинчуку, как его молодая жена.

Сосо отставил бокал и нахмурился. Светлана Кораблева исчезла, и это мешало ощущать себя полноправным хозяином. А вдруг она продаст свою долю кому-нибудь из столичных авторитетов? Тогда Сосо ожидает судьба прежнего совладельца «Домино». Никто не посмотрит на то, что у него на один процент акций больше. В том мире, где жил Сосо, распределение долей и прибылей происходило по особым законам.

– Как ты называешься, повтори, – сказал он, пристально глядя на почтительно застывшего напротив стола пижона в красном смокинге.

– Сомелье, – отрапортовал тот.

– Поганое у тебя вино, сомелье. Кислятина. Ни сладости, не терпкости. – Выплеснув жидкость в жалко улыбающееся лицо пижона, Сосо протянул ему пустой бокал и сказал: – Пошел вон, сомелье. Не хочу тебя больше видеть.

Настроение слегка улучшилось. Бросая орлиные взгляды на притихшую публику, Сосо впился зубами в горячую лопатку барашка и принялся чавкать, как делал его отец, когда желал показать окружающим, кто в доме хозяин.

Прежде чем ответить на телефонный звонок, он вытер жирные руки о скатерть, хотя прекрасно знал, для чего стоит на столе серебряная чаша, наполненная подогретой водой с плавающими в ней розовыми лепестками. Авторитет вправе вести себя так, как ему вздумается. Остальные тоже должны поступать так, как заблагорассудится авторитету. При этом Сосо абсолютно не волновало, как это отразится на посещаемости его заведения. Денег ему пока хватало. Власти всегда было мало.

Закончив телефонный разговор с Гоги, он обвел зал таким торжествующим взглядом, что многим захотелось продолжить ужин в каком-нибудь другом месте, пусть и не таком шикарном, как ночной клуб.

Пошуровав во рту зубочисткой, Сосо воткнул ее в недоеденного барашка и пошел к выходу. Ночь заканчивалась, жизнь продолжалась. Такая же веселая и привольная, как мечталось за колючкой. Все эти шакалы, бросившие Сосо в трудную минуту, уже завтра приползут к нему на коленях. С таким состоянием, обладателем которого он станет, можно вертеть людьми как угодно. Вчера у него было лишь имя и недисциплинированное воинство соплеменников, а завтра он купит мэрию, прокуратуру, милицию, прессу. Но в первую очередь – местную телекомпанию и футбольный клуб. Все авторитеты обзавелись такими, и теперь они уважаемые люди. Неплохая перспектива для вчерашнего урки и зэка Сосо Медашвили.

Захваченный приятными размышлениями, он не заметил, как домчался до центрального входа в парк возле стадиона. Белый джип медленно покатил по пешеходной аллее, притормозив в двадцати метрах от автомобиля Гоги. Фары затемненной «Вольво» трижды мигнули, но Сосо не спешил выходить. Береженого бог бережет.

Тогда из «Вольво», работающей на холостых оборотах, неуклюже выбралась девушка, в которой можно было без труда опознать Светлану. Руки сведены за спиной, рот заклеен скотчем.

– Подойди, – велел Сосо, высунувшись наружу. Он поманил девушку не пальцем, а пистолетом.

Она помотала головой и протестующе замычала.

– Я сказал: иди сюда! – повысил голос Сосо.

Светлана несколько раз подпрыгнула на месте. Ноги у нее оказались спеленутыми. Ничего. Через несколько минут она разведет их так широко, что любая гимнастка позавидует. Зловеще усмехаясь, Сосо выбрался из джипа и спросил:

– Где Гоги? Пусть покажется.

Светлана заглянула в машину. Распрямилась. И… неожиданно поскакала прочь, как испуганная лягушка.

– Стой, сука! – завопил Сосо, двигаясь за ней.

По-видимому, Гоги действительно был очень плох после схватки с Громовым. Скорее всего потерял сознание, и пленница решила воспользоваться этим. Ну ничего, далеко не упрыгает, сказал себе Сосо и сделал несколько решительных шагов вперед.

Фары «Вольво» вспыхнули в ночи, ослепив его на середине пути между машинами. Он инстинктивно вскинул руку, заслоняя глаза, и успел негодующе крикнуть, когда понял, что иномарка несется прямо на него. Этого оказалось недостаточно, чтобы избегнуть столкновения. Ноги Сосо подкосило врезавшимся в них бампером, и он увидел стремительно летящий в лицо капот, после чего рот его наполнился кровью и выбитыми зубами…

Он попытался выплюнуть эту мешанину, но не сумел. Тогда он решил помочь себе руками и обнаружил, что их невозможно вытащить из-за спины, куда они были заломлены. Чуть позже выяснилось, что ноги Сосо тоже связаны, а рядом с ним лежит спеленутый скотчем Гоги и что-то быстро говорит, жутковато взвизгивая при этом.

– Кто это нас, блянах-х?.. – спросил Сосо, тяжело ворочая языком кровавую кашу во рту. – Что за сумка дурацкая у меня под боком? Что здесь вообще происходит, нах-хбля?..

Гоги пронзительно хохотнул совершенно безумной гиеной и затараторил, глотая слоги и слова:

– Громов… Сказал, подарит жизнь… Потом поджег… Сказал: «У тебя было целых полчаса честной жизни… Не моя вина, что этого мало…»

– Что он поджег?! – запаниковал Сосо, голос которого сделался таким же визгливым, как у его товарища по несчастью. – Ты можешь говорить по человечески, нах-хбля, блянах-х?!!

– Шипит, – зарыдал Гоги. – Слышишь, шипит!

– Что шипит? – заорал Сосо, похолодев так, словно находился не в осеннем парке, а в морозильной камере.

Ответа на свой последний вопрос он так никогда и не узнал.

6

– Вот и все, – сказал Громов, освобождая руки Светланы от импровизированных пут. – Теперь ты свободна. Во всех отношениях. Можешь идти.

– Куда? – опешила она.

Громов покачал головой:

– Этого я не знаю. Наверное, сначала хоронить супруга. Потом вступать в права владения его собственностью.

– Я не хочу, – прошептала Светлана.

– Чего ты не хочешь? Распоряжаться многомиллионным наследством?

– Я не хочу уходить.

Они сидели в «семерке», пристроившейся у кромки тротуара. Видневшиеся в тумане светофоры с маниакальной настойчивостью мигали желтым. Но уже слышалось вдали надрывное завывание первого троллейбуса. Занималось утро нового дня. Минувшая ночь, как и тысячи предыдущих, осталась в прошлом.

– Иди, – буркнул Громов. – Деньги у тебя есть. Хоть домой отправляйся, хоть в аэропорт. А я тебя провожать не стану, уж не обессудь.

– Но почему?! – крикнула Светлана. Отчаяние, прозвучавшее в ее голосе, было так велико, что его хватило бы на бесконечное множество подобных вопросов.

Вопросов, на которые у Громова не было вразумительных ответов.

– Если мы поедем дальше вместе, – сказал он, – я предложу тебе остаться и ты останешься. Или наоборот, ты убедишь меня, что тебе не нужно уходить, и я позволю себя уговорить.

– Вот и хорошо! – В голосе Светланы зазвенели слезы.

– Нет. – Громов медленно покачал головой. – Мы получили друг от друга все, что хотели, и сделали друг для друга все, что могли. Впереди никаких перспектив, кроме разочарования, скуки, усталости… А сосуществовать по привычке – это то же самое, что ехать в этом троллейбусе. – Он кивнул на проплывшую мимо тень. – Тащиться среди себе подобных, не зная, куда и зачем. Поэтому ты должна выйти. Здесь конечная остановка, понимаешь?

Светлана криво улыбнулась:

– Звучит красиво. Как будто ты не о расставании говоришь, а о любви.

– Это и есть любовь, – произнес Громов, глядя в туманное пространство перед собой. – То, что остается в прошлом, чтобы никогда не повториться вновь. Не стоит портить воспоминания, Света. В сущности, это самое дорогое, что у нас есть. – Он помолчал и коротко велел: – Уходи.

Пряча лицо, Светлана выбралась из машины и быстро пошла прочь. Был момент, когда она оглянулась, но за ее спиной уже ничего не осталось, кроме тумана.

Если бы это случилось несколькими мгновениями раньше, Светлана увидела бы рубиновые стоп-сигналы затормозившей «семерки». Она побежала бы обратно, а Громов, кляня себя за бесхарактерность, распахнул бы перед ней переднюю дверцу.

Да только ничего подобного не произошло. Случилось так, как случилось, ничего тут не попишешь и заново не перепишешь тоже.

Беглый взгляд в будущее

(Вместо прощания)

Пройдет месяц, может быть, два. Или вообще – год. Настанет другое утро, непременно светлое, солнечное. Такое, когда люди жмурятся, как кошки, довольные жизнью. Отличное утро, по-настоящему доброе.

Громов будет сидеть за кухонным столом, наблюдая, как его дочь и ее новый супруг привешивают посудный шкафчик над мойкой. Раньше его там не было, он просто стоял на холодильнике, и жизнь текла гладко. После того как Ленка обратит внимание на это вопиющее безобразие, все изменится. В кухне станет шумно, тесно и очень беспокойно.

– Только не надо стоять у меня за спиной, – попросит Ленку Костечкин, взгромоздясь на табурет с самым большим молотком, который сумеет отыскать в доме.

Кто-нибудь другой воспользовался бы шурупами и отверткой, но только не Костечкин. Парень любит, чтобы все получалось у него сразу, с наскока. В его понимании это значит «быстро решить проблему». Ленка называет это иначе.

– Только, пожалуйста, без твоих обычных «тяп-ляп», – попросит она.

Тут Костечкин непременно обернется, как ужаленный, и, конечно же, будет вынужден ухватиться за стену, чтобы не свалиться с табурета. Он ведь привык все делать слишком стремительно, в том числе и озираться на жену, чтобы высказать ей свое негодование:

– Вот только говорить под руку не надо, ладно?

– Главное, чтобы руки росли откуда следует, – заметит Ленка, как бы ни к кому конкретно не обращаясь. – Тогда все будет в порядке. Без «тяпов» и без «ляпов».

Тут Костечкин в сердцах хватит молотком по гвоздю, а попадет себе по пальцу. Взвоет:

– Я же просил тебя!.. А ты нарочно!.. Вот всегда ты такая!

– Какая? – осведомится Ленка с преувеличенным спокойствием.

– А такая! Доброго слова от тебя не дождешься, сплошные насмешки!

– Разве кто-то смеется?

– Ты, ты смеешься! Думаешь, я не вижу? Все, с меня хватит! У-хо-жу!

Костечкин спрыгнет с табурета, ринется к двери, но у него на пути окажется Ленка.

– Обиделся?

– Да, обиделся!

– Тебе больно?

– Да, представь себе, больно! Ноготь синий уже, а ей все смешно. Ха-ха-ха! – произнесет Костечкин тем демоническим голосом, который более уместен на театральной сцене, а не в стандартной кухоньке два метра на два с половиной.

– Ну-ка, дай сюда молоток! – решительно перебьет его Ленка.

– Зачем?

– Дай сюда молоток, тебе сказано!

– На, пожалуйста! И пропусти меня. Я ухожу.

– Вот, я кладу палец на пол, видишь?

– Вижу.

– А теперь…

Бац! – и Ленка шарахнет себя молотком по пальцу. Она такая, с нее станется. А потом торжествующе спросит:

– Ну что, доволен? Уже не так обидно? Теперь нам обоим больно.

И они некоторое время будут стоять напротив, бычась, а потом Костечкин фыркнет, и тогда Ленка фыркнет тоже, и они будут хохотать, глядя друг на друга, пока на место событий не явится Анечка, встревоженная столь бурным, а потому подозрительным весельем.

– Твои родители неврастеники, – сообщит ей Громов как бы по секрету, но шепот его будет достаточно громким, чтобы его слышали все, кого это касается. – Два взрослых идиота.

– А детские идиоты бывают? – спросит Анечка, с неодобрением поглядывая на продолжающих заливаться смехом родителей.

– Нет, – ответит Громов с некоторым недоумением. – Лично мне пока что только взрослые попадались.

– Если они добрые идиоты, то это ничего, дедушка, – заключит Анечка после сосредоточенного раздумья. – Главное, чтобы злых не было. Как Леха Каток или тот толстый милиционер, который хотел тебя убить…

Стоп! Обо всем этом уже рассказано, хватит.

Просто обязательно будет доброе утро, добрый день или добрый вечер. Для всех нас, для каждого.

И вообще, доброй жизни вам, люди!

Content

Сергей Донской
Дай умереть другим

Глава 1 Белое и черное

1

2

3

Глава 2 Черное и белое

1

2

Глава 3 В мире животных

1

2

3

Глава 4 На живца

1

2

3

Глава 5 Вольная борьба с организованной преступностью

1

2

3

4

5

6

7

Глава 6 В семье не без урода

1

2

3

4

5

6

Глава 7 Красиво жить не запретишь

1

2

Глава 8 Как низко можно пасть

1

2

Глава 9 …по-волчьи выть

1

2

Глава 10 Большие секреты маленькой компании

1

2

3

Глава 11 Вызываю огонь на себя

1

2

3

Глава 12 Прошлые грехи смывают, чтобы совершать новые

1

2

3

4

5

Глава 13 Это он, это он, твой кавказский компаньон!

1

2

3

4

Глава 14 Шпионские страсти

1

2

3

4

5

Глава 15 Беги первым, брат!

1

2

3

4

5

Глава 16 Кровавые мальчики в глазах

1

2

Глава 17 Плохие новости

1

2

3

4

5

Глава 18 Опасный безопасный секс

1

2

3

4

Глава 19 Следствие ведут мастаки

1

2

3

Глава 20 Гонки на выживание

1

2

3

4

Глава 21 На краю

1

2

3

Глава 22 Конец – это только начало

1

2

3

4

5

6

Беглый взгляд в будущее (Вместо прощания)