Сергей Донской

Никогда не говори: не могу

По-настоящему живешь лишь дважды: когда мать рожает тебя и когда смотришь смерти в глаза.

Бондосан, «Беседы с тигром».

Пролог

Сколько разной живности обитает на Земле, одному господу богу известно. Простые смертные вынуждены оперировать весьма приблизительными цифрами. Взять, например, кубинских крокодилов. Их не менее четырех тысяч, утверждают некоторые маститые ученые. Более шести, возражают другие, тоже маститые. В таком количестве крокодилы и занесены в Красную книгу – от 4000 до 6000 особей.

Одна такая особь – здоровенная, более пяти метров от кончика хвоста до ноздрей на короткой широкой морде – распахнула необъятную пасть, усеянную криво торчащими зубами. Примостившийся на крокодильей голове воробей переступил с лапки на лапку, но даже не подумал взлететь, отлично зная, что лично ему ничто не угрожает. Самец – а разинутая пасть принадлежала именно самцу – просто-напросто вентилировал нутро, растянувшись на берегу искусственного озерца.

Крокодил не мог иначе. Температура его тела напрямую зависела от окружающей среды. Если становилось прохладно, он дремал в подогретой воде. После обильной еды, когда обмен веществ повышал температуру крови, крокодилу приходилось охлаждаться в сыром гроте. Хотя в настоящий момент обмен веществ протекал вяло. Крокодил голодал, голодал давно. В последнее время его шкура заметно потемнела, дабы поглощать как можно больше солнечных лучей, но их проникало снаружи не так уж много. Недостаток энергии сделал зверя малоподвижным.

Чужая плоть – вот что требовалось ему для подзарядки. Все его ненасытное существо жаждало мяса.

Его последней крупной добычей стала голосистая человеческая самка, трусливая, но проворная бестия. Как ни гонялся за ней крокодил, вскинувшийся на все четыре лапы, а пронзительно верещащая самка все равно ускользала из-под самого носа. В конце концов она примостилась на балке под потолком, чувствуя себя там в относительной безопасности. Напрасно. Он выпрыгнул из воды и сшиб ее с насеста мощным ударом хвоста.

Крокодил был готов хоть сейчас продемонстрировать свое умение, но где взять еще одну такую самку, где?

Тоска и голод терзали его все сильнее.

Ученые подсчитали, что крокодил способен обходиться без пищи до двух лет, однако сам он понятия не имел об этом. Древний инстинкт заставлял беречь силы, экономить энергию, так он и поступал, хотя куда охотнее просто закусил бы на славу.

Когда же она появится снова, настоящая добыча?

Скоро, решил крокодил. Пока что он ее не видел, не слышал, не чуял. Он просто знал. Обычно его угол был отгорожен от остальной территории металлической сеткой, а сегодня проход в ней оставили открытым. Это означало, что обитателю предоставлена полная свобода действий.

Крокодил совершенно не умел улыбаться, однако его захлопнувшаяся пасть непроизвольно сложилась в подобие умильного оскала. Вечером, когда он отправится на покой, его набитое до отказа брюхо будет волочиться по земле. Семьдесят килограммов человечьего мяса – это вам не воробьи, не мухи, норовящие облепить глаза и ноздри.

Уэххх! Распахнувшаяся, на манер чемодана, пасть разогнала всю эту жужжащую шелупонь, не заслуживающую внимания. Откуда-то сбоку все ощутимее веяло теплом. Приходилось время от времени зевать, дабы испарение влаги помаленьку остужало кровь.

Все просто, предельно просто. Люди потеют, собаки тяжело дышат, вывалив язык, а крокодилы зевают. И терпеливо ждут собак… или их хозяев. Четвероногие скулят так призывно, так трогательно, что просто слюнки текут. Но двуногие значительно крупнее, сытнее, а значит, все же предпочтительнее. Пусть будут люди. Стеклянное небо над головой не успеет окраситься в черное, как они появятся у раздвижной двери на противоположном берегу озерца: кушать подано!

Скорей бы.

Проволочив вихляющееся тело по песку (о, это был самый настоящий сыпучий песок, приятно щекочащий брюхо), крокодил бесшумно погрузился в воду и застыл, автоматически регулируя объем воздуха в легких. Над поверхностью остались торчать только ноздри и глаза, в то время как их обладатель исчез из виду. Он был идеально приспособлен для скрытного передвижения в воде. Его серповидные ноздри, втягивающие и регистрирующие сотни запахов одновременно, обладали способностью мгновенно смыкаться при экстренном погружении. Необычайно чуткие уши были снабжены точно такими же предохранительными клапанами. Слегка подслеповатые глаза в воде не закрывались, зато затягивались прозрачной защитной пленкой. Близко поставленные, они обеспечивали эффект бинокулярного видения, без которого невозможно измерять и оценивать расстояние с точностью до миллиметра.

Какое расстояние? Известно какое – между крокодилом и его жертвой.

При дневном свете сузившиеся зрачки крокодила представляли собой две тонюсенькие вертикальные черточки. Сами глаза были тускло-желтыми. Не то что в молодости, когда яркостью своей они напоминали пару фонариков, зажегшихся неизвестно когда, неизвестно зачем.

Он родился то ли сорок, то ли пятьдесят лет назад, о чем не помнил, как не помнил своей матери, явившейся на квакающие звуки, доносящиеся из яиц, откуда было не так-то просто вылупиться. Мать раскопала кладку, но надкусывать кожистую скорлупу не стала. С какой стати? Для того чтобы выбраться наружу, каждый из тридцати ее детенышей имел специальный «яичный зуб», расположенный на кончике носа.

Действуйте! Добро пожаловать в наш огромный прекрасный мир!

И новорожденные малыши пожаловали, а как же.

Вскоре после того, как они доели остатки яичных желтков и выползли на свет божий, их количество уменьшилось вдвое. Выбираясь из гнезда, сооруженного из песка, грязи и тины, они становились легкой добычей цапли, зачастившей на берег.

До матери не сразу дошло, что ее потомство сокращается не по дням, а по часам, но как только это произошло, обнаглевшей птице пришел конец. Прикинувшись полузатонувшей колодой, крокодилица подкараулила ее, а затем ринулась по мелководью, вздымая тучи брызг, как заправская лошадь. Цапля даже не успела расправить крылья, такой стремительной была атака.

Хап! Поймав трепыхающуюся птицу, мать уволокла ее на глубину, чтобы утопить там без лишних церемоний. Потом наступило пиршество. Перекатываясь в бурлящей воде с боку на бок, крокодилица раздирала цаплю на мелкие клочья, которые глотала, не жуя, не разбирая, где перья, где кости, а где мясо. Подобным образом питались и ее детеныши. Так уж были устроены их конические зубы, действующие по принципу капкана. Жевать крокодилы не умели, зато им ничего не стоило раскусить панцирь черепахи.

Если зубы случайно ломались или выпадали, на их месте тут же вырастали новые, так что количество их оставалось неизменным: шестьдесят шесть, всегда шестьдесят шесть. Что касается дополнительного «яичного зуба», то он отпал у крокодила еще на пятый день борьбы за существование, когда братьев и сестер у него осталось не больше десятка. Пока крохи учились охотиться на жуков-плавунцов, мальков и пескариков, на них самих тоже охотились – щуки, змеи, грифы, в общем, все, кому не лень. При таком количестве врагов каждому детенышу не терпелось поскорее сменить броскую желтополосую окраску на серую, неприметную, но дожить до лучших времен посчастливилось немногим.

Зато те крокодилы, которые выжили, сами превратились в машины смерти.

Они не так уж сильно отличались от своих доисторических предков, обитавших на Земле четверть миллиарда лет тому назад. В то время, как сухопутные динозавры вымирали целыми стадами, тектодонтные рептилии додумались переселиться в воду, где приспособиться к изменениям окружающей среды оказалось значительно проще. Почти полное отсутствие интеллекта вкупе с прекрасно развитыми первобытными инстинктами стали их пропуском в светлое будущее.

Из века в век, эра за эрой – все тот же крошечный мозг, все то же ненасытное брюхо…

Кто способен противостоять этим прирожденным убийцам, в желудках которых перевариваются не только кости, но и камни, глотаемые для измельчения пищи?

Кто осмелится прошмыгнуть перед носом одного из таких чудищ?

Крокодил дернулся было в сторону вынырнувшей неподалеку лягушки, но заставил себя сдержаться. Не столько энергии приобретешь, сколько растратишь, гоняясь за всякой мелюзгой. Спокойствие, только спокойствие. Неразумно отвлекаться по пустякам, когда вожделенный приз уже не за горами. Нужно лишь потерпеть немного. И заранее расположиться поближе к входу.

Мускулистый, сплюснутый по бокам хвост произвел пару волнообразных взмахов, после чего крокодил поплыл уже по инерции. Его снабженные перепонками лапы, вытянутые назад, плотно прижались к корпусу, сокращая сопротивление воды. В нужный момент они вытянулись и безошибочно нащупали под собой керамическое дно.

Косолапо переваливаясь, крокодил выбрался из искусственного озерца и двинулся вперед. Волочащийся хвост оставлял позади мокрый след, широкий и четкий. Косогор, который пришлось преодолеть крокодилу, оказался скользким, но зачем ему по три ороговевших когтя на каждой передней лапе? Не гнездо же копать, он ведь не самка!

Он самец. Хищник. Зверь о шестидесяти шести зубах.

С шуршанием продравшись сквозь зелень, крокодил лег, выгнув конечности суставами наружу. В такой позе он казался неповоротливым, способным лишь ползать, пресмыкаясь на брюхе. Вот и хорошо. Людям незачем знать, какую скорость он способен развивать при беге на короткие дистанции. Стоит ему пружинисто распрямить лапы и… Уэххх! Крокодил снова зевнул, после чего его голова, увенчанная костяным гребнем, опустилась. Туловище и хвост с едва заметными поперечными полосами окаменели. Бронированная машина смерти экономила энергию для предстоящей охоты.

Часть I

Курок взведен

Глава 1

На Лубянке пахнет порохом

Три выстрела грянули один за другим, почти одновременно.

Эхо металось рикошетом от стены к стене, пока не установилась гробовая тишина. Вентиляционное отверстие в потолке подвала медленно втянуло струящийся из пистолетного дула дым. Капитан Бондарь проводил его взглядом заядлого курильщика, но к сигаретной пачке даже не прикоснулся. Не потому что курить в тире категорически запрещалось. Из уважения к старому чекисту Семенычу, страдавшему астмой.

Опустив ствол «вальтера», капитан Бондарь терпеливо ждал, пока Семеныч преодолеет всю длину полутемного коридора и подойдет к нему с мишенями.

Ходили слухи, что этот старик, заведовавший подземным стрельбищем, в молодости собственноручно расстреливал врагов народа из именного «маузера», врученного ему наркомом Ежовым. Скорее всего слухи распространял сам Семеныч, любивший пустить пыль в глаза молодежи. Ведь не в пионерском же возрасте он взялся за «маузер». Но в том, что Семеныч дружит с оружием, а оно – с ним, сомневаться не приходилось.

Это был стрелок от бога, вернее, от дьявола. В свои семьдесят лет старик дырявил мишени исключительно по центру, а ведь абсолютно трезвым его не помнили даже старожилы Лубянки! Еще месяц назад его главным соперником на неофициальных состязаниях в меткости являлся капитан Бондарь, но с тех пор утекло много воды… и не только воды, а и кой-чего покрепче.

Если регулярно выпиваемые стограммовые наркомовские дозы никак не отражались на качестве стрельбы Семеныча, то рука Бондаря утрачивала твердость уже после первого стакана. Трудно оставаться трезвым, когда твоя основная закуска состоит из мускатных орешков да мятных таблеток «Рондо».

Судя по довольной физиономии Семеныча, результаты нынешней стрельбы подтверждали эту простую истину. В каждой руке он держал по большому белому листу картона, на которых были изображены поясные мужские силуэты в натуральную величину.

«Черный человек, – подумал Бондарь, вглядываясь в левую мишень, на которой должны были остаться отверстия от его пуль. – Почти такой же черный, как тот, в которого постепенно превращаюсь я».

– Ты труп, капитан, – пропыхтел Семеныч на ходу, – я снова тебя уделал. Ты меня в лазарет отправил, а я тебя – прямиком на кладбище.

– На Новодевичье, – пробормотал Бондарь, свирепо дробя зубами мускатное ядрышко. Он сомневался, что подобные уловки способны полностью заглушить запах перегара, но надеялся, что от него не будет разить как от пивной бочки.

– Почему именно на Новодевичье? – насторожился Семеныч, остановившийся возле своего стола, на котором одиноко торчала настольная лампа в зеленом колпаке. В его лице, освещенном снизу, проступило нечто демоническое.

– А мне там нравится, – сказал он. – Тишина, покой. Хоть самому в землю ложись.

– Типун тебе на язык, капитан.

Неодобрительно хмурясь, Семеныч разложил на столе принесенные мишени с силуэтами условных противников. Вместо сердец у них были белые круги диаметром примерно в семь сантиметров. Семеныч попал в «яблочко» трижды. Бондарь поразил свою фигуру столько же раз, но все его пули прошли чуть левее сердца и несколько ниже.

– Ты продырявил мне левую стенку желудка, – прокомментировал Семеныч со знанием дела. – Сквозные ранения, от таких не умирают. А у тебя вместо сердца форшмак. Хана тебе, капитан.

– Хана, – согласился Бондарь, забросив в рот мятную таблетку.

– Три-ноль в мою пользу. С тебя шестьдесят рублей, капитан.

Бондарь безропотно отсчитал проигранные деньги. «Если бы освещение было получше, – подумал он, – я бы не промазал». Но Семеныч настаивал, чтобы стрельбы проводились в сложных условиях. По его словам, полутьма и предельная дистанция создавали обстановку, похожую на боевую. «Умение попасть в ярко освещенный кусок картона с десяти метров ничего не доказывает», – любил повторять он.

Бондарь был полностью с ним согласен, хотя не видел в Семеныче серьезного соперника. Старик пускался на уловки с приглушенным светом лишь для того, чтобы его мишень невозможно было разглядеть издали. Как правило, она была прострелена заранее и чуть ли не в упор, о чем свидетельствовал характер пулевых отверстий. Бондарь давно догадывался об этом, но помалкивал. Его интересовала собственная меткость, а не дырки, проделанные Семенычем. А собственная меткость оставляла желать лучшего.

– Может, в следующий раз удвоим ставки? – предложил Семеныч.

– Вот вернусь из отпуска, – сказал Бондарь, – тогда поглядим.

– Отпуск? Сейчас?

– Зима – самое подходящее время для отдыха. Не люблю столпотворений.

– Да я не про зиму, – отмахнулся Семеныч, – я про общую обстановку. Время тревожное. Слыхать, у вас, оперов, дел невпроворот.

– На мне свет клином не сошелся, – буркнул Бондарь. – Без меня людей хватает.

– Странно. Кто ж тебя отпустил?

– Руководство.

– Ну, ему виднее, – сдался Семеныч, твердо решив про себя, что сегодня же подаст рапорт о своих опасениях по поводу поведения оперуполномоченного ФСБ Бондаря Е. Н.

Правда, точно такое же решение принималось и вчера, и позавчера, но до сих пор осуществлено не было. Семеныч никак не мог заставить себя заложить любимчика начальству.

Между тем с капитаном явно творилось что-то неладное. Прежде он почти всегда выполнял стрельбы с лучшими результатами по управлению. Теперь его показатели ухудшались с каждым днем.

«Что же с тобой происходит, сынок? – размышлял Семеныч, привычно разбирая свой пистолет, из которого на самом деле было выпущено шесть пуль, а не три. Первые выстрелы отгремели рано утром, когда в тире никого не было. Продолжение последовало уже в присутствии Бондаря, когда задача Семеныча заключалась в том, чтобы случайно не задеть мишень, оставив на ней лишнюю пробоину. Он, как всегда, проделал свой трюк безукоризненно, но привычного удовлетворения не испытывал. Очень уж его беспокоило нынешнее состояние Бондаря.

«Выбрит плохо, – отмечал про себя Семеныч, – веки воспаленные, пьяным не назовешь, однако и к трезвым причислить язык не поворачивается. Нужно срочно принимать меры, пока парень не опустился окончательно. Потом будет поздно. Появятся сомнительные дружки или бабы шалопутные. Бабы – в первую очередь. Они неприкаянных мужиков за сто верст чуют, моментально слетаются. Бондарь для них все равно что валерьянка для кошек. В момент слопают».

– Тут вот какое дело, – заговорил Семеныч, косясь на облачившегося в куртку капитана. – Поговорить с тобой хочу. Давно уже собирался.

– Говори, – позволил Бондарь.

– Через месяц ты вообще в мишень попадать перестанешь, если будешь продолжать в том же духе.

– В каком духе? – безразлично спросил Бондарь, прислушиваясь скорее к мятному вкусу во рту, чем к словам собеседника.

– За воротник закладывать в рабочее время, – натужно закончил Семеныч.

– Фи, как прозаично. За воротник! В рабочее время я позволяю себе лишь пару сухих мартини с водкой и лимонным соком.

– Не знаю, как насчет мартини, а водочкой действительно попахивает. Это все потому, что не закусываешь. Ты хоть завтракал сегодня?

– Поджаристая булочка, – начал перечислять Бондарь, – кусочек масла, блюдечко оливок и сельдерей с дольками сыра. Этого мне показалось мало, поэтому в дополнение пришлось заказать дюжину устриц.

– Где заказать? – опешил Семеныч.

– В нашем буфете, естественно. Там подают превосходных устриц. Но особенно меня порадовал сегодняшний обед. Бифштекс, охлажденное шампанское и горячий кофе с ирландским виски и со сливками. – Закончив свою насмешливую тираду, Бондарь не преминул вернуть камешек, брошенный в его огород: – Ты хоть сегодня обедал, Семеныч?

– Эх, капитан-капитан, – покачал головой Семеныч. – Все шутишь. А ведь я серьезно. Смотреть на тебя больно. Пропадаешь ты.

– Чую с гибельным восторгом, – туманно высказался Бондарь.

– Какой там восторг, к свиньям собачьим. Глянь на свою мишень. Не стыдно?

– Ну-ка, дай сюда другую. Только не с человеком, а с машиной. Я тебе сейчас покажу, как нужно стрелять.

– Уже показал, – проворчал Семеныч, тем не менее выполняя просьбу.

– Фломастер есть? – спросил Бондарь, принимая протянутый лист.

– Тут тебе не художественная мастерская. Еще краски попросил бы.

– Ручка?

– Ну, этого добра хватает. – Семеныч выполнил и эту просьбу.

Вооружившийся ручкой, Бондарь разложил мишень на столе и принялся выводить на ней большие печатные буквы. Бумага лохматилась и рвалась. Семеныч беззвучно шевелил губами, пытаясь сообразить, что за слово возникает на листе. Оно оказалось ему совершенно незнакомо.

– Са-аб, – прочитал он, когда мишень вновь перешла в его руки. Загадочная надпись была начертана прямо над силуэтом автомобиля, изображенным спереди. «Яблочко» помещалось на том месте, где должен был находиться воображаемый водитель. – Что такое «сааб»? – спросил Семеныч.

– Есть такая иномарка, – пояснил Бондарь, неизвестно отчего хмурясь. – Но это не важно. Я сделаю пять выстрелов на скорость. С двадцати пяти метров. Если хоть одна пуля пройдет мимо центра, я проиграл спор.

– Мы разве поспорили?

– Считай, что да. Промажу – брошу пить. Попаду – ты меня больше не достаешь своими нравоучениями. Договорились?

Семеныч посмотрел на мишени, развешанные в подвале на специальных кронштейнах. Те, что находились на выбранной капитаном дистанции, были размером с книжку – так воспринимал их человеческий глаз в сумраке подвала.

– Давай хоть освещение прибавлю? – снисходительно предложил Семеныч. Он был уверен в победе. Исход спора, предложенного хмельным капитаном, казался предрешенным.

– Не надо, – сказал Бондарь. – Это же «Сааб». Я в него и с закрытыми глазами попаду.

– Хозяин – барин…

Пожимая плечами, Семеныч отправился вешать мишень. Покончив с этим занятием, он так же неспешно вернулся назад и прищурился, пытаясь представить себя на месте стрелка. «Яблочко» на силуэте автомобиля было почти неразличимо.

– Готов? – спросил Семеныч.

– Почти, – откликнулся Бондарь.

Держа пистолет стволом вниз, он просунул указательный палец в дужку предохранителя и осторожно установил его на изгибе курка. Потряс свободно висящей рукой, расслабляя мышцы. Расставил ноги чуть шире. Покрутил шеей.

– Готов.

– Я начинаю обратный отсчет, – предупредил Семеныч. – Поехали! Три… два… один… ОГОНЬ!

Казалось, стены слегка вздрогнули, когда пять кусочков медно-никелевого сплава, один за другим, вспороли сумеречный воздух подвала. Это продолжалось не дольше двух секунд.

– Последний выстрел был самым неудачным, – объявил Семеныч, опуская оптический прибор, сквозь который следил за мишенью. Его голос был неуверенный, вид – обалделый.

– Неужели промазал? – спросил Бондарь, пряча «вальтер».

– Отверстие прошло по самому краю.

– Но все равно в «яблочко»?

– Да, – подтвердил Семеныч. После чего непоследовательно возразил: – Но этого не может быть! Пять попаданий, елы-палы!

– Я стрелял по «Саабу», – сказал Бондарь, будто это что-то объясняло.

– Ничего не понимаю.

– Не бери дурного в голову. И будь здоров.

Открыв железную дверь, Семеныч молча смотрел вслед Бондарю, поднимающемуся по бетонной лестнице. Уже добравшись до самого верха, когда на виду остались только его ноги, тот прокричал:

– Кстати, если надумаешь подавать на меня рапорт, то не забудь упомянуть результаты последних стрельб. Я еще на кое-что гожусь, а?

Семеныч лишь крякнул. А оставшись один, первым делом отправился посмотреть на мишень, потому что впервые в жизни усомнился в надежности оптики. Мишень не исчезла, как и пробитые в ней отверстия. Полюбовавшись ими на просвет, Семеныч почесал затылок и задумчиво пробормотал:

– Не хотел бы я оказаться на месте водителя этого «Сааба».

Глава 2

Триллер для генерала ФСБ

Парней было трое. Одетые на манер уличной швали из нью-йоркских трущоб, они мотались по сцене и выкрикивали в микрофоны всякую маловразумительную чушь под заранее записанное музыкальное сопровождение. Смотрелась троица преотвратительно: волочащиеся по полу штаны, выпростанные футболки, расхлябанные жесты. Если такой внешний вид был задуман специально для того, чтобы вызывать раздражение людей старшего поколения, то парни своей цели добились.

– Почему головки такие маленькие? – угрюмо осведомился Молотов.

– Простите, товарищ генерал? – напрягся начальник видеотехнической лаборатории Рыбкин.

– Разве я не ясно выразился, капитан? Или ты по-русски не понимаешь? Это у них все «фак ю» да «кисс май прик», а я тебя человеческим языком спрашиваю. – Генеральская рука вытянулась в направлении телеэкрана, по которому сновали участники группы «Mothersuckers». – Вот и скажи мне, почему у этих великовозрастных оболтусов головы крошечные, как у младенцев? Их что, специально на эстраду по такому принципу отбирают?

Познания Рыбкина о современной эстраде были весьма скромными. Прежде чем ответить, ему пришлось основательно прочистить горло.

– Думаю, гм, все дело в вязаных шапочках, которые они носят, – предположил он. – Шапочки тесные, а остальная одежда просторная. Вот и создается, гм, иллюзия.

– Да уж, – пророкотал Молотов. – Сплошной иллюзион, а не культура. Куда ни глянь, всюду химеры, всюду хренотень. Звук убавь.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

Рыбкин поспешно нажал кнопку на дистанционном пульте. Голоса троицы сделались почти неразборчивыми, но начальник Департамента контрразведки ФСБ показал жестом: еще тише.

В каждом его движении сквозила привычка властвовать, сдерживать которую Молотов умел, но не любил. Одетый в малоприметный костюм цвета мокрого асфальта, он держался так, словно находился при парадной генеральской форме, с рядами орденских колодок и Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди. Обширную лысину, образовавшуюся еще до распада СССР, генерал старательно маскировал длинными прядями волос, зачесанными от левого уха к правому. Когда прическу Молотова трепал ветер, она приобретала довольно карикатурный вид, так что он предпочитал проводить время в закрытых помещениях. По этой причине цвет его широкого, грубого лица имел землистый оттенок.

Что касается капитана Рыбкина, то сегодня, как никогда, ему хотелось вырваться куда-нибудь на простор и завеяться подальше от генеральского кабинета. Его ладони были влажными, словно он не пластмассовый пульт в руках держал, а обмылок. Всякий раз, когда Молотов обращался к нему, Рыбкин обмирал, а когда выдавалась передышка, осторожно выпускал накопившийся в груди воздух, складывая пересохшие губы трубочкой.

Ф-ф-фуууххх…

Ему еще никогда не приходилось находиться с глазу на глаз с руководителем такого ранга. Если Директор ФСБ напрямую подчинялся Президенту, то генерал-полковник Молотов находился в непосредственном подчинении у самого Директора. Таким образом, он являлся вторым по значению контрразведчиком страны. Много это или мало? Рыбкину хватало с лихвой. Рубаха под пиджаком промокла насквозь, а ведь это было только начало. Подборка видеосюжетов о трагедии в ночном клубе «Приход» занимала около сорока пяти минут чистого времени.

«Скорей бы уж конец, – тоскливо подумал Рыбкин. Вслед за этой мыслью мгновенно всплыла следующая: – Для кое-кого конец уже настал, причем полный. И одежда этих несчастных пропиталась вовсе не потом, а кровью. Так что не трясись как овечий хвост, капитан Рыбкин. Держись с достоинством, капитан Рыбкин. Ведь не съест же тебя Молотов, в конце концов».

Всмотревшись в цифры, пляшущие на экране, он проглотил слюну и осторожно произнес:

– Товарищ генерал, до начала акции секунд двадцать всего осталось. Звук прибавить?

– Останови изображение, – ворчливо распорядился Молотов. – Покажи точку взрыва.

– Примерно здесь грохнет. – Рыбкин привстал со стула, чтобы коснуться пальцем экрана. – Но лица присутствующих разглядеть невозможно. Идентифицировать людей, находившихся в эпицентре, не удалось даже при компьютерной обработке.

– Почему?

– В зале темно, видите? Обратите внимание: прожектора только сцену освещают.

– Кто производил съемку? – В генеральском голосе прозвучала досада обманутого в своих ожиданиях профессионала.

– Насколько мне известно, один московский клипмейкер.

– Клип… кто?

– Мейкер.

– А если членораздельно?

Рыбкин провел свободной рукой по мокрому лбу и поспешил поправиться:

– Создатель музыкальных видеороликов, значит. Кинорежиссер. Ему постоянно подобные съемки заказывают.

– Ну и зря, – раздраженно заключил Молотов. – Хреновый он режиссер, никудышный. Какой идиот с такого расстояния снимает, да еще в статичном положении? Ведь в клипах все скакать и мелькать должно: туда-сюда, туда-сюда, как бычьи яйца. Или я ошибаюсь?

– Вы совершенно правы, – согласился Рыбкин, покашливая в кулак. – Но крупные планы отдельно отсняты, их потом смонтировать собирались. Показать?

– Кого? – насторожился Молотов.

– Отснятые материалы, – пролепетал Рыбкин, начавший понимать, что сморозил большую глупость.

– Про мазерфакеров этих? – зловеще поинтересовался Молотов.

– Мазерсакеров, товарищ генерал.

Уточнение оказалось совсем уж неуместным. Молчание длилось так долго, что рубаха на несчастном капитане превратилась в какую-то мокрую тряпку, хоть выжимай.

– Извините, товарищ генерал, – сдавленно произнес он. Спине было холодно. Ушам – горячо. Над головой незримо витал призрак железного рыцаря революции, почему-то с кавалерийской шашкой в руке.

Прошла минута, другая.

– Ты, капитан, говори да не заговаривайся, – отчеканил Молотов, сверля подчиненного не сулящим ничего хорошего взглядом. – То у тебя шапочки какие-то, то иллюзии, то факеры-сакеры недоделанные… Отвечать на вопросы начальства следует по существу, коротко и ясно. Как поняли меня, товарищ капитан?

– Слушаюсь! – выкрикнул вытянувшийся по струнке Рыбкин. Вид у него был совершенно очумелый. Будто ему только что предложили застрелиться из табельного оружия, а он сдуру согласился.

– Садись уж, – махнул рукой Молотов и засопел, отвернувшись. – Столбычишь тут, словно сантехник в женской бане… Мокрый, взъерошенный. Смотреть противно.

– Виноват. – Рухнувший на стул Рыбкин пригладил волосы.

– Еще бы был не виноват, – буркнул Молотов.

Он и сам был не рад своей вспышке. Не капитан Рыбкин был причиной генеральского гнева и даже не эстрадная шпана, застывшая на экране в нелепых позах. Тем более что один из троицы погиб, а двое других находились в больнице с ранениями различной степени тяжести. Вместе с десятками их поклонников.

А если всех жертв террористов сосчитать? По всей стране? За все минувшие годы?

– Продолжай показ, капитан, – произнес Молотов устало. Ему не нужно было считать, он и без того знал точные цифры. И от такой статистики его сердце было готово взорваться. Как пояс шахидки, сработавший в клубе «Приход».

* * *

Гах!

Было такое впечатление, что взорвался телевизор. Рука Молотова инстинктивно дернулась, норовя прикрыть глаза. Но экран не лопнул, не разлетелся на осколки, не полыхнул пламенем. Он просто сделался черным. Камера, фиксировавшая происходящее в клубе, вышла из строя.

Взрыв произошел не здесь, не сейчас. То, что наблюдали Молотов и Рыбкин, было лишь виртуальным изображением реальной трагедии.

Резкий хлопок, яркая вспышка – и полный мрак. Не так ли восприняли свою смерть те, кто пришел побалдеть под музыку модной группы «Mothersuckers»? Не точно такой же окажется собственная кончина?

Машинально прикоснувшись к левой стороне груди, генерал Молотов ослабил узел галстука и откинулся на спинку кресла. Со стороны можно было подумать, что он отдыхает, вальяжно усевшись перед телевизором. Если бы не закеменевшие челюсти. Если бы не цепкий взгляд, который успевал отмечать множество подробностей происходящего на экране.

Следующий сюжет был отснят на месте теракта уже после прибытия представителей силовых структур и МЧС, при беспощадном резком свете. Эпицентр взрыва выглядел как кошмарная мусорная свалка. Только приглядевшись, можно было различить фрагменты тел, валяющиеся среди тряпья, мусора и обломков.

Все было залито кровью, она была повсюду – в виде брызг, в виде разводов, в виде шлейфов, потеков и луж. Это была не та клюквенная жижа, которую любят лить создатели голливудских боевиков. Настоящая кровь – липкая, спекающаяся в отвратительные коржи, дурно пахнущая.

Ноздри Молотова сузились, словно тяжелый запах крови, взрывчатки и гари просочился в его кабинет.

– Не водица, нет, – прошептал он.

– Что? – вскинулся Рыбкин.

– Кровь людская – не водица, – автоматически пояснил Молотов, вряд ли отдавая себе отчет в том, что разговаривает с подчиненным. Его зрачки потемнели, заполняя радужную оболочку.

Оператор как раз дал крупный план смертницы с развороченным животом. Лицо ее, как это часто случается в подобных случаях, было покрыто пятнами копоти, но совершенно не пострадало от шрапнели, выкосившей всех, кто находился рядом. Остекленевшие глаза, прикушенный язык, деформированный череп, слипшиеся от крови пряди волос.

– Стоп! – приказал Молотов.

Мертвое лицо застыло на экране. Присмотревшись к нему, Молотов едва удержался от удивленного восклицания. Впервые в его практике террористка оказалась блондинкой с ярко выраженной славянской внешностью. Какая же причина заставила ее нацепить пояс шахидки?

– Поехали дальше, – сказал Молотов Рыбкину. – В замедленном режиме.

Смертница медленно поплыла по экрану.

Судя по покрою просторного платья, она казалась окружающим беременной чудачкой, которая, несмотря на заметный живот, не смогла отказать себе в удовольствии посетить выступление модной группы. Наверное, посетители клуба переглядывались и перемигивались, кивая в ее сторону. Посмеивались, крутили пальцем у виска, отпускали грубые шуточки. До того момента, пока беременная чудачка не разродилась огненной вспышкой, несущей хаос и смерть.

Пока Молотов размышлял об этом, вместо террористки появились ее жертвы. Камера в руках невидимого оператора обходила груду трупов по часовой стрелке. «Почему так медленно? – сердито подумал Молотов. – Спят они там на ходу, что ли?»

– Запускай на полную скорость, – велел он Рыбкину, сообразив, в чем дело.

Изображение убыстрилось. Замелькали тела… и фрагменты тел… и снова тела… и снова фрагменты…

Молотову померещилось, что он попал в анатомический театр, куда незадолго до того запустили кровожадного маньяка, оснащенного бензопилой. Никакой фильм ужасов не мог сравниться с тем, что бесстрастно зафиксировала оперативная видеокамера. Повсюду обезображенные лица, вытекшие глаза, провалы ртов, открытых в немом крике. И все же некоторые из погибших выглядели так, словно их просто сморила усталость…

«От бесконечных танцулек да наркоты», – пронеслось в голове Молотова. Он опять помассировал грудь, постаравшись сделать это украдкой от Рыбкина. Еще не хватало, чтобы подчиненный предложил вызвать шефу врача. У чекиста должно быть горячее, но никак не больное сердце. И ждут от него эффективных действий, а не предынфарктных состояний, усугубленных гипертоническими кризами.

Молотов удвоил внимание, заставляя себя пристально всматриваться в жертв теракта. Вот совсем еще юная девчушка, закинувшая руку за голову и закрывшая глаза. С виду настоящая спящая красавица, да только вместо ног обрубки – такую никто не разбудит поцелуем, такая никогда больше не встанет, никуда не пойдет. Она обречена навечно остаться в поглотившем ее мраке, одна-одинешенька. Все, что могло с ней случиться на этой земле, уже случилось. Продолжения не будет.

То же самое касается двух щуплых пареньков, обнявшихся, словно бы в порыве нежности. Во времена юности Молотова такой жест воспринимался как проявление закадычной дружбы. Теперь в этом виделось нечто крайне непристойное, но… привычное, черт подери, само собой разумеющееся, почти обыденное. Паскудство сделалось нормой жизни. Преступники ходят в героях. Гибель мирных граждан в центре столицы – в порядке вещей.

– А мы все раскрепощаемся, – засопел Молотов, – все распоясываемся, все дурью маемся.

В массовой гибели собравшихся повеселиться людей чудился зловещий дьявольский умысел. Предсмертные оскалы, изуродованные лица, покореженные тела, такие же неживые, как разбросанные повсюду клочья одежды, кроссовки, туфли, сигаретные пачки, сумки, барсетки. А еще мобильные телефоны, очень много валяющихся на полу мобильных телефонов, владельцам которых теперь не дозвониться.

Ко всему привыкший генерал испытал облегчение, когда детальный показ жертв теракта сменился общим планом. Сотрудники ФСБ производили замеры расстояний от эпицентра взрыва, привычно разбивая помещение на сектора. Раненых давно вынесли, но несколько санитаров оставались на месте трагедии. У их ног лежала кипа полиэтиленовых мешков, предназначенных для упаковки трупов и фрагментов тел. Мешков было много.

Поблуждав по залу, камера уставилась на совершенно невменяемую тетку с пылесосом. Судя по всему, она порывалась немедленно приступить к уборке помещения. Милиционеры с трудом оттеснили ее назад. Тогда она упала и забилась в истерике, выкрикивая что-то бессвязное.

«Очередной шок, – подумал Молотов. – Скольким еще людям доведется испытать его нынешней ночью?»

Время близилось к четырем утра. Некоторые из родственников погибших еще мирно спят. Некоторые уже оповещены о несчастье. Они приникли к экранам своих телевизоров, молясь о том, чтобы беда приключилась не с их детьми, а с чужими. Помогут ли им такие молитвы?

– Дай-ка лучше прямое включение, капитан, – хрипло попросил Молотов. – Хреновое твое кино. Не жизнеутверждающее.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

Рыбкин выключил видеомагнитофон и связался по телефону с лабораторией, давая соответствующие указания. Тем временем на телевизионном экране задергались, завихлялись полуобнаженные певички, каких нынче развелось без меры. «Ах, шуры-муры, – верещали они, – ах, муры-шуры, хотим любви, она полезна для фигуры». Пение сопровождалось синхронным танцем живота и всего остального. Как будто на бесконечном сеансе стриптиза присутствуешь. Хорошо что хоть с правом свободного выхода.

Насупившийся Молотов завладел пультом и пробежался по каналам, рассчитывая наткнуться на выпуск новостей. Безрезультатно. Повсюду только мелькание гладких ягодиц, таких же гладких лобиков, безмятежных улыбок. Райский сад наслаждений, да и только. Неужели проблемы реальной жизни уже совсем никого не интересуют? Неужели для этого непременно нужно, чтобы жареный петух конкретно каждого в голую задницу клюнул?

– Первая камера готова к включению, – отрапортовал Рыбкин.

– Давай свою первую камеру, – вздохнул Молотов.

– Есть!

Изображение мигнуло, сменившись уличной панорамой. У входа в клуб «Приход» толпились сдерживаемые омоновцами зеваки, перетаптывались неуклюжие с виду пожарные, мотались с носилками медики, гарцевали на ухоженных лошадях милиционеры, суетились крепкие ребята в экипировке с надписью «ФСБ». Еще кого-то приводили в чувство, укладывали на носилки, уводили под руки к автобусам «Скорой», а зрители уже делились впечатлениями по мобильникам, присасывались к ярким жестяным баночкам, пытались фотографировать, приветственно махали руками в объектив. Почему бы и нет? Они ведь не попали в число пятнадцати погибших и нескольких десятков раненых.

Жизнь продолжалась. Такая же глупая и бессмысленная, как смерть.

Глава 3

По горячим следам

Совещание началось лишь в полдень, когда было накоплено достаточно оперативной информации для обсуждения. Молотов, не спавший всю ночь, издерганный бесконечными звонками шефа, выглядел неважно, а чувствовал себя – и того хуже. Но отдыхать было некогда да и не хотелось. А чего хотелось, так это собрать всякую без меры расплодившуюся сволочь в одном месте, облить бензином и сжечь, как жуков-колорадов. Настанет ли когда-нибудь конец террористическому беспределу, безудержно распространяющемуся по стране?

Во многом это зависело от людей, собравшихся за звуконепроницаемой дверью начальника Департамента контрразведки.

Чуть ли не самый главный кабинет ФСБ размещался на втором этаже. Это была очень большая комната со стенами, обшитыми полированными дубовыми панелями. Широкие окна, выходящие во внутренний двор, почти скрывались за тяжелыми шторами и были закрыты наглухо. Поверх паркетного пола стелился красный ковер со строгим узором. В торце кабинета высился массивный письменный стол, на треть покрытый стеклом, под которое Молотов имел обыкновение совать различные бумажки, требующие внимания. От середины стола, образуя заглавную букву Т, протянулся длинный стол для участников совещаний. Для них же были расставлены тут мягкие стулья, обтянутые красной кожей. Напротив каждого высилась бутылка минеральной воды, дополненная накрытым салфеткой стаканом. Пепельниц не наблюдалось. Дымить в присутствии некурящего Молотова осмелился бы только безумец, а безумцев на Лубянке не держали.

Он обвел тяжелым взглядом собравшихся. За длинным столом находились все его помощники и заместители, но главное бремя ответственности лежало все же на нем, начальнике Департамента контрразведки ФСБ, Молотове Олеге Дмитриевиче. И погоны генерал-полковника лишь утяжеляли взваленную на плечи ношу. Но не непосильную – черта с два! Расправив плечи и стараясь держаться подчеркнуто прямо, Молотов коротко спросил:

– Что по жертвам?

Докладывать взялся генерал-майор Скороходов:

– Раненые размещены в следующих больницах: институт Склифосовского, Боткинская, Первая градская, тридцать третья, тридцать шестая, тридцать седьмая и шестьдесят седьмая.

– Сколько всего пострадавших?

– Сведения об их количестве постоянно меняются и уточняются, товарищ генерал. Из семидесяти двух пострадавших от госпитализации отказались шестеро. – Скороходов сверился со списком и уверенно продолжил: – Наиболее тяжелые ранения у двоих, находящихся в Склифе. Это девушка, с переломом позвоночника, и парень, буквально нашпигованный шурупами и гвоздями, которыми было начинено взрывное устройство.

– Нашпигован, – повторил Молотов и пошевелил губами, пробуя на вкус не понравившееся ему словцо. – Давайте-ка без кулинарии. Не тот случай. – Молотов пристукнул кулаком по столу. – И не то место.

– Извините, товарищ генерал. – Скороходов опять заглянул в список. – Примерно в 8:40 утра скончался пациент тридцать шестой больницы. Таким образом, к настоящему моменту в результате теракта скончались шестнадцать человек.

– Погибли, а не скончались.

– Так точно, погибли.

– След? – Молотов перевел взгляд на следующего зама, Миктюка. – Опять чеченский?

Миктюк по привычке снял очки и, вертя их в пальцах, заговорил рокочущим басом, напоминающим многократно усиленное гудение шмеля:

– Думаю, чеченские сепаратисты могут иметь причастность к организации взрыва. Они заинтересованы в любых террористических акциях на территории России, иначе Запад перестанет их финансировать. Это, конечно, лишь теоретические выкладки, пока ничем не подтвержденные.

– А если перейти от теории к практике?

Миктюк наконец оставил очки в покое и взглянул прямо в глаза Молотову:

– Версий масса. Это может быть и Масхадов, и Басаев, и небезызвестный Абу аль-Валид. Но почерк преступления свидетельствует о том, что организаторы начали работать иначе или же к терактам подключились новые силы. Это мое личное мнение. – Высказав его, Миктюк задумчиво потер переносицу, перечеркнутую вмятиной от дужки очков. – Все мы помним недавнюю операцию против британцев, осевших у нас под видом международного фонда «Хэлло-Траст». Прикрываясь гуманитарной деятельностью, – продолжал Миктюк, – они проводили минно-взрывную подготовку чеченских боевиков. Или возьмем саудовскую организацию «Аль-Харамейн», которая под видом оказания благотворительной помощи финансировала теракты, организовывала поставку оружия, вербовала иностранных наемников в Чечню. Аналогичную работу проводят США, Турция, Китай, Германия, Израиль…

Участники совещания заерзали, как ученики, вынужденные выслушивать прописные истины. Уж кто-кто, а генералы ФСБ отлично знали, что деятельность иностранных спецслужб усиливалась по мере экономического и политического оздоровления России. Маски добродушия пали, обнаружив под собой прежний злобный оскал. Волки еще рядились в овечьи шкуры, но уже не так старательно, не так охотно.

Только за истекший месяц в результате долговременных и тщательно подготовленных операций удалось задержать с поличным четырнадцать кадровых сотрудников западных спецслужб. Кроме того, было выявлено и взято в предметную разработку около 260 других шпионов и их пособников, среди которых добрую половину составляли так называемые российские граждане. На профессиональном жаргоне сотрудников ФСБ они назывались «инициативниками», то есть мерзавцами, добровольно ищущими контактов с иностранными разведками. Некоторые были недовольны своим финансовым или социальным положением, большинство же попросту противилось наведению порядка в стране.

Взрывы, то и дело гремящие в столице, были порождены той же причиной: многим, очень многим хотелось дестабилизировать обстановку, чтобы опять ловить рыбку в мутной воде, как это повелось при Ельцине. Но кто именно организовал теракт в клубе «Приход»? И почему смертницей стала на этот раз обычная московская студентка, не якшавшаяся ни с одной экстремистской организацией? Это что, мода такая пошла?

Такие вопросы задал соратникам генерал Молотов, мерно постукивая по столу твердой, как доска, ладонью. После чего бросил взгляд на своего первого заместителя Волопасова, руководившего Управлением контрразведывательных операций:

– Что можете сообщить по этому поводу, Николай Артемьевич?

Руководитель УКРО даже не подумал открыть тонкую папку, лежащую перед ним. Память у Волопасова была феноменальная. В юности он ради спортивного интереса заучивал наизусть целые страницы телефонных или технических справочников, но с тех пор много воды утекло. Связав свою судьбу с КГБ, он приучился использовать свои способности исключительно для пользы дела.

– Итак, гражданка Елисеева Екатерина Петровна, – начал Волопасов своим скрипучим голосом, резавшим слух каждому, кто слышал его впервые. – Проживала в Москве с родителями, которым приходится… приходилась единственной дочерью. Являлась студенткой третьего курса престижного коммерческого колледжа.

– Иначе говоря, особых материальных затруднений не испытывала? – подал реплику Скороходов.

– Ни малейших материальных затруднений, – твердо ответил Волопасов. – Родители в дочке души не чаяли, баловали, как могли, пылинки с нее сдували.

– А кто еще ее баловал? – спросил Молотов. – Сколько у нее было сдувателей пушинок на стороне?

Присутствующие даже глазом не моргнули. Зная, что добрая треть всех преступлений замешана на сексуальной почве, волей-неволей сделаешься циничным. Особенно по отношению к личностям, которые ни с того ни с сего устраивают смертельные фейерверки.

– Тут-то и начинается самое интересное, – многообещающе произнес Волопасов.

И сообщил, что в ходе оперативных мероприятий удалось выяснить: еще полгода назад Катерина Елисеева слыла весьма легкомысленной особой, менявшей ухажеров как перчатки. Ей ничего не стоило переспать со случайным знакомым из дискотеки, а наутро закрутить новый роман, завершавшийся опять же в постели. Взбалмошная, недалекая, абсолютно аполитичная, помешанная на пресловутой «красивой» жизни, Елисеева являлась типичной представительницей своего поколения.

– Шопинг с пирсингом, – понимающе хмыкнул Молотов. – Такая за идею умирать не станет.

– Не станет, Олег Дмитриевич. У нее-то и идей никаких не было. Зачем они ей?

– Может, денег посулили? Наркотиками накачали? Предложили обрядиться в пояс шахидки шутки ради, а взрывное устройство сработало посредством дистанционного управления?

– Исключено, – пробасил Миктюк, терзая свои очки. – Елисеева произвела взрыв самостоятельно, тому есть свидетели. Выглядела чуточку заторможенной, но вполне вменяемой. Кстати, не знаю, как насчет пирсинга, а накрашена она была едва-едва. Лишь бы не привлечь внимание сотрудников фэйс-контроля.

Присутствующие зашевелились, переваривая информацию. Потом слово опять взял Волопасов.

– Разрешите продолжить, Олег Дмитриевич? – проскрипел он.

– Разрешаю, Николай Артемьевич, – откликнулся Молотов почти таким же неблагозвучным голосом. Усталость давала себя знать все сильнее. Перед воспаленными глазами плясали то мошки, то искорки. В ушах неприятно звенело.

– В последнее время, – заговорил Волопасов, – с Елисеевой произошли разительные перемены. Никаких гулянок. Никаких компаний. Никаких случайных связей.

– Любовь? – предположил Скороходов. Слово далось ему нелегко. Не так уж часто оно звучало на Лубянке.

Ответ последовал незамедлительно:

– В том-то и дело, что Елисеева вообще перестала интересоваться мужским полом.

– А женским?

– Тем более, – отрезал Волопасов.

– В чем же дело?

– Говорю же, ее словно подменили. В последние дни жизни это была сама отрешенность и сосредоточенность.

– На чем сосредоточенность? – спросил Молотов, заранее зная, что ответа на свой вопрос не услышит.

Так и вышло.

– Никто не знает, – покачал головой Волопасов. – Ни одна живая душа. Елисеева перестала контактировать даже с лучшими подругами. Ну, конечно, здоровалась, даже могла поболтать о том о сем, но не более того. Сокурсницы утверждают, что Катерина выглядела так, будто отгородилась от всех невидимой стеной. Достучаться до нее было невозможно.

– Это все, что вы собирались нам поведать? – вырвалось у разочарованного Миктюка, опять водрузившего очки на нос.

– Нет.

В подтверждение своим словам Волопасов медленно повел головой из стороны в сторону.

– Так не тяните жилы! – Миктюк сорвал очки с такой поспешностью, словно они каким-то загадочным образом накалились и обожгли кожу на переносице. – Жилы он тянет! Что за манера?

– Прекратить базар! – грохнул по столу Молотов. – У нас тут не заседание Думы, не сессия ООН и даже не репетиция группы «Мазерсакерс». Так что прения отменяются, а любители попреть пусть занимаются этим в свободное от работы время. С этой минуты вопросы задаю только я, Николай Аркадьевич отвечает, а все остальные мотают на ус. Обсуждение состоится потом – если оно понадобится. Итак. – Молотов порывисто подался вперед. – Мы ждем продолжения, Николай Артемьевич.

И продолжение последовало.

Глава 4

Бес в ребро

– Вплоть до середины двадцатого века Куба испытывала огромное давление со стороны Соединенных Штатов Америки. – Произнеся эту фразу, Каменир сделал паузу, как бы предлагая присутствующим оценить непомерную тяжесть такого давления. – Лишь с победой народной революции, произошедшей в январе одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, республика обрела независимость. – Памятуя о том, что небольшие отступления способствуют усвоению материала, Каменир улыбнулся и сказал совсем другим тоном: – Молодежь, наверное, не знает, но в ту пору все кубинское считалось модным. Сигареты «Легерос», дешевые сигары, ром… В московских барах даже специальный коктейль появился – «Cuba Libre», что в переводе с испанского означает «свободная Куба», н-да… Замечательный напиток. До сих пор помню его вкус. – Каменир мечтательно причмокнул.

– Можно вопрос? – подняла руку третьекурсница Королева.

Сидела эта чистюля всегда на первом ряду, являлась старостой, считалась круглой отличницей, зачеты по экономической географии сдавала «автоматом», но Каменир ее не жаловал, нет, не жаловал. Он вообще скептически относился к девушкам, носящим джинсы. Даже если те маячили у него перед носом.

– Слушаю вас, Даша, – сухо произнес Каменир.

– Вам сколько тогда лет было, Эдуард Львович?

– Во время кубинской революции?

– Ну да, – вежливо кивнула Королева.

Каменир потрогал холеную бородку, в которой не было ни единого седого волоска. Ничего удивительного. Было бы странно, если бы борода отдавала серебром после окрашивания в одном из самых дорогих салонов Москвы.

– Мне, – он кашлянул, – мне сорок восемь лет. Произведя несложные арифметические действия, вы, Даша, можете вычислить мой возраст, скажем, – он опять откашлялся, – скажем, в дни небезызвестного Карибского кризиса. Ноябрь шестьдесят второго.

Королева быстро произвела расчеты, на то она и была Королева.

– Выходит, вы уже в шестилетнем возрасте курили сигары и распивали коктейли в барах? – изумилась она.

По аудитории прокатился веселый гул. Поморщившийся Каменир поднял руку:

– Тихо, тихо! Если вас так интересует, то кубинский коктейль и табак я впервые попробовал в конце семидесятых, когда был вполне совершеннолетним. – Ему пришлось основательно прокашляться, прежде чем продолжать дальше. – Но знание подобных фактов моей биографии не будет способствовать успешной сдаче экзамена, господа студенты… и студентки. – Каменир машинально пробежался взглядом по длинному ряду девичьих коленок, выставленных на его обозрение. Остановив глаза на затянутых в джинсы ногах Королевой, он уточнил: – Ни в коей мере. Поэтому давайте возвратимся к нашему предмету.

Отвернувшись, Каменир направился к вывешенной на доске карте. За его спиной установилась та самая тишина, которую принято называть звенящей. Ни перешептываний, ни смешков, ни шороха журналов с кроссвордами. Студенты Института туристического бизнеса отлично знали, каким принципиальным становится Эдуард Львович в периоды сессий. Если у тебя нет полного конспекта лекций, лишних пятидесяти долларов или красивых ножек, то даже не подходи.

«А с тебя, Королева, – мстительно подумал Каменир, – будет особый спрос. Джинсы в стиле унисекс, говоришь? Ты еще не знаешь, что такое унисекс, Королева. Ты еще побегаешь за мной в своих дурацких джинсах. Стоит мне захотеть, так ты из них сама выпрыгивать станешь. Как миленькая».

Каменир отчетливо вспомнил, как это бывает, и почувствовал сильнейшее возбуждение, смешанное с таким же сильным негодованием. Это несправедливо, когда, имея волшебный ключик к любой заносчивой недотроге, ты вынужден сдерживаться, отказывая себе в маленьких радостях жизни.

Взяв указку, он раздраженно ткнул ею в центр карты.

– Вот она, Куба. Население острова около десяти миллионов человек. Официальный язык – испанский, хотя в больших городах многие свободно изъясняются на русском, английском и на французском. – Бросив взгляд через плечо, Каменир отметил шевеление заинтересовавшей его пары ног и заговорил громче: – Природа Кубы удивительна по своей красоте. Равнины и горные массивы, реки и водопады, буйная тропическая растительность. Превосходное место для международного туризма. Температура зимой и летом примерно одинаковая, 25–28 градусов по Цельсию.

«У нас бы так, – добавил Каменир мысленно. – Но Москва – это не Гавана. До весны далеко, а зимняя стужа порядком поднадоела. Сколько можно? То снег, то ветер. Девушки вынуждены пододевать теплое белье, а выглядит оно не очень эстетично. То ли дело в Карибском бассейне, где, надо полагать, некоторые вообще без трусиков обходятся».

Размышляя об этом и о многом другом, Каменир механически сыпал фактами, которые лично ему не представлялись такими уж важными. Ну, Куба. Ну, полмиллиона туристов со всего мира ежегодно. Ну, знаменитый пляж Варадеро с мельчайшим песком. Что с того? Лично его, Каменира, полуголые и даже совсем голые мулатки, нежащиеся на белоснежном песочке, совершенно не привлекают. Ему русских девчат подавай, студенток, которые от сессии до сессии живут с парнями весело, а во время экзаменов начинают вспоминать и про своих преподавателей, н-да. Только в последнее время Камениру в этом плане, увы, не везло. Еще каких-нибудь пять годков назад студентки предпочитали погашать задолженности в частном, так сказать, порядке, а нынче откупиться норовят, словно он какой-то зачумленный.

Обидно. Жизнь проходит, а что за жизнь без приятных сюрпризов? Маета одна. Томление духа. А молодым что? Сплошные хиханьки да хаханьки.

– Вот вы, Андрусюк. – Каменир указал на рослую брюнетку, шушукающуюся с соседом на «камчатке». – Вы, вы. Повторите, пожалуйста, что я только что сказал.

На неохотно вставшей Галине Андрусюк оказалась самая короткая юбка, которую можно увидеть в феврале. Или это оптический обман? Каменир прищурился. Нет-нет, юбка действительно напоминает набедренную повязку, а ножищам Андрусюк может позавидовать страусиха. Так какого же лешего торчать на заднем ряду, прозябая среди желторотых юнцов? Неужели у этой вполне взрослой девушки со сформировавшейся фигурой нет иных интересов?

– Я жду, – напомнил Каменир, нервозно пощипывая бороду.

– Столица Кубы – Гавана, – промямлила Андрусюк.

– Это общеизвестно. Что еще?

– Расположена на северо-западе острова, население около миллиона…

– Кого?

– Чего: «кого»? – тупо переспросила Андрусюк.

– Страусов? – Каменир обвел взглядом аудиторию, приглашая присутствующих повеселиться вместе. – Или, может быть, крокодилов?

– Каких крокодилов?

– Кубинских, надо полагать.

В помещении весело грохнули, но Каменир лишь досадливо поморщился.

– Вы даже не понимаете, чего я от вас добиваюсь, Андрусюк, – сказал он. – Ну нельзя же так, в самом деле. Создается впечатление, что вы отсутствуете на лекции, витаете где-то в облаках. – Последовало неопределенное шевеление пальцами. – Почему-то мне кажется, что ваш не в меру общительный сосед слева тоже путает людей – с крокодилами, а учебу – с приятным времяпрепровождением на лекциях. – Каменир пренебрежительно усмехнулся. – Но учтите, весенняя сессия не за горами. И на вашем месте, Андрусюк, я бы пересел вперед, чтобы усваивать материал, не отвлекаясь на постороннюю болтовню.

– Я не отвлекаюсь, Эдуард Львович, – заныла девушка-страус, – честное слово, не отвлекаюсь.

Ее сосед набычился, избегая преподавательского взгляда. Напрасно старался. Этот недоносок совершенно не интересовал Каменира.

– Спускайтесь-спускайтесь, – настаивал он. – Вот, рядом с Королевой свободное место есть. Здесь вам будет значительно удобней.

Поколебавшись, Андрусюк принялась собирать вещи. Каменир, изобразив на лице полнейшее равнодушие, откашлялся и заговорил снова:

– Гавана, о которой так занимательно рассказывала ваша сокурсница, была основана испанским конкистадором Веласкесом в 1519 году. С конца шестнадцатого века это был главный испанский порт на Антильских островах и перевалочная база по отправке в Испанию награбленного в Америке золота и серебра.

Протопав своими ходулями по ступеням аудитории, Андрусюк протиснулась на указанное место и уже приготовилась сесть, когда по институту разнесся трескучий звонок.

«Черт знает что такое, – подумал Каменир, сверившись с часами. – Вот так и старость нагрянет, не успеешь оглянуться…»

* * *

Как жить дальше?

Долгое время Галина Андрусюк не задавалась подобными вопросами, полагая, что судьба сама все за нее решит. Она плыла по течению, которое казалось ох каким бурным: из стороны в сторону, вверх-вниз, хип-хоп, шалтай-болтай.

Не замечая, как деревья то зеленеют, то осыпаются листвой, моталась по дискотекам и ночным клубам, влюблялась и ссорилась, меняла одни тряпки на другие, теряла девственность, искала недорогую клинику для проведения аборта, снова влюблялась, снова что-то теряла, снова что-то искала.

Это были какие-то американские горки, а не жизнь. А ну, красивая, поехали катац-ца!

Гламу-у-ур, мон аму-у-ур – надрывались голоса в динамиках автомагнитолы. Унц-унц-унц – наяривала музыка. Вжик-вжик-вжик – мелькали лица, события, пейзажи.

Хэлло, мачо. Чао, мучача. Джага-джага, уси-пуси, ширли-мырли.

Что было реальностью, а что – стремительно сменяющимися кадрами музыкальных клипов? Это первый мальчик был похож на солиста группы «Мультфильмы» или же солист группы «Мультфильмы» напоминал любимого мальчика? И вообще, был ли он, мальчик? Наверное, был, раз после него полная пепельница окурков осталась. А любовь? Тоже как бы была. Если так, то почему на душе так гадко, и почему нужно идти в аптеку за мазью, название которой и выговорить-то стыдно.

«Мне… мне, пожалуйста… что-нибудь от… лобковых вшей…»

Что-о? Ох, и дура ты, Галюнчик! Брить одно место приучайся – теперь все так делают… Предохраняться тоже непременно надо – сейчас без контрацептивов только последняя идиотка бойфренда к себе подпустит… А потом еще существует такая штука, как минет… Никогда не пробовала? Тю, так это же просто улет – экстази называется, на, угощайся… Пять баксов… десять… двадцать…

Прихоооод!!! Отхоооод!!! Дружно двигаем попами-и-и-и!!!

Унц-унц-унц – темно. Унц-унц-унц – светло. Вот ночь зажигает огни, вот утро красит нежным цветом. Но зачем же так быстро, господи!

Стоп! Откуда взялись три красные точечки на локтевом сгибе? Ага, героиновые комарики прилетели: глюк-глюк-глюк. Почему же не колбасит, а колотит, выгибает, плющит?

Больно. Не так сильно, господи! Больно. Зачем мысли о смерти вместо обещанного чумового драйва? Больно. Где выход? Остановите Землю, я сойду… я сойду с ума, я сойдусума, ясойдусумааааааа!!!

«Уже сошла», – горько подумала Гала. Она и сама не заметила, как спустилась по лестнице, как оделась, как вышла из института.

На улице было холодно, срывался снег, тщетно пытающийся хоть немного прикрыть уличную слякоть. С сумкой через плечо, Гала брела вдоль длинной чугунной ограды, чувствуя себя обитательницей какого-то гигантского зоопарка. Разумеется, она находилась внутри, а не снаружи, среди беспечных зрителей. Затравленным зверенышем – вот кем чувствовала себя Гала. Маленькая, беспомощная и беззащитная, несмотря на свой гренадерский рост.

Только никто не собирался ее жалеть или, тем более, спасать. Долг в размере 3200 долларов висел над ней как дамоклов меч.

Деньги занимались периодически, по частям, без нотариально заверенных расписок, без напрягающих разговоров о необходимости расплачиваться в срок. А когда набежала круглая сумма, щедрый кредитор заявил, что больше ждать не может. Подавай ему три тыщи баксов немедленно, не то плохо будет. Неизвестно на что надеясь, Гала взяла отсрочку, которая обошлась ей уже в две дополнительные сотни, но денег так и не нашла.

Поездка домой, в Тулу, оказалась безрезультатной. Отчим лишь играл желваками, грозясь выпороть – тем самым пояском халата, который Гала сплела в петлю, обещая повеситься, если ей не дадут денег. Удушливо пахнущая валерьянкой мать хваталась за сердце и порывалась падать в обморок – из этого следовало, что ей гораздо хуже, чем дочери, а это было лажей, фальшью, полной туфтой. Единственное, что смогли дать дочери предки, так это добрый совет. Ступай-ка ты, Галочка, в милицию, там тебе помогут.

Ага, как же! Лучше уж разбежаться да об стену головой. Когда кареглазый армянин Тигран объяснил должнице, как и что именно сотворят с ней за подобные штучки, у Галы ослабли коленки, а сердце провалилось в пятки. Пузырек серной кислоты, выплеснутый в лицо, – это самое меньшее, на что она могла рассчитывать. Где же выход?

Она остановилась на аллее, тупо глядя сквозь прутья решетки на корпус института. Стоило ли так стремиться на учебу в Москву, которая ни своим собственным, ни чужим слезам не верит? И, главное, нужно ли было уподобляться безмозглой курице, несясь туда, куда ноги несут да глядят глаза? Впрочем, какие уж тут глаза! Курица-то оказалась не просто безмозглой, а безголовой. И все ее метания были предсмертной агонией.

Гала повернула голову, бросая завистливые взгляды на идущих мимо людей, которые сегодня казались ей особенно счастливыми и беззаботными. В большинстве своем это были студенты, направляющиеся по своим важным студенческим делам. Их ждут горячие обеды, веселые компании, кинотеатры, клубы, дискотеки, тусовки. А у Галы Андрусюк, которую нынче все инстинктивно обходили стороной, дорога одна. Сегодня – в общагу, где из жратвы почти ничего не осталось. И завтра – в ту же самую общагу, где жратвы не будет вовсе. А послезавтра – на панель, так распорядился Тигран.

Для начала ее поставят где-нибудь у дороги за пределами Садового кольца – это будет ее производственная практика. Потом, если Гала зарекомендует себя хорошо, ее переведут на доходное местечко в районе Тверской. Впечатляющая перспектива! Такими темпами, глядишь, уже в следующем году отправят на заработки в турецкий бордель. Так не лучше ли сразу накупить на последние деньги снотворного и…

* * *

– Спим на ходу, Андрусюк? Вы, как я погляжу, в своем излюбленном репертуаре.

Обернувшись на голос, Гала увидела перед собой преподавателя экономической географии, насмешливо взирающего на нее. Занятая своими мыслями, она не услышала его приближения и ужасно растерялась, хотя не прогуливала занятия и вообще не делала ничего предосудительного.

Каменир ободряюще улыбнулся:

– Ну-ну, Андрусюк, не смотрите на меня, как Красная Шапочка на Волка, я вас не съем и даже не укушу.

Собственная шутка показалась ему настолько забавной, что он засмеялся, запрокинув бородку вверх и слегка наискось. Завороженно глядя на золотые коронки, мерцающие во рту развеселившегося преподавателя, Гала подумала: вот еще один человек, которому нет до нее никакого дела. Постоит, посмеется и пойдет дальше в своем красиво заснеженном тулупчике.

Но Каменир внезапно умолк и, продолжая держать голову на отлете, прищурился:

– Вы не заболели? У вас весьма бледный вид, должен заметить.

– Побледнеешь тут, – злобно выпалила Гала, перебросив ремень сумки на другое плечо. Длинный кожаный плащ издал неприязненное шуршание.

Собрав бородку в кулак, Каменир сделался еще более внимательным.

– Неприятности? – коротко спросил он, бросив пару быстрых взглядов по сторонам.

– А вам-то что? – ощетинилась Гала.

– Мне-то ничего, – отозвался Каменир. – Но когда человеку плохо, он не должен оставаться один.

– С кем же мне оставаться? С вами, что ли?

Практически попрощавшись со студенческой жизнью, Гала обнаружила, что в ее положении есть один небольшой плюс. Можно грубить преподавателям, а можно вообще посылать их. Примерно это она собиралась сделать, когда услышала неожиданный для себя ответ.

– Нет, конечно, не со мной. – Новая улыбка Каменира была понимающей, мудрой и немножко печальной. – В свои, гм, сорок восемь лет я далек от молодежных проблем. Но почему бы вам не обратиться за помощью к сверстникам? Есть ведь подруги, знакомые, любимый человек, наконец. – Высказав это предположение, Каменир испытующе посмотрел на Галу, сделавшись отдаленно похожим на Владимира Ильича Ленина, беседующего с ходоком.

– Есть, – буркнула Гала, опустив голову.

– Не тот ли орел, который обхаживал вас на «камчатке»?

– Это я его обхаживала. Надеялась на его сочувствие.

– А он?

– Такой же, как все. Да пошли они в…

Гала не договорила, но по ее гримасе было нетрудно догадаться, какое именно место имелось в виду.

Каменир хмыкнул:

– Почему так категорично?

– Потому что помощи ни от кого не дождешься. Один ответ: «Не грузи ты, Галюнчик, нас своими проблемами, у нас, Галюнчик, собственных хватает».

– Галюнчик? – умилился Каменир. – Значит, вас зовут Галиной? Галой, как возлюбленную несравненного Сальвадора?

– Сальвадора?

– Сальвадор Дали – величайший сюрреалист нашей эпохи.

Каменир качнулся в сторону, явно намереваясь пойти дальше.

– Подождите! – вырвалось у Галы.

– Да? – Он остановился.

Полноватое, немолодое, но в общем симпатичное лицо. Мушкетерская бородка. Подстриженные купеческой скобкой волосы, на которых не успевал таять снег. Рассматривая Каменира, Гала внезапно подумала, что именно на такого мужчину можно положиться в трудный момент. Пусть не положиться – хотя бы опереться. Поплакаться на его покатом, но все равно надежном плече.

– Я жить не хочу! – выкрикнула она. – Тошно мне! Вокруг одни зажравшиеся сволочи! Одни равнодушные твари вокруг!

– Тише, тише. – Каменир воровато оглянулся, после чего взглянул на девушку полными упрека глазами. – Так нельзя, милая моя.

– Что нельзя? Называть сволочей сволочами?

– В крайности впадать нельзя. – Голова Каменира беспрестанно поворачивалась из стороны в сторону, как перископ затаившейся подводной лодки. – Кричать о своих проблемах на всю округу нельзя.

– А если у меня нервы на пределе? – спросила Гала, смахнув с ресниц то ли снежинку, то ли слезинку.

– Между прочим, у меня ведь тоже бывали моменты, когда казалось: все кончено, больше не выдержу. – Прежде чем закончить тираду, Каменир поприветствовал кивком кого-то из проходивших мимо преподавателей. – То учебник в редакции месяцами мурыжат, то жена бросит, то с работы попрут…

– Вас? – изумилась Гала. – С работы? За что?

– А вот за это самое, – туманно пояснил Каменир.

– За что: «за это самое»? – не унималась Гала, в которой, как в каждой женщине, было легче убить волю к жизни, чем любопытство.

– Случалось, ко мне обращались за помощью молоденькие студентки вроде вас. И я, по доброте душевной, – Каменир легонько хлопнул себя по груди, – помогал им, как мог. Были сплетни, наветы… Злые языки страшнее пистолета. Совет кафедры решил, что преподаватель не имеет права общаться со студентками вне стен вуза. – Сокрушенное покачивание головой. – Ректор пошел на поводу у этих ханжей, которые во всем видят только разврат, грязь, мерзость. – Негодующий шлепок подошвы по мокрому снегу. – Результат был плачевен. Теперь вот на вольных хлебах, так сказать. Читаю лекции в разных институтах, пописываю статейки, учебники. И вы знаете, – он доверительно улыбнулся, – мне даже нравится. Хотя вначале я, подобно вам, стоял у черты отчаяния.

– Я ее уже перешагнула, черту, – глухо произнесла Гала.

– Э, милая моя, вы еще не знаете, что такое настоящее отчаяние.

– Знаю!

– Не надо драматизировать. – Каменир опустил голову, воровато оглянувшись через плечо. – Пусть вас удержит от последнего шага понимание того, что самоубийство – это всего-навсего мольба о помощи. Ты принимаешь снотворное или суешь голову в духовку лишь для того, чтобы люди узнали, как тебе было плохо. – Скорбный вздох. – Но, когда они узнают, помочь уже не сможет никто. Так что это ложный выход, ошибочный. – Каменир поводил указательным пальцем перед Галиным носом. – Тупик, из которого нет возврата. Смерть при попытке бегства от себя самого. Стыдная смерть. Бессмысленная.

«Эх, вот человек, с которым горе – не беда, – пронеслось в мозгу Гали. – Такой всегда сумеет разглядеть, что творится на душе ближнего. Не отвернется, не оттолкнет, поможет, чем сможет». Перед ее мысленным взором возникла радужная картинка. Она, Гала, одетая в любимую розовую пижаму, сидит на кровати, проблема с Тиграном давно улажена, а Каменир, немного забавный и неуклюжий, крутится рядом, кормя Галу чуть ли не с ложечки, рассказывая всевозможные истории, похожие на сказки, вовремя замолкая, вовремя отстраняясь, вовремя подсаживаясь поближе, чтобы выслушать, понять и утешить.

– Эдуард Петрович! – вырвалось у нее.

– Львович, – слегка нахмурился Каменир.

– Побудьте со мной еще немного, Эдуард Львович. Пожалуйста!

– Ох, милая моя. Мы и так торчим у всех на виду вот уже, – Каменир сверился с часами, – вот уже двадцать минут. Прикажете потом снова другую работу искать?

– Мы могли бы посидеть где-нибудь в кафе, – жалобно произнесла Гала.

– Нет уж, увольте. Из этого факта потом такое событие раздуют, что… – не найдя нужных слов, Каменир лишь взмахнул портфелем. – Лучше… – Он оглянулся, а потом испытующе посмотрел на Галу исподлобья. – Лучше поедемте ко мне, если это вас не пугает.

– Да вы не страшный совсем. – Гала отважно улыбнулась.

– Конечно, стоит ли бояться старика? – подмигнул ей Каменир.

– Ой, какой вы старик! Просто пожилой, вот и все.

Странное дело, но бесхитростный Галин комплимент возымел не то действие, на которое она рассчитывала. Щека Каменира дернулась, как от удара, после чего и его улыбка, и борода некоторое время оставались в перекошенном состоянии.

– Да, годы идут, – крякнул он. – Не щадят никого.

– Я не то хотела сказать! – воскликнула Гала, испугавшись, что Каменир отменит свое приглашение.

Но он не отменил. Показал троллейбусную остановку на противоположной стороне улицы и сказал:

– Ждите меня там, я подъеду минут через пять.

– Ага, – с готовностью кивнула Гала.

– Если вдруг передумаете, то ничего страшного. Вольному, как говорится, воля.

– Ага.

– Можем даже попрощаться прямо сейчас, – закончил свою мысль Каменир.

– Ага, ага, – машинально покивала Гала. – Ой, что вы, Эдуард Львович! – Она всплеснула руками и едва успела поймать соскользнувшую с плеча сумку. – Я совсем не то имела в виду.

* * *

Каменир высмотрел брешь в сплошном потоке машин, втиснулся туда на своей «Шкоде» и, проехав пару сотен метров, развернулся в противоположном направлении. Его ухмылка исчезла, сменившись настороженным вниманием. А вдруг эта страусиха передумала и смылась, пока он ходил за тачкой? Что ж, это плохо для него, но для нее – значительно хуже. Нынешние проблемы покажутся Галине Андрусюк детскими забавами по сравнению с теми, которые Каменир устроит ей в ходе весенней сессии.

– Так что не шути с огнем, Галюнчик, – пробормотал он, вглядываясь в человеческие фигуры возле остановки. Зрение у него сдало за последние годы, да и лобовое стекло, усеянное брызгами, не способствовало хорошему обзору. Прижав «Шкоду» к бордюру, он проехал несколько метров со скоростью черепахи, но так и не увидел долговязой студентки.

– Чтоб ты сдохла, тварь голенастая!

В сердцах хватив кулаком по баранке, Каменир уже приготовился прибавить газу, когда прямо перед капотом возникла призывно машущая фигура в черном плаще.

– Эдуард Львович!

Это была Гала собственной персоной, выскочившая прямо на проезжую часть. Как только она забралась на пассажирское сиденье и захлопнула за собой дверцу, салон наполнился запахом ее не очень дорогих, но приятных духов.

– Решили меня бросить на произвол судьбы? – весело спросила она, умостив сумку на коленях.

– И в мыслях не было, – искренне ответил Каменир, трогая «Шкоду» с места. – Просто я не заметил вас на остановке.

– А я в магазин бегала. – Гала простодушно захлопала ресницами.

– Зачем?

– Да так…

– Это не ответ, – строго сказал Каменир, ведя машину в первом ряду.

– Ну… – помявшись, Гала решила раскрыть карты. – Я подумала, что вы меня захотите чем-нибудь угостить, мужчины ведь всегда угощают. А я ни водку, ни коньяк на дух не переношу. Вот и купила себе парочку банок слабоалкогольных коктейлюшек. – Спохватившись, Гала повернулась к Камениру. – Ой, опять я глупости болтаю. Я вас тоже могу угостить, Эдуард Львович.

– Нет, Андрусюк, – строго сказал Каменир. – Это исключено.

– Почему?

– Потому что мы будем пить только кофе.

– Но я не люблю кофе! – воскликнула Гала.

– Любишь меня, полюби и мою собаку, как говорят англичане.

– Какую собаку?

Каменир покрутил головой и терпеливо пояснил:

– Вам придется довольствоваться кофе, Андрусюк. Порядочный преподаватель не станет распивать спиртное со своими студентками, это элементарное правило. Ведь мы едем ко мне, чтобы пообщаться в непринужденной обстановке, не более того. Таковы мои принципы, и вам придется их уважать, если вы хотите сохранить со мной доверительные отношения.

– Вот вы какой, – протянула Гала, не отрывая глаз от обращенного к ней мужского профиля.

– Какой? – притворился непонимающим Каменир, хотя наивное восхищение молоденькой девушки польстило его самолюбию.

– Такой.

– Очень исчерпывающий ответ!

– А я по-другому не умею сказать, – призналась Гала и, скрывая смущение, предложила: – Знаете что, дайте мне тряпку, я стекла протру. Запотели совсем.

Каменир вспомнил, как лет десять назад одной изрядно подвыпившей двоечнице пришлось проделывать аналогичную процедуру, но не тряпкой, а собственными трусиками. Правда, в остальном проку от нее было мало. Раскисла, расклеилась, разнюнилась. «Нет ничего отвратительней пьяных женщин», – подумал Каменир, после чего приоткрыл форточку и улыбнулся спутнице:

– Сделайте то же самое, и через пару секунд стекла будут прозрачными, как слеза младенца.

– А мы не замерзнем? – встревожилась Гала.

– Не успеем, – заверил ее Каменир. – Что-что, а смерть от переохлаждения нам не грозит.

Пока Гала размышляла, стоит ли смеяться этой шутке, «Шкода» сделала правый поворот и нырнула в арку, распахнувшуюся навстречу, как пасть левиафана.

Глава 5

Сеанс психотерапии

Жилище Каменира, которое он почему-то назвал пенатами, представляло собой порядком захламленную квартиру с застоялым холостяцким запахом. Избавляясь от шелестящего плаща, Гала высмотрела на стене прихожей черно-белый портрет какого-то седобородого дядьки с трубкой и перевела оценивающий взгляд на Каменира:

– Дедушка ваш?

– Папаша Хэм, – последовал маловразумительный ответ.

В Галиных ушах это прозвучало как «папаша, гм». Она предположила, что Эдуард Львович не слишком жалует отца, но все-таки отважилась на приличествующий моменту комплимент.

– Вы с папой такие похожие, – сказала она.

– Н-да. – Каменир озадаченно уставился на фотографию, перевел взгляд на трюмо и потеребил бородку. – Очень может быть.

– Вы один живете? – Стащившая сапоги Гала топталась на овальном коврике, выискивая взглядом тапочки, в которые можно было бы переобуться.

– Таков мой удел, – закряхтел Каменир, расстегивая «молнии» на своих скрипучих ботинках.

Воспользовавшись тем, что наклонившийся хозяин квартиры за ней не наблюдает, Гала проворно одернула свитерок, огладила юбку и энергично взбила волосы до необходимой пушистости. Собственное отражение ей, как всегда, понравилось. Высокая, узкобедрая, с ногами, которые не оставляют равнодушным ни одного мужчину. Если, конечно, мужчина не педик.

– А почему от вас ушла жена? – спросила Гала у согнутой спины Каменира.

Пощелкивая суставами, он распрямился и с укором взглянул на гостью:

– Не слишком ли много вопросов для начала знакомства, Андрусюк?

– Если хотите, можете называть меня по имени, Эдуард Львович.

– Пока воздержусь, – сухо отозвался Каменир. – Выбирайте себе подходящие тапки и прошу за мной. – Он показал на тумбочку, а потом сделал приглашающий жест в сторону длинного узкого коридора.

– Вообще-то у меня размер маленький, – сообщила Гала, возясь возле тумбочки. – Это только кажется, что ступня большая.

– Размер, н-да, – рассеянно повторил Каменир. – Размер не имеет значения. Обулись? Пойдемте. Думаю, нам будет удобнее общаться в гостиной.

Через несколько секунд они вошли в квадратную комнату, которая с равным успехом могла бы быть названной и кабинетом, и столовой. Множество книг и грязной посуды – вот что бросалось в глаза прежде всего. Заметив, что Каменир намеревается убрать со стола, Гала кинулась было на помощь, но он усадил ее на диван, велел не суетиться и занялся наведением порядка самостоятельно.

Прежде чем удалиться на кухню со стопкой тарелок, он включил музыкальный центр, и колонки выдали порцию какого-то странного ритмичного цокота, от которого волоски на Галиных руках встопорщились, а кожа пошла пупырышками. Цокот сопровождался низким, едва различимым гулом и томительно-тягучими нотами, отдаленно напоминавшими завывание мартовских котов.

Ваааууу… Ваааууу…

– Странная музыка, – пожаловалась Гала возвратившемуся Камениру.

– Нравится? – улыбнулся он, сгребая со стола объедки и мусор.

– По правде говоря, не очень.

– Это только поначалу. Скоро вы войдете во вкус.

Надо полагать, динамики музыкального центра были очень мощными. Хотя музыка звучала негромко, от уханья басов в Галиной голове образовалась неприятная гулкая пустота. Гулявшие в этой пустоте звуки отдавались резонирующим эхом.

ЦОК-ЦОК… ца-ца-ца!

Тюрлинг-тюрлинг… ВАААУУУ…

– А нельзя что-нибудь другое поставить? – занервничала Гала.

– Зачем кричать? – удивился Каменир. – Я тебя прекрасно слышу.

– Да музыка эта!

– Расслабься и ни о чем не беспокойся, Андрусюк. Сейчас я принесу кофе, а потом мы спокойно обсудим твои проблемы и найдем единственно верное решение.

Цока-цока-тон…

– Так вы мне поможете? – обрадовалась Гала.

– Разве может быть иначе?

С этими словами Каменир опять оставил гостью одну, но теперь музыка ее не раздражала, а, наоборот, успокаивала. Это потому что скрипки подключились, догадалась откинувшаяся на спинку дивана Гала. Какое приятное пиликанье. Будто кто-то по макушке поглаживает… И по животу… И ниже…

Ощущение неги усилилось, когда явился заботливый Каменир, вручивший Гале блюдечко с установленной на нем чашкой.

– Я не хочу кофе, – неуверенно сказала она.

– Разве возможен доверительный разговор без этого чудесного напитка? – произнес он, устроившись в кресле напротив. – Кофе бодрит, обостряет мысль, способствует ясному пониманию действительности. Ведь так?

– Так.

– Тебе удобно?

– Да, спасибо, – откликнулась Гала. – Мне очень удобно. И очень у вас нравится.

– Главное, не нужно напрягаться, – сказал Каменир. – Чем непринужденнее наша поза, тем комфортнее мы себя чувствуем, правда?

– Конечно.

Журнальный столик, разделявший их, был слишком низким. Гала сдвинула колени поплотнее и подумала, что следовало бы сесть к Камениру вполоборота. Но он был такой милый. И не делал ни малейших попыток заглянуть Гале под юбку. Кроме того, ей вообще было лень двигаться. Вся ее энергия уходила на то, чтобы подносить чашку к губам и послушно глотать горячий напиток. Все-таки она здорово вымоталась за последнее время.

Цока-цока-тон… Тюрлинг… Вау…

– Все-таки я здорово вымоталась за последнее время, – откровенно призналась Гала, отставляя опустевшую чашку. Собственный голос показался ей неожиданно чистым и глубоким.

– Стресс, – покивал Каменир. – От него нужно избавляться.

– Но как?

– Как от старой одежды. Решительно и бесповоротно.

Как тонко он это подметил! Мудрый, всепонимающий дядька, которому не повезло с папашей. Зато Гале повезло, даже очень. Она наконец встретила мужчину, способного взять над ней покровительство. При одной мысли об этом на сердце стало тепло, а потом горячая волна поползла по всему телу.

Цокатон, тюрлинг, вау.

Гала судорожно зевнула.

Спать ей не хотелось, но вялость и апатия овладевали ею все сильнее. Как в детстве, когда родители не забывали перед сном присесть рядом, чтобы погладить ее по голове.

– Спасибо, Эдуард Львович, – сказала она. – За все спасибо.

– Благодарить будешь потом, – остановил ее Каменир властным жестом. – Сейчас не время. Нужно искать выход из создавшегося положения. Ведь так?

– Так, – подтвердила Гала, с трудом подавляя зевок.

– Мы вместе собираемся избавиться от стресса, верно?

– Ну да. Как от старой одежды.

– Что требуется для этого в первую очередь?

– Что требуется?

– Смотреть правде в глаза, – наставительно сказал Каменир. – Видеть ее во всей ее наготе.

Последнюю фразу он повторил несколько раз, видоизменяя ее на все лады, но постоянно подчеркивая ключевое слово. Это слово было «нагота». А когда Каменир принялся рассуждать о фактах, он настаивал, что дело следует иметь именно с голыми, а не с какими-нибудь другими фактами.

– Усвоила? – строго спросил он по завершении своей маленькой лекции.

– Усвоила, – подтвердила Гала и повторила, как заклинание: – Видеть в наготе. Факты – голые. Избавляться от одежды.

– С прошлым надо кончать, – настойчиво говорил Каменир. – Надо кончать с прошлым. Кончать, слышишь?

– Слышу, – пролепетала Гала.

Ее затвердевшей груди сделалось тесно в чашечках бюстгальтера. Разбухшие фасолины сосков прощупывались даже сквозь грубую ткань свитера. Трогая их, Гала забыла обо всем на свете.

– Не спи! – предупредил Каменир.

– Я не сплю. – Поднявшая глаза Гала послушно захлопала ресницами.

– Прошлое тебя еще тяготит?

– С ним надо кончать.

– Знаешь, как это?

– Ох-х, да-а… – Не в силах вымолвить больше ни слова, Гала скрючилась на диване, заплетя ноги чуть ли не в морской узел. Чем сильнее она стискивала ляжки, тем жарче делалось между ними. Как будто там масло помаленьку растапливали. Да и сама Гала была готова растаять.

Каменир приблизился к компьютеру, установленному в дальнем углу комнаты, включил его и стал ожидать загрузки, то и дело потирая ладони. Но шороха слышно не было. Он тонул в постепенно убыстрявшейся музыке. Зато голос Каменира звучал отчетливо.

– Встань, – потребовал он. – Пора приступать к главному.

– Можно, я сниму свитер? – спросила вскочившая на ноги Гала. Ее коленки мелко ударялись друг об друга, челюсти норовили сцепиться намертво, одеревеневший язык с трудом ворочался во рту.

– И свитер, и все остальное, – улыбнулся Каменир. – Но не сразу. Чуть позже.

– Мне хочется, чтобы меня обняли. Крепко-крепко.

– Я знаю, – подмигнул Гале Каменир.

Цока-тон, цока-тон.

– Откуда? – удивилась она.

– Ответ на все вопросы здесь.

– Где?

– Здесь. – Каменир щелкнул пальцем по экрану монитора. – Иди сюда.

– Я сначала разденусь, ладно? – спросила Гала, конвульсивно подрагивая. – От одежды нужно избавляться… обязательно нужно… решительно и бесповоротно… стресс…

– Я сказал: сюда! – Голос звучал властно и неправдоподобно звучно. – Ко мне!! – Не повиноваться такому голосу было невозможно. – Быстро!!!

– Бегу-бегу…

Все, что успела сделать Галина, – это стащить на ходу свитерок, после чего ее черные волосы потянулись наэлектризованными нитями к светящемуся экрану компьютера. Перед ее глазами всплывали и исчезали причудливые диаграммы, схемы и графики. Они были такими яркими, что оторваться от них было невозможно. Особенно потряс Галу график, озаглавленный «Динамика роста». Впрочем, название могло быть совсем иным, потому что оно беспрестанно менялось. А графический зигзаг пульсировал всеми оттенками красного, извиваясь, подобно живой змейке. Она, эта змейка, танцевала под музыку, звучащую не где-нибудь, а непосредственно в Галиной голове.

– Теперь ты видиш-шь, – прошептал голос.

График полыхнул алым.

– Вижу, – подтвердила Гала.

– Чего же ты ждеш-шь?

Змеящийся график полыхнул пурпурным.

– Сейчас-сейчас.

Расстегивать юбку на ощупь оказалось сложновато, но зато потом дело пошло на лад. Только куда девать ворох старой одежды? От нее нужно избавиться, и как можно скорее. Как от стресса, решительно и бесповоротно.

– Уберите куда-нибудь, – попросила Гала, протягивая одежду в окружающую ее темноту. – А лучше сожгите.

– В этом нет необходимос-сти, Андрус-сюк, – прошипела пляшущая перед глазами змейка. – Ты ведь потом оденеш-шься и поедеш-шь домой, как ни в чем не бывало, слышиш-шь?

– Слышу.

– И никогда не сможешь вспомнить, где была, что делала, с кем проводила время. Так?

– Так.

– Значит, будем кончать с прошлым?

– Будем, – всхлипнула Гала.

Смутно знакомый голос обстоятельно объяснил, в чем кроется корень всех ее несчастий и проблем. Оказывается, она ведет совершенно неправильный образ жизни. Оторвалась от породившей ее природы. Взять тварей земных: они не обременяют себя сексуальными условностями, а потому живут счастливо и беззаботно, в гармонии друг с другом и окружающим миром. Рыбы, птицы, гады, звери – все они подчиняются самому главному инстинкту, половому. График, между прочим, это подтверждает. Теперь, Андрусюк, понимаете?

– Да, – прошептала Гала, потрясенная глубиной открывшейся перед ней истины.

– Кто-нибудь тебя сегодня ждет? – продолжал допрос голос.

– Нет.

– Твое отсутствие может вызвать переполох?

– Нет.

– Отлично. Тогда возьми эту штуковину и докажи на деле, что ты усвоила урок. Доверься половому инстинкту.

Гала слепо протянула руку и взяла протянутый предмет. Ей не было ни стыдно, ни противно. Разве что немножечко больно, но все равно приятно. Она была готова заниматься этим с утра до ночи, если потребуется.

Только возилась с предметом уже не та, прежняя, Галина Андрусюк, а другая, очень похожая на нее девушка. Галина же временно исчезла, и ни одна живая душа не подозревала об этом. В том числе и она сама.

Глава 6

Рыжий человек, рыжий, рыжий

– Человеку, а-а, свойственно постоянно стремиться к чему-то новому, к чему-то лучшему, высокому, светлому, – задушевно произнес репортер передачи «Москва – москвичам». – Это отлично известно высококлассным специалистам строительной компании «Седьмое небо». И они изо всех сил стремятся сделать нашу с вами, а-а, сказку – былью…

Разглагольствующий перед телекамерой репортер смотрел не в объектив, а чуточку выше, где размещался экранчик с бегущим текстом. Когда передача выйдет в эфир, наивные зрители будут убеждены, что парень здорово насобачился в произнесении красивых, грамотно составленных фраз. Они также не заподозрят, что данный сюжет значительно обогатил как телекомпанию, так и съемочную группу, мерзнущую на пронизывающем февральском ветру. И никогда не узнают, что на самом деле репортер думает вовсе не о них, телезрителях, а о куда более близких ему вещах. О причитающейся премии от компании «Седьмое небо», о сорвавшейся в загул супруге, о том, что надо бы поскорее спрятаться в машину, пока нос не покраснел, как у горького пьяницы. Красноносых, да и просто сопливых репортеров не жалуют ни начальники, ни жены. Их быстро заменяют новыми – конкурентов хоть отбавляй.

Голос репортера зазвучал в более высокой тональности:

– Успех, а-а, достижение новых целей и новых, а-а, вершин заставляет нас менять стиль и темп жизни. Мы предъявляем, а-а, новые требования к тому, как и где мы обитаем, как проводим свое время…

Репортер покосился на дожидающийся его микроавтобус со включенной печкой и подумал, что пора бы наконец разобраться с времяпровождением супруги. Где сейчас ошивается эта вертихвостка и, главное, с кем?

Репортерская скороговорка сделалась сбивчивой:

– Природа заложила в нас естественное стремление к, а-а, неустанному улучшению нашего земного бытия. Мы постоянно ищем гармонии с окружающим миром, стремимся к комфорту, красоте, изяществу форм и, а-а, содержания. Вот почему спрос на элитные дома компании «Седьмое небо» растет не по дням, а по часам. Человек – это звучит гордо. Человек, ставший клиентом, а-а, компании, может гордиться собой вдвойне.

Заподозрив, что из ноздри вот-вот выскользнет предательская капля, репортер повернулся к камере вполоборота и показал на возвышающееся за его спиной здание:

– Новая квартира в фирменном доме «Кутузов» – это не просто, а-а, символ благополучия. Это в высшей степени удобное жилье, призванное, а-а, максимально удовлетворить насущные потребности каждого индивидуума.

Пока оператор давал крупный план здания, репортер молниеносно достал носовой платок, привел себя в порядок и затараторил с удвоенной энергией:

– Быстро, аккуратно, надежно и, а-а, технологично – вот главные принципы, взятые за основу при возведении здания специалистами «Седьмого неба». Сочетание красоты и интеллекта ощущается с самых первых секунд пребывания в двенадцатиэтажном храме, а-а, комфорта. Автоматические двери на фотоэлементах мгновенно распахиваются при приближении, и взору открывается роскошный холл, отделанный лучшими сортами мрамора. – Несмотря на то, что съемочную группу не пустили даже на порог здания, репортер говорил без запинки, такая уж у него работа была. – Внутренние интерьеры дома соединяют в себе нестандартные, а-а, дизайнерские решения и элегантность классических, а-а, линий и форм, изысканность и одновременно, а-а, атмосферу теплоты и уюта. Звуки струящейся, а-а, в фонтане воды отвлекают от казавшихся еще минуту назад столь важными, а-а, забот и проблем…

В голосе репортера прорезались тревожные нотки, поскольку упомянутые звуки струящейся воды напомнили ему о полутора литрах пива, выпитых перед поездкой. Кое-как закруглившись, он пристроился к заднему скату микроавтобуса и зажурчал, блаженно постанывая.

Выгонят к чертовой матери за такие штучки, беззлобно подумал оператор, сворачивая аппаратуру. Болван. «Акает», пиво глушит, мочится у прохожих на виду. Имеет два предупреждения, а выводов не сделал. Ну и шут с ним. Может, за какой-нибудь молоденькой закрепят. Они, молоденькие, хоть и неопытные, но с пониманием…

Через несколько минут автобус с надписью «Телевидение» укатил в неизвестном направлении, а дом, носящий громкое название «Кутузов», остался стоять там, где однажды возник в соответствии со специальным указом московской мэрии. Стоил он без малого сто миллионов долларов. Так называемой чистой, гм, прибыли принес всем заинтересованным лицам столько же плюс полстолько.

Кто же мог себе позволить проживать в здешних тридцати квартирах площадью до 230 квадратных метров? Кто плевал в эти высоченные потолки за сейфовыми дверями, кто топтал паркетные полы из ценнейших пород дерева, кто взирал сквозь тройные стеклопакеты окон на соседние многоэтажки-замухрышки?

«Кутузов» хранил в тайне и это, и многое другое. По сути, это была крепость, куда более неприступная, чем те замки, в которых прятались от своих вассалов средневековые феодалы. О безопасности и комфорте жильцов круглосуточно заботились дежурные администраторы, службы охраны и эксплуатации, многочисленные секьюрити. Само здание и прилегающая территория контролировались современнейшими системами видеонаблюдения, а также автоматической системой пожаротушения.

No pasaran!

Два тщательно охраняемых подземных этажа, занятые под паркинг автомобилей, были оснащены не только мойками, но и лифтом, позволяющим подняться в холл. Тут же, не выходя из дома, можно было отдохнуть душой и телом в шикарном салоне так называемых SPA-услуг: попариться в любой бане на выбор, омолодиться в косметических кабинетах, погарцевать в фитнес-зале, пожеманничать в парикмахерском кресле. Приверженцы здорового образа жизни непременно заглядывали в фитокафе, а потом уж отправлялись кушать домой, возносясь на свои этажи в бесшумных лифтах, как на крыльях.

Квартиры встречали их налаженным микроклиматом. Тут тебе и система центрального кондиционирования с электронной вентиляцией, и автоматическое пылеудаление, и оптико-волоконная линия доступа в Интернет. Казалось бы, живи – не хочу. Многие так и поступали: как бы не очень хотели, но как бы жили. Зачем? Во имя чего? Спроси их – обидятся. А еще хуже, если пустятся в пространные объяснения, разглагольствуя об общечеловеческих ценностях, базирующихся на рыночных отношениях. Только настоящий рынок вон он – заплеванный, загаженный, набитый поддельными товарами со смазанными этикетками на иностранных языках. Удел жалких, ничтожных людишек, не способных ни льготные квоты отхватывать, ни тендеры выигрывать, ни заниматься чем-либо другим, столь же полезным и приятным одновременно.

«Кутузов» населяли существа иного сорта, способные заплатить за квадратный метр своей территории от четырех до десяти тысяч долларов. Всякую мелочь пузатую сюда даже на пистолетный выстрел не подпускали, мигом заворачивали обратно. Риелторам, продававшим эксклюзивные квартиры, было строго-настрого приказано осуществлять жесточайший фэйс-контроль и не связываться с первым встречным, какие бы деньги тот ни сулил. Получилось нечто вроде элитного клуба с ограниченным доступом. В него входили имущие не только капиталы, но и власть.

Всех и вся имущие. Чаще всего насильственным образом.

* * *

Если вас когда-нибудь пригласят в приличное «кутузовское» общество, то не тужьтесь напрасно, дергая на себя бронзовую дверную ручку. Дверь все равно не поддастся, пока вы не представитесь недоверчивому глазку видеокамеры:

– Такой-то, явился к тому-то.

– Подождите, пожалуйста.

Если вы действительно тот, за кого себя выдаете, не пройдет и пяти минут, как пропоет мелодичный гудок, что-то щелкнет, что-то звякнет, дверь мягко распахнется. Останется лишь выдержать неприятную процедуру просвечивания металлоискателями, после чего путь будет свободен. Потыкавшись в разные углы холла, вы обнаружите нишу с кабинами лифтов. Смело выбирайте любую и – в добрый путь. Мягкий толчок, а через несколько секунд: «динь-дилинь, приехали». Не успеешь и опомниться, как ты уже на самом верхнем этаже. Здесь, кстати, размещается только одна квартира, зато самая просторная, самая шикарная во всем доме.

Очутившись внутри апартаментов, старайтесь не слишком пялиться по сторонам. Делайте вид, что у вас тоже хватает комнат и залов, по которым можно бродить с утра до вечера, отдыхая то на диване, то в кресле, то на просторном спальном ложе под королевским балдахином. Притворяйтесь, что у вас точно такие же камины, общим числом три: первый – кремовый с бежевыми прожилками, второй – черно-сизый с мерцающими крапинками, последний – из белого мрамора с фиолетовыми прожилками. Пузатыми вазами с китайскими миниатюрами нас тоже не удивишь, у нас полным-полно таких ваз, просто ставить некуда. И раскидистых, как баобабы, люстр хватает, и бронзовых канделябров (на кой хрен они, кстати говоря, нужны при наличии электрического освещения?). Подлинники мастеров живописи? Видали мы эти подлинники! Красного дерева часы величиной с платяной шкаф? Эко диво, тьфу!

И только очутившись в одной из трех ванных комнат, где никто за нами не подсматривает (хотя кто знает, кто знает…), можно дать волю чувствам, трогая все эти золоченые финтифлюшки да краники, оглаживая кафельные и фаянсовые поверхности. Не та красота, которая спасет мир, но все равно здорово.

Однако по-настоящему дух захватывает в персональном зимнем саду, сооруженном на верхушке «кутузовского» дома. Вот где поистине райский уголок! Попав внутрь, невольно задаешься вопросом, почему господь изгнал из Эдема Адама и Еву, а некоторым их куда более грешным потомкам обеспечил райское существование непосредственно на земле?

В этом божественном оазисе удушливо благоухают тропические цветы, топорщатся манговые заросли, подают жутковатые голоса яркие попугаи. Правда, их приходится держать в клетках, поскольку сад необходимо постоянно проветривать, открывая фрамуги. По этой же причине помещение невозможно оградить от вездесущих московских воробьев, непринужденно купающихся в искусственном озерце или склевывающих диковинных жучков с магнолий.

Но не только воробьям тут раздолье – сад настолько велик, что трудно сказать, то ли он является продолжением апартаментов, то ли сами апартаменты пристроены к саду. Для того чтобы сюда беспрепятственно проникал солнечный свет, добрую треть кровли возвели из высокопрочного стекла. Под полом тянулась целая система насосов, дренажных отводов и трубопроводов. Помимо центрального отопления была задействована установка, отвечающая за воздушный подогрев. Исправно функционировала система полива растений. В растворном узле готовились минеральные удобрения.

Уход за садом осуществляла команда из трех человек, к которой, в случае необходимости, подключались механик или электрик. Но все эти работяги твердо усвоили одно простое правило: не хочешь потерять теплое местечко – не попадайся на глаза хозяину. Стоило персоналу получить сигнал о его приближении, как они моментально испарялись, подобно бесплотным духам.

Он любил находиться в саду в полном одиночестве, особенно когда за стенами его персонального рая бушевала непогода. За прозрачной торцевой стеной вселенский потоп, по стеклянной крыше низвергаются хляби небесные, а он блаженствует в шезлонге, изолированный от любых бед и напастей…

Только не поддавайтесь зависти и избегайте мыслей, будто обладатель сей роскоши вас когда-то где-то как-то обобрал. Ложь. Поклеп. Ну, может быть, ему и пришлось маненько нажучить Иванова с Сидоровым, может быть, даже несколько миллионов таких ивановых с сидоровыми, но ведь не вас лично, правда? Так что восхищайтесь скромным обаянием буржуазии и помалкивайте в тряпочку. Не то…

* * *

– Яйца оторву! – прорычал Кочер, мечась по бильярдной.

Углы просторного помещения тонули во мраке. Там, напоминая притаившихся гиппопотамов, тускло лоснились низкие диваны, мерцали бутылки в зеркальных гротах бара, томился в ожидании неизвестно чего черный суперплоский телевизор с чуть ли не двухметровым экраном. В круге света находился лишь громадный стол под зеленым сукном, черный щит с записанным мелом счетом, кийная стойка да открытые ящики на резных ножках, в которых хранились шары, желтоватые, как черепа убиенных младенцев.

Сам Кочер то появлялся на свету, то вновь ускользал в тень. Что-что, а эту тактику он освоил досконально.

– Падла! – возник.

– Паскуда! – пропал.

Хотя Кочер ругался, как пьяный сапожник, был он человеком весьма уважаемым, известным не только в деловых, но и в политических кругах. О его международной корпорации, ворочающей миллионами долларов, писали в прессе и даже вскользь упоминали по телевидению. Именовалась она по-английски «Голден хиллз», а по-русски – «Золотые горы». Никто, кроме Кочера, не знал, откуда взялось это название, а он на эту тему не распространялся. Не объяснять же каждому, что это была дань детству, когда маленький Кочер любил напевать песенку из мультфильма «Вовка в Тридевятом царстве». Звучала песенка так: «Имел бы я-а златые горы и ре-е-еки по-олные вина-а…» Далее следовала строчка «но крашу, крашу я заборы», которую будущий мультимиллионер интуитивно недолюбливал, а потому замалчивал. И правильно делал. За свою жизнь он не покрасил ни одного забора, даже самого маленького. Его предназначение было иным.

К началу третьего тысячелетия от Рождества Христова Кочер стоял на ногах так прочно, что не повалишь. Начинал он, как многие, с банального кидалова да мочилова, а по прошествии лет его корпорация ворочала мультимиллионными капиталами, и не было в столичном бизнесе места, где бы он не имел своего интереса. Курочка по зернышку клюет, а господину Кочеру, весившему без малого сто кэгэ, таких зернышек требовалось ой как много. И без доступа к государственной кормушке он чувствовал бы себя обделенным.

Путевкой в большую жизнь послужило мимолетное высказывание Чубайса, отозвавшегося однажды о Кочере как о честнейшем предпринимателе, с которым можно иметь дело. Для людей понимающих это означало многое. Правда, Кох и Гайдар забывали упомянуть Кочера в своих высказываниях, но они давно не пользовались тем авторитетом, как на заре перестройки. Кочер запросто обошелся без их рекомендаций, проталкиваясь к «шведскому столу», как шутливо именовали в определенных кругах благодатную ниву приватизации. Урвал кусок здесь, урвал кусок там, перемолол, проглотил, снова хапнул, не позволяя оттеснить себя от дармового пирога – Кочер здорово поднаторел в этой деятельности. Сливки снимали другие, но и такие, как он, внакладе не оставались, энергично работая локтями и челюстями. При этом хорошим тоном считалось не просто жевать, а поддерживать светскую беседу, рассуждая о священных принципах частной (чав-чав) собственности, о либерализации (чав-чав) и интеграции (чав-чав).

Предки Кочера были выходцами из Германии, но он никогда не жалел о том, что родился в России. Правда, страну, считавшуюся его родиной, он не жалел тоже. Нищенствует? И пусть нищенствует. Таково ее историческое предназначение.

Что вы волнуетесь за всяких неудачников, отчитывал Кочер оппонентов в ходе телевизионных дебатов. Ну, вымрет тридцать миллионов, так что же? Они не вписались в рынок. Не думайте об этих лентяях – новое поколение вырастет, предприимчивое, жизнеспособное.

Русские люди страдают по собственной вине, утверждал Кочер. Их никто не оккупировал, никто не покорял, никто не загонял за колючую проволоку. Они сами развязывали войны, сами садились в тюрьму и сами себя расстреливали. Работать до седьмого пота не любили, предпочитая философствовать да пьянствовать. В итоге русский народ лишь пожинает то, что посеял. И поделом. Пусть расплачивается за свое кровавое тоталитарное прошлое. За Родину, за Сталина? Вот и получайте по полной программе, коммуняки хреновы.

Известное выражение «русише швайн» не употреблялось им лишь потому, что это могло вызывать некоторые неприятные ассоциации с фашизмом, мешающие бизнесу. Но думать Кочеру запретить никто не мог, и он думал именно так. Его нельзя было обвинить в том, что он грабит своих. Люди, среди которых он провел всю жизнь, были для него чужими. Не сплошь «швайне», но все равно «русише».

Судя по всему, одна из этих русских свиней чем-то здорово насолила господину Кочеру.

– Убить мало! – проорал он.

Это была последняя вспышка гнева. Запыхавшийся Кочер плюхнулся в кресло, плеснул в бокал коньяка и смочил им пересохшую глотку. Потом набрал на мобильнике нужное сочетание цифр и приложил трубку к уху. Многофункциональный телефон был оснащен не только такими техническими новинками, как цифровая видеокамера или универсальный переводчик, но мог также подключаться к компьютерной системе. Благодаря этому Кочер имел возможность прослушивать разговоры людей, которым он не доверял, то есть практически всех, кому были установлены микрофоны.

Система была дорогостоящей, но себя окупала. Кочер неоднократно убеждался в этом. И сегодня его предусмотрительность дала очередные плоды.

– Ну свинья, вот же грязная свинья, – процедил он, прислушиваясь к происходящему в квартире Каменира. – Самовольничать вздумал? Молоденькой девчатинкой решил побаловаться? Ладно, скоро мы узнаем, действительно ли ты такой прыткий, каким хочешь казаться. Ты у меня поскачешь, старый козел. Я тебя научу соблюдать порядок.

С этими словами Кочер нажал кнопку сброса, после чего сразу же включил вызов начальника службы личной безопасности.

* * *

Не прошло и трех секунд, как Ханчев предстал перед боссом, готовый выполнить любой приказ. Мало кто догадывался, что этот франтоватый, низкорослый, по-мальчишески щуплый мужчина с внешностью героя-любовника немого кино опасен, как гремучая змея. Чеченец по отцу, русский по матери, он родился, вырос и жил в Ставрополе, пока не был призван в армию.

Служить Ханчеву выпало на границе с Афганистаном, но погоны он носил недолго. Спутавшись с поставщиками героина, чуть не загремел под трибунал, дезертировал и находился в бегах, пока не завербовался в отряд наемников. Побывал в Афгане, Сирии, Ираке, Ливане и даже в Косове, где, конечно же, занимался отнюдь не миротворческой деятельностью. О своих тогдашних подвигах Ханчев распространяться не любил, а Кочер на этом и не настаивал. С него было достаточно, что его охранник обладает навыками ведения диверсионной и партизанской деятельности. Ханчев разбирался в любых системах слежения, умел обращаться со всеми видами оружия, обладал профессиональной интуицией и был предан хозяину как кавказская овчарка… до тех пор, пока его врожденная кровожадность находилась под контролем, а преданность оплачивалась. Во всяком случае, так полагал Кочер.

– Кажется, возникли проблемы, – пожаловался он, пригубив коньяк.

– Наконец-то, Роберт Оттович, – откликнулся Ханчев.

– Ты рад, что у твоего шефа проблемы?

– Я рад возможности разрешить их наилучшим образом. – Ханчеву была свойственна некая напыщенность, принимавшая порой гротескные формы. Иногда он начинал изъясняться как персонаж индейских романов Фенимора Купера, питавших склонность к цветистым оборотам речи. Вот и сейчас, задумавшись на мгновение, Ханчев решил развить свою мысль. – Езда по ровной дороге приятна и безопасна, но скучна, – произнес он. – Препятствия на пути придают жизни необходимую остроту.

– Да-да, – рассеянно кивнул Кочер, предпочитавший, чтобы все шло без сучка и задоринки.

– Это как хорошая аджика.

– Может быть, но я, честно говоря, совершенно не знаком с кавказской кухней.

– Много потеряли, Роберт Оттович.

– Но приобрел гораздо больше, не так ли?

Ханчев утвердительно наклонил голову и почтительно потупился – поза, позволяющая скрывать истинные чувства. В настоящий момент на губы Ханчева просилась пренебрежительная усмешка. «Почему этот рыжий мудак не перекрасится в какой-нибудь нейтральный цвет? – спросил себя он. – Неужели ему не ясно, что рыжим место на цирковой, а не на политической арене? А эта раздутая, как у жабы шея, в которой утопает крошечный подбородок шефа, – он что, не глядится в зеркало? Если причиной тому базедова болезнь, то нужно срочно лечиться, вместо того чтобы заказывать сорочки с нестандартными размерами воротников».

Пока Ханчев смотрел в пол, ожидая распоряжений, Кочер опять включил телефон, поднес его к уху и поморщился. Звучала музыка, девушка опять повизгивала, а Каменир, надо полагать, получал очередную порцию дармового удовольствия. Но так не бывает. За все приходится платить, буквально за все. Конечно, лучше бы деньгами, но что взять с этого жалкого интеллигента? Что ж, пусть расплачивается как-нибудь иначе. Например, своей бесшабашной головой.

– Помнишь такого – Эдуарда Львовича? – спросил Кочер, сменив телефонную трубку на бутылку «Камю».

– Профессионалы моего класса не страдают склерозом, – пространно ответил Ханчев. – До старости доживают немногие, а те, кому это удается, обладают очень даже хорошей памятью.

Кочер бросил на него острый взгляд:

– Возьми пару ребят и поезжай к дому Каменира, профессионал. Мне нужен не только он, но и его подружка, которая сейчас находится у него в гостях.

– Как она выглядит?

– Понятия не имею. Студентка. Думаю, смазливая.

– Люблю иметь дело со смазливыми студентками, – мечтательно улыбнулся Ханчев, давным-давно не испытывавший тяги к женскому полу. Слишком долго мыкался он по горам и пустыням, сражаясь бок о бок с мужчинами, среди которых было немало арабов. Они-то и открыли Ханчеву весьма специфические способы сексуальной разрядки, которые пришлись ему по вкусу, да, по вкусу. Облизав губы, он поинтересовался: – Куда доставить сладкую парочку? На базу?

– Сюда. – Кочер похлопал рукой по подлокотнику кресла. – Дождитесь темноты и действуйте. Девчонка скорее всего будет в невменяемом состоянии. Я не хочу, чтобы ее видели внизу.

– Мы привезем вам холодильник, – сказал Ханчев. – Большой, вместительный холодильник в фирменной упаковке. Предупредите, пожалуйста, об этом секьюрити.

– Слушаюсь и повинуюсь. – Окружающие полагали, что Кочер начисто лишен чувства юмора, и ему иногда хотелось рассеять это заблуждение.

Мужчины посмеялись. Один – потому что, как ему представлялось, удачно пошутил. Второй – поскольку подыгрывал хозяину.

– Есть хорошие новости, – сообщил Ханчев, продолжая ухмыляться.

– Вот как? – Кочер заинтересованно приподнял рыжие брови.

– Слышали про недавний теракт в ночном клубе, Роберт Оттович?

– Конечно. Все средства массовой информации трубят об этом.

– Так вот, они вышли на след организаторов взрыва.

– Массмедиа? – спросил Кочер.

– Они, – произнес Ханчев с нажимом.

– А! Это действительно приятно слышать. И что же это за след?

– Чеченский, как и следовало ожидать.

– Совсем распоясались, сепаратисты проклятые, – возмутился Кочер. – Ваххабиты, без стыда и совести.

Ханчев тонко улыбнулся:

– Пресс-секретарь ФСБ, выступивший по телевизору, высказался примерно в таком духе, только другими словами.

– Значит, виновные скоро будут пойманы и примерно наказаны.

– Вот именно. Думаю, у чекистов уже есть на примете несколько подходящих кандидатур. Вы знаете, как это бывает.

– Знаю, – согласился Кочер. – Ловят, предъявляют возмущенной общественности, а потом годами мурыжат в Лефортове.

– Собирают доказательства, – поддакнул Ханчев.

– Что ж, пожелаем им удачи в их доблестном труде, – сказал Кочер, сделав маленький глоток коньяка. – А мы давай займемся своими делами. Мне не терпится увидеть новый холодильник. Чем раньше он появится здесь, тем лучше. Только пусть ребята не повредят его по дороге. – Кочер со значением взглянул на подчиненного. – Чтобы ни царапинки, ясно?

Глава 7

Кадровый вопрос

С приближением сумерек у Волопасова началась неудержимая зевота, которую он тщетно пытался скрыть от подчиненных. Нервное возбуждение всегда действовало на него таким образом. Сна ни в одном глазу, а челюсти то и дело сводит от неудержимого желания сделать судорожный глоток воздуха. Как ни крепился руководитель Управления контрразведывательных операций, а непроизвольные позевывания раздирали рот все чаще, все сильнее.

«Словно рыба на песке», – сердито думал он, то и дело прикрываясь ладонью.

Начальники отделов, собранные на вечернее совещание, старались не смотреть на шефа, но можно было не сомневаться, что они видят его состояние. От этого Волопасову сделалось совсем муторно. Извинившись, он уединился в комнате отдыха и, накапав себе пятьдесят грамм медицинского спирта, выпил лекарство залпом. Через минуту ему полегчало. Через три минуты, возвратившись за стол, он почувствовал себя заново родившимся.

– Теперь, – скрипуче произнес он, – когда план операции «Прощание славянки» в общих чертах намечен, прошу присутствующих поочередно высказать свое мнение. Коротко и по делу. Не расползаясь мыслию по древу.

Выслушивая подчиненных, Волопасов не сделал ни единой письменной заметки, хотя порой звучали очень дельные предложения. Его мозг привычно фиксировал и сортировал сотни разрозненных фактов, пытаясь сложить их в нечто цельное. До сих пор ничего путного не вырисовывалось. Личность террористки-смертницы, устроившей взрыв в клубе «Приход», не укладывалась в привычные рамки. Пока не были отслежены и проверены многочисленные контакты Катерины Елисеевой, нечего было и пытаться строить предположения.

Что ж, рано или поздно ниточка появится, а дальше – дело техники. Люди существуют не в безвоздушном пространстве, они постоянно общаются с себе подобными, следовательно, оставляют какие-то следы, предметы, записи, фотографии, воспоминания.

Перебрав всех, кто знал Елисееву, оперуполномоченные ФСБ наметили к разработке полтора десятка фигурантов, на которых следовало обратить самое пристальное внимание. Завтра или послезавтра список сократится до пяти, максимум до семи фамилий. Еще через пару дней выявится тот самый человек, который прямо или косвенно вовлек Елисееву в террористическую организацию. Не по газетному же объявлению она вышла на преступников. А если и так, то все равно ее путь к ним будет отслежен.

Волопасов взглянул на начальника технического отдела, который высказался последним, и резко спросил:

– Где, по-вашему, было изготовлено взрывное устройство, находившееся на теле смертницы?

– Не на Кавказе, – последовал незамедлительный ответ.

– Чем подтверждена ваша уверенность?

– Во-первых, сама начинка, – сказал начальник техотдела. – Не гексоген и не самодельный пластит, а самая настоящая пластиковая взрывчатка «С-4» промышленного изготовления, что для чеченцев нехарактерно. Во-вторых, механизм. Существует четыре вида механизмов, приводящих в действие детонатор: обрывные, нажимные, разгрузочные и натяжные…

– Дальше! – звучание голоса Волопасова напоминало скрежет неисправного стартера.

– В клубе была применена бомба с нажимным механизмом. Все известные нам «черные вдовы» пользовались либо обрывными, либо натяжными устройствами. – Начальник техотдела помассировал затылок. – Могу предположить, Николай Артемьевич, что взрывчатку смастерил кто-то из профессиональных наемников, воевавших в югославском регионе.

– Тогда, возможно, албанцы? Мстят нам за поддержку сербских беженцев?

– Албанские боевики используют два основных вида взрывчатки – диперекись ацетона «домашнего» изготовления и обычный тринитротолуол, полученный, как правило, из старых мин и снарядов, оставшихся на полях сражений в районе Косова. Кроме того, в качестве детонатора албанцы используют простые лампочки, – продолжал докладчик. – Достаточно разбить стекло и обмазать проволоку каким-нибудь легковоспламеняющимся веществом. При включении лампочки проволока мгновенно нагревается, и бомба детонирует. В клубе «Приход» был применен иной тип детонатора.

Волопасов недовольно засопел:

– Вы сами упомянули югославский регион, а теперь морочите мне голову!

– Я говорил об иностранных наемниках, – возразил начальник техотдела. – О людях, прошедших профессиональную подготовку и имеющих в своем распоряжении такие мощные взрывчатые вещества, как «С-4». Это ведь, по сути, пластилин. Из него легко изготовить бомбу любой формы и спрятать ее под одеждой. Пластит достать гораздо сложнее, чем другие виды взрывчатки, поэтому у обычных террористов редко появляется возможность его использовать. Разумеется, это лишь мое субъективное мнение.

– На сегодняшний день мы имеем десятки различных субъективных мнений, – поморщился Волопасов. – И ни одного объективного суждения, вот что прискорбно. Может быть, нам следует устроить опрос людей на улицах? Может быть, они подскажут что-то дельное? У каждого из них, я уверен, тоже имеется собственное мнение по данному вопросу.

Руководитель УКРО обвел взглядом участников совещания, выискивая смельчака, готового принять вызов. Три часа назад он имел весьма неприятный разговор с начальником Департамента контрразведки, который, в свою очередь, побывал на ковре у Директора ФСБ. Можно было не сомневаться, что Директору тоже накрутили хвост в Кремле, так что цепная реакция продолжалась по нисходящей. Снежный ком эмоций катился вниз, грозя обрушиться на каждого, кто допустит оплошность. Руководители служб управления прекрасно осознавали это, поскольку устраивали подчиненным аналогичные выволочки. И теперь каждый из них тоскливо гадал, на кого именно обрушатся гром и молнии.

Обошлось. Выдержав томительную паузу, Волопасов махнул рукой:

– Свободны. Можете расходиться по рабочим местам.

Все облегченно перевели дух. Но уже после того, как полковники дружной гурьбой устремились к выходу, Волопасов попросил остаться одного из них, Роднина.

Ощущая на себе сочувственные взгляды коллег, начальник оперативного отдела повернулся кругом, замерев хотя не по стойке «смирно», но и не в непринужденной позе штатского.

* * *

Несмотря на профессиональную привычку выведывать тайны, мало кто в управлении догадывался о том, что Волопасова и Роднина связывают близкие отношения, начавшиеся еще во время учебы в Академии Комитета государственной безопасности СССР. После распределения судьба то сталкивала, то разлучала новоиспеченных офицеров, но ни время, ни расстояние не были властны над их дружбой. Она рухнула относительно недавно, когда на плечи Волопасова упали генеральские погоны, а Роднин так и остался при звездах полковника. Вызванный вскоре после этого в кабинет бывшего друга и названный им по старой памяти «Васей», Роднин нахмурился и сказал:

– Извини, старик, но давай без фамильярностей. Я с тобой в последний раз на «ты» – прими, пойми и не обижайся.

– Завидуешь, что ли? – проскрипел Волопасов.

– Дурак ты, Колька, – сказал полковник генералу. – Стану я завидовать твоим лампасам! Форсу много, а удовольствия мало. Всегда на виду, за все в ответе.

– Что же ты кочевряжишься, раз все понимаешь?

– Я не кочевряжусь, я дело говорю. Дружба – дружбой, а табачок врозь. Тебе – генеральский. Мне – попроще, тот, что по чину полагается. Вот так, и никаких гвоздей. Поверь, старик, так будет лучше.

– Кому? – выкрикнул Волопасов. – Тебе? Мне?

– Соблюдать субординацию в интересах нашего общего дела, – твердо ответил Роднин, и по выражению его лица было ясно, что он от своего не отступит.

– Какого дела?

– Ну, ты даешь, старик! Я должен напоминать вышестоящему начальству, чем мы тут занимаемся? – Роднин машинально взглянул на портрет Железного Феликса. – Есть такая работа – Отчизну защищать. Или забыл?

– Я-то помню, – возмущенно проскрежетал Волопасов. – И про Отчизну помню, и много еще чего. Например, как мой кореш, будучи лейтенантом, батину машину продал, чтобы подкинуть мне денег на обзаведение жилплощадью. Как этот кореш майорской должности лишился, когда меня перед начальством выгораживал. – Волопасов порывисто подался вперед. – А теперь, значит, мы должны нашу дружбу похерить? Только из-за того, что один другого на служебной лестнице обскакал? Так еще не вечер, Вася. Может, завтра я у тебя в подчинении ходить буду.

– Может быть, – согласился Роднин с достоинством. – Но и в этом случае я скажу тебе то же самое. Мы с тобой для окружающих не Васек с Коляном, а старшие офицеры. Подчиненным наше с тобой сюсюканье ни к чему, им дисциплина нужна, вертикаль власти, да такая, чтобы дыбом стояла. А если завтра ты меня по-приятельски по плечу похлопаешь, то послезавтра целая очередь соберется из таких хлопальщиков.

Волопасов, не поднимая глаз, проворчал:

– Никто на людях панибратствовать не собирается.

– И правильно, – одобрительно кивнул Роднин. – Но мы с тобой не гуттаперчевые мальчики, чтобы при свидетелях себя так вести, а без свидетелей – этак. Лично меня такой вариант не устраивает.

– Почему?

– Шут его знает. Почему одним рыба с душком нравится, а других от нее воротит? Почему одни юлить умеют, а другие напрямик прут как танки?

– Ты, что ли, танк, Вася?

– Да уж не велосипед с моторчиком, Коля. – Роднин тут же поправился: – Николай Артемьевич.

Больше к этому разговору не возвращались. В неофициальной обстановке былые друзья изредка позволяли себе общаться по имени-отчеству, но в остальное время оставались друг для друга генералом и полковником, в полном соответствии с табелью о рангах.

Поостыв, Волопасов пришел к выводу, что старый товарищ был прав, и все же обида осталась. Наверное, даже не на Роднина обида. На судьбу-индейку, отнявшую у Волопасова больше, чем дала. Возможно, самое ценное, что было у него в жизни.

И, хотя он не признавался в этом никому, Волопасов втайне мечтал о дне, когда уйдет в отставку. Чтобы встретиться с Родниным на правах старого товарища и, как бы шутя, намять ему бока под видом безобидной возни у рыбачьего костерка или на дачном участке. А потом потрепать упрямца за седую чуприну и пожурить: «Видишь, все ж таки по-моему вышло. Никакой я тебе больше не товарищ генерал и даже не Николай Артемьевич, усек, Васек? Только теперь я тебя назло стану не по имени величать, а Василием Степановичем, хоть лопни от злости».

Но Волопасов свою угрозу не выполнит, конечно. И уже через пять минут старые друзья будут сидеть рядышком, чуть ли не в обнимку, рассказывая о своем житье-бытье, хорохорясь, привирая и немного кокетничая. Им будет что сказать друг другу. И сейчас есть. Нужно только переступить через дурацкие условности.

Взглянув на Роднина, Волопасов проскрипел:

– Долго вы будете из себя соляной столб изображать, полковник? Давайте к столу. Или вам особое приглашение требуется?

* * *

Привычно прошагав вдоль длинного приставного стола, начальник оперативного отдела сел напротив руководителя УКРО и положил руки поверх папки с материалами по проведению операции «Прощание славянки».

Фотография покойной «славянки» красовалась на торцевой стене кабинета. Это было сделано вовсе не потому, что Волопасов боялся забыть, как выглядела смертница – нет, единожды увидев Елисееву, он опознал бы ее и на Страшном суде. Но генерал издавна питал пристрастие к различного рода схемам, помогавшим ему просчитывать многоходовые комбинации. Вот почему увеличенный портрет Екатерины Елисеевой был наклеен на лист ватмана.

От него, подобно солнечным лучам на детском рисунке, тянулись во все стороны прочерченные зеленым фломастером линии. Стрелки указывали на знакомых Елисеевой, которые попали под подозрение ФСБ. Некоторые из них были представлены фотографиями, некоторые – проименованными квадратиками, но всех их предстояло тщательно изучить на предмет принадлежности к террористическим организациям. В основном это были лица мужского пола. Студенты, тусовщики без определенного рода занятий, бизнесмены мелкого пошиба, один профессиональный картежник, один фотограф, один музыкант – вся эта разношерстная публика окружала Елисееву до тех пор, пока она не сменила образ жизни. Что стояло за этим решением, вернее, кто?

Разглядывая ватманский лист, Роднин подумал, что заинтересовавшим ФСБ людям не повезло в любом случае. Скоро их подноготная будет изучена, проанализирована и зафиксирована в документах, после чего они попадут в секретную картотеку. И кто знает, чем это может обернуться для них в дальнейшем. Любители легкой жизни даже не представляют себе, как часто они ходят по краю пропасти.

Роднин перевел взгляд на бесцельно перебирающего бумаги Волопасова, который очень уж долго собирался с мыслями, прежде чем перейти к делу. Не знает, с чего начать разговор? Что ж, нужно ему помочь.

– Любопытное совпадение, – произнес Роднин, кивая на схему.

– Какое совпадение? – оживился Волопасов, повернувшись всем корпусом назад.

– Шестнадцать фигурантов по делу Елисеевой.

– Ну и что?

– Жертв тоже было шестнадцать. Удивительное совпадение.

– Прежде вы мистикой не увлекались, Василий Степанович.

– А я и сейчас не увлекаюсь, Николай Артемьевич.

– Тогда к чему эта реплика? – недовольно осведомился Волопасов.

– Брякнул первое попавшееся, что на ум взбрело, – признался Роднин.

– Какого рожна?

– Мне показалось, что вы хотите обратиться ко мне с какой-то личной просьбой, товарищ генерал.

– Допустим, хочу. – Пальцы Волопасова выбили по столу быструю неровную дробь.

– Вот я и решил облегчить вам задачу, заговорив первым. – Роднин пожал плечами.

– Та-ак. – Генеральский тон не сулил подчиненному ничего хорошего. – Помочь мне, значит, надумали, полковник?

– Почему бы и нет?

– А я разве просил вас о помощи?

– Собирались, – напомнил Роднин. – Разве вы задержали меня не для этого?

Несколько секунд Волопасов молчал, не зная, как вести себя в этой щекотливой ситуации. Продолжать держаться подчеркнуто официально? Или попытаться хотя бы отчасти восстановить прежние отношения? Так и не приняв решения, Волопасов спросил, постаравшись, насколько это возможно, смягчить свой голос:

– Скажите, полковник, у вас остались свободные оперуполномоченные, не задействованные по делу Елисеевой?

– Никак нет, – ответил Роднин без запинки. – Все опытные сотрудники выполняют порученные им задания.

– А капитан Бондарь?

Задавая этот вопрос, Волопасов постарался напустить на себя полнейшее равнодушие.

– Вы сами подписывали приказ о предоставлении Бондарю внеочередного отпуска, – произнес насторожившийся Роднин.

Он отлично знал, что старый друг никогда не упускает из виду даже самых незначительных мелочей, относящихся к деятельности управления. Что касается Бондаря, то еще недавно эта фамилия была на устах всех сотрудников, и Волопасов не мог не знать об этом. В прошлом месяце капитан потерял жену и четырехлетнего сына. Они погибли в автокатастрофе, пытаясь разминуться с мчавшимся по встречной полосе «Саабом», за рулем которого сидел обкурившийся анаши отпрыск замминистра. В настоящее время ублюдок находился под следствием, а семья Евгения Бондаря – в двух выкопанных рядышком могилах. Поговаривали, что капитан винил в случившемся себя, поскольку настоял, чтобы жена обзавелась водительскими правами. Она неохотно подчинилась, а примерно через неделю после экзамена произошла трагедия.

Мог ли генерал Волопасов забыть, как лично хлопотал о том, чтобы жена и ребенок Бондаря нашли последний приют не где-нибудь, а на Новодевичьем кладбище, куда простых смертных пристроить не так-то просто?

Предчувствуя какой-то подвох, Роднин расставил локти пошире и наклонился вперед. Волопасов, наоборот, принял расслабленную, почти умиротворенную позу. Если бы не пронзительный взгляд, можно было подумать, что он предпочел бы вздремнуть, вместо того чтобы заниматься пустопорожней болтовней.

– Да, – согласился он, – я действительно предоставил отпуск Бондарю. После ваших неоднократных докладов о том, что капитан буквально раздавлен горем. Стал опаздывать на службу, пренебрегать своими прямыми обязанностями, взрываться по пустякам, грубить коллегам. Кроме того, – нахмурился Волопасов, – я подозреваю, что капитан начал попивать в одиночку.

– Есть соответствующие сигналы, – кивнул Роднин. – И неоднократные. Если Бондарь будет продолжать в том же духе, то после отпуска он отправится прямиком в отставку. Вот так, и никаких гвоздей.

– Но ведь он один из ваших лучших сотрудников, Василий Степанович. Нет?

– Был одним из лучших сотрудников. – Поправка прозвучала как приговор. – Очень сомневаюсь, что он сможет продолжать заниматься оперативной работой. Раскис, расклеился. – Роднину было неприятно говорить об этом, но он упрямо повторил: – Совершенно расклеился. Физически здоров, но морально убит. Психоневроз, как утверждает медицина.

– Его можно понять, – ворчливо возразил Волопасов. – Круглый сирота. Рос без отца, мать потерял в раннем возрасте. Жена и сын были единственными дорогими ему людьми, а он считает себя виновником их гибели. Попробуйте-ка поставить себя на его место.

– По-человечески, я ему сочувствую. Но как непосредственный начальник… – Роднин покачал головой. – Мне в отделе неврастеники не нужны. Наломает Бондарь дров, кто отвечать будет?

– Я.

Это прозвучало настолько неожиданно, что Роднин не поверил своим ушам. Но последовавшее продолжение убедило его в том, что он не ослышался.

Глава 8

Личные обстоятельства

Створчатые двери всхлипнули, смыкаясь за его спиной. Взревел двигатель. Автобус покатил прочь, обдав ноги прощальным выхлопом. Мимолетное теплое дуновение, и вот уже ветер треплет штанины с яростью осатанелого пса, норовящего добраться до костей.

Холодно. По черной земле змеятся белые ленты поземки. Как будто кто-то размотал в поле множество бинтов да так и бросил, за ненадобностью. Вокруг ни души. Только он один на целом свете. И это хорошо, ведь так оно и есть на самом деле.

«Наташенька! Антошка! Видите, как мне плохо, как одиноко? Я хочу быть с вами. Больше мне ничего не надо. Заберите меня к себе!»

В ответ – молчание. Как обычно.

Опустив сумку на землю, Бондарь выковырнул из пачки сигарету, сунул ее в зубы и повернулся к ветру спиной, щелкая зажигалкой. Прикурить удалось, затянуться – нет. Сигарета осыпалась бенгальскими искрами, дым уносился прочь со скоростью ветра. Не прошло и минуты, как в озябших пальцах остался лишь мятый бурый окурок. Отправив его следом за поземкой, Бондарь подхватил сумку, повесил ее на плечо и зашагал в направлении дачного поселка.

«Кто там шагает – правой? Левой! Левой! Левой!»

Идти было нелегко. Ботинки скользили на обледенелых колдобинах, а тут еще ветер, беспрестанно меняющий направление. То справа хлестнет, то слева, высекая слезы из глаз. Какую щеку ни подставляй, все ему мало. Так стоит ли это делать? Про щеку сказано в Новом Завете. А в Старом говорится: «Око за око, зуб за зуб». Древние знали, что такое возмездие. Они бы не стали церемониться с убийцей своих близких. Разве справедливо, что жена и сын коченеют в промерзшей земле, тогда как виновник их гибели залечивает незначительные царапины в престижной клинике? С него взяли подписку о невыезде, надо же! Адвокаты небось возмущены такой строгой мерой пресечения. Благодаря их стараниям убийца останется на свободе, в этом можно не сомневаться. Суд учтет его нежный возраст, любовь к аквариумным рыбкам и множество других смягчающих обстоятельств. А кто учтет боль и страдание, которые причинил убийца?

Чувствуя, как лицо немеет, смерзаясь в застывшую маску, Бондарь повернулся к ветру спиной и обнаружил, что одолел не более трети пути. Грунтовая дорога, разделяющая шоссе и поселок, вытянулась почти на пять километров, он знал это точно, потому что не раз засекал расстояние, когда приезжал на машине. Теперь ее нет. Как нет тех, кто сидел в ней, не подозревая, что едет навстречу смерти.

Не подозревая, но предчувствуя, не так ли, капитан Бондарь?

Так. Ведь не случайно же Наташа так упиралась, когда он настаивал на автошколе. Долго пришлось ее уговаривать.

«Наташка, не дури! И охота тебе в общественном транспорте толкаться? Сдашь на права, потренируешься немного за городом и станешь первоклассным водителем. Сядете с Антошкой в машину – и вперед. Можно на дачу, можно к родственникам, можно просто куда глаза глядят…»

А можно – на кладбище. Где глаза уже никуда не глядят.

Бондарь поежился. Холодно ему было. Продрог он. До глубины души промерз, до полного оледенения сердца. Наверное, точно так же похолодело в груди Наташи, когда она поняла, что уже не сумеет выровнять темно-синюю «девятку», на заднем сиденье которой находился их четырехлетний Антошка.

Какими они были, последние мгновения их жизни, когда мимо пронеслась ревущая торпеда «Сааба»? Кричали ли они, поняв, что их собственная машина не удержалась на мокрой асфальтовой полосе? Или обмерли на сиденьях «девятки», бешено скачущей по крутому склону, пробивая себе путь сквозь чахлые кусты? О чем успели они вспомнить, прежде чем в их лица хлынули осколки рассыпавшегося лобового стекла?

Бондарь мог лишь догадываться, и эти догадки сводили его с ума. Он ничего не знал наверняка. Он даже не помнил, как преодолел два километра, отделявшие его от места аварии. Вот он сидит с телефонной трубкой в руке и тупо смотрит на нее, пытаясь осознать только что услышанную новость. А вот уже катится кубарем по заснеженному откосу, сшибая с ног бестолково суетящиеся фигуры в милицейской форме. Заглядывает в салон «девятки». Пытается избавиться от трясущей его за плечо руки.

«Вам сюда не надо, вам сюда нельзя!»

«Прочь! Все прочь!»

Бондарь понятия не имел, кто оттаскивал его от машины. Он видел только Наташу. Она сидела, наклонившись вперед, уронив голову на искореженное рулевое колесо. Жизнь сохранилась лишь в ее золотистых волосах, перебираемых ветром.

«Где сын? – страшно заорал Бондарь, по-прежнему не различая окружающих его лиц. – Где мой сын?»

Антошка лежал на носилках, скрытый от глаз покрывалом, на котором проступили бордовые пятна. Маленький-маленький, тихий-тихий. И не получалось внушить себе, что сынишка просто уснул. Все из-за этих проклятых пятен.

Они и теперь всплывали перед взором Бондаря всякий раз, когда пытался уснуть трезвым.

Скорее бы добраться до дачи, оглушить себя водкой, а потом завалиться на диван у камина и отключиться, не видя багровых кругов перед глазами.

Разве не для того он забрался в эту глушь?

Бондарь потряс головой. За то время, пока он смотрел назад, по шоссе проехало всего две или три машины. Оно и понятно – водители предпочитают скоростную трассу, пролегающую значительно севернее. Да и вообще выбираться за город зимой, причем на ночь глядя, охотников мало, вот и пусто кругом.

Ну и хорошо, сказал себе Бондарь, возобновляя движение. Я никому не нужен, мне никто не нужен. И не надо лезть ко мне в душу, все равно ее уже не отогреешь.

* * *

Прежде чем возобновить разговор, Волопасов включил настольную лампу, затем сходил к двери, чтобы погасить верхний свет, потом вернулся и принялся заново устраиваться в кресле, делая это так обстоятельно, словно собирался просидеть за столом до скончания века. Когда он занялся такой же неспешной регулировкой колпака лампы, вопрос, зависший в воздухе, стал почти осязаемым.

– Зачем вам это нужно? – спросил Роднин.

– Я по молодости лет тоже, бывало, с прямого пути сбивался, – проскрипел Волопасов. – И срывы случались, и ошибки, и промахи. Я ведь, как и капитан Бондарь, не подарок был, ох не подарок. Он, стервец такой, мне меня самого напоминает, тридцатилетнего. – Генеральская голова качнулась – то ли осуждающе, то ли уважительно. – Мно-ого тогда начальству со мной повозиться пришлось. Упрямый был, черт. Горячий. И с гонором, в точности как Бондарь.

– Я за ним особого гонора не замечал. Дисциплинированный. Ответственный. Исполнительный. – Выдав такую лестную характеристику, Роднин нахмурился. – Был таким. До известных событий.

– Так ведь на то объективные причины имеются, – заметил Волопасов. – Парень семьи лишился. Я слышал, он в жене и сыне души не чаял.

– Трогательно, – сказал Роднин. – Но в нашем деле от сантиментов один сплошной вред, такое мое мнение.

– А с моим мнением ты, значит, считаться не намерен?

Мужчины умолкли. Между ними образовалась невидимая стена, мешающая смотреть друг на друга открыто и прямо, как в былые времена. Их тени словно бы сгустились в желтом сиянии настольной лампы. Стрелка настенных часов дважды щелкнула, отсчитывая минуты, прежде чем Роднин заставил себя задать неизбежный вопрос:

– Чего ты… Чего вы от меня хотите, Николай Артемьевич? Чтобы я закрыл глаза на состояние капитана Бондаря?

– Ты… Вы меня неправильно поняли, Василий Степанович, – угрюмо возразил Волопасов.

– Так объясните.

– Капитана нужно вытаскивать из болота, пока он не увяз по самые уши. Нельзя ему оставаться одному, ну никак нельзя. Пропадет парень, если станет шляться без дела, упиваясь горем… и водкой.

– Но вы сами подписали ему отпуск.

– Совершенно верно. – Чтобы он не успел наломать дров на службе. Однако получилось еще хуже, гораздо хуже. Бондаря дважды видели возле дома, в котором живет молокосос из «Сааба».

– За ним установили наблюдение? – поразился Роднин.

– Иначе было нельзя. Да, за капитаном присматривали по моему приказу. Но сегодня он исчез. Куда? – Волопасов посмотрел на подчиненного так, словно тот знал ответ.

– Понятия не имею, – вырвалось у Роднина.

– Вот и я тоже. А это чревато непредсказуемыми последствиями. Непоправимыми.

– Другими словами, вы предлагаете мне отозвать Бондаря из отпуска?

– Именно так.

Глаза Роднина превратились в две щелочки, непроницаемые, как смотровые щели.

– Мне не нужны в отделе неврастеники, – отчеканил он. – Пусть сначала пройдет медкомиссию, и если психиатры сочтут капитана годным для дальнейшей службы, то я не возражаю. В противном случае я буду вынужден подать рапорт о его полном служебном несоответствии.

– Принципиальная позиция, – скрипуче произнес Волопасов. – И, главное, беспроигрышная. Сломался человек – отправим его на свалку, другим заменим. Нехай капитан Бондарь сам со своими проблемами разбирается.

– У нас тут не реабилитационный центр!

– Но и не механический цех!

– Не пансион благородных девиц!

– Не девиц, нет, – согласился Волопасов, вырастая над столом одновременно со своей тенью, огромной и темной, как грозовая туча. – Но о благородстве забывать не стоит. Отличное, между прочим, свойство человеческой натуры.

– Тогда сам отзови Бондаря из отпуска, – запальчиво предложил Роднин, не заметив, что перешел с генералом на «ты».

Генеральская тень негодующе колыхнулась.

– Он не должен знать, что его опекает сам руководитель УКРО! Я хочу, чтобы инициатива исходила от тебя, от его непосредственного начальника.

– Но такой инициативы нет. – Выпрямившийся напротив товарища Роднин развел руками. – Нет и не предвидится. – Его собственная тень скопировала дважды повторенный жест. Будто гигантский нетопырь крыльями взмахнул. – Вот так, и никаких гвоздей.

Генеральская тень, распластанная на дубовых панелях, поникла.

– Под мою ответственность, – тихо произнес Волопасов.

– Хорошо, – неожиданно уступил Роднин. – Я позвоню Бондарю. Прямо сейчас. – Он кивнул на телефон. – Но ты не можешь требовать от меня, чтобы я допустил его к оперативной работе. Пусть сидит в кабинете, бумажной работой занимается.

– Штаны протирать? Это не то, что ему сейчас нужно.

– А что ему нужно? С табельным оружием по городу рыскать? Неуловимого мстителя из себя изображать?

– Не то, Вася, не то, – повторил Волопасов, тяжело оседая на место, словно вес собственного тела сделался для него черезмерным.

– Что ты предлагаешь? – отрывисто спросил Роднин.

– Ему нужно задание. По-настоящему ответственное. Вернее, кажущееся таковым.

– Даже не знаю, что придумать.

– А ничего придумывать не надо.

– Да? – заинтересовался Роднин.

– Да, – кивнул Волопасов. – Я уже все придумал.

– И какое же задание я должен поручить капитану Бондарю?

– Закрепи за ним одного из фигурантов по делу о теракте.

– Шутишь? Все шестнадцать человек в разработке.

– Значит, введем семнадцатого, – бесстрастно произнес Волопасов. С этими словами он поднялся с кресла, повернулся к Роднину спиной и размашисто начертил на листе ватмана дополнительный квадрат.

Линии получились четкими и ровными, свидетельствуя о том, что проведший их человек действует невозмутимо и обдуманно. И все же руководитель Управления контрразведывательных операций был не таким спокойным, каким хотел казаться. По рассеянности он воспользовался не тем фломастером, что прежде. Новый квадрат, возникший на генеральской схеме, отличался от прочих. Он был не зеленым. Он был ядовито-красным.

* * *

Ветер вроде бы слегка угомонился, однако объемистая сумка, набитая продуктами и водкой, становилась все тяжелее и тяжелее. Перекладывая ее с плеча на плечо, Бондарь то и дело согревал дыханием озябшие руки. На исходе четвертого километра они почти утратили чувствительность и стали восприниматься как две неуклюжие красные клешни. Поочередно засовывая их в карманы куртки, Бондарь старался почаще шевелить пальцами, чтобы они не подвели, когда придется возиться с замками калитки и двери.

Интересно, а дрова-то остались? Помнится, прошлым летом их было предостаточно – целая гора поленьев из корявых стволов выкорчеванных груш и черешен. Но дрова могли пойти на растопку чужих печей, и тогда дело плохо. Впрочем, плевать. Когда уже так плохо, что хуже не бывает, то перестаешь обращать внимание на всякие досадные мелочи. Кроме того, на даче имеется электрический обогреватель, он даже предпочтительнее камина, потому что с ним возни меньше. Включил и любуйся постепенно накаляющейся спиралью. Или, наоборот, покрепче закрывай глаза и спи.

Бондарь невольно прибавил шаг. Черная пашня завертелась и поплыла назад чуточку быстрее. Левой, подбадривал себя Бондарь, левой… левой… Каждый выдох превращался в туманное облачко, оседающее на меховом воротнике куртки. Каждый шаг сопровождался гулким ударом о мерзлую землю.

Гуп-гуп-гуп.

Если не считать этого топота, то было совершенно тихо, даже вороны перестали оглашать округу истошным карканьем, куда-то попрятавшись, а может, околев от стужи и безысходной тоски. Время приближалось к пяти, смеркалось. Бледно-желтая полоска на горизонте лишь оттеняла чернильную синеву, расплывающуюся по небосводу. И ни одного светящегося окошка впереди – поселок словно вымер. Неудивительно. Какой псих станет торчать на даче в холодном феврале?

«Такой, как ты, – ответил себе Бондарь, перебрасывая ремень сумки на отдохнувшее плечо. – Здесь для тебя самое подходящее место. Твой привал между прошлым и будущим. Может, с дачи свезут прямиком на кладбище? Хорошо бы на Новодевичье, хотя, подозреваю, решающего значения это не имеет».

Грунтовка нырнула в низину, поросшую седым камышом. По обе стороны дороги застыли два озерца, затянутые льдом. Шагая между ними, Бондарь услышал за спиной шум автомобильного мотора и оглянулся.

Его нагоняла темная «девятка», раскачивающаяся на ухабах. Отблески горящих вполнакала фар перепрыгивали с кочки на кочку, превращая заледеневшие камешки на дороге в золотые россыпи. Разглядев в сумерках цвет машины, Бондарь застыл как вкопанный.

Машина была темно-синяя.

Точно такая же, как его собственная.

Та, в которую Бондарь усадил жену и сына, небрежно помахав им рукой на прощание.

А вдруг произошло чудо, о котором он столько молил небеса? Если чудеса возможны – то только в таких вот безлюдных местах, когда сумерки мало-помалу пожирают окружающий мир, оставляя каждого наедине с неведомым.

«Ну, – вскричал Бондарь мысленно, – давай, господи! Что тебе стоит? Верни все обратно. Исправь свою ошибку. Ты не тех послал навстречу смерти, господи. Если уж есть нужда в человеческих жертвах, то возьми меня. Я готов умереть десять раз… сто… тысячу – лишь бы вернуть Наташку с Антошкой. Возьми меня, а их отдай. Слышишь, ты, всевышний! Верни их обратно, я тебе говорю!»

«Девятка», не сбавляя скорости, проехала мимо, распространяя вокруг едкий запах бензина. На ее крыше красовалась малоприметная оранжевая табличка с шашечками. Хруст гравия под автомобильными скатами показался Бондарю оглушительным. Словно по обломкам его безумной надежды проехались, а ведь она, эта надежда, была последней.

Теперь вот умерла.

– В белом венчике из роз впереди идет Христос, – пробормотал Бондарь, растирая онемевшее лицо. – Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве.

Прежде чем подняться на пологий склон, за которым начинались ряды дачных строений, он выкурил еще одну сигарету, вернее, это сделал за него ветер, опять набравший силу. Подхватив окурок, ветер расплатился за него пригоршнями колючего снега, обжегшими щеки Бондаря. Потом снег повалил гуще, стало вроде бы светлее, но ослепительная белизна была непроглядней любого мрака.

Возвращающаяся «девятка», вынырнувшая из этой молочной круговерти в ореоле электрического света, проплыла мимо расплывчатым призраком. «Остановить, что ли?» – подумал Бондарь, обернувшись. Мысль оказалась запоздалой. Рубиновые огоньки стремительно удалялись, а потом и вовсе исчезли за косым пологом метели.

Пряча лицо за поднятым воротником, Бондарь побрел дальше.

К тому моменту, когда он добрался до ворот дачного поселка, земля успела покрыться снежным покровом, на котором едва угадывалась колея, оставленная колесами такси. И кого это сюда черти принесли?

Бондарь снова оглянулся. Его собственные следы виднелись пока отчетливо, но невозможно было разобрать, что творится там, откуда тянулась эта цепочка. Все утонуло в белом тумане.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, Роднин остановился у окна, за которым разыгралась настоящая метель. Чем дольше он обдумывал предложение Волопасова, тем больше оно ему нравилось.

Он всегда симпатизировал Бондарю. Открытый, прямой (даже чересчур открытый и прямой по меркам ФСБ), надежный, безотказный. В нем ощущалось настоящее мужество, позволяющее выстоять там, где обычный человек ломается. Скорее всего Бондарь справится со свалившейся на него бедой самостоятельно, но на это уйдет очень много душевных сил и времени. Сколько продлится кризис? Неделю, месяц? Не лучше ли вмешаться в этот болезненный процесс?

Напряженная работа – лучшее лекарство от любой хандры. Настоящий мужик хиреет без дела. Ответственное задание заставит Бондаря встряхнуться, взять себя в руки, мобилизовать всю энергию. Вот и отлично. Пусть чувствует себя нужным, даже незаменимым. Для человека его склада это крайне важно.

Роднин сел за стол и включил монитор компьютера. Его пальцы становились довольно неуклюжими, когда приходилось нажимать клавиши, поэтому он не слишком любил просматривать электронные досье сотрудников. Личное дело Евгения Николаевича Бондаря, помещенное в базу данных ФСБ, до сих пор не было затребовано его непосредственным начальником ни разу. Прежде Роднину хватало сведений, хранящихся в стандартной серой папке с красной диагональной полосой, заменявшей гриф «Совершенно секретно».

Это означало, что любые сведения, касающиеся капитана Бондаря, могут быть разглашены лишь через полвека, хотя это еще бабушка надвое сказала. Лубянка не любила делиться своими тайнами ни с широкой общественностью, ни с узкими кругами специалистов.

Прозападным демократам это активно не нравилось, хотя аналогично поступали спецслужбы во всем мире. Подобная жесткость в подходе к совершенно секретным документам была придумана не российскими чекистами. Ее продиктовала специфика работы спецслужбы и интересы безопасности государства. Вам хочется, чтобы тайное стало явным? Тогда читайте «желтую» прессу, где полным-полно всяких сенсационных разоблачений. Голая правда слишком страшна и уродлива, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение.

Некоторое время назад в Германии и странах Балтии были опубликованы рассекреченные списки агентов и секретных сотрудников тамошних спецслужб. Ничего, кроме морального и политического вреда, такие действия не принесли. В угоду американским спонсорам были сломаны тысячи человеческих судеб, люди подверглись запретам на профессию и судебным преследованиям. Фактически их сделали изгоями общества.

В России подобный номер не прошел. Контрразведчики были уверены, что большинство секретных сотрудников (тех самых, которых в народе зовут сексотами) – люди честные и порядочные. Именно благодаря им были предотвращены многие теракты, обезврежены диверсанты, арестованы шпионы и предатели. На Лубянке ни при каких обстоятельствах не собирались сдавать своих штатных работников и добровольных помощников. Специальные службы потому и называются «специальными», что используют свои, особые средства и методы. В соответствии с ними ФСБ имела право не раскрывать конфиденциальные источники информации даже представителям прокуратуры и суда.

Размышляя об этом, Роднин ввел код доступа, фамилию искомого объекта, ткнул пальцем в кнопку «Enter». На экране возник нужный файл за номером 700.

– Ну, здравствуй, капитан, – пробормотал Роднин.

Фотографическое изображение подчиненного промолчало. Плотно сжатые губы Бондаря вполне соответствовали общему каменному выражению лица. Судя по снимку, он был неулыбчивым парнем задолго до постигшей его трагедии. Резко очерченный рот, прямой взгляд, подбородок, помеченный горизонтальным шрамом, приподнят, брови нахмурены.

Худоват, решил Роднин, сверившись с описанием физических данных капитана. При росте 183 сантиметра тот весил всего 76 килограммов. Правда, в свои тридцать лет Бондарь уже начал матереть, но после похорон жены и сына опять заметно осунулся. И щеки у него запали еще сильнее, чем в молодости, когда он активно занимался боксом и плаванием.

Кстати, отличная физическая подготовка Бондаря подчеркивалась в деле особо. Великолепный стрелок, мастер рукопашного боя, умеет обращаться с холодным оружием, хорошо переносит боль и нагрузки.

– А вот куришь ты, братец, многовато, – укоризненно произнес Роднин, пробежав взглядом медицинское заключение. – Дымишь как паровоз.

Других пороков за капитаном не значилось. Ни тяги к выпивке, ни повышенного интереса к женскому полу, ни каких-либо психических отклонений. Специалисты рекомендовали использовать его на оперативной работе, однако отмечали также аналитический склад ума Бондаря, его высокую эрудицию и умение воспринимать сложную информацию. Тем более обидно было сознавать, что этот парень катится по наклонной плоскости. Физическую боль он, может, переносил и стойко, а вот самостоятельно справиться с душевной не сумел.

– Ничего, капитан, – тихо промолвил Роднин. – Не можешь – научим, не хочешь – заставим. Ты у меня встряхнешься!

Изображение Бондаря не дрогнуло. Это была всего-навсего фотография, но почему-то казалось, что запечатленный на ней человек отреагировал бы на обращенные к нему слова точно так же. Бондарь умел держать марку – сохранять лицо, как выражаются японцы. Решительность, твердость, целеустремленность, беспощадность к себе и окружающим – эти качества капитана читались в прямом взгляде его светлых глаз.

До недавнего времени Роднину не доводилось видеть своего оперуполномоченного растерянным или хотя бы просто суетливым. Всегда подтянутый, собранный, аккуратный. Прическа – волос к волоску, пробор слева прочерчен как под линеечку. Представить себе Бондаря взъерошенным почему-то не получалось. Довольно странно, учитывая, что волосы у него были густые и довольно длинные. Странно также, что эти черные волосы с едва заметной рыжинкой принадлежали человеку с типичной славянской внешностью: тонкий, слегка вздернутый нос, большие серо-голубые глаза, правильный овал лица. Повезло Бондарю, что и говорить. Уродись он темноглазым или носатым, пришлось бы ему удостоверение каждому встречному милиционеру предъявлять, доказывая, что он не является лицом кавказской национальности.

Кто мог подумать еще десять лет назад, что Москва превратится в рассадник преступности, а угроза терроризма пропитает все слои общества? Чеченцы ладно, их еще как-то понять можно. Но русские девки какого дьявола в шахидки подались? На какую же приманку их ловят? И кто эти сволочные ловцы душ человеческих?

– Вот что нам предстоит выяснить, – сказал с укором Роднин, обращаясь к электронному изображению Бондаря. – Не вовремя ты духом пал, капитан, не вовремя. Тебя бы по горячему следу пустить, ты бы живо на вербовщиков Елисеевой вышел. Но – не судьба. Побудешь покамест на скамейке запасных.

Роднину вспомнился красный квадрат, начерченный Волопасовым. Пустышка. Но капитан ни в коем случае не должен заподозрить, что занимается ерундой. Напротив, его следует убедить в важности порученного ему дела. Пусть считает, что от него зависит успех операции. Секретная миссия, да, это то, что нужно. А контакты Бондаря с сослуживцами необходимо свести к минимуму, иначе он догадается, что его провели как мальчишку.

«Прикажу ему действовать в одиночку, – решил Роднин, листая оперативные материалы по делу Елисеевой. – Докладывать о результатах своей деятельности будет лично мне, ведь для всех прочих он находится в отпуске. – Роднин усмехнулся. – В целях конспирации. Очень удобно. Теперь остается подобрать человечка, к которому будет приставлен оперуполномоченный Бондарь».

В свое время покойная Екатерина Елисеева общалась с мужчинами часто и охотно, так что выбор был достаточно широк. Большинство ее знакомых прошли поверхностную проверку и были вычеркнуты из списка подозреваемых. Одни давно исчезли из жизни террористки, другие имели к ней весьма отдаленное отношение, третьи располагали безупречным алиби. Перебрав с десяток фамилий таких «аутсайдеров», Роднин остановил выбор на некоем Эдуарде Львовиче Каменире.

Преподаватель экономической географии, эрудит, холостяк, любитель женского пола. Учитывая то, как живо Каменир интересуется студентками в свои сорок восемь лет, вскоре он неизбежно перекочует в разряд педофилов, но пока его сексуальные пристрастия находятся в рамках закона.

Впрочем, не совсем в рамках, возразил себе Роднин, бегло изучая личное дело Эдуарда Львовича. За свои шалости Каменир был однажды уволен с работы и с тех пор занимался чтением лекций сразу в нескольких учебных заведениях. В том числе в частном колледже, студенткой которого являлась Елисеева. Поговаривали, что между ними существовала кратковременная связь.

Каким же образом убедить капитана Бондаря в том, что его расследование имеет первостепенное значение?

Ага! Взгляд Роднина остановился на копии свидетельских показаний, данных Камениром по поводу исчезновения студентки МГИМО, случившегося пару месяцев назад. Его вызвали на допрос для проформы, поскольку никаких улик против него не было. Просто девушка пропала без вести, вот милиция и дергала всех подряд, надеясь напасть на след. Каменир был лишь одним из многих опрошенных, но ведь можно представить эту историю в ином свете. Допустим, пополнить дело фальшивым протоколом, согласно которому Каменир являлся главным подозреваемым. Это настроит капитана на серьезный лад. Пусть ищет, авось выяснит что-нибудь любопытное. Опять же, со студентками пообщается, немного отвлечется от мрачных дум.

Вот так, и никаких гвоздей! Решено! Отодвинув папку, Роднин сверился со списком штатных сотрудников и отыскал там адресные данные Бондаря. Домашний телефон не отвечал. Пришлось набрать номер мобильного.

«Ту-ут… ту-ут», – заныло в ухе.

«Давай! – мысленно прикрикнул Роднин. – Ответь мне, капитан Бондарь. Надеюсь, ты еще не слишком пьян и обойма твоего пистолета содержит ровно столько патронов, сколько значится в журнале выдачи оружия».

«Ту-ут… Ту-ут…»

«Почему ты не отзываешься, черт бы тебя побрал! Ты нужен, ты очень нужен в управлении. Прямо сейчас. Где ты?»

«Ту-ут».

Врал телефонный зуммер. «Тут» капитана Бондаря не было. Он находился где-то «там» и отвечать на звонки не намеревался. Что же с ним приключилось?

Глава 9

На узенькой дорожке

Улочка, на которую он свернул, была метра три в ширину, не больше. Стиснутая с обеих сторон заборами, она не позволяла разъехаться двум машинам. Развернуться на ней тоже было невозможно, поэтому такси, обогнавшее Бондаря, выбиралось отсюда задним ходом.

Машинально разглядывая припорошенные снегом следы протекторов, Бондарь снова вяло удивился тому, что кому-то вздумалось приехать на дачу зимой. Ближайших соседей он немного помнил, а с остальными даже не был знаком. Дачник из Бондаря получился никудышный. Наташины родители давно махнули на него рукой, придя к выводу, что зять не годится ни в садоводы, ни в огородники. Ну не любил он ковыряться в земле, хоть тресни.

«И не полюблю», – подумал Бондарь, некстати вспомнив две зияющие могилы на Новодевичьем. Одна поменьше, другая побольше. Бросил по пригоршне земли в каждую, а сам остался на поверхности. Как будто он тут кому-нибудь нужен.

В кармане заходил ходуном телефон, установленный перед поездкой в автобусе на виброрежим. Бондарю не хотелось привлекать к себе внимание пассажиров залихватской трелью звонка. Зачем понапрасну дразнить простых работяг с окраин? Их и так доводят до белого каления бесконечными рекламными роликами, клипами и фильмами «про красивую жизнь». Мобильный телефон – обязательный атрибут таковой. Не станешь ведь объяснять каждому, что почти все офицеры ФСБ нынче оснащены спутниковой связью. Да и толку от таких объяснений мало. Народ, одураченный демократами, пребывает в твердой уверенности, что каждый чекист – исчадие ада. НКВД, ГУЛАГ, расстрелы без суда и следствия, сексоты, доносы, слежка за мирными гражданами. Много времени пройдет, пока свихнувшиеся мозги обывателей встанут на место. А может, так и не встанут.

Рассеянно размышляя об этом, Бондарь достал телефон. В окошечке высветился рабочий номер начальника отдела. Что ему нужно? Роднин прекрасно знает, что Бондарь находится в законном отпуске. Уж не контролировать ли он вздумал подчиненного?

– Успокойтесь, Василий Степанович, – процедил Бондарь, так и не удосужившийся ответить начальнику. – Ваш сотрудник направляется к месту проведения отдыха. Сумка загружена водкой и закуской, табельное оружие заряжено. А дальше – как получится. Поживем – увидим.

«Если поживем», – добавил внутренний голос.

– Пошел на хрен, – сказал Бондарь, пряча телефон. Он и сам не знал, кого имеет в виду. Начальника? Опостылевший внутренний голос? Обоих сразу?

Не утруждая себя поисками ответа, Бондарь зашагал вдоль улочки, в конце которой стоял домишко Наташиных родителей. Антошку вывозили на дачу всего пару раз, вот почему капитана потянуло именно сюда. Он устал натыкаться на вещи, принадлежавшие сыну. Одежда, игрушки, альбомы с детскими каракулями, коллекция картинок с покемонами, пластилин, любимая Антошкина чашка, любимая Антошкина тарелка, заплесневелая котлета, сунутая под холодильник, разобранный будильник, засушенные кузнечики, мешочек с ракушками и морскими камешками, предназначавшимися для аквариума…

«Который ты так и не купил», – прозвучало в мозгу.

Хоть головой об забор бейся.

Бондарь нащупал сквозь куртку пистолет, сунутый, вопреки инструкции, не в наплечную кобуру, а в нагрудный карман. Легонько встряхнул сумкой, убеждаясь, что сорокаградусное обезболивающее средство не испарилось по дороге. Приготовился лезть за ключами, но его рука замерла в воздухе. Впереди, преграждая путь к знакомой калитке, копошилась заснеженная мужская фигура.

Сначала Бондарю показалось, что человек возится с каким-то тюком, силясь поднять его с земли. Но, когда ему это удавалось, он снова опрокидывал тюк на землю и даже пинал его ногами. Все происходило в полном молчании. Бондарь сообразил, что происходит, лишь когда сосредоточенное сопение мужчины перекрыл сдавленный женский стон.

– Эй! – крикнул он, скорее недоуменно, чем гневно. Ему еще не верилось, что он наблюдает методичное избиение беззащитной женщины.

Мужчина оторвался от своей жертвы и по-волчьи оглянулся через плечо.

– Иди своей дорогой, – посоветовал он прерывистым голосом. – Без тебя разберемся.

Держа сумку в левой руке, Бондарь пошел на него, приговаривая:

– Ты что, мужик, очумел? Угомонись.

– Лю-юди! – опомнилась лежащая на снегу женщина. – Убива-ают!

– Заткнись! – Мужчина попытался ударить ее ногой, но промазал, потому что не спускал глаз с приближающегося Бондаря. – Это жена моя, понял? – крикнул он. – Говорю тебе, не вмешивайся!

– Никто не вмешивается. – Не сбавляя шаг, Бондарь достал из кармана связку ключей и позвенел ими, подтверждая сказанное. – Я домой иду. Меня ваши семейные проблемы не касаются. Мне своих хватает.

– Помогите! – не унималась лежащая ничком женщина. – Убивают!

– Врет, сука, – прокомментировал мужчина, наугад пнув супругу. – Никто ее убивать не собирается. Проучу немного, и все.

Уже на расстоянии пяти метров от него явственно разило перегаром. Ростом он вымахал под два метра, телосложение имел отнюдь не хрупкое. Здоровенный бугай. Мясисто-мордастой породы.

– Учить надо, – согласился Бондарь, помахивая на ходу связкой ключей. – Иначе никак.

– Я ж и говорю, – осклабился мужчина, обнаруживший, что прохожий на добрых полголовы ниже его самого.

– Пожалуйста! – тоненько взмолилась женщина. – Помогите!

– Учиться, учиться и учиться, – наставительно сказал Бондарь. Связка исчезла в его кулаке. Сумка мягко упала на снег. Почти без замаха, а просто нырнув вперед всем корпусом, Бондарь поддел кулаком нижнюю челюсть мужчины.

Клацнули зубы. Запрокинув голову, мужчина начал падать назад, но это было бы слишком просто.

«Жаль, перчаток не захватил, – отстраненно подумал Бондарь, работая правой рукой, как поршнем. – Холодно, руки застыли. Всю кожу на пальцах обдеру к чертовой матери».

Вцепившись левой рукой в воротник противника, он нанес еще несколько коротких ударов, метя в верхние зубы и в переносицу. Дважды хрустнуло. После этого мужчина совсем обмяк и сделался вдвое тяжелей прежнего. Пришлось позволить ему рухнуть рядом с вопящей женщиной.

– Убиваю-ут, – надрывалась она. – Ой, божечки, прямо насмерть убива-аю-ут!

– Успокойтесь, – сказал ей Бондарь. – Все в порядке.

– В порядке? – Она тупо посмотрела на окровавленное лицо мужа и вдруг издала такой пронзительный вопль, что где-то вдали залаяли потревоженные собаки.

– Жорик! Ты живой?

Жорик издал невнятный звук. Сидящая на снегу женщина принялась тормошить его.

– Живой? Скажи, ты живой, Жорик?

Свой вопрос она задала раз пять, не меньше, но отвечать пришлось Бондарю.

– Скоро очухается, – пообещал он. – Несколько дней не сможет бриться и вообще будет избегать смотреться в зеркало, но до свадьбы заживет.

«До серебряной», – добавил он про себя.

– А пить? – спросила моментально успокоившаяся женщина. – Водку пить он сможет?

Бондарь вернулся за сумкой и, навесив ее на плечо, проворчал:

– Дело нехитрое.

– Тогда я пропала.

Женщина зарыдала, уткнувшись в воротник из искусственного меха. Пальто на ней было старенькое, давно вышедшее из моды. На ногах – бесформенные сапоги неопределенного цвета. Растрепавшиеся космы то ли седые, то ли пегие от природы. Жалкое зрелище.

Подняв валявшийся на дороге вязаный берет, Бондарь отряхнул его от снега и протянул женщине со словами:

– Ничего вам не будет. Бил-то вашего мужа я.

– А злость он на мне срывать будет. В лучшем случае искалечит. – Женщина кое-как нахлобучила слетевший берет и тяжело поднялась на ноги. – Что же теперь делать, господи?

– Хотите, я ему правую руку вывихну? – учтиво предложил Бондарь. – Или даже обе сразу. Тогда он вас точно не тронет.

Вязаный берет испуганно вздрогнул:

– С ума сошли? Ох, и откуда вы только взялись на мою голову?

– Вы же сами звали на помощь. За что он вас?

– Ревнует. Всякий раз, когда из плавания возвращается, такие вот допросы устраивает. – Женщина шмыгнула носом. – С пристрастием. Специально на дачу вывозит. Чтобы, значит, без свидетелей. Пьет и молотит, молотит и пьет. Развлекается так.

– А вы? – спросил Бондарь.

– А я каюсь. Прощения прошу.

– Ну и зря.

– Не зря. – Берет уныло мотнулся из стороны в сторону.

– Значит, есть за что?

Убедившись, что муж по-прежнему находится в бессознательном состоянии, женщина подняла голову и тихо призналась:

– Жорик в море по полгода проводит, а мне каково? Молодость-то проходит.

Бондарь поморщился. Он ужасно жалел, что вмешался в семейный скандал. Не зря говорят: муж и жена – одна сатана. Хотя правильнее было бы: две сатаны.

– Давайте я помогу вам его в дом затащить, – вздохнул он, глядя на ревнивого Жорика, сделавшего первую попытку приподняться с земли. Попытка оказалась неудачной. Голова Жорика упала обратно, он захрипел.

– Я сама, – равнодушно сказала женщина. – Вы уже сделали все, что могли. Изуродовали человека. – Она наклонилась. – Передний зуб выбили. Теперь на стоматолога тратиться придется.

– Погодите, я дам денег, – смешался Бондарь, запуская руку за пазуху.

– Не надо. Все равно пропьет.

– Так спрячьте.

– Я не изверг, – вздохнула женщина. – Жорику теперь страсть как выпить захочется.

– Если выпьет – обязательно поколотит, – предупредил Бондарь, вглядываясь в мутные, но уже частично осмысленные глаза мужчины.

– Еще как, – пообещал он. – Ей – ноги повыдергаю. Тебе – башку откручу, дай срок.

– Вот видите, – сказал Бондарь женщине.

– Вижу, – подтвердила она. – Уже сколько лет подряд вижу. Все вы такие.

– Не все.

– А что тогда у тебя в сумке звякает? – презрительно спросила женщина. – Может быть, морковный сок?

– Больно, – пожаловался Жорик. – Ты мне нос свернул, падла. У меня запасной имеется, что ли?

– Простудишься, – проворковала его жена, опускаясь на колени. – Ну, вставай, горюшко мое. Идем, я тебя умою.

– Лучше водки дай.

– Нету. В город вернемся, тогда.

– Издеваешься? – спросил Жорик рыдающим голосом. – Как я в город поеду такой? Мне сначала подлечиться нужно.

– На! – Брошенная Бондарем бутылка встряла в сугроб. – Лечись. – К первой бутылке присоединилась вторая. – До посинения лечись, до чертиков.

– Ты лучше денег дай. – Плаксивый тон Жорика сменился требовательным. – На такси.

Бондарь присмотрелся к его стремительно распухающему лицу и сунул женщине купюру:

– Возьмите.

– Дешево отделался, – прокричал ему вслед Жорик.

Бондарь, успевший удалиться на несколько шагов, замер. Обернулся. С трудом разжал стиснутые зубы.

– Это ты дешево отделался, – глухо произнес он. – Больше мне на глаза не попадайся. Даже если море по колено станет, все равно мой дом десятой дорогой обходи.

– А если я к тебе с топором заявлюсь? – угрожающе спросил Жорик. Вид двух поллитровок настроил его на воинственный лад.

– Зачем же откладывать на потом то, что можно сделать сейчас? – спросил Бондарь. – Я тебе свой топор принесу. Прямо сейчас, хочешь?

Ответом было неразборчивое ворчание. Неожиданно стоящая за спиной Жорика женщина сдвинула берет набекрень и кокетливо улыбнулась. Один ее сияющий глаз был затемнен фингалом. Второй призывно подмигивал. Мало ей досталось.

И почему Бондарь не прошел мимо, зачем вмешался в чужую жизнь? Он сплюнул, зашагал прочь.

Глава 10

Оставь надежду всяк сюда входящий

Это было хуже любого кошмара, потому что происходящее не просто представлялось реальностью, оно являлось реальностью. Гала видела, слышала, осязала, отчетливо ощущала запахи. А еще ужасно боялась. Просто сходила с ума от страха.

Неудивительно. То, что происходило с Галой, не укладывалось ни в какие рамки. Ее, студентку Института туристического бизнеса, спеленутую лентами скотча, везли по городу в душном картонном ящике, словно какой-то неодушевленный предмет. Ящик опасно кренился на поворотах, и тогда его поддерживали снаружи незнакомые Гале мужчины. Их молодые голоса звучали буднично.

– Все-таки, – рассуждал один, – про активного педераста нельзя сказать, что он мачо.

– Почему? – возражал второй.

– Потому что мачо – это мужик, западающий исключительно на баб.

– А вот и нет. Мачо – это тот, кто трахает все, что шевелится.

– А что не шевелится?

– Расшевелит и все равно трахнет.

Гала, у которой все сильней затекали ноги, попыталась изменить позу, но снаружи услышали возню, пнули ящик и предупредили:

– Сиди смирно, шушера.

Она послушно замерла. Было очень неудобно и по-прежнему страшно, но Гала подозревала, что худшее впереди. Не для того же ее похитили, чтобы доставить домой или в общагу. Кто эти люди, внезапно ворвавшиеся в квартиру преподавателя географии? Как и почему Гала очутилась в его квартире? Они расстались возле института, она помнила это довольно отчетливо. Стояли, болтали о том о сем. Кажется, Гала жаловалась на свое отчаянное положение, а Эдуард Львович ее утешал. Потом он отправился по своим делам, а Гала перебежала дорогу и зашла в магазин, чтобы купить там джина с тоником. Зачем? Она ведь сегодня ничего не пила. Во рту мерзко, но это не остаточный привкус спиртного. А в голове клубится туман, перед глазами мелькают красные змейки. И какое-то странное цоканье в ушах.

Галу отравили? Опоили отравой? Кто? Люди Тиграна, которому она должна деньги? Если так, то ее везут на панель. Нет, сначала Гале предстоит групповое изнасилование, об этом рассказывают все проститутки. Своеобразный экзамен на профессиональную пригодность. Вот почему на ней нет ничего, кроме свитера на голое тело.

Цока-тон, цока-тон – утвердительно прозвучало в мозгу.

Когда же ее успели раздеть? И почему похитители разговаривают без малейшего армянского акцента?

Гала прислушалась. Мужчины, собравшиеся вокруг ящика, продолжали беседу на сексуальную тему. Один из них утверждал, что иметь дело с молоденькими девушками скучновато, но чересчур опытные женщины – это уже перебор.

– Вот была у меня одна такая, – сокрушался он. – Замужняя, гладкая, холеная, жадная до этого дела, просто удержу нет. Из интеллигенток. Я ее как к себе привел, так сразу и подмял, без лирических отступлений. Она только рада, знай, подмахивает. Но через пару минут начинается: «Не так! Не эдак! Побыстрее, помедленнее».

– Выше, ниже, – подсказал кто-то из слушателей.

– Вот-вот. И так всю дорогу. Я не выдержал, спрашиваю ее: «Слушай, кто кого трахает: я тебя или ты меня?»

– А она?

– А она: «Конечно, я тебя».

– А ты?

– Разозлился. Развернул к себе задом и отодрал как сидорову козу, на свой лад, по-военному, без затей.

– И что?

– А то! – Рассказчик возмущенно засопел. – Спасибо, говорит, но это не совсем то, что мне требовалось. Придется, говорит, прямо от тебя к другому любовнику ехать.

– Мол, пусть перетрахает ее заново?

– Вот-вот.

«Пусть лучше убьют, – подумала Гала, зажмурившись. – Не хочу быть их игрушкой, не хочу жить, ничего не хочу».

«Э, милая моя, вы еще не знаете, что такое настоящее отчаяние. – Голос, откликнувшийся на Галины мысли, почему-то принадлежал Эдуарду Львовичу. – Ох, и путаница же у вас в голове, Андрусюк, – укоризненно продолжал он. – Ничего, скоро мы это поправим. Посидим поговорим, вау. Придем вместе к консенсусу, тюрлинг-тюрлинг».

«Это он во всем виноват, – неожиданно догадалась Гала. – Заманил, напоил странным на вкус кофе. Дурацкую музыку заставил слушать: цок-цок, цока-тон. Гад, сволочь, подонок. Ненавижу!»

«Любишь меня, полюби и мою собаку, – сказал ей Эдуард Львович. – У тебя стресс, от него нужно избавляться. Как от старой одежды».

Она избавилась. Только, судя по наряду, скорее от одежды, чем от стресса. Что же было потом? Гала попыталась восстановить картину недавних событий, но перед мысленным взором лишь всплывали и исчезали причудливые диаграммы, схемы, графики. Сколько Гала ни мотала головой, избавиться от них было невозможно. Особенно ярко помнился график, озаглавленный «Динамика роста».

Роста чего?

«Не напрягайся, Андрусюк, – посоветовал Эдуард Львович. – Ты никогда не сможешь вспомнить, где была, что делала, с кем проводила время. Так?»

«Так», – тоскливо подумала Гала.

Ничего другого в голову не приходило.

Невидимая машина продолжала везти ее по невидимым улицам, и невидимые мужчины весело смеялись своим дурацким шуткам. Иногда их голоса звучали неправдоподобно отчетливо, а иногда искажались резонирующими помехами.

Цока-цока-тон… Тю-юрлинг… Вау…

Вслушиваясь в эти звуки, Гала впала в оцепенение. Во рту стало солоно, но она никак не могла сообразить, почему. Текут слезы из зажмуренных глаз? Брызнула кровь из прокушенной щеки? Это уже не имело значения. Машина резво покатилась под горку, дважды повернула налево и затормозила.

Скрипнули просевшие рессоры. Трепещущее Галино сердечко ухнуло вниз.

* * *

Из картонного ящика ее вытряхнули грубо, как неодушевленный предмет.

– Приехали, тля.

Прошелестел отдираемый от губ скотч. В глазах вспыхнул фейерверк боли. Вспышки неоднократно повторились, когда клейкие ленты отдирались от лодыжек и запястий – вместе с волосками или даже с кожей.

Потрепали по плечу:

– Вставай, голоногая…

– Голозадая…

– Голопузая…

В помещении находилось несколько мужчин, но в первую очередь Гала рассмотрела одного из них, того, который сидел напротив.

Лет ему могло быть как тридцать, так и все сорок – определить это не представлялось возможным, настолько гладкой была его оливковая физиономия. Чернявый, миниатюрный, явно низкорослый, но все равно симпатичный. Можно было ожидать, что зубы под его аккуратно подстриженными усиками окажутся по-голливудски белоснежными. Но маленький мужчина улыбнулся, и оказалось, что зубы у него были не просто желтые, а почти бежевые, выдавая в обладателе заядлого курильщика и любителя кофе. Кстати, длинная тонкая сигара дымилась в его унизанных перстнями пальцах.

– С прибытием, – игриво подмигнул он.

Гала молча потянула свитер вниз, страдая от того, что не может прикрыть голые ноги хотя бы до колен.

– Не скромничай, дуреха. У тебя прекрасная фигура. – Курильщик сигары улыбнулся еще шире. – Спортивная. Надеюсь, ты хорошо бегаешь.

Все присутствующие – кроме Галы – дружно засмеялись. Маленький франт – задорнее всех. Своей ухоженностью и манерой держаться он разительно отличался от молодых парней, окружавших пленницу. Вместо стандартного темного костюма франт носил светлые брюки и черную шелковую рубаху с кремовым галстуком. Его прилизанные волосы блестели, как панцирь жужелицы, и выглядели такими же жесткими – смоляной шлем, а не прическа. Густые бачки придавали его красивому лицу нечто романтическое и жуликоватое одновременно. Подбородок миниатюрного мужчины был отполирован бритвой до голубизны, а надушился он так обильно, словно имел обыкновение не мыться неделями, а то и месяцами. Надо полагать, одеколон при этом использовался самый изысканный и дорогой, однако его аромат производил странное, если не противоестественное впечатление. Как пахучий дезодорант в общественном сортире.

Если не считать стульев, на которых расселись четверо незнакомых мужчин, мебели в комнате не было. Идеально ровные стены, затянутые белыми обоями, такой же гладкий белый потолок с вмонтированными в него светильниками. А еще две двери, в одну из которых заволокли Галу. Вторая дверь была двустворчатая, широкая. Створки были пригнаны друг к другу очень плотно, но все равно между ними сохранялась узенькая щель, откуда тянуло сыростью и незнакомыми душистыми ароматами.

«Интересно, что там находится? – отстраненно подумала Гала. – Оранжерея? При чем здесь оранжерея?»

В этот момент за таинственной дверью раздалось приглушенное утробное мычание, вызвавшее в мужской компании странное оживление. В глазах, устремленных на Галу, светилось нездоровое любопытство, и она была убеждена, что не только ее фривольный наряд тому причиной.

– Вы люди Тиграна? – спросила она, тревожно озираясь.

– Что за Тигран? – полюбопытствовал франт.

Жестом он показал, что желает избавиться от сигары, и ему тут же была поднесена пепельница. Похоже, рослый парень, услуживший ему, только и ждал этого момента, специально принеся пепельницу с собой. Теперь Гала не сомневалась, что обладатель плохих зубов и щегольской внешности является здесь главным. В нем угадывалось кавказское происхождение, но в его произношении не было ни намека на армянский или какой-либо иной южный акцент. И он действительно не знал, о каком Тигране идет речь.

– Так зовут одного моего знакомого, – ответила Гала, сообразив, что франт не привык задавать вопросы дважды.

Он приподнял брови:

– Хорошего?

– Плохого.

– Мне хочется надеяться, что после нашей встречи ты пересмотришь свое отношение к Тиграну, – заметил франт. – Он покажется тебе не таким плохим человеком, как прежде. Скоро ты убедишься, что люди бывают гораздо хуже. Такие, как Ханчев.

– Кто такой Ханчев? – машинально спросила Гала, заранее зная ответ.

Франт не обманул ее ожиданий.

– Я, – просто сказал он.

По пустой комнате прокатился общий смешок. На физиономиях присутствующих читалось предвкушение какой-то увлекательнейшей забавы. Если до сих пор Гале было крайне неуютно в обществе незнакомых похитителей, то теперь ей захотелось провалиться сквозь землю. Покрепче вцепившись в ткань свитера, она натянула его на бедра еще сильнее. Это была ее лучшая и единственная вещь за последнее время, но Гала абсолютно не тревожилась о том, что испортит обновку. Ее беспокоило совсем другое.

– Если вы станете меня насиловать, – хрипло сказала она, – то я буду царапаться и кусаться. А потом повешусь.

– Отличная мысль! – воскликнул Ханчев. – Я бы с удовольствием понаблюдал за этим процессом. Некоторые мужчины, болтаясь в петле, не только мочатся, но и испытывают самую настоящую эрекцию. Они при этом кончают, представляешь? – Ханчев огладил усики. – Интересно, как обстоит дело с женщинами? У них тоже случается непроизвольный оргазм? – Он развел руками. – Увы. Сегодня мы этого не узнаем.

– Что вам от меня нужно? – спросила Гала. – Кто вы такие?

Ханчев подался вперед, словно намереваясь подняться, но передумал и остался сидеть. Вероятно, ему не хотелось стоять в присутствии рослой девушки. Его улыбка не стала менее широкой, но слегка искривилась, когда он произнес:

– В данный момент для тебя это не имеет никакого значения. Скажи лучше, тебе когда-нибудь доводилось бывать в Таиланде?

– Нет, – растерялась Гала.

– А на Кубе?

– Тоже нет.

Произнеся эти слова, Гала невольно вспомнила сегодняшнюю лекцию Каменира, посвященную именно Острову Свободы. Она не видела никакой связи между Кубой и своим незавидным положением, но ей почему-то сделалось еще страшнее. Ослабшие пальцы едва удерживали подол свитера.

– Значит, – подытожил Ханчев, – ты никогда не бывала на крокодильей ферме, я тебя правильно понял?

– Правильно. – Гала переступила с ноги на ногу. Отлипая от паркета, ее босые ступни издавали отчетливые чмокающие звуки.

В комнате было тихо-тихо. Мужчины смотрели на пленницу, загадочно ухмыляясь.

– Ну и что? – воскликнула она. Вызова не получилось. Ее голос прозвучал прерывисто и жалко.

– Но в обычный зоопарк тебя в детстве водили? – не унимался Ханчев. – Или в цирк?

– И в цирк, и в зоопарк, – подтвердила сбитая с толку Гала.

– Значит, ты наверняка видела номер, во время которого дрессировщик засовывает голову в пасть льва?

– Кажется, видела. Точно не помню.

– Таиландцы, – авторитетно заявил Ханчев, – проделывают то же самое с крокодилами. Таким оригинальным способом они зарабатывают себе на жизнь. На Кубе тоже есть укротители крокодилов, но лично я отдыхал только в Таиланде. – Ханчев извлек из нагрудного кармана сигару, подождал, пока ему поднесут зажигалку, и лишь после этого уточнил: – В позапрошлом году. – Струйки дыма, вырвавшиеся из его ноздрей, потянулись в направлении Галы.

Если цирковые аттракционы припоминались ей весьма смутно, то другая картинка из детства оказалась достаточно яркой. Она, ни жива ни мертва, кутается в одеяло, а ей читают сказку про принцессу, отданную на съедение дракону. Тогда ее мучил вопрос, что должна была чувствовать бедняжка, попавшая в столь безвыходное положение? Теперь Гала знала. И еще она наверняка знала, что никакого отважного рыцаря, который победит дракона, не будет.

Любуясь ее бледным лицом, Ханчев продолжал:

– В Таиланде полным-полно специальных ферм, где для туристов устраиваются захватывающие представления с крокодилами. Вообще-то их выращивают, чтобы есть, но крокодил – не покорная скотина, он сам готов сожрать кого угодно.

– Зачем… – Чтобы обрести возможность говорить, Гале пришлось проглотить отвратительную на вкус слюну. – Зачем вы мне это рассказываете?

– Чтобы ввести тебя в курс дела, – вкрадчиво пояснил Ханчев. – Тайцы сравнивают крокодилов с капризными, взбалмошными и своенравными женщинами, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Парень с крокодильей фермы – кажется, его звали Лампур – говорил, что испытывает похожие ощущения и во время скандалов с женой, и во время своих опасных трюков. Например, для подчинения крокодила своей воле его необходимо вытянуть за хвост из воды и удерживать на бетонной площадке. – Ханчев постучал пальцем по сигаре, поднесенной к пепельнице. – А женщин зачастую приходится тащить в постель тоже силком, хотя хвоста у них нет. У тебя есть хвост?

– Нет, – выдавила Гала.

– А ты покажи, – вмешался один из мужчин. – Пусть она покажет!

– Повернись к нему передом, ко мне задом!

– Да сними ты этот дурацкий свитер, тля! Кроме нас, тебя все равно больше никто не увидит.

– Мы последние, слышь, голоногая!

Достаточно было одного взгляда Ханчева, чтобы весельчаки заткнулись. Продемонстрировав свою власть, он снова обратился к Гале, продолжая как ни в чем не бывало:

– Другая параллель. Если крокодил артачится, его как следует охаживают по морде бамбуковой палкой. Это делается для того, чтобы проверить хватательную реакцию и выяснить степень агрессии зверюги.

– Я не желаю ничего слышать про тайских крокодилов, – выпалила Гала. Она была на грани истерики. – Меня абсолютно не интересуют тайские крокодилы, неужели не ясно?

– Резонно, – произнес Ханчев, тщательно гася коричневый окурок. – Действительно, какое тебе дело до тайской разновидности, когда тебе предстоит иметь дело с кубинским крокодилом? Точнее говоря, он будет иметь дело с тобой.

– Как?

– О, не передать словами. Это надо видеть!

Ее колени подогнулись. Она была вынуждена сесть на пол, чтобы не потерять равновесие посреди закружившейся комнаты.

Крокодил, о котором разглагольствовал человек по фамилии Ханчев, не был вымыслом или страшилкой. Он существовал в реальности. Существовал совсем рядом, так близко, что Гале померещился его тяжелый запах.

Комната остановилась. Время продолжало идти: цок-цок-цок. У него были хищные когтистые лапы.

* * *

Если у вас много денег, заработанных в результате сомнительных афер и уголовно наказуемых махинаций, вы не станете держать их на официальных банковских счетах своей страны, верно? Вы ведь не идиот, раз сумели обогатиться за тот период, пока большинство ваших соотечественников стремительно обнищало. Вы – необычайно умный и предусмотрительный. Вы систематически переводили свои финансовые накопления за рубеж, запутывая банковские проводки так, что сам черт ногу сломит.

В конечном итоге отмытые миллионы осели в офшорной зоне Бахрейна, где фактически не облагались никакими налогами. Пошлины и взносы, выплачиваемые здесь Кочером, были чисто символическими. Он полагал, что устроился необычайно ловко.

Бахрейн привлекал его тем, что являлся государством-невидимкой. Карликовому государству не нашлось места на Аравийском полуострове, поэтому, говоря об арабском мире, про Бахрейн постоянно забывали. Он потихоньку добывал свою нефть, развивал банковскую деятельность, пользовался американскими инвестициями и так же незаметно подпитывал международный терроризм.

О последнем обстоятельстве Кочер не задумывался, сосредоточившись исключительно на приумножении своих капиталов. В этом ему немало способствовали бахрейнские деловые круги, внезапно преисполнившиеся доверия к корпорации «Голден хиллз». Не раз и не два Кочеру поступали фантастически выгодные предложения, от которых он не мог отказаться. На его счета переводились огромные суммы, за отмывание которых российскому бизнесмену перепадали внушительные проценты. Очень скоро он почувствовал себя в Бахрейне как рыба в воде. Напрасно. Потому что каждого жирного карася ожидает своя сковородка.

Не подозревая о надвигающейся беде, Кочер продолжал резвиться в мутной офшорной среде Бахрейна. Как только состояние Роберта Оттовича достигло пятидесяти миллионов, в обслуживающем его банке появился специальный сотрудник, сносно изъясняющийся по-русски. Это очень удобно, если вам хочется лично отдать распоряжения о тех или иных перечислениях. Вы звоните в банк и, произнеся условные фразы, распоряжаетесь:

«365 000 долларов на мою кредитную карточку, пожалуйста. 57 000 долларов на счет моей российской фирмы, я намереваюсь увеличить уставный фонд. И не забудьте отправить полтора миллиона на погашение задолженности по кредиту».

Потом вы обмениваетесь со служащим банка ничего не значащими любезностями, сердечно прощаетесь и продолжаете заниматься своими делами.

А потом обнаруживаете, что ваши распоряжения не выполнены.

Почему?! В чем, собственно говоря, дело?!

По телефону вам вежливо объяснят, в чем, собственно говоря, дело.

Видите ли, мистер Кочер, у бахрейнских властей есть основания считать, что принадлежащие вам капиталы не только заработаны незаконными способами, но и используются для финансирования террористической организации «Харакат аль-Джихад». Извините, мистер Кочер, ваши счета заблокированы. Ведется расследование, мистер Кочер. В случае подтверждения негативной информации деньги будут конфискованы, а результаты проверки доведены до сведения правоохранительных органов вашей страны. Всего доброго, мистер Кочер.

Ублюдки! Сволочи! Грабители с большой дороги! А как же права человека? И где свобода совести, где демократия, где уважение к частной собственности?

В заднице, мистер Кочер. Там же, где пребываете отныне вы, мистер Кочер. Чтобы выбраться из этого дерьма, вам придется приложить немало усилий.

Роберт Оттович понял это, когда в его московском офисе появился сладкоголосый мужчина восточной наружности. Для начала он сказал, что представляет интересы бахрейнского банка, клиентом которого является Кочер. Затем, скромно потупившись, признался, что по совместительству выступает от имени некоммерческой организации «Харакат аль-Джихад», возглавляемой неким Рамиром Фахманом Халилем. Наконец, вежливо выслушав возмущенное кудахтанье Кочера, сделал главное сообщение. Банк, где хранятся денежки московского бизнесмена, контролируется воинами Аллаха и, по существу, принадлежит им. Если господин Кочер не захочет считаться с этой объективной реальностью, то он моментально лишится всего нажитого непосильными трудами. Если же он проявит благоразумие, то его состояние увеличится ровно в два раза. Автоматически.

Роберт Оттович Кочер высказался в том духе, что прибегнет к услугам Интерпола и послал бахрейнского гонца по русской матери, после чего получил в свой адрес корреспонденцию, при изучении которой ему сделалось дурно. Оказывается, вся его активная коммерческая деятельность с начала девяностых годов скрупулезно фиксировалась и документировалась заинтересованными лицами. В подтверждение серьезности своих намерений они, эти лица, приложили к копиям документов текст якобы журналистского расследования, подготовленный к опубликованию в столичной прессе. Называлась статья «Современные зомби». Читая ее, Кочер живо вспомнил эпоху первоначального накопления капиталов и примерил к себе сразу несколько статей Уголовного кодекса.

Текст гласил:

«Помните, как ликовала общественность, когда в Москве был задержан самый известный строитель финансовых пирамид, основатель компании «МММ» Сергей Мавроди? Между тем на свободе продолжают гулять десятки, если не сотни куда более опасных героев нашего смутного времени. Они не просто присваивают чужие деньги. Они подвергают россиян самому настоящему зомбированию, используя новейшие научные разработки в области воздействия на человеческое сознание.

Несколько лет тому назад в Москве была зарегистрирована некоммерческая организация «Сберегательная касса взаимопомощи». В уставе скромной конторы было записано, что она может заниматься различными видами страхования своих сотрудников. На самом деле главной задачей учредителя являлся отъем денег у жертв, попавших в сети «Кассы взаимопомощи». Фамилия его нынче у всех на слуху. Это тот самый Роберт Оттович Кочер, который возглавляет международную корпорацию «Золотые горы», неизменно фигурирующую в деловых сводках. Оказывается, он не всегда тяготел к паблисити. В начале своей деятельности этот господин предпочитал хранить инкогнито.

Готовясь к грандиозной афере, Кочер первым делом набрал себе пятерых помощников, получивших должности менеджеров. После короткого периода обучения «Касса» заработала полным ходом. Реклама ей была не нужна. Первых клиентов менеджеры выискивали среди своих знакомых, относящихся к среднему классу. Им говорили, что есть работа, которая очень хорошо оплачивается. Стоит устроиться на эту работу, как жизнь круто изменится в лучшую сторону. Все, что надо для этого сделать, – поприсутствовать на собрании членов «Сберегательной кассы». При этом рекрутов просили никому о данном предложении не рассказывать, мол, вход туда открыт лишь для избранных.

Любопытные граждане приходили на собрание, и практически каждый попавший туда в тот же вечер или на следующее утро добровольно отдавал мошенникам 1500 долларов. За это они получали право на сомнительное удовольствие самим находить и агитировать новых адептов «Кассы», получая за каждого вступившего в этот клуб по 200 баксов.

Очень скоро страхователи раскрутились на полную мощность, а в районные отделения милиции начали поступать заявления от граждан, утверждавших, что после посещения собрания «Кассы» они прямо-таки теряли контроль над собой, брали из дому накопленные годами доллары, занимали недостающие деньги у родственников и добровольно относили все аферистам. И лишь через несколько дней после произошедшего осознавали, что сделали большую ошибку.

Работой «Сберегательной кассы взаимопомощи» заинтересовались сотрудники УБОПа. Как нам рассказал начальник Отдела по борьбе с организованной преступностью Александр Бажанов, он и его коллеги приняли решение направить на «кассовое» собрание своего человека. Выбор пал на опытного сотрудника, мастера спорта по вольной борьбе. Вот как он впоследствии описывал свой визит:

– Встретили меня очень благожелательно. Менеджеры в аккуратных костюмах ни на секунду не оставляли меня одного, все рассказывали о том, что теперь моя жизнь переменится. В зале собралось примерно пятьдесят человек. Внезапно зазвучала громкая ритмичная музыка. Все встали и начали хлопать ей в такт, при этом я, как и все, выкрикивал что-то вроде: «Хей! Хей!» Затем свет в зале погас, на сцене зажегся большой экран, появился ведущий. Примерно с полчаса он под музыку показывал разные графики и диаграммы, объясняя, что каждый вложивший сейчас 1500 долларов уже через пару месяцев получит никак не меньше тридцати тысяч. Все опять вскакивали и хлопали в ладоши. Потом был перерыв, на котором нас поили чаем и кофе. Дальше опять была убедительная лекция под музыку.

От арендовавшегося «Кассой» помещения до здания, в котором размещается УБОП, пять минут неспешной ходьбы. Сразу после собрания оперативник направился с отчетом в родную контору. И там его пришлось… фактически скрутить. Парень рвался домой, намереваясь собрать деньги и отнести их в «Кассу»! Такого в УБОПе никто не ожидал. В тот же вечер у оперативника взяли анализ крови, кроме того, он догадался принести образцы кофе и чая, коими потчевали на собраниях. Все это отправили на экспертизу.

Через неделю убоповцы, собрав массу доказательств мошеннической дятельности «Кассы», попытались произвести задержание ее руководителя, но Кочер своевременно отправился в длительный заграничный вояж. Зато в руки оперативников попала бухгалтерия «Сберегательной кассы» и компакт-диск с той самой ритмичной музыкой. Опытные эксперты, прослушав запись, сделали выводы, что это уникальный продукт высоких технологий. Ее создателям удалось соединить пульсирующие звуки сверхнизкой и ультразвуковой частоты в мелодию, воздействующую на кору головного мозга таким образом, что человек, прослушивающий эту дьявольскую композицию, теряет контроль над своим сознанием, утрачивает способность критично оценивать происходящее.

Световое воздействие при показе диаграмм (так называемая техника рассеянного гипноза) плюс сильнейшие транквилизаторы (точно назвать химические соединения, увы, не смогли и московские эксперты), растворенные в напитках, ломали волю даже самого, казалось бы, стойкого человека. Так, проводница поезда «Красная стрела», побывавшая на подобном шабаше, чуть не сошла с ума. После собрания она объездила на такси полгорода, собрала у друзей и знакомых требуемые 1500 долларов, отдала в «Сберегательную кассу», а потом, вернувшись домой, всю ночь названивала незнакомым мужчинам, напрашиваясь к ним в гости! К счастью, близкие не выпустили ее из квартиры.

Понятно, что сам Кочер не мог придумать и воплотить в жизнь столь изощренное шоу по оболваниванию людей. Сотрудники московского УБОПа связались со своими коллегами из других регионов и выяснили интересные факты. Конторы, подобные описанной «Сберегательной кассе взаимопомощи», действовали (и продолжают действовать!) во многих областных центрах Центральной России.

Следствие по делу Кочера длилось почти год, а потом, по необъяснимой причине, было закрыто. «Касса» приказала долго жить, зато вместо нее возникла корпорация «Золотые горы». Соучастники Кочера испарились.

Казалось бы, все шито-крыто, но как быть с сотней заявлений, поданных пострадавшими в милицию? По самым приблизительным данным, от деятельности мошеннической конторы пострадало более десяти тысяч доверчивых граждан. Многие из не пожелавших сотрудничать со следствием осознают, что попались на удочку ловких дельцов, но, занимая определенное положение в обществе, не хотят, чтобы все узнали о той дурацкой истории, в которую они ввязались.

Денег, изъятых столь оригинальным методом (родившимся, по мнению экспертов, в каком-то серьезном закрытом военном учреждении), при проводившихся обысках не нашли. Согласно документам бухгалтерии, наличные зачислялись на счет конторы. Но проверки этого счета показали, что деньги переводились за границу. Не они ли стали основой нынешнего благосостояния Роберта Оттовича?

Наступивший XXI век дарит нам новые изобретения. И вновь первыми их осваивают преступники. Надеемся, правда об одном из них заинтересует соответствующие органы. Между прочим, это уже случилось в Бахрейне. Неофициальные источники сообщают, что темное прошлое господина Кочера расследуется сотрудниками соответствующих служб. Если так, то очень скоро мы станем свидетелями справедливого возмездия, и вор будет сидеть в тюрьме, как ему и положено».

Статья до сих пор опубликована не была, но любоваться ею на странице одной из центральных газет Кочеру совершенно не хотелось. Как и другими разоблачительными материалами подобного рода. Обращаться к правоохранительным органам он не стал, справедливо полагая, что вскоре после дачи свидетельских показаний окажется на скамье подсудимых.

Сказать, что он был совершенно выбит из колеи происками террористов, значит ничего не сказать. Кризис давно миновал, компромату хода не дали, злополучные счета разблокировали, но осадок остался – ох, какой горький, какой неприятный был этот осадок!

Ведь капиталы Кочера по-прежнему находились в далеком Бахрейне, и пользоваться ими по своему усмотрению не получалось. Всякое перечисление, превышающее сумму пятьдесят тысяч долларов, требовало специального согласования с новыми хозяевами. Это нервировало. Лишало аппетита и сна.

Существовал лишь один способ обрести прежнее душевное равновесие, а именно: должным образом выполнить задание людей, в руках которых находилась судьба Кочера. Он уже приступил к проведению операции, успешно справившись с подготовительным этапом. Но самодеятельность подручных ставила под угрозу и главную акцию, и будущее Кочера. Вот почему он не собирался церемониться ни с Камениром, ни с кем-либо еще. Впрочем, Кочер не церемонился ни с кем и никогда, именно поэтому он преуспел в жизни.

* * *

– Добрый вечер, Роберт Оттович, – вежливо произнес Каменир, после чего получил кулаком в ухо.

Удар не был нокаутирующим, но инстинкт подсказал Камениру, что следует не просто опрокинуться на спину, а еще и закатить глаза, изображая состояние полной прострации. Так он и сделал. А довольный собой Кочер сбросил пиджак и, оставшись в сорочке, проделал несколько энергичных выпадов, имитирующих бой с тенью. На боксера он при этом не походил, даже на начинающего. Слишком рыхлый, слишком неуклюжий, слишком обрюзгший от сидячего образа жизни. Но Кочер смотрел не на свое зеркальное отражение, а на поверженного противника, поэтому полагал, что выглядит чертовски воинственно.

– Вставай, мудак, – пыхтел он, продолжая молотить воздух и приплясывать посреди помещения, стилизованного под зал рыцарского замка. – Вставай, русская свинья, и получи то, что тебе причитается.

Украдкой наблюдавший за ним Каменир сохранял неподвижность. Он не слишком боялся хозяйских кулаков, однако развешанные на стенах коляще-рубящие предметы внушали ему сильное опасение. Тут были и сабли, и мечи, и алебарды, и средневековые щиты с витиеватыми гербами. Жемчужиной кочерской коллекции холодного оружия являлся восточный кинжал, некогда подаренный индусами товарищу Сталину в честь победы над Германией. Представив себе, как длинный клинок вонзается в его беззащитный живот, Каменир перевернулся на бок и подтянул колени к груди.

– Очнулся? – обрадовался Кочер. – Это хорошо. Теперь вставай.

– О, – простонал Каменир, принимая сидячую позу. – О! О!

– Не изображай из себя умирающего лебедя, старый козел, – прорычал Кочер, награждая его пинками. – И не пытайся меня разжалобить, это бесполезно.

– В чем я перед вами провинился, Роберт Оттович? – Возгласы звучали глухо, поскольку Каменир на всякий случай прикрывал ладонями лицо.

– Ты еще спрашиваешь? – Метнувшись к каминной полке, Кочер схватил предмет, оставленный там охранниками, и, потрясая им, склонился над своей жертвой. – Смотри сюда, мудак! Твоя цацка? А что, если я позабавлюсь с тобой, как ты забавлялся со своей студенткой? Вот заставлю тебя вставить эту штуковину в задницу и пошуровать там как следует! Что ты тогда запоешь?

– Роберт Оттович… – Приподнявшийся на колени Каменир умоляюще вскинул руки.

Шлеп! – предмет, стиснутый в кулаке Кочера, прошелся по трясущимся губам нарушителя дисциплины. Шлеп! – врезался в его покрытый испариной лоб.

– Роберт Оттович!

– Я с двадцати лет Роберт Оттович! – рявкнул Кочер. – А вот ты кто такой? Жалкий кретин с дипломом! Географ хренов! Русская свинья, мразь, похотливый хорек!

Воспоминания о непрерывной цепи фиаско в постели придавали голосу Кочера неподдельное негодование. Предмет, которым он размахивал, представлял собой розовый искусственный член с ремешками. Стоило Кочеру подумать, что, возможно, скоро ему самому придется пользоваться таким же приспособлением, как его толстая шея опасно раздулась, а волосы приобрели не просто рыжий, а огненный оттенок.

– Убью, – прохрипел он, задыхаясь. – Ты покойник, Эдуард Львович. Хотя какой из тебя Львович? Эдичкой жил, Эдичкой и помрешь.

– Прошу вас. – Пальцы вскочившего с ковра Каменира хрустнули, переплетясь в жалобном жесте. – Больше не повторится. Бес попутал, Роберт Оттович.

– Я тебе не верю, – заявил Кочер, отшвырнув модель фаллоса в сторону. – Нельзя тебе верить.

– Можно! – горячо возразил Каменир.

– Тебе оборудование для того дано, чтобы с телками развлекаться? Проституток мало?

– Проституток хватает. А вот денег…

– Профукал, бестолочь? – презрительно усмехнулся Кочер.

– Взносы за машину выплатил, приоделся, долги раздал. – Каменир виновато развел руками.

– Ну и соси теперь свой член резиновый, как мишка – лапу.

На некоторое время установилась тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием двух немолодых запыхавшихся мужчин. Потеющий в своей дубленке Каменир стоял, понурившись; казалось, он обдумывает последнее предложение шефа и постепенно приходит к выводу, что оно ему не по душе. Кочер нервными движениями заправлял рубаху в брюки и поглядывал на часы, прикидывая, не слишком ли много времени он потерял на экзекуцию. Наконец Каменир пригладил рукой бородку и, пряча глаза под надбровными дугами, заговорил:

– Если бы я не находился в затруднительном материальном положении, я бы никогда не позволил себе пользоваться нашими наработками в личных, так сказать, целях. Вы же меня знаете, Роберт Оттович. Я вас прежде никогда не подводил. Не болтал зря, от работы не отлынивал. И когда «Кассу взаимопомощи» накрыли, я никаких показаний следователям не дал. Хотя мне, как ведущему менеджеру, причиталась кругленькая сумма, которую я так и не получил. – Каменир опасливо посмотрел на шефа.

Тот холодно прищурился:

– Сам знаешь, что бабки медным тазом накрылись. – Когда Кочер говорил о деньгах, он врал так самозабвенно, что самая наглая ложь звучала из его уст правдоподобно. – Все, до копеечки, менты к рукам прибрали.

– Никто не сомневается, – поспешно сказал Каменир. – Прибрали так прибрали. – Он украдкой покосился на веснушчатые руки шефа.

Тот перехватил взгляд и, в свою очередь, посмотрел в дальний конец зала, где сверкали муляжи рыцарей. В своих стальных латах и шлемах они напоминали человекоподобных роботов, готовых выполнить любой приказ. Каждая из четырех фигур была вооружена либо двуручным мечом, либо копьем. Кочер прищурился, размышляя: а не выбрать ли самый здоровенный меч и не обрушить ли его на безмозглую голову подчиненного? Здравый смысл подсказывал, что это неудачная идея. Мечи казались с виду тяжелыми, а силенок было маловато. И вообще Каменир еще не выполнил свою историческую миссию. На него возлагался отбор первичного материала, а перепоручать это дело кому-то другому было опасно, хлопотно и, главное, не рационально.

Последнее соображение заставило Кочера вновь переключить внимание на стоящего перед ним человека.

– Знаешь, почему я тебя до сих пор терплю? – спросил он.

«Потому что я тебе необходим, – пронеслось в мозгу Каменира. – Умею обращаться с оборудованием и подопытными, неоднократно проверен, много знаю, повязан с тобой крепко-накрепко. Не станешь же ты, рыжий, искать мне замену? Не захочешь ведь самолично рыскать по городу, высматривая подходящую кандидатуру в смертницы? Думаешь, я не сообразил, что к чему, когда услышал фамилию террористки, взорвавшей ночной клуб? Катюшу Елисееву сначала обрабатывал я, а потом уж ею занялись твои люди. Если ты, рыжий, не спешишь убирать меня как опасного свидетеля, значит, тебе нужна еще одна кандидатка в смертницы. Но на этот раз ты заплатишь мне не жалкие гроши, а действительно хорошие деньги. Деваться тебе некуда».

– Ну? – нетерпеливо прикрикнул Кочер. – Я что, должен повторять вопросы дважды? Почему я, по-твоему, терплю рядом с собой старого козла, у которого на уме одна похабщина?

– Вы знаете мои недостатки, – потупился Каменир, – но вам также известны мои достоинства.

– Достоинства! Откуда они у тебя? Провинциальную дуру, лимитчицу несчастную не можешь оттрахать без фокусов.

Перед мысленным взором Кочера возникла макушка последней пассии, раскачивающаяся на уровне его живота. Толку от этого было немного. Потратив на Кочера массу времени и усилий, любовница осторожно порекомендовала ему обратиться к сексопатологу. «Это от постоянного нервного напряжения, – решила она. – Ты слишком много работаешь, котик». Котику это было известно и без ее подсказок. Он и в самом деле слишком много работал. На «Харакат аль-Джихад».

– Импотент хренов, – выругался он. – Кто тебя уполномачивал обрабатывать девок раньше времени? Тебе было ясно сказано: без команды ни-ни. А ты?

Каменир сделал очередной виноватый жест, которых в его арсенале было немало.

– Видели бы вы эту сучку, – вздохнул он, теребя бородку. – Ноги прямо из подмышек растут. Не сумел удержаться.

– Об этом и разговор. – Кочер брезгливо выпятил губу. – Пожалуй, пора ставить на твое место другого человека. Способного держать себя в руках.

– Лишь бы он умел с клиентами управляться. – Реплика была произнесена в сторону и очень тихо, но не осталась неуслышанной.

– Найдем такого! – резко прозвучало в ответ.

– Готового работать за гроши, – продолжал Каменир.

– За гроши сегодня каждый пятый удавится, лишь бы с голоду не подохнуть, – надменно произнес Кочер.

– Либо вы найдете на мое место полного дебила, от которого будет мало проку, либо это будет человек умный, то есть сообразительный, умеющий сопоставлять факты и делать выводы.

– Ты на что намекаешь?

– Я-то ни на что не намекаю. А вот журналисты…

– Что журналисты?

– Ходят слухи, что недавний теракт был совершен русской девушкой, студенткой, – произнес Каменир, поглядывая на шефа, как нашкодивший, но все равно нахальничающий кот. – Свидетели утверждают, что она показалась им странной, заторможенной. Сомневаюсь, что при таком положении дел целесообразно брать людей с улицы. Мало ли кто что заподозрит.

Кочер неспешно развалился в похожем на трон кресле, закинул ногу за ногу, полюбовался своей раскачивающейся туфлей.

– А ты, надо понимать, уже что-то заподозрил? – скучно осведомился он.

– Мне это ни к чему, – так же скучно ответил Каменир. – У меня другие заботы.

– Какие же?

– Разбогатеть в меру сил и способностей. Уехать за границу до того, как тут начнутся неприятности.

– Считай, что они уже начались, – заверил собеседника Кочер. – Лично для тебя. Как фамилия девки, на которую ты положил глаз. Андрейко? Андронченко?

– Андрусюк.

– Куда теперь девать эту паскуду? Ответь мне, как человек сообразительный, умеющий сопоставлять факты и делать выводы. – Тон, которым были произнесены эти слова, разъедала желчная ирония.

– Андрусюк ничего не помнит, – сказал моментально понурившийся Каменир. – А если помнит, то можно провести с ней еще один сеанс.

– Знаем мы твои сеансы, – раздраженно произнес Кочер. – Сыты ими по горло. – Он провел ребром ладони по тому участку шеи, где у большинства нормальных мужчин выпирает кадык. – Нет уж, хватит. Обойдемся без самодеятельности.

– Отпускать ее в таком состоянии опасно.

– Никто ее отпускать не собирается.

– Вы хотите… – Каменир запнулся.

– Вот именно, – буркнул Кочер. – Пусть отправляется на прогулку в зимний сад. А ты ее проводишь.

– Нет!

– Как же «нет», когда «да».

– Нет, нет. – Мотая головой, Каменир попятился.

Месяца два назад он проделал пробный эксперимент над студенткой МГИМО и отлично помнил, чем все закончилось. Эксперимент оказался неудачным. Первый блин вышел комом. Отвратительным комом, состоящим из лохмотьев окровавленного тряпья и клубка слипшихся волос.

– Мне почему-то кажется, – сказал Кочер, – что ты вздумал набивать себе цену. Возомнил себя важной персоной, да? Но незаменимых людей нет, как верно подметил товарищ Сталин. Заруби это себе на носу, старый козел.

– У меня и в мыслях не было набивать себе цену! – воскликнул Каменир, глаза которого увеличились до размеров теннисных шариков. – Я готов сотрудничать на прежних условиях.

– А я – нет.

– Но…

– Никаких «но», – перебил Кочер. – Пора преподать тебе урок. Уцелеешь – запомнишь науку на всю оставшуюся жизнь. Подохнешь – туда тебе и дорога.

Взмокший Каменир внезапно осознал, что ему так и не предложили снять дубленку, в которой он был доставлен к шефу. Его пальцы принялись запоздало нащупывать пуговицы, спеша расстегнуть их, но оказались слишком непослушными, чтобы справиться с такой простой, казалось бы, задачей. Упасть в обморок он тоже не успел. Два дюжих молодчика, явившиеся на зов Кочера, подхватили Каменира под руки и поволокли прочь.

Его ослабшие ноги семенили быстро-быстро, словно их обладатель всей душой рвался туда, куда его сопровождали. Это было не так, однако изменить что-либо Каменир не мог. Все его силы уходили на то, чтобы содержимое мочевого пузыря не выплеснулось наружу.

Глава 11

На исходную позицию

Когда на дворе ночь, а ты дома один, в окно лучше не смотреть, решил Бондарь, переведя взгляд на стол. Собственное отражение – как призрак, которым ты однажды станешь. Отчасти ты уже призрак. Бледная тень себя прежнего. Тоскливая и неприкаянная.

Клеенчатая скатерть, на которую уставился Бондарь, была расписана яркими цветами, однако настроения они не поднимали. Затейливая фантазия неизвестного художника сплела их в венки, а воображение норовило добавить к ним траурные ленты с соответствующими надписями:

ЛЮБИМОЙ НАТАШЕНЬКЕ ОТ БЕЗУТЕШНОГО МУЖА. СПИ СПОКОЙНО, АНТОШКА, ПАПА С ТОБОЙ.

– Ложь, – прошептал Бондарь. – Папа сам по себе. Сидит за столом, водку пить собирается. Огурчик на закуску приготовил. Сигареты предусмотрительно выложил, зажигалку. Не такой уж он безутешный, ваш муж и папа. Выходит, так?

В ответ – тишина.

Выставленные в ряд бутылки молча ждали, когда купивший их человек закончит болтать и примется за дело. Невелика премудрость – протянуть руку, наполнить чашку, поднести к губам, опрокинуть. Внутри станет горячо, в голове зашумит, глаза прослезятся, и это будут легкие слезы, плакать которыми – все равно что с горки катиться.

Куда? Разумеется, вниз.

Бондарь взял чашку, оторвал от стола, встал, приблизился к умывальнику, вылил водку в помойное ведро, затем принялся яростно смывать с рук пятнышки крови. Запиликал телефон, но он не позволил оторвать себя от этого самого важного на настоящий момент занятия. Вернувшись к столу, яростно свинтил колпачки с трех непочатых бутылок, присоединил к ним ополовиненную и, грюкая стеклом, вышел на крыльцо. Бутылки улетали в ночь, кувыркаясь, расплескивая горючее пойло по снегу. Две стеклянные гранаты взорвались при точном попадании в кирпичную кладку сарая, остальные бесшумно исчезли во мраке. Но промахи не расстроили Бондаря, наоборот.

– Вот и разоружились, – удовлетворенно произнес он. – Но не до конца, не совсем. Есть у нас про запас кое-что другое. Шибает в голову похлеще любой водяры.

Бондарь потопал ногами, стряхивая снег с ботинок, вошел в дом, тщательно замкнулся изнутри, так же тщательно задернул занавески. Они были в цветочек, как скатерть. Дурацкие розы на голубом фоне.

– Почему не на черном?

Никто Бондарю не ответил. Даже внутренний голос предпочел промолчать. Одиночество так одиночество. До озноба, до звона в ушах.

Нет, звон шел не из головы – снаружи. Надрывался мобильник.

– Абонент временно недоступен, – механически произнес Бондарь. – Попробуйте набрать номер позже.

С такой интонацией разговаривали роботы в старых фантастических фильмах. Но их изображали медлительными и неуклюжими, а движения Бондаря, которыми он расчистил себе стол, были быстрыми, ловкими, точными.

Потом на цветастую клеенку лег пистолет.

Бондарь вынул обойму и патрон из ствола, отвел и отпустил затвор, нажал на спусковой крючок, затем вставил обойму обратно и снова клацнул затвором.

Предохранитель на его пистолете отсутствовал. Конструкция спускового механизма исключала так называемый «самострел». Специальная кнопка обеспечивала ослабление либо натяжение боевой пружины после взвода. Если стрелок забывал нажать на кнопку, ударник опускался так плавно, что боек не пробивал капсюль патрона. Для того чтобы произвести выстрел, требовалось небольшое дополнительное давление на спусковой крючок. Непроизвольный выстрел при этом был абсолютно невозможен.

А умышленный?

Бондарь повертел пистолет, обхватил пальцами рукоятку, сработанную из полимерного пластика таким образом, что стрелять было удобно как с правой, так и с левой руки. Резко скошенная под углом 110 градусов, она увеличивала общую длину пистолета до восемнадцати сантиметров, хотя сам ствол был почти вполовину короче. Очень удобная рукоятка. При выхватывании оружия рука автоматически делала правильный «хват», что позволяло вести скоростную стрельбу. Правда, при этом приходилось еще целиться и вовремя нажимать на спусковой крючок, но при наличии опыта меткость выстрелов достигалась непроизвольно. Ведя огонь, Бондарь превращался в автоматический придаток пистолета, такой же безотказный, как спусковой механизм двойного действия или затвор из стали.

Его первым личным оружием была пижонская «беретта» 959 ВS двадцать пятого или, говоря по-русски, примерно шестимиллиметрового калибра. Носил ее Бондарь в не менее пижонской замшевой кобуре, подвешенной ровно на восемь сантиметров ниже левой подмышки. Это была дань моде на все западное, затронувшей в девяностых годах даже такую консервативную организацию, как Федеральная служба безопасности России. Чекисты тогда много общались со своими коллегами из ЦРУ, забыв на время о естественном антагонизме, разъединяющем обе спецслужбы. В ходе обмена опытом американские умники сумели убедить руководство ФСБ, что благодаря своим малым размерам «беретта» является идеальным оружием для скрытого ношения оперативными работниками. Этой сказочке поверили, и вскоре Бондарь расписался в получении итальянского пистолета, закупленного в арсенале ЦРУ.

Разумеется, американцы просто надули русских, как делали это всегда, при любой возможности. Очень скоро опера ФСБ выяснили, что вооружены они какими-то дамскими пистолетиками, способными произвести удачный прицельный выстрел лишь с десяти метров. Эти «плевачки», как окрестили их офицеры, не годились ни для нападения, ни для самообороны. Пуля вылетала из ствола со скоростью, немногим превышающую 200 метров в секунду. Этого было мало для того, чтобы остановить серьезного противника попаданием в плечо или в конечности. Требовалось непременно поразить его жизненно важные органы, а дальность прицельной стрельбы была мизерной. Да и вообще калибр 6,35 мм был признан российскими специалистами настолько неэффективным, что пользоваться этой моделью «беретты» не рекомендовали даже в целях самообороны.

В конечном итоге оперативников ФСБ перевооружили, и тут Бондарю повезло. Показав лучшие результаты стрельбы среди сотрудников управления, он был награжден «вальтером», причем не просто пистолетом устаревшей серии «ППК», а новинкой «Р-99». Удобный, легкий, надежный, не перенасыщенный дизайнерскими элементами, «вальтер» стал предметом зависти офицеров оперативного отдела.

В съемном коробчатом магазине из листовой стали вмещалось шестнадцать мощных девятимиллиметровых патронов, тогда как толщина рукоятки составляла менее трех сантиметров. Стандартные пистолеты таких габаритов были куда менее емкими, поскольку их оснащали однорядными, а не двухрядными обоймами. Да и весили они значительно больше «вальтера» Р-99, тянувшего без патронов всего 700 граммов. Носить его при себе целый день было совершенно необременительно. Более того, Бондарь настолько привык к наличию пистолета, что порой ему приходилось проверять: вооружен ли он или забыл «вальтер» в сейфе.

Сегодня вечером такой вопрос перед ним не вставал. Пистолет не просто находился у него в руках, а, казалось, нетерпеливо ждал, когда хозяин воспользуется им по прямому назначению.

* * *

Бондарь погладил вороненый, идеально отполированный корпус. Внутри таилась смерть, шестнадцать смертей в аккуратных латунных гильзах. Одна из них прямо-таки просилась наружу. Выпустить ее? Все произойдет быстро. Нажатие на спусковой крючок, грохот выстрела, автоматическая перезарядка в момент отдачи ствола. Но хватит одной-единственной пули. Рука Бондаря разожмется, уже ненужный ему пистолет упадет на пол, обойма выскочит из рукоятки, неподвижно застынет рядом с дымящейся гильзой. А потом к ним присоединится тело человека, вышибившего себе мозги. И сами мозги. И много-много крови, которую будет не так-то легко смыть с половиц.

Не самый приятный сюрприз для Наташиных родителей, которым и без того сейчас не сладко. Что скажут они о своем зяте? Ничего хорошего. От коллег и знакомых тоже не следует ждать сочувствия. «Дезертировал на тот свет, – скажут. – К ангелам под крылышко. Ну и хрен с ним. Без него обойдемся».

Вот и вся эпитафия.

– Повременим? – спросил Бондарь.

«Вальтер», только что отражавший свет лампы, потускнел.

– Не переживай, скоро найдем тебе работенку получше.

Ствол опять залоснился.

– Значит, договорились.

С этими словами Бондарь убрал пистолет с глаз долой и взял в руку телефон, разразившийся очередной серией звонков. Это снова пытал счастья полковник Роднин. Что ж, на этот раз ему повезло.

– Слушаю, – бросил в трубку Бондарь.

Трубка отозвалась негодующим клокотанием. Напоминание об уходе в очередной отпуск лишь подлило масла в огонь. Бондарю даже захотелось снова достать пистолет и разнести говорящую трубку в дребезги. Но он заставил себя не только сдержаться, но и безропотно снести незаслуженную взбучку. Такое смирение несколько остудило разгневанного начальника.

– Ты где? – спросил он.

– За городом, – ответил Бондарь, – на даче.

– Расслабляешься?

– Вовсю.

– И сколько сорокаградусной успел выбулькать?

– Нисколько.

– Не ври, капитан.

– Я вам когда-нибудь врал? – разозлился Бондарь.

– Ладно, не кипятись. – В начальственном голосе прорезались отеческие обертоны. – Я просто так поинтересовался. Без задней мысли.

– Передняя тоже была не слишком удачной, товарищ полковник.

– Хамишь?

– Обороняюсь.

– В окопе отсидеться не надейся, – проворчал Роднин. – Приказываю срочно вернуться на Лубянку.

– Сейчас скажете, мол: «Вот так, и никаких гвоздей».

– Считай, что уже сказал.

– Сюда линию метрополитена пока не провели, – напомнил Бондарь. – Иных видов общественного транспорта тоже не наблюдается. До трассы пять кэмэ ходу. Так что срочно не получится, товарищ полковник.

– Получится, капитан. Еще как. Диктуй адрес.

– Собираетесь нагрянуть в гости?

– Пришлю за тобой персональное авто.

– А как я потом доберусь обратно?

– Никак, – отрезал Роднин. – Для тебя есть срочная работенка.

Из вредности Бондарь хотел заартачиться, да не вышло. Он вдруг понял, что ему и самому не терпится вернуться в Москву. Чем ему заниматься на даче, если водочные запасы ликвидированы, а «вальтер» мирно дремлет в кармане куртки? Листать старые журналы? Прислушиваться к мышиному шороху? Смотреть в окно? Прикуривать сигарету от сигареты, с тоской дожидаясь рассвета, который не рассеет мрак, скопившийся в душе? Куковать в одиночку? Рвать на себе волосы?

– Работенка – это хорошо, – с чувством произнес Бондарь. – А если для меня найдется еще и настоящая работа, то лучше высылайте за мной не машину, а сразу самолет.

– Руки чешутся? – обрадовался Роднин.

– Ага. – Бондарь полюбовался сбитыми костяшками пальцев на правом кулаке и убежденно добавил: – Еще как чешутся. Прямо сил нет терпеть.

– Если ты намекаешь на папиного сыночка из «Сааба», то зря. Опоздал ты, капитан.

– Как опоздал?

– Взяли его, – с удовольствием сообщил Роднин.

– Но он был отпущен под подписку о невыезде, – растерянно сказал Бондарь.

– Прокуратура изменила меру пресечения. По нашей настоятельной рекомендации. Министерский папаша поначалу пытался ерепениться, но мы напомнили ему, что высокопоставленных лиц без компромата не бывает.

– И что дальше?

– А дальше все будет по закону. Следствие, суд, срок. Щенок получит на всю катушку, можешь не сомневаться. А свои планы кровной мести выбрось из головы.

– Вот уж удружили так удружили, – пробормотал Бондарь. – Даже не знаю, как вас теперь благодарить, товарищ полковник.

– Тогда не благодари, – повысил голос Роднин, – мы не гордые, перебьемся. Давай-ка лучше свои координаты.

Продиктовав адрес и закурив сигарету, Бондарь почувствовал себя не то чтобы хорошо, но значительно лучше, чем до телефонного разговора. Пропавшего отпуска было совершенно не жаль, министерского сынка из «Сааба» – тем более. Хотелось лишь, чтобы предстоящая отсидка показалась подонку хуже смерти. А еще хотелось поскорей вернуться обратно, на Лубянку. К своим. Туда, где Бондарь был хоть кому-то нужен.

Уж очень темная ночка выдалась. И вьюга некстати разыгралась. Прав был поэт, эта чертова вьюга не только завывать по-звериному умела, она еще и плакала, как дитя.

Совершенно человеческим голосом, тоненьким, жалобным.

Антошкиным.

* * *

Словечко «Лубянка» появилось в лексиконе москвичей еще во времена Ивана Грозного, когда к Руси был силком присоединен Великий Новгород. Чтобы разъединить не в меру свободолюбивых и сплоченных новгородцев, царь расселил их по разным городам. Те, которые очутились в Москве, назвали свое поселение Лубянка – в память о своем родном городе, где имелась улица с таким названием.

Пару веков спустя жители округи успели позабыть, кто из них, собственно говоря, коренные москвичи, а кто – новгородцы. Окрестности Лубянской площади заполнили выходцы со всех концов огромной империи. К примеру, на том самом месте, где располагается нынче здание ФСБ, находились владения менгрельских князей Дадиани.

Менгрелы сгинули, а Большая Лубянка превратилась в улицу солидных страховых компаний.

На сравнительно небольшом протяжении Лубянки расположилось целых пятнадцать контор. Одевался тамошний предприимчивый народец на европейский манер – набриолиненные волосья, золотые часы-луковки на цепочках, сверкающие монокли, лаковые штиблеты, батистовое бельишко, кринолины с горжетками. А потом всю эту публику в одночасье прихлопнули. Успокойтесь, господа либералы, – не зловещие чекисты в скрипучих кожанках. От конкурентов избавились коммерсанты. Улицу выкупило одно из крупнейших страховых обществ того времени. Называлось оно громко, громче некуда: «Россия». Управляли «Россией» господа с труднопроизносимыми фамилиями.

12 апреля 1894 года была заключена купчая, согласно которой градоначальник Москвы уступал обществу территорию общей площадью 1110 квадратных саженей, со всеми постройками. В государственную казну поступило 475 тысяч рублей серебром. О размере взятки история умалчивает, но она наверняка имела место. Законы капитализма во все времена одинаковы. Рука дающего не оскудевает, рука берущего не знает устали.

Московские власти охотно выдали обществу «Россия» разрешение разрушить все находившиеся на участке строения, а на их месте возвести новое каменное пятиэтажное здание доходного дома со множеством квартир. После чего градоначальник со всем семейством спешно укатил на воды в Баден-Баден, а за дело взялся архитектор Иванов, отличившийся при проектировании гостиницы «Националь».

Строительство закончилось своевременно, в девятисотом году, за восемнадцать лет до того, как советское правительство проделало путешествие из Петрограда в Москву. Вместительный дом номер одиннадцать по Большой Лубянке оказался очень кстати. В нем разместилась штаб-квартира Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Вэ-Че-Ка, как сокращенно называли ее современники, вздрагивая при этом, словно в коротком слове им чудилось щелканье взводимого курка. Что касается соседнего дома номер два, то его просторные апартаменты чекисты облюбовали чуть позже, но тоже безвозмездно.

К концу двадцатых годов работы на Лубянке прибавилось, соответственно вырос и штат сотрудников. Бывший доходный дом пришлось срочно реконструировать. Прямо за ним было построено новое здание, выполненное в стиле конструктивизма. Отныне своим главным фасадом дом чекистов выходил на Фуркасовский переулок, а два его боковых фасада с закругленными углами смотрели на Большую и Малую Лубянку.

Одновременно была реконструирована тюрьма, которая находилась во внутреннем дворе дома номер два. Из-за обилия заключенных ее приподняли на четыре этажа, соорудив прогулочные дворы прямо на крыше. Узников доставляли сюда на специальных лифтах или конвоировали по лестничным маршам. Убирали вниз таким же образом – прямиком в знаменитые подвалы, выход откуда предусматривался далеко не для каждого.

С приходом нового наркома Лаврентия Берии начался очередной этап реконструкции дома на Лубянке. Работы возглавил самый маститый архитектор той поры – строитель ленинского Мавзолея Щусев. В восьмидесятых годах, на закате «эпохи развитого социализма», аналогичную работу проделала группа архитекторов под руководством Макаревича. На левом углу Кузнецкого Моста и Большой Лубянки, переименованной в улицу Дзержинского, выросло монументальное здание центрального аппарата КГБ СССР. А на правом углу Мясницкой (улицы Кирова) появился Вычислительный центр грозной «конторы».

Под занавес горбачевской перестройки (когда ничего не перестраивали, а только лишь разрушали до основания) некоторые горячие головы призывали сжечь или вообще снести здание, символизировавшее подавление всяческих свобод. В инициативную группу входили и яркие представители сексуальных, извините, меньшинств, и яростные сторонники приватизации, и спонсируемые Западом жертвы сталинизма, и создатели шедевров порнографии. Естественно, свобод им было маловато. Естественно, каждому из них хотелось избавиться от бдительного надзора правоохранительных органов. Они хором призывали растоптать позорное прошлое.

На Лубянку двинулись народные массы, перепившиеся дармовым спиртом «Роял», выставленным тоже не слишком трезвыми ельцинистами. Состоялся митинг, плавно перешедший в погром. Желтое здание с гранитным цоколем, правда, уцелело. Взорвать его не хватило то ли пороху, то ли хмельного запала. Толпа ограничилась тем, что низвергла с пьедестала Железного Феликса и подвесила его за шею на стальном тросе, приветствуя символическую казнь гоготом и улюлюканьем. Так называемые демократы и особенно, пардон, либералы торжествовали победу. Началось десятилетие полнейшего беззакония и дичайшего разгула преступности. Дзержинского отправили на свалку. Продолжателей его дела объявили чуть ли не врагами народа и пригвоздили к позорному столбу.

Прошло немало времени, прежде чем протрезвевший и опохмелившийся народ сообразил, что без власти живется куда хуже, чем при пресловутом тоталитаризме. Десятки миллионов приверженцев демократии оказались за чертой бедности. Малолетних беспризорников развелось больше, чем после Гражданской войны. Регулярная армия опаршивела настолько, что не могла справиться с горсткой чеченских бандитов. Наблюдать за тем, как вечно пьяный президент то пляшет, то поет, то дирижирует, стало уже не весело, а тошно. Свобода ходить без порток опостылела. Любоваться обилием голых задниц на телеэкранах – тоже. Захотелось сильной руки, нормальной власти, пересмотра итогов приватизации и возрождения великой России, которую еще недавно хаяли все кому не лень.

Захиревшая Федеральная служба безопасности, ставшая преемницей КГБ, помаленьку вышла из комы и начала становиться на ноги заново. Заработали почти намертво перекрытые источники финансирования. Стали возвращаться на места разбежавшиеся с голодухи сотрудники. Пошли разговоры о восстановлении памятника Дзержинскому. Новый президент посчитал, что делать это рановато, но кое-какие подвижки в этом направлении были совершены. Еще находясь на посту Директора ФСБ, Владимир Владимирович украсил штаб-квартиру своей «конторы» мемориальной доской в честь Юрия Андропова – единственного из руководителей КГБ, сумевшего подняться на высшую ступень государственной власти. Слова, начертанные на табличке, пролились бальзамом на души генералов, тоскующих по безвозвратно ушедшим временам СССР. «Выдающийся советский деятель», – гласила надпись.

Ставка на Путина оказалась верной. Дела пошли на лад и в самом государстве, и в спецслужбах, поставленных охранять это государство. Посадили нескольких зарвавшихся олигархов, дали укорот всевозможным сепаратистам, поперли из правительства коррумпированных деятелей. Жить стало лучше, жить стало веселее. И, главное, сотрудники ФСБ перестали испытывать комплекс неполноценности по поводу своей профессии. Девиз «Чистые руки, горячее сердце, холодная голова» вновь обрел свою актуальность.

Хотя, конечно, оставаться белоручкой, разгребая дерьмо рыночной экономики, было сложновато. И без горячих голов в ФСБ не обходилось.

Во всяком случае, так обстояли дела у капитана Бондаря, доставленного на Лубянку с ветерком, под свист разгулявшейся метели.

* * *

«Волга» обогнула здание Службы безопасности Российской Федерации, подъехала к черному входу и, качнувшись на рессорах, замерла перед массивными железными воротами, едва не касаясь их бампером. Плоская серая поверхность, освещенная фарами, засверкала золотом. Водитель подал условный сигнал, ворота неохотно распахнулись, к въехавшей во двор машине приблизились два прапорщика. Пока один проверял документы, второй стоял поодаль, готовый открыть огонь из автомата. По его лицу было заметно, что никаких предупредительных выстрелов он в случае чего делать не станет.

«С возвращеньицем, Женя», – ехидно пропел внутренний голос. Бондарь лишь мрачно усмехнулся. Он привык к атмосфере постоянной бдительности и контроля. Он не мог привыкнуть лишь к тому, что лишился совсем другой атмосферы, семейной.

Скупо поблагодарив водителя, он вошел в здание, где состоялась еще одна проверка документов, такая же тщательная, как снаружи. Потом, привычно шагая по лестницам, переходам и коридорам, Бондарь добрался до кабинета своего начальника, пересек пустую приемную и трижды постучал в дубовую дверь.

– Войдите, – донеслось изнутри.

Переступив порог, Бондарь замер. Роднин в своем любимом синем, с квадратными плечами, костюме стоял у большого окна, выходящего на заснеженную площадь. Не оглядываясь, а лишь бросив взгляд на отражение вошедшего, он бросил:

– Присаживайся.

Ни имени, ни звания.

Насторожившийся Бондарь уселся на свое обычное место у приставного стола, по правую руку от кресла Роднина. Тот покинул свой наблюдательный пост и расположился за письменным столом. Пригладил белый пух на голове, подался вперед, опираясь на широко расставленные локти.

– Трезвый? – Крупный нос Роднина подозрительно шевельнулся.

– Как стеклышко, – заверил его Бондарь. – Поминки закончились. Начались трудовые будни.

Внезапно он почувствовал себя паршиво – и из-за того, что в нем усомнились, и из-за того, что дал повод к этому.

Недоверчивое выражение в глазах принюхивающегося начальника было равносильно пощечине, но пощечине заслуженной. Нет тебе веры, капитан, говорил взгляд Роднина. А такой ты нам больше не нужен. Извини. Ты хороший мужик, но такой должности пока не придумали.

– Хватит вам, Василий Степанович, – выдавил из себя Бондарь. – Было и прошло. Точка.

Роднин продолжал молчать. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном, неподвижном лице. Казалось, оно обтянуто такой же неживой кожей, как та, которая лоснилась на спинке его кресла.

– Знаешь, зачем я тебя вызвал? – осведомился наконец он.

– Уже догадываюсь, – буркнул Бондарь. – Вот, значит, какая у вас для меня работенка? Хотите, чтобы я рапорт настрочил? Что ж, давайте бумагу, я готов подать в отставку.

Перемена, произошедшая с Родниным, была поразительной. Только что он изображал из себя окаменелого сфинкса и вдруг взбеленился, да так, что едва не выпрыгнул из своего синего костюма.

– Ты о чем, капитан? – гаркнул он.

– Об отставке, – глухо произнес Бондарь.

– Прекрати тут оскорбленную невинность корчить! Что заслужил, то и имеешь. Вот так!

– И никаких гвоздей?

– Никаких! Именно! – Накричавшись в свое удовольствие, Роднин слегка понизил голос. – Конечно, некоторого снисхождения ты заслуживаешь, и оно к тебе было проявлено. Но лимит терпения не бесконечен.

– Не нужно мне ваше снисхождение! – Бондарь тоже едва не сорвался на крик. Костяшки его стиснутых пальцев налились мертвенной бледностью.

Это не ускользнуло от внимания Роднина. Кивнув на сбитые кулаки подчиненного, он саркастически усмехнулся:

– Дожился! Теперь я вижу, что не руки у тебя чешутся, как ты сказал мне по телефону, а кулаки. Что, от собутыльников уважения добивался? Или просто приключений искал на свою жопу?

– Приключений, – вызывающе ответил Бондарь. – Я могу идти?

– Нет! – Изо рта Роднина брызнула слюна. – Не можешь! Не для того я государственный бензин жег, чтобы ты мне тут комедию ломал. Па-адумаешь, какие мы а-абидчивые. Слова нам не скажи.

– Обидчивые. Разрешите подать рапорт об отставке. Я действительно являюсь злостным нарушителем дисциплины. Боюсь, дальнейшая служба не для меня. Подыщу себе другое занятие.

– Банкиров охранять?

– А это идея, – воскликнул Бондарь. Он попытался улыбнуться, но ничего, кроме болезненной гримасы, у него не получилось.

– Можно еще сторожем устроиться, – продолжал Роднин.

– Тоже неплохо.

– Или частным детективом – за неверными супругами из кустов подглядывать, всяких похотливых тварей по съемным квартирам выслеживать.

– Ну, всяких тварей я и по долгу службы навидался достаточно, – заверил начальника Бондарь. – И похотливых, и трусливых, и жадных, разных. Надоело. Хватит.

И тут Роднин выкинул фокус, никогда прежде Бондарем не виданный. Он поднял правый кулак и изо всей силы шарахнул им по столу.

– С кем ты разговариваешь? – загремел его голос. – Перед кем выкаблучиваешься? Ни хрена себе! – Роднин задохнулся от возмущения. – Я предлагаю ему ответственнейшее задание, о котором только может мечтать честолюбивый офицер, а он талдычит мне про какую-то отставку! Сопляк! Мальчишка! Капризная баба!

Бондарь был ошеломлен. Потрясен до глубины души. Выбит из колеи, подавлен, обескуражен. Чувствуя себя если не сопливым мальчишкой, то слабонервным юнцом, он пробормотал:

– Извините, товарищ полковник. Я плохо владею собой в последнее время.

– А надо хорошо владеть! – Роднин шарахнул по столу еще раз, но уже потише. – Нужно даже лучше, чем прежде. Нервы сплести в стальной канат! Лишние эмоции – побоку. Зубы покрепче сцепи. Но слабины давать не сметь! Я запрещаю, ясно?

– Ясно, – выдохнул Бондарь.

– Отвечай как положено. Приказ понял?

– Так точно, товарищ полковник.

– Теперь приготовься выслушать следующий приказ, капитан. Готов?

– Так точно. – Неожиданно для себя Бондарь обнаружил, что его губы норовят растянуться до ушей. Это было глупо, но все равно приятно. Он ведь уже забыл, как это – улыбаться. Оказалось, ненамного труднее, чем стискивать зубы. – Так точно, товарищ полковник, – повторил он, так и не позволив себе улыбнуться по-настоящему.

* * *

Инструктаж был краток. Введя Бондаря в курс дела, Роднин вскинул указательный палец, давая понять, что переходит к главному.

– О твоем задании знаем только мы двое, – предупредил он. – Не считая, конечно, высшего руководства. – Поднятый палец показал на потолок.

Бондарь недоуменно поднял взгляд.

– К чему такая секретность? – спросил он. – Подумаешь, какой-то стареющий ловелас! Я вообще сомневаюсь, что этот ваш Каменир имеет хотя бы косвенное отношение к террористам. Разве нет других версий?

Роднин, успевший вжиться в свою роль, строго ответил:

– Версий, как всегда, хватает с избытком. Но отрабатывать их будут без твоего участия. Твой главный и единственный объект – Эдуард Львович Каменир. Оперативная информация о нем собрана. Остается взять его в разработку и выйти на организаторов взрыва в клубе.

– Бред какой-то, – вырвалось у Бондаря.

– Кто, по-твоему, бредит? Я? Или, может быть, руководитель УКРО, утвердивший разработку? Кстати, генерал Волопасов возражал против твоей кандидатуры. Сам понимаешь почему. Твое поведение в последнее время не назовешь безупречным. Пьянство, недисциплинированность, грубые выходки. Кому такое понравится?

– Никому, – неохотно признал Бондарь.

– Совершенно верно. Было нелегко убедить руководство дать тебе столь ответственное задание. Пришлось за тебя поручиться, капитан. – Роднин напустил на себя озабоченный вид. – Не подведи меня. Себя тоже не подведи. Не то полетят наши головы с плеч долой… вместе с погонами.

– И все равно мне не нравится эта история.

– Мне тоже. Шестнадцать трупов. Журналюги обвиняют спецслужбы в бездеятельности. Главы иностранных государств выражают соболезнование, а тебе известно, как они это умеют делать.

– С подъеб… – попытался вставить Бондарь, но не успел.

– С подтекстом, – перебил его Роднин. – В результате президент не слазит с нашего руководства, а оно, соответственно, рвет и мечет. Короче говоря, встревоженная общественность ждет, когда преступники будут пойманы и преданы суду. Но тут вот какая загвоздка возникла. – Роднин озабоченно нахмурился. – У нас есть основания подозревать, что из нашей конторы происходит утечка информации. Вот почему необходима маскировка. Официально все силы брошены на проверку посторонних людей. Тебе придется действовать скрытно и фактически в одиночку. Так что твой «отпуск», в кавычках, пришелся весьма кстати.

Это прозвучало чертовски убедительно. Сердце Бондаря забилось сильнее. Вот уж чего он не ожидал! Еще сегодня вечером он был конченым человеком, его карьера висела на волоске, его репутация грозила рухнуть как карточный домик, и вдруг такие неожиданные перемены к лучшему!

– Я согласен, – хрипло произнес Бондарь.

– Еще бы ты был не согласен! – хохотнул Роднин.

– Но мне может понадобиться помощь…

– Будешь держать связь со мной. Но никаких контактов с сотрудниками. Веди себя так, как если бы тебя забросили в чужую страну.

– А в качестве кого я должен…

Роднин, взявший инициативу в свои руки, предвосхитил вопрос подчиненного:

– Согласно разработанной легенде ты являешься сотрудником ГЦИС, Государственного центра информации и статистики. Проводишь социологический опрос в высших учебных заведениях столицы. – Роднин ободряюще улыбнулся. – Соответствующие документы подготовлены. Это позволит тебе общаться как с преподавателями, так и со студентами интересующих нас вузов…

– В которых преподает Эдуард Львович Каменир, – закончил Бондарь.

– Совершенно верно.

– Если он действительно связан с террористической организацией, то…

И снова начальник перебил подчиненного:

– Хочешь сказать, что его опекают? Да, такой вариант не исключен. Тем больше оснований действовать скрытно, с максимальной осторожностью. – Роднин подвигал губами, подыскивая нужные слова, и нашел их. – Если наши подозрения относительно Каменира верны, – заговорил он, – мы не имеем права рисковать. Да, взять этого субчика можно хоть сейчас, и некоторые горячие головы высказываются именно за такой вариант. Но в случае опасности его сообщники залягут на дно, и добраться до них будет почти невозможно. Каменир лишь одна из деталей адской машины. – Роднин говорил все увереннее, все быстрее. – Заменяемая деталь. А наша задача состоит в ликвидации всей организации, целиком, снизу доверху.

Бондарь кивнул. Он уже забыл о сомнениях, охвативших его в начале беседы, когда впервые прозвучала фамилия Каменира. Действительно, любвеобильный преподаватель географии никак не мог заниматься изготовлением взрывчатки, но вполне годился для отбора подходящего «человеческого материала».

Будучи профессионалом, Бондарь знал, что, вопреки представлениям дилетантов, в создании и подготовке каждой «ходячей бомбы» участвуют сразу несколько человек.

Прежде всего вербовщик, который находит и отбирает подходящего кандидата в самоубийцы. Еще недавно основными поставщиками смертников являлись ортодоксальные мусульманские общины и лагеря беженцев. А теперь вот исполнители терактов появились в московских вузах. Опасная тенденция. Подлежащая искоренению в зародыше.

* * *

– Итак, – медленно произнес Бондарь, – мы имеем дело с вербовщиком. А о самой организации что-нибудь известно?

– Пока ничего, – ответил Роднин. – Надеюсь получить эти сведения от тебя, капитан. В самом ближайшем будущем.

– Эх, знать хотя бы, что за силы стоят за ними. Откуда они появились? Сколько их?

– Давай прикинем, – предложил Роднин. – Итак, Каменир, это раз. Затем требуются разведчики, собирающие информацию о месте проведения теракта. Они ведь не наобум действуют, да и цели выбирают не случайно.

– Допустим, еще два человека, – продолжил Бондарь. – Плюс как минимум один технарь, занимающийся изготовлением бомб. У него должны быть помощники. Обычно их двое.

– Не забудь про снабженца.

– А к цели самоубийцу доставляет еще один специалист, который может добыть машину с номерами и знает город. И кто-то выполняет роль диспетчера на телефоне.

– Верно, – согласился Роднин.

– И боевики, охраняющие всю эту братию.

– И тот, кто финансирует операцию.

– Скорее всего являющийся по совместительству организатором. – Помолчав, Бондарь подытожил: – Итак, мы имеем дело с преступной группой, насчитывающей от семи до десяти человек. Конечно, это лишь схематическая структура. Часто один человек выполняет несколько задач, например, и вербует, и руководит, или, наоборот, несколько террористов работают в одном направлении. В любом случае, держать под присмотром всю эту кодлу я не способен.

– Вычисли их, – сказал Роднин. – Проследи за кругом общения Каменира, выясни адреса и фамилии его знакомых. Ничего другого от тебя не требуется.

– Мне понадобится первичная информация об этом человеке, – напомнил Бондарь. – И все материалы по делу о взрыве в «Приходе».

– Нет ничего проще. Запоминай код доступа. – Продиктовав несколько букв и цифр, Роднин кивнул на кейс, стоящий возле стола. – Заберешь ноутбук с собой. Он подключен к Интернету через спутниковую связь.

– Я могу воспользоваться явочной квартирой?

– В этом есть необходимость?

«Еще какая, – ответил Бондарь мысленно. – Я боюсь возвращаться домой, где каждый предмет хранит прикосновение рук Наташи и Антошки. Там их тени, голоса, там их взгляды, которые чувствуешь всегда спиной, только спиной. Конечно, они желают мне только добра, но почему тогда мурашки бегут по коже, а волосы встают дыбом?»

– Еще какая необходимость, – повторил Бондарь вслух. – Раз уж мне придется жить в соответствии с легендой, то лучше не забывать об элементарных правилах конспирации. Достаточно проследить за мной и поболтать с соседями, чтобы выяснить, что я не тот, за кого себя выдаю.

Недовольно засопевший Роднин перегнулся через подлокотник кресла, запустил руку в сейф и швырнул на стол связку ключей.

– Это совсем рядом, – буркнул он. – Улица Кирова, бывшая Мясницкая.

– Наоборот, – заметил Бондарь. – Улица Мясницкая, бывшая Кирова.

– Ну да. От этих бесконечных переименований голова кругом идет.

– И я того же мнения, товарищ полковник. Хорошо, что номера домов прежними остались. И номера квартир.

Роднин отреагировал на намек хмуро. Его не радовала перспектива временно остаться без одной из явок, которых в его распоряжении и так было раз-два и обчелся. Но делать было нечего. Правила игры, которую затеял начальник оперативного отдела, вынуждали его идти на некоторые жертвы.

– Дом 6, корпус 3, квартира 22, – сказал он. – Сразу за «Книжным миром»… или как там его сейчас называют? «Глобио-Библио»? «Библиус-Глобиус»? В общем, найдешь.

– Найду, – согласился Бондарь. – Не сомневайтесь, Василий Степанович.

– Не сомневаюсь. – Подумав немного, Роднин добавил: – В кладовке имеется кое-какое оружие, а также техническое оснащение. Записывающие устройства, выносные микрофоны, объектив видеокамеры для скрытого наблюдения. Все это добро хранится за съемной панелью на торцевой стене. Учти, за утерянное имущество будешь отчитываться. А за неоправданные расходы вообще можешь без погон остаться.

– Там и деньги есть? – восхитился Бондарь.

– Небольшая сумма на оперативные расходы, – отчеканил Роднин. – Не вздумай тратиться на спиртное или на девочек. И никакой пальбы, никаких гонок с преследованиями. Кстати, служебный автотранспорт нужен? Могу выделить.

Сделав такое щедрое предложение, Роднин напрягся. В его распоряжении не было даже свободного самоката, не то что машины. Но вести наружное наблюдение без колес чрезвычайно сложно, поэтому Роднин был просто обязан вспомнить об этом. Его коварный расчет строился на том, что капитан после гибели жены и ребенка до сих пор избегал садиться за руль. И расчет оказался верным.

– Спасибо, – сказал Бондарь, – но для начала попробую обойтись общественным транспортом.

– Ну что ж, хозяин – барин. – Роднин с облегчением размял затекшую поясницу, повертел шеей, пошевелил пальцами. – Тогда задавай свои вопросы и проваливай. Спать хочу, жрать хочу. Супруга на ужин вареники с картошечкой грозилась сварганить, а она по этой части такая мастерица, что тебе и не сни…

Фраза осталась незаконченной. Роднин, сообразивший, что ляпнул лишнее, принялся наводить порядок на столе, бесцельно меняя месторасположение предметов. В то время, как его дожидалась жена и заботливо укутанная сковорода, полная промасленных вареников, присыпанных жареным лучком да шкварками, подчиненный был обречен торчать в четырех казенных стенах, давясь консервами или сосисками. При условии, что пища вообще полезет ему в глотку.

Пригласить капитана в гости? Налопаться вместе от пуза, опрокинуть по чарочке, подремать с полчасика у телевизора, завалиться спать? Нет, нельзя. Командир не имеет права появляться перед подчиненными в домашней обстановке, с вываленным на колени животиком. Это вносит неразбериху в служебные отношения. Генералы не должны дружить с полковниками. Полковники обязаны соблюдать дистанцию между собой и младшими офицерами. Азы субординации. Почему же так муторно от этих прописных истин?

– Ну? – прикрикнул Роднин. – Долго я буду ждать?

– У меня нет вопросов, – негромко ответил вставший из-за стола Бондарь.

– Тогда, может быть, предложения или замечания?

– Критические? – Усмешка, сопровождавшая вопрос, была кривоватой.

– Почему бы и нет?

– Когда я только-только пришел на Лубянку, – сказал Бондарь, – мне рассказали одну поучительную историю, касающуюся критики в адрес вышестоящего начальства. С тех пор я предпочитаю держать свое мнение при себе.

– Что за история? – насторожился Роднин.

– На одном из партсобраний горбачевской поры зашла речь о том, что в органах КГБ уже не те порядки, как прежде, что веяния демократии и гласности охватили буквально все слои общества. Выступил парторг, призвавший коллег активно выносить на обсуждение острые вопросы, критиковать всех и вся, невзирая на лица…

– И что?

– В зале сидели два друга, два новоиспеченных лейтенанта. Один, вдохновленный таким красноречием парторга, вскочил и принялся пылко критиковать руководство. Чего он только не наговорил на том собрании! А на следующий день его вызвали к начальству. – Бондарь внимательно посмотрел в глаза Роднину. – Вы честный, бескомпромиссный сотрудник, сказали ему. Вы заслужили повышение по службе. Мы тут посовещались и решили послать вас в Кувейт. Будете нашим резидентом. Лейтеха стал объяснять, что он не имеет опыта, да и языка тамошнего не знает… Не беда, успокоили его. По легенде вы будете глухонемым, так что язык вам без надобности. Его придется отрезать.

– Обычная байка, – поморщился Роднин. – У нас никто никому языков не отрезал и не отрезает.

– Да, – согласился Бондарь, – это, конечно, преувеличение. Но вот то, что говорливый лейтенант до сих пор не поднялся выше чина полковника – чистая правда. Как и то, что его товарищ нынче в генералах ходит. После памятного собрания у него начался стремительный карьерный рост. Знаете, почему? – Не дождавшись реакции собеседника, Бондарь сам ответил на свой вопрос: – Потому что второй лейтенант, оказавшийся куда более сообразительным, тоже выступил с резкой критикой. Но направлена она была не против руководства, а против своего же товарища. Будущий генерал обвинил будущего полковника в пустопорожней болтовне, в неправильном понимании демократических основ, в стремлении выпятить свою персону за счет голословных утверждений.

«Пригласить в гости, – пронеслось в мозгу Роднина. – Причем не в гостиной расположиться, а засесть на кухне, чтобы никто не мешал. Только не по чарке выпить, а по пять-шесть. И поговорить по душам. Объяснить капитану, что я ничуть не жалею о своем выступлении на том собрании, как не завидую правильно сориентировавшемуся Волопасову. Признаться, что ссылка действительно имела место, только отправили меня не в Кувейт, а в Тбилиси. И очень хорошо. Потому что в противном случае 9 апреля 1989 года в ход пошли бы не саперные лопатки, а пулеметы с гранатометами. Так стоит ли тосковать о генеральских звездах, так и не упавших на мои погоны? Нет, конечно, нет. Капитан поймет, он сам слеплен из того же теста».

– Я вижу, вам совершенно не дорого ваше личное время, товарищ капитан, – произнес Роднин, ужаснувшись собственной деревянной интонации и надменному выражению, которое несомненно появилось на его лице. – Что касается меня, то обсуждать всякие дурацкие байки считаю занятием, недостойным офицера. Так что не задерживаю. Работайте.

– Есть!

Лихо крутнувшись на каблуках, Бондарь зашагал к выходу, не чеканя шаг, но зато развернув плечи, словно на параде. Кейс с портативным компьютером висел в его руке совершенно неподвижно.

Провожающему его взглядом Роднину померещилось, что он видит себя самого – таким, каким он был лет пятнадцать назад, когда держаться прямо было значительно легче, чем прогибаться перед начальством.

– Удачи! – запоздало выкрикнул Роднин, но дверь за Бондарем уже закрылась. – Все равно удачи тебе, капитан, – прошептал Роднин, несмотря на то, что его пожелание упало в пустоту.

Глава 12

На людоедском пиру

Расположившиеся на галерее мужчины одновременно взглянули на часы. До назначенного срока оставалось ровно семнадцать минут. Полночь – самое подходящее время для зрелища, которого они дожидались. Ноль-ноль часов, ноль-ноль минут – сплошное зеро.

– Ты веришь в нечистую силу? – поинтересовался Кочер, ласково поглаживая свою неправдоподобно толстую шею.

– Сейчас не очень, а в детстве верил, – откликнулся Ханчев. – Помню, матушка однажды решила меня окрестить, тайком от отца. Ничего из этой затеи не вышло. Поп выставил меня из церкви. Сказал, что я одержимый, ну, бесноватый. – Рассказчик огладил щегольские усики, как бы убеждаясь в том, что он давно не тот мальчик, которого можно было запугать всякой чертовщиной. – После этого случая мне прохода не давали. Как завидят меня, так начинают кричать: «Дьяволенок, дьяволенок!» – То ли воспоминания были тому виной, то ли черезмерная порция табачного дыма, но Ханчев закашлялся, а когда заговорил снова, его зрачки были чернее обычного. – Так что трудное у меня было детство, очень трудное. А хуже всего, что из-за всей этой ерунды во мне действительно что-то переменилось. У меня начинались корчи при виде каждой церкви, каждого креста. Священники утверждали, что беса, который в меня вселился, изгнать невозможно, слишком сильный.

– Чушь какая-то, – пробормотал Кочер. – Почему же на родине тебя корежило, а в Москве – нет?

– Потому что у себя я был один такой, на всю округу, а тут на меня никто внимания не обращает. – Ханчев лучезарно улыбнулся. – Одержимых дьяволом полно. Легко затеряться. Мне нравится.

– Становится прохладно, – пожаловался Кочер. – Дополнительный обогрев включить, что ли?

– Коньяк разве не греет? – удивился Ханчев, бросив в очередной раз взгляд на бутылку «Камю», из которой то и дело угощался шеф. Пузатая, с непропорционально длинным и тонким горлышком, она все равно выглядела изящно. Из-за налитого в нее благородного напитка? Или из-за его запредельной стоимости?

– Коньяк, – мечтательно произнес Кочер, плеснув себе еще несколько капель. – Знаешь, как он появился?

– В этой бутылке? – Ханчев засмеялся своей шутке, но сначала шумно проглотил заполнившую рот слюну.

– Вообще появился, – строго произнес Кочер. – В мире.

– Какая разница? Главное, что он есть. Я люблю коньяк.

– Кто его не любит?

Бутылка со стуком вернулась на пластмассовый столик. Даже не подумав угостить собеседника, Кочер сделал крошечный глоток и, насладившись его вкусом, приступил к обстоятельному рассказу.

По его словам, коньяк был изобретен благодаря случайности. В 1641 году во Франции были повышены налоги на белые столовые вина, которые в огромных количествах вывозились в Англию, Швецию, Норвегию. Чтобы не платить больших налогов, виноторговцы надумали сократить объем своей продукции путем перегонки вина. Они решили, что после перевозки полученный продукт можно будет разбавлять водой и вновь получать вино в полном объеме. Однако полученная после перегонки жидкость, выдержанная в бочках из лимузенского дуба, понравилась изготовителям больше всякого вина. Никаких сивушных масел, только чистейший коньячный спирт, благоухающий виноградом и дубовой корой. Сам Людовик Четырнадцатый пристрастился к новому напитку настолько, что дважды допивался до белой горячки. После этого был издан королевский указ, предписывающий дворянам употреблять «дубовый спирт» исключительно наполовину разбавленным водой и в очень малых дозах. А местом его промышленного производства стал город Коньяк, расположенный в пятистах километрах к юго-западу от Парижа.

– Я там бывал, – похвастался Кочер, – и вскоре понял, что нет ничего лучше марки «Камю». Неподражаемый бархатистый вкус, изысканный аромат. Не спутаешь ни с чем. К тому же обрати внимание на тару. Мишель Камю еще в тридцатые годы решил продавать свой напиток в бутылках из самого дорогого французского хрусталя – баккара – или из лиможского фарфора. – Кочер щелкнул пальцем по этикетке «Camus Extra». – Это точная копия самого первого графина.

– Главное не оболочка, а содержимое, – сказал Ханчев, которому приходилось глотать слюну все чаще и чаще.

– Пожалуй, – снисходительно согласился Кочер. – Содержимое этой бутылки сродни божественному нектару. Эксперты Международной выставки спиртных напитков в Лондоне признали «Камю» лучшим коньяком в мире, присвоив ему статус коллекционного.

– Что это значит?

– Это значит, что напиток принято подавать только в исключительно торжественных случаях.

– А вы, – сдавленно произнес Ханчев, – каждый день коньячком балуетесь.

– У меня каждый день особенный, – засмеялся Кочер, бросив взгляд на часы. – Ого, до начала гладиаторских боев осталось три минуты! Хочешь сделать глоточек для повышения жизненного тонуса?

От хозяйского бокала, протянутого через стол, пахнуло виноградом, лесными орешками, кедром, медом, какими-то цветами и еще бог знает чем. Самого золотистого напитка было на самом донышке, даже смотреть обидно.

– Спасибо, – с достоинством произнес Ханчев, – но я привык к другим дозам.

– Тогда пей чачу или что там принято у твоих соплеменников, – поскучнел Кочер и отвернулся, сосредоточив внимание на раздвижных дверях, откуда должны были появиться приговоренные к смерти.

Ханчев последовал его примеру. Но иногда он косился на шефа, представляя себе, как приятно было бы сбросить его вниз и посмотреть, чем это закончится. Попивая при этом хозяйский коньяк. И не бокалами, а прямо из горлышка.

* * *

Из последних сил Гала Андрусюк цеплялась за боковину двери, но продолжалось это недолго. Ее ударили по пальцам, потом – по почкам, потом пнули в зад, после чего она перелетела через порог, приземлившись на четвереньки.

Сопровождаемый оскорбительным ржанием охранников, рядом с ней упал Каменир, совершенно упарившийся в своей дубленке. Правда, он вскочил на ноги с такой прытью, что успел к двери прежде, чем ее успели закрыть. Видно было, что перспектива остаться в огромной оранжерее пугала Каменира значительно сильнее, чем побои. Охранники торопливо наградили его тумаками, отбросили назад, и створки сомкнулись. Намертво. Наглухо.

– Где мы? – тревожно спросила Гала, вглядываясь в яркую зелень, простирающуюся во всю ширину помещения. – Для чего нас тут заперли?

– А ты не понимаешь? – хлюпнул расквашенным носом Каменир. – Не догадываешься, Андрусюк?

– Нет.

– Скоро узнаешь.

Ничего обнадеживающего в этом обещании не было. Эластичная ткань свитера выскользнула из Галиных пальцев, когда она вскочила на ноги, но Каменир даже не удостоил ее взгляда. Его абсолютно не интересовали девичьи прелести. Он с опаской посмотрел на обступающие площадку заросли, а потом задрал голову куда-то вверх и завопил:

– Роберт Оттович! Вы меня слышите, Роберт Оттович?

Проследив за его умоляющим взглядом, Гала увидела двух мужчин, взиравших на пленников с галереи, протянувшейся под самым потолком. Один из них был упитан и рыж – не человек, а оплывшая глыба теста, увенчанная клоунским париком. Во втором было нетрудно опознать черноволосого любителя порассуждать о повадках тайских крокодилов. Правда, Ханчев заверил Галу, что она будет иметь дело не с ними. Ее ожидает знакомство не с тайским, а с кубинским крокодилом.

Неужели Ханчев не шутил? Неужели в окружающих зарослях действительно притаилась зубастая тварь?

Судя по панике, охватившей Каменира, так оно и было.

– Роберт Оттович, – надрывался он. – Пусть меня заберут отсюда! Так нельзя, так несправедливо!

– Кто такой Роберт Оттович? – взвизгнула Гала, заражаясь его настроением. – Что ему от нас нужно?

– Не выводи меня из себя, Андрусюк! – заорал Каменир, потрясая стиснутыми кулаками. – Заткнись, потаскуха! Если бы не ты со своими страусиными ногами, то ничего бы не было! И откуда ты только взялась на мою голову? – В следующее мгновение его руки прижались к груди, а бородка вновь задралась вверх, туда, где он надеялся вымолить снисхождение.

– Роберт Оттович! – Он чуть не подпрыгивал от усердия. – Не губите! Я готов работать бесплатно! Верой и правдой!

Рыжий что-то тихо сказал Ханчеву. Тот неохотно поднялся с шезлонга, перегнулся через перила и угрожающе произнес:

– Если ты не заткнешься, я прострелю тебе ногу. Нет, обе ноги. Думаешь, тебе от этого станет легче? Или ты собираешься поставить мировой рекорд по ползанию на карачках?

Ханчев продолжал говорить, но смысл его слов перестал доходить до Галиного сознания. Виной тому был отчетливый шорох, прозвучавший слева. Повернувшись на звук, Гала обнаружила, что густые тропические кусты, которые только что были совершенно неподвижными, слегка покачиваются.

Шорох повторился. Закричали дурными голосами разноцветные попугаи, запертые в клетках. Фыркнула под стеклянным потолком воробьиная стайка. Мужчины наверху зааплодировали.

Через секунду Гала забыла об их существовании. Она забыла также о том, что является студенткой московского института, вполне просвещенной девушкой, знающей, в каком возрасте потеряла невинность Бритни Спирс, что такое «Оскар», чем отличается пирсинг от серфинга и где приблизительно пролегает граница между Европой и Азией. Потому что эти и многие другие сведения, почерпнутые Галой за годы сознательной жизни, оказались совершенно бесполезными перед возникшей угрозой. Она смутно догадывалась, что последует за шуршанием зарослей, но, когда ее худшие опасения подтвердились, шок оказался столь сильным, что Гала потеряла способность двигаться.

Длинное рыло, высунувшееся из кустов, развалилось пополам, демонстрируя темный зев и длинные ряды криво торчащих клыков. Оттуда потянуло гнилостным зловонием, явственно ощутимым среди благоухания сада. Выбравшись на открытое пространство, чудище пружинисто приподнялось на передних лапах. «Какие длинные, – изумилась Гала. – Почему крокодилов всегда рисуют на коротких ножках, если на самом деле это совсем не так?»

Глупый, бессмысленный, несвоевременный вопрос!

Издав уже знакомое Гале мычание, крокодил проворно заковылял вперед.

– А! – тонко закричал попятившийся Каменир. – А! А! – Крутнувшись волчком, он пустился наутек, не разбирая дороги.

Если бы не его прыть, Гала так и осталась бы на месте. Но пример преподавателя вывел ее из транса. Раскрытая пасть находилась в каких-нибудь десяти шагах, когда Гала обнаружила, что тоже бежит – бежит куда глаза глядят, бежит сломя голову, надсаживая голосовые связки:

– Мама! Мамочка! Мама!

Крокодил повел себя так, словно призывали именно его, а не какую-то неизвестную ему маму. Сравнявшись ростом чуть ли не с догом (так померещилось озирающейся назад Гале), он помчался за ней, стремительно переставляя мускулистые лапы. Напрягшийся хвост не волочился, а летел следом.

Увидев перед собой груду камней, увитых зеленью, Гала в мгновение ока очутилась на вершине. Она и думать забыла о том, как выглядит в своем свитере на голое тело. Ей было плевать на наблюдающих за ней мужчин. Она не чувствовала боли в разбитых о гранит ступнях. Она просто балансировала на верхнем камне, надеясь, что не грохнется к подножию насыпи, где ее подстерегало гигантское чудовище.

Крокодил стоял на прямых лапах, поводя боками. Воздух, бьющий из его ноздрей двумя тугими струями, вздымал пыль и шевелил листья, покрывавшие декоративные камни.

Сверху что-то прокричали. Машинально поднявшая голову Гала увидела рыжего мужчину, приветствующего ее поднятым бокалом, и потеряла равновесие. Это спасло ей жизнь, хотя Гала об этом не догадалась. Опрокинувшись спиной назад, она сильно ударилась затылком об землю. За мгновение до этого крутнувшийся на месте крокодил взмахнул двухметровым хвостом и сшиб тот самый камень, на котором она только что стояла.

Бац! В глазах у нее потемнело и заискрилось. Она не сразу поняла, почему одна из искр застыла во мраке, сделавшись неправдоподобно крупной и отчетливой. Так выглядит смерть? Нет, так выглядело ночное небо, украшенное одинокой звездой. Зависнув над прозрачной крышей, звезда равнодушно смотрела на распростертую Галу.

Услышав громыхание потревоженных камней, она вскочила и во весь опор помчалась в дальний конец помещения, надеясь, что обнаружит там какую-нибудь дверь. Ведь не может быть так, чтобы вообще не было выхода, правда? Не может быть так, чтобы живых людей бросили на съедение кровожадным хищникам, причем не где-нибудь в диких дебрях Амазонки, а в центре современной Москвы!

– Не может, – всхлипывала Гала, прислушиваясь к преследующему ее шуршанию листвы. – Нет-нет-нет.

* * *

Каменир прекрасно знал, чем заканчиваются подобные игры в кошки-мышки. Пока что не на собственном опыте. На печальном опыте девицы из МГИМО, фамилия которой давно вылетела из головы. Эксперименты над ней велись методом проб и ошибок, наугад. Под конец она оказалась настолько затурканной и отупевшей, что использовать ее по назначению не представлялось возможным. Отпускать к папе с мамой тоже было нельзя. Вот Кочер и скормил ее своему домашнему монстру. А Каменира заставил смотреть, дабы тот сделал соответствующие выводы.

Выводы сделаны были, но постепенно перестали казаться такими уж важными.

Со временем любое, даже самое кошмарное зрелище бледнеет в памяти. Как яркая фотография, полежавшая на солнце. Изображение тускнеет, мутнеет, теряет краски. Прошло некоторое время, и Каменир сумел позабыть свой предыдущий визит в зимний сад Роберта Оттовича. Теперь же воспоминания нахлынули на него с новой силой. И он твердо знал, что пресмыкающаяся тварь рано или поздно доберется до каждого, кто находится в помещении.

Та первая девчонка была шустрой, как мартышка, но все равно кончила плохо. Крокодил неутомимо преследовал ее по всему саду, а когда жертва решила найти спасение на одной из поперечных балок, попросту сшиб ее оттуда мощным ударом хвоста. Точь-в-точь, как он попытался проделать это с Андрусюк, взобравшейся на кучу камней.

– Ах ты, гадина! – вырвалось у Каменира, когда крокодил промахнулся. Ругательство было адресовано не крокодилу, а девушке, умудрившейся вовремя сверзиться с возвышения.

Обескураженный крокодил возобновил было погоню, но вскоре остановился, то ли выбившись из сил, то ли потеряв интерес к намеченной жертве.

Его длинная голова, увенчанная костяным гребнем, медленно повернулась в сторону Каменира. Лапы пришли в движение. Он не бежал, он тяжело волочился по земле, однако эта тактика была не менее опасной. Крокодил решил взять добычу измором. В помещении, размером со спортивный зал, можно было уворачиваться от него, может быть, и долго, но не вечно.

– Пшел вон! – истерично завопил Каменир, не обращая внимания на злорадный хохот, прозвучавший сверху. Лично он не видел в своем положении ничего смешного. Вот ползущего к нему крокодила – видел, очень даже хорошо. И кричал на него, как на приблудного пса из подворотни. – Пшел, тебе говорят! Фу! Девку хватай, сволочь! Ее! Ее!

Как Каменир ни тыкал пальцем в суматошно мечущуюся по саду Андрусюк, натравить на нее зверя не удалось. Извиваясь всем туловищем, он неумолимо надвигался. Краем уха слыша насмешливые возгласы своих палачей, Каменир потрусил прочь.

Экономя силы, он рассчитывал обогнуть островок манговых зарослей и зайти преследователю в тыл, но не тут-то было. Когда взмокший Каменир обогнул кусты и вновь ступил на дорожку, крокодилья пасть оказалась так близко, что можно было ощутить исходящий из нее запах дохлятины. Зверь перехитрил человека, предугадав его маневр.

Взвыв от ужаса, Каменир повернул обратно. Пришлось основательно поднажать, потому что собравшийся с силами зверь продемонстрировал нечто вроде лошадиного галопа. Постепенно он сбавил скорость и начал отставать, а Каменир, описав широкую дугу, решил попытать счастья возле двери. А вдруг она уже открыта? Вдруг Кочер сжалился над своим верным помощником? Да-да, это всего лишь жестокий урок, который, конечно же, не будет доведен до трагического конца. Разве может кандидат наук, доцент, любимец женщин, душа любой компании, эрудит и умница Каменир Эдуард Львович стать добычей какого-то безмозглого ящера? Разве для такой жалкой участи он родился на свет? Нет, сто тысяч раз нет! У него другое предназначение, провидение не позволит ему погибнуть раньше срока.

Господи, спаси и помилуй!

Налетев с разбегу на дверь, Каменир здорово ушиб плечо, но не прекращал попыток вырваться наружу до тех пор, пока не услышал за спиной подозрительный звук.

Стремительно обернувшись, он увидел крокодила, выбирающегося из искусственного озерца, сооруженного поблизости от входа. В воду крокодил погрузился совершенно беззвучно; он выдал себя плеском, когда поскользнулся на керамическом откосе.

Если бы не эта оплошность, Каменир уже стал бы добычей беспощадных челюстей. Но и теперь его положение было немногим лучше. Крокодил занял выжидательную позицию, преграждая путь в зимний сад. Его перечеркнутые вертикальными зрачками глаза пристально наблюдали за каждым движением человека. Стоило Камениру податься влево, как крокодил двинулся параллельным курсом. Каменир попятился в противоположном направлении, но крокодил и не думал отставать. Более того, повторяя маневры человека, он умудрился сократить разделяющее их расстояние. Пятиметровый в длину, он выглядел настоящим исполином.

– Попался, бородатый? – крикнули сверху.

Каменир не рискнул задрать голову, опасаясь прозевать атаку зверя. Он и без того узнал голос ненавистного Ханчева. Точно так же, как и второй голос, в котором звучало бесконечное презрение.

– Идиот, – процедил Кочер. – Нет, ну ты только погляди на этого Санта-Клауса! Он даже от полушубка не додумался избавиться!

– Запарился совсем!

– Ну, значит, кое-кто сейчас полакомится парным мясцом.

– Ге-ге-ге! – прокатился по залу безумный смех Ханчева.

Вздрогнувший Каменир рванул полы пижонского тулупчика, по плитам сухо защелкали полетевшие во все стороны пуговицы.

– Предсмертный стриптиз а-ля рюс! – дурашливо провозгласил Кочер. – Только у нас, только один раз, спешите видеть!

Уэээх!!! Разинувший пасть крокодил ударил хвостом. Брызнула вывороченная из газона земля, посыпалась травяная труха.

Ошалев от собственной решимости, Каменир скомкал дубленку и поднял ее на уровень головы. Его бородка воинственно топорщилась, всклокоченные волосы стояли дыбом, как у первобытных предков в минуту опасности. Издав совершенно дикарский клич, Каменир швырнул дубленку в противника.

Крокодил, приготовившийся перейти в наступление, вскинул морду, увидев летящий прямо на него предмет. От предмета остро пахло человеком, тем самым, которым крокодил намеревался полакомиться. Каким образом человеку удалось раздвоиться, да еще так, что одна его половина осталась стоять на прежнем месте, а вторая взмыла в воздух? Крокодил так и не понял. Инстинкт подбросил его вверх, челюсти поймали летящий предмет, сомкнулись, заработали, торопясь ощутить одурманивающий вкус крови.

Камениру этих секунд хватило. Он ринулся наутек с такой скоростью, что пропитанная потом рубаха сделалась холодной. Это не было окончательным спасением, но он выиграл время. Десять минут, час, сутки? Оказалось, что это не так уж и важно. Каменир готов был сражаться и за одну лишнюю секунду, за сотую долю секунды, за тысячную. Никогда еще ему не хотелось жить так сильно, как сейчас.

* * *

– Так мы до утра проторчим, Роберт Оттович, – разочарованно произнес Ханчев. – Очень уж они прыткие. Особенно этот ваш Эдуард Львович.

– Что ты предлагаешь? – спросил Кочер, чуточку томный от коньяка. – Стреножить его? Связать?

– Зачем связывать? Я мог бы прострелить ему ногу.

– И сколько он продержится после этого?

– Характер мужчины проявляется в экстремальных ситуациях, – сказал Ханчев. – Испытания показывают, кто чего стоит. Если бородач на что-нибудь годен, то он и с раненой ногой выкрутится. А если он дерьмо, то ему и пара дополнительных ног не поможет.

– Он дерьмо, – заверил собеседника Кочер. – Но крокодилу это без разницы.

Упавший грудью на перила Ханчев захохотал, не отрывая угольных глаз от участников представления. Они, не сговариваясь, сместились в дальний конец сада, очутившись рядом. Крокодил, рыская из стороны в сторону, постепенно загонял их в угол. Паникующие жертвы еще не сознавали этого, но сверху было отлично видно, в какое безвыходное положение они попали.

– Допрыгались, – удовлетворенно сказал Ханчев и распрямился, давая отдых затекшей спине.

Теснимые к стене из декоративного камня, Каменир и его студентка тщетно искали возможность вырваться на простор. Шансов проскочить мимо крокодила у них не было. Свободу передвижения ограничивал вольер, в котором обычно содержался крокодил.

– Глупо, – неодобрительно покачал головой Ханчев. – Какого черта они сунулись в западню? Я бы на их месте держался в центре зала.

– Может, продемонстрируешь? – ухмыльнулся Кочер.

– Запросто, – запальчиво произнес Ханчев. – Предлагаю пари. Если продержусь против зверюги десять часов, вы заплатите мне миллион.

– Много хочешь.

– Ладно, пусть будет сто тысяч.

– Запомни, я никогда не спорю и не играю на деньги, – холодно произнес Кочер. – Потому-то и сколотил состояние, в отличие от некоторых.

– Жаль, – пожал плечами Ханчев. – Я бы даже сутки продержался. Главное, сохранять свободу маневра. – Он показал подбородком на зимний сад. – А эти идиоты сами позволили припереть себя к стенке. Совсем потеряли головы от страха?

– Что касается ловушки, то обрати внимание на сетку вольера. Она ведь почти прозрачная. Издали не видна.

Ханчев вытянул шею:

– Ну, начинается. Между ними десять метров, не больше. Интересно, кого из них выберет крокодил Гена?

– Девку, – авторитетно заявил Кочер. – Фигуристая, кстати говоря, девка. Оцени рабочую часть. – Вспомнив о своей резко снизившейся потенции, он зло добавил: – Одной русской шлюхой будет меньше.

– Даже немного ее жаль, – вздохнул Ханчев. – Такие ноги не часто увидишь. Нужно было сперва отодрать эту студентку как следует, а потом уж отдавать крокодилу. – Он представил, как прохаживается вдоль очередной шеренги пленных, выбирая самого румяного, самого гладкощекого парнишку. Без штанов они, парнишки, выглядят куда соблазнительнее, чем какая-то голозадая шлюха в грязном свитере. Есть на что поглядеть, есть за что подержаться. – Эх, все-таки нужно было ее отодрать, – с чувством повторил Ханчев.

– По правде говоря, я бы тоже от такой девочки не отказался, – признался Кочер. Он вдруг осознал, что ни выставленные на обозрение ноги пленницы, ни то, что находится между ними, нисколько его не возбуждают. Битый час полуголая девка крутилась на виду у Кочера, а у него ничего не шевельнулось в штанах. Еще один тревожный симптом. Хотя какой там симптом, к свиньям собачьим! Закономерность. Неужели все?

– Ну, все, – выдохнул Ханчев, не сводя остекленевших глаз с лужайки, на которой разыгрывался последний акт трагедии. – Сейчас бросится.

Приглушенная трель помешала Кочеру высказать свое собственное мнение. На его телефон пришло сообщение. Проверив, с какого номера оно отправлено, Кочер тут же занялся изучением текста. Его лицо приобрело мучнистый цвет, горло часто раздувалось и опадало, как будто сквозь него пропускали чересчур обильный поток кислорода.

– Опять остановился, – разочарованно прокомментировал Ханчев. – Заснул, что ли?

Кочер не удостоил его взгляда. На суетящиеся внизу человеческие фигурки он тоже не смотрел. Его глаза впились в строки телефонного сообщения:

8 marta. Gorod Ivanovo. Luboy iz perechislenyh obyektov.

Tkazkiy tzeh priadilnoy fabriki imeni Vosmogo Marta, fabrika «Krasnya Talka», Bolshaia Dmytrovskaia manufactura, Textilnaia Academia.

Partner.

Не так-то просто было вникнуть в эту тарабарщину, посредством которой приучилось общаться мобилизированное телефонными компаниями общество. Но Кочер, шевеля губами, справился с задачей и, подставляя вместо латинских букв русские, прочитал:

8 марта. Город Иваново. Любой из перечисленных объектов.

Ткацкий цех прядильной фабрики имени Восьмого марта, фабрика «Красная Талка», Большая Дмитровская мануфактура, Текстильная академия.

Подпись «Партнер» означала, что сообщение направлено кем-то из арабских опекунов Кочера. Вряд ли на связь вышел сам Рамир Фахман Халиль, возглавлявший «Харакат аль-Джихад». Это была птица слишком высокого полета. Его финансовая империя превосходила по размаху бюджеты и ВВП таких стран, как Албания или Эстония. Халиль был связан с самим бен Ладеном и подписал его «фетву», призывающую к атакам на Запад. Однако врагом номер один для Халиля была не Америка, а Россия. Он не мог простить русским разгрома своих баз в Чечне, Ингушетии и Казахстане. Среди уничтоженных там полевых командиров находились два племянника Халиля, за которых он поклялся отомстить. Своим главным кровником он считал российского президента.

В этом интересы Кочера и террористов совпадали. Впрочем, его мнение абсолютно не интересовало воинов Аллаха. Когда они убедились, что Кочер готов выполнить все, что от него требуется, они отошли в тень, ограничиваясь общим руководством операцией. И теперь ее заключительный этап был не за горами. Катя Елисеева, взорвавшаяся в ночном клубе, являлась лишь первой ласточкой. Судя по пришедшему сообщению, следующую смертницу с группой сопровождения ожидал промышленный город Иваново.

«Разумно, – подумал Кочер. – Девчонка легко затеряется в толпе себе подобных. – Текстильщицы, прядильщицы, ткачихи. Попробуй уследи за их галдящей оравой. Обступят президента, тесня охрану, поднимут восторженный визг. Кто обратит внимание на ту, которая примет участие в общем бедламе вовсе не для того, чтобы прикоснуться к президенту или задать ему какой-нибудь дурацкий вопрос. Никто. Однако навесить взрывчатку тоже пока не на кого. Андрусюк? Перекодирование невозможно, придется начинать с нуля. Без Каменира не обойтись, он в своем деле дока».

– Нужно немедленно остановить его! – воскликнул опомнившийся Кочер, тыча пальцем в крокодила. – Ты при пушке?

Пистолет возник в руке Ханчева так стремительно, словно выпрыгнул прямо из рукава, притянутый за веревочку. Но, вместо того чтобы стрелять, он покачал головой:

– Ничего не получится. Стрелять в спину бесполезно, она у зверюги бронированная. Да и расстояние великовато.

– Тогда беги туда, – заорал Кочер, бессильно наблюдая за тем, как извивающийся крокодил мало-помалу приближается к жертвам. – Хватай автомат, карабин, гранату! Делай что хочешь, но Каменир нужен мне живым!

– Да что случилось? – переполошился Ханчев.

– Случится, если ты не успеешь!

Начальник службы безопасности перепрыгнул через шезлонг и, задев столик, выбежал с галереи.

Потревоженная бутылка «Камю» застыла в неустойчивом равновесии, а потом опрокинулась на пол.

Клац!

Вздрогнувший Кочер оглянулся на расплывающуюся коньячную лужу. А когда его голова вернулась в прежнее положение, принимать спасательные меры было поздно. Все разрешилось в считаные секунды. Крокодил добрался до жертвы и теперь, дергаясь из стороны в сторону, кромсал ее всеми своими шестьюдесятью шестью зубами.

* * *

Гала по-прежнему испытывала страх, но он перестал быть обессиливающим, парализующим, подавляющим волю к сопротивлению. Напротив, теперь он обострял чувства и мысли, улучшал реакцию, придавал силы и ловкость. Гала не сомневалась, что сумеет выйти победительницей из этой неравной схватки. Не только благодаря страстному желанию уцелеть во что бы то ни стало. Ее палочкой-выручалочкой был недавний враг, Каменир.

Немолодой, запыхавшийся мужчина, у которого при каждом резком движении суставы пощелкивали, подобно кастаньетам. Мужчина, обладающий внушительным животом и не менее внушительным задом. Выбившийся из сил. Почти готовый сдаться.

– Не могу, – причитал Каменир, распространяя вокруг себя едкий запах мочевины. – Не могу больше. У меня сейчас случится разрыв сердца.

– В следующий раз держите при себе нитроглицерин, – прошипела Гала. – Хотя следующего раза у вас не будет. – Она в точности не знала, какую роль сыграл преподаватель в ее похищении, но инстинктивно догадывалась, что пострадала из-за него.

– Мы пропали, пропали, – стонал Каменир. – Я больше не могу, не могу. Боже, как глупо, как глупо, господи!

Он в отчаянии вцепился в сетку вольера и затряс ее, напоминая человекообразную обезьяну, стремящуюся вырваться из клетки. Шум и резкие движения заставили крокодила повернуть голову в его направлении. Вскрикнув, Каменир стремительно сместился влево, приблизившись к Гале почти вплотную. Аммиачный запах усилился.

– Ссышь? – грубо спросила Гала. – Правильно делаешь. Фокус с дубленкой больше не пройдет. На твои подмоченные штаны крокодил вряд ли клюнет.

Слушать подобные речи из уст сопливой девчонки было обидно, но Каменир не отреагировал. Его внимание было сосредоточено на темно-зеленой рептилии, сантиметр за сантиметром подбирающейся к его ногам.

Утомившийся крокодил не спешил совершать решающий бросок, предпочитая действовать медленно, но наверняка. Гоняясь за людьми, он растратил слишком много энергии. Теперь необходимость в резких движениях отпала. Жертвы находились в его полной власти.

Отступать им было некуда. Сзади подпирала стена, выложенная из тщательно подогнанных камней. Справа находился вольер. Слева топорщилась какая-то тропическая зелень, за которой высилась еще одна стена, наполовину стеклянная.

Лужайка, покрытая ковролином из синтетического волокна, занимала в ширину не более семи метров. Проскользнуть мимо крокодила не решались ни Каменир, ни Гала. Оба усвоили, каким проворным он бывает, когда захочет. И оба не сомневались, что зверь способен продемонстрировать новые чудеса ловкости.

Оставалось лишь ждать и надеяться, что выбор падет на соседа. На того, кто оплошает в решающий момент и покажется крокодилу более легкой жертвой. Одно неверное движение, один неосторожный шаг, случайно вырвавшийся возглас, потеря контроля, паника… Стоит кому-то выделиться, и пиши пропало.

Пока что крокодил находился в положении буриданова осла, не способного сделать выбор между двумя равноудаленными предметами.

Не выпуская его из виду, Каменир покосился на стоящую рядом девушку. Она определенно превосходила его в ловкости и выносливости. Очень может быть, что скоро это поймет и крокодил. Мозги у него куриные, но нюх – будь здоров. Он вычислит наиболее слабое звено и бросится в нужном направлении. Не случайно ведь добычей хищников становятся больные или обессиленные особи. В этом плане Каменир был предпочтительней девушки. Он до сих пор не восстановил сбившееся дыхание, у него кололо в боку и заходилось сердце.

Бугристая морда медленно повернулась в его сторону.

Конец? Прожорливая тварь наметила жертву? Каменир обмер.

Неужели он обречен на страшную смерть, а чертова девка спасется, воспользовавшись моментом? Ее черед настанет не скоро. Набив брюхо, крокодил надолго потеряет интерес к охоте.

Набив брюхо…

Стоило Камениру подумать, чем, вернее кем, намеревается поужинать чудище, как его охватила твердая решимость выйти из переделки живым. Сигналом к началу действий послужил звон разбившейся на галерее бутылки. Каменир встрепенулся. Его левая рука стремительно взлетела вверх, вцепившись в вязаный воротник соседки. Гала, еще не до конца понявшая, что происходит, сдавленно пискнула. В ответ на это крокодилья пасть разверзлась, обнажив черный провал в красном зеве.

– Отпусти, гад! – взвизгнула Гала.

Широко раздвинув ноги, Каменир остервенело дернул ее за воротник. Растянувшаяся ткань затрещала по швам, но оказалась крепче лиан, за которые попыталась ухватиться Гала. Сжимая в каждом кулаке по жгуту зелени, она невольно сделала два шага вперед.

Первый же оказался роковым.

Крокодил метнулся навстречу, сделавшись необычайно подвижным, как в самом начале гонок на выживание. Его челюсти схватили жертву поперек туловища, чуть ниже талии. Прежде чем опрокинуться на землю, Гала издала вопль, от которого у Каменира перевернулись все внутренности. Это не помешало ему, однако, обратиться в бегство.

Он продирался сквозь заросли, не разбирая дороги. Когда, весь утыканный кактусовыми иголками и перепачканный зеленью, он выбежал на открытое пространство перед входом и отважился наконец оглянуться, позади никого не было. Истошные крики девушки давно стихли, но, прислушавшись, можно было различить другие звуки, не столь громкие, но куда более жуткие. Хруст, чавканье, хлюпанье.

Каменир, на свою беду, прислушался.

В глазах у него потемнело, и в этой темноте звуки сделались особенно отчетливыми. Каменир провалился в затяжной обморок.

Часть II

Курок спущен

Глава 13

В свободном полете

Метель, лютовавшая в столице двое суток без продыху, наконец утихомирилась. Откуда-то с юго-запада повеяло теплом. Снег таял под моросящим дождем, как сахар, но выглядел не столь аппетитно. Ноздреватый, влажный, он постепенно смешивался с грязью, серел, покрывался черными язвами.

Люди сделались пасмурными, под стать погоде. Одежду приходилось чистить после каждого выхода на улицу, а покрывшаяся соляными разводами обувь не успевала просыхать за ночь даже на батареях парового отопления.

Телевизионщики, словно сговорившись, принялись вещать сплошь плохие новости. Повсюду горело, лопалось, рушилось, падало, не стыковалось, протекало, назревало. Дикторы, прежде приветствовавшие телезрителей радушными улыбками, все, как один, начали кукситься и приобрели насморочные интонации. По радио гнали серый поток попсовой мути. Свежие газеты были на ощупь сырыми, страницы пахли мерзостью, заголовки сулили то столкновение с астероидом, то новый мировой потоп, вызванный таянием ледников.

Зато о реальной трагедии в ночном клубе «Приход» массмедиа забыли, как только скупо обмолвились про состоявшиеся похороны погибших. А что толку переливать из пустого в порожнее? Ведь организаторы теракта так и не были пойманы. Упорное молчание властей настраивало на тревожный лад. В воздухе витало предчувствие новой беды.

Президент куда-то запропастился, кажется, укатил в отпуск. Простой народ почувствовал себя осиротевшим, значительно возросло потребление спиртного. Олигархи осмелели: один нахально заявил, что намерен основать новую либеральную партию, а другой вообще профинансировал постановку фильма с провокационным названием «Диктатор».

Одним словом, ничего хорошего никто не ждал, и ничего хорошего не происходило. Старики только и знали, что жаловались на перепады давления. Люди среднего возраста злились на стариков, докучающих своими болячками. Молодежь дулась на родителей, не способных обеспечить им отдых на золотых песках у лазурных морей.

А снег все таял и таял. В образовавшихся лужах отражалось пасмурное небо. С него беспрестанно лило, моросило или хотя бы капало. На оттаявших газонах кисли окурки и кучи собачьего дерьма.

Шагая вдоль мокрой чугунной ограды к входу в Институт туристического бизнеса, Бондарь невольно представлял себе, что творится сейчас на кладбище, и с ненавистью посматривал на разверзшиеся небесные хляби. Рано утром он смотался на Новодевичье с цветами, и вид оплывших могил резанул по сердцу. Красные гвоздики, возложенные на холмики раскисшей глины, выглядели такими неуместными, такими жалкими. Вот уж действительно: цветы запоздалые.

Бондарь сунул в рот сигарету и, прикрывая ее ладонью, прикурил. Дым горчил, норовил попасть в глаза и драл горло. Бондарь сжег сигарету несколькими злыми, отрывистыми затяжками, не поленился свернуть к ближайшей урне, швырнул в нее окурок и зашагал дальше.

Не замечая никого вокруг, Бондарь стал подниматься по широким ступеням. Занятия в институте шли полным ходом, но студенты все еще сходились на свои семинары да лекции. Их беззаботные голоса, накладывающиеся на мрачные мысли Бондаря, вносили в душу дополнительный диссонанс.

– Я стою, такая, а он подходит, такой, и говорит…

– Там конкретные бабки платят, только пахать надо, упираться, а я против своего кайфа не пойду…

– В крутом прикиде, просто отпад…

– Турпродукт – это совокупность всей хренотени, за которую башляют. Ну, типа того.

– Стратегия маркетинга важней любого петтинга…

– Меня эти разборки с пэрэнсами уже заколебали вконец! Нудят и нудят, нудят и нудят, прикинь?..

– Подписал герлу на фак, а у нее, как всегда, месячные…

В просторном вестибюле молодые голоса зазвучали еще громче, но, к счастью, довольно неразборчиво из-за гулкого эха. Бондарь остановился, собираясь с мыслями.

Нащупав в кармане сигаретную пачку, Бондарь оставил ее в покое. Прямо перед его глазами висела табличка, строго предупреждающая: «НЕ КУРИТЬ». И правильно. Хватит травить себя дымом, хватит терзаться воспоминаниями. Он сейчас не Евгений Николаевич Бондарь, не капитан оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ, он рядовой сотрудник Государственного центра информации и статистики. Его задача – провести социологический опрос в институте. Так что брови хмурить совсем не обязательно. Наоборот, необходимо быть улыбчивым, предупредительным, приятным собеседником, вызывающим доверие с первого взгляда.

Приблизившись к колонне с зеркальными гранями, Бондарь тщательно причесался и постарался по возможности смягчить не в меру суровое выражение серо-голубых глаз. Сверкнул пробной улыбкой, остался доволен ею и перешел к стенду с расписанием занятий, желая выяснить, где и когда можно будет воочию полюбоваться Эдуардом Львовичем Камениром.

Заочное знакомство с этим насквозь гнилым фруктом уже состоялось. Сведения, почерпнутые из личного дела преподавателя и отзывов его знакомых, настроили Бондаря на весьма недружелюбный лад.

Холостяк, бабник, мелкий взяточник. В свои без малого пятьдесят лет не совершил ничего такого, за что его можно было бы уважать. Некоторые студентки старших курсов МГИМО при упоминании фамилии Каменира начинали стыдливо мяться, но о домогательствах с его стороны прямо не говорили. После одной грязной истории старого сластолюбца поперли с преподавательской работы, однако он, как видно, не угомонился. Продолжает, так сказать, сеять разумное, доброе, вечное. В частном колледже, где училась будущая смертница Елисеева, о Каменире шла нехорошая молва. Строились догадки, что между преподавателем и студенткой существовали интимные отношения, хотя определенно никто ничего не знал. Возможно, потому что это было довольно давно. Задолго до того, как Елисеева примерила пояс шахидки.

Если Каменир причастен к этому преступлению, то каким образом ему удалось превратить абсолютно аполитичную и беспринципную девушку в фанатичную сообщницу? Деньги? Гипноз? Шантаж? Использование каких-то тайных психологических рычагов?

Как бы то ни было, Бондарю давно не терпелось присмотреться к своему подопечному поближе, хотя до сих пор приходилось ограничиваться беседами с коллегами и студентами Каменира. Как назло, Эдуард Львович приболел, не появляясь ни в одном из институтов, где подрядился читать лекции. Хотелось надеяться, что сегодня он приступил к работе. Если так, то, судя по расписанию, его можно было застать в четырнадцатой аудитории на третьем этаже.

Перешагивая через одну ступеньку, Бондарь двинулся наверх. Появиться в деканате он решил попозже, если возникнет такая необходимость. Социолог – персона слишком малозначительная, чтобы вызывать повышенный интерес руководства института. Это вам не спонсор и даже не представитель Министерства образования. Задал свои глупые вопросы – и испарился. Неприметный, незапоминающийся. Серая личность.

Сообразив, что его походка выглядит чересчур энергичной для чиновника статистической конторы, Бондарь сбавил шаг и постарался придать своей фигуре некоторую мешковатость. Заинтересованных взглядов, бросаемых на него встречными девушками, стало ровно вполовину меньше.

* * *

Аудитория размещалась в торце здания, особняком. Разыскать ее удалось не сразу. Попав наконец в нужный коридор, изгибавшийся под самыми неожиданными углами, Бондарь оказался в тесном закутке, заканчивающемся дверью. Возле нее томилась девчушка, сидящая на подоконнике. На фоне светлого оконного проема ее силуэт казался почти черным.

Приблизившись к двери, Бондарь обнаружил, что на табличке совсем не тот номер, который он искал. Это была четвертая аудитория.

– Ваш институт носит имя Ивана Сусанина? – спросил он у девчушки.

Не переставая болтать ногами, она дернула плечами:

– Никакого имени он не носит. – Ее тон был меланхолическим. – Просто Институт турбизнеса, и все. А кто такой ваш Сусанин, я понятия не имею.

– Народный герой. За царя, за родину, за веру.

– А, герой, – поморщилась девчушка. – И че он?

– Думаю, что ниче, – осторожно предположил Бондарь.

– В смысле?

– В общепринятом смысле.

– Вы непонятно говорите, – пожаловалась девчушка.

Бондарь вздохнул:

– Сусанин завел в трясину польское войско. Отомстил врагам, а сам погиб.

– Зачем?

– Ну, наверное, так было надо.

– И че теперь?

– А теперь его имя стало нарицательным. Когда кто-нибудь указывает неправильную дорогу, его называют Сусаниным.

Произнося этот монолог, Бондарь чувствовал себя путешественником, пытающимся найти общий язык с представительницей племени мумбо-юмбо. Или с инопланетянкой. Он едва удерживался от желания помогать себе жестами.

Девчушка тоже выглядела напряженной.

– С каких делов вы мне все это рассказываете? – спросила она.

– Понятия не имею, – признался Бондарь. – Я просто ищу аудиторию номер четырнадцать, а меня зачем-то направили сюда. Кстати, может, вы покажете дорогу? Если только вы тоже не партизанка.

Девчушка насупилась и перестала болтать ногами:

– Вы меня клеите, что ли?

– Никоим образом.

– Тогда говорите толком, что вам нужно, и отваливайте. Я к семинару готовлюсь. – Девчушка продемонстрировала подозрительно тощую тетрадь.

– Мне нужна четырнадцатая аудитория, – терпеливо пояснил Бондарь. Он давно сообразил, что попал по адресу, но не спешил сознаваться в этом. Почему бы не пообщаться с глуповатой, но словоохотливой собеседницей?

– И все? – спросила она.

– Все, – слукавил Бондарь.

– Так вот же она, – насупилась девчушка, показав на дверь.

Бондарь обернулся и покачал головой:

– Вы меня неправильно поняли. Мне нужна именно четырнадцатая аудитория, а не четвертая или какая-нибудь другая. Не просто любая аудитория, понимаете?

– А я вам говорю: вот она, – настаивала девчушка, тыча пальцем в дверь. – Прямо перед вами. Аудитория номер четырнадцать.

– Единица отвалилась? – догадался Бондарь.

– Ну да. Неужели не ясно?

– Теперь ясно.

– Слава богу. А то я уж решила, что вы тупой.

– Бывает. – Бондарь виновато поскреб затылок. – Можно еще один вопрос?

– Ну давайте, – согласилась девчушка.

Между тем тетрадь с конспектами давно перекочевала в ее сумку. Девчушка настроилась на долгий, обстоятельный разговор. Мог ли Бондарь обмануть ее ожидания?

– Кто читает лекцию? – спросил он. – Каменир?

– Каменир, – подтвердила девчушка.

– Хороший преподаватель?

– Нормальный.

– А почему вы не на лекции?

– Опоздала, – не стала отпираться девчушка. – Эдуард Львович этого терпеть не может. Выставил за дверь.

– Отрабатывать придется? – сочувственно поинтересовался Бондарь.

– Да уж придется.

– Строгий он у вас.

– Кому как.

– Наверное, у строгих преподавателей хорошо ходить в любимчиках, – предположил Бондарь.

– Только не у Каменира, – отрезала девчушка.

– Почему?

– По кочану.

– И все же?

– Оно вам надо? Вы вообще кто такой? – Слово «вообще» девчушке не давалось. Она пользовалась упрощенным вариантом: «ваще».

Бондарь таинственно озирнулся по сторонам, после чего наклонился к розовому ушку собеседницы.

– Это должно остаться между нами, – тихо предупредил он, гадая: действительно ли ушко зашевелилось и слегка увеличилось в размерах или это оптический обман.

– Могила!

Восклицание девчушки заставило Бондаря вспомнить о том, что у него имеется сердце, оно находится слева и отзывается болью на неосторожные замечания.

– Дело в том, – сказал он, – что одна из ваших сокурсниц – моя невеста.

– Кто? – выдохнула девчушка. Ее ухо неудержимо наливалось маковым цветом.

– В свое время узнаете, – туманно пообещал Бондарь. – Сейчас не об этом.

– А о чем?

– Мне сказали, что Каменир имеет обыкновение заводить шашни со своими студентками, – в тоне Бондаря послышались угрожающие нотки, – вот я и решил проверить, так ли это.

– Бить его будете? – восхитилась девчушка.

– Пока просто хочу посмотреть на него. И навести справки.

– Ревнуете?

Ответ заменили красноречиво разведенные руки.

– Что-то непохоже, – произнесла девчушка, бросив оценивающий взгляд на собеседника.

– Почему?

– По кочану. – На этот раз стандартная отговорка прозвучала резко, даже зло.

– Но я действительно ревную.

– Вы? К Эдуарду Львовичу? – вопросы сопровождались недоверчивым хихиканьем.

– Значит, слухи о его любовных подвигах преувеличены? – притворился обрадованным Бондарь.

Девчушка потупилась:

– Нет, на молоденьких он западает, конечно, но…

– Но?

– Но лично вам волноваться нечего.

– Откуда вы знаете?

– Да какая же идиотка променяет нормального мэна на старого козла, из которого труха сыплется!

В голосе девчушки прозвучала отчаянная решимость, в ее глазах зажглись призывные огоньки. Уродиной она не была, но и красавицей – тоже. Пегие волосы, выступающие вперед зубы, плоская грудка. Комплексов явно поболе, чем прыщей на лбу, и избавиться от них будет непросто. Если вообще удастся.

– Внешность обманчива, – проникновенно произнес Бондарь. – Это с виду я хоть куда, а в любви мне не везет.

– Правда? – встрепенулась девчушка.

– Истинная правда.

– Хотела бы я знать, кто это из наших вам голову морочит? Артемова? Плющ? Сырых? Андрусюк Галка?

– Не тратьте времени понапрасну, все равно не признаюсь, – предупредил Бондарь, но девчушка не собиралась сдаваться без боя.

– Маринка? – продолжала перечислять она, следя за выражением глаз собеседника. – Катька? Дашутка Королева? Нет, Дашутка на эту роль не подходит, чересчур принципиальная. Тогда, может быть, Наташка? Ну да, Наташка, – обрадовалась девчушка, заметив, как изменился взгляд Бондаря. – Я угадала?

Она угадала. Только той Наташи, которая была ему действительно дорога, больше не было. Бондарь медленно покачал головой, надеясь, что его улыбка не слишком похожа на болезненную гримасу.

– Хватит меня пытать, – попросил он. – Лучше скажите мне, у кого в настоящий момент шуры-муры с Камениром, а уж выводы я сделаю сам.

– Так нечестно! – обиделась девчушка. Надо полагать, точно такое же выражение можно было увидеть на ее личике в детстве, когда ее лишали сладкого или любимых игрушек.

– Это для меня очень важно, – настаивал Бондарь. – Вы должны меня понять.

– Ага! Я вам скажу, а потом разборки начнутся. Кто будет крайний? Я. Оно мне надо? Нет.

– Разговор останется между нами, даю слово.

– Знаем мы эти слова! – хмыкнула девчушка. – Обещать вы все горазды, а вот выполнять обещания желающих нету.

– Я не часто даю честное слово, – тихо сказал Бондарь, – но если уж даю, то стараюсь его не нарушать. Доверьтесь мне. Вы не пожалеете.

Его просительный тон плохо вязался с жестким взглядом, но сочетание того и другого оказали на девчушку непреодолимое воздействие. Повздыхав для порядка, она заговорила.

Глава 14

Служебный роман

Два часа спустя Бондарь прогуливался по набережной в ожидании Дарьи Королевой, старосты третьего курса экономического факультета Института туристического бизнеса. Он успел обменяться с ней лишь несколькими фразами, после чего Даша заявила, что продолжать беседу ей некогда. Условились встретиться после занятий, вне стен института.

Бондарь возлагал большие надежды на предстоящий разговор. Та болтливая девчушка, с которой он пообщался возле аудитории, поведала очень интригующую историю. Оказывается, в студенческих кругах подозревали, что Каменир бюллетенил не просто так, а по причине бурного романа с очередной пассией. Ею, как вычислили местные детективы, являлась Галина Андрусюк. Ее отсутствие на занятиях совпало с простудой преподавателя. Кроме того, перед исчезновением девушку заприметили вместе с Камениром. И больше Андрусюк никто не видел. Подружки полагали, что она временно проживает в холостяцкой квартире Эдуарда Львовича. Бондарь такую вероятность не отвергал, но у него имелись собственные соображения по поводу того, зачем девушка понадобилась Камениру. Андрусюк должна была повторить судьбу своей предшественницы, Елисеевой.

Изучив историю последних дней смертницы из ночного клуба, Бондарь пришел к выводу, что Елисеева подверглась так называемому зомбированию. Соученицы по коммерческому колледжу вспоминали, что она выглядела рассеянной, ко всему безразличной, вялой. Отвечала невпопад, забросила всех ухажеров, перестала следить за собой, запустила учебу, полностью сменила образ жизни.

Прониклась идеями ислама? Вздор. Никакая религия не способна преобразить человека в столь сжатые сроки и до такой степени. Скорее всего Елисеева подверглась обработке какими-то психотропными препаратами.

На памяти Бондаря имелся по крайней мере один случай, когда он столкнулся с жертвой подобного воздействия. Это был человек по имени Игорь Кошевой, кадровый военный, служивший когда-то в разведке и обладавший боевыми навыками. Выйдя в отставку, Кошевой решил заняться с товарищами бизнесом и создал охранное агентство. Через некоторое время ему довелось сопровождать ценный груз из родной Москвы в Саратов. По дороге Кошевой попросил водителя заехать в городок Сердобск, где жила его мать.

Оставив грузовик в центре, он пообещал вернуться через двадцать минут… и пропал почти на месяц. Лишь через три с лишним недели в его московской квартире раздался звонок: «Мол, так и так, ваш муж находится на излечении в психиатрической больнице города Саратова, срочно приезжайте за ним…»

Как позже поведал следствию Кошевой, он неожиданно очнулся ночью в незнакомом лесу. Он не помнил ни своего имени, ни кто он такой, ни, тем более, как попал в этот проклятый лес. В карманах у него ничего не было, кроме пачки «Явы» и спичек. Всю ночь бедолага просидел у костра, бесцельно куря сигареты, одну за другой, а утром вышел на дорогу и там у первого же встречного поинтересовался, где он находится. Как выяснилось, это был никакой не Сердобск, а пригород Аркадака.

С того момента, когда Кошевой исчез, и до той ночи, когда он пришел в себя, минуло пятнадцать суток. И лишь еще неделю спустя, когда к нему частично вернулась память, он смог рассказать, кто он и откуда. Немедленно приехавшая жена забрала его домой. Первые подозрения на то, что бедолага подвергся какому-то загадочному воздействию, возникли через месяц после благополучного возвращения. Бывший офицер сделался неузнаваемым, вел себя неадекватно, законную супругу звал другим именем, порывался куда-то ехать, бредил наяву. В его крови было обнаружено непонятное вещество, которое местные врачи так и не смогли идентифицировать.

Результаты анализа были доведены до сведения ФСБ. Разобраться в подозрительной истории поручили Бондарю. Кошевой признался ему, что испытывает такое ощущение, будто две недели не просто выпали из его жизни, а были намеренно вырезаны таинственными похитителями. Его постоянно мучил вопрос: что он мог совершить за это время? Бондарь тоже хотел это выяснить, но дело у него неожиданно отобрали, а расследование поручили вести кому-то другому. Не потому ли, что кто-то не пожелал допустить раскрытия истины?

Бондарь был убежден, что так оно и было. Как сотруднику самой компетентной спецслужбы России, ему было хорошо известно, что техника психофизического зомбирования человека применяется с давних пор. Некоторые методики описывались еще в древних китайских и японских трактатах. Небольшая доза яда рыбы фугу (той самой, которая считается невероятным деликатесом у японцев) втиралась в кожу человека, после чего он неизбежно впадал в глубокую кому и у него полностью исчезает память. Потом этого человека натирали соком растения «стиония», и – с ним можно было делать все что угодно. Он выполнял любую команду, любую, самую тяжелую работу, не осознавая при этом, что делает, зачем и во имя чего. Сотни подобных существ, по сути, ходячих роботов, использовались и используются в качестве рабов на рисовых плантациях.

Нечто подобное произошло и с одним русским парнем, которого нашли на Кавказе бойцы спецназа. Парень работал на маковых плантациях в горах. Ничего не помнил, не осознавал, где находится. Дело доходило до того, что ему приходилось приказывать есть и спать, иначе он мог умереть от истощения. А когда парня кое-как привели в чувство, он смутно припомнил, что регулярно подвергался обработке на каком-то непонятном приборе. Это происходило всякий раз, когда пленник проявлял признаки осмысленного поведения. Бондарь случайно прочитал упоминание об этом инциденте в одной из оперативных сводок, но не придал этому значения. Теперь он рассчитывал разобраться во всех этих психологических трюках досконально. И почти не сомневался в том, что нащупал пресловутую ниточку, благодаря которой можно размотать умышленно запутанный клубок.

* * *

Появление Даши Королевой не застало его врасплох, но он предпочел притвориться слегка растерянным, чтобы сделать девушке приятное. Каково же было его удивление, когда вместо снисходительной усмешки он увидел на ее лице легкую гримасу недовольства.

– К чему этот балаган? – спросила она, морща нос.

– Почему балаган? – неискренне удивился Бондарь.

– Вы ведь заметили меня, когда я еще только приготовилась переходить дорогу. Разве нет?

– Я задумался.

– Не люблю, когда мне врут, – заявила Даша без обиняков. – Просто органически не переношу.

– И сами тоже говорите правду, ничего, кроме правды…

– Стараюсь, хотя не всегда получается.

Это прозвучало предельно откровенно. Сделав свое признание, Даша не отвела взгляд, не допустила ни единой фальшивой нотки. Бондарь посмотрел на нее с возрастающим интересом. Не слишком рослая, она казалась выше благодаря манере держаться подчеркнуто прямо.

«Должно быть, подруги обвиняют ее в привычке задирать нос, – подумал Бондарь. – Ишь, как шейку вытягивает, прямо особа королевских кровей, учащаяся пансиона благородных девиц, а не студентка захудалого вуза. Лицемерить в ее присутствии будет нелегко, хотя деваться некуда. Не признаваться же этой странной девушке в истинных мотивах своего интереса к судьбе пропавшей сокурсницы».

– Я тоже предпочитаю говорить правду, – произнес Бондарь, жестом предлагая пройтись вдоль набережной, вместо того чтобы торчать посреди тротуара.

Даша подчинилась, но признание выслушала с кислой миной.

– Предупреждаю сразу, – сказала она, шагая рядом, – я согласилась поговорить с вами вовсе не потому, что поверила в байку про муки ревности. Ни в кого вы на самом деле не влюблены, признайтесь.

– Ошибаетесь, – возразил Бондарь, сделав это резче, чем следовало.

– Вот теперь вы говорите правду, – одобрительно кивнула Даша, скосив глаза на спутника. – Но не всю. Я больше чем уверена, что ваша избранница учится не в моем институте. Так?

Тут она попала в точку. Наташа Бондарь уже давно нигде не училась. Ее отправили в бессрочную командировку за границы бытия. Неизвестно, как насчет души, а тело Наташи покоилось в протекающей могиле. Неожиданно для себя Бондарь спросил:

– Вы, случайно, не увлекаетесь поэзией?

– Немного, – смутилась Даша. – Заметно, да? Мне часто говорят, что я не от мира сего. Раньше таких называли «синими чулками». Но если вы хотели меня этим поддеть, то зря старались. Я такая как есть, и мне редко бывает за себя стыдно.

– Что вы! – вырвалось у Бондаря. – Я вовсе не собирался над вами подшучивать.

– Тогда почему вы спросили про поэзию?

– Крутится в башке начало одного дурацкого стишка, а продолжения вспомнить не могу.

Не останавливаясь, Бондарь сунул в рот сигарету и прикурил, не дожидаясь, пока уляжется ветер. Это получилось у него ловко. Куда непринужденнее, чем попытки выдавать себя за кого-то другого. Девушка, шагавшая рядом, обладала каким-то внутренним индикатором, позволявшим улавливать любую фальшь. Лицемерить с ней было противно. Все равно что морочить голову специалисту, обнаружившему у вас тревожные симптомы. Он вам: у вас такие-то и такие-то отклонения, вы опасно больны, батенька. Вы ему: нет-нет, ошибаетесь, я здоров как бык.

– Рассказывайте ваш стишок, – предложила Даша, деликатно полуотвернувшись, чтобы облегчить Бондарю задачу.

Он кашлянул:

– Довольно глупые вирши, честно говоря. Сам не знаю, где я их вычитал.

Даша упорно смотрела на проносящиеся мимо машины. Ее русые волосы, отброшенные поверх воротника серой куртки, струились на ветру. Бондарь тоже отвернулся. Пройдя еще несколько шагов, он заговорил, обращаясь как бы вовсе не к девушке, а к серой реке, закованной в истончавшие ледяные доспехи:

– Прошептал из ямы череп тайну гроба своего. – Бондарь яростно затянулся. – Мир лишь луч зари вечерней, остальное – тень его. Дальше не помню.

Еще одна затяжка, и окурок покатился по гранитному откосу.

– Это, кажется, Рыбаков, – сказала Даша.

– Мизантроп чертов, – буркнул Бондарь. – У него что, все стихи такие?

– Нет. Да и этот не такой мрачный, как можно подумать.

– Не мрачный, значит, – с сомнением повторил Бондарь.

– Конечно. Потому что в следующем четверостишии говорится: «Хватит ужасы пророчить, вот каким был мой ответ. Мир лишь тень короткой ночи, остальное – вечный свет». – Без всякого перехода Даша повернула голову и спросила: – Вам плохо, да? У вас случилось какое-то горе?

* * *

В таких случаях нужно срочно переходить в глухую защиту. Лучше даже в нападение. Чтобы не доставали расспросами и соболезнованиями. Не охали, любопытно округляя глаза. У вас горе? Надо же! Сынок, говорите, погиб? И жена? Ай-яй-яй, какое несчастье. И как вы теперь один справляетесь? Вторично жениться пока не надумали? Нет? Напрасно, напрасно. Слезами горю не поможешь, нужно жить настоящим, а не прошлым.

– У меня все в порядке, – отчеканил Бондарь.

– С такими глазами? – усомнилась Даша.

– С какими?

– Словно вам воткнули в спину нож и проворачивают его время от времени. А вы делаете вид, что вам совсем не больно.

– Понятия не имею, о чем вы толкуете, – расхохотался Бондарь. – Глядите. – Он даже не поленился повернуться, демонстрируя девушке спину. – Никакого ножа, никакой раны. Убедились?

Даша неодобрительно качнула головой:

– Вы лучше не смейтесь, если вам не хочется.

Бондарь согнал с лица натянутую улыбку и сказал:

– Не буду. Тем более что пора переходить к делу.

– Переходите. Только без этих ваших душещипательных историй про муки ревности, ладно?

– Договорились.

– Тогда начнем. – Даша остановилась, повернувшись лицом к Бондарю. Ее глаза предостерегающе прищурились. – В институте вы сказали, что хотите поговорить про Галину Андрусюк. Почему она вас интересует?

– Мне шепнули, что вы – последняя, кто ее видел, – начал Бондарь.

Даше такое вступление определенно не понравилось.

– Сначала ответьте на мой вопрос. Вы кто?

Признаться? Или представиться специалистом по проведению статистических исследований? Нутром Бондарь чувствовал, что на этом его короткое знакомство с Дашей Королевой закончится. Она не простит ему очередную ложь. Развернется и уйдет, не оглянувшись. Наивная идеалистка, убежденная, что в этом мире можно прожить без лжи. Маленькая поборница справедливости, которую продвинутые сверстники наверняка считают белой вороной. Клюют, насмехаются, норовят ущипнуть побольнее. Как же ей удается оставаться самой собой, когда вокруг все только и стремятся обмануть друг друга? Ловчат, хитрят, юлят, распускают перья, пыжатся, каркают. Трудно живется белой вороне. Но менять масть она не собирается. Стоит на своем, и баста.

– Вы кто? – снова спросила Даша. Ее корпус совершил при этом едва заметный поворот. Она не надеялась услышать правду и в самом деле готовилась уйти.

– Федеральная служба безопасности России, – произнес Бондарь, дивясь своему неожиданному решению сказать правду.

– Я так и знала, – облегченно выдохнула Даша.

– Почему же тогда согласилась со мной встретиться?

– Потому и согласилась, что догадалась.

– Странно, – пробормотал Бондарь.

– Что в этом странного? – удивилась в свою очередь Даша.

– Обычно люди неохотно идут на контакт с представителями нашей профессии.

– Я тоже не в восторге от необходимости сотрудничать с КГБ.

– ФСБ, – машинально поправил Бондарь.

– От того, что у вашей конторы другое название, ее суть не изменилась.

– А зачем ее менять? Нормальная суть, правильная. Защищать государство от посягательств врагов – что может быть благородней?

– И преследовать инакомыслящих, – заметила Даша.

Бондарь усмехнулся:

– Если инакомыслящие тупо норовят развалить или по крайней мере обгадить дом, в котором живут, то как прикажете с ними поступать?

– Ладно, все это философия. Я согласилась дать показания, потому что беспокоюсь за Андрусюк.

– Показания! Зачем так официально?

– Пусть будет официально, – сказала Даша. – Я готова подать письменное заявление, если надо.

– Пока что такой необходимости нет, – заверил ее Бондарь.

– Как хотите. Если бы сегодня не появились вы, я все равно обратилась бы в милицию. Кстати, у вас есть какой-нибудь документ, подтверждающий вашу личность?

Заглянув в служебное удостоверение, предъявленное Бондарем, Даша успокоилась и заговорила.

Три дня назад после занятий она стала свидетельницей оживленной беседы между преподавателем Камениром и студенткой Андрусюк. Они долго стояли на аллее возле института, а потом расстались. Как выяснилось, не надолго. Каменир сел в свою машину – ее номер был продиктован рассказчицей, – потом выехал на дорогу и подобрал Андрусюк, поджидавшую его возле остановки.

Сокурсница показалась Даше оживленной и даже веселой, хотя в последнее время пребывала в мрачном настроении. Она задолжала большую сумму одному армянину, приторговывающему в институте наркотиками.

– Употребляла? – коротко спросил Бондарь.

Хмуря густые брови, Даша ответила:

– Окончательно сесть на иглу не успела, однако наркотиками баловалась частенько. Тусовалась с кем попало, жила в общаге, родители в Туле. Обычное дело.

– То-то и плохо, что обычное. – Закурив, Бондарь задал новый вопрос: – Как зовут армянина и где его можно найти?

– Левон, кажется… Нет, Тигран. Примерно в полдень подъезжает к институту и снабжает дурью желающих. Машина приметная – иномарка канареечного цвета, полуспортивная. – Что-то прикинув в уме, Даша добавила: – Но Тигран тут ни при чем, ему многие должны. Таких он просто заставляет отрабатывать.

– Феодал хренов.

– Не выражайтесь при мне, пожалуйста.

– Извини… – Запнувшись, Бондарь поспешил добавить: —…те.

– На первый раз проща… – откликнулась Даша насмешливым эхо, – …ю.

Они сдержанно улыбнулись друг другу. Не сговариваясь, возобновили прогулку. Некоторое время шли молча.

Бондарю пауза давалась легче, потому что у него имелась дымящаяся сигарета, позволявшая притворяться всецело поглощенным процессом курения. Даше оставалось лишь разглядывать прохожих да приближающиеся купола церкви. Наконец она не выдержала и заговорила первой:

– У меня нехорошее предчувствие. Я всегда терпеть не могла девчонок вроде Андрусюк, а сейчас мне за нее тревожно.

– Почему?

– Потому что с ней приключилось что-то плохое.

– Я хотел спросить, почему вы недолюбливали Андрусюк?

– Такие, как она, живут, словно какие-то насекомые, – пояснила Даша. – Думаю, если бы букашки умели разговаривать, их речь ничем не отличалась бы от трескотни некоторых человеческих особей… Торчат, зависают, ловят кайф. Поденки.

– В ваших устах это звучит как «подонки», – заметил Бондарь.

– Ну и пусть.

– Странно слышать подобные рассуждения от девушки вашего возраста.

– Вы что же, много общаетесь с моими ровесницами? – холодно спросила Даша.

– По правде говоря, совсем не общаюсь. Но они постоянно торчат на телевидении. Со вздыбленными волосами, голопупые. Если бы они только пели или танцевали. Но ведь они еще и рассуждают! – Негодованию Бондаря не было предела. – А о чем, спрашивается, можно рассуждать, когда все твои познания почерпнуты на интернетовских страничках, составленных точно такими же умниками?

– Вы рассуждаете, как старик, – сказала Даша.

– А я и есть старик.

– В свои тридцать лет?

– Ну да, я ведь родился в другую эпоху, – с жаром заговорил Бондарь. – Когда гомики и проститутки не в высшем свете вращались, а в подворотнях прятались, где им самое место. Когда воры в тюрьмах сидели, а не в Государственной думе. Когда за убийство матери и ребенка могли вообще приговорить к «вышке». Теперь всякой сволочи раздолье. У них адвокаты, у них деньги. Внес залог и топай на свободу, под подписку о невыезде. Сунул взятку судье – получи условный приговор или вообще оправдание. Кроме того, есть еще такая лазейка, как амнистия. – Кулаки Бондаря непроизвольно стиснулись. – А кто за загубленные жизни отвечать будет? Ей еще двадцати шести не исполнилось. Ему только-только пятый год пошел. Это справедливо?

– Нет, – тихо сказала Даша. – Только не кричите так, пожалуйста. На нас смотрят.

– Паскудство, – выругался Бондарь, потом извинился, а потом не сдержался и опять выругался, значительно грубее.

Даша не ушла, даже не отвернулась. Спросила, глядя под ноги:

– Вы кого-то конкретно имеете в виду?

– Мысли вслух. Поток сознания. – Бондарь хохотнул, виновато разведя руками. – Не обращайте внимания.

– Мне показалось…

– Именно показалось.

– Будем считать, что я вам поверила, – вздохнула Даша. Для девушки, органически не переносящей ложь, она повела себя на удивление покладисто. Но почему тогда в ее взгляде возникло то самое страдальческое выражение, которое она заметила в глазах малознакомого человека?

* * *

Бондарь, успевший овладеть собой, нахмурился и заговорил сухим, официальным тоном, который, как можно было заметить, покоробил девушку еще сильнее, чем крепкие выражения.

– В общем, так, – произнес он, разрубив воздух ребром ладони. – Хватит прелюдий, перехожу к сути. Убедительная просьба: никому о нашем разговоре не рассказывать, это раз. Теперь второе. Поисками Андрусюк может заняться милиция, так вот, следователю совсем не обязательно сообщать то, что вы сообщили мне. Усвоили?

– Такое впечатление, будто я ваша подчиненная, а вы мой начальник, – поделилась своими впечатлениями Даша. – Какие еще будут распоряжения?

Бондарь тут же смягчил тон.

– Вы должны мне помочь, – сказал он.

– Должна? Неужели?

– Вы меня неправильно поняли. Это не требование, это просьба.

– Что-то не похоже.

– Просьба, – заверил девушку Бондарь.

– Чего же вы от меня хотите? – осведомилась она.

– Содействия.

– В чем оно будет заключаться?

Бондарь объяснил, стараясь быть кратким и убедительным. Результат уговоров получился не столь однозначным, как хотелось бы. Внимательно выслушав все доводы и аргументы, Даша отвернулась.

– Сегодня я вам ничего не отвечу, – твердо заявила она.

– Хотите подумать? – предположил Бондарь.

– Я уже подумала. Теперь мне нужно посоветоваться.

– Эй, мы так не договаривались! Я бы не хотел, чтобы о моем предложении знал кто-то посторонний.

Даша остановилась возле перехода, давая понять, что здесь их пути расходятся.

– Во-первых, – сказала она, – человек, с которым я хочу посоветоваться, мне не посторонний, а очень даже родной и близкий. Во-вторых, он общается только со мной, поэтому, – тон Даши преисполнился язвительности, – за сохранность государственной тайны можете не волноваться.

– Я не волнуюсь, – пожал плечами Бондарь, – я просто обязан принять элементарные меры предосторожности.

– Я тоже, – просто сказала Даша. – У вас есть телефон? Оставьте номер, я позвоню вам вечером.

– Продиктовать?

– Лучше запишите. У меня ведь не профессиональная память разведчицы, могу забыть.

По непонятной причине Бондарю стало обидно. «Болван, – сказал он себе, возясь с блокнотом и ручкой. – Кто ты такой этой девушке, чтобы она запоминала твой номер телефона? И почему это для тебя так важно? Какого черта тебя бесит, что у гражданки Королевой имеется родной и близкий человек, которому она доверяет? А ты хотел бы, чтобы этим человеком был ты?»

Да, хотел бы!

Внезапное прозрение заставило Бондаря стиснуть зубы и буквально процедить, вместо того чтобы произнести любезно, как того требовала ситуация:

– Пожалуйста.

– Спасибо, – с достоинством кивнула Даша, принимая листок с нацарапанными на нем цифрами. – Не сомневайтесь, я позвоню.

– Да уж будьте так любезны, – буркнул Бондарь, после чего отвернулся, изображая полнейшее равнодушие, которого не испытывал.

– До свиданья, – прозвучало за его спиной.

Глава 15

Былое и думы

Цок-цок-цок.

Эхо подхватило звуки шагов, спеша разнести их по лестничной площадке двадцать второго этажа знаменитой высотки на Котельнической набережной. Эге-гей, слушайте все: у этой девицы на каблуках металлические набойки! Фи, стыдно сказать! Неужели она ремонтирует износившиеся сапоги, вместо того чтобы заменять их новыми? И это происходит в Москве? В двадцать первом веке? Какой позор! Какое убожество!

Девушка, породившая негодующее эхо, и в самом деле была одета весьма скромно. Легонькая серенькая курточка вместо песцовой шубы нараспашку. Ладно сидящие, но дешевые джинсы, явно приобретенные не в модном бутике. К тому же, обратите внимание: подбородок девушки вздернут, будто она в нарядах от ведущих кутюрье щеголяет, а у самой штанины забрызганы чуть ли не по колено и сапожки в белесых разводах соли.

Этого и следовало ожидать. Такие чересчур заносчивые особы вечно таскаются пешком, вместо того чтобы обзавестись собственным автомобилем. Какие-то принципы им, видите ли, мешают. Ни тебе состоятельного любовника, ни тебе высокооплачиваемой должности при солидной фирме. Ну и подавитесь своими принципами, недотроги! Без вас есть кому звезды с неба хватать, просто отбою нет от желающих.

В подъезде установилась неодобрительная тишина. Ее нарушал лишь шорох, производимый роющейся в сумочке девушкой. Еще год назад, наведываясь к деду, Даша попросту нажимала звонок, отзывающийся залихватской трелью. Теперь приходилось пользоваться ключами. Не такое уж обременительное занятие, если разобраться. Но лишний раз напоминающее о том, что для кое-кого даже самая светлая квартира в элитном доме может быть погружена в непроницаемый мрак.

Эх, деда-деда…

Подняв взгляд, Даша привычно поразилась тому, как старомодно, как жалко и неуместно выглядит медная табличка, привинченная к двери:

Королев Иван Петрович.

Член Союза писателей СССР.

Никаких таких союзов давно уж нет… как не существует самих социалистических республик. Слово «писатель» с большой буквы больше не произносится, незачем. И Москва – столица совсем другой родины. И время иное. Лучшее подтверждение тому – бронированные двери, защищающие все близлежащие квартиры, кроме дедовой. Выходит, зря ты свою жизнь прожил, Иван Петрович. Напрасно писательством занимался. Лучше бы машину времени изобретал, глядишь, и сбежал бы из светлого капиталистического будущего. Не твоего, деда, будущего. Чужого. Лично для тебя совершенно безрадостного.

Нахмурившись, Даша вставила ключ в замочную скважину. Он провернулся свободно, хотя и ключ, и замок были изготовлены в незапамятные времена, чуть ли не в довоенные годы.

Семейное предание гласило, что списки будущих жильцов элитной высотки утверждал сам товарищ Сталин. Увидев в них исключительно фамилии высоких чинов из МГБ и МВД, вождь, с присущей ему иронией, осведомился у Берии: «Скажи, Лаврентий, а что, кроме этих людей, в Москве больше никто не проживает, а?» Этой реплики оказалось достаточно, чтобы срочно перекроить списки 700-квартирного здания. В результате здесь поселились такие сугубо штатские люди, как Михаил Жаров, Галина Уланова, Константин Паустовский.

И гораздо менее известный Королев И. П., Дашин дедушка.

Дом, сданный в 1952 году, считался по тем временам вершиной архитектурной мысли. Вывезенные из побежденной Германии бесшумные лифты носились по 26-этажному зданию со скоростью три метра в секунду, во всех квартирах имелись телефоны, ванные комнаты были оборудованы невиданным в послевоенной стране чудом – биде, а кухни сверкали трофейным кафелем. В здании, отделанном гранитом и мрамором, размещались гастроном, кинотеатр «Знамя», булочная, киоск «Союзпечати», овощной магазин, почта, телеграф и даже ателье-люкс. В холм во дворе искусно встроили гараж на сотню автомобилей, а под зданием соорудили огромное бомбоубежище, поскольку существовала ядерная угроза со стороны Запада.

Парапеты соперничали по чистоте с переходами метрополитена. Да, да, твердил дед недоверчиво усмехавшейся внучке, когда-то в московском метро не было ни соринки, а уж про пивные банки или окурки и говорить нечего.

Короче говоря, текли куда надо каналы и в конце куда надо впадали.

Этой присказкой обычно заканчивались все рассказы деда про сказочную страну Эсэсэсэрию, исчезнувшую с лица земли. Прямо Атлантида какая-то, саркастически усмехалась Даша, край молочных рек с кисельными берегами. Фасад-то выглядит красиво, а что внутри? Взять хотя бы дедов дом на набережной: снаружи гранит, мрамор, роскошные лестницы, а в квартире повернуться негде, и кухня со спичечный коробок. Почему так? Да потому что тоталитаризм стремится производить впечатление, а не обеспечивать нормальные условия существования.

Однажды Даша высказала свои сомнения вслух. Дед, вместо того чтобы смутиться, предложил:

«А ты посмотри вокруг, Дарьюшка, внима-а-ательно посмотри. Дом тебе не нравится? А кто сейчас подобные махины строит? И если строит, то для кого? Для толстосумов? Так это дело нехитрое – золотые нужники под богатые задницы мостить. Ты скажи мне лучше, кто будет мосты возводить, рельсы прокладывать, заводы и домны сооружать? Ведь возводились же, ведь сооружались, а? Да какие! Всему миру на зависть! Сейчас-то вы на всем готовом живете, а когда все это наследие проржавеет, раскрошится, рассыплется? Куда побежите от холода прятаться – в ночные клубы свои, в боулинги с роулингами? Где пропитание возьмете – в супер-мини-маркетах, в пиццериях фастфудовых?»

Будучи девушкой современной, но все же не чересчур легкомысленной, Даша над этими вопросами призадумалась. Задумавшись, принялась искать ответы. А не находя ответов, стала задаваться все новыми и новыми вопросами. Так и пошло. Нельзя сказать, что жизнь сделалась от этого радостнее, зато у нее появился пусть смутный, но все же смысл.

* * *

Все квартиры обладают специфическим, присущим только им, запахом, и квартира, в которую вошла Даша, не являлась исключением. Сильнее всего здесь пахло горечью увядания и молотым кофе. А с недавних пор – еще и цветочными духами, приторными и пошлыми, как всякая дешевка. Поморщившись, Даша стянула сапоги, переобулась в стоптанные тапки и прошаркала на кухню, откуда разило парфюмерией.

Тут хозяйничала молодая вертлявая хохлушка Анка, нанятая родителями для ухода за дедом. На большее они не расщедрились, хотя не бедствовали и старались ни в чем себе не отказывать. На их фарисейском языке это называлось «жить по средствам». У Даши имелось иное мнение на сей счет. В знак протеста она полностью отказалась от дорогих шмоток, не притрагивалась к деликатесам и стала круглой отличницей, что позволяло ей учиться бесплатно.

Угнетающая зависимость от родителей была сведена к минимуму, хотя не исчезла окончательно. Даша тяготилась необходимостью жить за их счет. Они становились все более чужими. Иногда Даша всерьез подумывала о том, что обязана появлению на свет совсем другим людям, незнакомым. Случаются же ошибки, когда в роддоме происходит нечаянная подмена младенцев. Правда, имелся веский аргумент, свидетельствующий против такой версии. Даша испытывала к деду почти дочернюю привязанность, на генном уровне. Они были одной крови, внучка и дед. И всякий раз, когда Даша навещала его, она чувствовала себя так, словно возвращалась домой.

Присутствие Анки разрушало прежнюю идиллию. Один только запах ее духов чего стоил!

– Здрсс, – поприветствовала Дашу Анка, бренча посудой, сваленной в раковину.

– Добрый день, – подчеркнуто внятно произнесла Даша. – Как Иван Петрович?

– Получше. Температура спала почти. Аппетит прорезался. Умял две порции манки, а потом решил вздремнуть. Слабенький еще. – Анка улыбнулась, давая понять, что рада выздоровлению старика. – Но бодренький. Молодец дедуля.

– Он вам не дедуля.

– А кто же?

– Иван Петрович, – отчеканила Даша.

– Тю! Та пожалуйста.

Анка затарахтела посудой с удвоенной энергией. Она терпеть не могла хозяйскую девчонку, которую называла про себя не иначе как пигалицей. Ненависть Анки была патологической. Уж чересчур правильной, чересчур чистенькой и хорошенькой была Даша.

Русые волосы отброшены назад и заколоты на макушке, как у какой-то примерной школьницы, в дневнике которой сплошные пятерки да домашние задания, записанные округлым каллиграфическим почерком. Кофточки и свитерки всегда нейтральных цветов, словно Даше безразлично, обращают ли на нее внимание. Разве так бывает в ее возрасте? Разве ей не хочется накрасить ресницы погуще, а губы поярче? Конечно, Дашина мордашка и без макияжа неплохо смотрится, спору нет. Но разве сегодня кого-то привлекают серые мышки? Пусть у тебя глазищи на пол-лица, пусть кожа гладкая и длинные волосы не секутся – всего этого мало. Кто обратит внимание на твою фигурку, если ты ее не напоказ выставляешь, а, наоборот, прячешь под свободной одеждой? Хочешь сказать, что мужчины тебя не интересуют? Врешь, пигалица! Интересуют, еще как интересуют! И если бы не твои многочисленные комплексы вперемешку с так называемыми хорошими манерами, то ты бы сама им на шею вешалась. Что, скажешь, не так? Не трудись, я тебе все равно не поверю. Я тоже вижу тебя насквозь, не сомневайся. Тоже мне, принцесса выискалась, ха! Не задирай нос, не задирай! Мой все равно выше будет!

– К дедуле пойдете? – спросила Анка сладеньким голоском. – Или подождете, пока сам проснется?

Даша шагнула вперед. Для начала она перекрыла воду, хлещущую из крана. Затем положила руку на плечо хохлушки, вынуждая ту развернуться вокруг оси. Наконец произнесла, глядя Анке в глаза:

– Не нарывайся на неприятности. За себя я, может, постоять и не умею, а за деда – раз плюнуть. Его зовут Иван Петрович, договорились?

– Тю! – обиженно воскликнула Анка. – Шо вы ко мне прицепились?

– Договорились?

– Я ж не со зла его дедулей зову, я ж любя!

– Договорились, я спрашиваю?

– Та ладно вам, – занервничала Анка. – Шо я, возражаю? Иван Петрович так Иван Петрович. Мне ж без разницы.

– Тогда будем считать недоразумение улаженным, – царственно кивнула Даша, отпуская хохлушкино плечо. – Можете заниматься своими делами. Нам, пожалуйста, не мешайте.

* * *

Скрывшись за дверью гостиной, Даша перевела дух и приложила руку к груди, как бы удерживая не в меру расходившееся сердце. Она всегда тяжело переносила конфликты с людьми. Но гораздо трудней было поступаться принципами, идя на поводу у более сильных и наглых. Когда-то Даша пыталась. Теперь показывала характер даже там, где можно было бы сдержаться. Любви окружающих это Даше не принесло, зато ее стали уважать все, кого она знала. В том числе она сама.

Прислонившись к двери, Даша разглядывала гостиную, которая производила на нее впечатление музейной экспозиции. Посреди комнаты висела старомодная люстра с гроздьями хрустальных финтифлюшек, которые свое давным-давно отсверкали. Ее современник – угловатый телефонный аппарат – выглядел так, словно был изготовлен на том же заводе, где попутно штамповали костяшки домино. Настольная лампа тоже была сработана из тяжелого эбонита, только коричневого цвета. Такими лампами светили в глаза шпионов, и не находилось среди них смельчаков, способных с достоинством представиться: «Бонд. Джеймс Бонд». Если бы даже это произошло, то никто бы не стал млеть от восторга при виде английского секретного агента. Враги оставались врагами, герои были героями.

Приблизившись к книжному шкафу, занимавшему всю стену, Даша провела пальцами по переплетам. Внутри томились десятки, сотни тысяч страниц, исписанных зря. Честь, мужество, отвага, романтика… Пустые слова. У новой эры совсем другие химеры. Язык тоже другой, разговаривать на нем неловко, зато щебетать легко и приятно. Гламур, хай-фай, фифти-фифти, фигли-мигли… Тату… Сплин… Смысловые галлюцинации. Наверное, так и должно быть, но все-таки немного грустно. Вот бы хоть немного пожить в то время, когда ни один уважающий себя человек не стал бы позировать в обнимку с топ-шлюхой или поп-геем.

Медленно двигаясь вдоль шкафа, Даша рассматривала стоящие на полках фотографии в рамках, на которых писателя Королева окружали легендарные персонажи ушедшей эпохи. Ни одного банкира или хотя бы колбасного магната. Все больше космонавты, спортсмены, поэты, актеры. Достаточно внимательно присмотреться к ним, чтобы осознать, как много перемен произошло с тех пор. Космонавты, даже улыбаясь, сохраняли некую непостижимую таинственность. Футболисты выглядели простовато – эти наивные хлопцы играли за страну, а не за иностранные клубы. Поэты позировали со значительными лицами, полагая, что их слава будет бессмертной. Артисты откровенно радовались тому, что они всенародно любимы.

Такие забавные, такие странные, такие милые люди. Разглядывать их все равно что перебирать коллекции спичечных этикеток или открыток с видами Москвы шестидесятых. Улыбки искренние – никаких тебе «чи-из, пли-из». Лица открытые – с такими лицами давали в долг без всяких расписок. А глаза, какие глаза! И ведь явно сияют не от того, что бабло привалило. Тогда отчего? В чем секрет?

Говорят – все это было притворством. Мол, на самом деле народ изнывал под тяжестью тоталитарного гнета. Задыхался за железным занавесом. Мучился от отсутствия свободы слова, от бесправия сексуальных меньшинств, от невозможности оттянуться в приличном казино. В таком случае нынче все должны быть счастливы. Почему же радуются лишь немногие?

Даша вздохнула и отошла от шкафа. Последняя секция пустовала, а смотреть на голые пыльные полки было неприятно. Год назад тут хранились самые ценные фолианты, альбомы с марками, матерчатые полотнища, увешанные значками, несколько довольно старых икон. Все было продано – продано быстро, бестолково и совершенно напрасно. Даша, возомнившая себя спасительницей деда, просчиталась. Болезнь оказалась сильнее.

Это была не простуда, уложившая Королева в постель пару дней назад. Главный недуг, одолевший его, начался значительно раньше. Одно название чего стоило. Не болезнь, а каракатица, окутавшая старика черной завесой.

Катаракта, будь она неладна. Помутнение хрусталика.

Прежде Даша понятия не имела, что это такое. Беда научила. Оказалось, что хрусталик – это линза, разделяющая переднюю и заднюю камеры глаза. При катаракте хрусталик перестает пропускать лучи света. Зрение ухудшается, ухудшается, ухудшается… Все. Полный мрак. Слепота. Ты остаешься, но окружающий мир исчезает. Вместо собственных рук остается ощущение, что эти руки существуют. Вместо предметов – представление о них, полученное путем осязания. Рядом уже не люди, а их голоса. Частенько они звучат раздраженно, потому что невелика радость возиться с калекой, прикованным к постели. Пока ты зрячий, тебя можно обмануть улыбкой, сопровождающей слова. Но, когда ничего, кроме слов, не остается, ты волей-неволей прислушиваешься к тону, которым они произносятся.

Спи, зачем ты проснулся ни свет ни заря?.. Пора менять постель… Тебе не мешало бы поспать… Кушать подано… А теперь самое время вздремнуть…

Всем легче, когда ты спишь, – и тебе самому, и твоим близким. Так что закрывай глаза, живенько, живенько. И пусть тебе приснится мир, в котором нет катаракты. Спеши насладиться его красочными видениями, ведь впереди тебя ожидает совсем уж беспросветный мрак. Вечный.

Что? Хочешь что-то возразить? Не утруждай себя – уже поздно… слишком поздно… приятных снов, покойной ночи…

Покойной-препокойной.

Даша содрогнулась, представив себя на месте деда. Он ведь понимает, что лет (месяцев? недель?) осталось мало. Разве не ужасно, что они пройдут в полной темноте? Разве это справедливо?

* * *

Они никогда не обсуждали болезнь деда, он всячески увиливал от этой темы. И вообще они не слишком много разговаривали. Еще до полной и окончательной победы катаракты Иван Петрович, ссылаясь на слабое зрение, просил внучку читать вслух и книги выбирал почему-то всегда такие, где сами собой отыскивались подсказки и советы, в которых нуждалась Даша. В результате она изменилась настолько, что перестала себя узнавать.

Разве могла эта заново родившаяся Даша не попытаться отплатить добром за добро? Она попыталась. Руководством к действию стал оптимистический медицинский постулат, гласивший: «Для лечения катаракты выполняется хирургическая операция удаления хрусталика глаза, а вместо него устанавливается искусственная линза».

Просто и ясно. Достаточно было обзавестись «толстушкой» с объявлениями, чтобы выискать там путь к решению проблемы:

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

В нашей клинике используется несколько способов удаления катаракты:

Факоэмульсификация (мягкий хрусталик) – самый современный и малотравматичный метод удаления катаракты (удаление катаракты ультразвуком через малый разрез). Средняя стоимость такой операции от 12 тыс. рублей, включая госпитализацию и расходные материалы.

Экстракапсулярная экстракция катаракты с имплантацией интраокулярной линзы (жесткий хрусталик) – наиболее распространенный метод. Стоимость этой операции от 5 тыс. рублей.

МЫ ПОМОГЛИ МНОГИМ ЛЮДЯМ, ПОМОЖЕМ И ВАМ!

ДОВЕРЬТЕ СВОЕ ЗРЕНИЕ ПРОФЕССИОНАЛАМ!

Ниже размещались телефоны, и Даша немедленно позвонила добрым волшебникам-профессионалам. Они подтвердили: да, чудо возможно, приезжайте, чем скорей, тем лучше. Даша бросилась к родителям за деньгами, однако они, отводя глаза, пообещали собрать необходимую сумму позже: может быть, через месяц, может быть, через два. Даша ждать не захотела. Заручившись согласием деда, она вышла через подружек на посредника при купле-продаже всевозможных предметов старины. Помимо того, что этот тип всячески норовил затащить Дашу в постель или хотя бы в укромный уголок, он ее беспардонно обманул, «обул», выражаясь современным приблатненным языком. В первую очередь сделка получилась выгодной для него одного, но Даша особо не торговалась, стремясь поскорее осуществить свой план. Дедовы книги, значки и марки ушли за треть или даже за четверть цены, однако выручки вполне хватало на операцию.

Так казалось.

Первая тревожная заноза вонзилась в Дашино сердце у самых дверей клиники, когда она увидела растрепанную женщину, безутешно рыдающую на плече такого же растрепанного мужчины. Оба казались подавленными свалившимся на них горем. «Сволочи, – причитала женщина, – какие же они сволочи! Ладно, последнее отобрали, так ведь не помогли же!»

Уже не той летящей походкой, что минуту назад, Даша вошла в клинику и ощутила новый болезненный укол. Принявший ее врач больше смахивал на преуспевающего бизнесмена, а девушка, изображавшая медсестру, словно сошла со страницы глянцевого журнала для мужчин. Если под ее белым халатиком и было пододето какое-то белье, то, надо полагать, эротическое. Кажется, похожая особа фигурировала когда-то в клипах группы «Армия любви» или в «Масках-шоу» – где именно, Даша так и не вспомнила. Она ведь в больницу явилась, а не на эстрадное представление. И, волнуясь, спросила, в какую сумму выльется операция.

Смахивающий на коммерсанта врач взялся за калькулятор. Консультация началась.

Компьютерная диагностика, консультация у врача-офтальмолога и непосредственно у профессора клиники стоила всего 2000 рублей. Сущая ерунда. Но деду предстояло провести в клинике не менее десяти суток, а это означало еще около 12 000 рэ за палату и диспансерное наблюдение. За удаление катаракты запросили 23 890 рублей, правда, впоследствии требовалась вторичная имплантация, то есть еще такая же сумма. Сам искусственный хрусталик стоил недорого – что-то около двухсот долларов.

«Эти специалисты, – догадалась Даша, – не просто меня обувают, а вообще обдирают как липку». И все же, сложив названные суммы, она кивнула: годится.

Медсестра сладко заулыбалась: чай? кофе? Врач тоже улыбнулся и принял свободную позу. Вращая большими пальцами рук, сложенных на животе, он высказался в том смысле, что прейскурант рассчитан на один глаз. Полученную сумму нужно удвоить. Вместе со всякими загадочными лазероагуляциями, о которых прежде речь не шла, получилось что-то около четырех тысяч долларов, ровно в два раза больше, чем имелось в Дашином распоряжении.

Она покусала губы, прикинула, что недостающие деньги все же можно наскрести, если хорошенько постараться, и сказала:

– Ладно. Я согласна. Но вы можете дать гарантии?

– Гарантии? – удивился врач. – Даже господь бог не дает никаких гарантий. – Его пальцы завращались быстрее.

– Кофе, прошу вас, – вмешалась медсестра, с шуршанием увиваясь рядом.

Даша машинально прикоснулась к поставленной перед ней чашке, но тут же отдернула руку, хотя не обожглась.

– Какие бумаги, – спросила она, – нужны для оформления больного?

– Для начала нужно составить договорчик, – сказал врач. – Стандартный такой. Чистая формальность.

– Печенье? Сливки? – Медсестра едва не выпрыгивала из халатика, так ей хотелось угодить посетительнице.

Даша показала жестом: не надо. Пробежалась взглядом по строчкам протянутого ей документа. Один из пунктов гласил, что ответственность за результат операции полностью возлагается на больного либо на презентатирующих его лиц.

Дурацкое словечко «презентатирующих» царапнуло, как кошачья лапа с выпущенными когтями. Даше вспомнилась рыдающая женщина у входа. Она внимательно посмотрела на медсестру, которая тут же заулыбалась и часто захлопала ресницами. Попыталась заглянуть в глаза медику, который принялся деловито рыться в ящике стола.

«Да ведь это просто ряженые, – подумала она. – К настоящей медицине они имеют отношение не больше, чем персонажи телесериала «Ускоренная помощь». За этим отдаленным сходством ничего нет. Покрасуются перед зрителями, пока не надоест, а потом сбросят белые халаты и весело заржут в две глотки: «Сурпрайз, сурпра-а-айз!» Они будут радоваться успеху своего очередного спектакля, а мне останется только слезы лить, проклиная себя за доверчивость».

– Что за чушь? – воскликнула Даша, тыча в возмутивший ее пункт контракта. – С какой стати больной должен нести ответственность за то, что сотворят с ним в вашей клинике?

– Обычная международная практика, – поскучнел врач. – Так принято во всем цивилизованном мире.

– Вы, пожалуйста, ответьте мне прямо. Восстановится ли у моего деда зрение?

– Сложный вопрос. Специалисты, – врач подвигал плечами, поудобнее устраиваясь в тесноватом халате, – специалисты отвечают на этот вопрос так. Если катаракта длится достаточно долго – несколько месяцев или около года, – то вероятность восстановления нормального зрения небольшая.

– Что значит: «нормального»? – наседала Даша.

– Задача хирурга – сохранить хотя бы то, что осталось.

– Так ничего же не осталось!

Врач развел руками. Даша встала, с шумом отодвинув стул.

Покидая клинику, она дала себе зарок раздобыть денег на проведение операции где-нибудь за границей, например, в Германии. Пусть там с нее сдерут не меньше четырнадцати тысяч евро, но зато не облапошат, как в частной российской клинике. Даша должна добиться этого. Кто же еще поможет деду, если не она? Родители? Нет. Они смирились, вернее, всем своим отчужденным поведением предлагают смириться деду. И он уже почти потерял надежду, беспомощный, как ребенок. Нельзя бросать его одного в темноте. Он молчит, но разве не слышно, как он зовет на помощь?

– Дашутка? Ты уже здесь?

Она посмотрела на дверь, из-за которой донесся голос деда, и не удержалась от улыбки. Ей было приятно, что дед ощутил ее присутствие на расстоянии. А еще приятнее, что ее не спутали с Анкой.

Глава 16

Поиск решения вслепую

В спальне царил полумрак, поэтому, поздоровавшись с дедом, Даша первым делом раздвинула шторы.

– Укройся хорошенько, – потребовала она, взбираясь на подоконник. – Хочу проветрить комнату.

– Какая же ты сегодня красивая, – улыбнулся Иван Петрович, с наслаждением вдыхая свежий воздух, ворвавшийся в открытую форточку.

– С чего ты взял? – смутилась Даша.

– На улице холодно. Значит, пока шла ко мне, щечки разрумянились, глазки блестят. Разве не так?

– Так, так. Ты натяни одеяло повыше, пожалуйста. Только-только выздоравливать начал.

– Я себя превосходно чувствую.

У стоявшей на подоконнике Даши перехватило горло. Сверху дед выглядел очень маленьким и несчастным. Бледная кожа, заострившийся нос, слепой, неподвижный взгляд. Морщины, избороздившие лицо, казались сегодня особенно резкими и глубокими. А плечи деда были бессильно опущены. Совсем сдал. Сдался.

– Чаю хочешь? – спросила Даша, захлопывая форточку.

– У меня есть. Еще теплый.

Пошарив рукой справа от себя, Иван Петрович взял с тумбочки чашку с надписью «Happy birthday, see the sunshine». Дурацкий подарок родителей к дню рождения. Свою любимую чашку дед разбил, когда еще только привыкал к жизни на ощупь.

По-кошачьи спрыгнув на пол, Даша села на краешек кровати и деловито предложила:

– Давай я тебе супу принесу. Аня только что сварила. Отличный суп.

– Не хочу. – Голова Ивана Петровича отрицательно качнулась на подушке. Он был белым, как наволочка, а седая шевелюра – еще белее. Его года – его богатство. А сколько тех годов осталось?

Проглотив комок в горле, Даша спросила:

– Телик включить?

– Да ну его, – скривился дед. – По утрам одни сериалы крутят да ток-шоу эти дебильные.

– Давай тогда просто поболтаем.

– У меня другое предложение.

– Какое?

Левая рука Ивана Петровича отыскала стул и накрыла лежащую на нем папку:

– Пора заняться чем-нибудь полезным, Дашутка. Сколько можно лентяйничать? – Он виновато улыбнулся. – Вот, решил взяться за книгу, начатую еще лет пять назад.

– О чем она? – спросила Даша.

– Рабочее название: «Отец народов», – оживился Иван Петрович. – Я уверен, что нынешнему поколению будет небезынтересно узнать, как относились к Сталину его современники.

– Конечно, еще как, – кивнула Даша, убежденная, что нынешнему поколению плевать на все, что не сулит удовольствий или материальной выгоды. – Скажи, деда, а за книги сейчас много платят?

– Тысяч десять. Во всяком случае, так было три года назад, когда я сдал свою последнюю рукопись.

– Десять тысяч долларов?

– Твоими бы устами да мед пить. Рублей, Дашутка, конечно, рублей.

– Мало.

– А, ерунда! – махнул рукой Иван Петрович. – Не в деньгах счастье, правда?

– Правда, – рассеянно подтвердила Даша. – На литературной ниве не очень-то разбогатеешь.

– Да много ли мне, старику, надо? Тем более теперь, когда даже на газеты тратиться не надо. – Прикоснувшись к глазам, Иван Петрович жалко улыбнулся. – Ну что, попробуем? Для начала ты прочитаешь мне кое-какие материалы, дабы освежить мою стариковскую память. Потом время от времени я буду диктовать, а ты – записывать. Если, конечно, это тебе не в тягость.

– Да ты что! – возмутилась Даша.

– Ни славы, ни особых денег книга не принесет, но зато у меня появится повод ежедневно видеться с тобой. – На слове «видеться» Иван Петрович запнулся.

– Ты, что же, думаешь, мне непременно какой-то там повод нужен? – обиженно воскликнула Даша.

– Не обращай внимания. Так уж мы, старики, устроены: вечно брюзжим, капризничаем, всем недовольны.

– Ты не брюзжишь!

– Стараюсь. – Иван Петрович не удержался от польщенной улыбки.

– Ладно, давай сюда свою папку, – сказала Даша.

* * *

Через полтора часа, когда Даша совсем охрипла, зачитывая материалы из папки, Иван Петрович попросил:

– На сегодня хватит. Теперь можно с чистой совестью отдохнуть. Пообедаешь со мной, Дашутка?

Она кивнула, забыв о том, что дед не может видеть этого жеста, после чего, спохватившись, подтвердила вслух:

– Конечно. Но сначала я хотела бы задать тебе один вопрос. Даже два.

– С удовольствием отвечу, – улыбнулся Иван Петрович. – Если это, конечно, в моей компетенции.

– Один человек, – сказала она, – поведал мне, что существует секретное оружие, называемое психотропным… нет, психотронным. С его помощью якобы воздействуют на людей, подчиняя их своей воле. Это правда?

– Бесспорно, – подтвердил Иван Петрович. – Признаюсь, я увлекался этой проблемой. О психотронном оружии много писали в свое время. Истинное положение вещей, конечно, известно лишь специалистам.

– А поподробней можно?

– Ну, первыми подопытными кроликами стали американцы. Это произошло в начале шестидесятых годов, когда во время киносеанса всем зрителям вдруг смертельно захотелось утолить жажду кока-колой. Позже выяснилось, что на них воздействовали с помощью так называемого двадцать пятого кадра.

– Который не воспринимается сознанием, – произнесла Даша.

– Вот именно, – согласился Иван Петрович. – Потом аналогичные опыты стали производить с помощью специального музыкального сопровождения. Например, используя инфразвук для внушения необъяснимого страха во время показа фильмов ужасов.

– Я где-то читала об этом.

– Тогда тебе должен быть знаком термин «промывание мозгов». Кстати говоря, оно проводилось в основном не в странах с диктаторскими режимами, а в Америке, кичащейся своим мнимым демократизмом.

– Но у нас тоже что-то такое было, – припомнила Даша. – Что-то связанное с религиозной сектой.

– «Белое братство», – подсказал Иван Петрович. – В 1993 году члены секты предприняли попытку массового самоубийства, как это произошло ранее в США и Японии. К счастью, вмешался Комитет госбезопасности. Лидеров секты арестовали. При расследовании выяснилось, что один из основателей, некто Кривоногов, занимался профессиональными исследованиями в области психокодирования. – Иван Петрович потер лоб. – Потом из прессы исчезли всяческие упоминания об этой истории, а через год то же самое повторилось в Швейцарии. По неизвестным причинам покончили с собой десятки членов «Ордена Солнечной Башни». С тех пор по России и Европе прокатилась целая волна загадочных самоубийств преуспевающих финансистов и промышленников. Как правило, все они выпрыгивали из окон.

– После психотронной обработки?

– Несомненно, – кивнул Иван Петрович, слепо глядя в пространство перед собой. – Но самое страшное то, что сегодня пси-оружие попало в руки мерзавцев всех мастей. По сути, эти приборы или приспособления предельно просты. Нужно лишь знать, как правильно составить программу воздействия, и тогда любой сможет добиться желаемого результата. Когда пси-оружием пользовались исключительно сотрудники спецслужб, это было еще полбеды. – Поколебавшись, Иван Петрович счел необходимым уточнить: – Или вообще никакой беды не было. Эксперименты не выходили из-под контроля. Но в начале девяностых под давлением так называемой общественности в КГБ пришлось упразднить множество секретных исследовательских лабораторий.

– А специалисты разбежались кто куда.

– Разбежались, разъехались, разбрелись по всему миру. Остается лишь гадать, какие тайны попали в руки криминалитета. Помнишь случай с убийством генерала Рохлина? Его супруга утверждала, что за несколько месяцев до этого ее похищали незнакомые люди и возили целый день на иномарке по окрестностям Москвы, заставляя пить какие-то таблетки. А накануне самого убийства вокруг дома вертелись странные личности, наводя на окна непонятную аппаратуру.

– А ведь действительно, – пробормотала Даша. – Эта женщина выглядела как ненормальная. И показания давала путаные.

– Отходила после зомбирования. Ее запрограммировали на убийство, а воспоминания стерли. Поговаривали, что она застрелила мужа по указке спецслужб, но это полная ерунда. – Старик пренебрежительно махнул рукой. – Рохлин собирал материалы по приватизации некоторых объектов оборонки, обещал вывести на чистую воду тех, кто наживался на этом, вот и пострадал.

– Как это ужасно! Жена берет в руки пистолет и запросто убивает собственного мужа… Студентка надевает пояс, начиненный взрывчаткой, и взлетает на воздух с толпой ни в чем не повинных ровесников… А настоящие преступники отсиживаются в стороне, и нет против них никаких улик. – Переплетя пальцы, Даша убежденно закончила: – Правильно сказал капитан, отлавливать их надо и давить, как ядовитых пауков. Иначе мы тут все скоро в зомби превратимся. Нажми на кнопочку, получишь результат? – Дашины волосы мотнулись из стороны в сторону. – Нет, я так не согласна. Каждый должен совершать поступки обдуманно. И каждый должен отвечать за свои поступки.

По лицу Ивана Петровича скользнула тревожная тень.

– Погоди-погоди, – воскликнул он, вытянув шею на голос внучки. – Что за капитана ты упомянула? Кого это вы собираетесь давить?

– Успокойся, деда, – расхохоталась Даша. – Лично у меня совсем другие планы.

– Какие?

– Обыкновенные. Выучиться, устроиться на хорошую работу, выйти замуж, нарожать тебе правнуков.

– А капитан? – недоверчиво спросил Иван Петрович.

Потупившись, словно он мог видеть выражение ее глаз, Даша равнодушно сказала:

– Так, выступал один по телевидению. Призывал граждан сознательность проявлять. Фээсбэшник, кажется. Им ведь нельзя доверять, правда?

– Почему ты так считаешь?

– Потому что все так считают. Репрессии, слежки, доносы… – Даша снова тряхнула волосами. – Фу, гадость какая!

– Я в твои годы старался иметь собственное мнение, – тихо произнес Иван Петрович. – По любому поводу.

– Но если большинство нормальных людей ненавидят работников ФСБ, то ведь это чем-то вызвано. Взять хотя бы ГУЛАГ. Разве он не на совести чекистов?

– А ты знаешь, что даже в тридцать седьмом году в лагерях находилось около восьмисот тысяч заключенных?

– По-твоему, это мало?

– Население тогдашнего СССР, – сказал Иван Петрович, – равнялось населению нынешней России.

– Ну и что?

– А сейчас заключенных более двух миллионов. И их количество начало стремительно увеличиваться именно в годы расцвета демократии. Оголтелого расцвета, – уточнил Иван Петрович. – Махрового.

– Я помню, как ты радовался, когда свалили памятник Железному Феликсу, – упрямо сказала Даша. – В ладоши хлопал.

– Опьянел от воздуха свободы, дуралей старый, – покаялся Иван Петрович. – Но потом протрезвел. Дзержинский, которого принято называть кровавым палачом, за полгода ликвидировал беспризорность, и это в годы послевоенной разрухи! А сейчас четыре миллиона бездомных детишек по стране кочует – в мирное-то время. Кто из них вырастет? Ученые? Рабочие? Врачи? Даже не надейся! Воровать будут, грабить, насиловать, подличать. Вот тут борцы за права человека безмолвствуют. Им подобные факты оглашать не с руки, сразу станет ясно, в какой тупик нас завел путь реформ. – Откинувшись на подушку, Иван Петрович слабо махнул рукой. – А, шут с ними, с младореформаторами. Теперь жизнь, кажется, помаленьку налаживается. И ненавидимая всеми ФСБ играет в этом процессе не последнюю роль.

– Ага, силком загоняют несознательных граждан в рай, – язвительно откликнулась Даша. – Строем. Под барабаны с литаврами. Такое уже бывало. Хорошо начиналось, да плохо заканчивалось.

– Опять расхожее мнение толпы повторяешь.

– Народ не может ошибаться!

Иван Петрович невесело усмехнулся:

– Еще как может. Представь себе стадо коров, Дашутка… Нет, лучше овечью отару, так будет наглядней.

– Представила.

– Овечки пасутся на лугу, – продолжал Иван Петрович, – блеют о чем-то своем, любуются природой. Хотя природа им, пожалуй, до лампочки.

– Не отвлекайся, – строго сказала Даша.

– Так вот, пока эти милые, но довольно бестолковые и совершенно беззащитные создания кушают травку, к ним подбираются волки.

– Тогда должен вмешаться пастух. С ружьем.

– Пусть будет пастух, – согласился Иван Петрович. – Пусть даже не только с ружьем, но и с президентскими полномочиями. Много он навоюет против волчьей стаи?

– У него собаки есть, – обронила Даша.

– Правильно, собаки. Овчарки. Волкодавы. Специально натасканные на серых хищников.

– Ты про спецслужбы?

– Про собак, – усмехнулся Иван Петрович. – Про тех самых, которые защищают стадо. Думаешь, овечки их шибко любят? Ошибаешься. Боятся и ненавидят.

– Почему?

– Овчарки их заставляют двигаться в нужном направлении. За задницы покусывают, за морды, за бока. Овечкам хочется, к примеру, в низину, а их на холм гонят. Они набили брюхо и поспать мечтают, а на них рычат, в загон заставляют возвращаться. Никакой свободы волеизъявления, блеют наиболее строптивые бараны. Зато овечки целы-невредимы.

– Но бараны все-таки блеют! – воскликнула Даша.

– Любят они это дело, – сказал Иван Петрович. – Когда овец на бойню гонят, впереди обязательно голосистых баранов запускают. «Бе-е, все за нами, мы укажем вам правильный путь!» Они своим блеянием остальных заманивают, а им за такое усердие жизнь сохраняют. Не стоит доверять крикунам.

– Хм, интересная точка зрения. Выходит, сотрудничать с комитетчиками не зазорно? Что ж, учтем.

– Если ты, Дашутка, задумала какую-то авантюру, – предупредил насторожившийся Иван Петрович, – то лучше остановись, пока не поздно. Держись от греха подальше.

– Разве я похожа на авантюристку? – весело воскликнула Даша.

Плотно сжатые губы, резко очерченный подбородок, сузившиеся глаза – все это свидетельствовало о том, что Даша приняла какое-то очень важное для себя решение.

Глава 17

Подготовка к Международному женскому дню

Ни одна актриса не придет в восторг, если ее назовут шлюхой, зато любая шлюха порадуется возможности называть себя актрисой.

Две элитные девки, поставленные Кочеру фирмой по организации досуга состоятельных господ, выглядели как тысячедолларовые проститутки и являлись тысячедолларовыми проститутками, но при этом корчили из себя звезд мирового масштаба. Светленькая, если верить ей, недавно закончила сниматься в телесериале о мире высокой моды, темненькая якобы пробовалась на роль ведущей нового ток-шоу. У них были тщательно отбеленные зубы, большие каучуковые сиськи и, как подозревал Кочер, проколотые серьгами пупки, клиторы либо половые губы. Обе представились ему при знакомстве, но он пропустил их кошачьи имена мимо ушей. Шлюхи есть шлюхи. Даже мнящие себя великими актрисами. Даже воображающие, что их на светский прием пригласили, а не на сеанс одновременной гребли.

Не дослушав детский лепет темненькой о романе с известным кинорежиссером, Кочер спросил напрямик:

– Он один дерет тебя или с ассистентами?

– Что значит «дерет»? – надулась темненькая.

– Порет, – пояснил Кочер, вольготно развалившийся в кожаном кресле. – Долбит. Сношает. Я доходчиво выражаюсь, мадам?

Он умышленно разговаривал с гостьями грубо, потому что ничто не возбуждало его так сильно, как унижения, которым он подвергал окружающих. Не случайно же Кочер расположился со всеми удобствами, а девок усадил на стулья у стенки. Одарил их бокалами мартини, хотя ни пепельниц, ни угощений выставить не потрудился. И внимать их байкам про режиссеров он не собирался.

– Фи, как вульгарно, – наморщила нос темненькая. – Между прочим, в Древней Греции девушек нашей профессии относили к высшему обществу.

– Блядей? – усомнился Кочер. – К высшему обществу?

– Гетер, – внесла поправку светленькая.

– Это были очень образованные незамужние женщины, ведущие независимый образ жизни, – продолжала темненькая. – Такие, как мы. – В своем полосатом платье она определенно смахивала на гигантскую осу, а не на древнегреческую гетеру.

Кочеру, периодически смачивающему язык коньяком, это показалось забавным. Оса, пытающаяся блеснуть эрудицией, – такой же нонсенс, как шлюха, претендующая на независимый образ жизни. Развеселившийся Кочер предположил:

– Вы тоже относите себя к высшему обществу?

– Почему бы и нет? Мы там постоянно вращаемся.

– На крюку вы вращаетесь.

– Не надо пошлить, – насупилась светленькая. – Мы не привыкли к такому обращению.

– В приличных домах, где мы бываем, дамам предлагают хотя бы пепельницу, – съязвила темненькая, нервно крутя в пальцах сигарету.

– Отвечаю в порядке поступления реплик, – сказал Кочер. – Сначала насчет обращения, к которому вы не привыкли. Ваше дело помалкивать в тряпочку и отрабатывать полученные деньги, покуда пузыри из носа не пойдут. Теперь насчет пепельницы. Курить у меня в доме вы не будете. Если вас что-то не устраивает, говорите сразу. Тогда я свяжусь с вашим шефом и попрошу прислать замену. – Кочер с удовольствием пригубил коньяк. – Скажу ему, что те две цацы, которых я купил, чересчур много ломаются. Потребую возмещения морального ущерба. Продолжать надо?

– Не надо, – процедила светленькая сквозь неправдоподобно белоснежные зубы.

– Тогда поднимайте свои тощие задницы и действуйте.

– Вы как предпочитаете? – угрюмо спросила темненькая.

– Для начала я предпочитаю, чтобы вы не кривили морды, – ответил Кочер. – Где ваши улыбки?

– Как вы предпочитаете? – Заказанные улыбки пусть через силу, но появились.

– Для начала небольшой сеанс стриптиза.

Кочер щелкнул пальцами. Девки переглянулись и одновременно встали.

– А музыка? – спросили они.

Повинуясь пульту, включился и выжидательно зашипел колонками музыкальный центр.

– Что-нибудь ритмичное, – попросила светленькая.

– Но не очень быстрое, – добавила темненькая.

– Как скажете, – согласился Кочер и запустил на полную громкость государственный гимн России.

Он часто так поступал, развлекаясь с продажными женщинами. Ему мерещилась в этом некая символичность. Он чувствовал себя одним из завоевателей великой некогда державы. Не без его, Кочера, усилий она превратилась в сплошной бардак.

– Подпевайте! – прокричал он растерявшимся девкам. – Россия, священная ва-аша держа-ава…

– Мы не знаем слов, – пожаловались они.

– Учите. Пригодится. – Кочер захохотал, дирижируя пустым бокалом. Он представил себе, как состарившиеся шлюхи поют гимн своим ублюдочным дочкам, рожденным лишь для того, чтобы продолжить семейную традицию. На панели, естественно. – Могу-учая воля, ха-ха, – резвился Кочер, – вели-икая слава, ха-ха… Ну! Смелей!

– Сла-а-авься, А-атечество…

Девки задвигали бедрами синхронно, а запели вразнобой. Светленькая принялась стягивать юбку, темненькая потащила через голову платье.

– Предками данная му-удрость наро-одная…

Плеснув в бокал коньяку, Кочер провел рукой ниже живота, проверяя степень своей боевой готовности. Она была нулевая. Под тканью японского халата не ощущалось ни намека на что-либо этакое.

– С огоньком! – потребовал он. – Что вы прямо как вареные? Плачу вдвойне, только шевелитесь, шевелитесь!

– Раски-инулись наши леса и поля-а…

Поочередно взмахнув ногами, светленькая лихо избавилась от туфель. Темненькая возилась с тесными колготками. Когда они наконец были сняты, на ее коже остался розовый отпечаток, опоясывающий осиную талию.

«Как рубец, – раздраженно подумал Кочер. – Н-да, вот что значит стрессовая ситуация. Невозможно постоянно ходить по краю пропасти и быть свежим как огурчик. Дамоклов меч, висящий над головой, не способствует повышению жизненного тонуса».

– Нам силу дает наша верность Отчизне, – верещали приободрившиеся девки, – так было, так есть и так будет всегда-а…

«Ничего, скоро все кончится», – успокаивал себя Кочер. Осталось потерпеть немного. Уже вечером восьмого марта он сядет в самолет, пересечет Атлантику и приземлится в аэропорту Кеннеди. Все пройдет гладко, потому что Кочер всегда с честью выходил из самых затруднительных ситуаций. Так было, так есть и так будет всегда.

Забыв о гремящей в комнате музыке и почти не замечая вихляющихся девок, Кочер погрузился в воспоминания о вчерашнем телерепортаже о визите главы государства во Владимир. Судя по тому, как протекали хождения президента в народ, операция должна была завершиться успешно.

Президентский самолет коснулся Владимирской земли около полудня, после чего состоялось возложение венков к мемориалу погибших в Великой Отечественной войне. Затем высокого гостя ожидала традиционная экскурсия по городу. Возле главной владимирской достопримечательности – Золотых ворот – собралось несколько тысяч горожан, жаждущих общения с президентом. Несмотря на то, что охрана пыталась сохранить дистанцию между ним и толпой, некоторым все же удалось обменяться рукопожатиями с первым лицом страны. И так происходит повсюду, где бывает президент.

До поры до времени.

– Сла-авься, А-атечество, – загорланил Кочер, стараясь перекричать собственный страх, копошащийся внутри. – Ва-аше сва-абодное…

Он уже точно знал, что с девками у него ничего не получится. Напрасно они затеяли возбуждающую возню, сплетясь на ковре в клубок подрагивающей плоти. Кочер закрыл глаза и стиснул зубы. Если бы только русские знали, как он им завидовал! Молодым и старым, богатым и нищим, мужчинам и женщинам, продажным и неподкупным, трезвым как стеклышко и в дымину пьяным.

Имелось в них что-то такое, чего не было и не могло быть у Роберта Оттовича Кочера, такого прозорливого, такого расчетливого, такого удачливого. Что? Названия у этого загадочного свойства натуры не существовало, как не существовало его отпускной или закупочной стоимости. Вот что добивало Кочера сильнее всего. Он не мог стать русским ни за какие деньги. У него не получалось быть даже просто мужчиной. И, страдая от собственного бессилия, он завопил, топая ногами и брызгая слюной:

– Вон отсюда! Убирайтесь! Ненавижу вас! Всех вас не-на-ви-жу-у!!!

* * *

– Как повеселились? – поинтересовался Ханчев, лоснясь тщательно прилизанной головой.

– На славу, – ответил Кочер, придав голосу оттенок расслабленности.

– Светленькая – просто конфетка. Так бы и съел.

– Костистая слишком.

– А темперамент? – спросил Ханчев.

– На высшем уровне, – сказал Кочер. – Профессионально обслуживают, этого у них не отнять.

– Отнять у быдла можно все. Было бы желание.

– Желание есть. Отнимать уже почти нечего.

Кочер засмеялся. Ханчев присоединился к нему.

Они блаженствовали возле полыхающего камина. В зале было темно, лишь блики пламени отражались на лицах мужчин. Из-за беспрестанной игры теней оба казались не слишком похожими на себя. Покосившись на хозяина, Ханчев позволил себе дружеское замечание:

– Вы выглядите усталым. Не пора ли отдохнуть?

– Вот отпразднуем Международный женский день, – сказал Кочер, – тогда и отдохнем. Полетим вместе в Штаты, оттуда – на Ямайку или на Барбадос…

«Где тебя закопают, – добавил Кочер мысленно. – В белый прибрежный песочек».

– Звучит заманчиво, – протянул Ханчев, трогая то усики, то бакенбарды. – Океан, пальмы, сговорчивые девочки в бикини…

«И мальчики, – подумал он мечтательно. – Загорелые, с упругими ягодицами, наивные. Дети природы».

– Но сначала мы должны покончить с делами здесь, – строго произнес Кочер. Из-под кочерги, которую он сунул в пламя, вырвался сноп искр. Пошуровав в камине, Кочер добился лишь того, что несколько головешек вывалились на мраморные плиты, обсыпав их золой и пеплом.

Проследив за действиями шефа, Ханчев подбросил в начавший угасать огонь пару поленьев. В этом доме использовали дрова из вишни. Они давали особый, ни с чем не сравнимый запах.

– Что ты знаешь про город Иваново? – спросил Кочер, роняя раскалившуюся кочергу. Пламя в очаге моментально просветлело и заплясало веселее.

– Иваново, Иваново, – сосредоточенно забубнил Ханчев, словно в его маленькой аккуратной голове действительно помещались какие-то энциклопедические познания.

– Это город невест. Вернее, город безработных невест.

– Ого! Целый город невест? Хотел бы я там побывать! – Ханчев откинулся на спинку кресла и посмотрел на потолок. – Как говорил мой дед, каждый хорек мечтает о собственном курятнике.

– Считай, ты свой курятник нашел, – сказал Кочер. Слово «хорек» им произнесено не было, но подразумевалось.

В угольных глазах Ханчева вспыхнули и погасли красные искры.

– Отлично, – откликнулся он.

– Сам туда пока не суйся, отправь пару толковых парней. Пусть определятся на местности.

– Что именно нас там интересует?

– Да уж не сатин, не маркизет, – хохотнул Кочер. – Подозреваю, что все ивановские невесты носят сатиновые трусы, но под юбки им заглядывать не обязательно.

– Можно поконкретней, Роберт Оттович? – спросил Ханчев, не удержавшийся от быстрой брезгливой гримасы.

– Запоминай. Необходимо обследовать следующие объекты. – Включив мобильный телефон, Кочер сверился с текстом полученной инструкции. – Прядильная фабрика имени Восьмого марта, раз. Фабрика «Красная Талка», два. Большая Дмитровская мануфактура, три. Текстильная академия, четыре. Повтори.

Ханчев перечислил объекты без запинки. Сунул в камин несколько поленьев. Повернулся к хозяину:

– Против кого будет направлена акция?

– Слыхал про вертикаль власти, которую постоянно укрепляют? – спросил Кочер, понизив голос. – Мы превратим ее в горизонталь.

– Вы говорите загадками.

– Горизонталь, понимаешь? – Поднятая рука Кочера стремительно упала. – Такая, которая запросто поместится в могилу.

– Ого! – Издав это восклицание, Ханчев еще долго не мог найти позу, в которой ему было бы удобно. Ощущение уюта и комфорта как ветром сдуло. Ханчев почувствовал себя так, как если бы очутился на краю могилы, упомянутой хозяином. По его спине поползли мурашки. – Ого! – повторил он с новым выражением. – Не слишком ли круто?

Кочер многозначительно улыбнулся:

– Круто, это когда на твоем банковском счету появляется полтора миллиона долларов, которых там прежде не было.

– Мне больше нравятся круглые числа.

– Два миллиона, – сказал Кочер, не задумываясь.

– Роберт Оттович, – заговорил Ханчев, тщательно подбирая слова. – Мне хорошо известны расценки подобных мероприятий. Я знаю, сколько платят за рядового депутата, сколько – за председателя фракции, а сколько – за губернатора края. Но завалить вертикаль – это не шуточки.

– Теперь послушай меня, – приглушенно произнес Кочер. – Лично тебе не придется никого, э-э… В общем, твое дело – техническое обеспечение. Я уже приказал Эдуарду Львовичу подыскать исполнительницу… э-э, главной роли. Такую, чтобы затерялась среди ткачих и прядильщиц.

– Разумно, – осторожно кивнул Ханчев. – Но потом нужно будет ликвидировать весь обслуживающий персонал, а это хлопотно и накладно. Накиньте «лимон», это будет справедливо.

Кочер подумал, что чеченский наемник, рассуждающий о справедливости, – это нонсенс, но придержал свою мысль при себе. Зачем настраивать против себя человека, от которого во многом зависит успех операции? Все равно Ханчев получит лишь небольшой задаток да пулю в затылок. Пусть потешится приятными иллюзиями.

– Договорились, – вздохнул Кочер. – Десять процентов от общей суммы поступит на твой счет в течение недели.

– Триста тысяч? – пожелал уточнить Ханчев.

– Триста тысяч.

– А остальное?

– Как обычно. По завершении работы.

– О'кей, – расплылся в улыбке Ханчев. – Приятно быть богатым человеком. Почти таким же как вы, Роберт Оттович, да?

Кочер, намеревавшийся встретить это заявление издевательским смехом, закашлялся. Ни к чему задевать болезненное самолюбие чеченца. Пусть считает себя богатым, пусть ставит себя на одну доску с хозяином – плевать. Главное, что он согласился. Оставалось лишь проработать некоторые детали.

* * *

Уединившись в своей комнате, Ханчев развалился на кровати и, заложив руки за голову, уставился в потолок. Ни трещинки, ни пятнышка, глазу не за что зацепиться. Скукотища.

Ханчев протяжно зевнул. Хотелось курить, но вставать было лень. Раздеваться – тем более. Дай Ханчеву волю, он спал бы одетым, как во время партизанских рейдов. Но шеф строго-настрого запретил появляться на людях в мятых брюках. Кроме того, он настаивал, чтобы Ханчев время от времени ополаскивался под душем. Приходилось подчиняться. Таких денег, какие платил Кочер, Ханчев прежде ни от кого не получал.

Теперь вот ему светила почти астрономическая сумма, состоящая из тройки с шестью нулями.

Велика ли вероятность того, что акция по каким-либо причинам сорвется и обещанные три миллиона так и останутся пустым звуком?

Как специалист по диверсионной деятельности, Ханчев понимал, что обнаружить взрывчатку значительно сложнее, чем принято считать. Когда в средствах массовой информации трубят про успешные оперативно-разыскные мероприятия, Ханчев лишь посмеивался в усишки. Он-то знал, что заложенные бомбы и тайники с тротилом обычно находят по наводке стукачей или предателей. Что касается специального современного оборудования, то в России его раз-два и обчелся.

Взять, например, уникальный прибор для обнаружения взрывчатки, недавно созданный в Санкт-Петербурге. Опытный образец, названный «CDS-1» (Combined Detection System), был собран в питерском институте имени Крылова. Особенность его заключалась в способности мгновенно опознать бомбу, даже закрытую в герметичном контейнере, – все остальные средства обнаружения в таких случаях пасовали.

Пять кэгэ тротила прибор обнаруживал за секунду. Чтобы найти стограммовый заряд, требовалось чуть больше полминуты. Принцип действия основывался на нейтронном анализе, позволяющем определить, из каких химических элементов состоит исследуемое вещество. Например, во взрывчатке очень высоко содержание азота, так что установка выдавала сигнал тревоги именно при улавливании повышенного содержания азота. Если бы ее настроили на поиск дерьма, то она так же исправно вычисляла тех, кто плохо подтер задницы.

Ханчев улыбнулся своему остроумию. Но несколько месяцев назад, когда он прочел копию инструкции по применению «CDS-1», ему было не до смеха. Чертово изобретение грозило лишить Ханчева привычного заработка.

Прибор весом в две тонны приспособили для установки в аэропортах, на вокзалах, при входе в кинотеатры, в офисах или правительственных учреждениях, его можно было легко перевозить в микроавтобусе и проверять публику где угодно – хоть при входе на стадион, хоть при посадке в поезда метрополитена. Одна такая штуковина была смонтирована в «Пулково» накануне празднования 300-летия Петербурга и успешно прошла испытания. Ученые рапортовали, что готовы приступить к серийному выпуску «CDS-1», а также к производству усовершенствованных модификаций, способных распознавать «пояса шахидов».

Хвастливые заявления оказались преждевременными, страхи – преувеличенными, волнения Ханчева – напрасными. Специалисты ФСБ и МВД России дружно дали положительные заключения по поводу «антитеррористической новинки», но этим дело и ограничилось. Питерские старперы утверждали, что стоимость каждой установки составит почти двести тысяч долларов, на что представители спецслужб лишь разводили руками. Таких денег у них не было. Зато богатенькие американцы подсуетились, скупили на корню результаты исследований, заполучили опытный образец вместе с создателями и были таковы. Небось теперь «сидээсник» вовсю работает на Управление безопасности перевозок Соединенных Штатов. Или на их Федеральное бюро расследований.

Глава 18

На темной стороне земли

Стены подъезда сверкали свежей краской, на которой особенно четко выделялись не менее свежие надписи и рисунки. Судя по тому, как местная молодежь насобачилась малевать иностранные слова, она, эта молодежь, здорово поднаторела в изучении английского языка. Тут тебе и «fuck», и «asshole», и даже «lick my prick». Хоть прямо сейчас отправляй художников в Гарлем, обогащать лексикон и совершенствовать технику граффити. Там бы они воочию повидали то, о чем пишут в подъездах. От негритянской «эссхоул» до латиноамериканского «прика».

Поднимающийся по лестнице Бондарь опустил глаза, предпочитая видеть перед собой ступени, а не изгаженные стены. Лифтом он, как обычно, не воспользовался, отлично зная, что тесная кабина в любой момент может превратиться в ловушку. И даже когда он был уверен, что на лестничной площадке его не поджидает компания якобы подвыпивших парней, он предпочитал держаться начеку. Береженого бог бережет, если, конечно, всевышнему не осточертели человеческие проблемы.

Бесшумно преодолевая марш за маршем, Бондарь добрался до своей лестничной площадки, постоял, прислушиваясь, не спеша вставил ключ в замочную скважину.

Служебная квартира встретила его тишиной, темнотой и прохладой, сочащейся во все открытые форточки. Бондарь много курил, но терпеть не мог задымленных помещений. Погруженных во мрак помещений – тоже.

Оставив дверь нараспашку, он нащупал выключатель, щелкнул клавишей и застыл на пороге ярко освещенной прихожей, обклеенной облезшими обоями «под кирпич». На трюмо лежала забытая кем-то расческа, в зубьях которой топорщились седые космы. Следовало давно убрать ее с глаз долой, но Бондарь не мог заставить себя прикоснуться к расческе. Кроме того, уюта от этого все равно не прибавилось бы. Откуда взяться уюту в служебной квартире?

Запершись на оба замка, Бондарь избавился от куртки и прошел в первую из двух находящихся в его распоряжении жилых комнат. Здесь он первым делом включил старомодный торшер и швырнул на диван вытащенный из куртки пистолет. Потом наклонился к секретеру, проверяя, не исчез ли оставленный на выдвижном ящике волосок.

Волосок был на месте. Оказался нетронутым и слой пыли на поверхности мебели. После беглого осмотра гостиной Бондарь перешел в туалет, снял крышку сливного бачка и проверил уровень воды по своей отметке на ржавом поплавке.

– Любимый город может спать спокойно, – пропел он по пути в спальню.

Проводя тщательную проверку отработанной годами системы оповещения о визитах непрошеных гостей, он чувствовал себя глуповато, поэтому старался прибегать к самоиронии. Вот и сейчас, раздеваясь возле педантично застеленной кровати, Бондарь продекламировал:

– Он являлся секретным агентом, и если до сих пор ходил по земле, то исключительно благодаря тому предельному вниманию, с каким относился к мелочам своей профессии. Подобные элементарные меры предосторожности для него выглядели не более бессмысленными, чем те, которые соблюдают аквалангисты, испытатели самолетов и все остальные, кто зарабатывает на жизнь постоянным риском… Смешно?

«Было бы смешно, если бы не было так грустно», – ответил себе Бондарь, прежде чем заняться водными процедурами.

Приняв чуть тепловатый душ, он задумчиво прошелся по квартире и остановился перед кухонным окном. За ним раскинулся пустынный грязный двор. Поднявшийся с сырого снега туман поглотил соседние дома, оставив на виду лишь мутные прямоугольники желтых окон, огрызки черных деревьев да расплывшиеся контуры мусорных баков. Тлеющие в темноте фонари почти не давали света. Бондарь почувствовал, что ему зябко, передернул плечами и потрогал батарею. Та оказалась раскаленной до адской температуры.

Тогда он закурил семнадцатую за сегодня сигарету и, включив компьютер, подсоединился сначала к Интернету, а потом вошел в базу данных ФСБ. Никакой информации насчет психотронного оружия тут не было, в чем Бондарь успел убедиться за предыдущие дни. Оставалось довольствоваться результатами расследования последнего теракта в Москве. Причастность к нему Каменира абсолютно не прослеживалась.

Получалось, что Бондарь действительно разрабатывает эту версию в одиночку, как и предупреждал начальник отдела. Почему же тогда Роднин не требует от него ежедневных отчетов о проделанной работе? Почему не теребит, не торопит, не снабжает свежей оперативной информацией?

Сомнений становилось все больше, уверенности в правильности своих действий – все меньше. Если бы не исчезновение Галины Андрусюк, вписывающееся в версию, принятую на вооружение Бондарем, он бы, пожалуй, заподозрил, что его направили по ложному следу. Но студентка пропала без вести, причем после контакта с Камениром. Не значит ли это, что ей суждено повторить путь, пройденный Елисеевой?

Явившаяся в ночной клуб Елисеева вела себя как сомнамбула, явно не сознавая, что делает. Под ее свободной одеждой находилась профессионально изготовленная бомба. Чеченцы, как правило, мастерят свои бомбы из обрезков водопроводных труб, наполненных взрывчаткой и осколками. Они соединены проводами с переключателем, так называемой «красной кнопкой», которая обычно находится в кармане смертника или за пазухой. Цилиндры подвешивают к поясу или зашивают во внутреннюю подкладку жилета, надетого под одеждой. Конструкция очень простая, даже примитивная, но достаточно эффективная.

Отыскав нужный файл, Бондарь поинтересовался снаряжением Елисеевой. Ее снабдили усовершенствованной модификацией бомбы. Плитки пластифицированной взрывчатки были вшиты в подкладку платья, повторяя очертания груди и накладного живота. В плитки впрессовали поражающие элементы – шурупы, гвозди и куски проволоки.

Как известно любому специалисту, главной убойной силой снаряда является не сам взрыв, а осколки, разлетающиеся с огромной скоростью во всех направлениях. Более девяноста процентов жертв поражаются именно осколками. При взрыве металлические предметы разлетаются с такой скоростью, что почти не отличаются от пуль. Таким образом, Елисеева как бы выстрелила во все стороны десятками очередей одновременно, поразив в первую очередь себя.

Бондарь ни на секунду не сомневался в том, что пойти на такой шаг ее не могли заставить никакие угрозы, никакие посулы. Девушка не была фанатичной исламисткой. Ее попросту запугали? Но что может быть страшнее собственной смерти? Нет, на нее воздействовали другими методами, куда более коварными. Получить подтверждение своим догадкам Бондарь намеревался с помощью новой знакомой.

Но позвонит ли Даша Королева? И если да, то каков будет ее ответ? Бондарь вкратце познакомил ее со своими соображениями и предложил Даше сыграть роль подсадной утки, на что она, кстати, обиделась.

«Что значит утка? Почему вы приравниваете меня к безмозглой птице? Если я соглашусь вам помочь, то это будет обдуманный шаг».

«Еще совсем ребенок», – подумал Бондарь. Непроизвольная улыбка, тронувшая его губы, тут же погасла, сменившись озабоченным выражением лица. Он хотел, чтобы Даша сама пошла на сближение с Камениром, спровоцировав того на определенные действия. Какими они будут? Либо Каменир ограничится банальными приставаниями, и тогда имеющаяся версия развалится. Либо он подвергнет Дашу обработке с целью превратить ее в покорную рабыню, готовую выполнить любой приказ.

Бондарю было хорошо известно, что террористы никогда не отказываются добровольно от опробованных средств и методов. Один взрыв обязательно повлечет за собой серию последующих, причем они будут спланированы и организованы по прежней схеме. Раз у террористов имеется психотронное оружие, они используют его снова. Раз прошел номер с зомбированием студентки, на ее месте рискуют оказаться все новые и новые.

Но чего добиваются те, кто провел теракт в молодежном клубе? Они не взяли на себя ответственность за содеянное, не выдвинули никаких требований. В чем же тогда дело? Это была генеральная репетиция перед главным терактом? Против кого он будет направлен? Судя по профессиональному уровню преступников, они намереваются действовать с размахом.

Не случайно их первая бомба была начинена не самодельной взрывчаткой, а коварным пластитом «С-4». Напоминающий с виду безобидную замазку, он обладает громадной разрушающей силой. Именно взрывчатка «C-4» была использована во время подрыва американского корабля в октябре 2000 года на рейде в Йемене. Кроме того, пластит невозможно обнаружить во время контроля в аэропорту с применением сканеров или просвечивающего оборудования. Найти такую взрывчатку под силу лишь специально обученным собакам, да и то не всегда. Они вряд ли почуят затесавшегося в толпу смертника…

«Смертницу», – поправил себя Бондарь.

Он уже известил начальство о своих подозрениях, но реакция полковника была сдержанной, если не сказать, индифферентной. Роднин пообещал объявить Андрусюк в общегосударственный розыск, однако выделить в помощь Бондарю хотя бы одного помощника наотрез отказался. Так что одиночное плавание продолжалось. Без всякой уверенности в том, что курс взят верный.

* * *

Время шло. Телефон молчал. Бондарь бродил по квартире, не зная, чем занять себя в ожидании Дашиного звонка.

Даша, Дарья Королева. Изящная, стройная и опрятная, как сиамская кошечка. Интересно, как ей удается содержать в идеальном порядке свои длинные русые волосы, рассыпанные по плечам? Каким чудом ей посчастливилось сохранить столь наивный и безмятежный взгляд, словно она жила не в современной Москве, а в каком-нибудь тереме посреди дремучего леса? Где училась она стыдливо опускать свои густые ресницы, чтобы потом неожиданно распахивать глаза?

Какого же они у нее цвета? Не серые, не голубые и даже не серо-голубые, как у самого Бондаря. Сиреневые… да, именно сиреневые. Но способные темнеть до почти фиолетовой сиреневы, когда Даше что-то активно не нравится.

«Не выражайтесь при мне, пожалуйста…»

«Не люблю, когда мне врут, просто органически не переношу…»

Может быть, это чопорность зазнайки, засидевшейся в девицах? Вряд ли. Во всей ее фигуре, в очертаниях высокой груди, в походке и жестах ощущалась уверенность пусть еще совсем молодой, но состоявшейся женщины, знающей о своей привлекательности.

Согласится ли она участвовать в операции? Бондарь не знал наверняка, но интуиция подсказывала ему, что он поступил правильно, доверившись Даше. Такая девушка способна на решительные поступки, она обладает твердым характером и, в отличие от большинства ровесниц, предпочитает руководствоваться принципами, а не комплексами, инстинктами или капризами. Она наверняка застенчива и мечтательна, но не принадлежит к числу тех бездеятельных тихонь, которые готовы провести всю жизнь в ожидании прекрасного принца. Слишком горячая кровь, слишком целеустремленная и цельная натура. Девушка такого сорта не может не стремиться к чему-то новому, неизведанному, захватывающему дух.

Вот тут-то дремавший до сих пор внутренний голос вдруг проснулся, чтобы огорошить Бондаря саркастическим вопросом:

«А новое и неизведанное – это, надо полагать, скоропалительный роман с бравым чекистом?»

«Заткнись!»

«С бравым чекистом, – неумолимо продолжал голос, – который устал тосковать по безвременно погибшей супруге. Годков ему, правда, уже тридцать, зарплата скромная, личного автотранспорта нет, зато есть служебная квартира с полутораспальной кроватью. Вот он сейчас дождется звонка, а потом сурово пригласит наивную девочку в гости – для конфиденциального разговора. С глазу на глаз».

Зная, что пререкаться с неугомонным говоруном, засевшим где-то в подсознании, бесполезно, Бондарь подошел к дивану и взял в руки пистолет. Возиться с ним было куда приятней, чем выслушивать несправедливые упреки обнаглевшего внутреннего голоса.

Повернув «вальтер» вверх стволом, Бондарь вынул обойму, а оставшийся в канале ствола патрон вытряхнул на стол. Передернув затвор, он мягко нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок. Бондарь вновь оттянул затвор, убеждаясь, что вокруг бойка, который он собственноручно отшлифовал, доводя деталь до игольной остроты, нет ни пылинки.

– Как дела, братец «вальтер»? – осведомился он у пистолета. – Больше не вынашиваешь планов всадить пулю в хозяйский лоб?

«Вальтер», естественно, не откликнулся. В этом-то и заключалось его основное достоинство. Пистолет умел хранить молчание и любые доверенные ему тайны.

Бондарь ласково провел рукой по вороненому стволу, задержав палец на мушке, затем загнал боевой патрон в обойму, обойму – в рукоятку, а пистолет отнес в спальню и сунул его под подушку.

Теперь будет с кем провести ночь. А присутствие посторонних особ женского пола совсем не обязательно. Даже если у них необыкновенные сиреневые глаза и королевская осанка.

* * *

Телефонный звонок застал Бондаря за ужином, совмещенным с разгадыванием кроссворда.

Задачка попалась не из легких. По горизонтали требовалось написать фамилию автора романа «Живешь лишь дважды», которого Бондарь не читал. Две вертикальные строки, пересекавшие горизонталь, тоже оставались незаполненными. Какой-то иностранный актер по имени Шон (шесть букв) и марка английского автомобиля, название которого тоже складывалось из шести букв.

«Бентли»?

Мобильник ожил, призывно мигая индикаторной лампочкой. «У-лю-лю, тебя хотят слышать, хозяин! У-лю-лю, та самая девушка, звонка которой ты ждешь!»

«Да, скорее всего «Бентли», – решил Бондарь.

Пока он вписывал разгаданное слово, телефон успел зазвонить дважды, но его рука не дрогнула, так что буквы в клеточках кроссворда получились идеально ровными. Лишь после этого он взял трубку:

– Алло?

– Добрый вечер, – произнес Дашин голос. Он был далеким, но вечер и впрямь стал чуточку добрее. И светлее. Как будто стоваттную лампочку в кухне заменили на более яркую.

– Здравствуйте, – откликнулся Бондарь.

– Извините, что звоню так поздно, – сказала Даша. – Раньше не получилось. Я вас не разбудила?

– Я еще даже ужинать не садился. Попиваю в качестве аперитива полусладкий мартини с ломтиком лимона.

– Хороший мартини?

– Прекрасный, – причмокнул Бондарь. – Но вкус вермута мне не знаком. Хотя сейчас попробую определить… – Приложившись к пакету кефира, Бондарь уверенно заключил: – Думаю, это «Креста Бланка», новый сорт из Калифорнии. Вот почему я его плохо знаю. Теперь всегда буду выбирать только этот вермут.

Пакет кефира возвратился на стол. Изображенная на нем корова с выставленным напоказ выменем выглядела довольно похабно. Почти как красотки из порнографических журналов, демонстрирующие свои прелести. Кроме того, художник придал ей совершенно обалделый вид, пририсовав корове скошенные глаза и высунутый язык. Надо полагать, сам он искал творческое вдохновение не в кефире, а в напитках совсем иного рода.

– Лучшего вермута мне еще не попадалось, – сказал Бондарь.

Даша хмыкнула:

– Никогда не думала, что капитан ФСБ может быть таким тонким знатоком вин. – Это прозвучало не как комплимент, а как осуждение.

– О, я еще и гурман, – продолжал дурачиться Бондарь. Бросив взгляд на недоеденные шпроты, он задумчиво произнес: – Никак не решу, что заказать на ужин. Копченую лососину или «бриззоллу»?

– Что такое «бриззолла»? – подозрительно осведомилась Даша.

– Кусок говядины на косточке. Сваренный в курином бульоне, а потом зажаренный в оливковом масле.

– А другое масло не годится?

– Ни в коем случае, – строго сказал Бондарь. – Тогда получится не «бриззолла», а черт-те что. Я даже пробовать не стану эту гадость.

Даша счастливо рассмеялась.

– А омары у вас на столе есть? – спросила она.

– Всенепременно. Куда же мы без омаров?

– Пожалуйста, оставьте мне парочку. И горшочек гусиной печенки. Хорошо?

– Будет исполнено, – откликнулся Бондарь. – Какие еще пожелания? Шампанское во льду?

– Неплохая идея.

– Заметано.

– Тогда прямо сейчас и наливайте, – распорядилась Даша. Она попыталась произнести фразу манерно, но не удержалась и прыснула.

– Слышите? – спросил Бондарь, выливая остатки кефира в чашку. – Шампанское налито.

– Она подняла бокал и посмотрела сквозь него на пламя свечи, – торжественно произнесла Даша. – Потом медленно, в три глотка, осушила его до дна, поставила на стол, достала сигарету из лежавшей перед ней пачки «Парламента» и наклонилась вперед, чтобы прикурить от протянутой секретным агентом зажигалки. Его стальному взгляду открылась ее роскошная грудь в глубоком вырезе платья.

Монолог прервался смущенным смешком, и тогда эстафету принял Бондарь, продолживший в том же высокопарном стиле:

– Она взглянула на секретного агента сквозь дымок от сигареты. Ее глаза неожиданно расширились, затем сузились. «Ты нравишься мне, – говорили они. – Отныне все возможно между нами. Но не торопись. Будь добрым со мной. Я не хочу больше страдать».

Похоже, такой поворот сюжета не слишком понравился Даше, потому что она поспешила перебить Бондаря:

– Ой, я совсем вам голову заморочила, а у вас ведь поминутная оплата. Мы, наверное, уже рублей на сто наговорили.

– Это служебный телефон.

– Тем более. И потом, я вам по делу звоню.

– Я так и понял, – поскучнел Бондарь.

– В общем, – произнесла скороговоркой Даша, – можете на меня рассчитывать, Евгений Николаевич.

– Рад слышать, Дарья… м-м…

– Не имеет значения. Просто Даша.

– Спасибо, Даша. – Помявшись, Бондарь не удержался от вопроса: – Это вас тот человек надоумил?

– Какой человек?

– Откуда мне знать, какой? Надеюсь, что не черный. Вы собирались с ним посоветоваться. Наверное, это очень хороший человек, раз вы ему доверяете.

– Ах, вот вы о чем! – тихонько засмеялась Даша. – Конечно, он хороший человек. Самый лучший.

– Но давайте поговорим о вашем хорошем человеке как-нибудь в другой раз. А пока условимся о встрече.

– Давайте.

– Во сколько у вас заканчиваются занятия?

– Без пятнадцати два.

– Тогда ровно в два на прежнем месте. Успеете?

– Успею, – подтвердила Даша. – Только вы меня неправильно поняли.

– Уж не хотите ли вы сказать, – спросил Бондарь, – что занятия в вашем институте продолжаются до двух часов утра?

– Нет, конечно, нет. Я совсем другое хочу сказать.

– Слушаю.

– Человек, с которым я советовалась, мой дед.

Бондарь приложил трубку к другому уху:

– Что-что?

– Дед. Дедушка.

– Угу… Я так и понял, – произнес он бесстрастным тоном.

– А, вы, наверное, изучили мою биографию, – брезгливо протянула Даша. – Как это у вас называется? Досье, да? Личное дело гражданки Королевой, завербованной для выполнения секретной операции?

– Не болтайте ерунду, – прикрикнул Бондарь. – Никто в вашей личной жизни не копается и копаться не собирается.

– Откуда же вы узнали про деда?

– Если бы речь шла о бабушке, вы говорили бы о ней «она», – отшутился Бондарь. – Но, поскольку речь шла о «нем», я заключил, что «он» может быть только дедушкой и никак не бабушкой. Элементарно, Ватсон.

– Вы напрасно смеетесь. – Голос в трубке погрустнел. – Мне неприятно, когда зубоскалят на эту тему. Я очень люблю деда. Он действительно очень-очень хороший, и он тяжело болен. Катаракта.

– Кажется, это заболевание глаз?

– Совершенно верно. Слепота.

– Необратимая?

– При отсутствии необходимой суммы – да, – печально сказала Даша. – Но мы соберем деньги на операцию, – оживилась она после короткой паузы. – Примерно половина суммы у нас уже есть.

– И сколько же составляет недостающая половина? – поинтересовался Бондарь.

– Что-то около десяти тысяч долларов.

– Ого!

– Вы только не подумайте, что я согласилась помочь вам из-за денег, – заторопилась Даша. – Я отлично понимаю, что за сотрудничество с Комитетом госбезопасности не платят.

– Зато платят за измену родине, – пробормотал Бондарь. – Щедро платят. Некоторые прилично наживаются на этом.

– Зачем вы мне говорите такое? – расстроилась Даша. – Я никогда никого не предавала.

«Потому-то сумма в десять тысяч долларов и кажется тебе огромной, – подумал Бондарь. – Хотя некоторые запросто просаживают в несколько раз больше за один вечер. Воры, жулики, сутенеры, киллеры да наркодилеры… Стоп! А ведь у меня есть отличный повод пообщаться с гражданином солнечной Армении, почему-то предпочитающим суровый климат европейской части России. Судя по всему, этот Тигран ежедневно сбывает наркоту не только студентам Института турбизнеса. Объезжает закрепленные за ним точки, продает товар, собирает деньги. В карманах у него наверняка наберется тысяч десять. Если не наличные, то кредитные карточки. Официально я могу допросить его по поводу причастности к исчезновению Галины Андрусюк. Неофициально – он у меня попляшет, друг студенческой молодежи».

– Вы меня слышите? – требовательно спросила Даша.

– Слышу, – подтвердил Бондарь. – А теперь послушайте меня. У меня для вас хорошие новости. – Постаравшись придать голосу официальность, он продолжал: – Вы напрасно думаете, что ФСБ не оплачивает услуги добровольных помощников. Смею вас заверить, что им платят, и платят немало.

– Правда? А сколько?

– Тарифов, как вы сами понимаете, не существует. Но я попробую выбить для вас деньги по максимальной ставке. – Бондарь машинально посмотрел на свой стесанный кулак. – Обещать ничего не могу, но сделаю все, что в моих силах.

Они поговорили еще немного, после чего попрощались, причем оба проделали это не слишком охотно. Отключив телефон, Бондарь еще секунду-другую посидел неподвижно, глядя на темнеющую за окном ночь, затем убрал со стола, прополоскал рот, выключил свет и улегся на кровать, предварительно сунув под подушку «вальтер». Десять минут он лежал на спине, обдумывая свои завтрашние действия, потом решительно перевернулся на правый бок и приказал себе спать.

Никаких багровых кругов перед глазами не было, зато в темноте норовило проявиться Дашино лицо, которое Бондарь усилием воли заменял всяческими нейтральными образами. Напоследок он сунул руку под подушку и нащупал холодную рукоятку пистолета. Это было уже не осмысленное, а импульсивное движение. Как если бы Бондарь поискал во сне ладонь любимой.

Глава 19

Не зная броду

Даша добралась до входа в метро и, отдавшись воле людского потока, поплыла в направлении эскалатора. Толпа сопела, хлюпала, шаркала, топорщилась локтями и сумками. На нее снисходительно взирали рекламные небожители, с одинаковой непринужденностью дымящие сигаретами и обдающие друг друга свежим дыханием.

Наткнувшись взглядом на очередную красотку, то ли испытывающую райское наслаждение, то ли просто радующуюся тому, что ей комфортно и сухо, Даша поспешно отвела взгляд. Эти проклятые рекламодатели словно специально сговорились внушать людям комплексы неполноценности. Не очень-то приятно сравнивать себя с глянцевыми девицами. Особенно в метро. Особенно после прогулки по февральской слякоти.

Спустившись на станцию, Даша проскользнула в вагон, забилась в угол у противоположной двери и стала обдумывать свои действия.

Второй парой сегодня была география, так что Даша специально явилась на занятия в легкомысленной юбчонке, рискуя подорвать здоровье и авторитет строгой старосты. Сокурсники, привыкшие видеть ее исключительно в джинсах, обалдели. Девушки высказались в том духе, что ножки у нее очень даже ничего, грех прятать такие. Парни вслух восторгов не выражали, но их красноречивые взгляды говорили, что они полностью согласны с мнением сокурсниц.

Знали бы они, ради кого их староста обрядилась в мини-юбку, сохранившуюся еще со школьной поры! Давно заприметив, что во время лекций Каменир беспрестанно зыркает на ноги студенток, Даша решила, что нынче его взгляд будет направлен исключительно на нее, и своего добилась. Географ действительно уделил ей больше внимания, чем обычно, и это внимание было очень, очень пристальным. Рассказывая о достопримечательностях Лондона, он по запарке причислил к ним Эйфелеву башню, а королеву Англии ни с того ни с сего обозвал Екатериной.

Короче говоря, в голове Каменира образовалась ужасная путаница. В то время как остальные студенты недоуменно гадали, чем вызвана такая рассеянность преподавателя, Даша одна знала истинную причину этого, но даже под страхом смерти не решилась бы признаться, что виновницей происходящего является она сама.

Телесного цвета трусики, пододетые под такие же колготки помогли создать иллюзию, оказавшую на Каменира неизгладимое впечатление. В первый раз, когда Даша повторила знаменитый трюк Шерон Стоун из «Основного инстинкта», Эдуард Львович опасно накренился вместе с кафедрой, за которую ухватился. Повторное перебрасывание ноги за ногу заставило его выронить указку. К третьему разу он успел морально подготовиться, так что внешне ничем не выдал себя, но его глаза чуть не вылезли из орбит, да так и не вернулись в обычное состояние до самого конца лекции.

А на пятиминутке Даша отважно приблизилась к Камениру, чтобы сообщить ему о своем желании пообщаться с ним после занятий.

«Что ж, считайте, что вы меня заинтриговали, Королева, – произнес он, когда Даша наотрез отказалась с ходу выложить цель встречи. – Но предупреждаю сразу, никаких прогулок или посиделок на людях. Поверьте, у меня имеется горький опыт, вынуждающий соблюдать осторожность».

«Если хотите, – брякнула Даша, – я могу пригласить вас к себе». Стоило ей сделать это предложение, как ее охватила самая настоящая паника. Она представила себе реакцию родителей, увидевших единственную дочку в компании немолодого бородатого дядьки.

Однако, к Дашиному облегчению, Каменир наотрез отказался навестить ее дома. Бросая косые взгляды по сторонам, он предложил Даше заглянуть к нему… скажем, часика через полтора, если она не возражает. И при том условии, что ни одна живая душа не узнает об этом. Соглашаясь, Даша мимолетно подумала о том, что, кажется, привыкает врать напропалую, однако после эротического шоу на лекции это ее не слишком смутило. Как и то обстоятельство, что ей предстоит прогулять занятия.

Так что теперь она ехала по адресу, продиктованному Камениром, и спрашивала себя: а не слишком ли ты торопишься, дорогая? Гораздо разумнее было бы перенести встречу на вечер, предварительно согласовав свои действия с капитаном Бондарем. Но до двух часов было еще далеко, и после недолгих колебаний Даша решила позвонить своему новому знакомому позже. Номер его мобильного телефона она помнила наизусть, а Бондарь, надо полагать, с ним никогда не расстается. Какой же секретный агент без средств связи?

Дашино отражение в черном окне вагона скептически улыбнулось, но девушка не заметила этого, погруженная в свои мысли.

Итак, капитан Бондарь. Евгений Николаевич Бондарь, если Даша правильно запомнила данные из удостоверения. Рыцарь плаща и шпаги. Боец невидимого фронта. И зачем только он остановил выбор на Даше? Нет бы кого-нибудь из ее сокурсниц выбрать, тогда бы они даже не подозревали о существовании друг друга…

И это было бы просто ужасно!

* * *

Прикоснувшись ладонями к моментально накалившимся щекам, Даша строго приказала себе выбросить из головы всякие лирические бредни и сосредоточиться на выполнении порученного задания. Как-никак, ей пообещали заплатить за это огромные деньги! Глупо не воспользоваться такой возможностью. Тем более что от Даши требуется не так уж много. Ей предстоит разыграть из себя наивную простушку, которую Каменир попытается подвергнуть психической обработке. Только ничего у него не выйдет. При первых же тревожных симптомах Даша быстренько распрощается с преподавателем и сообщит о произошедшем Бондарю. Главное – ввязаться в схватку, а там видно будет, как говорил кто-то из великих. Даша уже ввязалась. И отступать от своего решения не собиралась.

Личность Эдуарда Львовича не внушала Даше особых опасений. Она рассчитывала легко справиться с возложенной на нее миссией. Если Каменир моментально клюнул на ее ножки (Даша опять потрогала рдеющие щеки), то и дальше поведет себя как самец, ослепленный страстью. Ему будет не до предосторожностей. Он сделает все, чтобы превратить студентку в послушную игрушку в своих руках.

Извращенец, подонок, мерзавец! Даже подумать страшно о том, что подобные негодяи имеют в своем распоряжении тайные средства подавления человеческой воли. Если предположения Бондаря верны, то Даша далеко не первая девушка, которой предстоит «промывание мозгов» в холостяцком логове Каменира. Выдержит ли она испытание? Конечно, выдержит. Кто предупрежден, тот вооружен, как гласит еще один мудрый афоризм, известный Даше от деда. Кроме того, бравый капитан Бондарь не даст ее в обиду. Стоит позвонить ему, как он тут же примчится на помощь… а потом умчится по каким-то другим делам… и даже думать забудет о существовании скромной студентки Королевой.

Наверняка он здорово стреляет, имеет атлетическое телосложение, говорит на разных языках, знает массу способов вхождения в доверие к наивным девушкам. Небось по долгу службы пачками вербует валютных проституток, которые в него немедленно втрескиваются по уши, а в придачу морочит головы иностранным барышням, представляющим интерес для ФСБ. Неужели так оно и есть? Скорее всего да, потому что в привлекательности Бондарю отказать нельзя…

И вообще, можно ли ему отказать хоть в чем-то?

Даша вытащила косметичку, критически осмотрела себя в зеркальце и решила не подкрашивать губы. Для Каменира и так сойдет, а Бондарю она все равно до лампочки, хоть с губами, хоть без.

Еще бы, такой красавчик! Немного напоминает знаменитого актера Алена Делона в молодости. Точно такая же аккуратная прическа с одной-единственной непокорной черной прядью, имеющей обыкновение падать на правую бровь. Улыбаться умеет не менее обворожительно, чем французский киноартист, но глаза его остаются при этом печальными-препечальными. Серые они у Бондаря или голубые? Даша не разглядела, да и к чему? В любом случае она не собирается падать к ногам всяких красавчиков из спецслужб, как бы привлекательно те ни выглядели. В жизни от них лучше держаться подальше, а если уж станет невтерпеж, то полюбоваться на них можно в кино. В каком-нибудь блокбастере типа «И целого мира мало», где главный герой раскатывает на скоростном и суперсложным, как космическая ракета, автомобиле, носит специальные часы со взрывчаткой, балуется стреляющими сигаретами с золотым ободком и всюду появляется с бесшумным пистолетом.

«Как капитан Бондарь», – промелькнуло в Дашиной голове.

Только капитан носил оружие не в кобуре под мышкой, а во внутреннем кармане куртки, как подметила Даша при знакомстве. Не бутылку же он носил за пазухой, в самом деле.

Мысль вызвала на лице девушки улыбку, которая продержалась лишь до тех пор, пока она не вспомнила, что едет на свидание с мужчиной совсем другого сорта. Эдуард Львович еще тот типчик. Похотливый взгляд, наверняка липкие руки. Дашу передернуло. Как вести себя, если Каменир вздумает тянуть к ней свои лапы? Придется терпеть, лицемерить, смеяться пошлым шуточкам, не отвечать грубостью на назойливые приставания, юлить, изворачиваться, манерничать. Как же все это противно, кто бы знал!

«Ладно, не сахарная, не растаешь, – сказала себе Даша. – Помучаешься часок-другой, зато потом будет чем порадовать Бондаря».

Оказавшись на поверхности, она первым делом отыскала автомат и позвонила «своему» капитану, но его телефон молчал. Была половина первого. До назначенной на два часа встречи оставалась еще уйма времени. Может, повременить с визитом к Камениру? Может, не соваться к нему без согласования с ФСБ? Взвесив все «за» и «против», Даша вскинула подбородок и отправилась на поиски заранее ненавистного ей дома.

Он находился в пяти минутах ходьбы от метро. Вдоль фасада тянулись стеклянные аквариумы магазинов, а во внутреннем дворе со входами в подъезды размещалась маленькая детская площадка, обсаженная деревьями. По ней уныло бродил сутулый мальчик с доберманом на поводке. Кобель то и дело задирал лапу, орошая каждый предмет, находящийся в пределах досягаемости.

Прежде чем войти в подъезд, Даша подняла голову и сосчитала этажи. Их было девять, не считая нижнего, «магазинного». Квартира Каменира, судя по табличке над входной дверью, размещалась на третьем этаже.

Вздохнув, Даша потянула ручку двери на себя, решительно вошла в подъезд и так же решительно поднялась по лестнице. Квартира Каменира оказалась первой на площадке. Дверь с «глазком» и двумя замками была обита черным кожзаменителем, смотревшимся убого, несмотря на пунктиры золоченых шляпок гвоздей.

Даша постояла немного, собираясь с духом. Нелегко было заставить себя сунуться в приготовленную для нее западню. Через несколько секунд Каменир заведет Дашу к себе, захлопнет дверь и предложит: «Чего ты ждешь, Королева? Раздевайся, коли пришла. Совсем раздевайся«. И что тогда? Убегать? Кричать? Отбиваться чем попало?

Даша не знала, ничегошеньки не знала. Тем не менее ее палец надавил кнопку звонка.

* * *

Тирлим-бом-бом!

Заглянув в дверной «глазок», Каменир крикнул: «Минутку!» – и повернулся к зеркалу, отразившему его в полный рост.

Погоди немного, студентка Королева. Твой преподаватель только что принял освежающий душ и теперь должен привести себя в порядок. Та-ак, шевелюру на затылке хорошенько вспушиваем, чтобы она не показалась гостье жидковатой. Остальное приглаживаем, а на лбу оставляем небрежную челочку – скромницы, вроде Даши Королевой, тяготеют ко всему романтическому. И что на нее сегодня нашло? Королеву словно подменили. Кто мог подумать, что эта тихоня умеет выкидывать подобные фортели? Прямо танцовщица кордебалета, а не студентка! Почему она не носит трусы? И что ей нужно от Каменира? Ладно, он сейчас выяснит.

Ослабив поясок халата, наброшенного на голое тело, он приосанился, втянул живот и открыл дверь. Затем последовал скупой жест, предлагающий гостье войти.

– Здравствуйте, – пролепетала Даша, переступая порог.

– Виделись уже, – буркнул Каменир. – Раздеваться будешь?

Как и следовало ожидать, обращение на «ты» вкупе с двусмысленным вопросом смутили, но не отпугнули Королеву. Вот и хорошо. Значит, не будет кочевряжиться.

– Я по делу, – пролепетала Даша.

– Что ж, милости прошу в мои пенаты.

Каменир придвинул к ее ногам тапочки, которые всегда были готовы к приходу особ женского пола. Он даже не подумал помочь гостье снять куртку, ограничившись тем, что указал на вешалку. Пока Даша раздевалась и переобувалась, он молча разглядывал ее с ног до головы, оставшись не слишком довольным увиденным. Под кофточкой девушки угадывался лифчик. Зато ему понравилась забавная бархотка на ее шее. Полоска черной ткани смахивала на ошейник. Очень подходящее украшение для женщин, главное предназначение которых состоит в удовлетворении мужских потребностей.

– Неужели бриллианты? – спросил Каменир, ткнув пальцем в камешки, которыми была усыпана застежка бархотки.

– Что вы, – отмахнулась Даша. – Обычный цирконий.

– Не слишком ли старомодное украшение для такой современной девушки?

– В самый раз.

– Ну, тебе виднее. Проходи.

Рука Каменира легонько подтолкнула Дашу в направлении гостиной. Он тронул ее не за плечо, а за поясницу, после чего ладонь соскользнула ниже. Нечаянное вроде бы прикосновение, но со смыслом. Пусть Королева знает, что Каменир в своем доме полноправный хозяин и ведет себя так, как считает нужным.

– Сюда? – Даша в нерешительности замерла на пороге комнаты, в которой царил неописуемый кавардак.

Казалось, одно неверное слово, одно неосторожное движение, и она упорхнет из квартиры, как птичка из клетки. Но Каменир чувствовал, что никуда она от него не денется. Сама напросилась в гости, значит, чего-то от него хочет. Его задача – досконально выяснить причину.

Каменир намеревался действовать только наверняка. Недавние злоключения в зимнем саду Кочера были еще слишком свежи в его памяти. В настоящий момент он не совершал ничего предосудительного, поскольку хозяин поручил ему подыскать и подготовить новую рабыню Изауру. И все же он был начеку. Визит отличницы Королевой казался ему подозрительным. Уж не пронюхала ли она что-то? Не подослали ли ее менты или чекисты? Теперь, когда Каменир точно знал, что «кует кадры» для террористической организации, он не хотел рисковать. Конечно, его живо интересовали ноги Королевой и то, что между ними находится, но гораздо сильнее волновала истинная подоплека ее визита. Он бдительно следил за ее реакцией, опасаясь совершить роковую промашку.

– Смелее, – ладонь Каменира снова прикоснулась к Дашиной ягодице, слегка огладив ее. – Будь как дома, но не забывай, что ты в гостях.

– Я не забываю, – сказала Даша, поспешно проходя в комнату.

– Тогда присаживайся. В ногах, как говорится, правды нет. – Задумчиво потеребив бородку, Каменир решил, что может позволить себе небольшую скабрезность. – Смотря в каких ногах, – добавил он. – Смотря какой правды.

– Спасибо. – Притворившись, что она не услышала многозначительных уточнений, Даша опустилась на краешек дивана, а коленки целомудренно сдвинула.

– На сегодняшней лекции ты держалась не столь скованно, – усмехнулся Каменир. – Я даже не подозревал, что студентка Королева – такая экстремалка.

– И вовсе я не экстремалка, – засмущалась Даша. – С чего вы взяли?

– Имеющий глаза да увидит. Скажи, а ты не боишься застудиться?

– У меня хорошее здоровье.

– Н-да, я так и понял, – кивнул Каменир. – Те, у кого плохое здоровье, пододевают теплое белье.

Пряча от Каменира глаза, Даша притворилась поглощенной разглядыванием гостиной.

На правой стене висели какие-то дешевые эстампы. Пол был застелен темным ковром с вытертым по центру ворсом. На окне висели тюлевые гардины, серые, как марля, сквозь которую просеяли всю скопившуюся в доме пыль. Поверхность мебели была тусклой, на ней отчетливо виднелись многочисленные отпечатки пальцев. Такими же залапанными выглядели монитор и компьютер на столике в углу. Вода в аквариуме была такой зеленой, словно там обитали не рыбки, а лягушки да пиявки. В книжном шкафу, вкривь и вкось, стояли учебники по географии и томики старых подписных изданий. А на самом шкафу Даша заметила две банки джин-тоника.

– Вы первый знакомый мне мужчина, который увлекается слабоалкогольными напитками, – сказала она.

Каменир, колдовавший с аудиосистемой, замер, держа в руке отсвечивающий серебром лазерный диск.

– С чего ты взяла, что я люблю слабоалкогольные напитки? – насторожился он.

– Так вон же банки стоят, – пояснила Даша, кивнув на книжный шкаф.

– А, это? – Каменир сгреб в кулак бороду и даже легонько дернул ее, как бы проверяя на прочность. – Н-да.

– Обычно джином с тоником угощают дам.

«Например, глупых, доверчивых студенток, – добавила Даша мысленно. – Уж не Галка ли Андрусюк пила из этих баночек?»

– Лично я угощаю дам исключительно кофе, – заявил Каменир и улыбнулся. – Хороший кофе и негромкая музыка помогут тебе собраться с мыслями.

Прежде чем удалиться, Каменир включил музыку. Из мощных динамиков зазвучали вкрадчивые звуки: цок-цок, цока-тон. Словно комнату мало-помалу заполняли невидимые существа с когтистыми лапами. Или гигантские цикады, стрекотание которых было стократно усилено и дополнено тягучими переливами электронных скрипок.

«Вот оно, начинается, – сказала себе Даша. – Теперь не расслабляйся, подруга, ни на минуту не расслабляйся…»

* * *

Дымящаяся чашка приподнялась, коснулась вытянутых Дашиных губ и вернулась на блюдце.

– Не нравится? – огорчился Каменир.

– Слишком горячо, – ответила Даша.

– В моей молодости был фильм «Некоторые любят погорячее». Правда, в нашем прокате он шел под названием «В джазе только девушки».

Каменир расположился в кресле напротив. Раскинутые полы его халата напоминали крылья. «Коршун, подстерегающий добычу, – пронеслось в голове Даши. – Нет, не коршун, а стервятник».

– Что же все-таки привело ко мне Королеву? – спросил он, как бы размышляя вслух. – Даже не верится. Студентка, отличница, комсомолка, спортсменка и просто красавица. – Завершил фразу смешок.

– Я не комсомолка, – возразила Даша.

– Что сути дела не меняет, – заявил Каменир, забросив ногу на ногу. – Зачем ты пришла, только честно?

– Мне… – Далее последовал неразборчивый шепот.

– Что-что?

– Мне нравятся…

– Не слышу, – занервничал Каменир, приложивший ладонь к уху. – Ты можешь говорить громче, а не бормотать себе под нос?

– Мне нравятся мужчины в возрасте! – выпалила Даша с решимостью человека, впервые решившегося прыгнуть с вышки.

– Вот это по-нашему, вот это по Фрейду! – усмехнулся Каменир, почесывая грудь. – Ты пей кофеек, пей.

– Послушайте, вы не могли бы переодеться? – спросила покрасневшая Даша. – Невежливо заставлять меня любоваться вашими волосатыми ногами и грудью.

– А как же тяга к мужчинам в возрасте?

– Это не значит, что они непременно должны расхаживать в халатах.

– Забавно слышать такие речи от девушки, которая не носит под юбкой ничего или почти ничего, – парировал Каменир.

Страдая от удушливого жара, Даша нашла в себе силы вымолвить:

– Да, но только ноги у меня не волосатые, как вы могли заметить.

– Мог. Заметил. Что ж, извини. – Каменир встал. – Спешу удалиться, пока моя лучшая студентка не сгорела от стыда.

Выйдя из гостиной, он прошаркал шлепанцами в направлении кухни, а потом разулся и на цыпочках вернулся обратно. Ему не нужно было заглядывать в дверной проем, чтобы проследить, чем занимается Королева. Достаточно было понаблюдать за ее отражением в стеклянных дверцах книжного шкафа. Оставшись одна, она осмотрелась по сторонам, а потом встала и приблизилась к аквариуму. Каменир видел лишь Дашину спину, но от него не укрылось ее быстрое движение.

Девчонка вылила кофе! Выходит, она предупреждена об опасности?

Каменир задохнулся, как будто его саданули в солнечное сплетение. Тихонько прошлепал по коридору на кухню, заперся там и набрал номер телефона Кочера. Тот выслушал сообщение о подосланной шпионке без комментариев. Даже не выругался ни разу, что было расценено Камениром как одобрение своих действий. Пообещав прислать Ханчева для урегулирования возникшей проблемы, Кочер отключился.

Оставалось лишь ждать. Недолго думая, Каменир сбросил халат и отправился в гостиную. Почему бы не позабавиться, пока суть да дело? Он ведь очень любил позабавиться, несмотря на возраст. Особенно когда это удавалось делать безнаказанно.

* * *

Даша стояла посреди комнаты, не зная, как быть дальше. Скользнув взглядом по стенам неприглядного холостяцкого жилища, она посмотрела на бесцветное небо за окном. Словно оно могло чем-то помочь девушке, попавшей в затруднительное положение. Словно на этих равнодушных небесах могли проступить мудрые или просто ободряющие слова, в которых она так нуждалась. Нет. Выкручиваться приходилось самостоятельно.

Плюнуть на свою затею и сбежать, пока не поздно? Или все же дождаться более конкретных результатов? Ведь кофе, который она выплеснула в аквариум, мог быть самым обычным, без наркотических примесей. Да и цокающая мелодия, льющаяся из динамиков, сама по себе ничего не доказывала. Ну любит Каменир нетрадиционную музыку, что с того? Представив себе, как Бондарь воспримет ее самодеятельность, Даша заколебалась. Одно дело обзавестись неоспоримыми доказательствами преступных намерений Каменира. Другое дело уйти, несолоно хлебавши. Собственное чистоплюйство – не лучший советчик в данной ситуации.

«А, будь что будет, – решила она. – Кстати, не мешало бы осмотреть банки из-под джина. Если из них пила Галка Андрусюк, то на крышечках должны остаться следы помады. Тогда хорошо бы вынести одну банку в сумке, чтобы в ФСБ проверили отпечатки пальцев».

Даша успела сделать шаг в направлении книжного шкафа, когда какое-то движение за ее спиной заставило ее остановиться. Обернувшись, она увидела Каменира. Выключив музыкальный центр, он стал к Даше передом и, разведя руки в стороны, игриво поинтересовался:

– Ну что, Королева, без халата я нравлюсь тебе больше?

Даша поспешно зажмурилась, да так крепко, что ресницы затрепетали от напряжения. Как в детстве, когда она притворялась спящей. Но детство кончилось. И проклятая взрослая жизнь диктовала ей новые правила игры.

– Я подозреваю, тебе не так уж нравятся мужчины в возрасте, – разочарованно заключил Каменир. – По-твоему, я плохо сложен?

– Вы на крокодила похожи, – вырвалось у Даши, по-прежнему стоящей с закрытыми глазами. – Уйдите, пожалуйста.

– Не смей говорить о крокодилах! – потребовал Каменир, в голосе которого проскользнули истерические нотки. – Что ты можешь о них знать?

«Они кривоногие, пузатые и уродливые, – пронеслось в Дашином мозгу. – В точности как ты, старый извращенец».

– Если не удалитесь вы, – холодно предупредила она, – то придется удалиться мне.

– Жаль, – откликнулся Каменир. – Я собирался рассказать тебе кое-что интересное.

– Что?

– Секрет приготовления кофе. Фирменный рецепт, мой собственный. Ноу-хау.

– Почему вы думаете, что мне это интересно?

– Потому что ты пришла выведать нечто в этом роде, – спокойно сказал Каменир. – Или я не прав?

– Вы о чем?

– Если уж ты взялась разыгрывать из себя шпионку, то будь последовательной. Ради ценной информации приходится идти на определенные жертвы.

– Вы о чем? – тупо повторила Даша. Ей было страшновато стоять с закрытыми глазами, но открыть их тоже было выше ее сил. Прежде ей приходилось видеть обнаженных мужчин, и она не понаслышке знала, чем они отличаются от женщин. Однако те мужчины были молоды, привлекательны и хоть немного любимы. Вид же голого преподавателя географии был комичным и отвратительным одновременно. Представив себя в его объятиях, Даша испытала позыв к рвоте.

А он, похоже, наслаждался пикантной ситуацией.

– Не задавай глупых вопросов, Королева, – сказал Каменир, перемещаясь по комнате. – Я ведь могу обидеться, и тогда ты ничего не услышишь ни про кофе, который ты вылила, ни про музыку, которая тебе так не понравилась. Учти, никто тебя в постель силком не тащит. Тебе предлагается сотрудничество на добровольной основе.

Последние слова были произнесены в непосредственной близости от Даши. Она почувствовала несвежее дыхание подошедшего Каменира, увидела сквозь сомкнутые веки его смутную тень. Но самым тревожным было ощущение собственной беззащитности. Более того, Даша вдруг поняла, что какая-то часть ее сознания склоняет ее уступить, сдаться без боя, упасть на спину кверху лапками.

Усевшийся на ее левом плече бесенок нашептывал на ухо: «За эту работу тебе пообещали хорошие деньги, так что действуй, хи-хи. Какие могут быть колебания, когда речь идет об исцелении несчастного дедушки? И потом, от тебя ведь не требуют подвигов или великих свершений. Подставиться мужчине – это ведь не жизнью пожертвовать, правда? Что же касается так называемой, хи-хи, чести, то ты ее уже давно потеряла. Так стоит ли комплексовать по этому поводу?»

– Ты обдумала мое предложение? – настаивал Каменир. – Соглашайся. Я ведь не кота в мешке тебе предлагаю. Я являюсь неплохим специалистом по психопрограммированию.

– Чем вы это докажете? – спросила Даша, ужасаясь своей пассивности. Вместо того чтобы убегать, звать на помощь, кричать, сопротивляться, она как ни в чем не бывало беседовала с голым извращенцем, намеревающимся овладеть ею в своей грязной берлоге.

– Основой психотронного воздействия, – произнес Каменир так, будто читал одну из своих обычных лекций, – являются поражающие свойства электромагнитных, звуковых и торсионных излучений…

– И это все? – съехидничала Даша.

– Существуют мягкие и жесткие виды психопрограммирования, причем «мягкий» зомби внешне ничем не отличается от остальных людей, а «жесткого» зомби можно узнать по манере поведения.

– Продолжайте.

– Это и отрешенное выражение лица, – принялся перечислять Каменир, – и пожелтение белков глаз, и вялые интонации голоса, и сбивчивая речь. Зомби не способны сосредоточиться, у них замедленные реакции, провалы в памяти, механическая походка.

– Как у Андрусюк, да? – резко спросила Даша. – Вы ее оболванили?

– А вот это ты узнаешь чуть позже, как только… как только сама того пожелаешь.

Какой-то упругий твердый предмет уперся в Дашин живот.

– Отойдите! – потребовала она. – Немедленно отойдите!

– Почему ты разговариваешь сквозь зубы? – насмешливо осведомился Каменир. – Ты не на приеме у дантиста.

– К сожалению. Если вы сейчас же не уберете от меня эту гадость, то пожалеете! Видите, какие у меня ногти? – Даша подняла растопыренную пятерню и хищно скрючила пальцы для наглядности.

– Попробуй, – захихикал Каменир.

Завладев Дашиной ладонью, он насильно опустил ее вниз и поднес к тому самому твердому предмету, который касался ее живота. Не колеблясь, она стиснула пальцы, как кошка, поймавшая мышь. Ее ногти впились в эластичную колбаску так яростно, что два из них сломались, но Каменир не взвыл от боли, а… возбужденно засмеялся, издавая отрывистые звуки, напоминающие уханье филина.

Это было настолько неожиданно, что отдернувшая руку Даша не удержалась от быстрого взгляда вниз. В следующее мгновение ее глаза изумленно округлились. А еще через пару секунд она сотрясалась от хохота. Находись рядом медик, он бы сразу распознал в Дашином смехе истеричные нотки и поспешил бы дать ей что-нибудь успокоительное. Но в данном случае медицина была бессильна. Даша продолжала хохотать, не в силах вымолвить хотя бы слово. Голый бородатый мужчина, стоящий перед ней, никуда не исчезал, как не исчезала штуковина, которую он сжимал в кулаке.

Это был фаллоимитатор, как называют его работники сферы сексуальных услуг. Муляж мужского члена, проще выражаясь. Копирующий оригинал до мельчайших подробностей, но значительно превосходящий его размерами. Словно создавалось сие изделие как воплощение мечты озабоченных подростков и неудовлетворенных старух. А также Эдуарда Львовича Каменира, стоящего в позе воинственного легионера. Только в руке он держал не меч, а искусственный член, выгодно отличающийся от того, которым наградила его природа.

Первое, что сумела произнести Даша, когда обрела дар речи, это:

– Ой, не могу! Тоже мне, сексуальный гигант выискался! Идите оденьтесь! Вам нельзя в таком виде!.. Это же уму непостижимо!

Глядя на корчащуюся от смеха девушку, Каменир мало-помалу бледнел. Он вовсе не собирался смешить свою гостью до слез и не ожидал такой реакции. Его рука взлетела вверх, нанеся смазанный удар по Дашиным губам.

– Тут тебе не цирк! – Хлесткая пощечина слева-направо. – Я тебе не клоун. – Еще одна пощечина, влепленная тыльной стороной ладони. – Изволь относиться ко мне с уважением!

– С уважением? – Даша, которую никто никогда не бил по лицу, задохнулась. – Ах ты, обезьяна волосатая! Похотливый павиан! Животное!

Каждый ее возглас сопровождался ударами ног, которые Даша вскидывала поочередно, как бы футболя мяч. Два промаха, два попадания – это был неплохой результат для девушки, не знавшей даже азов самообороны. Оказавшись без тапочек, она сделалась еще более ловкой. Каменир сгоряча попытался достать ее кулаками, но острая боль в паху вынудила его согнуться в три погибели. Фаллоимитатор упал на ковер. Держась за мошонку, Каменир прошипел:

– Ты за это ответишь, Королева. Подохнешь, как твоя подружка.

Щелкая суставами, он тяжело опустился на колени, не в силах справиться с болью, пронизывающей его с ног до головы.

Это был самый подходящий момент, чтобы сбежать. Каменир проговорился. Теперь Даша точно знала, что он повинен в исчезновении Андрусюк. Более того, он повинен в ее смерти. После такого признания Дашу ничто не задерживало в этой ужасной квартире. Но, вместо того чтобы выскочить из комнаты, она наклонилась к съежившемуся Камениру:

– Что вы сделали с Галкой? Где она?

Ответ был неразборчивым.

– Что?

– Скоро узнаешь.

Каменир схватил Дашу за лодыжку и дернул на себя. Вскрикнув, она взмахнула руками и растянулась на полу, еще не вполне понимая, что происходит. А торжествующий Каменир навис над ней, готовясь вцепиться ей в горло. Действуя инстинктивно, Даша поджала обе ноги к груди и выбросила их вперед, целясь в надвигающуюся волосатую грудь. Настала очередь Каменира падать на спину, но ему повезло меньше. Ударившись затылком об угол журнального столика, он сделался неуклюжим, как перевернутый вверх лапками жук.

Охваченная воинственным задором, Даша вскочила и, недолго думая, обрушила на голову Каменира музыкальный центр, попавшийся ей под горячую руку. За центром последовала хрустальная ваза, из которой посыпались подгнившие яблоки. Наконец, вскрикнув от натуги, Даша подняла журнальный столик и, развернув его углом, нанесла последний сокрушительный удар.

Схватка завершилась. По серому лицу Каменира побежала кровь, струящаяся из рассеченной брови. Кровь текла также из стремительно набухающего носа. Всхрапнув, Каменир приподнял голову, но тут же уронил ее обратно и замер окончательно. Лишь по слабому колыханию его живота можно было определить, что он дышит.

Попятившись, Даша наступила на яблоко и едва удержалась на ногах. Это помогло ей отвести взгляд от страшного зрелища. Выскочив из комнаты, она метнулась в прихожую, кое-как обулась, накинула куртку.

«Стоп! Где телефон?» Не обнаружив его в прихожей, Даша побежала по коридору на кухню, схватила трубку с радиоантенной и, с трудом попадая пальцами в кнопки, набрала номер Бондаря. Ответом были лишь длинные гудки. «Куда же ты запропастился, капитан?» Дважды повторив попытку, Даша грохнула трубку об пол и побежала в обратном направлении.

Замок входной двери упорно не желал поддаваться, словно стремился удержать ее на месте преступления. Сообразив, что она крутит защелку не в ту сторону, Даша сделала оборот против часовой стрелки.

Крак!

Дверь распахнулась, но выскочить в подъезд помешали мужские фигуры, стоящие на лестничной площадке.

«Милиция? Так скоро?»

– Вы из милиции? – прошептала Даша.

– Конечно, – подтвердил маленький усатый мужчина с глянцево блестящими волосами.

Он поднял правую руку и щелкнул пальцами. Вперед шагнул один из его спутников с таким незапоминающимся лицом, словно никакого лица у него не было.

– Я защищалась, – начала оправдываться Даша, но на ее слова никто не обратил внимания.

Безликий продолжал идти вперед, тесня девушку в глубь квартиры. Когда они очутились на середине длинного коридора, он неожиданно схватил ее за талию и оторвал от пола с такой легкостью, что она почувствовала себя невесомой.

– Я только защищалась, – пискнула Даша, не желая верить, что ворвавшиеся в квартиру люди не имеют никакого отношения к правоохранительным органам. – Меня пытались изнасиловать.

– Надеюсь, удачно, – сказал маленький мужчина, вторично щелкнув пальцами.

Трепыхающаяся Даша взмыла к потолку, на мгновение зависла там и вдруг обнаружила, что вокруг не осталось ничего, кроме стремительно приближающейся стены.

Х-хрясь!

Удар был таким сильным, что Даша без чувств рухнула на грязный пол.

Глава 20

Гонки на выживание

В то утро Бондарь проснулся в половине восьмого и первым делом вспомнил о встрече с Дашей, назначенной на два часа. Следующая мысль была о том, что впереди долгий-долгий день, который предстояло провести в ожидании. Бондарь не любил выражение «убивать время». Оно не соответствовало действительности. На самом деле время убивало людей, а не наоборот. Одних быстро, других постепенно. Сегодня Бондарь точно знал, что лично он умирать совершенно не хочет.

Сбросив простыню, заменявшую ему одеяло, он вскочил, принял упор лежа и стал энергично отжиматься от пола. Когда бицепсы налились свинцовой тяжестью, отказываясь пружинисто подбрасывать неутомимое тело, Бондарь перекатился на спину и принялся сгибать и выпрямлять ноги, качая пресс до тех пор, пока брюшные мышцы не заныли от боли. Тогда он встал и вступил в яростный бой с воображаемым противником, сдавшимся лишь после упорного сопротивления. Тяжело дыша, Бондарь отправился в ванную комнату и провел пятнадцать минут под душем, чередуя горячую воду с ледяной.

Растираясь большим махровым полотенцем, он с удовольствием думал о том, что жизнь постепенно налаживается. Скоро можно будет возвращаться домой. На служебной квартире имелось все, что могло понадобиться одинокому мужчине: чистое постельное белье, стиральная машина, запасы бакалеи, полиэтиленовые мешки для мусора и даже бутылочка с посудомоющим средством. И все равно эти стены были чужими. В том, как тикали ходики на кухне, ныли водопроводные краны и рыкал пробуждающийся холодильник, ощущалась если не враждебность, то уж никак не радушие.

Тщательно выбритый и причесанный, Бондарь покинул ванную и перешел на кухню, где уселся завтракать, поместив слева от себя чашку с крепчайшим кофе, а справа – купленную в переходе книженцию про похождения супершпиона в Японии. Вся его бурная деятельность заключалась в том, что он якшался с гейшами, учился сидеть в позе «лотоса», хлебал глиняными кувшинами саке и, главное, без конца жрал, не вылезая из ресторанов.

В зал церемонно внесли очень красивое, размером с велосипедное колесо, фарфоровое блюдо. На нем, в виде огромного цветка, лепесток к лепестку, лежали тончайшие, прозрачные пластинки рыбы фугу. Джиби взялся за палочки. Он гордился тем, что в искусстве владения палочками достиг уже степени «черного пояса» – и заодно научился есть недожаренные яйца.

Вкуса у рыбы не было никакого, даже рыбного. Но она буквально таяла во рту, так что было приятно смаковать каждый кусочек. Пока Джиби жевал, принесли сырые плавники фугу, еще что-то и саке.

– А морда не треснет? – спросил Бондарь у вошедшего во вкус агента. Тот не ответил. Подзаправившись, он отправился в токийскую баню, где стараниями вездесущих гейш был превращен в заправского японца, дабы не выделяться среди аборигенов.

Через час на улицу вышел действительно новый человек. Лицо и руки были смуглы, черные напомаженные волосы аккуратно подстрижены, короткая челка прикрывала лоб, искусно подбритые брови делали глаза косоватыми. Одет он был, как и многие вокруг, в белую хлопчатобумажную рубашку с длинными рукавами и дешевенький черный галстук, пришпиленный золоченой булавкой. Черные брюки из магазина готового платья, подпоясанные дешевым желтым ремнем, слегка провисали сзади (зады у японцев низкие). Зато пластиковые сандалии и синие нейлоновые носки были в самый раз. Потрепанная сумка с надписью «Джапан Эйр Лайнс» висела на плече. В ней лежали запасная рубашка, майка, трусы и носки, сигареты и всякая мелочь японского производства. В карманах расческа, старенький бумажник с пятью сотнями иен мелкими бумажками и карманный нож, причем длина лезвия не превышала положенных по японским законам двух дюймов.

Нетрудно было предположить, что этого крашеного придурка вычислят еще до того, как он свалится от неумеренного потребления саке. Вообразив себе рослого европейца, загримированного под жителя Страны восходящего солнца, Бондарь цокнул языком. Расхаживать в таком виде по Токио было нелепо. Все равно что япошке обуться в лапти, взять гармошку и отправиться в русскую деревню, утверждая, что он является местным жителем. Тем не менее книжный герой одурачил всех и с гейшей в обнимку стремительно продвигался к своей цели. Со своим дурацким перочинным ножиком.

С ножиком?

Бондарь захлопнул книгу, встал и направился в кладовку, где, по словам полковника Роднина, хранились всякие полезные вещи. Проникнув в тайник за съемной панелью, он обнаружил там, что искал – так называемый «стреляющий нож», применяемый бойцами спецназа… но не только ими, не только. Это была самая совершенная модель «НРС-2», снабженная ножнами, пристегивающимися к предплечью или лодыжке.

У этого уникального ножа была интересная история.

Как только появилось огнестрельное оружие, воодушевленные успехом оружейники попытались скомбинировать его с традиционными шпагами и кинжалами, бердышами и пиками. Логика в этом несомненно присутствовала: бойцы в те времена успевали сделать один-единственный выстрел, после чего сразу же сходились в рукопашную. Но если стреляющие палаши и «сабли-револьверы» в армии не прижились, то сочетание винтовки и штыка оказалось по-настоящему эффективным.

Следующим успешным шагом в этом направлении стали ножи с метательным клинком, который выбрасывался наружу благодаря спрятанной в рукоятке пружине. Дальность метания ограничивалась всего семью метрами, но зато обеспечивалась полная бесшумность действий. Новинку применяли, например, американские «зеленые береты» во Вьетнаме, где партизаны с удовольствием кромсали их этими самыми ножами.

В Советской Армии на вооружение был принят так называемый «нож разведчика стреляющий» («НРС»), внешне похожий на обычный «нож разведчика» («НР»). Американским воякам ничего подобного даже не снилось. «НРС» представлял собой целый арсенал в миниатюре. Клинок с полуторной заточкой и пилкой на обухе мог использоваться не только для разрезания канатов, парашютных строп и детонирующих шнуров, а также для перепиливания стальных прутьев. Он годился и в качестве отвертки, а на ножнах имелось приспособление для перекусывания сантиметровой проволоки и электрических кабелей под напряжением до 400 вольт. Даже фонариком и сверлом был оснащен этот чудо-нож, но самое главное крылось в полости его рукоятки с рифлеными пластмассовыми накладками.

Открыв ее, Бондарь обнаружил короткий шестисантиметровый ствол, состоящий из патронника и нарезной части. Спусковой механизм и предохранитель были выполнены в виде кнопок, убирающихся в рукоятку заподлицо. Нож был заряжен специальным патроном «СП-4» калибром 7,62 миллиметра. Патрон предназначался для бесшумной и беспламенной стрельбы, поскольку пуля вылетала с дозвуковой начальной скоростью и почти без выброса пороховых газов.

Справедливо решив, что такая во всех отношениях полезная вещь может ему пригодиться, Бондарь сунул «НРС» в ножны, а ножны тщательно укрепил на ноге. Заметить их под свободными джинсами было невозможно, в чем он убедился, подойдя к зеркалу. Прежде чем покинуть прихожую, он выбросил наконец чужую расческу, валяющуюся на трюмо, отправил за ней следом недочитанную шпионскую книжку и решил, что пройтись по свежему воздуху приятней, чем торчать в четырех стенах.

В 10:30 Бондарь выбрался из дома. В 11:45 завершил прогулку в окрестностях Дашиного института. В 12:02 увидел проехавшую мимо иномарку канареечного цвета, за рулем которой важно восседал молодой человек восточной наружности. Издали он немного напомнил Бондарю Аладдина из голливудского мультика, только если бы тому Аладдину приделать внушительный шнобель. А его шикарное авто смотрелось спереди, как исполинская ухмыляющаяся жаба с каплевидными глазами. Решив, что настало время познакомиться с владельцем желтой иномарки поближе, Бондарь неспешно зашагал в сторону института.

* * *

Припарковав автомобиль неподалеку от входа в Институт туристического бизнеса, Тигран взял в левую руку зеркальце, а в правую – маникюрные щипчики. Волосы в ноздрях успели отрасти едва-едва, но почему бы не привести себя в порядок лишний раз, если время позволяет.

Выдрав парочку самых длинных волос, Тигран полюбовался своим отражением. Был он парень хоть куда, при модной прическе и влажно блестящих глазах, с полными красными губами и орлиным носом. На его плечах свободно сидел белый, в крапинку, пиджак от самого Армани, если верить этикетке (а ей приходилось верить, иначе становилось жаль выброшенных на ветер денег). По ногам Тиграна шелковисто струились серые штанины, отливающие серебром. Ступни млели в туфлях «Гуччи», стилизованных под индейские мокасины. Одетый и обутый во все это великолепие, Тигран являл собой образ преуспевающего закавказского яппи. Портрет довершала рамка автомобильного окна, из которого он горделиво взирал на прохожих.

Двухместный желтый «Aston Martin V12 Vanquish» 2000 года выпуска обошелся Тиграну не в четверть миллиона долларов, как это могло бы случиться в далекой Англии, где автомобиль сошел с конвейера. Не успел механический зверь пробежать и тысячу миль, как был угнан, потом переправлен в Польшу, потом снова угнан, после чего всплыл в Ереване. Дядя Тиграна, приобревший авто по дешевке, перекрасил его в желтый цвет и подарил племяннику на совершеннолетие, высказавшись в том духе, что старшие должны помогать младшим, но и молодежь обязана заботиться о стариках, особенно если эта молодежь обосновалась в Москве, где деньги валяются буквально под ногами.

Потом счастливый Тигран был подведен к багажнику иномарки, где его ожидал еще один приятный сюрприз. Запасное колесо было до отказа начинено пакетиками с белым порошком, сулившим распространителям баснословные прибыли. Так Тигран приобщился к семейному бизнесу, о чем ни разу не пожалел за минувшие годы. Запасные колеса менялись, а их содержимое – нет. Продав москвичам не менее ста килограммов кокаино-героинового товара, Тигран превратился в уважаемого человека, с мнением которого считались и бандиты, и милиционеры.

Другой бы на его месте давно зазнался и пересел в более комфортабельную иномарку представительского класса, но Тигран не спешил обзаводиться «мерсом» или «роллсом». Его вполне устраивал шестицилиндровый двигатель мощностью в 460 лошадиных сил, способный разогнать машину до ста километров в час всего за пять секунд. Кроме того, девочки пялились на приметную желтую тачку так, как владельцам лимузинов и не снилось.

Тигран любил находиться в центре внимания. День, который не заканчивался в постели с новой подружкой, он считал прожитым зря. При этом он относился к русским девушкам с высокомерным презрением. Одни отдавались ему за сотню баксов, другие настаивали, чтобы их сначала сводили в дорогой клуб, третьим было достаточно дозы наркотика. Последнюю категорию Тигран вообще ни во что не ставил, вытирая об этих дешевок ноги. Между тем некоторые из них приносили ему солидную прибыль. Дождавшись, пока они по уши залезут в долги, Тигран продавал их в бордели.

Одной из таких должниц была студентка туристического института Гала Андрусюк, но она упорно избегала встречи с щедрым кредитором. И вот сегодня терпение Тиграна лопнуло. Ватага соотечественников, сопровождавших его повсюду, просеивала взглядами студенческую публику, выискивая долговязую фигуру Андрусюк. Как только ее найдут и схватят, начнется потеха. А пока что Тиграну оставалось лишь поджидать клиентов да слушать радио.

Когда надоела музыка, он настроился на волну, передававшую развлекательную передачу. Ведущая игриво предложила всем желающим дозвониться в студию, чтобы попытаться правильно ответить на вопросы армянского радио и получить какой-то грошовый приз. Участвовать в подобных забавах Тигран считал ниже своего достоинства, но слушал с интересом. В студию как раз прорвался хриплоголосый юнец, представившийся Тимохой.

– Итак, вы в эфире, Тимофей, поздравляю, – затараторила ведущая. – Внимательно слушаем первый вопрос. У армянского радио спрашивают: «Может ли женщина стать лебедем?» Что думаете по этому поводу лично вы?

– Наверное, может, – натужно предположил Тимоха, – если ей крылья присобачить.

– Осел! – процедил Тигран. – Нужно окунуть ее в выгребную яму, а потом вывалять в перьях, как поступали с неверными женами в моем селении.

– Вы не угадали, – торжествующе взвыла ведущая. – Ответ армянского радио звучит так: «Если женщина может стать раком, то может и лебедем». Переходим к следующему вопросу. Что такое «тютелька в тютельку»?

– В тютельку?

– Именно, Тимофей. Время идет.

– Ну…

– Мы ждем.

– Когда гномики сношаются?

– Браво! Можно сказать, тютелька в тютельку!

Издав эти одобрительные вопли, ведущая разразилась столь диким смехом, что Тигран убавил громкость. А еще он решил, что эта хохотушка наверняка черпает запасы бодрости в таких же пакетиках, как те, которые хранятся у него в багажнике.

– Вопрос третий, – провозгласила она наконец. – Где у женщин самые курчавые волосы?

Тимоха-Тимофей замялся.

– Тоже мне, загадка, – фыркнул Тигран. – Никогда девок сзади не видел?

В этот момент радиовикторина оборвалась. Виной тому была мужская рука, просунувшаяся в окно и выключившая приемник. Тигран повернулся, чтобы посмотреть, кому принадлежит эта нахальная рука. Единственное, что он успел увидеть, – это пара холодных серо-голубых глаз, устремленных на него. Рука согнулась в локте, последовала ослепительная вспышка, а затем вокруг стало темным-темно.

– Охренел? – сердито спросил Тигран, понятия не имея, к кому обращается. Перед глазами образовалось нечто вроде салюта в ночном небе. Верхние зубы Тиграна шатались, а рот постепенно наполнялся соленой кровью.

– Пересаживайся на пассажирское сиденье, – сказал голос из темноты.

– Тебя живым в землю закопают, билять такая, – пообещал Тигран. Это получилось не очень внятно, а потому совсем не грозно.

Его взяли за пояс брюк и за шкирку, приподняли и швырнули к противоположной дверце автомобиля. Удар головой, как ни странно, прояснил зрение Тиграна. На его законное место преспокойно усаживался незнакомый сероглазый мужчина в короткой куртке. Он посмотрел на Тиграна поверх поднятого воротника, подмигнул и произнес:

– Насчет курчавых волос ты ошибся, заморыш. Скорее всего в передаче речь шла об Африке. Негритянок видел? Вот они в Африке и проживают.

– Какая Африка? Какие негритянки, билять такая? Ты кто?

– Хотя, – задумчиво сказал мужчина, – у некоторых джигитов волосы тоже курчавятся. И на голове, и на груди, и на заднице.

Не расщедрившись на полноценный замах, он трижды врезал Тиграну по физиономии, действуя исключительно левым кулаком, оказавшимся на редкость твердым. Скула, глаз, переносица – основательно пройдясь по ним, мужчина завершил серию коротким ударом в кадык, пояснив:

– Чтобы голос не повышал, щенок.

– Кха, – откликнулся Тигран. – Ахк-кха.

– Ну вот. Теперь поговорим. Ты ведь хочешь со мной пооткровенничать, признайся?

– Ахк. Кха.

– Вопрос первый, – произнес мужчина, словно бы не замечая страданий задыхающегося соседа. – Куда подевалась Галина Андрусюк, твоя должница?

– Нзн… – промычал головой Тигран, держась обеими руками за горло. – Смщу…

– Не знаешь? Сам ее ищещь?

– Д-да.

– Не врешь?

– Мамой… мамой клянусь.

– Верю, – кивнул мужчина. – Вопрос второй. Почем нынче опиум для народа?

Увидев затравленное выражение в глазах Тиграна, он пояснил, что имеет в виду наркотики. Узнав расценки, присвистнул и неожиданно заявил, что тоже любит анекдоты про армянское радио. И даже пожелал проверить сообразительность Тиграна.

– Тачку одного щенка, торгующего наркотой, собираются сжечь вместе с товаром, наперед зная, что владелец не потребует возмещения убытков. Почему?

– Откуда мне знать? – просипел Тигран, массируя шею.

– Ответ прост, – сказал мужчина. – Владелец тоже сгорит в своей тачке. Его оглушат и оставят на пассажирском сиденье… Тихо-тихо, – прикрикнул мужчина, блокируя дверные запоры. – Ты куда это собрался? Уж не грехи ли замаливать? Не суетись, щенок. Я сам отпущу тебе грехи. Что такое индульгенция, знаешь?

Через пару минут словарный запас Тиграна пополнился красивым иностранным словом, а сам он обеднел примерно на двенадцать тысяч баксов. Точную сумму определить было трудно, поскольку часть изъятой наличности хранилась в рублях, а переводной курс Тигран выяснить сегодня не удосужился. Как чувствовал, что обменивать сегодня будет нечего.

Последняя мысль пришла ему в голову уже на свежем воздухе, когда он кувыркнулся из открывшейся двери на землю, подобно всаднику, вышибленному из седла.

* * *

Выкинув наркодилера из машины, Бондарь намеревался проехать пару кварталов, а дальше идти пешком, но вполне миролюбивые планы подлежали срочной корректировке. Вопли покойного Фредди Меркьюри привлекли внимание окружающих, среди которых находились четыре армянина в однотипных кашемировых пальтишках. Заметив упавшего товарища, они бросились ему на помощь, причем сразу двое сунули руки в карманы, хотя вряд ли эта поза годилась для забегов на короткую дистанцию.

Бондарь раздраженно выключил радио, но тише от этого не стало – Тигран надрывался похлеще солиста группы «Квин»:

– Он меня на бабки выставил, билять такая! Взять его!

Самый бестолковый из преследователей попытался задержать автомобиль руками и прокатился по асфальту на животе, держась за задний бампер. К тому моменту, когда он додумался разжать пальцы, остальные армяне резво бежали в обратном направлении, где стояла их вишневая иномарка.

О том, что ездили они не на чем-нибудь, а на «Фольксвагене» представительского класса, Бондарь узнал примерно через минуту, когда был вынужден притормозить на перекрестке, пережидая поток машин. Вишневая машина неслась на всех парах, гоня перед собой волну уличной слякоти, но немного опоздала.

Вырулить на главную трассу удалось буквально за несколько секунд до того, как маневр повторили преследователи.

Бондарь оглянулся, словно не доверяя отражению в зеркале заднего вида. «Фольц» от этого никуда не исчез – он упорно держался в кильватере, не собираясь выбывать из гонок. Учитывая общую стоимость угнанной иномарки и находившегося в нем товара, это было не удивительно.

– Ладно, – процедил Бондарь. – Сами напросились.

Он резко нажал на тормозную педаль. Автомобиль, взвизгнув шинами, замер как вкопанный. Бум! Бондаря тряхнуло, когда преследователи со всего маху врезались ему в корму. Толчок, скрежет металла и звон бьющегося стекла повторились еще раз, поскольку «Фольксваген» тоже был протаранен следовавшей за ним машиной. Бондарь слегка подал назад, а потом врубил скорость на всю катушку, и его автомобиль резво рванулся вперед, высвобождаясь из железного захвата искореженного «фольца».

Лобовое стекло «Фольксвагена» покрылось паутиной трещин, что значительно ухудшало обзор водителю армянской команды. Кроме того, правое крыло вогнулось внутрь, застопорив переднее колесо. Однако экипаж поврежденного автомобиля оказался ушлым. Проявляя завидную прыть и согласованность действий, на дорогу выскочили два темноволосых парня, которые мигом разогнули смятый металл и так же быстро юркнули обратно.

Погоня возобновилась. Между желтым «Мартином» и вишневым «Фольксвагеном» насчитывалось около полутора десятков мчащихся в том же направлении автомобилей, но число их постепенно сокращалось. Игнорируя возмущенные тявканья клаксонов, водитель «фольца» устроил настоящий слалом, обходя соперников слева и справа. Что касается Бондаря, то он оказался в ловушке, притиснутый к тротуару надсадно пыхтящим автобусом. Прорваться вперед мешал мебельный фургон. На створках его грязной двери красовалось неприличное слово, выведенное пальцем.

С ненавистью глядя на сизый дымок, неспешно струящийся из выхлопной трубы грузовика, Бондарь саданул кулаком по центру рулевого колеса: би-ип! Бесполезно. Оглянувшись, он увидел, как «Фольксваген» подрезал очередную машину и приблизился на расстояние десяти метров.

Он снова уставился перед собой. Фургон чуть поднажал, а шофер автобуса замешкался. Между ними образовался небольшой зазор. Недолго думая, Бондарь рванулся вперед.

Кррранг! Глянцевый борт спортивного автомобиля соприкоснулся с бампером автобуса, обросшим бурой бахромой сосулек. На секунду или две Бондарь потерял управление, поскольку устремившаяся вперед махина толкала перед собой косо развернутый «Мартин». Но стоило прибавить газу, как автомобиль оторвался от непрерывно сигналящего автобуса. Чиркнув по касательной некстати подвернувшиеся «Жигули», желтый «британец» выровнялся и поспешил перестроиться в первый ряд, чтобы не пропустить правый поворот. В салоне гремела музыка, исторгаемая включившимся от сотрясения приемником:

«Основное пра-авило, ту-ту-ту, чтоб хорошенько вста-авило, ту-ту-ту. А если не втавля-а-ется, ту-ту-ту, то будем дурью ма-а-яться, ту-ту-ту…»

Не в силах слушать эту пакость, Бондарь шарахнул по приемнику с такой злостью, что тот наконец-то заткнулся. Хотелось верить, что навсегда, ту-ту-ту.

Покинув запруженное Садовое кольцо, он вырвался на простор Ленинградского проспекта, где скорость удалось увеличить до восьмидесяти. Правда, оторваться от «Фольксвагена» это не помогло. Жаждущие мести армяне мчались следом, словно привязанные на невидимом буксире. Вот уже станция метро «Динамо» осталась позади… «Аэропорт»… «Сокол»…

Нырнув под железнодорожный мост, Бондарь принялся лихорадочно вспоминать здешние места. Ему нужно было какое-нибудь безлюдное и укромное.

– Есть, – воскликнул он, заметив впереди нагромождение уличных киосков, стоящих на страже входа в метро «Войковская».

Вправо, влево, опять вправо. Вдоль трамвайных путей, проложенных по Старопетровскому проезду. Машин и пешеходов становилось все меньше, дорога была широкая, стрелка спидометра стремительно клонилась вправо.

Однако «Фольксваген» тоже сработал на совесть. Набрав ускорение, он мчался по левому ряду.

Малолюдные места хороши тогда, когда собираешься стрелять только ты один. Если же огонь ведется по тебе самому, то невольно призадумаешься: а так ли уж привлекательны эти тихие московские кварталы?

Хлоп!

Первая пуля пробуравила заднее стекло.

Хлоп-хлоп!

Последующие выстрелы не достигли цели, поскольку Бондарь вырвался вперед. Как назло, запиликал телефон. Заподозрив, что звонит Даша, Бондарь, управляя одной рукой, достал трубку и на мгновение перестал следить за дорогой. Высветившийся номер показался смутно знакомым, однако в спешке было трудновато вспомнить, кому он принадлежит. Особенно после того, как поднажавший «Фольксваген» зашел справа и помчался буквально впритирку.

Ди-ли-ли-ли-ли! – надрывался телефон.

Борта автомобилей соприкоснулись, высекая друг из друга искры вперемешку с чешуей стесанной краски. Жалобно затрещала обшивка. Преследователи стремились вытеснить «Мартин» с проезжей части на рельсы, по которым, непрерывно сигналя, приближался трамвай. Бондарь уже отчетливо видел его номер: «двадцать семь». Его затрясло как в лихорадке, когда колеса запрыгали по бетонным плитам, которыми было выложено полотно. Неожиданно притормозив, он пропустил «Фольксваген» вперед, после чего едва успел разминуться с трамваем, прогромыхавшим в нескольких сантиметрах.

Телефон между тем не унимался. Армяне – тоже. Пока отставший «Мартин» выруливал на дорогу, они успели произвести не менее шести выстрелов, лобовое стекло превратилось в белесое крошево, испещренное отверстиями, вмятинами и трещинами. Чтобы сослепу не врезаться в «Фольксваген» или какую-нибудь случайную машину, Бондарь принялся выбивать остатки стекла, орудуя мобильным телефоном, как молотком.

И все же столкновения избежать не удалось. Резкий толчок помешал стрелкам из «Фольксвагена», но Бондарь лишился при этом телефона, выскользнувшего из левой руки. Обогнув машину преследователей, он выругался и ударил подошвой по педали газа. Номер, с которого ему пытались дозвониться, принадлежал Камениру – Бондарь вспомнил это совершенно точно. Что за чудеса?

Строить догадки было некогда. Выжимая под сто восемьдесят километров в час, «Мартин» приближался к пересечению с улицей Клары Цеткин. Обжигающий поток встречного ветра был таким тугим, что не удавалось сделать ни вдоха. Из глаз Бондаря текли ледяные слезы, лицо онемело, зубы сцепились намертво.

Преследователи, не ожидавшие от него такой прыти, сорвались с места с некоторым опозданием и теперь отставали на добрую сотню метров. Бондарь еле сохранил равновесие, когда его низко сидящий автомобиль, скрежеща днищем по асфальту, свернул вправо. Вдоль улицы, на которую он выскочил, тянулась сплошная вереница припаркованных машин, но навстречу, к счастью, никто не попался.

Вытаскивая на полном ходу пистолет, Бондарь бросил машину влево. При повороте автомобиль встал на два колеса. Правивший одной рукой Бондарь спешно придержал руль кулаком, из которого торчал взведенный «вальтер». После серии пружинистых скачков автомобиль окончательно встал на все четыре колеса, но его ожидало новое испытание.

Последний правый поворот едва не оказался роковым. Выполнив его, Бондарь обнаружил, что штатив с боковым зеркальцем срезало промелькнувшим слева деревом. Пустяки! Смотреть назад больше не придется. Стоп, машина!

Дымящиеся шины зашлись негодующим визгом. Ощущая едкий запах паленой резины, Бондарь выскочил из машины, наспех вытер слезящиеся глаза и взял пистолет обеими руками. Прохожих вокруг не было. По одну сторону от Бондаря тянулся бесконечный бетонный забор, по другую – высилось приземистое офисное здание, из-за угла которого должен был вынырнуть «Фольксваген» преследователей.

Он не заставил себя ждать. Заложив крутой вираж, водитель суетливо вертел баранку, стараясь выровнять машину раньше, чем инерция вышвырнет ее с асфальтовой полосы.

«Представь себе, что это «Сааб», – сказал себе Бондарь. – Хотя «Фольксваген» тоже неплохая мишень».

Трижды отрывисто пролаял «вальтер». Три выпущенные из него пули достигли цели. На расстоянии в пятнадцать метров иначе и быть не могло.

«Фольксваген» так и не завершил вираж. Он ударился колесами о бордюр, взмыл в воздух и с ужасающим грохотом приземлился на тротуар, теряя хромированные колпаки и плохо закрепленные детали. На этом маршрут потерявшего управление автомобиля не завершился. Для начала он врезался боком в дерево, затем шарахнулся о фонарный столб, наконец завертелся вокруг своей оси и только потом перевернулся набок, исправно пропахав не менее десяти метров заснеженного газона.

К тому моменту, когда Бондарь вернулся за руль «Остина», подбитый «Фольксваген» был уже совершенно неподвижен, если не считать вращающихся колес и дыма, струящегося из-под смятой решетки радиатора. Кто-то из уцелевших седоков царапал лобовое стекло, пытаясь выбраться. Бондарь не стал тратить на него ни пули, ни времени. Он надеялся, что работу за него довершит огонь, добравшийся до бензобака.

Ничего личного. Никакого национализма. Бондарю было абсолютно безразлично, представители какой именно народности продают наркотики в России. Армяне, вьетнамцы, цыгане, нигерийцы, братья-славяне… Гори они все синим пламенем.

Взрыв прозвучал, когда трофейный автомобиль удалился от места аварии на приличное расстояние. Даже не потрудившись оглянуться, Бондарь попетлял по соседним улицам и переулкам, нашел подходящий тупичок и остановился. Прежде чем покинуть машину, он примирительно похлопал ее по гладкому боку и открыл багажник. Запаска, облитая одеколоном из бардачка, загорелась неохотно, но вскоре языки пламени заплясали веселее. Прикрыв крышку багажника так, чтобы оставить доступ кислороду, Бондарь вышел на улицу, сел в первый попавшийся трамвай и был таков.

Дорога до набережной, где была назначена встреча с Дашей, заняла больше получаса, поскольку добираться туда пришлось с пересадками. Пользоваться услугами таксистов или частников Бондарь не рискнул, подозревая, что его словесный портрет уже создается случайными очевидцами бурных событий. Очень скоро начнется опрос московских извозчиков, а у этого народа внимательные глаза и длинные языки. Надежней затеряться в людской толпе.

Путешествие прошло без эксцессов. Потом Бондарь минут пятнадцать прогуливался вдоль свинцовой ленты Москвы-реки, но Даша так и не появилась. В очередной раз взглянув на часы, Бондарь похолодел. Поднесенная к глазам рука застыла в воздухе. Затем он стремительно приблизился к дороге и стал голосовать, с отчаянием глядя на проносящиеся мимо машины.

Он вспомнил про странный звонок с домашнего телефона Каменира и теперь почти не сомневался в том, что это была Даша. Неужели девочка сунулась к пособнику террористов в одиночку? Выходило, что так. Сам Каменир вряд ли догадывался о существовании капитана Бондаря и никак не мог позвонить ему для согласования дальнейших действий.

Уже забираясь в притормозившее такси, Бондарь обнаружил, что в его пачке не осталось ни одной сигареты. Это показалось ему мелкой, но очень досадной неприятностью. Он еще не знал, что пустая сигаретная пачка вскоре спасет ему жизнь.

Глава 21

Подлые мира сего

В дверь постучали. Ханчев открыл ее и впустил двух официантов, толкавших перед собой сервировочные столики, на которых громоздились накрытые крышками судки. Кочер, сидевший за покрытым белоснежной скатертью столом, проворно запихнул за воротник салфетку. Его гортань вздувалась и опадала, как у лягушки. Присоединившийся к нему Ханчев покосился на свою салфетку, но к ней не прикоснулся. Он был военным человеком, а не аристократом.

– Сегодня я решил угостить тебя по-царски, – сказал Кочер, неприязненно поглядывая на снующих вокруг стола официантов. – Дальневосточные крабы под татарским соусом, гамбургские отбивные с кровью, приготовленные на гриле, картофель фри по-французски, настоящие итальянские спагетти, рыбные салаты с множеством исландских приправ, шотландское мороженое и лучшее во всей Москве немецкое вино «Либерфраумильх».

– Интернациональный обед, – понимающе кивнул Ханчев, которому ужасно понравилось выражение «по-царски».

– Ужинать будем примерно в том же духе, – пообещал Кочер.

– При свечах? – пошутил Ханчев. Он находился в превосходном расположении духа. Прежде его никогда не усаживали за хозяйский стол и не угощали перед трапезой коньяком «Камю». Жизнь постепенно налаживалась. Его наконец-то оценили по достоинству.

Бесшумно удалившиеся официанты оставили их одних, так что они могли позволить себе обсуждать дела без оглядки на посторонних. Но сначала обоим хотелось утолить первый голод. Это оказалось непростой задачей. Хрустели крабьи панцири, булькало вино, хлюпали всасываемые жирными губами макаронины. Прошло не менее десяти минут, прежде чем Кочер позволил себе отвлечься на разговоры.

– Одно меня беспокоит, – сказал он, – не оставили ли вы открытыми форточки?

– Вы опасаетесь, что наши голубки простудятся? – захихикал Ханчев.

– Я опасаюсь, что какая-нибудь мелкая оплошность может повредить великому делу. Нашему общему делу, – уточнил Кочер, накалывая на вилку филе сельди. – Отныне мы полноправные партнеры, как ты сам понимаешь.

Ханчев, успевший вылакать три полных бокала вина, важно кивнул. Он уже свыкся с мыслью, что участвует в организации покушения на российского президента. В конце концов – президент такой же смертный человек, как и все остальные. Только платят за его голову больше, значительно больше.

– Я так думаю, что лучше подыскать трех девушек, а не одну, – заявил он, проткнув вилкой сочащуюся розовым отбивную. – На всякий случай.

«Он думает, скотина! – раздраженно подумал Кочер. – Возомнил себя непонятно кем».

– Вот и подыщи, – согласился он, наградив холуя отеческой улыбкой. – Таких, знаешь, малоприметных. Чтобы в толпе не выделялись. На тружениц похожих.

– Девчонка, которую мы схватили у Каменира, другая. Глазищи – во! – Ханчев поднес к глазам сложенные бубликами пальцы. – А сама хрупкая. Бедра узкие, как у пацана, попка тугенькая, поджарая. – Кусок мяса, отправленный Ханчевым в рот, сделал его речь невнятной. – Даже не верится, что она в одиночку расправилась с этим бородатым бугаем. Представляете, Роберт Оттович, он совсем голый был, когда мы пришли.

– Сатир козлоногий, – прокомментировал Кочер.

– Кто такой сатир?

– Сатир – это Эдуард Львович Каменир, вот кто такой сатир. Как думаешь, он уже того? – Рука Кочера изобразила неопределенный жест.

– Они оба того, – убежденно произнес Ханчев. – Вот послушайте, как я все здорово придумал.

Кочер, который уже трижды выслушал подробный отчет подручного, благосклонно наклонил голову. Болтовня хвастливого чеченца утомляла, но размышлять не мешала. Как и необходимость тщательно пережевывать пищу.

– Мы, – рассказывал Ханчев, – принесли с собой пять бутылок водки. Отпечатков пальцев на бутылках, разумеется, не оставили.

– Угум.

– Влили в каждого примерно по литру. Точную дозу определить невозможно. Они ведь кашляли, плевались.

– Угум, угум.

– Ну а потом уложили Каменира на девчонку, как будто они, упившись, возню затеяли. – Нахмурившийся Ханчев не донес ломтик семги до рта. Спросил: – Может, ее тоже нужно было догола раздеть, Роберт Оттович?

– Сойдет и так, – махнул рукой Кочер. С вилки, которую он держал, сорвался ломтик жареной картошки.

– Я тоже так думаю. Главное, мы окна закрыли, а все краны газовых конфорок открутили до упора.

– Ты говорил – духовку тоже включили.

– Духовку – первым делом. А как же? Там такой напор, что… – Не договорив, Ханчев присосался к бокалу. Когда вино было допито, он закончил: – Мало не покажется. Рванет на совесть.

– Если свечка не погаснет, – заметил Кочер, методично орудуя ножом и вилкой.

– С чего бы ей погаснуть? В квартире ни ветерка. Как только газа скопится достаточно – бабах! – Ханчев энергично взмахнул руками. – Дешево и сердито. И никаких следов…

Ханчев зашелся своим диковатым смехом. Потом, заметив, что хозяин не намерен разделять его веселья, скорчил серьезную физиономию. Они были партнерами, но все же не равноправными.

– Вы правильно решили, что от Каменира и его сучки нужно срочно избавляться, Роберт Оттович.

– Знаю, – с достоинством кивнул Кочер. – Я всегда поступаю правильно, в этом мое преимущество перед остальными. Это русские действуют «на авось». Я не могу позволить себе полагаться на слепой случай.

Когда позвонил взбудораженный Каменир и сообщил, что у него в гостях находится не в меру любопытная студентка, Кочер почти без колебаний отдал приказ о ликвидации обоих. Избавившись от сообщника, он обрывал связывающие их нити, заметал следы и выигрывал время. Ему нужно было продержаться в Москве каких-то три недели, а дальше – прощай, немытая Россия.

Кочер не очень верил в то, что на Каменира вышли спецслужбы, поскольку ни за ним самим, ни за его домом наблюдение не велось. Последняя проверка жилища не выявила ни одного подслушивающего устройства. Тщательно взвесив все факты, Кочер пришел к выводу, что подозрительная студентка просто пыталась выяснить судьбу пропавшей подруги. Возможно, она видела Андрусюк в обществе Каменира, возможно, даже подозревала печальные последствия этой связи. Что ж, тем хуже для нее, тем хуже для нее… Теперь она никому не расскажет о своих подозрениях. Возникшая угроза ликвидирована в зародыше, концы в воду. Можно начинать с чистого листа.

Компьютер, диски и психотропные вещества из квартиры Каменира вынесены и доставлены в «Кутузов». Времени для того, чтобы воспользоваться ими по назначению, предостаточно. Ханчев сам проделает всю черновую работу. Не слишком приятно терпеть его постоянное присутствие, однако для пользы дела можно пойти и не на такие жертвы. Когда миссия будет выполнена, чеченец исчезнет с горизонта, а нынешние тревоги останутся в прошлом.

Погруженный в свои мысли, Кочер ел вяло, без обычного энтузиазма. Что касается Ханчева, то он был сыт и не мог проглотить ни кусочка. Вино тоже не лезло в глотку. Он откинулся на спинку стула, любуясь хозяйской коллекцией старинных клинков.

Он прекрасно разбирался в огнестрельном оружии, умея обращаться практически со всеми системами пистолетов, винтовок, автоматов и гранатометов. Но даже младенец способен нажать на спусковой крючок и поразить любую цель с большого расстояния. Куда направишь дуло, туда и полетит пуля. Сила стрелкового оружия заключена в нем самом, она заложена в нем изначально, остается лишь выпустить джинна из бутылки. А вот меч или шпага – другое дело, совсем другое. Человек, который берется за клинок, обязательно должен быть тренированным, ловким и бесстрашным. С позволения Кочера Ханчев частенько упражнялся в оружейном зале. С занесенным мечом, с копьем наперевес, с изогнутым луком в руках он ощущал себя чуть ли не гигантом, могучим и непобедимым.

– Хотел бы я однажды поразвлечься по-настоящему, – признался он, разглядывая фигуру рыцаря с двуручным мечом, опущенным острием вниз. Размер стальных лат свидетельствовал о том, что герои Средневековья не превосходили Ханчева по росту. Сознавать это было приятно.

– Ты о чем? – насторожился Кочер.

– Об этой штуковине. – Ханчев кивнул на меч.

– Разве тебе кто-то запрещает играться с оружием?

– Я не играюсь! Я тренируюсь!

– Нерационально, – сказал Кочер. – Зачем тратить время на то, что не пригодится в жизни?

– В том-то и дело! Я вот вас о чем хочу попросить, Роберт Оттович, – с жаром заговорил Ханчев, навалившись грудью на тарелку с остатками пищи. – В следующий раз не надо никого отдавать крокодилу. Ну, не сразу. Сначала я – мечом. Хочу попробовать отсечь голову живому человеку. Думаю, у меня получится.

– В принципе я не против, но все это – детские забавы. У нас есть кое-что получше. Абсолютное оружие. – Через силу проглотив комочек мороженого, Кочер выпрямился и погладил себя по животу. – Психотронные методы намного надежнее. Скоро сам убедишься, как интересно менять чужую личность по своему усмотрению. Сначала меняются манеры, походка, улыбка и даже выражение глаз. Потом от прежнего человека вообще ничего не остается.

– Кроме внешности, – произнес Ханчев с умным видом.

– Кроме внешности, – согласился Кочер. – На следующем этапе проводится стирание памяти.

– Как резинкой?

– Примерно. Электрошок разрушает нейроны памяти до основания. На них воздействуют электроимпульсами напряжением в 150 вольт и огромной мощности. – Кочер вытер губы салфеткой. – Впечатляющее зрелище, должен заметить.

– Я недавно смотрел фильм про разные казни, – сказал Ханчев. – Документальный. Там показана смерть преступника на электрическом стуле. Сначала он трясся, как припадочный, а потом у него задымились волосы. А вот про отсечение головы в фильме ничего не было. Почему так?

– Если хочешь, можем заснять, как голову будешь рубить ты, – великодушно предложил Кочер. – Запечатлеем тебя для потомков.

– Нет, это лишнее, – возразил Ханчев. – Популярность такого рода мне ни к чему. Я ведь не политик, чтобы меня раскручивать. Я человек дела.

– А раз так, то выброси из головы всю эту средневековую чушь, – строго сказал Кочер. – Сосредоточься на цели, стоящей перед нами. При подборе материала существует множество нюансов, которые полезно знать. Например, удобней всего работать с наркоманками. Они очень восприимчивы к аминазину, подавляющему волю.

– Был у меня в отряде один парнишка, нюхавший кокаин, – мечтательно произнес Ханчев. – Замечательный парнишка. Безотказный.

Присмотревшись к подручному, Кочер отобрал у него бокал и отставил в сторону. Потом вогнал пробку в бутылочное горлышко и распорядился:

– На сегодня хватит. Иди отдыхай.

Глава 22

Если враг не сдается

Закуривая сигарету, Бондарь машинально принюхался. После визита к Эдуарду Львовичу Камениру ему повсюду мерещился запах газа…

Полтора часа назад, входя в подъезд преподавателя географии, Бондарь машинально полез за сигаретами, но они закончились. К счастью, закончились. Он понял это, когда отодвинул язычок замка и, не пряча десантный нож, переступил порог чужой квартиры. Хорош бы он был, если бы закурил минутой раньше. Прихожая оказалась наполненной газом, струившимся из коридора. Малейшей искры могло оказаться достаточно для того, чтобы все взлетело на воздух. Захлопнув дверь, Бондарь метнулся на кухню, перекрыл газовый вентиль, распахнул окно и только потом начал обход квартиры.

После пробежки особой необходимости таиться не было. Кроме того, враги вряд ли стали бы устраивать засаду в помещении, до предела насыщенном ядовитой пропано-бутановой смесью. В горле першило, глаза слезились. Проникнув в гостиную, Бондарь не сразу заметил длинную свечу, мерцающую в вазе на полу. Сначала ему бросилась в глаза фигура голого мужчины, лежащего на ковре вверх спиной, – лохматая голова, оплывшие волосатые бока, черная расщелина между ягодицами, потрескавшиеся голые пятки. Потом он с тупым удивлением уставился на лицо девушки, придавленной этой тушей. Даша?

Да, это была она, но в каком виде! Вокруг лежащих валялись бутылки из-под водки, почти все осушенные до дна.

Несколько драгоценных секунд ушло на то, чтобы свыкнуться с реальностью дикого зрелища. Только потом Бондарь вспомнил про свечу, которую не просто потушил, а растоптал в кашу. На подходе к окну, там, где кончался ковер, он поскользнулся и едва не упал. Пришлось старательно счищать парафин с подошвы, затем – возиться с непослушными шпингалетами, затем – яростно дергать на себя склеенные многолетним слоем краски рамы. Даже после того, как в открытое окно хлынул пьянящий поток свежего воздуха, Бондарь не сразу обернулся на упившуюся пару. В ушах звенело, в голове царил полнейший сумбур.

Наконец Бондарь заставил себя присесть на корточки. Даша оказалась полностью одетой, но из ее безвольно открытого рта разило спиртным. От мужика, прижавшегося к ней щекой, пахло тоже не ландышами.

– Ну вы даете, господа, – услышал Бондарь собственный голос, доносящийся словно издалека. – В честь чего же вы так нализались? А, понимаю! Романтическое свидание. Даже свечку не поленились зажечь. Какого же хрена я приперся? И зачем выключил газ?

Он встал и пнул ботинком бутылку. Прокатившись по ковру, она ударилась о соседнюю. Сколько же выглушили эти идиоты? Такими темпами ведь и загнуться недолго.

– Эх, Королева, Королева, – прошептал Бондарь.

Морщась, он схватил мужчину за плечи и перекатил его на спину, подальше от Даши. Это был несомненно Каменир, собственной персоной. Бондарь еле удержался от непреодолимого желания наступить паскуднику на мошонку и размазать ее по полу.

И тут его мозг заработал в ином направлении. На глаза ему попалась раздавленная свеча. Его ноздри втянули газовый смрад, до сих пор не выветрившийся из комнаты. Носок ботинка осторожно прикоснулся к одной из водочных бутылок.

– Какой же я болван!

Бондарь снова бросился на кухню, порылся в шкафу, вывалил на стол содержимое хранившейся там аптечки. Через пару минут он вернулся в комнату, держа в каждой руке по стакану холодной воды. В них был растворен нашатырный спирт. Десять капель на стакан – вот рецепт чудодейственного лекарства, способного воскресить даже смертельно пьяного человека. Бондарь воспользовался этим нехитрым народным средством и добился успеха…

Бондарь увидел устремленные на него глаза Даши. После недавних испытаний они у девушки были не сиреневыми, а почти фиолетовыми. В точности, как круги под ее глазами.

Опоздай Бондарь на несколько минут, и Даша превратилась бы в обугленный труп, скорчившийся в известной медикам позе «боксера». Ее и Каменира накачали водкой до беспамятства и бросили в загазованной квартире, рассчитывая, что неминуемый взрыв будет списан на несчастный случай в результате бытового пьянства. Бондарь привез Дашу к себе. Опасность давно миновала, но Даша до конца своих дней не сумеет окончательно забыть пережитый кошмар. Даже сейчас, находясь под защитой Бондаря, в его квартире, она выглядела смертельно напуганной.

Смертельно напуганной и неизлечимо больной девочкой.

– Все в порядке, – подмигнул ей Бондарь. – Ничего не бойся.

– Что вы сделали с Камениром? – тихо спросила Даша. Она лежала на диване, кутаясь в одеяло, хотя в комнате было тепло. Ее бледные потрескавшиеся губы двигались с трудом.

– Ничего я с этим дерьмом не сделал, – пожал плечами Бондарь.

– Когда я вернулась из ванной, он опять был без сознания, а рядом стоял аквариум. Зачем?

– Просто так.

– И волосы у него были мокрые.

– Да? – удивился Бондарь. – Наверное, я поливал его водой, чтобы привести в чувство.

– Все вы врете, – невыразительно сказала Даша. – Вы его утопили. Окунули головой в аквариум и утопили. Но сначала, надо полагать, допросили с пристрастием, да?

Что можно было возразить на это? Каменир знал не так уж много, а то, что знал, рассказал. Никаких улик его деятельности не сохранилось – аппаратуру, программное обеспечение и химические препараты забрали с собой люди Кочера. Вот до кого намеревался добраться Бондарь. До преуспевающего владельца концерна «Голден хиллз» Роберта Оттовича Кочера, являющегося организатором теракта в ночном клубе. Где, когда и против кого намечается следующая акция, Каменир понятия не имел. Он сознался, что подверг психотронной обработке и Катерину Елисееву, и Галину Андрусюк, но твердил, как попугай: «Их дальнейшая судьба мне не известна».

Больше ничего интересного добиться от него не удалось. Все, чем располагал Бондарь на настоящий момент, – это описание жилища господина Кочера и случайно завалявшаяся инструкция по пси-воздействию на людей.

– Почему вы не отвечаете? – спросила Даша. Не так настойчиво, как сделала бы это при других обстоятельствах, но все равно довольно резко.

– Да вот, зачитался, – покривил душой Бондарь, демонстрируя наугад открытую брошюру.

– Сказки бабушки Арины? – съязвила Даша.

– Скучнее, но зато и гораздо страшнее. Вот, слушай…

«На первоначальном этапе скрытной обработки человеческого материала используются электромагнитные и торсионные излучения для подавления воли человека к сопротивлению, противодействию, неповиновению, а также для уменьшения защитных свойств иммунной системы.

На следующем этапе идет специально подобранное для данного человеческого материала нейролингвистическое программирование (НЛП) со специальной методикой корректировки побочных факторов. Это осуществляется с помощью специально подобранных мелодий, в которые микшируется многократно повторяемый словесный текст внушения. Транслируемые с замедлением в 10–15 раз слова воспринимаются как глухой вой и не воспринимаются человеческим слухом».

– Как глухой вой, – повторила Даша. – Это действительно страшно. Просто оторопь берет. – Она завозилась под одеялом, укутываясь плотнее. Словно боялась, что в щели могут проникнуть крошечные, но необыкновенно зубастые существа.

– А вот еще, – продолжал Бондарь:

«В запись видеофильма вклинивают очень короткие (0,04 секунды) врезки картинок внушаемого текста или образа, упорно повторяемые через каждые пять секунд. То же самое делают со специальными компьютерными программами. Методику удобно использовать под видом аутотренинга для делового человека или под видом кодирования алкоголиков, а также желающих похудеть и т. д.».

– И «тэ-дэ», – прошептала Даша. – Вот что самое кошмарное. Человек приходит на курсы английского языка, а ему внушают, что он любит пиво «Балтика».

– Или что он обязан ненавидеть тех, кто не пьет «Балтику», – развил мысль Бондарь. Теперь ты понимаешь, насколько все это серьезно?

– Это я поняла давно. Но почему вы упорно избегаете ответа на мой вопрос? Вы утопили Каменира? Зачем? Разве нельзя было просто арестовать его и отправить на скамью подсудимых?

Бондарь спросил себя о том же самом, когда, заломив руки плохо протрезвевшему географу, окунул его в зеленую воду аквариума. Не лучше ли арестовать и предать суду?

– Нет, – сказал он. – Этот подонок заслуживал смерти, а наши законы чересчур гуманны.

– Что плохого в гуманизме? – Даша оторвала голову от подушки и вытянула шею, напоминая выглядывающую из панциря черепашку. – Я, например, против смертной казни. Это жестоко.

– А обрекать на гибель шестнадцать ни в чем не повинных людей не жестоко? – холодно возразил Бондарь. – Государство, которое не в состоянии защищать законопослушных граждан, не должно хотя бы гарантировать жизнь убийцам этих граждан.

– Не суди и не судим будешь!

– Я не судил. Я преступил совсем другую заповедь. – Понимая, что оправдываться бессмысленно, Бондарь выключил ноутбук и встал из-за стола:

– Мне пора.

– Там, куда вы собираетесь, опасно? – неожиданно спросила Даша.

– Я не секретный агент, а обыкновенный оперуполномоченный. Моя работа шляться по городу, опрашивая всяких выживших из ума старушек.

– Или мороча головы девушкам вроде меня.

– Что-то в этом роде, – подтвердил Бондарь, – ты права. – Только сейчас он осознал, что давно перестал «выкать» Даше Королевой, но, кажется, это уже не имело значения. Вряд ли они свидятся еще когда-нибудь, разве что на Лубянке – в ходе протоколирования свидетельских показаний девушки. Стоит ей показать, что Бондарь умышленно расправился с Камениром, как его карьере конец.

Даша вновь удивила Бондаря способностью читать его мысли.

– Вы не беспокойтесь, – сказала она. – Я не проболтаюсь. Эдуарда Львовича убили его же сообщники, ворвавшиеся в квартиру. Так?

– Что вспомнишь, то и скажешь следователю. А сейчас, извини, я должен идти.

– Можно я останусь и подожду вас? – Это прозвучало столь неожиданно, что сердце Бондаря на мгновение остановилось.

– Нет, – сухо произнес он. – Это служебная квартира. Вход посторонним строго запрещен. – Сердце забилось в прежнем темпе, но ритм сделался неровным, прерывистым.

– А собственная квартира у вас имеется? – спросила Даша. Так тихо, что ее шепот был еле различим. Но Бондарь услышал.

– Имеется, да, – ответил он. – Перед его мысленным взором возник Наташин халатик, по-прежнему висящий на стуле в спальне за шкафом, незаконченный рисунок Антошки, пылящийся в его углу. – Конечно, у меня имеется своя квартира.

Даша уставилась в пол:

– Если бы вы дали мне ключи…

Если бы он дал ей ключи, она бы вошла в дом, наполненный призраками. Она бы вошла и осталась, а призраки исчезли. Такие настырные, такие неугомонные призраки, от которых ни сна, ни покоя. Голоса, тени, холодные прикосновения, такие же холодные дуновения. Иногда так хочется избавиться от них, чтобы продолжать жить дальше.

Бондарь покачал головой:

– Это невозможно.

– Вы женаты, да? – спросила Даша.

Не пора ли убрать из спальни халатик Наташи, хранящий ее особый домашний запах? С глаз долой – из сердца вон, не так ли?

– Да, я женат, – ответил Бондарь.

Потом он стоял, отвернувшись, а Даша поспешно одевалась. Чтобы не чувствовать себя полным истуканом, он глухо бубнил:

– По пути домой непременно загляни в аптеку и купи двадцатимиллилитровую ампулу глюкозы, двухмиллилитровую ампулу анальгина и миллилитр кофеина. Все это нужно слить в стакан, проглотить и как следует запить. Похмелье как рукой снимет, но от кофеина может прихватить сердце, так что не забудь про валокордин или корвалол…

Он умолк, обнаружив, что шорох за спиной прекратился. Прозвучали стремительные шаги, после короткой возни в прихожей лязгнула входная дверь.

«Нужно было отдать ей деньги», – отстраненно подумал Бондарь, освобождая карманы от долларовых и рублевых пачек. Брать их с собой было бессмысленно. Чем могли помочь деньги человеку, вознамерившемуся незаконно проникнуть в тщательно охраняемый дом «Кутузов»? Вот нож и пистолет – другое дело. «А еще стеклорез и качественная замазка, которые непременно нужно будет купить по дороге», – напомнил себе Бондарь.

Он понимал, что сильно рискует, но был вынужден действовать в одиночку. Сообщать о своих планах руководству было все равно что попросить отстранить себя от расследования. Бондарю поручили вести скрытое наблюдение за Камениром, а не ликвидировать его. Но самовольные действия Даши спутали все карты. Оставалось лишь идти вперед, рассчитывая на победу. Иных вариантов попросту не существовало.

Почерпнутая из Интернета информация о конструкции элитного дома «Кутузов» позволяла надеяться, что штурм будет успешным, а победителей, как известно, не судят. Однако Бондарь не собирался действовать наобум. Чтобы найти подтверждение некоторым своим догадкам, он собирался навести кое-какие справки у создателей проекта.

Бондарь вышел из дома. Он думал о Даше. Неотступно.

* * *

Ему ничего не стоило узнать телефонный номер фирмы в справочной службе, а потом позвонить по этому номеру и выяснить адрес. Оказалось, что свою штаб-квартиру «небожители» оборудовали на юго-западе столицы. Девять остановок на метро, и через полчаса Бондарь вышел на станции «Юго-Западная», крутя головой в поисках ориентиров. Вознесшуюся к облакам стеклянную башню «Седьмого неба» было видно издалека – с наступлением сумерек она светилась сотнями огней. Правда, чтобы добраться до нее, Бондарю пришлось проехать одну остановку в автобусе.

Площадка перед зданием была обнесена бетонной оградой, в которой имелось несколько автомобильных проездов, перекрываемых шлагбаумами. Большинство посетителей стеклянной башни подъезжали на машинах, но имелась тут и скромная калиточка для всяких серых личностей, передвигающихся пешком.

Как убедился Бондарь, дежурные охранники документов не спрашивали ни у обладателей личного транспорта, ни у ходоков. Они отсиживались в своих будочках да услужливо поднимали шлагбаумы перед подъезжающими автомобилями. Это означало, что на входе в фирму предусмотрен по-настоящему строгий контроль.

Бондарь уверенно миновал калитку. Как и следовало ожидать, никто его персоной не заинтересовался. Пока он шел к зданию, его обогнали четыре машины и еще столько же попалось навстречу, но среди них не было ни одной отечественной. «Седьмое небо» – это вам не хухры-мухры.

Несмотря на близившийся конец рабочего дня, сквозь самооткрывающиеся стеклянные двери парадного крыльца беспрестанно сновали люди. Они выглядели деловито и были одеты на одинаковый манер. Почти все размахивали на ходу папками, органайзерами, барсетками, атташе-кейсами или трубками мобильных телефонов. Каждый второй страдал избыточным весом. Каждый третий был либо плешив, либо очкаст. Все до одного были поглощены мыслью что-то урвать, выгадать, сэкономить. Бондарь представил себя коммерсантом средней руки, и ему сделалось муторно. Целыми днями выискивать свои выгоды, а по ночам подсчитывать убытки? Нет уж, спасибо. Невелика радость жить с калькулятором вместо мозга.

Поднимаясь по ступеням, Бондарь обратил внимание на грандиозный рекламный щит, красующийся над входом. Похоже, владелец компании искренне верил в некое божественное предначертание, обеспечивающее ему успех и процветание. Название «Седьмое небо» обыгрывалось с помощью голой девки, возлежащей на белом пуховике, выполненном в виде парящего облака. На богиню натурщица не тянула. Заурядная ленивая особа, предпочитающая позировать, вместо того чтобы рожать детей или работать. Зазывно улыбаясь, она не забывала целомудренно прикрываться ладошками, но было ясно, что проникнуть в ее лоно значительно легче, чем в святая святых строительного бизнеса.

Предчувствие не обмануло Бондаря. Едва он вошел в стеклянные двери, как тут же был остановлен двумя дюжими охранниками. Одетые не в камуфляжные комбинезоны, а в приличные костюмы, они все равно смахивали на парочку неотесанных милицейских прапорщиков, командированных в Москву прямиком из Чечни. Судя по их упитанным физиономиям, самыми горячими точками, в которых им довелось побывать, были пищеблок и баня. Тем не менее охранники держались воинственно. Особенно когда заметили, что ботинки Бондаря забрызганы уличной слякотью. Зачем церемониться с типом, притащившимся в офис пешком?

– К кому? – неприветливо спросил охранник, двубортный пиджак которого был застегнут на все пуговицы.

– Еще не знаю, – честно признался Бондарь.

– Тогда прошу прощения. – Второй охранник, предпочитающий носить пиджак расстегнутым, развел руки в стороны, преграждая непрошеному гостю путь.

Дежурная фраза прозвучала грубо. Никакого прощения охранник просить не собирался. Более того, он шагнул вперед, намереваясь потеснить Бондаря то ли грудью, то ли животом. Попытка сорвалась. Бондарь остался стоять как вкопанный. Расстегнутый пиджак предпочел притормозить.

Застегнутый пиджак оказался более активным. Его рукав поднялся. Из него торчала пятерня, заканчивающаяся толстым указательным пальцем. Палец ткнул Бондаря в плечо.

– Ты! Тебя приглашали?

– Нет.

– Тогда тебе туда. – Палец сместился влево, вытянувшись в направлении телефона, висящего на стене.

– Зачем? – удивился Бондарь.

– Позвони человеку, к которому хочешь попасть, – пояснил расстегнутый пиджак. – Захотят тебя видеть – выпишут пропуск.

– А нет – проваливай, – добавил второй пиджак.

– У меня есть пропуск, – сказал Бондарь.

– Покажи.

– Пожалуйста.

Служебное удостоверение зависло сначала перед одной парой глаз, потом перед другой. Пиджаки зашевелились. Указательный палец куда-то подевался, возможно, втянулся в рукав. Это означало, что страна идет правильным курсом. К представителям власти снова начали относиться с уважением.

– Я могу идти? – любезно осведомился Бондарь.

– Вообще-то да, но…

– Если вы собираетесь сообщить наверх о моем визите, то это будет большой ошибкой. Не то чтобы непоправимой, но все равно досадной. Есть такое место, не обозначенное на карте. Лефортово называется. Слыхали?

Более активный пиджак крякнул. Второй использовал возникшую паузу для того, чтобы застегнуться.

– Руководство у вас на каком этаже размещается? – осведомился Бондарь, прежде чем проследовать дальше.

– На седьмом, – прозвучало в ответ. Без энтузиазма. Но и без прежнего апломба.

Наградив пиджаки поощрительным кивком, Бондарь оставил их стоять на страже священной частной собственности.

* * *

Скоростной лифт взлетел на седьмой этаж. В кабине мелодично звякнуло. Двери бесшумно разошлись в стороны, открывая вид на шикарный холл. В нем торчали:

а) Непристойно волосатая пальма (1 шт.).

б) Мраморные статуи каких-то олимпийских небожителей (3 шт.).

в) Фигуры сотрудников службы безопасности (2 шт.).

Одна из фигур (187 см) шагнула навстречу прибывшему:

– Здравствуйте. Могу ли я взглянуть на ваш пропуск?

Бондарь взмахнул удостоверением.

– Это не пропуск, – возразил молодой человек. – Извините, но вам придется вернуться.

Прямо за его спиной находились две двери. Табличка на первой сообщала, что обитатель кабинета является заместителем генерального директора по техническим вопросам. Вторая дверь вела во владения главного менеджера. Справедливо рассудив, что ему нужен технарь, а не администратор, Бондарь вежливо произнес:

– Я должен срочно повидаться с… э-э… Казимиром Яковлевичем.

Молодой человек проследил за взглядом визитера, покосился на табличку зама и тонко улыбнулся:

– Казимир Яковлевич в отъезде. Извините.

– Когда он будет? – поинтересовался Бондарь.

– Не могу знать. Свяжитесь с Казимиром Яковлевичем по телефону и условьтесь о встрече.

– Как ему позвонить?

– Вам виднее, – пасмурно произнес второй молодой человек, предусмотрительно держащийся на расстоянии. Его правая рука теребила лацкан пиджака с прицепленным к нему микрофончиком. – Если вы знакомы с Казимиром Яковлевичем, – продолжал он, – то вы вспомните номер его телефона.

– Если же нет, – подключился первый молодой человек, – то он все равно вас не примет. Так что извините еще раз и до свиданья.

– До свиданья, – отозвался эхом напарник.

– Не могу сказать «прощай», – улыбчиво признался Бондарь.

– Что так?

– Любознательность не позволяет.

– Она вас до добра не доведет, – предположил молодой человек, стоящий рядом. Под его пиджаком, на левой стороне груди, угадывался пистолет. Справа висел именной бейджик.

– Любознательность оперуполномоченного ФСБ, – наставительно произнес Бондарь, – всегда идет на пользу. Правда, не тем, на кого она направлена.

– Что вы этим хотите сказать?

– Уже сказал. Вы правы, имя заместителя директора я узнал из таблички на его двери. – Зубы Бондаря сверкнули в быстрой улыбке. – Но ваша фамилия мне тоже известна. – Он щелкнул по закатанному в целлулоид бейджику. – И фамилия вашего коллеги. – Цепкий взгляд, брошенный в сторону второго молодого человека. – Так что не в ваших интересах проявлять черезмерное служебное рвение.

– А вы нас не пугайте. Мы, знаете ли, пуганые.

– Не-ет, еще нет, – покачал головой Бондарь. – С кем вы прежде имели дело? Ну, с бандитами. Ну, с милицией или налоговиками. Федеральная служба безопасности – совсем другое дело. Например, легко создать ситуацию, при которой вас вышвырнут из компании, как двух паршивых котят. Или пригласить на Лубянку для дачи показаний, которые, поверьте, не пойдут вам на пользу.

– Вы ничего не можете нам инкриминировать, – тревожно воскликнул дальний молодой человек, обнаруживая тем самым похвальные познания в юриспруденции.

– Еще как можем, – весело заверил его Бондарь. – Что угодно, вплоть до измены родине. В этом случае ваш визит на Лубянку закончится в Лефортовском следственном изоляторе.

Бондарю очень не нравилось вести беседу в таком духе, однако выбора не было. Происходящее в холле бесстрастно фиксировалось видеокамерами. Прорываться силой к замдиректора компании было глупо. Оставалось лишь блефовать. Не самый достойный, но зато надежный вариант. Разве не сказал Шекспир еще несколько столетий назад, что жизнь – театр, а люди в нем – актеры? Раз так, то побеждает не обязательно сильнейший. Чаще успеха добивается тот, кто умеет переиграть соперников.

– Будем считать инцидент исчерпанным? – спросил Бондарь.

– Мы не имеем права вас пропустить, – буркнул стоящий напротив молодой человек.

– А если я пообещаю, что о вашем маленьком проступке никто ничего не узнает?

– Как это – не узнает? Казимир Яковлевич такую вонь поднимет, что мало не покажется.

– Вонь-то он поднять может, – согласился Бондарь, – но язык будет держать за зубами.

– Откуда такая уверенность? – недоверчиво спросил молодой человек.

– Дело в том, что в самом ближайшем времени Казимир Яковлевич тоже совершит проступок, только гораздо более серьезный, чем вы. – Голос Бондаря упал до полушепота, вынуждая охранников вытягивать шеи, прислушиваясь к каждому слову. – Он не захочет признаваться в этом ни единой живой душе. Даю гарантию. Ну так как? – Бондарь снова сверкнул улыбкой. – Согласны воспринять меня в качестве человека-невидимки?

Внятного ответа не прозвучало. Но вместо лиц молодых людей Бондарь увидел перед собой их спины. Слаженности их действий можно было только позавидовать. Как, впрочем, и сообразительности.

Бондарь бесшумно проскользнул к интересовавшей его двери.

* * *

В приемной царило существо женского пола, весьма напоминающее полиграфическую диву над входом в компанию. Одетое в деловой костюмчик, оно не стало от этого ни менее порочным, ни более недоступным. Помахай перед носом существа стодолларовой купюрой и предложи ему исполнить стриптиз – оскорбится до икоты. Но если стодолларовых купюр будет достаточно много, то не только голышом спляшет, а еще и обслужит в придачу. Бизнес-вумен, а как же. Деловое отношение ко всему, включая секс. Ничего личного, ничего невозможного, ничего святого.

– Здравствуйте, – пропело существо. – Вы к Стародворскому? Как вас представить Казимиру Яковлевичу?

– Я сам ему представлюсь, – пообещал Бондарь, шагая к двери в кабинет.

– Но так не положено!

– На «не положено» с горкой наложено!

Бондарь умышленно выдал грубую армейскую шутку, чтобы хорошенько ошеломить офисную цацу. Результат превзошел ожидания. Секретарша, вознамерившаяся встать с креслица, плюхнулась обратно.

Беспрепятственно проникнув в кабинет, Бондарь стремительно приблизился к серповидному столу Стародворского, сунул ему под нос удостоверение и потребовал:

– Предупредите секретаршу, чтобы нам не мешали. Предстоит важный разговор.

– О чем? – спросил заместитель директора после того, как отдал соответствующую команду по селекторной связи. Со своей артистической шевелюрой походил он на раздобревшую бабу, нарядившуюся в мужской костюм. Его подслеповатые глаза, беспрестанно мигающие за линзоподобными стеклами очков, таили в себе глубоко спрятанный страх и крысиную злобу.

«Бывший шестидесятник, – безошибочно определил Бондарь. – Кухонный диссидент. Ловил по ночам «Голос Америки», разучивал на гитаре песни Галича, якшался с такими же свободолюбцами-единомышленниками, а потом строчил на них доносы, зарабатывая себе право почитывать в сортире «Архипелаг ГУЛАГ». Скользкая личность».

– Потрудитесь назвать цель своего визита, – потребовал опомнившийся Стародворский. – И предъявите ордер, если таковой у вас имеется. Иначе можете считать аудиенцию законченной.

– А разве вы не догадываетесь о цели моего визита? – иронически поинтересовался Бондарь, игнорируя требование предъявить ордер, которого у него не было. Его взгляд, скользящий по интерьеру, казался ленивым, но на самом деле Бондарь выискивал зацепку, благодаря которой можно было припугнуть хозяина кабинета.

Тот мало-помалу распрямлялся в своем кресле, напоминающем то ли надувной матрац, то ли стеганое одеяло. Канцелярских принадлежностей на его светлом столе полумесяцем было столько, что впору мелкооптовую торговлю открывать. Бумаги тоже хватало – и писчей, белоснежной, и затрепанной синьки с чертежами, и картонных скоросшивателей, и ватманских рулонов. Настоящий кладезь для сборщика макулатуры.

Не обнаружив на столе ничего интересного, Бондарь перевел взгляд на стену, увешанную дипломами, грамотами и фотографиями, запечатлевшими Стародворского в компании разных известных личностей. Центральное место коллажа занимал снимок с главным архитектором печально известного аквапарка «Трансвааль». Седобородый архитектор позировал с замдиректора «Седьмого неба» не то чтобы в обнимку, но плечом к плечу.

– Не говорите со мной загадками, – перешел в контрнаступление Стародворский, сделавшись еще больше похожим на распатланную бабу. – Времена, когда гэбисты могли позволить себе запросто врываться к честным гражданам, давно закончились.

– Времена закончились, а исторические документы хранятся, – обронил Бондарь, следя за реакцией собеседника.

Тот стремительно побледнел. Намек попал в точку.

– Какие документы? – визгливо спросил Стародворский.

– Разные. Подписки о добровольном сотрудничестве, письменные донесения. – Бондарь подмигнул собеседнику. – Всякое дерьмо. Копни – потом век не отмоешься.

– Вы шантажировать меня собрались? Не выйдет!

– Нет, Казимир Яковлевич. Вынужден вас огорчить. Я пришел говорить не о делах давно минувших дней. Речь пойдет о событиях не столь отдаленных. Свежих в памяти народа.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Стародворский своим плотно переплетенным пальцам.

– «Трансвааль-парк», – вкрадчиво произнес Бондарь.

– Что – «Трансвааль-парк»?

– Он обрушился, унеся немало человеческих жизней.

– Это было бог знает когда! И потом, при чем тут я?

– Не далее как вчера, – приступил к импровизации Бондарь, – главный архитектор рухнувшего здания… Вы ведь были близко знакомы, кажется?

– Почему непременно близко? – занервничал Стародворский. – Что значит: «близко»? Ну, учились вместе, ну встречались впоследствии, конечно, ну, общались…

– Ну, песни распевали, – продолжил Бондарь.

– Какие песни?

– «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Я не ошибаюсь?

– Да разве упомнишь все, что мы пели в студенческие годы? – Стародворский занялся протиранием очков, едва не уронив их на стол. – И потом, разве введена цензура? Кому какое дело, что я пел и с кем?

– Никакого дела, – согласился Бондарь. – Но именно так архитектор выразился на допросе. Не хочу, говорит, пропадать в одиночку. Пусть, говорит, все причастные лица вместе со мной кашу расхлебывают.

Стародворский все-таки уронил очки. Когда он вновь водрузил их на нос, одно из стеклышек оказалось слегка надтреснутым. Не давая ему опомниться, Бондарь продолжал говорить, подпуская туману и нагоняя страху. К концу его спича ситуация выглядела таким образом, что Стародворский являлся чуть ли не главным виновником катастрофы.

– Но я абсолютно не причастен к проектированию аквапарка! – воскликнул он.

– Но вы ведь консультировали архитектора? – гнул свою линию Бондарь, как это делал бы на его месте туповатый, но настырный служака.

– Боже упаси! – взвился Стародворский. – Он сам кого хочешь проконсультирует. Таких специалистов еще надо поискать.

– Да уж. Таких специалистов непременно нужно искать и выявлять. Пока они не натворили непоправимых бед.

– Опять двадцать пять! Меня и близко не было возле проекта «Трансвааль-парка».

– Странно, – произнес Бондарь, скорчив мину, которая отлично подошла бы к физиономии полного недоумка.

– Что вам кажется странным? – нервно осведомился Стародворский.

– Я тут поинтересовался вашими работами. В частности, жилым домом «Кутузов». Или его вы тоже не проектировали?

– Почему? Как раз его-то я проектировал.

– Ага! – торжествующе произнес Бондарь. – Так я и думал. Крыша на «Кутузове» стеклянная. А в «Трансваале» какая была? Тоже частично стеклянная. Что из этого следует?

– Чушь какая-то, – страдальчески произнес совершенно запутавшийся Стародворский. – Нельзя же так по-дилетантски подходить к вопросу, честное слово. У планетария крыша стеклянная, ну и что?

– Мы с вами не про планетарий разговариваем, Казимир Яковлевич.

– А про что?

– Давайте я облегчу вам задачу, – предложил Бондарь, – а то, как я посмотрю, вы совсем запутались.

– Запутался, – плаксиво подтвердил Стародворский. – Я в полной растерянности. Зачем архитектору понадобилось впутывать меня в свои дела? Друг детства, называется.

– О нем позже. Сейчас расскажите мне о крыше «Кутузова». В общих чертах. Как она крепится, из чего сделана, какое стекло применено при строительстве…

– Зачем вам это?

Если секунду назад Бондарь выглядел тугодумом, то теперь он стремительно превращался в законченного дебила.

– А я послушаю, – важно произнес он, – запомню, а потом сравню параметры с теми, которые зафиксированы в протоколах.

– Пара-аметры, – передразнил оживший Стародворский. – Зафикси-ированы. Вы же ровным счетом ничего не смыслите в архитектуре. Между конструкцией аквапарка и жилого дома нет ничего общего. Это совершенно разные вещи.

– Вот и докажите, – быстро сказал Бондарь. – Сможете доказать? Учтите, это в ваших же интересах.

– Пожалуйста. Как известно, при строительстве «Трансвааль-парка»…

– Меня интересует кровля «Кутузова». Она ведь наполовину остеклена, если я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердил Стародворский. – Весь верхний этаж принадлежит одному владельцу, так что крыша планировалась и возводилась с учетом его пожеланий. Он устроил себе там настоящий зимний сад.

– Его фамилия Кочер?

– Да, кажется. Так вот, перед нами встала непростая задача. – Оседлавший любимого конька, Стародворский говорил все увереннее, все быстрее. – Для остекления зимнего сада были использованы специальные профильные двухкамерные стеклопакеты с низкоэмиссионным покрытием.

– Низко…э-э? – Бондарь наморщил лоб.

– Низкоэмиссионным, то есть энергосберегающим. Оно не пропускает инфракрасные лучи и тем самым задерживает тепло внутри. Понимаете?

– Не дурак.

С сомнением взглянув на Бондаря, Стародворский продолжал:

– Благодаря покрытию воздух под стеклянной оболочкой нагревается естественным путем до такой степени, что теплолюбивые растения прекрасно себя чувствуют и во время холодов. Кроме того, идеальный зимний сад должен иметь наклон кровли 30–40 градусов, так как в таком случае он лучше всего улавливает солнечную энергию. Чем круче кровля, тем лучше дождь смывает с нее грязь. – Стародворский забросил ногу на ногу, поигрывая карандашом. – Другим важным аспектом является проветривание. Вентиляция зимнего сада в доме «Кутузов» осуществляется через форточные проемы в кровле.

– Как они открываются? – спросил Бондарь.

– С помощью дистанционного управления.

– До отказа?

– Не понял вопрос, – нахмурился Стародворский.

– Форточки открываются до отказа? – повторил Бондарь.

– Нет, примерно на треть, этого вполне достаточно.

– И к ним подведена сигнализация.

– А как же иначе?

– Интересно, – задумчиво произнес Бондарь, – каким образом хозяин попадает в свой чудо-сад? Через крышу?

– Ну, знаете, молодой человек, вы меня просто шокируете своей вопиющей дремучестью, – заявил Стародворский с выражением несомненного превосходства на бабьем лице.

– Вы говорите, да не заговаривайтесь, Казимир Яковлевич.

– Извините. Вырвалось.

– Бывает, – понимающе кивнул Бондарь. – Вот так беседуешь с кем-нибудь из творческой интеллигенции, и вдруг брякнешь невпопад. Мол, ваш хороший знакомый является внештатным осведомителем ФСБ, так что вы с ним поаккуратней. Потом ширятся всякие нехорошие слухи, человека начинают избегать, выгоняют его с хорошо оплачиваемой работы. Но это так, к слову пришлось. Вы продолжайте, Казимир Яковлевич, продолжайте. Я вас внимательно слушаю.

– Зимний сад на крыше «Кутузова», – затараторил подобравшийся Стародворский, – напрямую связан с жилыми апартаментами. Между ними я специально предусмотрел буферное, промежуточное помещение, чтобы в квартиру не проникали сырость и запахи. Там установлены обычные раздвижные двери с уплотнителями.

– Что ж, – удовлетворенно произнес Бондарь, – я рад, что вы мне так доходчиво все объяснили. Но почему вы умолчали об одной немаловажной детали?

– Мне незачем умалчивать, – пылко возразил Стародворский. – О какой детали вы говорите?

– На снимке здания отчетливо просматривается кабель, тянущийся к крыше «Кутузова» с соседней многоэтажки.

– Так ведь многие жильцы подключены к кабельному телевидению, – перевел дух Стародворский. – Кроме того, всем нынче подавай доступ в Интернет.

Бондарь знал, что представляет собой радиочастотный или телевизионный коаксиальный кабель. В середине находится центральная жила, как правило, медная. Следующий слой – диэлектрик – пластик белого цвета. Оба слоя обтянуты «экраном», состоящим из металлической фольги и оплетки. Наконец, для защиты от механических повреждений все это хозяйство обтянуто плотной полиэтиленовой пленкой. Такой кабель никогда не бывает толще сантиметра.

– Неувязочка получается, – озадаченно сказал Бондарь, для полноты картины почесывая в затылке. – Я хорошо помню снимок. На нем изображен какой-то мощный кабель, силовой. Зачем вы пытаетесь ввести меня в заблуждение?

– Ах, вот вы о чем! – Стародворский облегченно засмеялся. – Это тоже моя идея. Когда к дому тянется множество проводов, перепутанных как попало, это выглядит неэстетично, согласитесь.

– Соглашаюсь.

– И вообще тонкие кабели часто перетираются о кромки крыш. Вот я и придумал собрать их все воедино и пропустить сквозь толстый резиновый шланг.

– Но он, наверное, очень тяжелый? – предположил Бондарь.

– Да уж, – согласился Стародворский. – Пришлось предусмотреть прочную систему креплений.

– Но вы, как я понимаю, справились со своей задачей.

– «Делай то, что должно быть сделано, и ни о чем не беспокойся» – вот мой девиз. Он принадлежит другому человеку, но однажды я взял его на вооружение и ни разу не пожалел об этом.

Это прозвучало очень напыщенно. Пристально взглянув на собеседника, Бондарь сказал:

– Прекрасный девиз. И, главное, очень своевременный. Берите ручку и пишите.

– Что? – напрягся Стародворский.

– Не мне вас учить. Подписку о неразглашении. Заявление о желании добровольно сотрудничать с Федеральной службой безопасности. В одном экземпляре, как вы должны помнить, Казимир Яковлевич.

– Я отказываюсь! Я протестую! Это произвол!

– «Делай то, что должно быть сделано, и ни о чем не беспокойся», – процитировал Бондарь. – В перефразированном виде ваш замечательный девиз может звучать несколько иначе. «Не делай то, что должно быть сделано, и постоянно опасайся за свою шкуру». Я ясно выражаюсь?

– Если бы вы только знали, как я вас ненавижу! – прошипел Стародворский, вооружась шариковым «Паркером» с декоративным золотым пером.

– Спасибо, – улыбнулся Бондарь. – О лучшей оценке своей деятельности я и не мечтаю. Раз меня ненавидят люди вроде вас, значит, я действую правильно. Пишите, Казимир Яковлевич, пишите. Заболтался я тут с вами. На свежий воздух пора.

* * *

Лестница подъезда казалась бесконечной. Серая, давно не метенная и тем более не мытая, она тянулась от пролета к пролету долгими рядами ступеней, растянувшимися на манер гармошки в руках пьяного гармониста. Шестнадцатиэтажный дом брежневской эпохи знал лучшие времена, но они давно прошли. Теперь же в этих бетонных стенах явственно ощущался дух разрушения и распада. Редкие лестничные площадки были освещены, повсюду валялись окурки, из мусоропровода несло вонью, в разбитые окна нещадно дуло.

Бондарь одолел первые пролеты легко, почти бегом, но на двенадцатом этаже сбавил шаг. Он, конечно, и не думал уставать – для него подобные упражнения не составляли труда, – но ему не хотелось неожиданно наткнуться на влюбленную парочку или компанию кайфующих наркоманов. К любым неожиданностям следует готовиться заранее, чтобы не быть застигнутым врасплох.

Настороженно прислушиваясь, Бондарь бесшумно поднимался по лестнице. Изредка оживающая шахта лифта производила совершенно потусторонние звуки, заставляя почувствовать себя героем триллера или даже фильма ужасов. Особенно громкими механические завывания сделались наверху, где Бондарь остановился возле решетчатой двери, преграждающей выход на крышу. Тут царил почти непроницаемый мрак. Протянув руку, Бондарь нащупал здоровенный амбарный замок.

Бондарь нагнулся, вытащил из-под штанины нож и включил крошечный фонарик, вмонтированный в его рукоятку. Желтый луч толщиной с палец высветил цепь, на которой висел замок. Выключив фонарик, Бондарь извлек зазубренное лезвие и приступил к работе, изредка поплевывая на распил, чтобы приглушить скрежет металла. Вскоре он перепилил нагревшееся звено, разогнул его лезвием и осторожно снял замок вместе с обрывками цепи.

Дверь скрипуче приоткрылась. Бондарь распахнул ее настежь и осветил фонариком узкую железную лестницу, круто уходящую вверх. На первой ступеньке лежала распластанная газета. Отбросив ее кончиком лезвия, Бондарь обнаружил капкан, ржавые челюсти которого по-крокодильи подстерегали случайную жертву. Перешагивая через капкан, Бондарь невольно поежился, представив себе, как бесславно мог бы завершиться его поход, наступи он на газету. Жильцы дома явно недолюбливали непрошеных гостей, шастающих по крыше. Хорошо еще, что меры предосторожности принял бывший охотник, а не сапер.

Пересчитав ногами двенадцать ступеней, Бондарь осветил фонариком еще одну дверь, преграждающую выход на крышу. Она была фанерная, весьма обшарпанная и хлипкая с виду. Поднажав плечом, Бондарь почувствовал слабое сопротивление врезного замка. Еще несколько толчков, и на бетон посыпались шурупы. Потом язычок замка проломил фанеру, и дверь, накренившись на вывороченных петлях, распахнулась.

Плоскую крышу заливал лунный свет. Отряхнувшись от пыли, Бондарь обошел башенку, из которой выбрался, и остановился у низкого бортика. Вокруг, сколько хватало глаз, мигали и переливались огни ночного города. Звезд в небе насчитывалось значительно меньше, они выглядели не такими яркими и праздничными.

Прямо напротив высилась двенадцатиэтажная громада здания «Кутузов». Стеклянная кровля не была освещена изнутри, значит, зимний сад пустовал, как и надеялся Бондарь. Крыша, на которой он стоял, была лишь немногим выше той, на которую он намеревался перебраться. Их разделяла глубокая пропасть шириной в добрых семьдесят метров. Резиновый рукав, протянувшийся между ними, был толще мужского запястья, но, постепенно уходя вдаль, он выглядел все ненадежней, все тоньше. Наклон под углом в тридцать градусов позволял беспрепятственно скользить по импровизированному канату… если только он был действительно закреплен на совесть, как утверждал Стародворский.

Бондарь мог проверить качество крепления лишь на своей стороне, что он и сделал. Шланг, предохранявший собранные воедино кабели от перетирания, был трижды обмотан вокруг металлического штыря. Кроме того, на подходе к дыре бетонного колодца его удерживали прочные стальные зажимы на болтах. Оставалось уповать на то, что рабочие не схалтурили при закреплении кабелей на соседней крыше. Как следует подергав шланг, Бондарь приказал себе выбросить из головы плохие мысли. Сомнения и опасения ничем не могли помочь ему при переправе.

Расстегнув куртку, он присел на корточки и закурил, пряча сигарету в ладонях. Каждая затяжка доставляла ему настоящее блаженство. Так бы и дымил, ни о чем не думая, никуда не спеша. Потом затушил окурок и сбросил его с крыши, чтобы не оставлять лишних следов.

Улегшись спиной на бортик, он повернул голову и посмотрел вниз. Улица казалась невероятно далекой, как будто Бондарь разглядывал ее в перевернутую подзорную трубу. По ней катили маленькие, как спичечные коробки, машины.

Он перевел взгляд на противоположный дом. Почти все окна светились, но были тщательно занавешены. Обитатели элитных квартир не собирались выставлять себя напоказ малоимущим гражданам из соседней многоэтажки.

Пристроив грязный шланг на груди, Бондарь запахнул полы куртки и вжикнул замком «молнии». Теперь он был как бы нанизан на резиновую кишку, протянувшуюся между домами. Не безупречная, но какая-никакая страховка.

– Поехали!

Натянув перчатки, он плотно обхватил руками шланг, крепко-накрепко стиснул пальцы, оттолкнулся ногами и тут же переплел их вместе, не позволив телу провиснуть в пустоте.

Его закачало, как одинокую бусинку на ветру. Луна и звезды ходили ходуном, словно это было лишь их отражение в черной колышащейся воде. Скольжения не получилось, приходилось постоянно перебирать руками и ногами, преодолевая метр за метром, как при ползании по канату.

«Если обрыв произойдет позади, – отрешенно размышлял Бондарь, – я маятником пронесусь над улицей и расшибусь о стену «Кутузова». Если не выдержат крепления впереди, меня развернет вверх тормашками, после чего я неминуемо сорвусь вниз. Обе перспективы не радуют. И вообще не слишком приятно изображать из себя мартышку, карабкающуюся по лиане».

Однако опасное путешествие постепенно подходило к концу. Никто не заметил Бондаря, медленно перебирающегося с крыши на крышу. Поглядывая назад, он видел прямоугольники ярко освещенных окон. Там пили чай, смотрели телевизор, ругались, сплетничали, миловались и ссорились. Занимавшиеся всем этим человечки смотрелись издали персонажами кукольного спектакля или мультфильма. Не верилось, что они умеют по-настоящему страдать, любить и ненавидеть. Каждая квартира представляла собой миниатюрный театр, в котором каждый вечер разыгрывалась одна и та же пьеса, с незначительными отклонениями от основного сюжета. Все, кроме финала, было известно наперед. Тем не менее человечки вели себя так, словно их незначительные поступки что-то меняли в этом огромном мире.

Один из них вышел покурить на балкон в тот самый момент, когда Бондарь добрался до края стеклянной кровли и уже высматривал подходящее для приземления местечко. Пришлось неподвижно зависнуть на шланге, не давая передышки ноющим от напряжения мышцам. Серебристая луна сияла вовсю, но зато и отбрасываемые ею тени были достаточно густыми и контрастными. Пока Бондарь гадал, сойдет ли он за одну из этих теней, курильщик возвратился в квартиру.

Было тихо, если не считать бормотания воздушных насосов и обогревательных приборов, работающих в зимнем саду. Преодолев еще несколько метров, Бондарь расстегнул куртку и, тщательно выверяя каждое движение, опустил ноги на рамы стеклянных блоков. Первый этап операции завершился успешно. Все последующие этапы оставались тайной, покрытой мраком.

* * *

Весь южный скат был стеклянным. Под стоящим на четвереньках Бондарем смутно темнел зимний сад. В неверном лунном свете он походил на настоящие джунгли.

Некоторые фрамуги были открыты, но в узкую щель смог бы протиснуться разве что отощавший кот. Остальные фрамуги были заперты на задвижки. Прижавшись к стеклу лицом и подсвечивая себе фонариком, Бондарь убедился, что к ним подведены проводки охранной сигнализации. Что ж, нечто в этом роде он и ожидал увидеть.

Сместившись чуть ниже, он остановил выбор на стеклянном блоке размером полтора метра на полтора. Плотно пригнанная алюминиевая рама была статичной, не открываясь ни внутрь, ни наружу. Провода на ней отсутствовали. «То, что надо», – сказал себе Бондарь, извлекая из внутреннего кармана куртки килограммовый пакет замазки.

Мерный звук насосов создавал иллюзию безопасности. Установив подошвы на раме, Бондарь вооружился стеклорезом и приступил к кропотливой работе. Вж-жик… Вж-жик… Сгорбившись в неудобной позе над стеклянным квадратом, он проделал два глубоких вертикальных разреза, после чего наложил на стекло два кома замазки, облепив ею также алюминиевые боковины. После этого стеклорез заелозил по горизонтали. Минут через пять послышался тихий треск. Повинуясь осторожному нажиму ладони, стекло провалилось внутрь, повиснув на эластичной замазке. До того, как растянувшиеся волокна оборвались под тяжестью вырезанного куска, он был придержан пальцами Бондаря и вытащен на крышу.

Покончив с работой, он опустил голову в квадратный проем и прислушался. По-прежнему раздавался лишь шум работающих агрегатов. Сквозь ароматы цветов и зелени пробивался неприятный запашок какой-то дохлятины. Ноздри Бондаря непроизвольно сузились. Он не подозревал, что в зимних садах богачей может не только благоухать, но и пованивать.

Ухватившись за края рамы и по-пиратски стиснув зубами нож, он свесил ноги в проем. Поверхность под ним была ровной, но прыжок с трехметровой высоты мог закончиться вывихом ноги. Поэтому Бондарь сначала отжался на локтях, а потом, молниеносно сменив положение рук, повис на них, значительно сократив расстояние до пола.

Погруженное в темноту помещение окутало его теплотой и сыростью. Разжав пальцы, Бондарь пружинисто приземлился и, не выпрямляясь в полный рост, замер. Острие ножа, перекочевавшего в правую руку, медленно поворачивалось по часовой стрелке. Прежде чем отправиться на поиски выхода, Бондарь хотел убедиться, что его тут никто не ждет. Взведенный «вальтер» был на всякий случай сунут за пояс, чтобы его можно было выхватить в считаные доли секунды. Но открывать пальбу без крайней необходимости Бондарь не собирался.

Когда глаза окончательно привыкли к темноте, он обнаружил перед собой прочную металлическую сетку, уходящую в призрачно клубящиеся заросли. Двигаясь вдоль сетки, Бондарь заподозрил, что очутился внутри вольера непонятного назначения. Владелец сада держит тут сторожевых псов? Но если бы это было так, то они бы давно набросились на чужака, опрометчиво сунувшегося в их владения. Для чего же тогда двухметровая ограда? И чем же здесь все-таки воняет?

Дважды споткнувшись о желоба, проложенные в полу, Бондарь добрался до края искусственного озерца, ртутно мерцающего в лунном свете. Намереваясь обогнуть его, он сделал несколько шагов вперед и отдернул ногу, почувствовав под подошвой нечто неожиданно мягкое, скользкое и податливое. Сперва предмет показался клубком спутанных водорослей, но, мигнув фонариком, Бондарь передернулся от рвотного позыва. Это были черные человеческие волосы, вернее, скальп с лохмотьями кожи и осколками черепа. Принадлежало это явно женщине. Интуиция подсказывала Бондарю, что он видит перед собой останки Галины Андрусюк, которая была брюнеткой.

Была? Что же с ней сотворили здешние нелюди?

Строя всевозможные предположения, одно нелепей другого, Бондарь собирался продолжить путь, когда пронзительный возглас над головой заставил его вскинуть взгляд. Вдоль балки потолочного перекрытия висело не менее десятка клеток, кишащих сверкающими огоньками. За первым криком последовал второй, потом к ним присоединилось множество других голосов, то лопочущих, то выкрикивающих что-то неразборчивое. Бондарь понял, что видит перед собой целую колонию попугаев, глаза которых отражали лунный свет.

Не понимая, что могло переполошить всю эту птичью ораву, Бондарь огляделся по сторонам. Никого и ничего. Лишь здоровенная продолговатая тень протянулась поперек водоема, хотя еще несколько секунд назад ее там не было.

Что бы это могло быть?

Тень бесшумно приближалась. Поудобней перехватив рукоятку ножа, Бондарь шагнул назад.

Инстинкт уберег его от неминуемой смерти. В метре от того места, где он только что стоял, взметнулись брызги. Это можно было бы принять за бесшумный взрыв, если бы не разваленная пополам колода, возникшая в эпицентре. Прежде чем водяные потоки обрушились в озеро, колода выскочила на берег и устремилась на Бондаря. У нее имелись проворные лапы, длинный хвост и полыхающие глаза.

Кро… Крокодил?

Трудно сказать, что заставило Бондаря искать спасения в отчаянном прыжке, а не в таком же отчаянном бегстве. Зато можно с уверенностью утверждать: еще никогда он не подпрыгивал столь высоко и не приземлялся столь удачно, как в этот раз.

Исполинский крокодил успел сцапать лишь воздух, пропитанный человеческим запахом. Затем Бондарь обрушился на него сверху, прихлопнув разинутую пасть, как чемодан. Обладая невероятно мощными челюстями, крокодил был способен схватить и удержать даже взрослого быка, но против такого приема оказался бессилен. Мускулы, благодаря которым поднималась его верхняя челюсть, были слишком слабы. Укротители крокодилов прекрасно осведомлены об этом и любят пощекотать нервы публике, имитируя схватку с рептилией. Достаточно хорошенько прижать страшную морду к земле, чтобы полностью обезопасить себя.

Правда, ни один дрессировщик не станет связываться с пятиметровым крокодилом. Но разве Бондарю предложили выбирать?

Едва соприкоснувшись подошвами с бугристой шкурой, он взвился в воздух вторично, подброшенный взмахом огромной головы. Сам крокодил волчком крутнулся на месте, ища неуловимую добычу. В результате Бондарь сел на него верхом, отбив ягодицы о бронированную спину.

На этом безумное родео и завершилось бы, если бы не нож, судорожно стиснутый в кулаке Бондаря. Оскалившись, подобно дикому зверю, он дважды вонзил лезвие в правый глаз взревевшего крокодила. Выгнув спину, тот попробовал сбросить седока, но рухнул на брюхо, когда последовала серия ударов слева.

Ослепший, с поврежденным мозгом и перерезанными нервными окончаниями, крокодил устремился вперед и уткнулся мордой в сетку вольера, по-прежнему могучий, но неуправляемый, как подбитый танк.

Бондарь кубарем скатился с него и отбежал подальше, чтобы не попасть под удары хлещущего из стороны в сторону хвоста. Это были всего лишь конвульсии ящера, которому наступили на голову, но способного переломать все кости. Предсмертные хрипы чудища напоминали рокот постепенно глохнущего двигателя.

Когда Бондарь, перемахнув через ограду, перевел дух и вытер пот, заливающий глаза, все прочие опасности, подстерегающие его на вражеской территории, казались детскими забавами. Он воткнул нож в газон, очищая его от пролившейся крови, и двинулся вперед. Собственная походка казалась ему слегка скованной. Все-таки он здорово приложился задницей.

* * *

Раздвижная дверь из лакированной древесины оказалась не запертой. Прильнув к щели, Бондарь немного постоял на месте, изучая совершенно пустую комнату, обклеенную белыми обоями. Светильники, утопленные в потолке, были включены через один. Если бы не тропические заросли за спиной, можно было бы вообразить себя в стандартном офисном помещении, подготовленном к сдаче в аренду.

Подкравшись к следующей двери, Бондарь затаил дыхание и прижал ухо к замочной скважине. Снаружи царила мертвая тишина. Он нажал на бронзовую ручку, приоткрыл дверь на несколько сантиметров, затем распахнул ее шире и выглянул. Перед ним простирался коридор, уходящий в темноту, как тоннель метро. Лоснящийся паркет превосходил по гладкости мрамор. В двух местах его пересекали поперечные металлические полосы неизвестного назначения. На всякий случай Бондарь решил на них не наступать.

Сместившись к стене, он продолжал осмотр коридора, в котором насчитывалось шесть одинаковых дверей. С какой начать? За какой дверью искать комнату, в которой хранится психотронная чертовщина? Неплохо бы также обнаружить мастерскую по производству бомб, хотя она могла размещаться далеко за пределами здешних хоромов. Но в первую очередь Бондарю не терпелось найти господина Кочера, этого любителя флоры и фауны. Вряд ли в его спальне торчат вооруженные до зубов боевики, охраняющие сон своего хозяина. Приставив пистолетный ствол к виску Кочера, будет не так уж трудно добиться от него полной откровенности и самого искреннего желания сотрудничать с ФСБ. Дальше – по обстоятельствам.

Бондарь не предполагал, что эти самые обстоятельства вот-вот станут чрезвычайными.

Он успел пройти по тускло освещенному коридору лишь несколько шагов, когда сработала сигнализация. Грянувший из динамиков вагнеровский «Полет валькирий» парализовал Бондаря не хуже, чем это смогло бы сделать истеричное завывание сирены. Секундного замешательства оказалось достаточно, чтобы путь к отступлению был отрезан. Запоздало метнувшись назад, Бондарь едва не угодил под гильотину бронированого щита, обрушившегося на пол из щели в потолке. Соприкоснувшись с полосой металла, он свирепо лязгнул. Аналогичный звук прозвучал за спиной Бондаря, где возникло точно такое же непреодолимое заграждение.

Ловушка, в которую он угодил, была достаточно просторной, но выбраться из нее не было никакой возможности. Вокруг лишь голые стены да гладкая сталь. Бондарь ударил по щиту кулаком, проклиная себя за легкомыслие. Как же он не предусмотрел такой возможности? Воры и грабители имеют привычку тщательно охранять наворованное и награбленное. Обитатели сказочно дорогих апартаментов с зимними садами обычно не скупятся на средства защиты. Сигнализация могла включиться от нажима на секретную пружину, спрятанную под паркетом. Могли также сработать лазерные лучи, уловившие постороннее присутствие. Теперь это не имело значения.

Свет в мышеловке погас. Музыка стихла. Из невидимого динамика прозвучал издевательский голос:

– С благополучным прибытием, придурок. Ты хоть понимаешь, в какую неприятность вляпался?

– С кем я говорю? – угрюмо осведомился Бондарь, не сомневаясь, что будет услышан.

Он угадал. Голос не замедлил откликнуться.

– Вопросы здесь задаю я! – громыхнуло в темноте. – Так что представься и расскажи о цели своего визита. Учти, мои охранники готовы прикончить тебя в любой момент как грабителя, нарушившего границы частных владений. Нет, лучше мы преподнесем тебя милиции в качестве киллера. Застреленного исключительно в целях самозащиты.

– Роберт Оттович? – спросил Бондарь.

– Допустим.

– Пошел ты в задницу, Роберт Оттович.

– Что ты сказал? – захлебнулся негодованием громкоговоритель.

– Если не хочешь в задницу, могу предложить тебе кое-что получше, – продолжал Бондарь, надеясь, что его голос звучит достаточно убедительно. – Камеру в СИЗО, адвоката и относительно гуманное обращение в ходе допросов. Дом окружен. Штурм начнется с минуты на минуту. Предлагаю сложить оружие. Добровольно.

Динамик насмешливо хрюкнул:

– Штурм? А тебя запустили первым, да? Одного, с ножичком? Тоже мне, тайный агент ноль-ноль-семь выискался! Не пытайся блефовать, со мной этот номер не пройдет.

– Тогда твой маршрут следования остается прежним, – сказал Бондарь. – В заднепроходное отверстие. Попробуй отсидеться там во время заварухи.

– Я слышал, спецназ применяет гранаты нервно-паралитического воздействия, – произнес голос Кочера после короткой паузы.

– Существует также слезоточивый газ. Незаменимая вещь для тех, кто упорно не желает раскаиваться.

– Мне представляется, – невозмутимо продолжал Кочер, – что нервно-паралитический газ эффективней. Потом ты расскажешь. Когда испытаешь, что это такое, на собственной шкуре.

Услышав характерное шипение распыляемого во мраке аэрозоля, Бондарь упал ничком на пол, натянув на лицо воротник свитера. Это была никудышная защита против наркотического вещества, заполняющего небольшое помещение.

Адамсит? Медицинский наркоз?

Гадать об этом было бесполезно да и поздно. Шипение сделалось оглушительным, в глазах замельтешили призрачные светлячки, сознание утратило связь с реальностью. Не в силах более сдерживать дыхание, Бондарь судорожно глотнул воздух и отключился.

* * *

Подземный грот был огромен и черен. Река, протекавшая по нему, называлась Стикс. На ее берегах толпились мириады абсолютно одинаковых людей с бритыми головами. Все выжидательно глядели на Бондаря, остервенело гребущего против течения. Его неумолимо сносило вниз, но свет в конце тоннеля почему-то приближался. Это был не тот свет, который вселял надежду или радость. Он был сумеречным. То ли поздний вечер, то ли раннее утро – не понять.

Случайно хлебнув черной мертвой воды, Бондарь запрокинул голову и закашлялся. В тот же миг, пронесшись по гроту со скоростью пули, он перенесся в незнакомое помещение с высоким потолком. Приглушенные мужские голоса были неразборчивыми из-за резонирующего эха.

«Почему так раскалывается голова? – вяло подумал распластанный на ровной поверхности Бондарь. – Ладно, это не так уж и страшно, коли голова по-прежнему находится на плечах. К тому же руки-ноги тоже, кажется, целы. Так и есть».

Бондарь поднял руку, ощупывая себя. Из одежды на нем остались только плавки. Остальное унесло течением? Где он находится, черт подери? И кто эти люди, рассматривающие его с насмешливым любопытством?

– Еще раз с благополучным прибытием, – произнес рыжий человек в великолепном алом кимоно. Вышитый на шелке дракон выглядел живым из-за отблесков пламени в камине.

Прервавшаяся беседа возобновилась по прежнему сценарию.

– Отто Робертович Кочер? – спросил Бондарь, еле ворочая языком.

– Роберт Оттович, – поправил его рыжий.

Его маленькое лицо и непомерно толстая гортань составляли одно целое. Определить, где заканчивается шея, а где начинается голова, можно было только по подбородку, слегка выступающему вперед. Его волосы и кожа имели морковный оттенок, но брови и ресницы были белесыми. В невозмутимом хладнокровии этого человека ощущалось что-то жабье. Бондарь не удивился бы, если бы из тонкого рта Кочера высунулся длинный язык, приспособленный для ловли мошек.

– Пошел в задницу, Роберт Оттович, – пробормотал он.

– Будешь продолжать разыгрывать из себя героя? – вступился за шефа юркий, как хорек, брюнет с холеными усиками и зализанными волосами.

Такой мог бы добиться популярности, снимаясь в латиноамериканских сериалах. При наличии специальной скамеечки, позволяющей сравняться ростом с прочими актерами. «Возможно, – решил Бондарь, – он придает такое значение внешности, чтобы хоть как-то компенсировать свое тщедушное телосложение. Коротышки часто обладают непомерным самомнением. Всю жизнь они стремятся прослыть великими, как Наполеон или Гитлер. Грандиозные бедствия зачастую исходят от таких вот недомерков».

Как только приподнявшийся на локтях Бондарь высказал это предположение, брюнет затрясся, словно сквозь него пропустили ток высокого напряжения. Казалось: вставь ему в рот лампочку – и она не просто вспыхнет, а разлетится на тысячу осколков. Хотя за его спиной стояли пять вооруженных парней внушительного вида, он решил не прибегать к их помощи. Стремительная пробежка через зал, замах ноги и бац! – в черепе Бондаря что-то взорвалось. Удар с левой – его голова еле удержалась на хрустнувшей шее.

Вскочив на ноги, Бондарь выбросил кулак в кровавый туман, расстилающийся перед глазами. Мимо! Несмотря на неказистый рост, противник знал толк в рукопашном бое. Легко увернувшись от свинга, он снова достал Бондаря в невообразимом пируэте. Каждый разворот завершался ударом подошвы или пятки. Ребра Бондаря жалобно трещали, но ему удалось перехватить ногу брюнета, и он вывернул ее так, что тот с воплем растянулся на полу.

Охранники, передергивая затворы, рванулись вперед. Бондарь схватился за высокую спинку стула, поднял его и швырнул в набегающую ораву. Бежавший первым упал, схватившись за челюсть. Остальные вскинули «стволы».

– Назад!

Гневный окрик Кочера заставил охранников отступить. Трое были вооружены пистолетами, один сжимал в руках карабин, а получивший стулом по физиономии слепо искал оброненный автомат Калашникова укороченного образца.

– Тебя это тоже касается, Ханчев! – Новый окрик прозвучал еще более властно.

Любитель лягаться, пожиравший Бондаря ненавидящим взглядом, заворчал, как побитый пес, и вернулся на место. Он прихрамывал на ходу. Его прическа больше не выглядела идеальной. Растрепавшиеся пряди волос топорщились на манер игл дикобраза.

– Теперь тебе долго придется укладывать волосы, – предупредил Бондарь брюнета, слизывая кровь с уголка губ. – Как там тебя? Ханчев? Запишись в балетную труппу, Ханчев. Тебе самое место среди маленьких лебедей.

– У тебя завидное самообладание, – ухмыльнулся Кочер. – Но в данном случае от геройства одни неприятности. Так что веди себя скромнее.

– Пусть геройствует, – подал голос Ханчев. – Тем приятнее будет разделаться с ним. Вот этими руками. – Он растопырил обе пятерни. – Вы мне обещали, Роберт Оттович, помните?

– Я сказал, что в принципе не против.

– Это одно и то же.

– Неужели тебе нравится работа мясника? – поморщился Кочер.

– Не зря же я тренировался.

– Жаль паркета. Знаешь, во сколько он мне обошелся?

– Ремонт за мой счет, Роберт Оттович, – упорствовал Ханчев.

Пока Кочер и его приспешник вели этот таинственный, но явно зловещий диалог, Бондарь успел внимательно осмотреть помещение, в котором он находился.

Прямо напротив него полыхал большой камин. По обе стороны от него стояли два кресла, которые, должно быть, успели здорово рассохнуться от жара. В креслах восседали Кочер и Ханчев, разделенные низким столиком, на котором находились пистолет, вычурная бутылка и два широких бокала. Прекратив громкий спор, они тихо переговаривались о чем-то, косясь на Бондаря. Его вещи валялись у их ног. Одежда, ключи, пистолет, нож, документы. Убеждая хозяина в своей правоте, Ханчев поднял с пола удостоверение и сунул его хозяину. Бесцветные брови Кочера поползли вверх.

«Проклятье, – вяло подумал Бондарь, – вот же они, эти мерзавцы, по которым виселица плачет. Неужели они смогут продолжать свое черное дело? Или все же есть шанс до них добраться? Нет, не в таком состоянии. Башка просто раскалывается, я совершенно безоружен, а их охраняют пятеро молодчиков с «пушками» наготове. Не нападать же на них с голыми руками, в одних трусах? Пристрелят на месте. Даже до одной из этих дурацких железяк не добраться».

Его взгляд задержался на выставке холодного оружия и доспехов, занимавшей всю левую половину мрачного зала. На стене висело такое количество разнообразных коляще-рубящих предметов, что глаза разбегались. Тут тебе и мечи, и сабли, и рапиры, и кинжалы всех форм и размеров. Рыцарские пики и алебарды интереса у Бондаря не вызывали, поскольку он сомневался, что сумеет ими воспользоваться. Впрочем, фехтовальщик из него тоже был никудышный.

Отказавшись от идеи завладеть шпагой, Бондарь пробежался взглядом по правой половине зала. В соответствии с замыслом спятивших дизайнеров, большая часть свободного пространства была заставлена пузатой мебелью, стилизованной под Средневековье. Нырнуть за тяжелый шкаф и обрушить его на сбежавшихся охранников? Выброситься в окно, затянутое длинными золотисто-красными портьерами? Попытать счастья в отчаянном броске к двери?

Пока Бондарь строил эти невыполнимые планы, мужчины, решавшие его судьбу, пришли к какому-то общему решению. Судя по злорадной улыбке Ханчева, не в пользу пленника.

«Почему мир устроен так несправедливо, господи? – тоскливо подумал Бондарь. – Мало того, что жизнь исковеркана, так ведь и легкой смерти не дождешься».

* * *

Приблизившись к фигуре рыцаря в латах, Ханчев взял из железных рук меч и картинно взмахнул им над головой, многозначительно поглядывая на пленника. Казалось, сверкание прочерченной в воздухе дуги окончательно угасло лишь через пару секунд после того, как острие меча со стуком уткнулось в пол. Ханчев осклабился. Зубы у него были очень желтые, давно не знавшие зубной щетки.

«Сейчас меня разрубит пополам какой-то коротышка с желтыми зубами, а в управлении даже не узнают, что со мной приключилось», – мелькнуло в мозгу Бондаря.

– Отдали бы меня лучше одному из своих крокодилов, чем этому недоноску, – сказал он. – Хоть какая-то польза будет.

– У меня был только один крокодил, – вздохнул Кочер, – иначе я бы охотно воспользовался твоим предложением.

– И многих ты успел ему скормить?

– Увы, нет. Всего лишь пару шлюшек, от которых все равно не было толку.

Ханчев молча скользнул вперед, почти не отрывая подошвы от паркета.

– Знаешь, что тебя ждет за убийство офицера ФСБ? – спросил Бондарь, следя за плывущим над полом мечом.

– Какой офицер? – удивился Кочер, швырнув удостоверение в пылающий камин. – Отныне ты никто и звать тебя никак. Фактически ты уже труп – труп мужчины, установить личность которого будет невозможно.

– Поскольку он будет обезглавлен и расчленен, – добавил Ханчев, подбирающийся все ближе и ближе.

– Меня будут искать, – предупредил Бондарь.

– Но не здесь, – заверил его Кочер. – Никто не знает о твоем походе.

– Ошибаетесь.

– Твоя беда в том, что я никогда не ошибаюсь. Достаточно было сопоставить кое-какие факты, чтобы прийти к выводу, что ты действовал на свой страх и риск. – Кочер самодовольно улыбнулся. – Теперь я тоже действую на свой страх и риск. Думаю, у меня это получится рациональней.

– Глядите, шеф, что я с ним сейчас сделаю!

Ханчев обхватил рукоять меча обеими руками, занеся его над правым плечом. Для того чтобы нанести удар, ему требовалось сделать еще два-три коротких шажка. Стоящие полукругом охранники возбужденно перешептывались. Лишь побледневший автоматчик молчал, зажмурив глаза. Ему было заранее дурно.

– Погибать так с музыкой, – воскликнул Бондарь, изображая отчаянное веселье, которого он вовсе не испытывал. – Предлагаю сделать зрелище более динамичным.

– Как?

– Пусть мне вернут мой нож.

– Не морочь нам голову, – прошипел Ханчев. Его левая туфля выдвинулась вперед.

– Ты ничем не рискуешь, – настаивал Бондарь. – Мое лезвие тридцать два сантиметра. Твой меч раз в пять длиннее. Устроим настоящий рыцарский поединок. Развлечем публику, а?

– Интересная мысль, – оживился Кочер, прихлебывая напиток из бокала. – Почему бы и нет?

– Он надеется перехитрить меня! – ехидно усмехнулся Ханчев. – Нож ему подавай! Видал я штуковины подобной конструкции. Американские. Они снабжены дополнительным лезвием, метательным, верно? Ну-ка!

Он требовательно пошевелил пальцами. Когда принесенный охранником нож лег на его левую ладонь, Ханчев щелкнул рычажком спускового механизма. Молнией промелькнувшее стальное жало пронзило панель стены, издав короткий вибрирующий звук. Пятнадцатисантиметровое, оно вонзилось в дерево на четверть своей длины.

– Вот и весь секрет, – объявил Ханчев притихшим зрителям. – Тебе по-прежнему хочется помериться со мной силами? – Он насмешливо взглянул на Бондаря.

Ответом послужил утвердительный наклон головы.

– Бросишь ему по моей команде! – Передав нож охраннику, Ханчев снова взялся за меч обеими руками. Его пальцы, обвившиеся вокруг рукоятки, шевелились, как щупальца осьминога, предельно усиливающего хватку. – Давай!

Охранник облизнул губы. Переложил пистолет в левую руку, правую отвел назад, пригнулся.

Бросок! Нож ударился о паркет в метре от босых ног Бондаря. Меч взметнулся к потолку. Охранник с пистолетом замер в позе дискобола, боясь пропустить самое интересное.

Ханчев прыгнул вперед. Присевший Бондарь сделал то же самое.

* * *

Роберт Оттович Кочер полагал, что повидал в этой жизни все или почти все. Он полагал также, что его знаний и опыта вполне достаточно для процветания в современном мире, где богатство и власть котируются неизмеримо выше всяких устаревших ценностей, таких, как честь, отвага, мужество. Он прекрасно разбирался в покроях костюмов и сортах коньяка и абсолютно не интересовался боевыми характеристиками оружия. Для этого существовали наемники, которым он исправно платил деньги.

Между тем его главный и лучший наемник уже совершил роковую ошибку, недооценив возможности противника. Ведь в ближнем бою Ханчев привык пользоваться преимущественно американскими тесаками а-ля Рэмбо, которые были прочными и острыми, но не шли ни в какое сравнение с «НРСами» – ножами разведчиков стреляющими.

Не случайно в инструкции по применению утверждается, что «НРС» является «оружием последнего шанса». Стрелковыми возможностями ножа пользуются редко. Объясняется это психологическим барьером, который удается преодолеть не каждому. Трудновато заставить себя произвести выстрел, когда острие клинка направлено в лицо, а ты в суматохе рискуешь перепутать спуск метательного лезвия со спуском ударного механизма. Ошибка может стоить тебе жизни, поскольку пуля, выплюнутая бесшумным патроном «СП-4», пробивает с двадцати пяти метров двухмиллиметровую стальную пластину, сохраняя убойную силу и за преградой. Кому охота, чтобы такой преградой стала собственная лобная кость?

Если же «НРСом» пользуется человек опытный, то техника одиночного выстрела достаточно проста. Разворачиваешь полуторакилограммовый нож лезвием назад, вытягиваешь руку, целишься сквозь прорезь на ограничителе, в качестве мушки используешь специальный выступ на головке рукоятки.

Роберт Оттович Кочер понятия не имел об этих премудростях. Он попивал «Камю» и предвкушал, как безмозглая голова переоценившего свои возможности чекиста покатится по полу каминного зала. Раздетый до трусов, капитан ФСБ не выглядел достойным соперником вооруженному мечом Ханчеву. Ни до начала схватки, когда обдумывал что-то, наклонив голову, как человек, прислушивающийся к голосу, которого никто, кроме него, не воспринимает. Ни в тот момент, когда он буднично присел за брошенным ему ножом.

«Бестолочь, – снисходительно подумал Кочер. – Сам подставил шею под удар. Интересно, сколько времени проживет его обезглавленное тело?»

Однако обычные представления о времени потеряли свое значение, как только капитан Бондарь завладел оружием. Вряд ли он действительно двигался со скоростью света, как померещилось Кочеру, хотя действовал быстро… по-настоящему быстро… чересчур быстро…

То же самое заподозрил занесший тяжелый меч Ханчев…

И стоящий рядом с ним охранник, не успевший сменить нелепую в данной ситуации позу дискобола…

– Хэ-эх!

Опущенный в прыжке меч врезался в пол, перерубив две или даже три полированные дощечки. Кочер, рассчитывавший на совсем другой результат, вымолвил лишь:

– Что за ху…

Эфэсбэшник, проехавшийся по паркету на животе, приподнялся и вытянул руку с ножом.

Ханчев с натугой выдернул меч из пола. Охранник перебросил пистолет из левой руки в правую.

– …йня! – с чувством закончил Кочер.

Лоб охранника от бровей и выше взорвался мелкими брызгами, из пролома в затылке хлестнула алая гуща.

Не успели опасть последние капли крови, как Ханчев нанес повторный удар, гораздо более мощный, однако опять неудачный. Перекатившийся на спину Бондарь пнул его сведенными вместе ногами. Меч так и остался косо торчать в паркете, а Ханчев, всплеснув руками, упал навзничь. Парень с продырявленным черепом рухнул на колени. Метнувшийся к нему Бондарь завладел его пистолетом.

Бокал выскользнул из ослабевших пальцев Кочера.

– Стреляйте! – крикнул он оцепеневшим телохранителям.

Не сводя глаз с полуголого противника, они вразнобой вскинули свое оружие, но открыть огонь первыми не успели. Прикрываясь трупом, Бондарь произвел четыре беглых выстрела, плавно смещая ствол по горизонтали, слева направо.

– Не надо! – взмолился носатый парень по кличке Хоббит. То, что ему удалось произнести эти слова, было настоящим чудом. Его грудина провалилась внутрь, точно в нее ткнули ломом. На его белой рубашке вспыхнул алый мак.

Стоявший рядом Гарамуджиев ничего не сказал, а просто отлетел назад, окутанный розовым облаком собственной крови. Было похоже, что его дернули за веревочку. В падении он умудрился дважды спустить курок карабина. С иссеченного картечью потолка еще долго сыпались осколки пластика и деревянная труха, но Гарамуджиев этого так и не увидел.

Третий по счету, некто Зубов, бросив пистолет и прикрывая голову, уже бежал к выходу, когда пуля настигла и его. Часть его внутренностей шмякнулась об дверь раньше, чем ее коснулся сам Зубов. Он скорчился на полу, оглашая комнату пронзительным визгом.

Дольше всех продержался замыкавший шеренгу охранник, вооруженный «калашниковым». Вот кто вел поистине шквальный огонь, поливая комнату очередями от стены до стены. Его пули высадили два окна, разнесли вдребезги стеклянную витрину и продырявили рыцарские латы, отзывавшиеся на каждое попадание колокольным звоном. Последняя очередь прошлась по спине мертвеца, которым прикрывался противник, и скосила метнувшегося за пистолетом Ханчева.

Одиночный ответный выстрел поставил точку на этом безобразии. Схватившись за сердце, автоматчик упал лицом вниз. Его ноги разошлись циркулем.

Стало неправдоподобно тихо. В этой тишине Кочер слышал лишь стоны раненых да звон в собственных ушах. Звон был громче. Кочер даже заподозрил, что оглох. Ничего оглушительней недавней перестрелки он никогда в жизни не слышал. Даже на рок-концертах, которые посещал по молодости лет.

К его сожалению, тишина продлилась недолго.

Бондарь выпрямился во весь рост, мельком взглянул на Кочера и выстрелил. Кочер вздрогнул.

Грохот – инстинктивное вздрагивание, грохот – вздрагивание. Так повторилось ровно пять раз. Именно столько пуль потребовалось Бондарю на контрольные выстрелы, после чего его девятизарядная обойма опустела.

Закончив обход помещения, он бросил бесполезное оружие и снова посмотрел на Кочера, уже пристально.

– Я сдаюсь, – звонко объявил Кочер, после чего схватил пистолет, оставленный на столике покойным Ханчевым.

«Нужно было сделать это раньше, – подумал он, неумело взводя курок. – Гораздо раньше».

Бондарь стремительно приближался. Под его босыми ступнями хрустели осколки. Все громче и громче, все ближе и ближе.

– Сдаюсь, сдаюсь, – повторял Кочер как заклинание.

Пистолет показался ему необычайно тяжелым, почти неподъемным, но он справился. Его дрожащий палец нажал на спусковой крючок.

Бах! С противоположной стены с грохотом свалилась картина. Самая дорогая в коллекции Кочера, та самая, на которой была изображена битва крестоносцев с сарацинами. Бах! На скуле присевшего Бондаря появилась красная полоска, выжженная пулей.

«Заговоренный, – подумал Кочер с ужасом и изумлением. – Он даже не жмурится, когда я стреляю, дьявол!»

Бах! Взлетела вырванная из пола паркетина, а в правой руке Бондаря, как по волшебству, появился конфискованный у него «вальтер».

Из черного дула, в которое завороженно глядел Кочер, вырвался огненный плевок. Он решил, что убит, хотя почему-то продолжал слышать, видеть и ощущать происходящее.

Слышать – собственное прерывистое дыхание и частый перестук падающих на паркет капель. Видеть – бесстрастные серо-голубые глаза Бондаря в дымке такого же серо-голубого дыма. Ощущать – жгучую боль в правой руке.

Кочер посмотрел вниз. Из пропитывающегося кровью рукава кимоно торчал уродливый обрубок, лишенный двух пальцев и нижней половины ладони. Пистолета в остатке пятерни не было, лишь исковерканный кусок железа валялся на полу. На него безостановочно лилась кровь.

«Это не моя рука, – сказал себе Кочер. – И кровь не моя».

– Что это? – спросил он, кивая на выставленную вперед руку.

– Моя пуля попала в патронник твоего пистолета, когда ты нажимал спуск, – невозмутимо пояснил Бондарь – В результате произошел взрыв, правда, не такой мощный, как в ночном клубе «Приход».

– Ты искалечил меня, – догадался Кочер. – Изуродовал мне руку. Ненавижу тебя. Всех вас ненавижу и презираю. Русские свиньи.

Истекая кровью, он тяжело упал с кресла.

* * *

Для начала Бондарь оделся. Потом закурил. Мерно вдыхая и выпуская дым, он смотрел на распростертое у его ног тело. Предоставить ублюдку умереть от потери крови или нет?

Нос на лоснящемся лице Кочера заострился, кожа приобрела голубоватую бледность, вокруг сомкнутых век четко обозначились провалы глазниц. Время от времени он всхрапывал, словно во сне. А еще до ушей Бондаря доносились приглушенные звуки снаружи: гомон голосов, телефонные трели, переливчатый вой сирен. Начинался большой переполох.

Докурив сигарету, Бондарь сорвал пояс с кимоно раненого, наложил жгут на его кровоточащую руку, брезгливо прикоснулся к его груди. Сердце под его ладонью дергалось судорожно, как подыхающая жаба. Скривившись, Бондарь заставил Кочера открыть рот и влил туда немного коньяка. Подождал, пока закончится приступ булькающего кашля. Закурил снова и спросил:

– Телефон есть?

– В кармане, – простонал Кочер.

Для начала Бондарь отправил сообщение на мобильный телефон полковника Роднина, предупреждая, что через пять минут позвонит ему с чужого номера. Потом сосредоточил внимание на поскуливающем Кочере:

– Сейчас я свяжусь с начальством, представлю тебя и передам тебе трубку. Вкратце расскажешь о своих подвигах. Про совершенный теракт и про тот, который готовился. Не забудь также упомянуть заказчиков.

– Адвоката, – всхлипнул Кочер, – требую… И врача…

Наступив ему на щеку, Бондарь заставил его повернуть голову:

– Видишь меч? Адвоката и врача ты получишь не раньше, чем я отрублю тебе все, кроме головы. А потом я перевяжу тебя – перевяжу тщательно, чтобы ты выжил.

Стряхнув пепел на рыжую шевелюру, Бондарь сходил за мечом, с силой воткнул его в пол рядом с подпрыгнувшей головой Кочера и вторично набрал номер полковника. Сонный Роднин долго не мог сообразить, о чем ему толкует подчиненный, а когда сообразил, разразился негодующей тирадой. Вменяем ли капитан Бондарь? Догадывается ли он, чем пахнут подобные пьяные выходки? Не пора ли вконец охреневшему капитану в отставку?

Выслушав все это и многое другое, Бондарь сказал:

– Извините, товарищ полковник, но времени у меня в обрез. Пришлось изрядно пошуметь, так что скоро меня скрутят омоновцы. Пришлите к дому «Кутузов» людей, а лучше подъезжайте сами. Организатор расследуемого теракта ранен. Его зовут Роберт Оттович Кочер, он тоже рвется сказать вам пару слов.

Возвратив телефон владельцу, Бондарь вырвал из пола меч и провел им по поросшей рыжими волосами ляжке, давая понять, куда именно будет нацелен первый удар. Кочер заговорил в трубку с таким пылом, которого было трудно ожидать от человека, потерявшего не меньше трех литров крови.

Машинально прислушиваясь к его голосу и к ударам кувалды, доносящимся со стороны входной двери, Бондарь окинул взглядом помещение, здорово преобразившееся с тех пор, как он увидел его впервые. Благодаря разбросанным повсюду трупам и лужам крови создавалась полная иллюзия присутствия в средневековом замке. И только кисло-горькая вонь пороха напоминала, что действие происходит в современности.

– Я закончил, – отрапортовал Кочер, протягивая трубку.

Бондарь молча швырнул телефон в камин. Ему было не до разговоров. Щедро поливая руки французским коньяком, он отмывал их от запекшейся крови и пороховой гари.

Эпилог

Пансионат «Дубрава», принадлежавший ФСБ России, находится в Мытищинском районе. Это примерно в пяти километрах от МКАД, в лесопарковой зоне, растянувшейся вдоль берега Клязьминского водохранилища.

Зимой пятиэтажный кирпичный корпус на 200 мест, как правило, почти пустовал. Расположенный в пятидесяти метрах пляж оставался безлюдным. Лишь ветер гудел в кабинках для переодевания да уныло ржавели каркасы тентов.

Зато сосновый бор вокруг – не надышишься. Перестук электричек слышен едва-едва. Ни выхлопных газов, ни неумолчного гула автомобильных потоков. Тишь, да гладь, да божья благодать. Душа радуется. Пока не наткнешься во время прогулки на беличий трупик, растерзанный воронами.

Кровь, опять кровь, всюду кровь.

Вернувшийся в свой двухместный номер Бондарь захлопнул дверь с такой яростью, как будто именно она привела его в скверное расположение духа. Он сбросил куртку и уже собирался рухнуть с кипой свежих газет на койку, когда обнаружил там очертания тела, укрытого одеялом. По подушке растеклась волна русых волос. Фигура, принадлежавшая несомненно женщине, сохраняла полную неподвижность.

Бондарю, который не так давно похоронил жену, эта шутка не понравилась. Он протянул руку и, не слишком церемонясь, дернул за одну из прядей. Раздался приглушенный возглас. Не веря своим ушам, Бондарь рванул на себя одеяло и увидел перед собой разрумянившееся личико Даши.

– Что ты тут делаешь, Королева? – ошеломленно спросил он.

– То же самое, что и вы, – ответила девушка, придерживая край одеяла не только пальцами, но и подбородком. – Отдыхаю.

– Но почему на моей кровати? Как ты сюда попала?

– Меня поселили в этот номер.

– Кто? – опешил Бондарь.

– Кто надо, – загадочно произнесла Даша.

– Ну-ка, вставай и марш отсюда!

– Не могу.

– Ножка болит? – рассердился Бондарь. – Что ж, это дело поправимое. Я тебе помо…

Преодолев отчаянное сопротивление Даши, он сорвал с нее одеяло… и швырнул его обратно так поспешно, словно увидел под ним клубок змей.

– …гу, – запоздало вырвалось из его гортани. – Ты рехнулась? Где твоя одежда, черт бы тебя побрал?

– Вот. – Дашин палец прикоснулся к бархатной полоске на шее. Голубая жилка под лентой отчаянно пульсировала.

Бондарь чуть не сел на пол:

– Ты в таком виде и приехала сюда?

– За кого вы меня принимаете? – оскорбилась Даша. – И прекратите на меня кричать, пожалуйста. Ничего страшного не происходит. Это просто шутка. Я спрятала вещи в шкаф.

Наступила тишина. Они уставились друг на друга, как в игре, кто кого переглядит. Даша старалась смотреть с вызовом. Бондарь пытался скрыть растерянность.

– Кто направил тебя в «Дубраву»? – спросил он, когда молчание сделалось невыносимым.

Даша передернула плечами:

– Меня несколько раз вызывали для дачи показаний, а потом со мной захотел поговорить чуть ли не ваш самый главный генерал. Голос скрипучий, а фамилия совсем не чекистская: Волопасов. – Даша понизила голос. – Он рассказал мне про вашу быв… про вашу семью. Теперь я все знаю.

– Вот же неугомонный старик! – воскликнул Бондарь. – Что он еще тебе наговорил?

– Больше ничего.

– Ты не врешь?

– Я никогда не вру, разве вы забыли?

– Значит, это Волопасов подослал тебя ко мне?

– Никто меня не подсылал. Я сама напросилась. Генерал меня послушал-послушал, а потом позвонил сюда. На прощание пожелал удачи.

– И все? – недоверчиво осведомился Бондарь.

– И все, – твердо ответила Даша.

– Ты ничего от меня не скрываешь?

Ответа не последовало. Только одеяло откинулось в сторону. Девушка действительно ничего не скрывала. Было ужасно трудно отвести от нее глаза, но Бондарь сумел.

– Неужели я вам нисколечки не нравлюсь? – печально спросила Даша.

– Ты очень красивая, Королева. И очень хорошая.

– Тогда в чем дело?

– Дело в том, что я не приучен принимать подачки. Ни от кого. Так что собирайся и уходи. Уматывай!

С этими словами Бондарь выставил из шкафа Дашины вещи, затем пошуровал в своей сумке и бросил на кровать сверток, напоминающий очертаниями кирпич, но очень легкий.

– Что там? – поинтересовалась Даша, потрогав сверток пальцами ноги.

– Твое вознаграждение. То самое, которое я тебе обещал.

– Но я тоже не привыкла принимать подачки.

– Это не подачка. Это честно заработанные тобой деньги.

– Это тоже не подачка. – Даша провела руками по своему телу.

– А что же? – резко спросил Бондарь.

– Любовь. Моя любовь. Свою можете оставить при себе. Я на нее не претендую.

Даша отважно улыбнулась, хотя в ее глазах блестели слезы.

Бондарь отвернулся к окну. На голой березе сидели воробьи, с любопытством наблюдавшие за происходящим. Им не терпелось узнать, умеют ли люди делать друг друга счастливыми. Прежде Бондарь был уверен, что да. Теперь он ни в чем не был уверен.

«Досчитаю до ста, – сказал себе он. – Если она останется лежать, пойду к ней. Если начнет одеваться, не сдвинусь с места и даже не обернусь. Раз, два, три…»

За его спиной раздался тихий шорох. Воробьи закопошились на ветках, предвкушая скорую развязку. Какой именно она будет – можно было только догадываться. Но в этом-то и заключалось самое интересное. Из этого-то и состояла жизнь.

Content

Сергей Донской
Никогда не говори: не могу

Пролог

Часть I Курок взведен

Глава 1 На Лубянке пахнет порохом

Глава 2 Триллер для генерала ФСБ

Глава 3 По горячим следам

Глава 4 Бес в ребро

Глава 5 Сеанс психотерапии

Глава 6 Рыжий человек, рыжий, рыжий

Глава 7 Кадровый вопрос

Глава 8 Личные обстоятельства

Глава 9 На узенькой дорожке

Глава 10 Оставь надежду всяк сюда входящий

Глава 11 На исходную позицию

Глава 12 На людоедском пиру

Часть II Курок спущен

Глава 13 В свободном полете

Глава 14 Служебный роман

Глава 15 Былое и думы

Глава 16 Поиск решения вслепую

Глава 17 Подготовка к Международному женскому дню

Глава 18 На темной стороне земли

Глава 19 Не зная броду

Глава 20 Гонки на выживание

Глава 21 Подлые мира сего

Глава 22 Если враг не сдается

Эпилог