Сергей Донской

На секретной службе

I. Птица Феникс завтрашнего дня

Время летних каникул закончилось, но в Белом доме по-настоящему отдохнувших счастливчиков не наблюдалось.

Ведущие специалисты работали на износ. Несмотря на совершенную систему кондиционирования, в коридорах власти витал стойкий запах дезодорантов, которыми опрыскивались упарившиеся сотрудники аппарата президента. Сброшенные пиджаки висели на спинках стульев, узлы галстуков были ослаблены, прически взъерошены.

Рассматривался план нанесения военного удара по Ирану, разработанный Пентагоном. Разумеется, цели преследовались самые благородные: свержение диктаторского режима, предотвращение ядерной угрозы, уничтожение оплота международного терроризма. Военная акция должна была стать продолжением народного восстания, организованного Центральным разведывательным управлением. Утверждение соответствующих документов проходило со скрипом, однако дело шло к тому, что пентагоновские «ястребы» получат-таки долгожданную добычу. Очень уж гладко все выглядело на бумаге, очень уж заманчиво и красиво.

Основные удары планировалось нанести с территории дружественной Турции и оккупированного Ирака. Сама по себе операция ничем не отличалась от предыдущих – сперва точечное бомбометание, затем методичное уничтожение того, что еще уцелело, силами наземных войск.

Опытные генералы запасались контейнерами для вывоза сувениров из тегеранских дворцов. Нефтяные компании подсчитывали грядущие прибыли. Военная машина США находилась в полной боевой готовности. Оставалось лишь привести ее в движение. Для этого достаточно было пошевелить пальцем, но пока что руки человека, которому это предстояло сделать, неподвижно лежали на полированной крышке письменного стола.

Человек этот был поджар, спортивен, носил отлично подогнанные костюмы и обладал юношеской порывистостью движений. «Называйте меня по имени, ребята», – предлагал он всем и каждому, хотя охотнее всего откликался на обращение «Господин президент».

Он сидел в овальном кабинете Белого дома спиной к высоким окнам из пятидюймового пуленепробиваемого стекла, прямо под гербом Соединенных Штатов Америки. Вид у него был слегка бледный – то ли от осознания важности момента, то ли по причине легкого расстройства желудка, преследовавшего его в моменты принятия судьбоносных решений.

Всякий раз, когда президент вспоминал об огромной ответственности, лежащей на его плечах, он увеличивался в собственных глазах до титанических масштабов Авраама Линкольна или даже Джорджа Вашингтона. Странное дело, но никто из американских журналистов пока что не додумался до этого лежащего на поверхности сравнения. Почему?

Кожа на лбу президента собралась в мелкую гармошку, но он вовремя спохватился и постарался разгладить морщины. Проклятые карикатуристы и так изощряются вовсю, изображая лидера нации чуть ли не в образе задумчивого шимпанзе. А вот его сходства с Линкольном замечать упорно не желают. Почему бы им не поискать какой-нибудь иной объект для насмешек? Ничего, скоро газетчики заткнутся. Независимая пресса не должна быть чересчур независимой. Все хорошо в меру.

Размышляя об этом, президент постарался сосредоточиться на лежащем перед ним документе. Присутствующие хранили почтительное молчание. Было их двое. Справа от президента расположился советник по национальной безопасности. Слева сидел госсекретарь США. Оба терпеливо ждали, когда президент ознакомится с секретным меморандумом.

Деваться было некуда. Не замечая, что его лоб снова избороздили продольные морщины, президент сфокусировал взгляд на шапке документа:

Государственный департамент США,

Вашингтон, федеральный округ Колумбия, 20520.

Меморандум группы политической разведки и анализа.

Тема: Предотвращение усиления военной мощи Ирана.

Степень секретности: только личное ознакомление.

Так, с этим все ясно. Ведя указательным пальцем по строчкам текста, президент стал вникать в смысл первого абзаца.

Как известно, номинальным главой Ирана является президент Мохаммед Хатами, хотя все его действия подчинены верховному духовному лидеру аятолле Хамени. Выступая в парламенте, аятолла Хамени неоднократно подчеркивал, что народ Ирана будет отстаивать интересы ислама и бороться с его врагами, в первую очередь с Соединенными Штатами Америки. В своих обращениях к нации Али Хамени назвал наши действия в Ираке «новым фашизмом» и сравнил президента США с Адольфом Гитлером…

– Что за чушь вы мне подсунули? – возмутился президент, тыча пальцем в страницу. – Гитлер! Дерьмо собачье! Верните меморандум аналитикам, пусть они смягчат формулировку. Это исторический документ, будь он проклят. Моя фамилия не должна ассоциироваться с фашизмом.

– В самое ближайшее время текст будет исправлен в соответствии с вашими указаниями, – пообещал и тут же забыл о своем обещании госсекретарь. – Но мы хотим донести до вас смысл проблемы прямо сейчас. Зачем разводить бюрократию?

– Вот именно, бюрократия нам ни к чему, – поддакнул советник, на прием к которому приходилось записываться чуть ли не за две недели вперед, причем без всякой гарантии, что аудиенция состоится.

Одарив помощников подозрительным взглядом, президент вновь углубился в чтение.

С учетом ошибок вторжения в Ирак мы самым тщательным образом изучили состояние армии, находящейся в распоряжении аятоллы Хамени. Выводы экспертов рисуют весьма тревожную картину.

Долгое время было принято считать, что иранская военная машина не способна противостоять Вооруженным силам США. Это ошибочное мнение. Напротив, в Иране осуществляется невиданная по своим масштабам программа перевооружения. Приходится констатировать, что Иран стремительно набирает военную мощь и намеревается противостоять надвигающейся угрозе вторжения…

– Ох уж эти аналитики, – покачал головой президент.

Вооружившись черным фломастером, он вымарал слово «вторжение» и заменил его «демократией». Госсекретарь и советник переглянулись, одновременно подумав, что в такой интерпретации фраза приобрела довольно странный смысл. Надвигающаяся угроза демократии, надо же!

* * *

Президент незаметно перелистнул сразу две страницы.

Если бы в Иране господствовал разумный и гуманный режим, то и в этом случае наши перспективы были бы весьма туманными. К сожалению, ситуация осложняется тем обстоятельством, что Ираном единолично управляет аятолла Хамени, который обладает всеми бесспорными симптомами по меньшей мере двух психических заболеваний: мании величия и паранойи. Свержение его диктаторского режима в Иране теперь становится не самоцелью, а лишь оправданием новой политики Америки…

Так, еще одну страницу долой!

Гораздо большую тревогу вызывает другой аспект военных приготовлений Ирана: создание системы противовоздушной обороны, способной противостоять не только авиации, но и баллистическим ракетам как среднего радиуса действия, так и дальнего.

Очевидно, что если не помешать Ирану приобретать и осваивать современные средства противовоздушной обороны, то в ближайшее время мы столкнемся там с упорным сопротивлением, препятствующим свержению Хамени.

В свете изложенных выше фактов вся политика Америки подлежит радикальному изменению. Ее первоочередной целью является уничтожение иранской военной машины, и особенно средств ПВО. Никакие обвинения в гитлеризме не должны удержать президента от самых решительных и незамедлительных шагов…

– Опять гитлеризм, будь он проклят! – воскликнул президент. – Мне это решительно не нравится, господа.

Ему не хотелось войти в историю с клеймом разжигателя войны. Достаточно того, что на антивоенных демонстрациях таскают его портреты, украшенные фашистскими свастиками. Не хватало еще, чтобы президенту напоминали об этом в Белом доме!

– Это лишь преамбула, – примирительно произнес советник. – Суть не в этом.

– Тогда изложите мне эту проклятую суть, – потребовал президент, отбрасывая меморандум. – Кто-нибудь из присутствующих в состоянии сделать это?

– Конечно, господин президент. – Голова госсекретаря почтительно склонилась.

Он подозревал, что лидер нации не способен воспринимать тексты более сложные, чем те, которыми зачитывался в пору своего детского увлечения комиксами. Он подозревал также, что это увлечение сохранилось за ним по сей день, но, разумеется, не собирался высказывать свою догадку вслух. Свобода слова зиждется не на умении болтать языком все, что взбредет голову. Настоящая свобода состоит в том, что умный человек волен говорить лишь то, что ему выгодно.

Госсекретарь был умен и свою выгоду не упускал.

Посверкивая стеклами очков, он заговорил. Иногда ему вторил советник, а иногда даже перебивал докладчика, но суть проблемы не становилась от этого менее ясной.

По словам соратников президента, достижению господства США на Ближнем Востоке по-прежнему мешала Россия. Действуя неофициально, через десятки посреднических фирм, она намеревалась снабдить Иран современными комплексами противовоздушной обороны, способными воспрепятствовать успешным бомбежкам страны.

В качестве примера была приведена известная российская фирма «Оборона», освоившая выпуск новой зенитно-ракетной системы скрытного функционирования.

– Она называется «Феникс», – уточнил советник. – Согласно древним преданиям, это птица, возрождающаяся из пепла…

– Любопытно, очень любопытно, – оживился президент. – Никогда не слышал о такой птице. Феликс, гм…

– Феникс, господин президент.

– Я и говорю: Феникс. Удивительная птица, просто удивительная. Она действительно способна воскресать после того, как ее сжигают?

Советник тонко улыбнулся:

– Во всяком случае, шумеры верили в это.

– Шумеры, шумеры… – Морщины на президентском челе приумножились и углубились. – Какие-нибудь азиаты, верно? Что-то вроде шиитов?

– Не совсем так, но доля истины в ваших словах есть.

Президент не удержался от самодовольной усмешки:

– И что же шумеры? Они поддерживают нашу политику на Ближнем Востоке?

– Это очень сложный вопрос, – произнес госсекретарь с натянутой улыбкой. – Давайте лучше вернемся к Ирану, вооружающемуся русскими ракетами.

– Да, да, – помрачнел президент. – Итак, эти ракеты, будь они прокляты, называются «Феникс».

– Совершенно верно, господин президент. Эти системы малой и сверхмалой дальности предназначены для уничтожения воздушных целей.

– Каких именно целей?

– Любых, господин президент.

– В том числе наших самолетов?

– Совершенно верно.

– Ага! – воскликнул президент, и в маленьких его глазках отразилась нешуточная тревога. – Продолжайте, пожалуйста.

– Установки уже применялись противником в Ираке и на Балканах, – напомнил советник. – Наши сбитые «Фантомы» – их работа. Помните, сколько их было на самом деле?

– Лучше доложите, сколько «Фениксов» было уничтожено нами, – распорядился президент. – Я хочу знать точные цифры, будь они прокляты.

Взгляды помощников опустились.

– Таких цифр нет, – признался советник.

– Так затребуйте их!

– Цифр нет потому, что ни одной установки мы не уничтожили, – признался советник. – Они не производят излучения и не могут быть засечены авиацией.

– Не с проклятыми же невидимками мы имеем дело! – Президент посмотрел сначала на одного помощника, потом на другого, ожидая, что кто-нибудь из них его разубедит.

Этого не произошло.

* * *

– Существующими средствами радиоэлектронной разведки обнаружить русские ракеты невозможно, – вздохнул советник. – Специалисты считают «Фениксы» неуязвимыми.

Голос президента дрогнул:

– Скверно. Очень скверно.

– И это еще не все, – подключился госсекретарь. – Русские модернизировали свои зенитно-ракетные комплексы «Сатана» и «Печора».

Президент наморщил лоб:

– Satana? Piechora? Звучит совершенно по-дикарски.

– Зато действует на основе самых современных разработок. Раньше пусковая установка «Печора» была стационарной, а теперь способна перемещаться с места на место.

– Каким образом? – осведомился президент.

– На грузовиках.

– Вот как?

Глаза президента заблестели. Возможно, он уже представлял себе бравого Рэмбо, прокалывающего шины вражеских грузовиков под покровом ночи. Но советник для того и существовал, чтобы вовремя опускать своего босса на землю.

– Недавно в России, – сказал он, – были проведены успешные испытания всех перечисленных установок. На стрельбах присутствовали представители Тегерана. Они готовы подписать контракты на закупку систем ПВО.

– Мы должны воспрепятствовать этому, – решительно заявил президент. – Почему не сделано официальное заявление по этому поводу? Необходимо выразить протест, будь он проклят. Незамедлительно. – Президент сделал энергичную отмашку рукой, показывая, как, по его мнению, это будет выглядеть в глазах общественности.

Госсекретарь покачал головой:

– Протест ничего не даст. Сделки осуществляются не на государственном уровне. Комплексы приобретаются и перепродаются частными фирмами, зарегистрированными за пределами России. Поставляться они будут тоже частным лицам, но уже иранским.

– Да это же заговор! – возмутился президент. – Нечестная игра, будь она проклята!

Даже после стольких лет пребывания у власти он пребывал в уверенности, что сам ведет исключительно честную игру. Святая наивность! На лицах помощников промелькнули одинаковые иронические улыбки, исчезнувшие, впрочем, как только оба воскликнули в один голос:

– Конечно!

– Кремль всегда нарушает правила, – добавил госсекретарь.

– Но в конечном итоге выигрываем все-таки мы, – торжественно произнес советник.

– Прошу высказать свои соображения по этому поводу, – сказал президент, переводя взгляд с одного советника на другого. Его глаза выжидающе прищурились. Словно президент давно нашел решение проблемы и теперь хотел проверить, насколько сообразительными окажутся его помощники.

– Могу ли я попросить вас дочитать меморандум до конца? – мягко сказал госсекретарь.

– Так ли это необходимо? – нахмурился президент, перелистывая бумаги. Насчитав не менее двадцати страниц текста, он едва сдержался от желания скомкать меморандум и отшвырнуть его прочь. Эти кретины воображают, что президент Соединенных Штатов может позволить себе тратить уйму времени на чтение бесполезных бумажек! Действовать и еще раз действовать – вот лозунг настоящего лидера нации.

– Только последнюю страницу, – произнес госсекретарь еще более увещевающим тоном. Будто с капризным ребенком разговаривал.

– Что там, на этой последней странице? – смягчился президент.

– Выводы, – пояснил советник. – Резюме.

– Ладно, взгляну на ваши проклятые выводы.

– Это выводы аналитиков, – счел нужным уточнить госсекретарь, но президент уже его не слушал, вперившись взглядом в идеально ровные строчки текста.

* * *

Исходя из вышеизложенного, отныне политика США, осуществляемая в тесном союзе с нашими британскими друзьями, должна быть направлена на достижение следующих трех целей:

a) делать вид, что США приветствуют любой мирный план, который мог бы помочь Ирану выйти из политического кризиса и в то же время фактически проваливать все такие планы;

b) насколько это в наших силах, подбрасывать иранским властям провокационные аргументы и доводы, имеющие своей целью заставить Хамени отказаться от закупок российских комплексов ПВО. Производить аналогичные действия в России, компрометируя иранских партнеров;

c) выдвигать посредническим фирмам, торгующим оружием, любые коммерческие предложения, которые могли бы заставить их отказаться от намеченных сделок. В тех случаях, когда компромисс не может быть достигнут, принимать меры по ликвидации таких фирм и их руководителей. Меры должны приниматься самые решительные, поскольку они будут направлены на ослабление иранской военной машины.

Закончив чтение, президент с видимым облегчением отложил меморандум.

– Это все? – спросил он.

– Да, сэр, – откликнулись помощники одновременно, после чего продолжал говорить только госсекретарь:

– Материалы, которые только что поступили из Лондона, свидетельствуют о том, что англичане пришли к аналогичным выводам.

– На британского премьера всегда можно положиться, будь он проклят, – заулыбался президент. – Отличный парень. И такой спортивный.

– Гм, – кашлянул госсекретарь, возвращая президента на землю. – При всех своих достоинствах он не в состоянии помешать Хамени обзавестись «Печорами» и «Фениксами».

– А кто может помешать? – Маленькие глазки президента уставились на госсекретаря. – Может быть, вы? – Его взгляд переметнулся на советника. – Или вы?

Он утвердительно кивнул:

– Да, мы позаботимся об этом.

– Если вы утвердите наш план, – поспешил добавить госсекретарь. – Главный камень преткновения – российские противовоздушные установки. Сорвав их поставки в Иран, мы сохраним полное превосходство в воздухе. Война будет молниеносной.

– Вы в этом уверены?

В президентском голосе прозвучала неподдельная тревога. Не так давно он впервые увидел эти ужасные наглухо застегнутые мешки с телами погибших, прибывавшие из Ирака, и он знал, что еще немало таких мешков хранится сейчас под беспощадным багдадским солнцем в контейнерах без надписей. Ему также пришлось лично присутствовать на нескольких похоронах, выражая соболезнования родственникам погибших солдат, и мысль о новых опытах подобного рода была ему противна.

– Кто может поручиться за правдивость ваших проклятых слов? – спросил он.

– Мы полагаем, что без ПВО Иран не способен оказать серьезное сопротивление, господин президент. – Рассуждая вслух, госсекретарь взялся протирать стеклышки своих очков. – Я только что беседовал с командующим наших воздушных сил. Генерал Хорнер утверждает, что ему понадобится тридцать пять дней непрерывных воздушных налетов. К десятому дню ни один иранский самолет не оторвется от земли больше чем на шестьдесят секунд. Он говорит, что отвечает за свои слова и может поклясться погонами. – Госсекретарь водрузил очки на переносицу и уставился на президента. – Что касается наземных сражений, то у Ирана вряд ли имеются большие запасы снарядов для артиллерии и танков. Их дальнобойность не превышает девятнадцать миль. Нам известно, что снаряды уже доставлены передовым частям, но при такой малой дальнобойности все орудия будут располагаться в пустыне, без какой-либо маскировки. Наши летчики уверены, что они обнаружат и уничтожат их.

– Таким образом, без русских ПВО Хамени обречен?

– Как младенец, брошенный на съедение койотам, господин президент, – наклонил голову госсекретарь.

– Звучит оптимистично. Мне нравится это сравнение, будь оно проклято!

Президент встал, повернулся и поднял голову. С герба на него смотрел орел, сжимающий в когтях пучок стрел.

– Пусть ЦРУ займется русскими поставщиками комплексов ПВО, – промолвил президент, переведя взгляд на помощников. – И пусть они действуют решительно. Во имя господа нашего Иисуса Христа и демократии. Боже, храни Америку!

Произнося эти слова, президент напыжился на манер орла за своей спиной. А по окончании тирады сжал руку в кулак, будто держал пучок невидимых стрел, которыми собирался разить врагов своей великой державы.

На самом деле его рука была пуста.

II. В мире животных

Одесса цвела и пахла, утопая в зелени и сточных канавах. Канализация не успевала сливаться в море, растекаясь по улицам. Зато с питьевой водой случались перебои. Краны повадились перекрывать с сентября, как только сократилось поголовье отдыхающих. Горячую воду давали исключительно по выходным, а желающих помыться было столько, что жителям верхних этажей приходилось греть воду в баках и кастрюлях. Не слишком приятная процедура, учитывая регулярные отключения света на несколько часов.

Погружение целых районов во мрак происходило столь неожиданно, что намыленные граждане частенько попадали в нелепые, курьезные, а то и просто опасные ситуации. Чересчур суетливые оказывались в травматологических пунктах, старики пугались до потери пульса, дети поднимали рев, мужья порывались тереть спины чужим женам, собственные жены грозили надраить им морды.

Ввиду такой неразберихи многие приучались обходиться без вечернего купания, укладываясь спать с наступлением сумерек. Деторождаемость в городе от этого не повысилась. Недостаточно чистые и разобиженные на городские власти одесситы совокуплялись реже, чем того хотелось бы демографам. Даже проводя в постели чуть ли не треть суток.

Кто сказал, что темнота – друг молодежи? Какой-нибудь старый пень, который уж и позабыл, с какой стороны у него расстегиваются штаны. Секс без света – все равно что танцы без музыки. В принципе, получается то же самое, да только настоящего куража нет. Растрачивание сил и энергии впустую.

Тьфу! Макс, вспомнивший вчерашнее свидание, не удержался от плевка. На столе тускло мерцает свечной огарок, красотка Неля неграциозно раскорячилась над эмалированным тазом, громко журчит то ли вода из ковшика, то ли что-то другое. А за тонкой перегородкой раздается пьяный храп Нелиного папаши, просыпающегося лишь для того, чтобы опохмелиться, и засыпающего только тогда, когда пить больше нечего. Еще та романтика! И ради столь сомнительного удовольствия стоило обхаживать Нелю чуть ли не полторы недели? Водить ее по кабакам, дарить цветы и шедевры одесской парфюмерии с заграничными названиями? Деньги, выброшенные на ветер, – вот как это называется по-русски. Money for nothing, выражаясь более современным языком.

Раздраженно захлопнув дверцу своего видавшего виды «Форда-мустанга», Макс пересек улицу и приблизился к веренице уличных торговцев, расположившихся в закутке между ларьками и чугунной оградой рынка. Тут торговали всякой живностью: квелыми рыбками в банках, волнистыми попугайчиками, блохастыми щенками, морскими свинками, белыми крысами. Весь этот зоопарк пищал, чирикал, поскуливал. Но еще громче гомонили продавцы, стремящиеся навязать Максу свой сомнительный товар.

Перед его глазами возникла пара поднятых за шкирки котят, серый и черный. Он подергал их за усы, подул в мордочки. Сонные крохи реагировали вяло, и Макс насупился. Он не был уверен, что это подходящий выбор.

– По полтинничку каждый, – заискивающе сказала хозяйка, толстая баба с отекшим лицом и тумбообразными ногами. – Вы только поглядите, какая прелесть!

Такие перезрелые толстухи в Одессе встречались на каждом шагу, хотя хорошеньких женщин тоже хватало, даже близ пропахшего рыбой Привоза. В этом южном городе, как в Греции, имелось все. Кроме горячей воды и свободной наличности, как мысленно отметил Макс, прежде чем язвительно осведомиться:

– Не много ли просите за своих кабанчиков?

– Какие кабанчики, – обиделась баба, – я продаю котят, чем вы только слушаете!

– Я слушаю правильно, я слушаю цену, которую вы мне назвали. Котята не могут столько стоить.

– Это же чистопородные персы!

– Да хоть французы.

– Ладно, червонец сбрасываю. Устраивает?

Нет, подумал Макс, не устраивает. Котята еще слепые совсем, слабенькие, толку от них немного.

Он ткнул пальцем в корзинку, стоящую на асфальте:

– А там кто? Надеюсь, не телята?

– Цуцики, – с гордостью поведала сухопарая тетка, которой принадлежала корзина. – Вы кобельками интересуетесь или, прошу прощения, сучками?

– Сучки по Дерибасовской гуляют, – угрюмо заметил ее сосед справа, жилистый мужик с глазами недоопохмелившегося алкоголика. – Рупь – штучка, десять – кучка. Пользуйся – не хочу. Хоть с проглотом, хоть с тройным поворотом.

– Уй, какой специалист выискался! – фыркнула тетка. Это было произнесено именно тем тоном, каким должны разговаривать жены недоопохмелившихся алкоголиков. Жены, твердо знающие, что рано или поздно их мужья свою норму выполнят и перевыполнят. Носящие свои синяки, как боевые награды. Вроде бы смирившиеся со своей долей, но тем не менее опасные, как тот крысиный яд, который у них всегда наготове.

– Не вмешивайся в чужой разговор, Венерка, – строго предупредил муж.

– А ты, Яшка, не суй свой нос, куда тебя не просят, – парировала жена. – Ты же суешь нос буквально куда попало! Когда я была молодой, мне это нравилось, но теперь это просто неприлично.

Мысленно пожелав словоохотливой чете помереть в один день и как можно скорее, Макс полюбовался щенячьим выводком, поднесенным к его носу. Из корзины нестерпимо воняло собачьим дерьмом и почему-то селедкой.

– Миленькие, правда? – спросила тетка, вороша щенков красной, будто ошпаренной пятерней.

Макс отодвинул корзину подальше:

– Сколько вы за них хотите?

– Это чистопородные ризеншнауцеры, – привычно соврала тетка.

– Сколько хотите? – сухо повторил Макс.

– Когда у человека есть собака, человеку живется легче, – философски заметил ее муж. – Всегда есть, кому сказать: «Закрой пасть и не гавкай».

– Сколько? – рявкнул потерявший терпение Макс.

Как и все в Одессе, он говорил исключительно по-русски, но без характерного акцента, свойственного местным жителям. Будучи потомственным хохлом, Макс ненавидел все украинское, впрочем, все русское он ненавидел тоже. Городом его мечты являлся Нью-Йорк, в котором он ни разу не был. На его загорелой груди красовался медальон в виде серебряного доллара. Расстегнутая на три пуговицы рубаха смахивала на гавайскую. Прилизанные черные волосы блестели, как у заправского голливудского сутенера, претендующего на главную роль в фильме категории «Б».

Вдоволь налюбовавшись его щегольскими косыми бачками, тетка, наконец, приняла решение.

– Триста пятьдесят гривен за обоих, – заявила она.

Проторчав у входа на рынок с раннего утра до позднего вечера, эта дура решила, что поймала удачу за хвост. Но просчиталась. Не на того напала.

Макс не собирался платить такие сумасшедшие деньги за пару поганых щенков, даже если бы к ним прилагалась самая древняя в мире родословная. Он прекрасно обходился без четвероногих друзей. Двуногих у него тоже не было. О Нью-Йорке лучше мечтать в одиночку – дешевле выходит.

– Ишь, губы раскатала, – проворчал Макс и пошел прочь.

В тот момент, когда он приготовился сесть в свой старый черный «Мустанг», опомнившаяся тетка крикнула:

– Сто за одного!

– Не смеши народ.

– За обоих!

– Да подавись ты своими ризеншницелями…

* * *

Витиевато выругавшись, Макс тронул машину с места и покатил куда глаза глядят. Он ехал осторожно, памятуя о бесшабашных одесских таксистах и вагоновожатых, повально страдающих дальтонизмом, усугубленным куриной слепотой. К тому же колеса «Форда» то и дело выскакивали на булыжные мостовые, пересекающие главную магистраль, и тогда в салоне начиналась зубодробительная болтанка. Отслужившую свое колымагу давно было пора менять на что-нибудь более приличное, но деньги еще только предстояло заработать. Вместе с видом на счастливое американское жительство.

– Если они и после этого не выдадут мне грин-кард, – пробормотал Макс, – то я… то я не знаю, что сделаю…

Он действительно не знал. Да и что он мог, жалкий неудачник без роду, без племени? Ни богатых родственников, ни солидных связей – Макс болтался по жизни, как его серебряный медальон на цепочке. Зато прилежно изучал английский, надеясь в скором будущем поприветствовать новых соотечественников на их родном языке.

«Хай. Май нэйм из Макс. Глэд ту си ю, диэр фрэндз».

Попрактиковавшись немного, Макс включил радио. Мощные динамики с готовностью выдали лихой рок-н-ролльный мотивчик:

Чем ниже падешь, тем выше взлетишь.

Чем выше взлетишь, тем ниже падешь.

Судя по дребезжащему голосу вокалиста, тот свое давно отлетал-отпадал. Макс заставил его заткнуться на полуслове и насупился, вглядываясь в сумерки. Времени осталось в обрез. Хоть бери и лови кошек голыми руками. Или собак. Интересно, куда это запропастилась вся бродячая живность? Специально попряталась, Максу назло? Или же у мурок с бобиками существует свой комендантский час?

На середине этих размышлений «Форд» взвизгнул, выражая тем самым свое негодование по поводу чересчур резкого нажатия на тормоза. Макс подался вперед. Его внимание было приковано к старому фотографу, бредущему вдоль Итальянского бульвара с понурой мартышкой на плече. Патлы, точно у заправского хиппи, фигура и походка, как у узника Бухенвальда. Пенсионер, недобитый реформами. Ходячий пережиток тоталитаризма.

– И когда вы уже передохнете? – прошептал Макс, утапливая педаль газа.

Колеса «Форда» завизжали снова – на этот раз, бешено прокрутившись, прежде чем сорваться с места. Поравнявшись со стариком, Макс высунулся в окно и, не отпуская руль, схватил поводок, свисающий с шеи мартышки чуть ли не до земли. Сдернутый с хозяйского плеча, зверек заверещал, продолжая сжимать в лапах кукурузный початок. Так, вместе со своим сокровищем, и был втянут внутрь несущегося в направлении моря автомобиля.

Закрыв окно, Макс пристроил притихшую мартышку на пассажирское сиденье и посмотрел в зеркало заднего вида. Там подпрыгивала и раскачивалась стремительно уменьшающаяся фигурка старика. Вот умора! Этот старый хрен с подагрическими коленками пытался догнать автомобиль!

– Твой хозяин просто марафонец какой-то, – сказал Макс мартышке. – Это он в тебя такой прыткий?

Мартышка оскалила желтые клыки и попыталась цапнуть поднесенную к ее мордочке руку. Тогда вместо того, чтобы погладить злобную тварь, Макс ударил ее кулаком по голове и повернул налево, объезжая Театр музкомедии. Потом вправо, еще раз вправо и опять налево. Теперь «Форд» медленно катил по приморской улице Отрадная. Летом здесь бывало многолюдно, но осенью народ предпочитал валяться дома на диванах, а не на пляжах.

От моря тянуло сыростью. Спускающийся к нему «Форд» скрипел и раскачивался на колдобинах кривого переулочка. Расположенные по обе его стороны пансионаты давно опустели. О том, какая бурная жизнь происходила здесь еще какую-то неделю назад, свидетельствовали разбросанные повсюду бутылки и жестянки. Использованных презервативов валялось лишь немногим меньше, чем пробок, а окурков было столько, что впору налаживать производство табачных изделий.

Прибрежная площадка, на которой остановился Макс, недавно служила стратегической точкой для торговцев напитками, мороженым и шашлыками. Теперь тут гулял ветер да шуршали обрывки газет и полиэтилена. Обгоревший мангал напоминал подбитый танк, а рваные женские трусы, свисающие с него, – белый флаг, выброшенный неизвестно кем, неизвестно на какой минуте сопротивления. Полная капитуляция. Еще несколько дней, и осень вступит в свои права.

Неизбежная, как смерть.

* * *

– Ну что, резус-макака, – ласково спросил Макс у ощерившейся мартышки, – скучаешь небось по жарким странам?

Вместо изъявлений благодарности мартышка тявкнула и попыталась цапнуть его за палец. Пришлось приподнять ее на поводке и как следует встряхнуть, чтобы помнила свое место. Затем Макс заглушил мотор и, удерживая барахтающееся мохнатое тельце на весу, выбрался наружу. Окинул критическим взглядом окрестности. Ни души. Но даже если кто-то заметит приткнувшийся на площадке автомобиль, то ничего страшного. Мало ли в Одессе любителей секса на колесах?

Как в том анекдоте, когда водитель мчащейся на полной скорости машины левой рукой держится за руль, а правой шарит под юбкой пассажирки. «Эй, – кричит она, – что вы делаете, мужчина? Немедленно возьмитесь двумя руками!» – «С ума сошла, – возмущается водитель. – И как же я тогда буду править?»

Ухмыльнувшись, Макс отнес мартышку подальше, опустил ее на землю и обмотал конец поводка вокруг ржавой ножки мангала. Зверек неистово вырывался, но был слишком слаб, чтобы убежать. Издаваемые им вопли действовали Максу на нервы.

Вернувшись к автомобилю, он взял с заднего сиденья барсетку и открыл ее. Достал оттуда три металлические трубки толщиной с палец. Соединенные между собой винтовой резьбой, они образовали металлический стержень длиной сантиметров двадцать. Завершив сборку, Макс с бесконечными предосторожностями вынул из обложенной ватой коробочки стеклянную ампулу и вставил её в отверстие трубки. На конце трубки был вмонтирован курок. При нажатии на него приводился в движение ударник, разбивающий ампулу и высвобождающий поршень, который выбрасывал содержимое ампулы наружу. Макс еще ни разу не пользовался этим оружием и, честно говоря, побаивался безобидной на вид штуковины. Во рту у него скопилась обильная слюна, которую приходилось постоянно сплевывать под ноги.

Не выпуская трубку, он вынул из нагрудного кармана рубахи крошечную пилюлю и положил ее на язык. Это был атропин, употребляющийся обычно в качестве болеутоляющего средства. Но у Макса ничего не болело. Молодой мужчина в расцвете сил, он просто принимал необходимые меры предосторожности. Не приведи господь что-нибудь перепутать. Тогда сам окажешься на месте безмозглой мартышки.

– Чем выше взлетишь, тем ниже падешь, – пропел Макс, приблизившись к жертве на расстояние вытянутой руки. – Чем ниже падешь, тем выше взлетишь…

Он снова сплюнул и прицелился. Мартышка, как завороженная, уставилась в направленную на нее трубку и замерла.

– Умница, – сказал Макс и спустил курок.

Клац! Это было похоже на щелчок игрушечного пистолета. Мартышка тоненько заскулила, уронила головку на тщедушную грудь и завалилась на бок, судорожно открывая и закрывая пасть. Точно ребенок, которого внезапно сморил сон.

Мохнатое тельце еще вздрагивало, когда опомнившийся Макс метнулся к машине. Схватив трясущимися руками барсетку, он достал оттуда ампулу с противоядием, которое следовало принимать после каждого использования пневматического оружия. Он так нервничал, что уронил ампулу на пол «Форда» и едва нашел ее на ощупь. К счастью, склянка не разбилась. Постанывая от нетерпения, Макс отломил острый кончик ампулы и вылил ее содержимое на язык.

– Ух-х…

Бесцветная жидкость имела горьковатый привкус. Нитрат амила. В сочетании с принятым перед выстрелом атропином снадобье полностью исключало смертельный исход. Для стрелявшего, разумеется. У жертвы никаких шансов выжить не было. Выброшенная из трубки синильная кислота убивала наверняка, причем не оставляя никаких следов насилия. Мгновенная закупорка кровеносных сосудов, и пишите письма с того света. Главное – приблизиться к жертве на расстояние полуметра, остальное – дело техники.

Макс швырнул склянку из-под нитрата амила на землю и раздавил ее подошвой. Окинул прощальным взглядом бездыханный трупик мартышки. Уселся за руль, включил зажигание, выполнил элегантный разворот на посыпанной гравием площадке, щелкнул клавишей приемника.

Радиодевочки с готовностью затянули свое бесшабашное: «Мы посмотрим, ху из ху, ху из ху, ху из ху…» Камешки захрустели под колесами, как косточки маленьких обезьянок, к которым Макс не испытывал ни любви, ни ненависти. Эмоции лучше приберечь на потом, когда он очутится в Нью-Йорке с набором кредитных карточек в специальном отделении портмоне. А пока что нужно просто выполнять свою работу и не забывать вовремя принимать атропин и нитрат амила. Остальное приложится.

III. Работа у нас такая, забота у нас простая…

Летучая мышь пронеслась у самого носа Макса, едва не задев его крылом. Он передернулся. В детстве ему рассказывали, что эти твари – бывшие ласточки, заколдованные злым волшебником. Выследят загулявшегося допоздна мальчика и вцепятся ему в волосы, не оторвешь. А зубы у них острые-острые, как иголки…

Опасливо поглядывая на ночное небо, Макс переступил с ноги на ногу. В злых волшебников он давно не верил, но летучие мыши внушали ему суеверный ужас. Карликовые химеры, прикидывающиеся слепыми, чтобы усыплять бдительность своих жертв. И зачем только Господь создал этих уродин? Мало ему было обычных пернатых?

Размышления Макса были прерваны неожиданным скрипом. Это распахнулась дверь подъезда, выпуская наружу высокую мужскую фигуру в белых штанах. Некоторое время штаны оставались неподвижными, потом, шурша, тронулись с места.

Макс быстро осмотрелся. В маленьком дворике никого не было. Лишь некоторые окна расположенных буквой «П» домов желтели электрическим светом. Большинство же оконных проемов оставались темными или озарялись голубоватыми всполохами включенных телевизоров. Только последний идиот потащится на улицу в столь поздний час, решил Макс. Такой, как Тарас Пинчук, двадцатилетний оболтус, ведущий ночной образ жизни. Дома ему, видите ли, не сидится. Молодой бандит, что с него возьмешь. Апломба – вагон и маленькая тележка, а жизненного опыта – с гулькин нос.

Дождавшись, пока белые штаны Тараса удалятся на пару десятков метров, Макс вышел из тени платана и, постепенно наращивая темп, двинулся следом. Его ноги, обутые в мокасины, ступали по асфальту беззвучно. Под языком медленно таяла заблаговременно сунутая туда таблетка. Бумажный кулек, сжимаемый правой рукой, выглядел совершенно безобидно. Может быть, человек креветок на ходу кушает. А может быть, подсолнухи или арахис. Губы Макса, тронутые мимолетной усмешкой, дрогнули и снова вытянулись в прямую линию. Его мокасины все ускоряли и ускоряли ход.

Тарас, привычки которого были тщательно отслежены и изучены, направлялся к веренице гаражей, в одном из которых стоял его толстозадый «Бьюик». Шикарная тачка. В Одессе-маме таких раз-два и обчелся. «Новому владельцу «Бьюика» можно только позавидовать, а он очень скоро появится – новый владелец», – сказал себе Макс.

Шагающих друг за другом мужчин разделяли каких-нибудь три шага.

– Пчхи!

Резкий звук заставил Макса шарахнуться в сторону.

Почувствовав движение за своей спиной, Тарас обернулся. Его нос блестел в лунном свете. Округлившиеся глаза казались двумя дырами.

– Э-э-пчхи! – вырвалось из него снова.

– Насморк? – участливо спросил Макс. Теперь он был совершенно спокоен, вот только сердце колотилось с такой силой, словно намеревалось проломить грудную клетку и вывалиться наружу.

– Тебе оно надо? – угрожающе спросил Тарас, вытирая верхнюю губу рукавом рубахи.

Перстни на его пальцах образовывали нечто вроде кастета. Если схлопотать таким кулаком по физиономии, мало не покажется. Если же удар придется в висок, то вообще ничего не покажется. Мгновенно отключишься и вряд ли очухаешься снова.

Макс дружелюбно осклабился:

– Есть отличное лекарство…

Перстни, унизывающие пальцы Тараса, стиснутые в кулак, неприятно заскрежетали:

– Какое, на хрен, лекарство?

– Очень эффективное. – Макс шагнул вперед, вытянув перед собой сверток. – Взгляни.

– Что там у тебя? – проворчал Тарас, готовясь в любой момент отразить нападение. Кулак с перстнями поднялся на уровень плеча. Вторая рука нырнула под выпростанную рубаху, явно нащупывая там рукоять пистолета.

Макс вскинул брови и улыбнулся еще шире, давая понять, что не имеет враждебных намерений.

– Ты взгляни, взгляни, – повторил он, не переставая ухмыляться.

Тарас слегка расслабился:

– Белены объелся, чувак?

– Э, белена – ерунда. Есть средства куда более радикальные.

– От насморка?

– И от него в том числе.

Невольно подчиняясь любопытству, Тарас осторожно потянулся к протянутому свертку. В то же мгновение Макс набрал полную грудь воздуха и спустил курок спрятанной внутри свертка трубки. Клац!

– Гааа…

Тарас Пинчук широко открыл рот, но более членораздельного звука издать так и не сумел. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем качнулся вперед и рухнул на асфальт. Ноги упавшего разошлись циркулем, из его глотки повалила пена. Точно стиральная машина внутри заработала, только это была одна видимость. Кончился Тарас. Ничего внутри него не функционировало.

Вот тебе и венец творения. Чем человек лучше какой-то обезьяны, скажите на милость?

Удостоверившись, что его жертва не подает признаков жизни, Макс поспешно отбил кончик спасительной ампулы и проглотил ее содержимое.

Облизнулся.

Озирнулся.

С облегчением перевел дух.

Выбросил пустую ампулу.

Сунул руки в карманы и направился в подворотню, за которой дожидался его верный «Мустанг».

Из открытых окон доносились голоса телевизионных и реальных персонажей. Среди них выделялись возгласы какой-то женщины, повторяющей на разные лады:

– Ой, не могу… Ой, не могу… Ой, не могу…

Возгласы сопровождались ожесточенным скрипом кровати: иэх-х, иэх-х, иэх-х. Создавалось такое впечатление, что бедняжку распиливают напополам, разложив ее на верстаке. Наверняка многие спальни города служили сейчас такого рода мастерскими по строганию все новых и новых детишек, но этой ночью Макс играл за другую команду. Не увеличивал человеческое поголовье, а сокращал его по мере сил и возможностей.

– Пока что один-ноль в мою пользу, – прошептал он, прежде чем раствориться во мраке.

* * *

Если бы не исправная вентиляционная система, то дым в игорном зале стоял бы коромыслом. Курили почти все, включая работников казино, которым это категорически воспрещалось. В пепельницах тлели окурки, забытые охваченными азартом игроками. Поминутно вставляя в губы новые сигареты, они клацали зажигалками, как взводимыми курками пистолетов. Бокалы с напитками пустели и наполнялись, словно по волшебству.

– Тринадцать!

Зычный голос крупье заставил Макса поморщиться. От беспрестанного мельтешения рулетки у него разболелась голова. Вот уже битый час он торчал в опостылевшей «Жемчужине», машинально перебирая разноцветные жетоны, которые не спешил выкладывать на игровое поле. Сооружая из них очередную башенку, он украдкой рассматривал человека, сидящего напротив.

Андрей Пинчук был немного ниже ростом, чем его брат, старше и плотнее. Его черные глаза выделялись на пухлом белом лице, как две изюмины, воткнутые в сдобную булку. Под ними набрякли сизые мешки. Еще один любитель ночной жизни. Сейчас ты playboy, а вскоре станешь play off, подумал Макс. Отключишься навсегда.

Он перевел взгляд на спутницу Андрея, стройную, но чересчур тощую девицу в облегающем пуловере и голубых, тоже облегающих, брючках-клеш. У нее была прическа кое-как обсохшей русалки и совершенно рыбьи глаза. Нимфа, только что сошедшая с подиума. Майская утопленница. Свое главное достоинство – бюст неожиданно внушительного размера – девица старательно выпячивала навстречу каждому заинтересованному взгляду. Что ж, она не зря гордилась своими сиськами. Можно было не сомневаться, что они до отказа заполнены первоклассным силиконом.

Нет, решил Макс, такая каучуковая штучка не по мне. Уж лучше пользоваться куклами из секс-шопа. Они, по крайней мере, не говорящие.

Спутница же Андрея не умолкала ни на минуту. Помимо всего прочего Макс узнал, что она танцует в варьете при казино, и шоу скоро начнется. Значит, девица пойдет дрыгать ногами, а ее кавалер удалится домой в гордом одиночестве. Судя по ходу игры, такой поворот событий был очень даже вероятен. Андрей Пинчук проигрался в пух и прах, оставив в кассе «Жемчужины» не менее трех тысяч зелени.

Подонок, подумал Макс. Просаживает папины денежки, как свои собственные. Между тем если бы все игроки скинулись хотя бы по сотне, то на образовавшуюся сумму можно было бы накормить целую армию голодных бомжей. Где же тут справедливость?

«Здесь, – ответил себе Макс, – погладив барсетку, стоящую рядом. – Вот она, высшая справедливость».

– Двадцать! – провозгласил крупье, собирая лопаткой жетоны. Выражение лица у него при этом было брезгливое. С такой харей впору куриный помет сгребать.

Впрочем, собравшиеся вокруг рулетки тоже не проявили восторга. Совсем еще молоденькая девчонка громко выматерилась. Мужчины дружно щелкнули зажигалками. Что касается Андрея Пинчука, так тот едва не опрокинулся вместе со стулом, на спинку которого откинулся.

– Вот же невезуха, – прошипел он, восстановив равновесие.

– Нужно было ставить на цвет, – авторитетно заявила подружка.

– А если я дальтоник? – Смешок, который издал Андрей, прозвучал, как скрежет барахлящего стартера.

– Тогда поставь на чет-нечет, – предложила девица.

– Отцепись со своими советами, – раздраженно сказал Андрей.

У него осталась лишь жалкая стопка бело-розовых фишек. Стиснув их в кулаке, Андрей встал и направился к выходу. Девица, повисшая на его руке, волочилась следом. Макс чуть не застонал от отчаяния. Черт, они все-таки уходят вместе. А как же производственная дисциплина?

Не обращая внимания на осуждающий взгляд крупье, Макс выбрался из-за стола и двинулся за парочкой. Настроение у него испортилось. Своим одноразовым оружием он не мог убить двух человек одновременно, к тому же это не входило в его задачу. Инициатива, как известно, наказуема.

Пока он обменивал жетоны на деньги, Андрей со своей русалкой уже успели выйти наружу. Она продолжала цепляться за руку своего кавалера, как утопающая за соломинку. Так он и доволок ее до стоянки автомашин перед казино, где оба уселись в белую красавицу «БМВ». Макс, потрусивший к своему «Форду», ничего не понимал. Близился час ночи, и шоу, в котором не могла не участвовать длинноногая русалка, должно было начаться с минуты на минуту. Неужели сегодня она не собирается гарцевать на сцене? В таком случае деньги, заплаченные за вход в казино, потрачены зря. Сколько же будет продолжаться эта разорительная полоса неудач? – спросил себя Макс и не нашел ответа.

«БМВ» Пинчука тронулась с места и, вместо того чтобы вырулить на боковую дорожку, соединяющуюся с автострадой, медленно покатила вдоль фасада здания и скрылась за углом. Оставив в покое свой автомобиль, Макс припустил следом, расстегивая на ходу барсетку.

За углом находился тупик, заставленный ржавыми мусорными баками. На прижавшегося к стене Макса уставилось несколько пар кошачьих глаз, светящихся в темноте. А вот огни «БМВ» были погашены. Оказывается, русалка просто решила тепло попрощаться со своим кавалером, прежде чем выйти на сцену. Делает ему вульгарный минет, для которого придумано романтическое название «французский поцелуй»? Похоже на то. Скорее всего Андрей Пинчук расплатится с ней жетонами, которые так и не обменял на деньги.

«А вот от меня ты так дешево не отделаешься, – мысленно сказал Макс Андрею. – У нас с тобой другая ставка. Твоя никчемная жизнь».

* * *

Крепко зажмурившись, Марго думала о приятном.

Ее муж – знаменитый актер, нет, лучше музыкант, чтобы во всем блестящем и при белом лимузине. И вот они приезжают на презентацию его нового альбома… нет, лучше фильма. Вокруг масса народу, но внимание всех приковано к Марго, одетой в совершенно обалденное платье с во-о-от такущим вырезом и голой спиной. И вот они идут сквозь толпу, и все ахают и сразу расступаются, потому что она такая красивая, что просто спасу нет. На ее голове сияет бриллиантовая диадема, как у принцессы Дианы, только лучше. И она вся такая стройная, волнующая, вихляющаяся при ходьбе. У меня разболелась голова, томно говорит она, поехали скорее домой, милый. Терпеть не могу все эти дурацкие презентации, ну сколько можно.

Немедленно подают белый… нет, розовый лимузин. И ее муж – теперь он знаменитый кутюрье, но не гомик, еще чего не хватало, – ее муж даже спотыкается, так спешит распахнуть дверцу перед своей ненаглядной. За рулем – шофер, молоденький и ужасно симпатичный. Он безнадежно влюблен в Марго, поэтому у него краснеют уши, когда он слышит возню за своей спиной. Это пылающий страстью супруг награждает ее жаркими поцелуями. Их губы впиваются друг в друга, производя сочные звуки, долетающие до красных ушей шофера. Чмок-чмок.

Мужская пятерня придержала увлекшуюся Марго за волосы.

– Эй, хватит, – донесся до нее прерывистый голос Андрея. – Я кончил, угомонись.

Выдохнув сквозь стиснутые зубы, он откинул голову на спинку сиденья. Марго повозилась еще немного внизу и тоже приняла сидячую позу.

– А ты сла-а-аденький, – промурлыкала она, снимая прилипшую к напомаженным губам волосину.

– И калорийный в придачу, – проворчал Андрей, избегая глядеть на девушку. – Теперь можешь два дня ничего не есть. Экономия.

– Издеваешься?

– Научно установленный факт. – Андрей ухмыльнулся. – В мужской сперме содержится столько же калорий, сколько в пирожном, – продолжал резвиться он.

– Ничего себе! – Прозрачные глаза Марго затуманились. – Так и растолстеть недолго.

– Ну, это тебе не грозит. – Андрей покровительственно потрепал ее по волосам. Из-за обилия геля они на ощупь напоминали спутанную проволоку.

– Тебе легко говорить. А я, выходит, рискую испортить фигуру. Пять пирожных в день – кошмар! – Марго сокрушенно покачала головой.

Ухмылка исчезла с лица Андрея.

– У тебя сегодня было пять клиентов? – спросил он.

– Нет, но я скушала за завтраком два эклера, – покаялась девушка.

– Н-да, это уже перебор, – нахмурился Андрей. – Твой братец ввел меня в заблуждение.

– Он сказал, что я не ем сладкого?

– Он сказал мне, что ты чуть ли не целка, а на тебе клейма негде ставить, – сердито произнес Андрей. – Знаешь, мне пора. – Сунув девушке нагревшиеся в кармане фишки, он подтолкнул ее к выходу. – Чао, солнышко. Береги себя для новых свершений.

Марго машинально приняла подношение, выбралась из машины и побрела прочь.

Походка ее была понурой. Уж очень разительно отличалась проза жизни от девичьих грез.

* * *

Пропустив мимо себя порочную нимфу из казино, Макс скользнул за угол и быстро зашагал к белой иномарке, которая неуклюже разворачивалась в тесном закутке, провонявшем гнилью и кошачьей мочой. Лопались раздавленные пакеты, тарахтели разлетающиеся из-под колес пивные жестянки. Свет фар выхватывал фрагменты графити на облезлой стене.

– Стой, – произнес Макс, преграждая машине дорогу. – Да стой же! – повторил он, вскидывая руку на манер салютующего гитлеровца.

Освещенный автомобильными фарами, он выглядел незыблемым, как изваяние. Его фигуру окаймлял ореол золотистого света. Позади стелилась черная тень.

– В чем дело? – недовольно осведомился Андрей Пинчук, высунувшийся из окна «БМВ». Сдавая назад, он задел бампером мусорный бак и не был расположен к общению с незнакомцами из подворотен.

Не спуская с него глаз, Макс сделал несколько шагов вперед.

– Это ваше? – спросил он, приблизившись к водительской дверце.

– Что?

– А вот что! – Во мраке заблестел небольшой металлический предмет. – Вы потеряли.

– Ничего я не терял, – сказал Андрей, берясь за рычаг переключения скоростей.

– Ошибаетесь, – весело произнес Макс. – Эта штуковина отвалилась от вашего автомобиля.

– Черт, не может быть!

– Еще как может. Глядите.

– Нет, это не мое, – заявил Андрей, уставившись на сунутую в открытое окно трубку непонятного назначения.

– А вы хорошенько поглядите.

– Ишь, умник! Подобрал на мусорнике какую-то железяку и надеешься мне ее впарить за бабки? – Андрей презрительно усмехнулся. – Не на того напал, парень.

– На того, – заверил жертву Макс. – На того самого, козел.

Он сделал неуловимое движение пальцами.

Клац!

Лицо Андрея исказила гримаса, глаза остекленели. Синильная кислота распылилась в каких-то двадцати сантиметрах от его лица. Задыхаясь от внезапного удушья, он рванул узел галстука на шее и обрушился головой на рулевое колесо. Клаксон «БМВ» откликнулся жалобным возгласом.

Макс поспешно опрокинул труп на соседнее сиденье и вытащил из кармана ампулу с противоядием. На этот раз его руки почти не дрожали. Мастерство приходит с опытом, разве не так?

* * *

«Сволочь и жмот. Все они сволочи и жмоты!»

Марго сердито впечатывала каблуки длинноносых туфель в асфальтовую дорожку. Туфли напоминали клоунские. Ходить в таких было не слишком удобно, но зато модно. Правда, не осенью, которая вот-вот нагрянет. Пора обзаводиться приличными сапожками.

– Ну-ка, ну-ка…

Марго раскрыла ладонь, подсчитывая выданные ей фишки. Мелочь. Тех денег, которые останутся после дележа с администратором и братом, хватит разве что на пару приличных колготок. А ведь жизнь состоит не из одних только колготок. Белье, косметика, бижутерия, парфюмерия – да мало ли на свете всяких важных, просто необходимых вещей, без которых современной девушке хоть плачь.

Би-ип!

Призывный автомобильный гудок, донесшийся из-за угла, застал Марго на площадке перед входом в казино. На сердце потеплело. Неужели Андрей устыдился своей скупости и решил подкинуть деньжат? Или он просто жаждет продолжения? Что ж, в таком случае ему придется раскошелиться как следует. Одними фишками он от Марго не отделается, тем более что они у него закончились.

Нет, только наличные! Администратор, закрывающий глаза на шалости танцовщицы, получит долю фишками, пусть подавится. Любимый братик тоже не заподозрит подвоха. Вот тебе и новые сапожки, Марго. Не зевай.

Девушка бросила взгляд на часы и решительно повернула обратно. Программа варьете уже началась, но до выхода на сцену осталось почти двадцать минут. Вполне достаточно, если подходить к делу профессионально, а как еще прикажете подходить к нему? Любовь – не вздохи на скамейке и не прогулки при луне.

* * *

Удаляясь от работающей на холостых оборотах «БМВ», Макс едва не споткнулся об черную кошку, метнувшуюся ему под ноги. Но это был не единственный неприятный сюрприз. Куда сильнее ошеломило его неожиданное столкновение с торопливо шагающей навстречу девицей в голубых брючках.

Русалка, будь она неладна!

Появившаяся из-за угла девица вздрогнула и остановилась:

– Фу, блин, как вы меня напугали!

– Я? – Макс обворожительно улыбнулся и слегка попятился, вступив при этом в лужу чужой блевотины.

– Вы, вы. Бродите тут в темноте…

– Да вот, так получилось. – Макс виновато развел руками. – Вроде как заблудился. Вы случайно не знаете, где тут улица Бебеля?

– Кто, я не знаю?! – возмутилась девица, привстав на цыпочки, чтобы заглянуть через его плечо. – Это вы не знаете! Сам стоит на Бебеля, а сам спрашивает!

Пренебрежительно фыркнув, девица прошла мимо. Она даже не догадывалась, как близка к смерти. Но комплект ампул с синильной кислотой остался в «Форде», а убивать людей голыми руками Макс пока что не научился. Стрелял, резал – было дело. Но душить не душил, так что вряд ли мог рассчитывать на успех с первого раза.

– Андрюшенька, – прозвучало за его спиной, – ты тут?

«Куда ж он, на фиг, денется», – подумал Макс, устремившись к автостоянке. На ходу он машинально шаркал испачканной подошвой по асфальту и все ждал, когда же девица поднимет переполох.

Ее первый вопль застиг его напротив входа в казино, где толклась какая-то нетрезвая гоп-компания, и он вместе со всеми недоуменно посмотрел в темноту, откуда неслось истошное:

– А-а-а!.. Уби-и-иваю-ют!..

«Уже убили, дура», – мысленно прокомментировал Макс, ускоряя шаг.

Когда девица завизжала вторично, он уже сидел в «Мустанге» и включал зажигание. Какого черта она вернулась? И насколько хорошо ей удалось разглядеть Макса?

Стараясь не паниковать, он вырулил с площадки на автостраду и, рыская из стороны в сторону, поехал в сторону парка имени Шевченко. К счастью, встречных машин почти не было, иначе Макс вполне мог бы попасть в аварию. Руль так и норовил выскользнуть из вспотевших ладоней. Педали под ногой путались. Набалдашник рычага переключения скоростей всякий раз оказывался не там, где его искала дрожащая рука Макса.

Он успокоился только возле своего дома, успев принять твердое решение не рассказывать об инциденте шефу. За подобные проколы по головке не погладят. Всучат в следующий раз яд вместо противоядия, и прости-прощай. Зачем навлекать на себя хозяйский гнев? Тем более что девица из казино вряд ли запомнила случайного встречного. И не при ее куриных мозгах связывать случайную встречу с Максом и убийство Пинчука.

Поверещит и угомонится. Так всегда бывает.

* * *

Невзирая на поздний час, дед не поленился встретить внука в прихожей, тесной и захламленной, как чулан. Землисто-серое лицо Зиновия Лазаревича полностью соответствовало интерьеру его жилища. Словно он просидел в этом самом чулане всю жизнь, потом скончался, но пока что не осознал этого и продолжал бесцельно двигаться, сипеть, кашлять, не давая покоя ни себе, ни окружающим.

«Когда же тебя, наконец, закопают, старый хрыч?» – мысленно поинтересовался Макс, хотя произнесенный вслух вопрос прозвучал несколько иначе:

– Чего тебе не спится, дедуля? Совсем не думаешь о своем здоровье.

– И это говорит человек, заявившийся домой под утро! – воскликнул Зиновий Лазаревич, натужно свистя легкими.

Ну вот, опять завел свою песню. Старую песню о главном, под аккомпанемент прохудившегося баяна.

– Мое дело молодое, дедуля, – отшутился Макс, переобуваясь в растоптанные тапочки.

– А мое – старое, вот и не спится. Помирать скоро. Жаль тратить время на сон.

– Бог даст, протянете до ста лет. Будете долгожителем в нашем семействе. Представляете? – Макс прошел на кухню, где сразу же сунулся в холодильник. – Столетний юбилей, вокруг куча благодарных потомков… ух, хорошо! – Он присосался к вскрытому пакету кефира.

– Если так пойдет дальше, то родственники соберутся значительно раньше, – сварливо заметил Зиновий Лазаревич, усаживаясь на самый скрипучий табурет в кухне. – Подле моего гроба, куда ты меня скоро загонишь, дорогой внучек. Разве нормальный человек станет гулять по ночам? На улицах неспокойно. Во время войны и то гулять было безопаснее.

– Ой, только не надо сгущать краски, – поморщился Макс, бегло полюбовавшись своим отражением в зеркале над раковиной. На его верхней губе красовались кефирные усики. Пришлось слизать их таким же белым языком.

– Ты предлагаешь мне не сгущать краски? – изумился старик. – Мне семьдесят шесть лет, и все они прошли в этой богом проклятой стране. И после этого ты говоришь, что я сгущаю краски?

– А я вот мечтаю прожить свою жизнь в Америке, – неожиданно признался Макс. Он как раз достал из холодильника батон ливерной колбасы и приготовился вцепиться в него зубами. Выражение его лица сделалось мечтательным.

– Ой, перестань, что бы ты в этой Америке делал?! – Зиновий Лазаревич сделал движение, похожее на то, которым отгоняют муху.

– То же, что и здесь.

– А чем ты здесь занимаешься?

– Коммерция. – Пережевываемая вместе со шкуркой колбаса сделала речь Макса невнятной. – Розница. Опт.

– Ты полагаешь, что в Америке без тебя некому заниматься коммерцией?

– Здесь в последнее время чересчур много бизнесменов развелось. – Проглотив кусок, Макс посмотрел в темное окно и злобно добавил: – Сраных… Денег куры не клюют, а мозгов, – он постучал себя кулаком по лбу, – не хватает. Встречался сегодня с двумя такими. Братья. Полные кретины. Ничего в коммерции не петрят, ну, ничегошеньки. Я им показал, где раки зимуют. Разделал обоих под орех.

– Странная у вас, молодых, коммерция, – сказал Зиновий Лазаревич. – Раки, орехи…

– Да уж. – Макс сунул в рот спичку и, остервенело мочаля ее зубами, заявил: – Спать пойду. Вымотался сегодня, как собака. Покойной ночи, дед. Гляди не загнись ненароком, хоронить тебя сейчас некогда.

* * *

Запершись в своей комнате, Макс взял мобильный телефон и пробежался жирными пальцами по клавишам, после чего клавиши заблестели чуточку сильнее, чем прежде. Услышав в трубке женский голос, он озабоченно спросил:

– Натуся?

– Куда вы звоните?

– Это квартира Гнилицких?

– Набирайте правильно номер, – сердито сказала женщина.

– Я набрал правильно, – произнес Макс чуть ли не по слогам. – Ошибки быть не может.

Вместо ответа из трубки раздались короткие гудки. Рапорт о выполнении задания был принят. Макс проворно разделся и улегся в кровать, свернувшись калачиком. Одеяло он натянул таким образом, чтобы наружу торчал лишь один только нос. Точно в такой же позе он спал в детстве. Когда еще не работал на ЦРУ, не мечтал об американском гражданстве и не убивал людей.

Год назад он был завербован неким Сидом Штейном, резидентом Центрального разведывательного управления, который официально значился ответственным представителем компании Си-эн-эн в Одессе. Штейн без труда сумел оказать давление на Максима Кривченко, обивавшего порог американского посольства. Недоучившемуся педиатру, отсидевшему два года за хищение имущества медицинского института, доходчиво объяснили, что с его темным прошлым нечего и мечтать об эмиграции за океан. Разве что он использует свои способности во благо процветания демократии во всем мире. Но не дикарской демократии славян. Американской. Самой демократической демократии в мире.

Макс с готовностью дал подписку. Денег ему платили немного, утверждая, что львиная часть гонораров оседает на банковском счете, доступ к которому Макс получит, как только выполнит свою миссию на родине и перекочует в Штаты.

Ликвидация братьев Пинчуков была не первым заданием Макса, хотя и самым сложным из всех, которые ему поручались прежде. Сид собственноручно снабдил его пневматическим оружием и химикатами, особо подчеркнув, что смерти Андрея и Тараса должны выглядеть самым естественным образом.

Вроде бы так оно и получилось. Но если бы не крайняя усталость, Макс обязательно бы задался вопросом: а так ли уж естественно может выглядеть почти одновременная смерть двух родных братьев, погибших от удушья? Он таким вопросом не задался. Вымотанный морально и физически, он крепко спал, пока кусочки ливерной колбасы, застрявшие между его зубами, подвергались необратимому процессу гниения.

Душу Макса этот процесс не затрагивал. После сегодняшней ночи там гнить было нечему.

IV. Особенности национальной службы безопасности

Вопреки распространенному мнению Одесса – это не только «Юморины», шаланды, полные кефали, и монологи Михаила Жванецкого. Да, имеются здесь и памятники, и белые пароходы, и зеленые бульвары с их древними платанами и пикейными жилетами. И буквально каждая поездка в переполненном трамвае обогащает лексикон. И Потемкинская лестница с ее бесчисленными ступенями по-прежнему готова довести до инфаркта любого. Но все эти достопримечательности расскажут вам об Одессе не так полно, как сводки криминальных новостей. Ознакомившись с ними, легендарный Мишка-Япончик устыдился бы своих мелких делишек, меркнущих на фоне тех двадцати тысяч особо опасных преступлений, которые ежегодно совершались в городе-герое.

Взять хотя бы оперативную сводку за одни только минувшие сутки, поступившую в областное управление Службы безопасности Украины.

Похищение председателя исполкома – это раз. Угон спортивного «Ягуара», принадлежащего лидеру партии «Заветы Ильича», – это два. И далее по порядку. Убийство гендиректора рыбопромыслового объединения с традиционным контрольным выстрелом в голову. Взрыв компьютерного салона на улице Новосельского. Успешное задержание и таинственное исчезновение автомобиля «МАЗ-54323», нелегально перевозившего ликероводочные изделия с липовыми марками акцизного сбора. Ограбление магазина «Виртус», расположенного на улице Балковской. Массовая драка в студенческом общежитии. И так далее, и тому подобное.

Демократические преобразования шли полным ходом. Любо-дорого посмотреть.

– Совсем охренели, – подытожил полковник СБУ Дрозд, чересчур массивный и грозный для своей птичьей фамилии.

Имелся в виду не общий разгул преступности, а неизвестные убийцы братьев Пинчуков, погибших минувшей ночью. Оба поступили в морг судмедэкспертизы с интервалом в два часа, так что версия о естественной смерти от удушья отпала сама собой. Дежурный врач, даже будучи пьян, сумел правильно оценить ситуацию и, старательно ворочая языком, доложил о случившемся дежурному по УВД. Милиционеры, как водится, уведомили чекистов. Теперь оперативная сводка лежала на столе Дрозда, и упоминавшиеся в ней фамилии покойных братьев были жирно выделены желтым маркером.

– Вот первичные свидетельства об аупоп… аутопсии, – доложил капитан СБУ Медведчук, протягивая начальнику свеженькие ксерокопии. При этом он судорожно сглотнул, вспомнив, как выглядели трупы Пинчуков, распластанные на цинковых столах. Какие-то разделанные говяжьи туши, а не люди. И этот тошнотворный запах, застоявшийся в четырех кафельных стенах…

– Давай-ка без китайских церемоний, – предложил Дрозд, не прикасаясь к документам. – Докладывай устно.

Он плохо воспринимал щиру украинську мову, способную превратить любой официальный документ в филькину грамоту, хотя не желал признаваться в этом. Сотрудник национальной службы безопасности обязан знать язык, на котором творил великий Шевченко. Или, по крайней мере, притворяться, что дело обстоит именно так. Дрозд предпочитал притворяться.

– Докладывай, – повторил он. И, насупившись, добавил: – Не гаючи этого самого… часу.

Что означало: «Не теряя времени».

И все же капитан Медведчук еще не раз сглотнул кислую слюну, прежде чем сумел подавить приступ тошноты.

– Синильная кислота, – заговорил он, делая неожиданные паузы, – это сильнейший яд нитро… нейротоксического действия, который блокирует клеточную цитрусо… цитохромо… цитохромоксидазу, в результате чего возникает ярко выраженная тканевая, э-э… гипоксия.

– Говори человеческим языком, – велел полковник Дрозд, пристукнув ладонью по столу. Ладонь у него была твердая, как деревянная лопатка. Звук получился внушительный. – Что за цитромония такая?

– Ци-то-хро-мо-кси-да-за. – Выговорив термин по слогам, Медведчук побагровел, словно это потребовало от него немалых физических усилий. – В точности не знаю, что это такое, но могу выяснить, – сказал он.

– Обойдемся. Излагай дальше.

Медведчук повертел шеей, которой стало тесно в галстучной петле.

– Отравление, – произнес он, – наступает в момент вдыхания паров синильной кислоты. Всасывается она очень быстро. Смертельная доза – от пятидесяти до ста миллиграммов. При вдыхании небольших концерт… концентраций кислоты наблюдается царапанье в горле, – кадык Медведчука непроизвольно дрогнул, – горький вкус во рту, головная боль, тошнота, рвота, боли в груди…

– Как с большого бодуна, – авторитетно вставил Дрозд.

– Так точно, товарищ полковник.

– Только опохмелка уже не спасает.

– Не спасает. – Переведя дух, Медведчук уставился в текст медицинского заключения и забубнил дальше, сбиваясь на интонации дьяка, читающего заупокойную молитву. – При полной инко… интоксикации появляются э-э… клинико-тонические судороги, резкий цианоз и почти мгновенная потеря сознания вследствие паралича дыхательного центра. При оказании неотложной помощи нужно немедленно начать антипод… антидотную терапию…

В полковничьих глазах блеснул недобрый огонек.

– Кому? – спросил он.

– Э-э, простите? – Брови капитана сложились шалашиком.

– Кому ты предлагаешь оказывать неотложную помощь? Братьям Пинчукам? Или их ясновельможному батьке?

– Это я так, для общего сведения, – смутился Медведчук.

– Общим сведениям место в общем сортире, – убежденно заявил Дрозд. – Меня интересуют конкретные факты.

– Факты таковы, что… – На лице Медведчука отразилась сложная гамма чувств. – Факты таковы, что херня какая-то получается, товарищ полковник.

Дрозд был того же мнения. Если злоумышленники намеревались создать видимость естественной смерти, то зачем они убили сразу двух человек одним и тем же способом? И почему акции проводились явными дилетантами? О чем они думали, оставляя на месте обоих преступлений осколки ампул, содержавших синильную кислоту? Осколки, сложив которые можно получить отпечатки их пальцев?

Проанализировав все эти загадки, Дрозд предположил:

– А что, если убийцы засветились намеренно?

– Ради спортивного интереса? – изумился Медведчук.

– Это еще тот спорт, капитан. Кровавый.

* * *

Дрозд выложил на стол оба кулака и уставился на них, словно бы решая, какой из них крепче. Дали бы ему волю, он бы покрошил этими кулаками немало мудрых голов, которые довели страну до такого унизительного состояния, когда с украинскими силовиками считаются не больше, чем с портретами усатого кобзаря, повсеместно заменившими светлый образ Феликса Эдмундовича.

Чекист с почти двадцатилетним стажем работы, Дрозд без труда припомнил парочку других эпизодов с синильной кислотой, с которыми ему приходилось сталкиваться по долгу службы. Дела давно минувших дней, но разве новое – это не хорошо забытое старое?

Особое пристрастие к убийствам с помощью различных ядов питали агенты ЦРУ. Знакомый почерк. Плюс наглая уверенность в своей полной безнаказанности. С тех пор, как Украина изъявила желание войти в состав НАТО, американская разведка стала действовать на ее территории почти легально. Были куплены с потрохами некоторые видные политики, руководители многих силовых ведомств, с голоса Дядюшки Сэма запели не только газетчики, но и члены правительства. И это нравилось полковнику Дрозду все меньше и меньше. Несмотря на директивы о лояльности и взаимопонимании, спускаемые сверху.

– Чертовы американцы совсем распоясались, – проворчал он, совершая руками такие движения, словно в каждой из них находилось по эспандеру. – Янки-поганки!

– Американцы? – не поверил Медведчук.

– Они самые, – подтвердил Дрозд. – Рыцари плаща и кинжала, а кинжал тот схован за пазухой. Джеймсы Бонды сраные! У, достали! – Правый кулак полковника обрушился на полированную поверхность стола, подобно молоту. В левом зашуршала скомканная сводка происшествий по городу.

– Значит, это вызов? – Голос потрясенного капитана упал до шепота.

– Скорее демонстрация силы. Предупреждение.

– Нам?

– Ну, слава господу, хлопцы из Лэнгли пока что не настолько оборзели. – Дрозд расправил и без того широкие плечи, погоны на которых выглядели игрушечными. – Полагаю, акция была проведена с целью устрашения отца покойных.

– Эге! – воскликнул Медведчук, почесав затылок.

Григорий Иванович Пинчук являлся олигархом украинской закваски, о котором в СБУ было известно даже чуточку больше, чем того требовали интересы национальной безопасности. Очень уж крупными суммами он ворочал, как тут не проявить бдительность? Да и бизнес у Пинчука-старшего был весьма специфический: посредничество при сделках по купле-продаже военной техники и оружия, в основном российского.

По сути, фирма Григория Ивановича являлась своеобразным филиалом Минобороны Российской Федерации. Преимущество такой схемы было очевидно. Когда, к примеру, ракеты «Феникс» уходили в страны с сомнительным режимом, то происходило это не официально, а в частном порядке, без лишней волокиты. Обычная практика. Все государства обходили подобным образом дипломатические барьеры и ловушки международного права, в том числе хваленая Америка. Но если полковник Дрозд питал к американцам чувства, далекие от родственных, то в Москве проживал его родной брат, а в Мурманске – сын с невесткой и двумя горячо любимыми внуками. Так что озвученное им резюме прозвучало весьма решительно и однозначно:

– Гнобить их пора. В смысле, гноить.

– Американцев, – понимающе кивнул Медведчук.

– Цэрэушников, – поправил подчиненного Дрозд. – С Америкой нехай мусульманская общественность разбирается, тамошних небоскребов, слава тебе, господи, на всех хватит.

В кабинете стало тихо. Лишь осенняя муха упрямо буравила оконное стекло, как будто там, снаружи, имелось нечто такое, чего не было здесь, внутри.

Капитан Медведчук посмотрел на муху и попытался припомнить, сколько докладных записок об усиливающейся активности иностранных разведок было составлено в этом кабинете. Записки уходили наверх, оттуда спускались циркуляры с требованием повышать бдительность и дисциплину. Все равно что плевать против ветра. В принципе, не запрещено, но толку от этого занятия никакого. Разве что утираться приходится чаще.

Ж-ж-жу, надсаживалась муха, з-з-зу.

Когда слушать этот нудеж стало совсем уж невыносимо, Медведчук прочистил горло и сказал:

– ЦРУ нынче как СПИД. Все знают, что он есть, а говорить о нем не принято. Доложить наверх о своих подозрениях вы, конечно, можете и даже как бы обязаны, но лично я вам не советую, товарищ полковник.

Прищуренный глаз Дрозда превратился в непроницаемую щелочку:

– Вот как? И что же ты мне тогда советуешь, капитан?

– А ничего не советую, – сказал Медведчук. – Но лучше не рыпаться, – вот мое мнение.

– Так и будем терпеть выходки байстрюков Дяди Сэма?

– Сами знаете, какая ситуация…

– Ситуация, говоришь?! – рявкнул Дрозд, да так оглушительно, что заставил помертветь не только подчиненного, но и муху на оконном стекле. После чего, взяв себя в руки, заговорил уже совсем другим, вкрадчивым тоном: – Ты прав, капитан. Цапаться с американцами нельзя, пока некоторые деятели им задницы до блеска вылизывают. Ни хрена мы с ними сделать не можем, рыпаться действительно бесполезно. Но… – Полковничий палец изобразил вертикальный столбик.

– Но? – откликнулся эхом Медведчук.

– Но нельзя позволять им хозяйничать у нас на родине, как у себя дома.

– Кто же им запретит? – В вопросе капитана прозвучала нескрываемая горечь.

– Агентурный, технический и аналитический потенциал Федеральной службы безопасности России, – отчеканил Дрозд. – Придется связаться с Лубянкой.

Капитан Медведчук только крякнул, став похожим на мальчишку, которому предложили прогуляться в полночь по кладбищу.

* * *

Стараниями президента России ФСБ заново превращалась в самую могущественную спецслужбу страны, способную не только на равных конкурировать с разведками СВР или ГРУ, но и превосходящую их по оперативности, точности и достоверности добываемой информации. Раздираемая бесконечными политическими междоусобицами Украина не смела даже мечтать о подобном размахе. Центральный аппарат российской Службы безопасности был на сто процентов укомплектован кадровыми офицерами, прошедшими подготовку в специальных учебных заведениях, точное количество и местонахождение которых знали лишь избранные.

Управление контрразведывательных операций при ФСБ имело в своем распоряжении любые современные вооружения, включая орбитальную группировку спутников, с помощью которых осуществлялось космическое наблюдение любой точки земного шара. Статус УКРО был очень высок. Если директор ФСБ напрямую подчинялся президенту, то генерал Молотов, возглавлявший Управление контрразведки, находился в непосредственном подчинении у самого директора. Таким образом он являлся вторым по значению контрразведчиком страны.

Полковнику Дрозду было лестно сознавать, что он имеет выход на человека такого ранга.

– Итак, УКРО, – пророкотал он, испытывающе глядя на подчиненного. По звучанию это напоминало ворчание матерого зверя, привыкшего уважать чужую силу не меньше, чем свою собственную.

– Это круто! – совсем по-мальчишески воскликнул Медведчук, после чего заметно опечалился. – Только какое дело Лубянке до наших проблем?

– А ты тугодум, капитан, – хохотнул Дрозд с чувством явного превосходства. Его крупное, сияющее лицо стало похожим на щедро промасленный блин. – Ну-ка, припомни, чем занимается эта организация? В частности, оперативный отдел контрразведки. – Заметив замешательство подчиненного, Дрозд снизошел до подсказки. – В СССР аналогичные задачи решала группа «Б» КГБ, – произнес он со значением.

Медведчук присвистнул. Легендарное подразделение, которое специализировалось на уничтожении вражеских агентов, руководителей и военачальников. Парни, с одинаковой лихостью охмурявшие жен иностранных атташе и проводившие диверсионные операции на территории противника.

– Сущие головорезы, – пробормотал Медведчук. – Отпетые. В смутные времена без них никак, но все равно головорезы.

– Головорезы, хм… – Дрозд нахмурился, вертя перед глазами желтый маркер. – По сути верно, но само определение не слишком удачное, капитан.

– Тогда боевые роботы. Всякие там киношные «ниндзя» и «люди в черном» в сравнении с ними просто уличная шпана. Не говоря уже о нашей собственной спецуре.

– Не увлекайся, – осадил подчиненного Дрозд, почувствовавший, что его профессиональная гордость уязвлена. – Каких-то людей в черном сюда приплел… ниндзя, каких-то…

– Так я для сравнения, – попытался оправдаться Медведчук. – Аналогия называется.

– Не пришей к звезде рукав, вот как это называется. Повторяю для бестолковых: общие слова существуют для общих мест пользования типа сортир. – Убедившись, что смысл сказанного дошел до подчиненного в полной мере, Дрозд продолжал, дирижируя маркером в такт своим словам: – Что касается фактов, то убийство Тараса и Андрея Пинчуков выглядит так, будто ЦРУ пытается оказать давление на их отца. Учитывая характер его деятельности, можно предположить, что тут затронуты государственные интересы России. Вывод?

– Вывод такой, что пора дать америкашкам хар-роший поджопник, – отрапортовал оживившийся Медведчук. – Пусть это сделают хоть москали, хоть сам черт-дьявол. А наша хата с краю.

– Вот! – Маркер в руке Дрозда совершил движение, напоминающее выпад шпаги и нацелился в грудь подчиненного. – У тебя когда день рождения, капитан?

– В следующем месяце.

– Не годится.

– Что ж теперь, пусть папа с мамой меня заново делают? – Являясь сотрудником СБУ, капитан Медведчук оставался прирожденным одесситом.

Но и полковник Дрозд лезть за словом в карман не привык.

– Пожалей родителей, – ухмыльнулся он. – Им одного такого сыночка хватает.

– Ничего не попишешь, – развел руками Медведчук.

– Попишешь! Сегодня ты родился, капитан.

– Впервые слышу.

– Тогда повторяю еще раз. Се-го-дня. Вечерком именины справишь. За казенный счет.

– Как это?

– А как мужики отмечают дни рождения? – Дрозд хохотнул. – Пивко, водочка, сауна, девчата в мыле…

– Девчата в мыле, – зачарованно шевельнул губами Медведчук.

– Подходящая Наталка-Полтавка на примете имеется?

– Имеется. Их, этих Наталок, хоть пруд пруди.

– Ну и гарно, – одобрил Дрозд, не по-украински налегая на «г». – Заодно пригласи известного тебе Голавлева поучаствовать в сабантуе, а сам притворись пьяным в дымину и выболтай ему все, о чем мы с тобой сегодня калякали.

– А, – вздохнул Медведчук, скучнея на глазах.

Голавлев являлся резидентом российской внешней разведки, о чем одесским спецслужбам было, конечно же, известно доподлинно. Числясь специалистом по экспортно-импортным операциям при Торговой палате, он прекрасно знал город и имел многочисленные связи среди местной элиты. Настоящий ас своего дела, невозмутимый, как международный дипломат, и элегантный, как карманник с Каннского кинофестиваля. Представить себе его, тискающим девочек в бане, было не просто трудно, а невозможно.

– Он не поверит, что я потерял над собой контроль, – вздохнул Медведчук после недолгого размышления. – Все же я офицер СБУ.

– Пустяки. – Дрозд встал, давая понять, что прений не будет. – Главное, чтобы обстановка была неформальная, а информация – достоверная. Больше от тебя ничего не требуется, капитан. Ступай. – Полковничья рука совершила короткий взмах.

Проводив подчиненного тяжелым взглядом, Дрозд прошелся по кабинету, гадая, какие осложнения могут последовать в результате принятого решения. Выходило: никаких. Но и в противном случае он рискнул бы как званием, так и карьерой. Ему надоело чувствовать себя марионеткой в театре, главным постановщиком которого все чаще выступали Соединенные Штаты Америки. Дрозду тоже хотелось побыть кукловодом. Как в те славные времена, когда он служил великой державе, исчезнувшей с лица земли.

При воспоминании о тех славных деньках спина полковника СБУ заметно ссутулилась. Словно он нес на широких плечах никому не видимую, но оттого не менее тяжкую ношу.

V. Чужие среди своих

Отрыдал свое похоронный оркестр, провожая в последний путь бесславно погибших братьев Пинчуков…

И еще десятки молодых и старых жителей города легли в рыжую одесскую землю, кто с меньшей помпой, кто с большей, кто с божьей, а кто – с человеческой помощью…

Жизнь тем не менее продолжалась. И она, жизнь, придумывала все новые песни:

А я все давала,

Но я так и знала,

Платят денег мало

За любовь, ла-ла-ла.

Развратные девичьи голоса, звучащие из динамиков уличного кафе, заставляли посетителей чувствовать себя так, словно они находились в низкопробном борделе. Некоторым это нравилось, они барабанили пальцами в такт мотивчику и притопывали ногами, как бы намереваясь пуститься в пляс. Другие то и дело поглядывали на колонки, испытывая сильнейшее желание разбить об головы тех, кто производит подобного рода музыку. Или хотя бы об головы персонала чересчур шумного заведения.

Заведение представляло собой круговую барную стойку, торчащую посреди Дерибасовской. Прямо на тротуаре лежали истоптанные зеленые паласы, поверх которых были расставлены пластмассовые столы и стулья. Летом ветви деревьев, раскинувшиеся над кафе, заслоняли посетителей от палящих лучей солнца, но теперь листва на них поредела и скукожилась. Да и солнце больше не светило, затянутое сереньким пологом облаков. От этого было грустно. Невольно вспоминалось, что молодость прошла, старость не за горами, а ты где-то посередине, сплюснутый жизненными обстоятельствами на манер бутерброда. Даже если ты офицер оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ. Тем более, если ты являешься сотрудником этой организации.

Дожидаясь, пока собеседник соизволит заговорить, Евгений Бондарь продолжал наблюдать за хаотичным перемещением облаков. Не верилось, что за ними может скрываться небесная синева. Откуда ей взяться, если в природе остались сплошь серые или бурые краски? Если бы не яркие пятна автомобилей и рекламных щитов, то Одесса казалась бы бесцветной, как акварель страдающего с похмелья художника.

Вот тебе и «жемчужина у моря», подумал Бондарь. Пасмурное небо над головой вроде бы ничем не отличалось от московского, под которым он находился каких-нибудь два часа назад, но оно все равно было чужим. И от него веяло неприязненным холодом.

Голавлев, проследивший за взглядом гостя из Москвы, позволил себе намек на улыбку.

– Десять лет назад, когда я только приехал в Одессу, – сказал он, – я сидел на этом самом месте и думал, что моя карьера кончена.

– А теперь? – полюбопытствовал Бондарь, цедя пиво из бокала.

– Привык. Мне здесь даже нравится.

– Да, спокойное местечко.

– Видимость, одна только видимость.

Несмотря на то, что Голавлев был одет в обычный костюм, бросалось в глаза, что тот сидит на нем как фрак на маститом дирижере. Породистое лицо, благородная седина – этот человек выглядел так импозантно, что Бондарю в его джинсах и кожанке было слегка неловко. Тем более что Голавлев, похоже, обладал способностью читать чужие мысли.

– Мой нынешний облик – тоже сплошная видимость, – неожиданно признался он. – На самом деле я прошел примерно такой же путь, какой прошли вы, молодой человек. Так что кошмары нас мучают одинаковые.

– У меня не бывает кошмаров, – заявил Бондарь, который, не далее как сегодня на рассвете, проснулся в холодном поту.

– Конечно, не бывает. – Это было произнесено с понимающей улыбкой. – Просто сны, обычные сны. Самое страшное в них – не умирать, а убивать. Слишком уж реалистичные картинки получаются. Прямо как наяву.

Бондарю такая проницательность не понравилась.

– Где мы можем поговорить о деле, Сергей Семенович? – сухо осведомился он. – Здесь? Или перейдем из этого кафе в другое? Чтобы полакомиться мороженым, например?

– А мы уже говорим о деле, – заверил его Голавлев. – Болтать на отвлеченные темы для таких занятых людей, как мы с вами, – непозволительная роскошь.

– Это вы называете деловым разговором? – Бондарь выразительно приподнял брови, уставившись на кофейную чашку в холеных пальцах резидента.

Голавлев тихонько засмеялся:

– Ситуация, как в том старом анекдоте… Останавливает приезжий одессита: «Вы не подскажете, как пройти на Дерибасовскую?» – «Подскажу, почему же не подскажу, – охотно откликается одессит. – Пойдете прямо, потом свернете направо, там увидите овощную палатку и Сонечку с толстой задницей, я ее когда-то имел. За палаткой свернете направо, пройдете два квартала, там Розочка газированной водой торгует, я ее тоже когда-то имел. Потом свернете налево, увидите трамвайную остановку. Сядете на седьмой трамвай, на третьей остановке выйдете, пересядете на одиннадцатый, доедете до конца. Там будет рынок, пойдете туда, найдете мясной ряд, купите себе гуся…» – «Зачем мне гусь? – изумляется приезжий. – Мне нужна Дерибасовская». – «Вот гусю и будете голову морочить, – отвечает одессит. – Зачем вы ее морочите мне, когда вы уже битый час стоите на Дерибасовской?!»

– Смешно, – сказал Бондарь. – Здесь, в Одессе, все такие весельчаки?

– Нет, – отрезал Голавлев с неожиданно серьезным видом. – Здесь обитают самые разные люди. В том числе сотрудники как минимум тридцати различных спецслужб. В Москве, откуда вы прикатили, их, конечно, будет поболе, но и здесь зевать не приходится.

– Поэтому же вы рассказываете мне анекдоты?

– За те полчаса, которые мы просидели рядом, я успел составить ваш психологический портрет, молодой человек. – Голавлев элегантно закурил длинную белую сигарету, подозрительно смахивающую на дамскую. – Возможно, вас не слишком интересует, с кем именно вам предстоит иметь дело, а я работаю по старинке. Взгляды, жесты, любимые словечки – все эти мелочи говорят о человеке значительно больше, чем его личное дело.

– И что же вам удалось выяснить обо мне? – полюбопытствовал Бондарь.

– Вполне достаточно, чтобы пригласить вас прогуляться по Дерибасовской.

– Хорошо, что не на рынок за гусем.

– Я тоже рад этому обстоятельству, молодой человек. – Положив на стол крупную купюру, Голавлев с достоинством встал и указал на выход из кафе. – Прошу. Продолжим нашу во всех отношениях приятную беседу.

* * *

Несмотря на пасмурную погоду, улица была оживленной и многолюдной. По одной ее стороне расположились художники и торговцы всевозможными сувенирами. Ввиду отсутствия покупателей они лениво переговаривались друг с другом, и все как один казались персонажами спектакля про одесситов.

Привычно лавируя в потоке пешеходов, Голавлев вывел спутника на более спокойный отрезок улицы и замедлил шаг. Сложенный зонт в его руке смотрелся как тросточка утонченного джентльмена, прохаживающегося где-нибудь в районе лондонского Сити. Впечатление не портило даже отсутствие котелка.

– Итак, – заговорил он, – ваша основная задача состоит в том, чтобы денно и нощно приглядывать за известным вам Григорием Ивановичем Пинчуком. Рисковать своими людьми я не имею права. – Голавлев покосился на спутника. – Не потому, что они в чем-то лучше вас, молодой человек. Просто каждый из них является винтиком единого сложного механизма, за бесперебойную работу которого я здесь отвечаю.

– Во-первых, не такой-то я молодой, – ворчливо напомнил Бондарь, поправляя сумку, висящую на плече. – Во-вторых, не стоит оправдываться.

– Разве кто-то перед вами оправдывается? – удивился Голавлев. – Вас вводят в курс дела, только и всего.

Это получилось у него неподражаемо. «Вас вводят в курс дела» – это же надо! Словно сиятельный вельможа зарвавшегося дворянчика на место поставил. Нечего и говорить, что Бондарю это не понравилось. Некоторое время он помалкивал, опасаясь ляпнуть какую-нибудь грубость. Прошло не менее тридцати секунд, прежде чем он почувствовал, что готов к продолжению диалога. Но даже после этого его тон нельзя было назвать приязненным, а выражение его глаз – дружелюбным. Будучи одним из лучших оперативников Управления контрразведывательных операций ФСБ, Бондарь умел скрывать свои чувства. Другое дело, что ему не всегда хотелось притворяться. А сейчас был именно такой случай.

– Украинские правоохранительные органы, разумеется, не при делах, – предположил Бондарь, избегая смотреть на собеседника.

Его взгляд был устремлен вперед. Как будто ответа он ожидал именно оттуда, а не со стороны шагающего рядом Голавлева.

Тот едва заметно усмехнулся:

– Ну, милиция везде одинакова. Надеяться на нее – все равно что уповать на помощь с небес.

– А местные спецслужбы?

– Национальные интересы не позволяют им действовать открыто. Поставили нас в известность о ходе следствия – и на том спасибо. Остальное зависит от нас. Точнее говоря: конкретно от вас, молодой человек.

В подтверждение сказанного зонт в руке Голавлева описал плавную дугу и указал на поморщившегося Бондаря.

– Вообще-то я не телохранитель, Сергей Семенович, – проворчал он. – Охранять бизнесменов – не мое призвание. Вот если бы наоборот… – Его палец совершил характерное движение, каким нажимают на спусковой крючок.

– Не думаю, что Пинчуку требуется квалифицированный телохранитель, – проигнорировал жест Голавлев. – Те, кто убил сыновей Григория Ивановича, могли бы с таким же успехом избавиться от него самого. По всей видимости, это не входит в их планы. Пока что на него просто оказывают давление.

– Кто?

– Они, как вы понимаете, не представились. Выдвинули по телефону требования, сопроводив их соответствующими угрозами. Когда Пинчук отказался, его ударили по самому больному месту. Крепко ударили, должен заметить. – Взметнувшийся и опустившийся зонт проиллюстрировал сказанное. – Есть все основания предполагать, что это – дело рук специалистов ЦРУ. Именно они заинтересованы в том, чтобы сделка не состоялась.

– Сделка? – переспросил Бондарь.

– Речь идет о крупной партии систем ПВО, которые должны быть проданы Ирану. – Слово «должны» Голавлев подчеркнул особо. – Министерство обороны не имеет права продавать системы напрямую, чтобы Россию не обвинили в поддержке иранского режима. Иначе нас насадят на ось зла, как на вертел, и поджарят до хрустящей корочки. Американская кухня, черт бы ее подрал. – Некоторое время они шли молча, после чего Голавлев подытожил: – Короче говоря, тут замешана большая политика, и Пинчук – лишь пешка в этой игре.

– Но пешка проходная.

– Вот именно. От нее во многом зависит исход сложнейшей партии, разыгрываемой на Ближнем Востоке. Без современного вооружения Иран и месяца не продержится против сторонников так называемых демократических преобразований – вам ясно, кого я имею в виду?

– Вполне, – ответил Бондарь, невольно перенявший светскую манеру общения, навязанную ему собеседником. – За примерами далеко ходить не надо. Сначала Афганистан, потом Ирак, Грузия, потом, наконец…

– Можете не продолжать, – строго произнес Голавлев. – Продолжения быть не должно. – Помолчав, дабы сказанное как следует отложилось в мозгу Бондаря, он заговорил вновь, и голос его звучал мрачно, словно он читал заупокойную молитву. – Без современных комплексов ПВО, таких как «Печора-2» или «Феникс», Ирану крышка. Все те колоссальные средства, которые мы вложили в эту страну, накроются…

– Медным тазом, – предположил Бондарь.

– Звездой, – возразил Голавлев в совершенно несвойственной ему грубой манере. – Вообще-то Россия планирует подписать совершенно легальный контракт на поставку систем противовоздушной обороны Ирану. Об этом уже заявил на недавней пресс-конференции наш вице-премьер. Он особо подчеркнул, что Россия намерена поставлять Ирану только оборонительные, а не наступательные системы вооружения. Однако дальше этого дело пока не пошло. Как говорится, воз и поныне там.

Бондарь раздраженно повел плечами:

– Я, конечно, не дипломат, но, по-моему, Россия и Иран – независимые страны, вольные строить свои отношения без оглядки на Запад. Почему же мы не продадим иранцам эти чертовы установки открыто? Иран не попадает ни под какие запреты и эмбарго, разве я ошибаюсь?

– Большая политика. – Голавлев произнес это так, будто речь шла о чем-то не совсем пристойном. – Выступление премьера было лишь пробным шаром. Чтобы понаблюдать за реакцией американцев.

– И какова же она была, эта реакция?

– Крайне негативная. Пришлось министру обороны тоже выступить и, как бы невзначай, обронить фразу о том, что между Россией и Ираном с момента подписания давней записки Гора—Черномырдина никаких новых военно-технических контрактов не существует.

– То есть мы пошли на попятный?

– Нет, просто сменили тактику.

– Это называется: юлить, – холодно заметил Бондарь.

– Это называется: поддерживать в мире дипломатический баланс.

Голавлев отвернулся, давая понять, что распространяться на эту тему не намерен. Лицо его приняло надменное выражение, хотя на душе скребли кошки, десятки кошек с прищемленными хвостами.

* * *

Государство, которому Голавлев служил верой и правдой, занимало стабильное положение в пятерке ведущих мировых экспортеров оружия после США, все сильнее опережая Beликобританию, Францию, Германию и Израиль. По оценкам западных экспертов, доля России в общем объеме мировых продаж оружия доходила до десяти процентов.

Среди наиболее конкурентоспособных образцов выделялись экспортные модификации истребителей «Су». Российские вертолеты тоже расходились как горячие пирожки – и боевые «Ми-24», и транспортно-десантные «Ми-17» и учебно-тренировочные «Ми-34У». Огромным спросом пользовались зенитные системы семейства «С-300», переносные ракетные комплексы «Игла», дизельно-электрические подлодки класса «Кило», корабли на воздушной подушке «Зубр», «Мурена», «Чилим»…

Главными потребителями всего этого изобилия являлись Индия и Китай. Кроме того, в самое ближайшее время намечались крупномасштабные закупки новейшей военной техники российского производства Ираном. Ему перед угрозой американского вторжения экономить на вооружении не приходилось.

Казалось бы: производи, торгуй, богатей. Ан нет. Америка всеми правдами и неправдами стремилась вытеснить опасного конкурента с оружейного рынка. Ах, какой дипломатический скандал разразился, когда Кипр попытался приобрести российский комплекс ПВО «Сатана»! Вынужденные уступить нажиму США, киприоты приобрели гораздо менее совершенные и более дорогие американские комплексы «Пэтриот».

Соединенные Штаты действовали грубо и напористо. Россию же держали на коротком поводке, сердито одергивая ее всякий раз, когда она находила нового потребителя своего товара. Возня вокруг систем ПВО, предназначенных для продажи в Иран, была очередным тому подтверждением. Голавлева крайне раздражала эта ситуация, и он считал делом чести не допустить срыва сделки. Хотелось верить, что присланный из Москвы специалист сумеет переиграть противников из ЦРУ.

Голавлев внимательно ознакомился с личным делом капитана Бондаря и остался доволен прочитанным. Внешне москвич ему тоже импонировал. Подтянутый, собранный, аккуратный. Длинноватые для кадрового офицера волосы причесаны волос к волоску, пробор слева прочерчен, как под линеечку. Красивый, уверенный в себе мужик с твердым взглядом больших серо-голубых глаз. К сожалению, в глазах этих читалось явное пренебрежение к предстоящей ему миссии.

Нужно было во что бы то ни стало заставить Бондаря проникнуться важностью момента, и Голавлев делал все, что мог. Хотя ему казалось, что говорит он не то и не так.

Слов всегда меньше, чем чувств, которые ты пытаешься выразить. Пытаясь подобрать самые нужные, самые важные слова, Голавлев заговорил снова, и его лицо выражало все, что угодно, кроме начальственного высокомерия:

– Послушайте, капитан, не нужно ершиться. Постарайтесь понять: для нас очень важно, чтобы Пинчук-старший здравствовал как можно дольше, а его бизнес – процветал. Заметьте, он не просто случайный посредник, а доверенный человек Москвы. Причем весьма состоятельный: партия вооружения была приобретена на его собственные деньги. Иранцы действуют через аналогичную фирму, однако заплатят они не раньше, чем будет подписан договор, а договор находится на грани срыва. Американцы позаботились об этом. Не удивлюсь, если они предложат Пинчуку те же самые деньги, которые он рискует потерять.

– А я, – добавил Бондарь, – не удивлюсь, если подобное предложение уже было сделано и принято. Коммерсанты – ушлый народ. Ни за что не упустят своей выгоды.

– Маловероятно, но допустимо, – согласился Голавлев. – Это как раз еще одна причина, по которой вы должны стать ангелом-хранителем нашего бизнесмена. Человек, сломленный горем, способен наделать много глупостей. Постарайтесь, чтобы этого не произошло. Комплексы ПВО должны попасть по назначению. И те, которые приобретены одесской фирмой, и все остальные. Идет война. – На скулах Голавлева проступили и пропали желваки. – Это только кажется, будто бомбят Басру или Багдад. В действительности удары направлены по России.

– Пусть ярость благородная вскипает, как волна? – усмехнулся Бондарь.

– Выберите другой повод для шутки, и мы посмеемся вместе.

– Да уж поводов для шуток сколько угодно. Обхохочешься.

Мужчины остановились на продуваемой всеми ветрами площадке, откуда уходила вниз знаменитая Потемкинская лестница. Каждый, кто видел фильм «Броненосец Потемкин», неизбежно вспоминал эпизод с детской коляской, катящейся по этим ступеням от ощетинившейся штыками цепи солдат.

С самодержавием давно покончили, как, впрочем, и с пришедшим ему на смену социализмом. Вот только детская жизнь не стала цениться дороже. Люди, поднимающиеся и спускающиеся по лестнице, тоже мало изменились с тех пор. Разве что одеваться стали чуточку лучше. Радикальных перемен в их сознании не произошло. И, вздумай Христос совершить второе пришествие на землю, вряд ли его проповеди были бы услышаны и поняты лучше, чем три тысячелетия назад. Поэтому он никогда не вернется. Зато коляска с обреченным младенцем готова срываться с верхней площадки Потемкинской лестницы снова и снова.

* * *

Припустил холодный моросящий дождик. Голавлев торжественно раскрыл зонт и предложил Бондарю укрыться под матерчатым куполом, но тот отказался. Так и стоял с непокрытой головой, чувствуя себя довольно-таки глупо.

Вместо того, чтобы повторить приглашение, Голавлев закурил очередную сигарету, с наслаждением затянулся и, выпуская дым сквозь ноздри, сказал:

– Ваша миссия не должна ограничиваться охраной Пинчука. Нам бы очень хотелось выявить вражескую агентуру, действующую против него. Конечно, не чекистское это дело – в шпионском дерьме ковыряться, но вы все же попробуйте, молодой человек, авось повезет.

– Почему бы вам не обращаться ко мне по званию? – спросил Бондарь, успевший изрядно промокнуть под дождем.

Голавлев пожал плечами:

– Потому что в Украине звание капитана ФСБ России вам ни к чему. Вы здесь инкогнито, разве это нужно оговаривать особо?

Сразу несколько ледяных капель попали Бондарю за шиворот, вынудив его поднять воротник куртки.

– Тогда с вашей стороны было опрометчиво показываться вместе со мной у всех на глазах, – сердито сказал он. – За вами может вестись наблюдение.

– О, конспирация – это лишь дань неким условностям, которые свято соблюдаются людьми моего круга. Сотрудник ЦРУ не кричит на каждом углу, что он выполняет свой профессиональный долг, а маскируется. То же самое вынужден делать я. Таковы правила игры.

– Кто мешает их нарушать?

– А кто мешает шахматистам сбивать фигуры противника щелчками, как при игре в «Чапаева»? – Голавлев усмехнулся. – Назовите это профессиональной этикой.

– Или круговой порукой.

– Не имеет значения. Но если вы не будете следовать правилам, то Служба безопасности Украины будет просто обязана выслать вас из страны. Не лучший итог вашей миссии, учитывая, что представители иранской стороны появятся в Одессе со дня на день. Между тем Пинчук боится подписывать контракт, пока мы не покараем или хотя бы не обезвредим людей, убивших его сыновей. Иранцы же доверяют только своему проверенному поставщику и вряд ли сделают предоплату кому-либо другому.

– Восток – дело тонкое? – усмехнулся Бондарь.

– В первую очередь: подозрительное и коварное, и вам это должно быть известно не хуже, чем мне. – Щелчок, которым Голавлев отправил окурок в урну, как бы подвел черту под сказанным, после чего он заговорил совсем другим тоном – командирским, не терпящим возражений. – Короче говоря, Григорий Иванович вас ждет и надеется на вашу защиту. Не обманите его ожиданий. Наших ожиданий тоже обманывать не следует. Мы не в состоянии прочесать всю Одессу, от Перес до Молдаванки, в поисках терроризирующих Пинчука мерзавцев. Гораздо легче выявить того, кто работает на них из окружения самого Пинчука. Информатор выведет нас на организаторов.

– Вы подозреваете кого-то конкретно? – осведомился Бондарь.

– Лично я подозреваю абсолютно всех, чего и вам желаю. – Голавлев достал из кармана конверт и протянул его спутнику. – Тут адрес офиса Пинчука, копия досье на него самого и кое-какие сведения о его сотрудниках. Документами и оружием вы снабжены, а что касается денег, то их вы получите у своего нового босса.

Бондарь нахмурился:

– Надеюсь, мне не придется выпрашивать подачку на задних лапках.

– Это уж как получится. Но если вы не готовы поступиться какими-то важными принципами, то никто не запрещает вам провести операцию за свой счет. – После этих слов Голавлев заулыбался, вернувшись к своей прежней светской манере общения. – Кстати, я забыл поинтересоваться, как вы находите Одессу? Довольно неприглядный городишко, не правда ли?

Назло ему Бондарь возразил:

– Напротив. Рай, сущий рай. Летом обязательно вернусь сюда и сниму дачу на побережье, чтобы ходить на пляж в одних плавках.

– У, молодой человек! – саркастически воскликнул Голавлев. – Боюсь, что если вы снимете дачу на побережье, вам придется ходить в одних плавках не только на пляж, потому как вы моментально останетесь без штанов. – Он отвесил собеседнику весьма изящный, но вместе с тем ироничный полупоклон. – А пока что позвольте пожелать вам удачи. Она нужна вам сейчас, как никогда.

Закончив разговор на этой оптимистической ноте, Голавлев развернулся на каблуках и стремительно зашагал прочь, оставив Бондаря мокнуть под усилившимся дождем. Со стороны это выглядело так, будто Голавлева подхватил и унес пронизывающий черноморский ветер.

VI. Одесский олигарх в натуре

Бизнес не профессия, а образ жизни, сменить который почти невозможно. Добившемуся успеха обратного хода нет, разве что на паперть или в монастырь. Конкуренты никому не позволяют почивать на лаврах. Стоит расслабиться, как тебя тут же разорят, пустят по миру, смешают с дерьмом, а получившуюся субстанцию проглотят и не подавятся.

Впрягся, так тяни свою лямку до конца. Привыкни, что каждый из твоего окружения прячет за пазухой либо камень, либо кое-что похуже. Недосыпай, питайся на ходу, встречайся с семьей лишь по большим праздникам, забудь о таких понятиях, как любовь или дружба. Избавься также от наивного заблуждения, что деньги могут купить тебе счастье, покой или хотя бы здоровье.

Отечественный бизнес – крайне вредное занятие, отнюдь не продляющее жизнь. Измотанные нервы, стрессовые ситуации, ненормированный рабочий день, постоянная озабоченность своим финансовым положением, нелады с женой, наезды соперников, страх быть застреленным на пороге собственного дома… Все это и многое другое вряд ли способствует отличному самочувствию. Но зато неизбежно приводит к ранним инфарктам, инсультам, язвам и огнестрельным ранениям. Тому, кто хочет жить долго и беззаботно, лучше идти в пастухи или в пасечники. А бизнесмены гибнут в двадцать раз чаще шахтеров, профессия которых считается самой опасной среди всех прочих.

Зная все это, Бондарь не завидовал бизнесменам… но и не сочувствовал им. Никто не заставлял их заниматься коммерцией, никто не тащил за руку в большой бизнес, и, когда по телевизору показывали все новых и новых жертв рыночной экономики, расстрелянных среди бела дня, он не находил в своей душе ни малейшего намека на жалость. Вероятно, это было вызвано тем, что бизнесмены шли к успеху по точно таким же трупам, в которые они со временем превращались сами. Их не загоняли палкой на эту лестницу в небо. Они сами выбрали свой путь.

Необходимость опекать одного из людей этой породы не вдохновляла Бондаря. Тем более что добираться до офиса Пинчука пришлось двумя видами одесского транспорта, а это – серьезное испытание для приезжего. От бесконечной болтовни пассажиров у Бондаря разболелась голова. Можно было подумать, что одесситов постоянно снимали скрытой камерой, и это побуждало их соревноваться за звание записных остряков, уснащая свои беседы бесконечными шуточками и прибаутками.

«Ну как? Видели вчера концерт Пугачевой? Как она вам понравилась?»

«Мне в ней не понравились три вещи».

«Какие же?»

«Ее подбородок».

«А что еще?»

«Говорю же вам: ее подбородок. Он у Аллочки тройной».

И так далее, и тому подобное. Словно несколько часов без перерыва смотришь телепередачу «Аншлаг».

Лишь пройдясь пешком, Бондарь несколько пришел в себя, жадно дыша свежим после дождя воздухом. Сверяясь с табличками на домах, он в некотором недоумении остановился перед облупленным трехэтажным зданием. Это и был нужный ему адрес: улица Таманской дивизии, 19. Всего пара иномарок перед входом, загаженный газон, перекошенная входная дверь. Вместо солидной бронзовой таблички какой-то кусок картона за стеклом окна первого этажа. На нем выцветшая надпись: АОЗТ «МАРС». Казалось странным, что торговля современным оружием осуществлялась в таком непрезентабельном офисе, но это было именно так.

Как минимум половина дома была занята типичными одесскими квартирами. Сразу из нескольких форточек тянуло жареной рыбой и борщом, и из распахнутого балкона на третьем этаже звучал требовательный женский голос:

– Сема, пей кефир, чтоб ты сдох, тебе ведь нужно поправляться!

Мысленно пожелав неведомому Семе не утрачивать ни аппетита, ни бодрости духа, Бондарь проник в подъезд. Перешагнув через три ступени, он очутился перед внушительной бронированной дверью, которая почему-то оказалась распахнутой настежь. На ней красовалась уже знакомая вывеска «Марса», но не картонная, а бумажная, отпечатанная на черно-белом матричном принтере.

«Вот что значит коммерсант старой закваски, – сказал себе Бондарь, входя в офис. – Какой-то подпольный миллионер типа Корейко. Не чета нынешним, умеющим лишь пыль в глаза пускать».

И действительно, несмотря на недавний ремонт, помещение не отличалось ни роскошью, ни хотя бы просто солидностью. Обычная квартира, в которой даже не потрудились снести лишние перегородки. И почему-то рядом не было ни одного охранника, хотя в свете последних событий господин Пинчук должен был всемерно усилить меры предосторожности.

Войдя в комнату, служившую приемной, Бондарь обнаружил там по-южному яркую брюнетку, безмятежно занимающуюся маникюром. В стеклянной банке, поставленной прямо на допотопный ксерокс, пузырился включенный кипятильник. Слева от стола висел плакат с лоснящейся физиономией вечного оппозиционера Ющенко, справа находилась не менее лоснящаяся карта Украины. Когда брюнетка разомкнула сочно накрашенные губы, чтобы поздороваться с посетителем, один из ее боковых зубов полыхнул дивным золотым блеском.

– Добрый день, – сказала она. – Вы к кому?

– Добрый день, – откликнулся Бондарь. – Я к Григорию Ивановичу.

– Пожалуйста. – Брюнетка кивнула на дверь за своей спиной, в ее тщательно подведенных и оттененных глазах не промелькнуло ни тени удивления.

Зато Бондарь слегка оторопел, очутившись в кабинете. Ему показалось, что он попал на прием к председателю обкома. Обшитые дубовыми панелями стены, тяжелые портьеры, ковровая дорожка, ведущая к монументальному двухтумбовому столу. Этот Пинчук наверняка принадлежал к номенклатуре бывшего СССР и тосковал о прошлом, как можно было определить при самом беглом осмотре кабинета. Вот только самого хозяина нигде не было видно. Под столом он спрятался, что ли? Или за одной из своих пыльных портьер?

* * *

Машинально прислушиваясь к пришептыванию кондиционера, Бондарь сделал несколько шагов по кабинету, когда за его спиной раздался сухой и резкий, как щелчок взведенного курка, голос:

– Лег на пол, живо!

Повернувшись на голос, Бондарь обнаружил, что одна из дубовых панелей на стене исчезла, а в образовавшемся проеме стоит парень в белой рубахе, перетянутой галстуком. Слишком накачанный для клерка, к тому же вооруженный пистолетом. И имеющий неприятную привычку до предела выдвигать нижнюю челюсть при разговоре.

– Ложись! – повторил он.

– У Григория Ивановича странные понятия о гостеприимстве, – хмыкнул Бондарь, не спеша выполнить приказ.

До парня с пистолетом было не менее трех метров. Слишком большое расстояние для прыжка. Пуля преодолевает такую дистанцию во много раз быстрее, чем самый проворный человек.

– У тебя ровно три секунды, – сообщил парень.

«А у тебя?» – спросил Бондарь мысленно.

Выдавив из себя растерянную улыбку, он присел и уперся руками в пол, постаравшись при этом как можно больше сократить расстояние, разделяющее его и вооруженного противника.

– На пол! – прикрикнул тот.

– Так? – Бондарь принял стойку «упор лежа», не соприкасаясь грудью с паркетом.

– Не задавай дурацких вопросов.

Рядом с первым парнем возник второй, в такой же белой рубахе, однако при галстуке другой расцветки. Родимое пятно на его щеке напоминало сургучную печать. Он тоже держал в руках взведенный пистолет.

Широкие плечи обоих охранников соприкасались. Стоять рядом в дверном проеме им было тесновато, но они, похоже, привыкли действовать сообща – тот, что с волевой челюстью, и тот, что с родимым пятном. За их спинами можно было разглядеть часть полутемного помещения, служившего здесь чем-то вроде комнаты отдыха. Догадку Бондаря подтвердило продолжительное бормотание сливного бачка унитаза, доносящееся оттуда.

– У вашего шефа расстройство желудка? – спросил Бондарь. Его лицо, обращенное к парочке, выражало сочувствие.

– Заткнуться! Опустить голову! Не двигаться!

Это уже походило на истерику, а истеричных мужчин Бондарь не уважал. Даже вооруженных современными пистолетами. Даже обладающих крутыми подбородками.

Сделав стойку на руках, он на мгновение застыл вниз головой, после чего, как следует оттолкнувшись ладонями от пола, бросил туловище в направлении опешивших парней. Расставленные ножницами ноги одновременно ударили в две отвисшие челюсти, в унисон клацнувшие.

Парни даже вскрикнуть не успели.

Бондарь, завершивший кувырок, обрушился на них, как вихрь. Первым получил свое тот, который задумал вскинуть пистолет. Оглушив его расчетливым ударом под ухо, Бондарь уделил внимание второму охраннику.

Этот оказался более устойчивым. Лишь после того, как ему поочередно досталось локтем, кулаком и коленом, он мягко осел на пол, издав слабый стон, прежде чем отключиться окончательно. Ну, прямо барышня, сомлевшая от избытка чувств.

– Охраннички, называется, – прокомментировал Бондарь. – Хорошо, что хоть пушки со страху не побросали.

Процесс разоружения занял не более десяти секунд. Забирая у парней пистолеты, Бондарь поочередно сломал им указательные пальцы, застрявшие в предохранительных скобах. Нельзя сказать, что парни даже не пикнули, расставаясь с оружием. Приходя в себя от боли, они издавали протестующие вопли, но моментально умолкали, поскольку Бондарь, не церемонясь, лупил их по головам рукоятками их же собственных пистолетов.

– Извините, но некоторых лежачих очень даже бьют, – сказал он мужчине, застывшему на выходе из туалета. – Для их же пользы. Кстати, с кем имею честь?

Мужчина расщедрился лишь на невнятное карканье.

Обритый наголо, но зато с кустистыми седыми бровями, он беспрестанно шевелил пальцами, которые никак не могли справиться с «молнией» брюк. На его немолодом лице застыла смешанная гримаса страха и ненависти. С виду ему можно было дать лет пятьдесят пять, но Бондарь смело накинул еще десяток годков, уж слишком много пигментных пятен красовалось на лысом черепе мужчины. Когда они заметно потемнели на фоне побледневшей кожи, Бондарь вспомнил, что сжимает в руках оба конфискованных пистолета, швырнул их за спину и ободряюще улыбнулся:

– Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Ведь вы Григорий Иванович?

– Гри… – выдавил из себя мужчина. – Ив…

– Пинчук?

– Пин… Да…

– А это, как я понимаю, ваши охранники. – Бондарь кивнул на бесчувственных парней, рубахи которых были уже не такими белоснежными, как минуту назад.

– Ох… охранники, – согласился Пинчук.

Надо полагать, он собирался сделать только один утвердительный кивок, но голова его совершила не менее пяти возвратно-поступательных движений, прежде чем Бондарь предложил:

– Может, пройдете в кабинет, Григорий Иванович? Только сначала прикройте дверь в туалет, если вас не затруднит. Этот запах не слишком располагает к беседе. Закончился освежитель воздуха?

Пинчук хотел было что-то ответить, но его опередил охранник, все это время валявшийся на пороге комнаты отдыха. Вскочив на ноги, он издал воинственный клич и попытался боднуть Бондаря в живот.

Пришлось посторониться, пропуская его в глубь кабинета. Развернувшись к проскочившему мимо противнику, Бондарь предупредил:

– Кончай это. После драки кулаками не машут.

– Машут! – сипло возразил ринувшийся на него охранник.

Исполнив пируэт с высоко задранной ногой, он нанес ею удар. Бондарь отклонился. Ботинок охранника врезался в дубовую панель с такой силой, что напольный плинтус побелел от осыпавшейся штукатурки.

– Х-ха! – Охранник в лопнувших по швам брюках приготовился лягнуться еще раз.

Дважды впечатав кулак в его солнечное сплетение, Бондарь рубанул ребром ладони по мощному загривку, проследил за шумным падением противника и удовлетворенно кивнул:

– Перекур. – С этими словами он действительно достал сигарету, поднес к ней зажигалку и, поглядывая на Пинчука сквозь облачко сизого дыма, предложил: – Проходите же в кабинет, Григорий Иванович. Больше нам никто не помешает.

Пинчук уже успел справиться с «молнией» брюк, а пигментные пятна на его коже приобрели естественный ржавый оттенок.

– Я могу отказаться? – спросил он, держась неестественно прямо.

– Нет, – заверил его Бондарь.

– Тогда зачем задавать лишние вопросы, не понимаю?

* * *

Минут через десять, когда Голавлев подтвердил по телефону, что слышит в трубке голос именно того человека, который должен обеспечить Пинчуку безопасность, атмосфера в кабинете изменилась в лучшую сторону. Этому способствовало также исчезновение горе-охранников, которым пришлось поднимать свое оружие неповрежденными левыми конечностями.

– Вы сломали им руки? – спросил Пинчук, когда дверь за ними закрылась.

– Всего лишь пальцы, – заверил его Бондарь. – Указательные.

– Напрасно вы с ними так.

– А мне кажется, что урок пойдет им на пользу. Меньше будут в носу ковыряться.

– Напрасно, – повторил Пинчук. – Они хорошие ребята.

– Разве есть такая профессия – «хорошие ребята»? – удивился Бондарь. – Вы платите им деньги именно за это?

– Мои телохранители…

– Как могут охранять чужие тела те, кто не в состоянии уберечь собственные? – Удостоверившись, что собеседнику нечего ответить на этот вопрос, Бондарь, не переводя дыхания, задал следующий: – Кстати, сколько всего охранников вы кормите?

– Это не рыбки, чтобы их кормить, – сварливо сказал Пинчук.

– Но и не несчастные сироты, чтобы их содержать.

– Вы приехали учить меня уму-разуму?

Бондарь примирительно улыбнулся:

– Я приехал помочь вам, чем смогу. А для этого я должен получить ответы на некоторые вопросы, только и всего. Один из них уже задан. Сколько человек вас охраняет?

Прежде чем ответить, Пинчук подергал себя за кустистую бровь:

– До последнего времени я вообще обходился услугами одного телохранителя. По сути дела он исполнял обязанности водителя и… мнэ-э… адъютанта.

– Денщика, – утончил Бондарь. – Вы что, совсем не заботились о своей безопасности?

– Времена бандитских разборок давно закончились. – Пинчук взялся за вторую бровь. – Кроме того, мой статус защищал меня лучше всяких пистолетов. Еще недавно я даже не закрывал автомобиль на улице. Никто в Одессе не осмелился бы посягнуть на мою собственность.

– Потому что он был бы примерно наказан, так?

– Естественно. Ему бы голову оторвали.

– Вот видите, а вы говорите, что времена бандитских разборок закончились, – укоризненно сказал Бондарь. – Кто обеспечивает вам «крышу»?

– Это к делу не относится, – отрезал Пинчук. Его лысый череп воинственно наклонился, когда, опершись обеими руками на ручки кресла, он подался вперед. – Моя крыша – это только моя крыша.

– Я просто хотел сказать, что она совсем худая. Протекает.

– В смысле?

– В смысле, каплет. Кап-кап.

Бондарь многозначительно посмотрел вверх.

– Вы о чем? – Пинчуковские глаза тоже машинально поднялись к потолку.

Пришлось разъяснить:

– Кто-то сливает информацию о вас.

– Быть того не может!

– Позвольте с вами не согласиться, – сказал Бондарь. – Кто именно вас прикрывает?

Пинчук с шорохом погладил свой пятнистый череп.

– Честно говоря, все возникающие проблемы мне помогает решать наша доблестная милиция, но там никто не осведомлен о характере моих сделок. Я отстегиваю замначальнику УВД чисто условную долю от чисто условной прибыли, и мы оба довольны друг другом. Это мой старинный приятель. В свое время я председательствовал в райисполкоме, так что у меня сохранились полезные связи.

– Не такие уж полезные, – заметил Бондарь, – учитывая переплет, в который вы попали.

– Да-да, – согласился Пинчук, плечи которого поникли. – Даже не знаю, как быть. Я устал жить в постоянном страхе. После того, что случилось с Тарасиком и Андрюшей, я вздрагиваю от малейшего шороха, скрипа двери или телефонного звонка… Как я должен к вам обращаться?

– Меня зовут Бондарь, Евгений Бондарь.

– Ох, Женя, не дай бог вам пережить такое. Половину жизни растишь деток, вторую половину жизни жалеешь об этом.

Пригорюнившийся Пинчук закрыл ладонью глаза, но тут же опомнился и выпрямился в кресле. Было видно, что сломить его окончательно пока что не удалось, но все же это уже не тот сильный, уверенный в себе человек, каким он хотел казаться.

– Я помогал вашей организации на протяжении нескольких лет, – прошептали его губы. – Теперь вы должны помочь мне.

– Я здесь как раз для этого, – напомнил Бондарь.

– Тогда слушайте, – сказал Пинчук, нахохлившись в кресле. – Все началось после моего возвращения из Ирана. Там был подписан протокол о намерениях, то есть я в принципе договорился с иранцами о продаже первой партии систем противовоздушной обороны. На третий день после этого мне позвонили. Мужской голос потребовал, чтобы я отказался от контракта. – Пинчук прочистил горло коротким кашлем, похожим на собачий лай. – Я послал его на три, четыре и даже на пять букв. Последовали новые телефонные звонки, сюда и домой. На некоторые из них пришлось отвечать Ксюше. Она жутко перепугалась, бедняжка. У нее началась бессонница, пропал аппетит…

– Кто такая Ксюша? – перебил рассказчика Бондарь.

– Да уж не кошка, – ответил Пинчук. – Моя жена. Оксана.

– Как она пережила смерть Андрея и Тараса?

– Стоически, – гордо ответил Пинчук. – А ведь в ее возрасте любые потрясения воспринимаются особенно болезненно. Двадцать пять лет. Молодо-зелено.

– Стоп, стоп! – воскликнул Бондарь, заподозрив, что он плохо вник в суть дела. – Сколько же лет было вашим сыновьям?

Его голос звучал взволнованно. Ему представились два румяных бутуза в подгузниках, к которым подкрадывается мрачный тип, держащий в руке пузырек с синильной кислотой.

– Тарас был чуточку младше Оксаны, – смущенно признался Пинчук, – зато Андрюша – старше. Их родная мать давно умерла.

– Значит, Оксана приходилась сыновьям мачехой?

– Да, а что здесь такого?

– Продолжайте, – попросил Бондарь, решив вернуться к этой теме позднее.

Пинчук принялся бесцельно перебирать бумаги, разбросанные на столе:

– Угрозы продолжались вплоть до последнего дня. Сообразив, что переубедить меня не удастся, эти выродки убили моих мальчиков. Сразу обоих. Если бы они предупредили меня об этом заранее, я бы услал детей из города. Но все произошло так внезапно…

«Беда всегда неожиданна, – подумал Бондарь, – особенно для тех, кого она настигает».

– Что случилось потом? – спросил он.

Голос Пинчука задрожал:

– В день похорон мне опять позвонил какой-то тип. Он высказал мне свои сволочные соболезнования и намекнул, что следующий на очереди я сам. Прощаясь, нахально поинтересовался, мучают ли меня угрызения совести за то, что я не сумел уберечь своих сыновей. Ублюдок! Хотел бы я до него добраться!

Пинчук стиснул пальцы вокруг невидимого горла неведомого врага. Его дыхание сделалось затрудненным, как у астматика. Желание отомстить за смерть сыновей пересиливало страх за собственную шкуру.

Бондарь понимал его чувства и ценил их.

– Что случилось потом? – мягко спросил он, закуривая новую сигарету.

Пинчук провел рукой по глазам:

– Пару дней я оплакивал Тараса с Андрюшей. Все было, как в тумане… Потом позвонили мужики из вашей конторы, пообещали прислать надежного человека, который разберется с убийцами. Но незадолго до появления этого человека, то есть вас, Женя, раздался еще один звонок. Мне посоветовали отказаться от услуг московского Джеймса Бонда и опять пригрозили расправой, особо подчеркнув, что это предупреждение последнее. Таким образом, у меня есть трое суток на размышление.

– Забавно, – вырвалось у Бондаря.

– Что именно вам кажется забавным? – спросил Пинчук, к которому вновь вернулась способность язвить. – Сходите к могилам моих мальчиков, и ситуация сразу представится вам в ином свете, уверяю вас.

– Я хотел сказать, что меня удивляют методы шантажистов. Вас проще убить, чем запугивать. Ведь, насколько я понимаю, без вашего участия сделка не состоится?

– Ай, какое заблуждение, Женя. Эти мерзавцы преследуют сразу две цели. Во-первых, они заботятся о том, чтобы самонаводящиеся комплексы ПВО не достались иранским Вооруженным силам. Во-вторых, убеждают меня продать партию некой курдской организации, название которой вылетело у меня из головы. – Пинчук похлопал себя по лысому черепу. – Нужно быть полным идиотом, чтобы не унюхать тут запах большой политики. А я далеко не идиот, Женя. Во всяком случае, не полный. Так что зарубите себе на носу. – Пинчук обрушился грудью на стол, перейдя на свистящий шепот. – У вас тоже есть только трое суток на то, чтобы взять ситуацию под свой контроль. Если за это время убийцы моих сыновей не понесут наказание, я подпишу договор хоть с курдами, хоть даже с самим Масхадовым, чтобы насолить Кремлю. И плевать мне на вашу грозную контору, Женя. Выгода должна быть обоюдной, иначе это не бизнес, а…

– Жизнь, – обронил Бондарь, давя окурок в пепельнице. – Обычная жизнь, в которой ничего не отмеряется поровну. И которой, несмотря ни на что, дорожат как полные, так и неполные идиоты.

– Тогда можете считать меня исключением из правил, – произнес Пинчук, брови которого ощетинились подобно парочке воинственно настроенных гусениц. – Я не так уж дорожу жизнью.

– А своим бизнесом, Григорий Иванович?

– Тем более. Эта сделка с системами ПВО – последняя в моей биографии. Я отхожу от дел. Хотите помочь своим иранским друзьям, так сначала помогите мне. Нет – идите все в жопу. А умереть я не боюсь. – Пинчук порывисто махнул рукой. – Пережить собственных детей гораздо страшнее, ясно вам?

– Ясно, – коротко подтвердил Бондарь и закурил снова.

Перед его мысленным взором возникли лица жены и сынишки, со дня гибели которых не минуло и года. Пережить их было действительно страшнее, чем умереть, но Бондарь умел выживать при любых обстоятельствах. Так его учили. Правда, иногда оставалось лишь пожалеть об этом.

* * *

Пока Бондарь молча курил, Пинчук вспоминал цепочку событий, приведших его к трагическому финалу.

Когда он только начинал свой бизнес, в российской системе торговли оружием назрели кардинальные перемены. Несмотря на существование «Рособоронэкспорта», все новые и новые конкуренты норовили обойти государственного монополиста на крутых виражах кремлевских коридоров.

В ту пору централизация торговли оружием через госпосредника была подчинена одной-единственной цели – сосредоточению прибылей в определенных руках, одна из которой была беспалой, но все равно весьма загребущей. Злые языки утверждали, что на вырученные деньги проводилась предвыборная кампания Сами-Знаете-Кого, понимаешь. «Рособоронэкспорт» трансформировался в чудовищную бюрократическую структуру с многотысячным штатом сотрудников. Фактически появилось новое министерство. Бумажная волокита, многочисленные проверки, затягивание сроков проведения контрактов отпугивали покупателей, которые не были готовы платить непомерные взятки и ждать поставок оружия по несколько месяцев, а то и лет.

Тогда-то на арене и появились новые игроки. Комитет по военно-техническому сотрудничеству начал выдавать лицензии на право поставок оружия абсолютно посторонним юридическим лицам. Первыми урвали свой кусок пирога оборотистые мужики из научно-производственного центра «Прибор», а к началу 2000 года в списке претендентов значилось уже около пятидесяти предприятий. Если бы все они получили право на самостоятельную торговлю оружием, «Рособоронэкспорт» лишился бы львиной части прибыли, достигающей четырех миллиардов долларов в год.

Кому охота терять такие деньги? Оборонщики сблизили свои мудрые головы, пошептались, попили водочки и создали разветвленную посредническую систему, охватывающую всю территорию бывшего Советского Союза. На суконно-протокольном языке это называлось «трансформацией из торгового посредника в инвестиционное агентство военно-промышленных концернов и холдингов». В действительности это означало, что темные лошадки вроде Пинчука получили доступ к торговле российским оружием, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Украинские, белорусские, казахские и даже молдавские фирмы стали чем-то вроде коммивояжеров, лихо сбывающих продукцию российской «оборонки» направо и налево, без всяких взяток и волокиты. Подобное нововведение позволило «Рособоронэкспорту» обставить всех менее расторопных конкурентов и фактически сохранить монополию на оружейном рынке. Пинчук и сотни других аналогичных предпринимателей моментально обогатились, позабыв те унылые времена, когда зарабатывали на экспорте цветного лома или импорте куриных окорочков.

Никто из них не думал тогда, что оружие представляет угрозу не только для тех, против кого оно направлено. А когда до Пинчука дошла эта простая истина, менять что-либо было поздно. Бронепоезд не стоял на запасном пути, он на всех парах летел вперед, и остановить его было невозможно. Разве что выпрыгнуть на ходу, с риском свернуть шею. И Григорий Иванович Пинчук чувствовал себя стоящим на подножке.

– У вас и у меня есть трое суток, – повторил он, выводя собеседника из задумчивости. – Ни дня больше, ни минуты, ни секунды! Вы меня слышите, Женя?

Бондарь уставился на него невидящими глазами.

– Трое суток – подходящий срок, – сказал он наконец. – Главное – подобный ультиматум избавляет меня от необходимости нянчиться с вами с утра до вечера, Григорий Иванович.

– Я тоже был счастлив с вами познакомиться, – съязвил Пинчук. – Нашу встречу можно считать на этом законченной?

– Она в самом разгаре. У меня к вам еще масса вопросов. Первый: кто из ваших сотрудников был в курсе того, что вы собираетесь подписать контракт с иранцами?

– Да все, буквально все. Но сейчас они отправлены в отпуск без содержания.

– Как давно?

– Им было объявлено об этом на поминках. Не могу сказать, что они были счастливы.

– Ну, на поминках вообще не принято проявлять веселье, – пробормотал Бондарь. – Ладно, оставим ваших сотрудников в покое. Они ведь не могли знать о предстоящем визите московского Джеймса Бонда? Так, кажется, назвал меня звонивший?

– Он сказал: «сраный московский Джеймс Бонд», – уточнил Пинчук, остававшийся, несмотря ни на что, прирожденным одесситом.

Глаза Бондаря заметно сузились:

– Вы предупреждали о моем визите секретаршу?

– Милочку? Зачем забивать ей голову всякими глупостями?

– Как насчет Оксаны?

– У меня от нее секретов нет.

– Это-то и плохо.

– Вы с ума сошли! – выпалил Пинчук. – Я доверяю ей, как самому себе.

На лице Бондаря отразилось глубочайшее сомнение:

– Женщине?

– А вы полагаете, что я женат на мужчине?

Голова Бондаря качнулась из стороны в сторону:

– Лично мне еще не встречалась женщина, которой можно было бы доверить даже самую малюсенькую тайну. На сколько лет Оксана моложе вас, Григорий Иванович? И какой капитал она унаследует в случае вашей смерти?

– Прекратите свои гнусные намеки! – заорал Пинчук, на щеках которого отчетливо проступили склеротические прожилки. – Оксана, может быть, и не пылает ко мне страстью, зато предана мне, как… как…

– Как кошка, – подсказал Бондарь. – Кошка, которая ценит комфорт, а не тех, кто ей этот комфорт создает.

– Вздор!

– Есть возможность проверить это. Давайте скажем Оксане, что договор с иранцами уже подписан? Вы ведь целиком и полностью доверяете своей жене. Следовательно, ничем не рискуете.

– Отстаньте от меня со своими глупостями…

Пинчук вынул из кармана мятый носовой платок и вытер лоб, занимавший на его голове гораздо больше пространства, чем у тех, кто носит шевелюру. Его обвисшие щеки тряслись.

Бондарь понял, что задевать самую болезненную струнку Пинчука пока больше не стоит.

– Может быть, – предложил он, – вы сами поделитесь со мной своими соображениями, Григорий Иванович? Мне пригодится любая зацепка.

Пинчук спрятал платок и глухо сказал:

– Я знаю, что в ту ночь, когда был убит Андрей, он был в казино с одной тамошней шлюшкой. На допросе в милиции она заявила, что видела убийцу и могла бы его узнать. Это был симпатичный брюнет с бакенбардами. Довольно молодой. В цветастой рубахе.

– Как найти эту шлюшку?

– Она танцовщица при казино «Жемчужина» на улице Бебеля, ее зовут Маргарита Кац, Марго. Я на всякий случай выяснил ее координаты. – Продиктовав адрес, Пинчук нетерпеливо заерзал в кресле. – Другие вопросы есть?

Бондарь внимательно посмотрел на него:

– Есть, Григорий Иванович, конечно, есть. И чем дольше мы будем общаться, тем больше будет возникать вопросов.

– Жаль, – вздохнул Пинчук. – Признаться, ваше присутствие начинает меня тяготить.

– То ли еще будет, – лучезарно улыбнулся Бондарь.

VII. Город контрастов

Секретарша Милочка пахла так, как должна пахнуть всякая уважающая себя женщина: чистотой, свежестью, парфюмерией и немножко пороком. Ее манера наивно округлять глаза и хлопать ресницами была явно перенята у какой-то киноактрисы, но как только Милочка забывала играть свою роль, ее взгляд делался прицельным и твердым. Это был взгляд хищной самки, убежденной в том, что ее добычей станет любой мужчина, на котором она остановит выбор.

Болтала она много и охотно, но за те десять минут, пока Бондарь терпеливо выслушивал спутницу, из ее уст не прозвучало никакой полезной информации. И все же затыкать ей рот было рановато. Пока что Бондарь предпочитал помалкивать, держа ушки на макушке.

– Раньше эта тачка принадлежала старшему сыну Григория Ивановича, – сообщила Бондарю Милочка, когда они уселись в темно-зеленый «Бьюик». – Правда, классная?

Вопросительно приподняв ухоженные брови, она развернулась к собеседнику, то ли действительно имея в виду автомобиль, то ли предлагая полюбоваться своей сильно декольтированной грудью под распахнутым плащом.

Бондарь, которому было неловко осознавать себя пассажиром этой фифы, передернул плечами:

– Не хотел бы я иметь машину, запчасти к которой нужно выписывать из-за границы.

– Ой, тоже мне проблема! – беспечно воскликнула Милочка. – Были бы деньги.

– А у вас их, надо понимать, хватает?

– Женщине совсем необязательно быть богатой. Ей достаточно иметь рядом богатого мужчину.

– Вы удачно вышли замуж? – предположил Бондарь.

– Нет, – призналась Милочка. – Но зато у меня есть один перспективный москвич на примете. Босс снабдил его шикарным авто с персональным водителем и выдал ему кругленькую сумму на карманные расходы. Чем не жених? – Милочка лукаво улыбнулась. – Вот, кстати, ваши деньги, Евгений. Здесь ровно три тысячи долларов.

С этими словами она извлекла из сумочки конверт и протянула его Бондарю. Когда он попытался забрать его, Милочка слегка придержала конверт холеными пальчиками и доверительно сказала:

– Григорий Иванович велел мне сопровождать вас повсюду и исполнять ваши любые просьбы. Любые, понимаете?

– Угу, – буркнул Бондарь, – понимаю. Заодно Григорий Иванович приказал вам докладывать ему о каждом моем шаге. Лучше бы он мне доверенность на автомобиль выписал.

Милочка оставила камешек в свой огород без внимания.

– Обязательно выпишет, – сказала она с убежденностью профессиональной предсказательницы. – Не сегодня, так завтра.

– Не завтра, так послезавтра…

– Вот видите, как мы хорошо понимаем друг друга. – Наградив спутника лучезарной улыбкой, секретарша Пинчука включила зажигание и, не прибегая к помощи рук, сбросила туфли, чтобы двенадцатисантиметровые каблуки не мешали ей манипулировать педалями. – Куда прикажете, шеф? – задорно осведомилась она.

– Шеф у вас остается прежний, – охладил ее пыл Бондарь.

– Иметь сразу двух начальников гораздо выгоднее, чем одного. – Слово «иметь» в устах Милочки прозвучало довольно вульгарно. Позволив спутнику хорошенько осмыслить сказанное, она притормозила на перекрестке и добавила: – В любом случае я назначена вашим гидом, а гид – птица подневольная. Так что командуйте, не стесняйтесь. Относитесь ко мне, как к золотой рыбке, исполняющей любые желания.

– Прежде всего я хотел бы определиться с гостиницей, – сказал Бондарь.

– Само собой, – кивнула Милочка. – Я так и знала, что Григорий Иванович не рискнет поселить вас в своем доме.

– Он меня опасается?

– Он опасается, что кто-нибудь отобьет у него молодую жену. Красивая, стерва. Красивая и породистая.

– У Григория Ивановича есть основания для ревности?

– У всех без исключения мужчин есть основания для ревности, уж поверьте моему женскому опыту.

– Вы хотите сказать, что Оксана изменяет мужу?

– Не в том смысле, на который вы рассчитываете.

– Я ни на что не рассчитываю, – буркнул Бондарь.

– Ой ли? – Милочка расхохоталась, заманчиво сверкая золотой коронкой. – Посмотрим, что вы запоете, когда увидите эту особу. Положа руку на сердце, – она прикоснулась к груди, – мне вас заранее жаль, Евгений. Это будет для вас серьезным испытанием.

– Оксана настолько красива?

– Говорю же вам: породистая стерва.

«Кто же тогда ты сама, девочка?» – мысленно спросил Бондарь, после чего решил сменить тему разговора:

– Я хотел бы поселиться где-нибудь в центре.

– Григорий Иванович распорядился отвезти вас в «Пассаж», это самый центровой отель, – заверила его Милочка, беспрестанно подрезая попутные автомобили и перестраиваясь из ряда в ряд. – Но сначала придется заглянуть к администратору гостиничного хозяйства города.

– У вас в городе проблемы с номерами? – изумился Бондарь.

– У нас проблемы с приличными номерами. Вы же не хотите жить в каком-нибудь клоповнике с видом на мусорник?

– Вообще-то мне приходилось обитать и в местах похуже.

– Но не в одесских шалманах стоимостью сто баксов в сутки, – уверенно сказала Милочка. – С москвичей в Одессе дерут по первому разряду, зато обслуживают их по самому низшему. Вот поэтому мы и завернем на улицу вице-адмирала Жукова. Это совсем рядом с «Пассажем», так что времени мы потеряем немного. Зато сбережем нервы и деньги.

– Сдается мне, – промолвил Бондарь, – сдается мне, что администратор гостиничного хозяйства Одессы – мужчина.

– И очень видный, – подтвердила Милочка без тени смущения. – Раньше на его месте сидела старая мымра, так она мне однажды заявила, что скорее сдохнет, чем станет иметь со мной дело. И что вы думаете, Женя? Не прошло и двух дней, как она сдержала слово!..

– С тобой не соскучишься, – только и смог сказать Бондарь.

– О, мы перешли на «ты», – обрадовалась Милочка. – Наконец-то. А скучать со мной действительно не приходится, или я не баба? – Заехав двумя колесами на тротуар, Милочка заглушила мотор «Бьюика» и, нащупывая босыми ступнями сброшенные туфли, кокетливо добавила: – Именно поэтому мне выделят самый лучший номер, который есть в «Пассаже». – Проворно обувшись, она открыла дверцу и приготовилась выбраться из машины. Ворвавшийся в салон свежий воздух не сразу развеял аромат ее духов.

– Возьми мой паспорт, – спохватился Бондарь, когда Милочка картинно выставила ноги на мостовую.

Она обернулась:

– Воспользуюсь лучше своим. Для надежности.

– Я кажусь тебе ненадежным?

– От мужиков всего можно ожидать. А вдруг ты решишь захлопнуть дверь перед носом своего гида? Будучи полноправным постояльцем номера, я тебе этого не позволю.

Все, что оставалось Бондарю, так это кашлянуть и выдавить из себя:

– Тогда деньги…

– От денег не откажусь, – призналась Милочка. Жест, которым она выхватила из пальцев спутника сразу две стодолларовые купюры, был преисполнен спокойного достоинства. – Между прочим, «Пассаж» в нескольких шагах отсюда. Мы можем подняться в наш номер прямо сейчас и оставить там вещи. Ну, и отдохнуть немного, если не возражаешь.

Двусмысленное предложение сопровождалось недвусмысленной улыбкой.

– Возражаю, – отрезал Бондарь, позаботившись о том, чтобы его голос прозвучал как можно тверже. – Все свое ношу с собой. – Он похлопал рукой по лежащей на коленях сумке. – А отдыхать пока что не от чего.

– Будет от чего, вот увидишь, – многообещающе улыбнулась Милочка, гарцуя на своих монументальных каблуках.

– Интересно, эта шлюха когда-нибудь отсыпается дома или перескакивает из койки в койку? – пробормотал Бондарь, задумчиво почесывая колючий подбородок.

– Где ты видишь шлюху, хотела бы я знать? – Милочка подбоченилась, сверкая глазами.

– Я имею в виду танцовщицу Марго из «Жемчужины», – невозмутимо пояснил Бондарь. – Мне необходимо переговорить с ней как можно скорее. Так что не теряй времени, экскурсовод. Заполняй анкету, и поедем на Старобазарную площадь. Ты знаешь, где это?

– Или я родом не из Одессы? – фыркнула успокоившаяся Милочка, прежде чем прошествовать через улицу.

Походка у нее была такая, что все машины, ехавшие мимо, притормаживали, а Бондарь чуть не вывихнул шею, принуждая себя смотреть в другую сторону.

* * *

Пока добирались до места, успело стемнеть. Опять зарядил дождь, такой же нудный, как скрип дворников, елозящих по лобовому стеклу. Мокрый асфальт лаково блестел, отражая огни вывесок, машин и окон. Лужи, попадающиеся под колеса «Бьюику», с шипением превращались в мозаичные россыпи.

Один раз Милочка попыталась положить свободную руку на плечо Бондаря, а когда он сердито отстранился, засмеялась:

– Не бойся, глупый, никто не собирается совращать тебя прямо в автомобиле. Я предпочитаю заниматься сексом без нательного белья, а не без постельного.

– Зато я предпочитаю заниматься делом.

– Для меня секс тоже не игрушки.

– Ты способна думать о чем-то другом?

– Еще бы! Но только в перерывах.

– Если ты не угомонишься, – отчетливо произнес Бондарь, – то я обойдусь без твоих услуг. Объясняй тогда шефу, почему ты не справилась со своей миссией соглядатая. После этого у тебя сразу появится время для воздержания, сопряженного с серьезными размышлениями на высокоморальные темы.

– Не приведи господь, – истово перекрестилась Милочка. – Молчу, как рыба. Хотя нет, продолжаю доставать тебя разговорами, потому что вот эта улица, вот этот дом.

Выбравшись наружу, Бондарь решительно пресек попытку спутницы повиснуть на его локте и, не разбирая дороги, зашагал к длинному трехэтажному зданию, подозрительно смахивающему на дореволюционный барак. Милочка едва поспевала следом. Золотое сияние у нее во рту померкло, походка сделалась семенящей. Всем своим видом она изображала покорную собачку, опасающуюся прогневать хозяина. Видимо, Пинчук дал секретарше очень жесткие инструкции насчет обслуживания столичного гостя. Бондарю даже сделалось немного ее жаль. Но не настолько, чтобы поощрять ее сексуальные домогательства.

В доме, по расшатанной лестнице которого они поднимались, еще не спали. От обилия запахов, струившихся из квартир, кружилась голова, а гвалт стоял такой, что хоть уши затыкай. Третий этаж представлял собой длинную террасу под навесом, на которую выходило не менее полутора десятков дверей. По большей части они были распахнуты настежь, а обитатели квартир торчали в освещенном проходе: кто в шезлонгах, кто на табуретках, кто вообще стоя, потому что именно так было удобнее всего точить лясы. Это было основным занятием одесситов, и тут они не знали себе равных.

Общий гомон складывался из множества диалогов.

…Вы меня извините, Костик, но имел я вашу тещу знаете куда? Мне воспитание не позволяет сказать, куда именно, но я ее туда имел, так ей и передайте…

…Софа, и что ты делаешь внизу? Ах, ничего? Тогда я иду к тебе…

…Мама, крем, которым вы мажетесь на ночь, – это что, средство для отпугивания комаров? К вам же невозможно подойти, ей-богу…

Не прекращая болтовни, жители дома искоса наблюдали за Бондарем и Милочкой, безрезультатно стучащими в запертую дверь номер 39.

– Кого вы пытаетесь разбудить? – не выдержал мужчина в пижамных штанах, поедающий салат из эмалированной миски. Вином и луком от него несло примерно в равных пропорциях. Сдвинутые на нос очки азартно сверкали.

– Мне нужна Маргарита Кац, – ответил Бондарь.

– При такой-то красавице? – Мужчина поглядел поверх очков на Милочку и щелкнул перепачканным сметаной языком. – Вам можно только позавидовать. Наверное, у вас отменное здоровье.

– Неудивительно, – вступила в разговор сухопарая тетка с накрученной на бигуди челкой. – Говорят, что люди, ведущие активную половую жизнь, сохраняются значительно лучше.

– Хорошенькое дело! – воскликнул поедатель салата. – Получается, эта проститутка Марго нас всех переживет?

– Где она? – спросил Бондарь, радуясь, что ему позволили вставить слово.

– Известно где, – хмыкнула высунувшаяся из соседней двери толстуха. – Жизнь продляет с очередным хахалем.

– Предупредила, что появится не раньше, чем к завтрашнему вечеру, – подтвердил мужчина. – Если хотите ей что-то передать, я к вашим услугам.

Проследив за плотоядным движением его языка, облизавшего губы, Бондарь покачал головой:

– Нет, спасибо. Я просто напишу Маргарите записку и просуну ее под дверь.

– Она бы больше обрадовалась деньгам, – убежденно заявила толстуха. – Или шмоткам.

– Видели бы вы платье, в котором она отчалила, – поделилась своими наблюдениями сухопарая обладательница накрученной челки. – Из-под него просматривается буквально все!

– Так и не надо ничего прятать! – пылко воскликнул мужчина, отправивший в рот новую порцию салата. – Я вас умоляю! Все и так давно известно…

Чувствуя, что голова у него идет кругом, Бондарь вырвал из блокнота исписанный листок, сунул его под дверь тридцать девятой квартиры и поспешил откланяться. Догнав его на лестнице, Милочка, не проронившая на террасе ни слова, не удержалась от совета:

– В следующий раз, когда будешь искать проституток в Одессе, заготавливай записки заранее. На тебя пялилось не меньше десяти баб, и у многих из них черные глаза.

– Ну и что? – рассеянно спросил Бондарь.

– А то, что тебя могут сглазить. Многие черноглазые женщины – ведьмы.

– Готов подписаться под этим утверждением, – заявил Бондарь, с облегчением выбравшийся на свежий воздух. – При условии, что в него будут внесены небольшие изменения.

Произнеся эти слова, он сунул в рот сигарету и чиркнул зажигалкой, прикрывая пламя от мелких дождевых капель.

– Какие изменения? – полюбопытствовала Милочка.

– Во-первых, слово «многие» следует заменить на «абсолютно все»…

– А во-вторых?

– А во-вторых, убираем определение «черноглазые».

Предоставив Милочке задумчиво морщить лоб и шевелить губами, Бондарь направился к мокнущему под дождем «Бьюику». Сигарета раскисла после нескольких затяжек. Настроение было под стать погоде.

* * *

Светящаяся вывеска казино «Жемчужина» представляла собой фиолетовое поле, по которому бежали золотистые буквы: PEARL… PEARL… PEARL…

Возле входа приткнулся старинный белый автомобиль с откидным верхом. Водитель, он же экскурсовод, предлагал каждому прокатиться с ветерком с заездом на Дерибасовскую, а потом отобедать в ресторанчике «Дежавю» с видом на монумент Ришелье и приморский бульвар.

– По Одессе на белом «Мерседесе»! – выкрикивал он уныло. – По Одессе на белом «Мерседесе», дамы и господа!

Табличка с расценками была такая маленькая, что стоимость часовой экскурсии читалась с трудом: то ли 80, то ли 60. Особо любопытные совали туда нос и тут же отшатывались, как опаленные языками пламени. Имелись в виду не гривны, а доллары.

В остальном все было, как в лучших домах Европы, только с «черного» хода. Публика стекалась ко входу изысканная. Каждая вторая дама была разряжена, как царица Савская, если бы царице Савской вздумалось ходить на каблуках высотой с Останкинскую башню, и в коротеньких комбинациях, отдаленно смахивающих на вечерние платья. Кавалеры склонялись к стилю Шварцнеггера, отсидевшего от звонка до звонка в зоне под Воркутой. Их автомобили, заполнившие стоянку, стоили в общей сложности ничуть не меньше, чем само казино, зато костюмы на большинстве сидели безобразно, выдавая свое турецкое происхождение. Блеск и нищета коммерсантов, подумал Бондарь, переступая порог казино.

Из игорного зала доносился гомон возбужденных голосов, жужжание рулетки и костяной перестук жетонов, скользящих по зеленому сукну столов. В холле погромыхивали допотопные игровые автоматы, место которым было в Лас-Вегасе семидесятых годов. Крикливо раскрашенные механические монстры собрали возле себя кучку охотников за удачей. В основном это были особи мужского пола в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. Как заведенные, они совали в автоматы все новые и новые монеты, после чего, не отрывая осоловелых глаз от стеклянных окошечек, дергали рычаги. Бум-трах-дзынь, бум-трах-дзынь – от этого непрерывного лязга Бондарю показалось, что он попал в цех по штамповке денег. Лунатичные игроки напоминали ему подопытных собак доктора Павлова с их рефлекторным слюноотделением.

Избавившаяся от плаща Милочка покрутилась возле зеркала и увлекла его к распахнутой двери, но тут, откуда ни возьмись, возникли два охранника заведения:

– Фэйс-контроль, – провозгласили они, преграждая дорогу Бондарю в его блестящей от дождя кожанке.

– С вашими мордами только чьи-то лица проверять, – фыркнула Милочка.

– Извините, но по вечерам сюда принято приходить в костюмах, – невозмутимо сообщил выдвинувшийся вперед дюжий парень, в роду у которого наверняка было немало биндюжников.

– Вот мой костюм, – вздохнул Бондарь, расставаясь с пятьюдесятью гривнами.

– К костюму полагается галстук, – заявил второй парень, ревниво проследивший за исчезновением купюры.

Галстук обошелся Бондарю в два раза дешевле, но настроение у него от этого не улучшилось, в чем он и признался Милочке.

– Ничего, сейчас исправим твое настроение, – пообещала она, затаскивая его в полутемный бар с глубокими креслами и ярко освещенной стойкой, напоминающей рубку межпланетного корабля.

Судя по антуражу, корабль, как и вся Земля, летел в тартарары.

Получив по бокалу чего-то густого и приторно-сладкого, как микстура от кашля, они устроились друг напротив друга за таким низким столом, что колени обоих оказались торчащими поверх его крышки. Стараясь не опускать взгляд, Бондарь пригубил свой коктейль, поморщился и сказал:

– Если ты считаешь, что это пойло может исправить мне настроение, то ты очень ошибаешься.

– Но ты же ищешь местную шлюху? – высокомерно осведомилась Милочка. – Здесь самое подходящее место, поверь моему оп… моей интуиции.

Бондарь прищурился:

– Сдается мне, что ты работаешь у Григория Ивановича недавно.

– Во всяком случае, я появилась у него раньше Оксаны, – загадочно ответила Милочка.

– Ты с ним спишь? – спросил Бондарь напрямик.

Ответ был прост и бесхитростен:

– Теперь нет. Он без ума от своей породистой стервы.

– Она этого заслуживает?

– Она заслуживает места в дешевом таиландском борделе, – сказала Милочка. – Сука из сук, вот кто такая Ксюшенька. Тупая, но коварная тварь. Пинчук у нее под каблуком, она вертит им, как хочет, наставляя ему при этом рога буквально на каждом шагу.

– И Григорий Иванович это терпит? – поинтересовался Бондарь, с отвращением попивая свою микстуру.

– Любовь слепа. – Милочка пожала плечами. – Оксана молода, хитра и хороша собой. Он стар, богат и доверчив, как дитя. Обычное дело.

– Готов поспорить, что у тебя с Оксаной натянутые отношения.

– Надеюсь, что эта стерва ненавидит меня так же сильно, как я ее.

– Интересно получается, – поделился Бондарь своими мыслями. – Почему-то всякий раз, когда я слышу о женской дружбе, мне представляются вовсе не женщины, а змеи. К чему бы?

– Выброси эти глупости из головы, – посоветовала Милочка, успевшая перепачкать помадой кромку бокала по всей окружности. – Того, о чем ты говоришь, не существует в природе.

– Змей?

– Женской дружбы. Мы все по натуре или тайные лесбиянки, или женоненавистницы.

– Ты относишься ко второй категории, – предположил Бондарь.

– Естественно, – кивнула Милочка.

– А Оксана?

– Она из категории лесбиянок. С мужчинами спит только ради спортивного интереса. Не советую с ней связываться. Если уж тебя так влечет к порочным стервам, то лучше выбери себе любую из здешних шлюх. Вот хотя бы эту…

Милочкин палец указал на вошедшую в бар девчушку с настолько жирно напомаженными губами, что они казались слипшимися. Каждое движение девчушки было непристойным или вызывающим, а ее ноги, обутые в высокие мушкетерские ботфорты, выглядели неправдоподобно длинными.

– То, что нужно, – кивнул Бондарь и, не обращая внимания на саркастическое фырканье Милочки, направился к девчушке, вальяжно развалившейся в кресле.

– Привет, – проворковала она, смерив его профессиональным взглядом. – Хочешь меня угостить? Учти, я пью только шампанское.

– Я предпочел бы угостить Марго, – признался Бондарь. – Маргарита Кац, местная танцовщица. Можешь ее пригласить сюда? – В его руке возникла и снова исчезла шуршащая купюра.

– Давай сюда. – Пальцы девчушки нетерпеливо пошевелились.

– Ты ее приведешь?

– Я приведу того, кто знает, где найти твою ненаглядную.

– Кто этот счастливчик?

– Жорик, брат Марго.

Поколебавшись, Бондарь вытащил руку из кармана:

– Ладно, держи.

Купюра осенним листком спланировала на стол.

– Маловато будет, – сказала девчушка. Разочарование, отразившееся на ее лице, плохо вязалось с тем порывистым жестом, которым она сцапала деньги.

– В самый раз, – заверил ее Бондарь.

– Да я за десять баксов и задницу поленюсь оторвать от кресла.

– Я сам могу оторвать тебе задницу. – Бондарь многообещающе улыбнулся. – Так что подсуетись, Лолита.

* * *

Девчушка исчезла, как будто ее ветром сдуло. Зато через пару минут в баре появился курчавый тип в ядовито-зеленом пиджаке, поверх которого был разложен ворот канареечной рубахи. Даже наивный ребенок не предположил бы, что этот наряд приобретен за честно заработанные деньги. А золотой жгут на шее типа выглядел таким же сверкающим и фальшивым, как его улыбка.

Бондарь, успевший возвратиться к Милочке, поманил его пальцем.

– Жорик, – представился тот, плюхаясь на соседнее кресло. – Что надо?

– Ищу твою сестру, – сказал Бондарь.

– Ее сейчас все ищут. Ты мент?

– Я потенциальный клиент.

– Ха, потенциальный! – вставила Милочка. Надо полагать, любые производные от слова «потенция» воспринимались ею весьма специфически.

– Марго в отъезде, – заявил Жорик, небрежно отсылая подоспевшего официанта обратно. – У нее отгулы. Когда вернется, не знаю. Еще вопросы есть?

– Есть, – сказал Бондарь. – Конечно же есть, сукин ты сын.

Его рука поймала мизинец собеседника и выгнула его под таким опасным углом, что у Жорика перехватило дыхание.

– Ар-рч! – воскликнул он, понятия не имея, что хочет этим сказать, но тут же заткнулся, потому что услышал продолжение:

– Пикнешь, останешься без пальца. И это только начало… Дорогая. – Бондарь повернулся к своей оживившейся спутнице. – Пересядь-ка поближе к нашему гостю. Он не должен чувствовать себя обделенным вниманием.

– Я не чув… Ой!

На лбу Жорика выступила испарина. Ему еще раз было велено помалкивать и вести себя так, чтобы не привлекать внимания бармена, дремавшего за стойкой. Жорик подумал, что наслаждаться жизнью со сломанным пальцем будет значительно сложнее, чем с целым, и прекратил попытки освободиться. Сдавшись на милость незнакомца, он все больше начинал походить на бледного покойника, если бы покойник умел шумно дышать и страдальчески кривить рот.

– Я говорю чистую правду, – прошептал он этим перекошенным ртом. – Сестра действительно в отъезде. Я сосватал ее одному богатому молдаванину из-под Кишинева. Неизвестно, как долго она там пробудет.

– Как вы с ней связываетесь? – спросил Бондарь.

– Никак, – ответил несчастный Жорик.

– У нее нет мобильного телефона?

– Ее телефон отключен за неуплату.

Еще разок попробовав чужой мизинец на излом, Бондарь усомнился:

– Неужели такой общительной красотке, как Марго, не по средствам мобильная связь?

– Понятия не имею, – просипел Жорик. – Во всяком случае, она мне пока что не звонила. И вряд ли позвонит.

– Вот что, Мила, – решил Бондарь после недолгого раздумья, – возьми-ка нашего друга за яйца, хорошенько стисни их, а он пусть повторит все сначала. Сдается мне, что нам просто морочат голову.

– Нет, – простонал Жорик, детородными органами которого бесцеремонно завладела женская рука, оказавшаяся вовсе даже не бархатной, а прямо-таки стальной.

– Да, – заверила его похорошевшая от волнения Милочка.

– Я хочу сказать, что не морочу вам голову. – Жорик умудрился заискивающе заглянуть в глаза сразу обоим своим мучителям. – Сестры нет в городе, клянусь. Она специально уехала подальше, чтобы ее не доставали менты. Марго стала случайной свидетельницей убийства, и…

– Меня это не интересует, – отрезал Бондарь. – Знающие люди говорят, что твоя сестренка – настоящая кудесница в постели, и я желаю убедиться в этом лично. Поэтому ты найдешь ее и познакомишь со мной, понятно?

– Понятно, – осторожно кивнул Жорик. – Вернее, нет. Честно говоря, Марго – самая обычная девка, ничем не лучше других. Я вам дюжину таких обеспечу. По дешевке.

– Дешевками занимайся сам, – посоветовал Бондарь. – Мне нужна только Марго. Я слышал, что она любую бабу за пояс заткнет.

– Марго? – Это было произнесено с величайшим сомнением в голосе.

– Ну не ты же.

– Эй, полегче, – взмолился Жорик.

Отчаянный возглас был вызван тем, что Милочка, которой не понравилась настойчивость Бондаря, слишком уж сильно стиснула пальцы. Когда ей было предложено отпустить теряющего сознание сутенера, она сделала это с явной неохотой.

Скомканная салфетка, которой она вытерла руку, полетела на пол.

Откинувшаяся на спинку кресла Милочка сделала вид, что происходящее ее абсолютно не касается, но глаза у нее сверкали, как у разъяренной кошки. Попробуйте назвать даму развратницей, и она обидится на вас на всю жизнь. Но если вы скажете ей, что знавали дам куда более искусных в постели, то получите аналогичный результат. Это не парадокс, это принцип, по которому скроены женщины.

Примирительно похлопав Милочку по плечу, Бондарь, не отпуская преющего в ладони мизинца Жорика, сказал его обладателю:

– Надеюсь, ты не откажешься продиктовать мне номер своего мобильника?

– Не откажусь, – подтвердил Жорик и тотчас назвал номер, почти не путаясь в цифрах, что было не так-то просто в его незавидном положении.

– Молодец, теперь запоминай мой, – сказал Бондарь, после чего дважды продиктовал номер своего телефона. – Меня зовут Евгений. Ты ведь не забудешь позвонить мне, когда твоя сестричка вернется?

– Нет, – закивал Жорик. – Я запомнил ваш телефон. И я обязательно позвоню.

Пришло время менять кнут на пряник.

– Это задаток. – Отпустив многострадальный палец собеседника, Бондарь одновременно протянул ему стодолларовую купюру. – Как только Марго предстанет передо мной, ты получишь в два раза больше. Понимаешь, что это означает?

– Чего ж тут непонятного? – удивился Жорик, массируя мизинец и с трудом переводя дух. – Всего получается три сотни баксов.

– Нет, это означает, что ты получил аванс, за который с тебя будет спрошено строго, по полной программе. Если ты попытаешься меня надуть, то лучше сразу иди в больницу и попроси себя кастрировать. С яйцами ты расстанешься так или иначе, а мучений меньше. Согласен со мной?

– Да согласен, согласен, – пробурчал Жорик, к которому постепенно возвращался апломб. – Мы бы и без этих ваших штучек договорились. Были бы деньги уплачены.

– Они уже уплачены, – напомнил Бондарь. – Ровно сто американских долларов. Если ты оцениваешь в эту сумму свою жизнь, то, пожалуйста, можешь проигнорировать мое предупреждение. Но обратного хода у тебя нет, парень. Теперь ты мой, с потрохами.

Последнее утверждение Жорику явно не понравилось. Держа руки вне пределов досягаемости своего нового знакомого, он запальчиво возразил:

– А я вот сейчас возьму и верну вам эту паршивую сотню.

– Не вернешь, – покачал головой Бондарь.

– Почему это?

– Потому что ты жадный и расчетливый подонок, торгующий родной сестрой. Кроме того, сделка расторжению не подлежит.

– Где это записано?

– В книге твоей жизни, – сказал Бондарь, вставая. – Гляди, чтобы она не оборвалась на самой интересной странице.

– Вместе с твоими гениталиями, – зловеще добавила Милочка, выразительно сжимая кулак.

Прибавить к этому было нечего, поэтому продолжения не последовало. А оставленный наедине с собой Жорик уже через полчаса набрался до такого состояния, что покидать бар ему пришлось с помощью официанта. При этом он нес какую-то ахинею о контракте, подписанном с дьяволом, и утверждал, что его собираются лишить наследства.

Официант только посмеивался. Он не верил, что нынешние старики способны оставить своим неблагодарным деткам хоть какое-то наследство. И уж конечно не верил в дьявола.

VIII. Великая американская мечта

Бордовый, как запекшаяся кровь, фломастер гулял по листу бумаги с отпечатанным на нем текстом. Сид Штейн правил сводку новостей, подготовленную местным отделением Си-эн-эн для передачи в телеэфир США. Бессмысленное занятие. Никому в Америке новости из Украины не интересны, никто их транслировать не собирается, разве что одесский порт взлетит на воздух, и взрыв унесет жизни хотя бы сотни человек.

Вот если бы сообщения касались другой Одессы, той, что в штате Оклахома, тогда другое дело. Какой-нибудь фермер гигантскую тыкву вырастил? В эфир его, да желательно в прямой, вместе с тыквой и всем семейством, включающим полдюжины котов и любимого терьера, умеющего скулить под музыку национального гимна. Но то оклахомская Одесса, а это совсем другая Одесса, богом забытая дыра, площадью в 13 000 гектаров, населенная примерно миллионом дикарей, в жилах которых течет итальянская, греческая, украинская, русская, немецкая, болгарская, польская и даже армянская кровь. Все эти метисы обречены на вечную нищету или вымирание, это уж как большая политика распорядится. С какой стати их судьба может заинтересовать нацеленных на успех американцев? Кому нужны репортажи об обреченном городе и его зданиях, находящихся в аварийном состоянии?

И все же Сид Штейн внимательно прочитал сообщение на эту тему.

Ветхость зданий в центре Одессы – это настоящая беда. В любой момент они могут рухнуть, что и происходит буквально у всех на глазах. Люди, оставшиеся без крова, вынуждены ютиться, где придется. Часть живет в гостиницах, которые тоже качаются от ветра. Время неумолимо к древнему украинскому городу.

Фломастер Штейна превратил «неумолимое время» в «ненавистную Москву», и репортаж моментально обрел новое звучание. Еще несколько подобных правок, и стало ясно, что во всех бедах одесситов виноваты обитатели Кремля, это их стараниями город окружен солончаковыми степями, страдает от жажды, от убийственной жары летом и от страшных морозов зимой. Штейн не поленился даже покопаться в Интернете, где выудил посвященное Одессе стихотворение Александра Пушкина. Речь шла об основателе города, каком-то герцоге Ришелье, который распорядился засадить окрестности деревьями. В интерпретации Штейна герцог стал «московским князем», поклявшимся заставить «младые ветви в знойный день давать насильственную тень». При переводе стихотворной строчки на английский язык пришлось изрядно попотеть, но зато слово «violent» – «насильственный» – Штейн выделил жирным шрифтом да еще и подчеркнул его фломастером.

Получилось впечатляюще. Довольный собой, Штейн откинулся в вертящемся кресле и принялся поглощать пиццу, доставляемую ему ежедневно в одно и то же время. До появления Максима Кривченко оставалось почти полчаса, так что расправляться с пиццей можно было вдумчиво, не спеша. Штейну нравилось брать ломти руками, пачкая их красным соусом. Это походило на кровь, которую он когда-то проливал литрами. Облизывая пальцы, Штейн вспоминал города и страны, где ему довелось побывать за свою карьеру агента ЦРУ, и мечтательно улыбался. Имена и лица людей, умерших по его милости, давно стерлись из памяти. Но то, как выглядит человеческая кровь, американец не забыл, и аппетит у него был отменный. Вот что значит постоянная забота о здоровье.

Он знал, что в свои сорок выглядит на миллион долларов, и гордился своей внешностью шерифа из вестерна. Густые брови, постоянно прищуренные глаза, крутой подбородок с ямочкой. В постели или в рукопашном бою Штейн ничего особенного собой не представлял, но его атлетическая фигура пользовалась у женщин неизменным успехом.

Вот и сейчас в кабинет заглянула Джоан Лепски, менеджер отдела новостей с тощими ляжками и ненасытной вагиной. Ее предложение поужинать вместе и заняться любовью Штейн отклонил под предлогом занятости. Отдал ей правленную сводку и спровадил на рабочее место, пожелав удачи. Джоан осточертела Штейну настолько, что перед соитием ему приходилось уединяться в туалете и готовиться к сексу, так сказать, собственноручно. Не самое увлекательное занятие, однако связываться с украинками американец не решался, опасаясь СПИДа и прочих венерических напастей.

«Сволочная Одесса, сволочная страна, – подумал он, перемалывая зубами очередной кусок пиццы. – Разве такой судьбы я достоин? Впрочем, если господь наш Джизес Крайст направил мои стопы именно по этой стезе, значит, так надо. Я исполню свой долг, каким бы он ни был».

После этого пицца сделалась чуточку вкуснее, чем прежде. Господь поощрял чад, свято выполняющих свои обязанности. И небеса явно благоволили Сиду Штейну, помогая ему преодолевать периодически накатывающие приступы депрессии.

По роду своих занятий Штейн вовсе не был обязан торчать в офисе Си-эн-эн с утра до вечера. Однако он не только проводил здесь целый рабочий день, но и принимал посильное участие в созидательном процессе. Кому, как не сотруднику ЦРУ, знать, насколько велико влияние телевидения на массовое сознание? И кому, как не сотруднику ЦРУ, заботиться о том, чтобы это влияние было как можно более действенным?

Сид Штейн заботился об этом по мере сил и возможностей. Являясь светочем демократии, его великая страна всегда производила культуру из народа и для народа… для всего народа, то есть для всех народов мира. Американская массовая культура действительно стала самой массовой культурой. В России и в Украине с телеэкранов не сходят сериалы про спасателей из Малибу, и не только из Малибу, крутятся бесконечные боевики, выступают американские проповедники, транслируются американские ток-шоу и «прямые» репортажи о подвигах американских копов. В результате одесские торговки лакомятся биг-маками, а московские таксисты крутят баранку под новейшие хиты Бритни Спирс. Телевизор установлен почти в каждом доме, так что деться от него некуда. Пялься в экран и проникайся американскими ценностями. «Потому что, – глубокомысленно заключил Штейн, – наша культура – это наша культура, а ваша культура – это дерьмо многовековой давности».

Довольный собой, он встал и прошелся по кабинету, представлявшему собой небольшую квадратную комнатушку с постоянно опущенными жалюзи на единственном окне. Стандартная офисная мебель, несколько маловразумительных дипломов на стене, исправно функционирующий кондиционер и ароматизатор воздуха. На столе обязательная семейная фотография: Сид в окружении двух любящих дочурок и одной не менее любящей жены. У младшей дочурки на зубах специальная проволочка для выравнивания зубов, что не мешает ей улыбаться широко и радостно, как будто она диснеевская Белоснежка, получившая десять миллионов по страховому полису. Старшая стоически носит очки и полсотни унций лишнего веса, но тоже полна неиссякаемого американского оптимизма. Жена – брюнетка, о которой сказать в общем-то нечего, потому что ничего не известно.

Она была такой же фикцией, как дипломы, дочери, вымышленное имя Сида Штейна и его должность в представительстве Си-эн-эн. Тем не менее ему нравилось воображать, что где-то в Арканзасе или в Аризоне его действительно ждет дружное чистенькое семейство, в кругу которого так приятно лакомиться рождественской индейкой под клюквенным соусом.

Резидент ЦРУ взял последний ломтик грибной пиццы и, запрокинув голову, запихнул его в рот. В этой позе он очень напоминал прожорливого пеликана, заглатывающего добычу, но вошедшему в кабинет Максу даже в голову не пришло сравнить самого себя с маленькой рыбешкой, которую ждет весьма незавидная участь.

* * *

За время общения с американцами Макс успел усвоить, что они ценят лишь уверенных в себе людей, не страдающих несварением желудка, кариесом или какими-либо комплексами неполноценности. Поэтому, войдя в кабинет, он для начала широко улыбнулся, затем крепко пожал протянутую ему руку, а усаживаясь на предложенный стул, не забыл забросить ногу на ногу, демонстрируя тем самым непринужденную раскрепощенность своей натуры.

– Как дела? – дружелюбно спросил Штейн, которого на самом деле совершенно не интересовали чьи-либо дела, кроме своих собственных.

– Oh, fine, – воскликнул Макс, оттопыривая большой палец. – Everything is alright.

– Говори, пожалуйста, по-русски, – попросил американец, поморщившись. – Я знаю твой язык гораздо лучше, чем ты мой. Итак, как поживаешь, парень?

– Хорошо поживаю, – неуверенно сказал Макс. – Можно сказать, отлично.

– А как чувствует себя твой папа… Лазарь Зиновьевич, кажется?

– Зиновий Лазаревич. Это мой дед. Папаша умер.

Лицо Штейна омрачилось:

– О, прими мои соболезнования, парень.

– Да какие там соболезнования, – осклабился Макс. – Давно это было, я уж и забыл совсем. О будущем надо думать, а не о прошлом.

– Резонно, – согласился Штейн. – Но на твоем месте я бы в первую очередь позаботился о зубах. У тебя неважные зубы, парень.

– Ничего, исправим. Американские дантисты лучшие в мире.

Штейн притворился удивленным:

– Одесские стоматологи тебе не могут помочь?

Изумление Макса было совершенно искренним:

– Зачем мне одесские стоматологи, когда существуют нью-йоркские?

– Так ты намерен лечиться в Нью-Йорк-сити?

– Почему бы и нет, Сид? Ты ведь обещал, что после того, как я справлюсь с делом, меня отправят в Штаты. – Ладонь Макса изобразила летящий в воздухе самолет. Он рассмеялся, хлопнув себя по ляжкам. – Вообрази себе, моему деду втемяшилось в голову, что я заберу его с собой. Я его не разубеждаю. О’кей, говорю, дедуля, ты у меня еще хоть куда. – Макс фыркнул. – Откроем, говорю, собственный ювелирный магазин на Пятой авеню. Знаешь, что он мне ответил?

– Нет, – сухо признался Штейн. – Понятия не имею.

– Он сказал: давай магазин будешь открывать ты, а я лучше постою на шухере.

– Schuher?

– Ну, на стрёме.

– Strioma?

– На страже, проще говоря, – пояснил Макс. – On guard.

– Смешно, – согласился, наконец, Штейн. – Забавный старик.

– Не то слово. Так как насчет визы?

– Сколько же ему лет, этому старику? – полюбопытствовал Штейн.

– Под восемьдесят, – ответил Макс, не осознавая, что его собственный вопрос насчет визы завис в воздухе. Предвкушение долгожданного события заставило его утратить бдительность. Возбужденно похохатывая, он сообщил: – Дед до глубокой старости проработал окулистом в заштатной поликлинике. Выпроваживая его на пенсию, сотрудники решили сделать ему приятное. Намалевали на листе ватмана громадный глаз, а в зрачке поместили дедулин портрет. Приволок он рисунок домой, смотрел на него, смотрел, а потом говорит: «Какое счастье, что я не гинеколог». Смешно?

– Очень, – сказал Штейн, растягивая губы в дежурной улыбке.

– А я вот терпеть не могу одесский юмор, – неожиданно признался Макс. – Меня воротит от бесконечных россказней дедули. Потому-то я и хочу вырваться отсюда.

– Скоро вырвешься. – Это было произнесено торжественно, может быть, даже чересчур торжественно.

– Когда? – Макса подбросило над стулом.

– Slow down, – осадил его Штейн, манипулируя компьютерной «мышкой». – Не так быстро, парень. – Проделав несколько нехитрых комбинаций, он развернул включенный монитор к Максу и предложил: – Садись поближе и читай внимательно. Думаю, трех раз будет достаточно. Потом, если что-то будет непонятно, спросишь.

А мне уже непонятно, подумал Макс, подчиняясь американцу.

* * *

Экран высветил первую страницу текстового документа. Это была не иммиграционная карта, не анкета и не бланк заявления. Что же тогда?

– Так-так… – Перебравшийся поближе к монитору Макс зашевелил губами. – Для минирования объектов обычно применяют управляемые по радио либо по проводам мины и фугасы замедленного действия, а также мины-ловушки, которые… Ничего не понимаю, – честно признался Макс. – Какие фугасы? Какие мины? Меня с ними и на пушечный выстрел к Америке не подпустят.

– Тебя и без них к Америке не подпустят, парень, – заверил его Штейн, остановившийся за напряженной спиной Макса.

Тот обернулся:

– Но вы обещали…

– Я обещал посодействовать, верно. И вопрос о вручении тебе грин-кард почти решен. Но ты фактически провалил последнее задание. И теперь тебе предстоит выдержать еще один экзамен.

– Ничего я не провалил, – занервничал Макс. – Все сделал, как вы сказали. Какие ко мне могут быть претензии?

– Во-первых, ты выбрасывал ампулы на местах проведения акций, – жестко произнес Штейн. – Ты наследил, как скунс, забравшийся в цыплятник… я хотел сказать, в курятник. Кроме того, никто не поручал тебе выполнять оба дела в один день.

– Но я спешил!

– Спешил? У тебя было трое суток. Первые два дня ты тупо пропивал выданный тебе аванс. На третий протрезвел и взялся за работу. Но протрезвел недостаточно, судя по конечному результату. Тебя вычислили, парень. И теперь по твою душу прилетел специалист из Москвы.

Застывший в неудобной позе Макс едва не свалился со стула.

– Какой специалист?

– По отлавливанию скунсов вроде тебя, – с удовольствием пояснил Штейн. – Можешь считать его русским Джеймсом Бондом с лицензией на убийство.

– С какой-какой лицензией?

– С лицензией на отстрел Максима Кривченко.

Максу показалось, что его окатили ледяной водой.

– Как же мне быть? – спросил он.

– Внимательнейшим образом изучить эту инструкцию. – Палец Штейна щелкнул по плоскому стеклу монитора. – Потом проделать все в точности, как здесь написано.

– А потом?

– Сделал дело – гуляй во всю ивановскую, так ведь у вас говорят?

– Нет, – промямлил Макс. – Никто у нас так не говорит.

Лицо Штейна сделалось высокомерным.

– Ты, наверное, думаешь, что я пригласил тебя учить меня русским поговоркам?

– Ничего я не думаю.

Макс отвернулся.

– Вот это правильно, это то, что от тебя требуется, – прозвучало за его спиной. – Думать не надо. Надо действовать. Читай, парень. Я и так потратил на тебя слишком много времени.

Глаза Макса неохотно побежали по строчкам инструкции.

Вернувшийся на место Штейн бросил в рот освежающую таблетку, закинул руки за голову и стал наблюдать за своим одесским агентом, изучающим инструкцию. Испытывая к нему презрение, американец не мог не отдать должное той решимости, с которой Максим Кривченко убивал своих соотечественников. Что касается Сида Штейна, то его нервная система приходила в сильнейшее расстройство всякий раз, когда ему приходилось действовать лично, вместо того чтобы поручать проведение акций исполнителям.

Несмотря на волевой подбородок и ковбойский прищур, американец испытывал постоянную неуверенность в себе и очень страдал от невозможности посещать психиатра, как это было заведено дома. Под жизнерадостной личиной Штейна скрывались демоны паранойи и шизофрении. Он панически боялся потерять работу, боялся погибнуть, боялся провалиться, боялся неожиданного ареста и боялся узнать о готовящемся аресте заранее.

В этом он ничем не отличался от остальных соотечественников, которым вечно мерещится, что их ограбят, уволят, отдадут под суд, лишат кредитов и пустят по миру. Правда, оторванный от родины Штейн находился в совсем уж критической ситуации. Предоставленный самому себе, изолированный от родных и близких, он подозревал, что к концу пребывания в Одессе у него разовьется сильнейшая депрессия. Хуже этого может быть только смертельный диагноз, потому что людей, страдающих депрессией, в Америке избегают, как прокаженных. Вот и приходится уверять себя и окружающих в том, что у тебя все отлично, лучше не бывает.

Или утешаться мыслью о том, что кому-то значительно хуже, чем тебе самому.

Кому? Да вот хотя бы Максиму Кривченко.

* * *

Взглянув на бледного сообщника, Штейн улыбнулся:

– Ну, что скажешь? По-моему, дело проще выеденной репы.

– Пареной, – машинально поправил Макс. – Выеденным бывает яйцо.

– Пусть яйцо, – снисходительно согласился Штейн. – Пусть даже два. Но если ты предпочитаешь греть свои яйца где-нибудь во Флориде, вместо того чтобы париться в застенках Кэй-Джи-Би, то тебе лучше проявлять не эрудицию, а исполнительность.

Наступила тишина, длившаяся около трех секунд – ровно столько времени потребовалось Максу для того, чтобы прикусить язык и заставить себя покорно склонить голову.

– Я готов, – произнес он, позаботившись о том, чтобы в его голосе не прозвучало ни малейшего намека на ту ненависть, которую он испытывал к американцу. – Где и когда я могу получить снаряжение?

– Оно находится в багажнике твоего автомобиля, – ответил Штейн с видом человека, сообщающего какую-то приятную новость. – Его положили туда, – последовал быстрый взгляд на циферблат часов, – двадцать минут назад.

– А если бы я отказался?

Такое нелепое предположение было отметено небрежным взмахом руки:

– Не смеши меня, парень. Ты когда-нибудь видел капризничающую подопытную крысу?

– Я не подопытная крыса! – вырвалось у злобно ощерившегося Макса.

– Но и капризничать себе позволить не можешь, верно? – подмигнул ему Штейн. – Так что слушай и запоминай. Прямо от меня отправишься в отель «Пассаж», захватишь с собой все необходимое и подготовишь шестьдесят второй номер к приходу гостей. Там сейчас пусто и будет пусто до позднего вечера, так что можешь действовать спокойно, без спешки и суеты.

– Без шума и пыли, – пробормотал Макс.

– Надеюсь, шума и пыли будет как раз предостаточно.

– Вот именно. Как, по-вашему, я смогу проникнуть в номер? В наших гостиницах на каждом этаже торчит дежурная, следящая за постояльцами. Кроме того, я не умею взламывать замки.

– С дежурной разбирайся сам, – сказал Штейн, даже не попытавшийся подавить зевок. – Что касается ключа, то его дубликат находится в твоем багажнике… вместе с некоторой суммой на текущие расходы. – Еще один беглый взгляд на часы. – На твоем месте я бы поспешил. Время у тебя есть, но его не так уж много.

– Кому принадлежит номер?

– Одной ветреной особе. Мужчинам она любит представляться Милочкой, хотя уже давно не девочка. Людмила Борисовна Плющ, так ее зовут на самом деле.

– Чем она вам не угодила?

Штейн усмехнулся:

– Милочку подвела ее чрезмерная сексапильность. На самом деле ловушка расставляется не на нее, а на ее кавалера.

Макс почесал кончик носа:

– Это тот самый московский Джеймс Бонд?

– Ты догадлив, но медлителен. Пора тебе привыкать к нашему ритму жизни. Наш девиз: экшн и еще раз экшн. Побольше действий, поменьше болтовни.

– Как в американских боевиках?

– Да уж не как в романах Достоевского.

Штейн пренебрежительно фыркнул. Макс нервно потер руки, пощелкал суставами пальцев и встал.

– Если я сделаю это, вы сдержите свое слово?

– Вы, русские, обожаете делить шкуры неубитых волков, – нахмурился Штейн. – Скажешь «хоп», когда окажешься в кузове. Разве не так гласит ваша народная мудрость?

– Не так. Мы говорим: «Назвался груздем – полезай в кузов».

– Вот и полезай. – Новый зевок. – И поскорее. Не то твой счастливый билет достанется кому-нибудь другому. Кому-нибудь более расторопному.

Сделав два шага к двери, Макс остановился и обронил, не оборачиваясь:

– Дайте мне хотя бы одним глазком взглянуть на документы. Хотел бы я увидеть свою иммиграционную карту. Она готова?

Нижняя челюсть Штейна выдвинулась на пару миллиметров вперед и оставалась в таком положении на протяжении всей последующей отповеди:

– Послушай, парень, я ведь не спрашиваю тебя, как ты намереваешься проникнуть в отель. Это твое личное дело, в которое я не вмешиваюсь. Ты тоже не вмешивайся в мои дела, о’кей? По-моему, так будет справедливо.

Максу оставалось лишь буркнуть что-то нечленораздельное и покинуть кабинет.

Спускаясь по лестнице, он думал о том, что американское понятие справедливости уж очень расходится с его собственным, и перспектива получения «зеленой карты» впервые показалась ему не такой уж заманчивой. Впрочем, как верно подметил Штейн, капризничать он себе позволить не мог. Даже не считая себя подопытной крысой.

IX. Какой пассаж!

Гостиница «Пассаж» размещалась в историческом центре Одессы, недалеко от Дерибасовской улицы. Здание, возведенное в 1886 году, считалось архитектурным памятником девятнадцатого века, но находилось в таком плачевном состоянии, словно его однажды попытались снести, а потом махнули рукой да так и оставили стоять, решив дожидаться, пока оно развалится само по себе.

Ванные комнаты кишели грибковыми микроспорами, азартно атакующими каждую пару босых ног, ступающих на осклизлый кафель. Бачки унитазов издавали столь ужасающие хрипы, что впечатлительным жильцам мерещились по ночам покойники с перерезанными глотками. Двери номеров выглядели так, будто каждую из них пытался вышибить опасный безумец, вооруженный топором или ломом. Балконы кренились, полы дыбились, кривые потолки осыпались побелочной перхотью, грозя похоронить под собой каждого из ста шестидесяти пяти смельчаков, рискнувших остановиться в «Пассаже».

Один пожилой англичанин, покидая гостиницу, признался, что даже ночевка в девонширском замке с привидениями не произвела на него столь гнетущего впечатления, какое он увозит с собой из Одессы. Другой иностранец, то ли датчанин, то ли швед, то ли вообще норвежец – сам черт их не разберет, этих уроженцев Скандинавии, – заметно поседел после самовозгорания телевизора марки «Рекорд», случившегося в его люксе. Кстати говоря, таких люксовых номеров в «Пассаже» насчитывалось ровно семнадцать, но холодильники исправно функционировали лишь в пяти из них. Остальные агрегаты производили не столько холод, сколько чудовищную вибрацию, и хорошо, что не одновременно, потому что обветшалое здание гостиницы могло бы не выдержать подобной встряски.

Почему холодильники до сих пор не списали и не вывезли на свалку, было ведомо одному администратору. Зимой постояльцы хранили скоропортящиеся продукты между оконными рамами; летом никак не хранили, а сразу съедали; весной и осенью распоряжались ими по своему усмотрению, в зависимости от погоды и состояния желудков. Тем же, кто предпочитал питаться в кафе или ресторанах, приходилось рыскать по окрестностям, поскольку в самой гостинице имелся лишь крошечный бар, едва вмещавший бармена, стойку да ватагу проституток, цедящих свои напитки за рахитичными столиками.

Женская половина персонала ненавидела их до скрежета зубовного, несмотря на то что девочки из бара отстегивали администрации и коридорным довольно солидные суммы. К примеру, Ада Аркадьевна Румянцева, дежурившая на втором этаже, имела от них около трехсот гривен в месяц, то есть чуть больше официальной зарплаты. Однако она считала проституток «урожаем ядовитых ягодок» и относилась к ним не в пример хуже, чем к своим четвероногим питомцам: мопсихе Венере и кошке Клеопатре.

Другой ее страстью были романы серии «Русский 007». Приобретая очередную книгу про майора Громова, Ада Аркадьевна наперед знала, что найдет в ней все то, чего так не хватает в реальной жизни, – романтику, приключения, безусловную победу добра над злом и половодье чувств, окрашивающих серые будни во все цвета радуги. Пускай неутомимый майор менял подруг как перчатки, но зато каждая из них получала свою толику женского счастья, и это оправдывало Громова в глазах Ады Аркадьевны. Более того, она жаловала его куда больше, чем реальных мужчин.

Причин для скептического отношения к сильному полу было множество, но главная состояла в том, что сильный пол вниманием Аду Аркадьевну не баловал. Несколько лет назад у нее случилось воспаление молочной железы, и после операции она осталась одногрудой. Как заправская амазонка, если только хоть одна амазонка доживала до того возраста, когда лицо превращается в печеное яблоко, а тело усыхает до сходства с мумией.

Кроме того, от многочасового сидения на боевом посту у Ады Аркадьевны начались боли в позвоночнике, что тоже не способствовало оптимистическому отношению к жизни. Коллеги считали ее злюкой и окрестили в своем кругу Инквизиторшей. Прозвище приклеилось к Аде Аркадьевне за манеру утверждать, что она видит людей насквозь, награждая каждого собеседника многозначительным прищуром а-ля майор Громов. Именно таким пронизывающим взглядом был встречен появившийся на втором этаже молодой человек с внешностью прожженного прощелыги и улыбкой рано повзрослевшего ангела.

– Добрый вечер, – произнес прощелыга, изобразив нечто вроде намека на полупоклон.

– Слушаю вас, – сказала Ада Аркадьевна, продолжая разглядывать его сквозь амбразуры глазниц.

– Даже не знаю, с чего начать…

– Так не начинайте вовсе. – Плечи коридорной приподнялись и опали вновь, давая понять, как мало интересует ее личность прощелыги и причины, приведшие его в «Пассаж».

Постояльцем гостиницы он явно не являлся, бумажник на виду не вертел, а одевался чересчур крикливо для своего тридцатилетнего возраста. Чем такой мог смягчить одногрудую амазонку, лишенную мужской ласки? Не пижонской же курточкой и не ярким свитером, верно? Так что рот Ады Аркадьевны сложился в такую же узкую линию, как каждый из ее прищуренных глаз. И эти поджатые губы не собирались складываться в приветливую улыбку или разжиматься для каких-либо ободряющих фраз. Тот, кому есть, что сказать, скажет. А нет, так скатертью дорога.

– Моя жена, – пробормотал прощелыга, убедившись, что помощи ему ждать неоткуда.

– Что ваша жена? – неприветливо спросила Ада Аркадьевна.

– Она…

– Разумеется, она. Не он же.

– Она…

– Послушайте, молодой человек. У меня уйма работы. – Ада Аркадьевна похлопала ладонью по регистрационному журналу, в котором за всю ее смену появились лишь три новые записи. – Или говорите, что вам нужно, или не морочьте мне голову.

Прощелыга несколько раз расстегнул и застегнул «молнию» куртки, словно испытывая то озноб, то удушье, после чего, наконец, собрался с духом:

– Ее фамилия Плющ. Она остановилась в вашей гостинице.

– Есть такая, – согласилась Ада Аркадьевна, сверившись с журналом. – Людмила Борисовна Плющ, шестьдесят второй номер, полулюкс. Но в настоящий момент ваша супруга отсутствует.

– Вот и хорошо, – выдавил из себя прощелыга. – Именно на это я и рассчитывал. Видите ли, я намереваюсь сделать ей сюрприз. Неприятный.

* * *

Сюрприз? Хм!

Неожиданно для себя Ада Аркадьевна почувствовала легкий зуд возбуждения, которое испытывала всякий раз, когда сталкивалась с темными сторонами жизни своих постояльцев. Она давно привыкла к тому, что почти все они, поселившись в гостинице, ведут себя вызывающе аморально или по крайней мере не безупречно. Неверных жен и мужей она перевидала предостаточно, но вот обманутые супруги попадались крайне редко. Мало у кого хватало ума, чтобы поинтересоваться, как проводят время их спутники жизни, очутившись вдали от семейного очага. И вот такой нашелся. Общение с ним обещало массу свежих впечатлений. Острых, словно заливное с душком, обильно сдобренное специями. Перец, соль и уксус – вот что придает такому блюду совершенно неповторимый вкус и аромат.

– Какой сюрприз? – спросила Ада Аркадьевна. Тон ее был скучным, зато глаза не только успели округлиться, но и загорелись хищным блеском, как у совы, заприметившей мышонка.

– Дело в том, что… – Прощелыга немного помялся, а потом мужественно закончил: – Дело в том, что Людмила проводит здесь время не одна. Понимаете, о чем я?

– Ошибаетесь. – Заявление сопровождалось демонстративным заглядыванием в регистрационный журнал. – Гражданка Плющ проживает одна. Более того, она настояла на том, чтобы к ней не подселили вторую женщину.

– Женщину! Если бы!

– Посторонних мужчин, случается, сюда водят, но чтобы прописывать их официально… – Ада Аркадьевна покачала головой. – На этот счет можете быть спокойны, слава богу, до подобной свободы нравов мы пока не докатились. – Произнеся эти слова, она испытала тайное удовольствие, похожее на то, с которым крушила головы снулым карпам из холодильника.

Кстати, ошарашенный прощелыга шевелил губами прямо как рыба карп. Несколько долгих секунд ушло у него на то, чтобы выдавить из себя:

– Какая разница: официально… не официально… Понимаете, Людмила спуталась тут с одним… – Он снова взялся за «молнию» своей пижонской куртки. – Я выследил их в ресторане… И мне кажется, что прямиком оттуда они заявятся сюда, чтобы… чтобы…

– Ну, для чего они заявятся, можете мне не объяснять. Я, слава богу, не наивная девочка. – На лице Ады Аркадьевны промелькнуло мимолетное сожаление по этому поводу. – И чего вы от меня хотите? Чтобы я запретила гражданке Плющ провести в номер знакомого? Но до двадцати трех ноль-ноль она имеет на это полное право. Да и после тоже. Мы ведь теперь в демократическом государстве живем. – Еще одна кислая мина. – Все позволено, буквально все.

– Посмотрим. – Оставив в покое куртку, прощелыга рванул ворот свитера. – Посмотрим, что позволено, а что нет. Дайте мне ключ от соседнего номера, прошу вас.

– Только сцен ревности мне здесь не хватало! – воскликнула Ада Аркадьевна, заранее предвкушая подобную сцену. На своем веку она повидала их немало, но нельзя сказать, чтобы успела пресытиться ими. Любой семейный скандал – настоящий праздник для одинокой женщины с удаленной молочной железой и железной задницей. Это вам не бразильские сериалы смотреть, не «Окна» с Дмитрием Нагиевым. Кипение настоящих страстей, откровенные диалоги, иногда даже мордобой. Упускать подобную возможность было бы глупо, тем более после появления купюры достоинством в пятьдесят гривен, осторожно улегшейся поверх регистрационного журнала.

Когда человек готов платить щедро, следует выжимать из него в два раза больше.

Ада Аркадьевна отодвинула деньги на край стола и отрицательно качнула головой:

– Ничем не могу помочь. Отправляйтесь в рецепцию и зарегистрируйтесь там в установленном порядке.

– Если бы я только мог! – пылко воскликнул прощелыга. – Но при мне нет паспорта.

– Так съездите за ним.

– В Николаев? Чтобы дать этой блядине возможность трахаться здесь в свое удовольствие?

– Прекратите выражаться! – процедила Ада Аркадьевна. – Вы не в борделе!

Завершив тираду, она подумала, что лучшего определения «Пассажу» не придумаешь, однако высказывать свои мысли вслух не стала.

Прощелыга отпустил порядком растянутый ворот свитера, чтобы сунуть руку в карман:

– Извините. Просто я сам не свой. Если я упущу эту тварь, она будет снова смеяться мне в лицо и врать, врать, врать!

– Почему бы вам не встретить ее у входа в гостиницу? – спросила Ада Аркадьевна, лаская взглядом уже сразу две купюры одинакового достоинства.

– Она скажет, что ее провожает сослуживец… Или бывший соученик… Или дальний родственник. Нет, этот номер не пройдет!

– Хотите застать их на месте преступления?

Прощелыга вздрогнул:

– Ага, на месте преступления. Появлюсь перед ними, когда они будут заходить в свой номер, с букетом цветов или бутылкой шампанского. Вот тогда Людмиле не удастся отвертеться.

– Женщины подобного сорта весьма изворотливы, – заметила Ада Аркадьевна, глядя на стол, на котором все осталось по-прежнему, если не считать исчезнувшей оттуда сотни. – Ваша супруга выдумает какой-нибудь благовидный предлог, уверяю вас.

– Пусть только попробует, – воскликнул оживившийся прощелыга. – Главное – устройте мне комнату по соседству.

– Шестьдесят пятый номер, налево по коридору. – В протянутой руке матово блеснул ключ с латунной биркой на шнурочке.

– Спасибо. Выручили вы меня.

– Чтобы не позже полуночи номер был освобожден. И не вздумайте валяться на чистой постели. Вмиг выпровожу.

– Что вы, что вы! – Мимолетно прижав ключ к груди, прощелыга резко развернулся на каблуках и устремился к месту засады.

Заметив в его руке новехонькую спортивную сумку, Ада Аркадьевна повысила голос:

– Наличие инвентаря проверю, учтите, молодой человек! У меня каждая пепельница на учете, каждый стакан.

– Конечно, конечно, – откликнулся удаляющийся голос. – Все будет в порядке.

«Скоро оптимизма у тебя поубавится, – решила Ада Аркадьевна, разглядывая купюры на свет настольной лампы. – Какой уж тут порядок, когда твоя законная жена шляется по ресторанам с кем попало. Этих шлёндр только рак груди остановит. После соответствующей операции все они становятся верными и смирными».

Погладив себя по изуродованному бюсту, состоящему наполовину из поролоновой накладки, Ада Аркадьевна сунула в рот карамельку и углубилась в чтение заветной книги с меткой 007 на черной обложке.

* * *

Стол дежурной был расположен таким образом, что она не могла наблюдать за происходящим в коридорах, простирающихся в обе стороны от холла, зато проникнуть на второй этаж или покинуть его незаметно не мог ни один постоялец. Автоматически контролируя перемещения всех и каждого, Ада Аркадьевна терпеливо дожидалась появления гражданки Плющ с ее хахалем и похождения русского 007 помогали ей скрасить одиночество.

Майор Громов как раз стоял на лестничной площадке своего подъезда, где его настиг подосланный врагами субъект, представившийся адвокатом. Как выяснилось, это была его кличка, поскольку Адвокат юридической практики не имел, а явился лишь для того, чтобы передать Громову ультиматум. Бандиты предлагали оставить их в покое, угрожая похищением трехлетней внучки майора. Изложив их требования, Адвокат ждал ответа, рассматривая Громова. Он казался Адвокату самым обыкновенным мужчиной средних лет, среднего роста. Вот только глаза. Необычайно светлые, почти белые. Внутри – буравчики черных зрачков. Очень неприятные глаза, особенно если выражение их подчеркнуто-враждебное…

Ада Аркадьевна уже предвкушала, как Адвокат убедится в том, что имеет дело вовсе не с самым обыкновенным мужчиной, а с майором Громовым, глаза которого побелели от ярости… Но тут осторожное покашливание заставило ее вскинуть взгляд.

Напротив нее стоял прощелыга, выглядевший еще более напряженным, чем при первом знакомстве. Сумка, которую он перекладывал из руки в руку, показалась Аде Аркадьевне подозрительно легкой, а его глаза, в которые она попыталась заглянуть, шкодливо ускользали в сторону.

– Передумал, – пробормотал он. – Вынюхивать, выслеживать… Нет уж, лучше просто разведусь – и дело с концом.

– Да вы и сорока минут не прождали, – воскликнула Ада Аркадьевна. Ее разочарование было таким сильным, как если бы у нее отобрали недочитанный боевик про бравого Громова. Или помешали посмотреть сериал с его же участием.

– Мерзко все это, – сказал прощелыга. – Гадко.

– Значит, пусть развлекаются?

– Пусть. Меня это больше не касается.

– Что ж, хозяин – барин. – Ада Аркадьевна постаралась вложить в свою улыбку как можно больше язвительности, и, надо отдать ей должное, это у нее получилось отлично. – Но, прежде чем вы уйдете, я должна осмотреть номер. – Она встала. – Ключ.

– Пожалуйста. – Ключ лег в требовательно протянутую руку.

– Прошу следовать за мной.

Прощелыга замялся:

– Вы прямо как милиционер изъясняетесь.

– Я тут больше, чем милиционер, – заявила Ада Аркадьевна, – и я вижу вас насквозь.

Вздрогнувший прощелыга неуверенно улыбнулся:

– Что значит, насквозь?

– А то, что ходят тут всякие, а потом пепельницы пропадают. Идемте!

Повинуясь властному жесту Ады Аркадьевны, прощелыга проследовал по коридору к покинутому им номеру, где, перетаптываясь у порога, терпеливо дождался, пока дежурная убедится в сохранности вверенного ей имущества. Затем, буркнув на прощание что-то нечленораздельное, он повернулся к Аде Аркадьевне спиной и, помахивая на ходу сумкой, покинул второй этаж.

– Слизняк, – процедила она, вернувшись на место. – Разводится он! А морду женушке бить кто будет? Громов?

* * *

Последующие полчаса прошли в угрюмой тишине, нарушаемой лишь шорохом перелистываемых Адой Аркадьевной страниц.

«Приходит какой-то подонок, угрожает, – цедил майор Громов. – Словно не бандитский холуй, а полномочный представитель НАТО. Что за адвокатишко такой? Ни бога не боится, ни черта, ни даже майора ФСБ. Отчаянной храбрости человек.

«Послушайте, вы, – занервничал Адвокат. – При чем тут ФСБ?»

«А ни при чем, – безмятежно согласился Громов. – ФСБ всегда ни при чем, в любые времена. Вроде бы мы есть, а вроде бы нас нет».

Осознавший свою ошибку Адвокат попытался было улизнуть, но не тут-то было.

«Ты здесь опасности, подстерегающие мою внучку, обрисовал, – сказал ему Громов, – душу мне растревожил. А я человек суеверный. Поэтому просьба к тебе имеется. Ты прикуси язык, Адвокат. Прикуси и покажи мне, чтобы я успокоился».

Пожав плечами, бандитский посланник выполнил странную просьбу. В тот же миг открытая ладонь Громова с силой ударила его в подбородок, заставив челюсти сомкнуться…

Ада Аркадьевна вздрогнула. Кончик откушенного языка, упавший на пол, привиделся ей так же отчетливо, как капли крови на грязном кафеле и слизывающий их черный кот. Кошмарное зрелище. Настолько реальное, что Ада Аркадьевна не сразу сообразила, что находится не в подъезде, а на рабочем месте, и это именно к ней обращается цветущая брюнетка в распахнутом плаще.

– Добрый вечер, – машинально откликнулась Ада Аркадьевна.

Перед ней стояла та самая гражданка Плющ, которую не соизволил дожидаться обманутый супруг. А зря. Дамочку сопровождал безмолвный, как тень, мужчина лет тридцати. Подобно испарившемуся прощелыге, он держал в руке спортивную сумку, хотя смотрелся совершенно иначе.

Рослый, широкоплечий, стройный, с резко очерченным ртом и жестким взглядом. Подбородок помечен горизонтальным шрамом, брови нахмурены, щеки запали.

Худоват, решила Ада Аркадьевна, но это его не портит.

– Вы к кому? – осведомилась она, не спеша вручать гражданке Плющ ключ от номера, который та потребовала.

Мужчина молча кивнул на спутницу, предоставив право голоса ей. Чем гражданка Плющ не преминула воспользоваться:

– Ко мне, разумеется, – нахально заявила она. – А вам какое дело?

– Не поздновато ли для визитов? – прищурилась Ада Аркадьевна.

– Хотите обсудить этот вопрос с вашей администрацией?

– Существует инструкция…

– Какого года? – резко спросила гражданка Плющ.

– Что?

– В каком году какого века издана инструкция, запрещающая мне проводить в номер своих гостей?

Еще секунду назад Ада Аркадьевна боролась с сильнейшим искушением поведать дамочке о визите ее супруга, рассчитывая на некоторое материальное вознаграждение. Теперь ее губы сомкнулись так плотно, что щель между ними превратилась в подобие пореза от бритвы.

Протянув гражданке Плющ ключ, она проводила ее завистливым взглядом, предполагая, что сегодняшнюю ночь эта шлюха проведет значительно насыщеннее, чем любая героиня дамских романов. Для того, чтобы прийти к такому выводу, достаточно было оценить походку и осанку ее спутника. Вот почему дальнейшее чтение перестало казаться Аде Аркадьевне достаточно занимательным, а стул сделался чересчур жестким даже для ее привычной к многочасовому сидению задницы.

Убедившись, что на этаже совершенно тихо и безлюдно, она прокралась к двери шестьдесят второго номера и прильнула к ней ухом.

Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, спору нет. Но если нет возможности увидеть, то послушать тоже не мешает. Это вам любая женщина скажет.

X. Испепеляющая страсть

Пропустив спутника в комнату, Милочка захлопнула дверь, заперла ее на замок и поспешила избавиться от вкрадчиво шуршащего плаща. Бондарю пришла на ум гадюка, сбрасывающая старую кожу, но делиться своими наблюдениями он не стал, подозревая, что женскому племени не льстит сравнение со змеиным.

– А ты почему не раздеваешься? – спросила она.

– Дай хотя бы осмотреться, – буркнул Бондарь.

– Осмотрись, конечно, – согласилась Милочка.

И тут же навалилась на него, норовя то ли размазать его по стенке, то ли взобраться на него, как на дерево.

– Да подожди ты! – воскликнул он, чувствуя себя добычей гигантского спрута, обвившегося вокруг него всеми щупальцами.

– Я и так ждала-ждала…

Милочкин поцелуй имел что-то общее с вакуумным насосом, а ее зубы норовили отхватить кончик языка пытающегося протестовать Бондаря. Высоченные каблуки позволяли ей держаться вровень с ним, а он, зажатый в угол, был совершенно лишен пространства для маневра.

– Угомонись, черт тебя подери! – рявкнул он.

– Подери, – легко согласилась она. – Но лучше пусть это будешь ты, а не черт…

– Послушай, меня абсолютно не возбуждает перспектива бурного соития в этом коридорчике!

– Не скромничай, – возразила Милочка. – По-моему, ты в полной боевой готовности. – Ее рука проворно прикоснулась к твердому предмету, упирающемуся ей в живот. – Ого! – восхитилась она. – Прямо как железный!

– Ты не ошиблась. – Отстранившись, Бондарь вытащил из-за пояса пистолет, держать который за поясом стало не только неудобно, но и опасно.

– Ого! – Новое восклицание прозвучало уже не так восторженно, как первое. – Какой длинный!

– Двести семнадцать миллиметров.

– А в сантиметрах это сколько?

– Около двадцати двух.

– Ну, бывают и побольше, – туманно высказалась Милочка.

– Меня и такой устраивает, – буркнул Бондарь, которому, наконец, удалось высвободиться из чересчур жарких для него объятий и перевести дух.

На самом деле он считал «беретту М-92» не таким уж отличным и далеко не идеальным оружием, тоскуя о своем верном «вальтере», утерянном в ходе недавней операции на Волге.

Лишь врожденное упрямство не позволяло Бондарю оценить «беретту» по достоинству. И напрасно. Этот мощный пистолет военного образца с полусвободным затвором, коротким ходом ствола и самовзводным ударно-спусковым механизмом отличался не только надежностью, но и прекрасной кучностью боя – редкое качество для пистолета массового производства. При стрельбе на 25 метров с упора Бондарь вгонял тринадцать пуль из пятнадцати в «яблочко», а после установки специального особо точного ствола мог решетить черный круг мишени хоть полчаса кряду, только успевай менять обоймы. Они у «беретты» были съемные, с двухрядным расположением девятимиллиметровых патронов. Для того чтобы вытащить обойму, достаточно было нажать кнопку на нижней части рукоятки. Но сейчас необходимости в этом не было. Бондарь просто убедился, что расположенный на левой стороне корпуса предохранитель блокирует спусковой механизм, и положил пистолет на тумбочку.

– Красавец, – прошептала Милочка, осторожно коснувшись гладкой деревянной «щечки» на рукояти.

– Вернее, красавица, – поправил ее Бондарь. – Беретта – женское имя.

– Испанское?

– Итальянское.

– И сколько же весит эта дура? – Милочкино восхищение сменилось необъяснимой ревностью.

– Чуть меньше килограмма, – сказал Бондарь.

– Ты, как я погляжу, любитель экзотики.

Бондарь пожал плечами:

– Любители экзотики предпочитают что-нибудь многозарядное, крупнокалиберное и непременно никелированное. «Беретта» же – классический вариант.

– Это мнение профессиональных киллеров?

– Это мнение жертв вроде меня.

– Ты – жертва? – Милочка звонко расхохоталась, сверкая золотым зубом.

– Надо полагать, что да, раз угодил в твою западню.

– Разве ты в западне?

Бондарь оглядел гостиничный номер, выход из которого перекрывала подбоченившаяся Милочка, и сокрушенно кивнул:

– Похоже на то.

– Только не надо изображать собой загнанного зверя.

– По правде говоря, я действительно чувствую себя так, словно попал в ловушку.

Бондарь не кривил душой. Обстановка номера производила гнетущее впечатление. Никакой видимой опасности вроде не было, но внутреннее чувство подсказывало ему, что беда притаилась где-то совсем рядом.

«Немедленно уходи», – шепнул Бондарю внутренний голос.

– Давай я помогу тебе раздеться, – предложила Милочка, медленно приближаясь к нему.

Ее лицо выражало непоколебимую решимость добиться своего во что бы то ни стало. Сброшенные туфли поочередно ударились в стену. Теперь их обладательница стала ниже на добрый десяток сантиметров, что не лишило ее походку хищной грации.

– Сам справлюсь, – проворчал Бондарь, проклиная собственную уступчивость.

Милочка остановилась перед ним, дыша так прерывисто, словно то расстояние, которое она преодолела, измерялось не шагами, а километрами.

– Ну, не будь букой. – Ее голос заметно охрип, а рука, потянувшаяся к поясу джинсов Бондаря, была холодной, как лед.

Не произнеся ни слова, Бондарь обхватил ее за талию, приподнял над полом и не слишком бережно понес к кровати. Расшатанная деревянная конструкция возмущенно крякнула, приняв на себя вес Милочкиного тела. Кровать всякое повидала на своем веку, но еще ни один мужчина не укладывал на нее женщин с такой бесцеремонностью.

– Осторожней! – пискнула Милочка, которая тоже не привыкла к подобному обращению. – Я тебе что, кукла?

– Сейчас выясним, – буркнул Бондарь, обрушившись на нее сверху.

«Крэк!» – откликнулась кровать, покрепче упираясь в пол всеми своими ножками. Испытание, выпавшее на ее долю, обещало быть долгим, трудным и запоминающимся.

* * *

Ухватив ее за ягодицы, он заработал тазом, наслаждаясь своей властью и ее покорностью. Диван пел под ними на все пружинные голоса, и все они звучали по-старчески жалобно.

– Ты… ты с ума сошел, – пролепетала сотрясаемая толчками Неля. – Па… папу разбудишь.

– Он спит как убитый, твой папапа, – пропыхтел Макс, слегка ослабляя натиск. – Однажды собутыльники его придушат, а ты и не заметишь.

– Как тебе не совестно! – пискнула Неля.

– Я пошутил, – сказал Макс. – Ты обязательно заметишь.

Его корпус начал совершать медленные круговые движения. Приподнявшийся на руках, он напоминал огромного варана с перебитым хребтом.

– Ду… Дурак! – задохнулась под ним Неля.

– На третий день заметишь, – не унимался Макс. – Когда твой папапа завоняет.

– Как ты можешь говорить такое про моего папу?

– Да он тебя за бутылку продаст.

Неля повернула голову к дощатой перегородке, за которой храпел ее пьяный отец. Он давно не походил на того пышущего здоровьем мужчину, который подбрасывал ее к потолку, приговаривая: «Доня, донюшка моя, мы летаем, ты да я». Да и Неля не была той славной смешливой девчушкой, которая млела от счастья в папиных руках. Осознавать это было больно и гадко. И она, ненавидя всех на свете, включая себя саму, принялась вырываться:

– Прекрати, слышишь!

Макс покрепче стиснул ее в обьятиях и конвульсивно задергался, довольный тем, что ему удалось вывести Нелю из себя. В обычном состоянии она занималась сексом без огонька, отделываясь механическими телодвижениями. Задетая же за живое, она придавала ощущениям Макса непередаваемую остроту.

– Оставь меня! – злилась Неля.

– Ни за что на свете, рыбка, – сопел Макс.

Потревоженный отец завозился за перегородкой, ударяясь об нее то ли коленями, то ли своей забубенной головушкой. Неле пришлось прикусить язык, чтобы не разбудить его окончательно, и Макс использовал этот момент на всю катушку. Остановился он не раньше, чем возбуждение сменилось полнейшей апатией к обмякшей под ним девушке. Шумно отдуваясь, он перекатился на спину и уставился в потолок, прислушиваясь к биению своего сердца.

– Ты меня совсем не любишь, – печально сказала Неля, вытянувшись вдоль дощатой стены, завешенной домотканым ковриком с лебедями.

Покосившись на нее, а заодно и на этих уродливых созданий, Макс попросил:

– Только не надо этих дешевых сцен, пожалуйста. Лучше принеси пивка.

После минутного колебания Неля перебралась через его распростертое тело, прошлепала к обшарпанному холодильнику и возвратилась на диван с двумя откупоренными бутылками «Черниговского». Он принял свою емкость, не глядя. Перед его мысленным взором возник заминированный гостиничный номер. Проникнуть в него ему не составило особого труда – ключи от номеров, похоже, все были одинаковы.

– Только бы не подвела растяжка, – пробормотал он.

– Что ты сказал? – полюбопытствовала Неля.

– Ничего, – отрезал Макс.

– Нет, сказал.

– Просто мысли вслух.

– Какие мысли?

– О том, что я люблю тебя. Я сказал: только бы не подвела дурашка.

– Кто дурашка?

– Ты.

– Как это, интересно, я могу тебя подвести? – удивилась Неля.

– Известно, как, – пробормотал Макс, прежде чем сделать несколько жадных глотков из горлышка. – Известно как, – повторил он, утирая влажные губы ладонью. – Вот возьмешь, и не захочешь рожать от меня ребенка.

– От тебя? Ребенка? – Холодное пиво пролилось на Нелину грудь, но она этого не заметила. – Какого ребенка?

– Лучше мальчика, – мечтательно произнес Макс, лаская бутылку в обеих руках. – Такого, знаешь, бутуза на велосипеде. Но можно и девочку. С бантиком.

– Ты собираешься на мне жениться?

– А ты думала, что я хожу в эту грязную халупу ради эстетического удовольствия?

Вспотевшая бутылка описала плавную дугу, приглашая Нелю полюбоваться окружающей обстановкой, которая и без того была ей хорошо знакома. Слишком хорошо знакома. До тошноты.

– Как-то все неожиданно, – пролепетала она.

– То ли еще будет, – загадочно пообещал Макс.

– А что будет, что? – Неля заерзала на своей половине дивана, изнывая от желания услышать продолжение.

Пришлось успокаивающе потрепать ее по плечу, приговаривая:

– Потом, рыбка, потом. Пока что пей свое пиво и не задавай лишних вопросов. Мне надо все хорошенько обдумать.

– Обдумать что? – вырвалось у Нели.

– Фейерверк в честь нашей помолвки, – мрачно ответил Макс.

– Будет фейерверк?

– Я на это рассчитываю, рыбка. Очень рассчитываю.

* * *

Отведя взгляд от притихшей подружки, Макс ввинтил в губы мокрое бутылочное горлышко, гадая, не допустил ли он какой-нибудь оплошности при установке ребристой мины ПОМЗ-2 с подрывной шашкой внутри. Чугунный цилиндр весил около двух кило, несмотря на свои сравнительно небольшие габариты. Сверху через отверстие в корпусе в шашку был введен взрыватель. Без него мина была абсолютно безвредна.

«Разве что хватить ею кого-нибудь по башке, – подумал Макс, глотая пиво. – Например, мистера Штейна. Хотя, конечно, разумней позаботиться о сохранности своей собственной головы. Если по какой-либо причине взрыв в гостиничном номере не состоится, мне несдобровать. А вдруг я что-нибудь напутал?»

Или не напутал?

Да или нет?

Взрыватель состоял из корпуса, ударника, пружины, чеки, шпильки и запала. В боевом положении пружина находилась в сжатом состоянии – чека входила в отверстие ударника, удерживая его на взводе. Требовалось минимальное усилие для того, чтобы выдернуть чеку. Но никакой идиот не станет этого делать, находясь в непосредственной близости от мины. Поэтому чеку снабдили ушком, в которое продевалась проволока или шпагат. Что касается Макса, то он воспользовался капроновым шнуром, примотав один его конец к трубе парового отопления, а второй – к дверной ручке ванной комнаты, пропустив его снаружи.

Черт! Он подпрыгнул на диване. Неужели он забыл прикрепить мину? Тогда при открытии двери она не взорвется, а лишь проскользит по кафельному полу. В этом случае Максу не поздоровится. Штейн и так глядит на него волком. Подобного просчета он не простит.

– Что с тобой? – спросила Неля, глядя на встрепенувшегося Макса.

– Комары, – брякнул он.

– В октябре?

– В этой гнусной дыре, наверное, и зимой от комарья спасу нет.

– Да что ты говоришь такое! У нас дома даже тараканы не водятся!

– Потому что жрать нечего, – проворчал Макс. – От голода передохли. Ну, ничего. – Его голос внезапно повеселел. – Там, куда мы уедем, все будет по-другому. Полный о’кей…

Макс расплылся в улыбке. Конечно же, мина была закреплена должным образом. Она примотана скотчем к ножке ванны. Крепко-накрепко примотана. Теперь при натяжении шнура чека выдернется из ударника, и произойдет взрыв. Скорее всего, уже произошел. На открытой местности осколки поражают все живое в радиусе до двадцати метров, а в закрытом помещении от них вообще деться некуда.

– О’кей, – повторил Макс.

– О чем ты? – заволновалась Неля. – Куда мы уедем?

Она затормошила его, изнывая от любопытства. Макс посмотрел на ее телепающиеся грудки и ответил:

– В Соединенные Штаты Америки. Устраивает тебя такой вариант, рыбка?

– Ой! Ты серъезно?

– Серьезнее не бывает, – заверил подружку ухмыляющийся до ушей Макс.

Подумать только, вскоре Америка станет его вторым домом! Он, Максим Кривченко, станет полноправным гражданином самой передовой, самой продвинутой страны мира.

– А папа? – спросила Неля. – Мы возьмем его с собой?

– Почему бы и нет, – откликнулся Макс.

Он отлично знал, что ни старому алкашу, дрыхнущему за перегородкой, ни его безмозглой дочке в Штатах делать нечего, поэтому мог позволить себе любые обещания. Действительно, почему бы и нет? Завороженная сказочными перспективами, Неля перестанет вести себя в постели так, будто выполняет не слишком приятную обязанность. Может быть, даже позволит ему некоторые вольности, в которых до настоящего момента отказывала.

Нужно непременно добиться своего, как это делают американцы, подумал Макс, лениво лаская торчащие соски подружки. Тому, кто хочет преуспеть за океаном, очень важно быть самым-самым. В какую именно игру ты играешь, не имеет значения. Важно быть победителем. Всегда. В любой ситуации.

Облапив Нелю, Макс принялся разворачивать ее к себе задом.

– Поскачем еще, рыбка? – предложил он, задыхаясь от нахлынувшего желания.

– Рыбки не скачут, – слабо запротестовала Неля.

– Еще как скачут, когда их жарят… на сковородке.

– Мне не нравятся такие шутки!

– Зато мне нравятся.

– Ой, что ты делаешь?

– Сама знаешь, – откликнулся Макс, покряхтывая у Нели за спиной.

– Не надо, – взмолилась она. – Я так не хочу.

– Зато я хочу!

– Ай! Больно!

Ответом ей было участившееся пыхтение за спиной. Прислушиваясь к своим ощущениям, Неля пришла к выводу, что терпеть можно. Ведь любовь требует жертв, и если все жертвы будут такие, то не страшно.

* * *

– Ну, как? – улыбнулась она, когда все кончилось. – Не жалеешь, что связался со мной?

– Нет, – сказал перекатившийся на спину Бондарь. – Я никогда ни о чем не жалею. Это глупо. Прошлого не воротишь, будущего не приблизишь. О чем жалеть?

– О настоящем, – подсказала Милочка, любуясь своим насытившимся телом, влажно блестящим в золотистом свете бра.

– Настоящего не существует.

– Вот те раз! Разве такое может быть?

– Конечно. Ты задала свой вопрос в прошлом. Если я отвечу на него, то это произойдет в будущем. – Бондарь закинул руки за голову, уставившись в потолок. – Выходит, – заключил он, – никакого настоящего нет. Химера это. Фантасмагория.

– Чушь! – убежденно воскликнула Милочка. – Вот она я, прямо перед тобой. Не какая-нибудь там фантомас… фантасмагория. Совершенно настоящая. Если желаешь убедиться, можешь потрогать.

– У тебя отличная фигура, – одобрил Бондарь, не соизволив, впрочем, пошевелить пальцем или хотя бы скосить глаза.

– Правда? – расцвела Милочка.

– Я всегда говорю правду, – заявил Бондарь. Подумав немного, добавил: – Когда обстоятельства не вынуждают меня врать.

Несколько секунд она, озадаченно щурясь, разглядывала его, словно восьмое чудо света, и наконец широко улыбнулась:

– Слушай, а ты уникальный!

– В чем это выражается?

– Мне с тобой легко. И радостно. Как… как в детстве, когда все было впервые и вновь.

– Очень лестное сравнение, – хмыкнул Бондарь. – Вот уж не думал, что веду себя в постели словно желторотый юнец.

– Отнюдь! – рассмеялась Милочка. – Наоборот. Это я себе кажусь сейчас маленькой-маленькой, зато ты у меня большой, опытный и очень сильный. – Прижавшись к Бондарю как можно сильнее, она прошептала: – Честно говоря, ты сделал со мной то, чего со мной никто давно не делал.

– Извини за прямоту, но я ведь тебя просто трахнул, вот и все.

– Да, трахнул. Но не просто. Говорю же тебе, у меня так давно не было.

Оставалось лишь пожать плечами:

– А мне показалось, что спать с мужиками для тебя – привычное дело.

– В том-то и беда, что привычное, даже чересчур. Ложишься и все знаешь наперед. Тот кусаться полезет, тот орать погромче попросит, этот станет между ногами шарить до рассвета. Оказывается, – Милочкины губы благодарно коснулись уха Бондаря, – оказывается, бывает иначе. Ты как с луны свалился. Или, по крайней мере, приехал откуда-то издалека… из тех краев, где любят и умеют побеждать.

– Хотел бы я знать, где эти края, – пробормотал Бондарь.

– В Америке, например.

– Кто тебе сказал такую глупость?

– Да по телевизору каждый день передают. Одних американцы застращали, других – купили, третьих бомбами забросали.

Бондарь только головой покачал, не отрывая ее от смятой подушки. Уж он-то знал, чего стоят на самом деле хваленые американцы.

– Помнится, – сказал он, – когда я был пацаном, в моем дворе проживал некто Додик. Понятия не имею, как звали этого раскормленного ублюдка на самом деле, но методы у него были типично американские. Вечно пакостил всем, а если его собирались колотить, он или откупался, или вопил благим матом, что его, гаденыша, обижают. Так вот, любимым развлечением Додика было засесть на балконе и расстреливать пробегающих мимо собак из рогатки. Свинцовыми шариками. Исподтишка.

– При чем тут американцы, не понимаю, – раздраженно сказала Милочка, в представлении которой идеал мужчины носил ярко выраженный голливудский характер. Правда, сегодняшним вечером она открыла для себя совсем другого героя, но все равно ей было неприятно, что он, этот герой, разрушает светлый образ, памятный по сотням кинофильмов.

Пропустив Милочкину реплику мимо ушей, Бондарь продолжал:

– А однажды Додик забросал кирпичами выводок котят в подвале. В точности, как американские летчики, выполняющие боевую задачу в Сербии, Афганистане или Ираке. Потом Додик предал мертвых котят земле, соорудив над могилами крестики из веток и щепок… Когда пацаны выбили все стекла в окнах додиковской квартиры, его папаша и мамаша подняли жуткий хай. Они вопили, что с ним поступили подло и требовали засадить хулиганов в колонию для несовершеннолетних.

– Могу поспорить, что ты находился среди этих мстителей, – предположила Милочка.

И снова Бондарь не счел нужным ответить.

– Вспомни события одиннадцатого сентября, – сказал он. – Вспомни, как негодовало и трусило все это племя суперменов, когда выяснилось, что Америка тоже может подвергаться воздушным налетам.

– То, что ты говоришь, бесчеловечно.

– Бесчеловечно вести себя так, будто на земле существует только одна полноценная нация – американская. – Бондарь закрыл глаза, давая понять, что переубеждать его бесполезно. – Сострадания заслуживают лишь те, кто сам способен сострадать. Янки же до скончания века будут помнить свои гребаные небоскребы, но им и в голову не придет помянуть погибших в Хиросиме и Нагасаки. Наш Сталинград, наш Чернобыль, наш «Курск» им тоже до задницы. Ты хочешь, чтобы я посочувствовал несчастным американцам? Ладно. Но не раньше, чем они вдосталь нахлебаются той самой водицы, которую мутят по всему свету.

– Шут с ними, пусть хлебают, – согласилась Милочка, которой вдруг подумалось, что не для того она затащила в свой номер московского гостя, чтобы устраивать с ним диспуты на политические темы. – Я поняла: американцы тебе не нравятся. А я?

Один глаз Бондаря приоткрылся, оценивая лежащую рядом женщину.

– Ты – совсем другое дело, – признал он.

– Тогда обними меня.

– Запросто.

Милочка закусила губу. Весь ее богатый сексуальный опыт не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось с ней всякий раз, когда ее ласкали эти сильные руки. В сущности, это даже нельзя было назвать лаской. Ей казалось, что из нее вынимают душу.

– Я, – прошептала она, – я тебя лю…

– Ш-ш. – Указательный палец Бондаря прикоснулся к ее губам. – Довольно слов.

– Это не просто слова, это прав…

– Завтра расскажешь. Если еще останется такое желание.

– Ты хитрый, – пролепетала Милочка, растворяясь в охватившей ее неге. – До завтра еще дожить надо, а я умираю.

– Выживешь, – пообещал Бондарь.

Этих слов Милочка не услышала из-за набатного звона в ушах. На некоторое время ее не стало, хотя она не потеряла способности ощущать все происходящее с ней, исчезнувшей. Нечто подобное испытывал и Бондарь. И это было главное чудо, которое способны подарить друг другу малознакомые мужчина и женщина.

* * *

Исходящий от нее аромат духов сохранял дурманящие свойства эфира, но пробуждал уже не страсть, а ту смутную тоску, с которой глядишь на мертвые цветы. Наваждение закончилось. Время вновь потекло с нормальной скоростью. Чудо, как это всегда бывает, оказалось мимолетным.

– Я ненадолго сошла с ума, – хрипло сказала Милочка. – Извини.

– Все в порядке, – откликнулся Бондарь, покосившись на свое левое плечо. Там осталась отметина Милочкиных зубов, похожая на овальное клеймо.

Она перехватила его взгляд и виновато спросила:

– Ты правда не злишься?

– Правда, – буркнул Бондарь. За окном стояла ночь, расцвеченная бисером далеких огней. Усевшись на кровати, он увидел, что почти все окна в доме напротив черны, и покачал головой. – Но хорошего понемногу. Спать пора.

– Я теперь не скоро усну.

– Дело хозяйское. Лично я намереваюсь принять душ и отдохнуть, если не возражаешь.

Милочка хитро прищурилась:

– Возражаю. – Заметив изумление на лице Бондаря, она расхохоталась. – Ты меня неправильно понял. Просто первой в ванную принято пропускать женщин.

– Ну иди. – Он отвернулся.

– Иду…

Его окаменевшая спина ощутила прикосновение потрескавшихся горячих губ, вдоль позвоночника скользнули груди, оказавшиеся, наоборот, невероятно гладкими и прохладными. На мгновение Бондарю померещилось, что он видит Милочку затылком, видит, как она неохотно отстраняется от него, как подбирает с пола свое кружевное бельишко, как крутится перед зеркалом, желая определить, насколько очаровательной была сегодня.

– Хочешь посмотреть танец живота? – спросила Милочка. – Я умею.

– В другой раз, – буркнул Бондарь, не поворачивая головы. – Как-нибудь после сытного ужина. Чтобы живот лучше выделялся.

– Напрасно издеваешься. Между прочим, я закончила театральное училище. – Милочка вздохнула. – Даже в настоящих постановках играла, если хочешь знать. Мне пророчили большое будущее.

«А как же без этого? – подумал Бондарь. – Скажи женщине, что в ней погибает талант великой артистки или певицы, и она моментально растает. Сколько раз тебя ловили на эту удочку, дуреха?»

– Погляди на меня, – попросила Милочка за его спиной. – Правда, я похожа на Софи Лорен в молодости?

– Правда, – ответил Бондарь, уставившись в одну точку. – Только Софи Лорен сначала мылась, а потом уж прихорашивалась.

– Откуда ты знаешь?

– Иначе ее придушил бы какой-нибудь нетерпеливый итальянский любовник, – сказал Бондарь, стараясь не выдавать все возрастающее раздражение. – Еще в молодости.

Милочка негодующе фыркнула, но не сдвинулась с места.

«Причесывается, – догадался Бондарь, услышав за спиной характерный шорох. – Тянет время, артистка больших и малых театров. Дает мне возможность оглянуться и полюбоваться ее фигурой. И если я подчинюсь этому искушению, то заснем мы только под утро, а выберемся из постели к обеду. Хорошенькое времяпрепровождение для офицера ФСБ, прибывшего с важным заданием!»

Рывком натянув джинсы, он закурил, толкнул балконную дверь и вышел из номера, предоставив Милочке прихорашиваться в одиночестве.

Сигарета с оторванным фильтром, которой жадно затягивался Бондарь, трещала, осыпаясь искрами. Поглядывая вниз, он поймал себя на желании сигануть прямо со второго этажа и уйти куда глаза глядят, не разбирая дороги. Ох уж эти женщины! Сначала к ним влечет с непреодолимой силой, а потом не знаешь, как от них избавиться.

– Счастливо оставаться, – прозвучал печальный голос Милочки. – Я тебя покидаю. Кто знает, может быть, нам не суждено увидеться вновь…

Она явно резвилась, разыгрывая какую-то театральную сценку, но волосы на затылке Бондаря встали торчком, словно шерсть на волчьем загривке. Холодея от нехорошего предчувствия, он обернулся.

Внутри освещенного номера вроде бы не происходило ничего из ряда вон выходящего. Там не было никого, кроме Милочки, уже успевшей привести волосы в порядок и направлявшейся к двери ванной комнаты. Без туфель на высоком каблуке она казалась слегка коротконогой, но в остальном была чертовски привлекательна. Девичья талия в сочетании с бедрами зрелой женщины заставляли вспомнить изящные изгибы испанской гитары.

Бондарь вспомнил. И отстраненно отметил, что его нервы натянуты, как струны.

Почему? Что же его тревожит, черт подери?

– Погоди, – окликнул он Милочку, сам не понимая, чего добивается.

Увидев его, застывшего на балконе, она приподнялась на цыпочки и помахала ему белыми трусиками:

– Нет-нет, не удерживай меня. Читать про приключения гораздо приятнее, чем принимать в них непосредственное участие… С меня хватит. Я ухожу навсегда.

Бондарь, намеревавшийся переступить порог, совсем забыл о том, что держит в руке тлеющую сигарету.

– Зараза, – прошипел он, инстинктивно разжав обожженные пальцы.

Милочка взялась за дверную ручку:

– Прощай же, любимый.

Не выпуская ее из виду, Бондарь нагнулся, чтобы поднять дымящийся окурок.

Милочка открыла дверь.

В то же мгновение в ванной набух огненный волдырь, лопнувший с таким оглушительным грохотом, что дальнейшее происходило в кажущейся тишине.

* * *

Уууууууххххх! – пронесся по комнате огненный смерч.

Если бы Бондарь стоял во весь рост, его вышвырнуло бы на мостовую, как пушинку. Но взрывная волна подхватила его лишь для того, чтобы припечатать спиной к ограждению балкона. Выдавленные взрывом стекла пронеслись над ним, разваливаясь в воздухе на сотни сверкающих осколков. Волосы затрещали от невыносимого жара, в лицо ударило бетонное крошево.

Бондарь инстинктивно зажмурился, предохраняя глаза, а когда вновь открыл их, из дверного проема валил дым, смешавшийся с пылью.

Повсюду звучали тревожные человеческие голоса, казавшиеся слабыми и тоненькими, как зудение комаров. Раздался приглушенный хлопок: это взорвался кинескоп загоревшегося телевизора. Электричество погасло, и гостиничный номер, освещенный языками пламени, выглядел, как преддверие ада. Высвободив ноги из-под обломков бетона и кирпичей, Бондарь ворвался туда, ища глазами Милочку. Для того, чтобы обнаружить ее, сначала пришлось поднять обугленную дверь и отбросить ее в сторону.

Справившись с задачей, Бондарь тут же пожалел об этом.

Она была еще жива, хотя ничем не напоминала ту Милочку, которую он совсем недавно сжимал в своих объятиях. Да, она была жива, но превратилась в закопченный кровоточащий обрубок с одной уцелевшей рукой. В скрюченных пальцах чадила белая тряпица. Та самая, которой Милочка взмахнула, прежде чем открыть дверь ванной комнаты.

Прощай, любимый, сказала она, и привела в действие простенький механизм, установленный внутри. Приняв на себя взрыв, предназначавшийся Бондарю.

Секунду или две он смотрел в единственный Милочкин глаз, чудом сохранившийся на изуродованном лице. В нем скопилось столько ужаса и нечеловеческого страдания, что выдержать его взгляд было свыше сил Бондаря.

– Хочешь уйти? – тихо спросил он, опустившись на колени возле Милочки.

Глаз утвердительно закрылся, выдавив мутную слезу, окрашенную в розовый цвет. Конечно, она хотела уйти – безрукая, безногая, с кровавым месивом вместо лица. Эх, если бы Бондарь был в состоянии повернуть время вспять! Но он не умел этого, точно так же, как не умел воскрешать или исцелять близких. Скорая и безболезненная смерть – вот и все, что он мог предложить Милочке.

Не так уж много. Не так уж мало.

– Не бойся, – прошептал Бондарь, нащупывая сонную артерию на ее шее.

Она промолчала. Может быть, потому, что у нее не осталось сил даже для того, чтобы вымолвить хоть словечко, а может, потому, что уже сказала все, что должна была сказать.

Счастливо оставаться… Я ухожу навсегда… Прощай, любимый…

«А я ей ничего не ответил, – вспомнил Бондарь, смыкая пальцы, смежая веки. – И это правильно, это честно. Разве я хоть немного любил Милочку? Какая, к хренам собачьим, любовь, когда весь состоишь из одной только сплошной ненависти!»

Так воскликнул он мысленно, а потом очень тихо и очень отчетливо произнес вслух:

– Я тебя люблю.

Милочка вздрогнула. Агония ее была короткой и слабой. Словно птичка немножко потрепыхалась в руке, прежде чем утихомириться.

Убедившись, что пульс под пальцами больше не прощупывается, Бондарь встал и дважды врезал кулаком в стену.

– Блллл…

Занывшие костяшки пальцев привели его в чувство. Давя подошвами хрустящие осколки, он выбрался из номера. Входную дверь тоже снесло с петель, накрыв ею еще одну женщину. Приподняв дверь, Бондарь увидел распластанную на полу дежурную. Ей досталось меньше, чем Милочке, но хватило и этого. Доказательством тому были остекленевший взгляд несчастной и черная лужа вокруг ее раскроенной головы. «Подслушивала, – догадался Бондарь, осторожно укладывая дверь обратно. – Но не слишком ли высокая плата за обычное бабское любопытство? Что же ты творишь, судьба-злодейка?»

В длинном черном коридоре, затянутом пеленой едкого дыма, нарастал гомон десятков голосов, в котором прорезался то кашель, то визг, хлопали двери, звучали торопливые шаги. Надсаживая глотку, Бондарь заорал в клубящуюся темноту:

– Сюда нельзя, сейчас опять рванет! Ложитесь, все ложитесь!

Судя по шуму, собравшиеся в коридоре дружно повалились на пол. Кто-то заплакал, кто-то затараторил в телефонную трубку: «Алло-алло, милиция, у нас теракт, да-да, теракт, взрывом полгостиницы разворотило, все горит, все рушится!»

– Сказочник хренов, – буркнул Бондарь, возвращаясь в номер, озаренный неверным светом оранжевого пламени.

Сборы заняли минимум времени. Действуя с четкостью робота, Бондарь побросал вещи в сумку и, избегая смотреть на Милочкин труп, заглянул в ванную комнату.

Она выглядела так, словно в ней на славу порезвилась бригада безумных молотобойцев. Дальняя стена, растерявшая почти всю плитку, угрожающе кренилась внутрь. Было странно видеть на ней уцелевшее зеркало, но еще более дико смотрелся отразившийся в нем Бондарь, чумазый, голый по пояс, с грудью, иссеченной порезами и ссадинами.

Тогда он шагнул к водяной струе, хлеставшей из перебитой трубы, и принялся умываться. Ему не хотелось, чтобы встречные в потемках принимали его за обитателя Преисподней.

XI. На тропе войны

Когда одетый Бондарь с сумкой в руке выбрался на балкон, внизу торчала кучка зевак. Если бы не поздний час, их могло бы оказаться возле гостиницы значительно больше. Чужая беда всегда завоевывает зрительские симпатии, особенно, если она эффектно обставлена. Это был именно такой случай.

Надрывались милицейские сирены, голосили пожарные машины, пронеслась и скрылась за углом полыхающая фарами карета «Скорой помощи». Пока что главные события разворачивались возле центрального входа, и это давало возможность уйти по-английски, не прощаясь.

Бондарь повернулся к соседнему балкону, где сидел на корточках мужчина, баюкающий обеими руками окровавленную голову. Свидетель из него явно никудышний, что ж, тем лучше для него. Бондарь не хотел причинять вреда братьям-славянам. Свои, как-никак, хоть и дико «нэзалэжние».

Не так давно Бондарю довелось побывать в Севастополе, где он лишний раз убедился в том, что украинцы и русские имеют общего гораздо больше, чем хочется думать различным политикам, сталкивающим оба народа лбами. Что касается Бондаря, то он не мог заставить себя относиться к рядовому украинцу так, словно перед ним находился чеченский боевик или эстонский фашист. Вместо того чтобы прикончить потенциального свидетеля, он отвернулся, швырнул сумку вниз, затем перебрался через перила и последовал за ней.

Оп! Городской тротуар – не лучшее место для приземления человека, сиганувшего со второго этажа, но если этот человек в молодости совершил не один десяток прыжков с парашютом, то асфальт примет его мягче вскопанного газона.

Ступни Бондаря привычно сошлись вместе, ноги спружинили, соприкоснувшись с тротуаром. Сделав пару шагов для сохранения равновесия, он подхватил сумку и пояснил шарахнувшимся в стороны зевакам:

– Пожар в номере. Чуть не сгорел заживо.

Их было трое: все, как на подбор, молодые, рослые, обряженные по моде современных уличных босяков в темные пайты с капюшонами и с обязательными бутылками пива в руках. Ребятишки либо возвращались с тусовки, либо направлялись на тусовку, либо просто тусовались возле гостиницы, когда взрыв и суматоха привлекли их внимание, заставив задержаться на темной улочке.

– А сам ты кто, мужик? – донеслось из-под двух капюшонов одновременно.

– Пострадавший, кто же еще, – сказал Бондарь, прикоснувшись к оцарапанной щеке. – Внутри газ взорвался. Теперь там ужас что творится.

Проследив за его указательным пальцем, парни, все как один, сбросили капюшоны и задрали головы вверх, а Бондарь, не дожидаясь новых вопросов, зашагал прочь, спеша пересечь улицу и затеряться на другой ее стороне раньше, чем милиция оцепит квартал.

Шансы испариться бесследно имелись, неплохие шансы. Насчет отпечатков пальцев, оставленных в номере, можно было не беспокоиться, поскольку данных на оперативных сотрудников ФСБ в картотеках СБУ и МВД Украины не водится. Следствию не удастся выяснить, что за мужчина находился в номере в момент взрыва, ведь номер был зарегистрирован на паспорт Людмилы Борисовны Плющ. Даже словесного описания незнакомца будет дать некому, поскольку дежурная по второму этажу погибла на боевом посту. Вот уж удовлетворила любопытство так удовлетворила. Сидела бы себе на месте, свитер вязала, книжки почитывала. Так нет, принесла же ее нелегкая к злополучной двери.

Впрочем, нелегкая только входила во вкус.

– Погодь, мужик! – прозвучало за спиной Бондаря. – А ну, погодь, слышь?

Не сбавляя шага, он оглянулся на троицу парней, припустившихся за ним. Разгоряченные алкоголем, они все же вознамерились задержать подозрительного, по их мнению, человека, покинувшего гостиницу через балкон. Решимости ребятишкам было не занимать. Приостанавливаясь на бегу, они поочередно приседали, ударяя донышками пивных бутылок об асфальт. Вскоре в правой руке каждого ощетинилась стеклянными зазубринами так называемая розочка – излюбленное оружие уличной шпаны.

Ребятишки жаждали острых ощущений. Что ж, было бы несправедливо отказывать им в такой малости.

Бондарь бросился наутек, бестолково размахивая сумкой и затравленно озираясь через плечо. На бегу он едва не налетел на урну, а прежде чем юркнуть в черный зев арки, картинно споткнулся о бордюр.

Легкая добыча. Ату его, ату!

Три пары бегущих ног, обутых в легкие кроссовки, едва касались мостовой, наращивая скорость. Три стеклянные «розочки» сверкали во мраке. Три молодые глотки выкрикивали наперебой:

– Погодь, мужик, тебе говорят! Погодь, а то хуже будет!

Куда уж хуже, если дальше некуда?

* * *

Ворвавшись в подворотню, преследователи не сразу сообразили, что еще не поздно повернуть обратно. Растянувшись короткой цепью, не вырываясь вперед, но и не отставая друг от друга ни на шаг, они двинулись к остановившемуся незнакомцу. Упиваясь своим превосходством, они не замечали, что мужчина ведет себя не так, как полагается затравленной жертве. Не пятится, не просит пощады, не улепетывает, как заяц.

Молча стоит с сумкой в руке и ждет. Чего ждет, спрашивается?

– Сел на землю, живо, – распорядился крайний слева. – Сумку бросил, руки закинул за голову. Ну, что вылупился? Не понимаешь русского языка?

Бондарь молчал, сохраняя полную неподвижность.

– Да он хачик! – предположил правофланговый. – Волосы черные, харя заросшая. Допрыгался, хачик? Добегался?

Бондарь по-прежнему молчал.

Тогда голос подал находившийся по центру:

– Гасим, – скомандовал он. – Менты нам только спасибо скажут.

– Не скажут, – тихо произнес Бондарь, перекладывая сумку в левую руку. – Во-первых, не за что будет. Во-вторых, попадете вы отсюда не в отделение, а в больницу.

– Чё он лепечет, я не понял?

– Эй, чё ты сказал, дядя?

– Оборзел, хачик?

Обступая Бондаря с трех сторон, парни приготовились пустить в ход бутылочные горлышки, когда он, подобно разбушевавшемуся полтергейсту, обрушился на них, орудуя только одной рукой, но зато сразу обеими ногами.

Удар, удар, еще удар. (Кадык, печень, коленная чашечка. Глубокий нокаут).

Удар, удар, еще удар. (Висок, селезенка, область паха. Следующий глубокий нокаут).

Третий преследователь успел в суматохе пропороть стеклом сумку Бондаря, поэтому ему досталось сильнее, чем товарищам по несчастью. Вывихнутое плечо, сотрясение мозга, повреждение сухожилий правой лодыжки – воспоминаний о бурно проведенном вечере должно было хватить парню на всю оставшуюся жизнь. Привалившись спиной к сырой стене, он заскулил, страдая и одновременно радуясь, что испытания, выпавшие на его долю, похоже, закончились.

Наивное заблуждение. Все только начиналось.

В темный тоннель арки, где происходила безмолвная схватка, ворвался поток электрического света. Это прибыл на место событий белый милицейский «Форд», увенчанный проблесковым маячком. Звуковая сирена не работала, зато мигалка крутилась вовсю, озаряя своды сиреневыми всполохами.

Свернув под арку, автомобиль резко затормозил, иначе ему пришлось бы проехать прямо по распростертым телам незадачливых любителей пива и приключений. Двигатель работал вхолостую, наполняя воздух гарью выхлопных газов. Сидевшие на переднем сиденье милиционеры подались вперед, оценивая открывшееся перед ними зрелище.

Это им удалось не вполне.

Избавившись от сумки, Бондарь сгреб ближайшего к нему парня за грудки, рывком оторвал его асфальта и, приподняв как можно выше, швырнул вперед. Живой снаряд с грохотом обрушился на капот «Форда» и, кувыркнувшись, протаранил его лобовое стекло.

Белесая вмятина, состоящая из множества трещин, получилась не такой обширной, как рассчитывал Бондарь, однако стекло утратило прозрачность. С таким обзором особенно не разгонишься, разве что высунувшись из бокового окна. И водитель, разумеется, высунулся.

При виде направленного на него пистолета, его глаза превратились в две бессмысленные круглые дыры, не выражающие ничего, кроме оцепенения и покорности судьбе.

Бондарь не сказал ему ни «щиро витаю», ни «здоровеньки булы», ни что-либо еще, приличествующее случаю. Он просто дождался, пока оглушенный парень скатится с капота, и открыл беглый огонь.

Выстрелы, усиленные эхом, звучали громко и хлестко.

Чанг! Ча-чанг! Чанг!

Копошащийся на асфальте парень не давал возможности бить по передним скатам милицейского автомобиля. Бондарь целился чуть выше. Две пули из трех, выплюнутых «береттой», поочередно погасили фары «Форда». Третья, мечась от стены к стене, огласила тоннель истошным визгом, вынудив перетрусивших стражей порядка втянуть головы в плечи и зажмурить глаза.

Этого и добивался Бондарь.

Убивать он никого не хотел, а сдаваться в плен не имел права, вот и пришлось слегка попортить казенное имущество одесской милиции. У Бондаря имелось четкое задание и ограниченные сроки для его выполнения. Значит, нужно было отрываться от погони, путать следы, маскироваться, маневрировать, а если обстоятельства того потребуют, то и просто идти напролом.

Что ж, дело привычное, как треск автоматных очередей, выпущенных вдогонку выбежавшему из подворотни Бондарю.

Ра-та-та-та-тах… Та-ра-ра-ра-рах…

Стреляли из автоматов Калашникова, стреляли в два ствола, поливая очередями пустое пространство двора заодно с припаркованными машинами мирных граждан и стеной противоположного дома. Жалобно звенели разлетающиеся стекла, слепые пули остервенело клевали кирпичную кладку, прошивали подъездные двери, со свистом уносились в темноту.

Азарт беспорядочной пальбы увлек и задержал милиционеров, но никак не Бондаря, благополучно скрывшегося за углом. Теперь он мчался по двору, отыскивая и не находя выход на улицу.

Это был каменный мешок.

Западня.

* * *

Стрельба захлебнулась. Судя по диким воплям в арке, «Форд» все же проехал прямо по ногам преграждающих ему путь парней. Через мгновение он вкатился во двор и остановился, не спеша нарываться на новые пули.

Присевшему за кустами Бондарю почудилось, что он ощущает тепло автомобильного радиатора. На расстоянии пятнадцати метров этого никак не могло быть, зато похрюкивание рации доносилось до ушей совершенно явственно. Наверняка один из милиционеров вызывал подкрепление, а второй, высунув голову наружу, высматривал беглеца.

С пальцем на спусковом крючке автомата.

Имей он возможность включить фары, Бондарю вряд ли удалось бы отсидеться в укрытии. Сплошной барьер кустов, перечеркивающий двор из конца в конец, был невысоким и довольно прозрачным. Сливаться с ветвями помогала темнота, но она не могла длиться вечно.

Свет в подвергшемся обстрелу доме был предусмотрительно погашен, зато окна соседних домов вспыхивали одно за другим. Еще полминуты, и будет поздно.

Приподнявшись над линией кустарника, Бондарь пальнул поверх «Форда» и метнулся направо, намеренно цепляясь за ветки, дабы производить как можно больше шума. Пригибаясь и постепенно переходя на гусиный шаг, он присел, развернулся и, уже невидимый милиционерами, устремился в противоположном направлении.

Милиционеры купились на этот трюк, не могли не купиться.

– Вот он!

Автоматная очередь прошлась по кустам, смещаясь в ту сторону, где Бондаря уже не было. Пока пули яростно крошили редкую листву и чахлые ветки, он поспешил убраться подальше, перемещаясь скрытно, подобно солдату в траншее. Бруствером служила линия кустарника. Украдкой приподнявшись над ним, Бондарь увидел, как расстрелявший половину рожка автоматчик втянулся внутрь «Форда».

Взвыл двигатель. Подпрыгнув на бордюре, автомобиль налетел на кусты, смял их и выскочил на детскую площадку, где застрял среди горок, качелей и каруселей. Воспользовавшись заминкой, Бондарь ринулся к спасительной арке, бесшумный и стремительный, как ночная тень.

Увидев его, один из травмированных парней разразился душераздирающими воплями, привлекшими внимание милиционеров. Выбежавший на пустынную улицу Бондарь услышал за спиной нарастающий рокот мотора. Он удирал во все лопатки, когда «Форд» вынырнул из арки и, проседая чуть ли не до самого днища, помчался за ним. Бондарь остановился.

Милиционеры не собирались тормозить. Плутая по двору, они успели вышибить потрескавшееся лобовое стекло и теперь чувствовали себя вполне уверенно. Настолько уверенно, что сидевший на пассажирском сиденье автоматчик приготовился стрелять на полном ходу.

Укрыться от пуль было негде. Оставалось сыграть на опережение.

Ствол «беретты» вскинулся раньше, чем разразился очередью милицейский «АК». Всего один выстрел понадобился для того, чтобы заставить «Форд» отклониться от курса. Пробитый скат не позволил водителю выровнять тяжелый автомобиль. Весь перекосившись, он шел юзом, пока не врезался в ступени магазина на противоположном тротуаре. Брызнули искры, затарахтел по мостовой сорвавшийся с болтов колпак колеса. Оба милиционера синхронно вылетели в проем окна и кувыркнулись через капот.

Их падение на асфальт обещало стать весьма эффектным зрелищем, но Бондарю досматривать его было некогда: он уже сорвался с места, чтобы покинуть улицу до того, как на ней появятся спешащие на шум преследователи.

* * *

В очередном дворе, куда он свернул, не было ни души, однако в некоторых окнах горел свет, а из распахнутой балконной двери доносилась музыка, перемежаемая взрывами пьяного гогота.

Ориентируясь на незнакомой местности, Бондарь повернулся вокруг оси. Покосившиеся столбы, несколько оставленных под открытым небом машин, перевернутая скамейка, корявые деревья, ржавые мусорные баки. И ни одного сквозного прохода. Этот двор, как и предыдущий, представлял собой типичную одесскую ловушку. Заходи – не бойся, выходи – не плачь.

Бондарь выругался, не зная, как быть дальше.

Вернуться обратно? Но на улице гудели автомобильные двигатели, раздавались встревоженные голоса, хрипели рации. Еще несколько минут, и весь квартал будет оцеплен украинскими защитниками правопорядка, сориентированными на приметы Бондаря. Высокий, худощавый, черноволосый, в кожанке и джинсах, со спортивной сумкой в руке. Вот он: мечется по двору, не зная, что предпринять. Изменить внешность не успеть, под землю не провалиться, сквозь стены не пройти.

Кажется, влип, подумал Бондарь, после того, как безрезультатно ткнулся в один подъезд, другой, третий. Ни одного проходного, как назло, и даже ни одного подъезда с окнами на улицу! Что же делать? Выходить к ментам с поднятыми руками?

Зрачки Бондаря сузились до размера булавочной головки. Единственный проход между домами озарился золотистым светом. Через пару секунд во дворе появится милицейский автомобиль, за которым в случае чего подоспеют еще несколько. Сдаваться в плен нельзя, принимать бой безрассудно, отсидеться за мусорными баками не позволят. Обнаружат, возьмут в кольцо, осветят фарами, изрешетят из автоматов, как мишень в тире.

Вот завтра сводки новостей порадуют обывателей!

Мол, доблестные стражи порядка настигли и уничтожили одесского террориста номер один, устроившего взрыв в гостинице «Пассаж». По предварительным данным, оказавший ожесточенное сопротивление бандит являлся гражданином Российской Федерации. Киев намерен обратиться к Москве за разъяснениями.

А факты где, Киев? Где твои улики, неопровержимые доказательства где? Не залупайся, мать городов русских!

Одним прыжком Бондарь преодолел расстояние, отделяющее его от ближайшего подъезда, и скрылся внутри.

Вбежав по ступеням, он очутился на грязной лестничной площадке первого этажа. Две выходящие сюда двери оказались слишком прочными: одна откровенно стальная, вторая вообще сработана по принципу банковского сейфа, хотя и обтянута кожей для маскировки.

А вот третья дверь, деревянная, привлекла внимание Бондаря. Обшарпанная, облезлая, с болтающимся на честном слове номерком. То, что нужно.

Бондарь попятился к дальней стене, оттолкнулся от нее и, разбежавшись, подпрыгнул.

Гуп! – врезалась его распрямившаяся нога в дверь. Брякнул и ускакал лягушкой выбитый накладной замок, посыпались на пол шурупы.

Еще один короткий разбег, еще один прыжок: гуп! С немелодичным перезвоном разлетелись звенья хлипкой цепочки.

Гуп-гуп-гуп! Башмаки Бондаря затопали по длинному коридору квартиры, сокращая поголовье рыжих одесских тараканов. Слева осталась кухня, из которой тянуло кислым борщом и не менее кислой брагой. Справа промелькнула уборная, откуда пахло значительно хуже.

Дверь в торце коридора вряд ли была заперта на крючок или задвижку, но времени выяснять это не было. Не сбавляя скорости, Бондарь прыгнул вперед ногами, ощутил на лету соприкосновение подошв с подавшейся внутрь фанерой и ворвался в спальню.

Принесенный не то лихим ветром, не то нечистой силой.

– Караул, – тихо сказала старушка, не придумавшая ничего лучше, чем сесть на кровати в своей старомодной кружевной рубахе.

– Извините за вторжение, – галантно произнес Бондарь, после чего схватил тумбочку, метнул ее в окно и, протиснувшись сквозь разбитую раму, выпрыгнул на мостовую безлюдного переулка.

В сравнении со всей этой катавасией последующий марш-бросок по ночному городу показался ему увеселительной прогулкой.

Не менее часа петлял он по одесским улицам, пересекая дворы, скверы и строительные площадки. Шума погони давно не было слышно, но Бондарь не останавливался, пока не отдалился от гостиницы «Пассаж» на несколько километров. Здесь, на безлюдном бульваре, он первым делом выяснил его название, а потом уж отыскал укромную скамейку и достал телефон. Пришло время позвонить Григорию Ивановичу Пинчуку. Не для того, чтобы пожелать ему приятных сновидений, вовсе нет.

XII. Ночь длинна

В доме царила тишина, звенящая, давящая, пугающая. После гибели сыновей Пинчук не раз ловил себя на мысли, что он будто обречен доживать свой век в отсеке затонувшей субмарины. Особенно бессонными ночами, когда одиночество становилось совершенно невыносимым. Беспросветным, как бездна. Безмерным, как океан. Горьким, как морская вода.

Остальные люди остались за бортом, вместе со своими мелкими радостями и огорчениями. Им не было дела до всепоглощающего горя Григория Ивановича, но они ему тоже стали безразличны. Все, кроме Оксаны, Оксаночки, Ксюшеньки.

Он повернул голову и нежно посмотрел на жену, спящую на другом краю огромной кровати. В свете ночника ее лицо выглядело непривычно мягким, умиротворенным. Словно любуешься ею в размытом фокусе. Или сквозь слезы умиления.

Прикоснувшись к глазам, Пинчук убедился, что его пальцы действительно стали слегка влажными. Похороны Тараса и Андрея выбили его из колеи: душа болит, сердце пошаливает, глаза постоянно на мокром месте. Разделить участь сыновей страшновато, но и жить не хочется. Если бы не Ксюша, Пинчук давно бы застрелился – и дело с концом. Вот как Винсент Ван Гог, например.

Покрытая пигментными пятнами ладонь Пинчука легла поверх раскрытой книги, с помощью которой он пытался отвлечься от мрачных мыслей. От прочитанного оптимизма у Пинчука не прибавилось. Наоборот.

Оказывается, голландский художник Ван Гог страдал приступами безумия, один из которых привел его даже к тому, что он отрезал себе часть уха. Примерно за год до смерти он добровольно решил поселиться в приюте для душевнобольных. Там ему выделили отдельную комнату, которая одновременно служила мастерской; он получил возможность в сопровождении служителя бродить по окрестностям, чтобы писать пейзажи. Между прочим, именно в психушке у Ван Гога первый и последний раз в жизни купили картину, оценив его «Красную виноградную лозу» в четыреста франков.

Художнику бы радоваться, а он совсем пал духом. Удрал из приюта, немного побродил по полям, затем зашел на крестьянский двор. Хозяев не было дома. Тогда Ван Гог достал пистолет и приставил ствол к груди.

Выстрел был не столь точен, как мазки его кисти. Пуля, попавшая в реберную кость, отклонилась и прошла мимо сердца. Зажимая рану рукой, художник вернулся в приют и лег в постель. Вызвали полицию и врача. То ли рана не причиняла Ван Гогу больших страданий, то ли он был малочувствителен к физической боли, но только, когда прибыла полиция, он спокойно курил трубку.

Ночью он умер. Его тело положили на бильярдный стол, вокруг развесили его картины, а доктор, не сумевший спасти художника, принялся рисовать эту сцену карандашом.

Если стреляться, то только в висок, подумал Пинчук, осторожно извлекая из тумбочки пистолет, с которым в последнее время не расставался. Это был черный, с бурым отливом «ТТ». Обхватив пальцами рукоятку с тисненой звездой, Пинчук решил, что она выглядит непропорционально короткой в сравнении с вытянутым стволом. Он плохо разбирался в оружии, но знал, что пистолет был разработан в тридцатые годы Токаревым, а произведен на Тульском оружейном заводе. Отсюда и наименование «ТТ».

– Тула—Токарев, – прошептал Пинчук.

Предохранителя у пистолета не было. Его роль выполнял поставленный на взвод курок. Однако, как говорили знающие люди, это не обеспечивало безопасности владельцу. Случайно заденешь курок и прогремит выстрел.

Хотя почему обязательно случайно?

Покосившись на часы, которые показывали начало четвертого утра, Пинчук приставил ствол пистолета к виску. Указательный палец, положенный на спусковой крючок, мгновенно сделался скользким от пота. Жилка на виске запульсировала с удвоенной частотой.

Все так просто. Стоит пошевелить пальцем, совершить им почти незаметное движение, и все страдания моментально закончатся. Пуля вышибет мозги, расплещет их по голубой наволочке. Проснувшаяся Оксана сначала не поверит своим глазам, решит, что самоубийство мужа ей снится. Но это будет лишь началом настоящего кошмара. В доме соберутся врачи, следователи. Понаедут многочисленные родственники, рассчитывающие урвать свою долю наследства. Чуть позже к общей суете подключатся шантажисты, требуя от Оксаны выдачи деловой документации, а может быть, и доступа к банковским счетам. Не останутся в стороне также представители спецслужб. Ксюша останется совсем одна, лицом к лицу со всей этой свирепой сворой. Одни будут стараться цапнуть ее побольнее, другие станут просто крутиться рядом, норовя залезть под юбку.

Нет, только не это! Пинчук не оставит жену на произвол судьбы, не отдаст ее на растерзание. Он должен жить, должен быть рядом. Он мужчина, он сильный, несмотря на преклонный возраст. Несмотря на солидный возраст, поправился Пинчук, так звучит лучше. А совсем хорошо будет, если опасная игрушка исчезнет. Заряженное ружье однажды непременно выстрелит, это любому известно. Пистолет – тем более.

Усевшись на кровати поудобнее, Пинчук принялся разбирать «ТТ», как это научил его делать инструктор. Для начала он извлек из корпуса колодку, в которой были соединены детали ударно-спускового механизма, но этим не ограничился. Через несколько минут поверх раскрытой книги лежали все эти промасленные штуковины, из которых состоял пистолет: затвор, направляющая втулка, крышка и защелка магазина, какие-то винтики, какие-то шпунтики. Раскуроченный корпус Пинчук сунул обратно в тумбочку. Детали принялся заворачивать в методично вырываемые из книги страницы.

– Ты с ума сошел?

Повернувшись на голос Оксаны, он виновато улыбнулся:

– Разбудил? Прости, маленькая.

Сонное недоумение в ее глазах сменилось враждебностью:

– Я спрашиваю, ты с ума сошел? Что ты делаешь?

– Тебе книгу жалко? – удивился Пинчук. – Ты ведь не читаешь книг.

– На покрывало посмотри, – прошипела Оксана. – Все изгваздано, изгажено.

Покрывало действительно выглядело не лучшим образом. Типографская краска и оружейная смазка оставили на нем немало пятен. Комкая в руках бумажный ворох с металлическими деталями внутри, Пинчук кашлянул и примирительно сказал:

– Не сердись, маленькая. Завтра будем спать на новой постели.

– Которую ты опять перепачкаешь, да? – Зевнув в кулак, Оксана села. – И за каким чертом тебе понадобилось возиться с пистолетом ни свет ни заря? – Она наклонилась вперед, чтобы получше разглядеть часы. – Половина четвертого, подумать только!

– Понимаешь, – медленно произнес Пинчук, – не могу уснуть, хоть тресни. Мысли всякие одолевают.

– Мысли? Какие мысли? – Уставившись в зеркало, Оксана попыталась распушить слежавшиеся волосы.

– Невеселые. Можно даже сказать, печальные.

– А. – Это было произнесено без всякого выражения. – Бывает.

– Лежу вот, сыновей вспоминаю. Тарасика… Андрюшку…

– Ну да, ну да, – покивала Оксана. На ее боку, обращенном к Пинчуку, розовели замысловатые узоры, оставленные складками простыни. Голые грудки воинственно торчали в разные стороны. За них хотелось подержаться. К ним тянуло припасть губами.

Прежде чем заговорить снова, он был вынужден сглотнуть набежавшую слюну:

– Иногда так тошно становится, так тошно…

– Успокоительное принимать нужно, – авторитетно заявила Оксана.

– Ты для меня – лучшее успокоительное, – хрипло признался Пинчук. – Иди ко мне, маленькая.

– Мы же договаривались, Гриша. Только когда я сама захочу.

– Но ты никогда не хочешь!

– А на прошлой неделе?

– Еще скажи: в прошлом месяце!

– Удивляюсь тебе, – раздраженно произнесла Оксана. – Другие после похорон сорок дней в трауре ходят, а у тебя одно на уме. Как можно?

– Но мне одиноко! – повысил голос Пинчук. – Мне человеческого тепла хочется!

– Ладно, грейся. – Она взбрыкнула ногами, сбрасывая с себя покрывало. Легла на бок, повернувшись к нему задом. Предупредила: – Только я спать буду, учти.

Ее ягодицы походили на детские, а позвонки, обозначившиеся под кожей, выглядели так трогательно, что возбуждение незаметно покинуло Пинчука, сменившись нежностью, от которой щипало в носу. Виновато шмыгая носом, он свесил ноги с кровати, сунул их в пушистые тапочки, набросил халат и тихонько вышел из спальни.

* * *

Ночь выдалась не по-осеннему теплая. Несмотря на ветерок, долетавший с моря, в воздухе совсем не ощущалось сырости. Звезды на небе были почти такими же яркими, как далекие огни города, рассыпанные вдоль горизонта.

Прежде чем спуститься по лестнице в сад, Пинчук постоял на террасе, любуясь жемчужными россыпями на темно-фиолетовом фоне. Он обожал город, в котором родился, вырос и, увы, состарился. Одесса всегда напоминала ему огромную сценическую площадку с дивными декорациями. Зодчие, возводившие город, позаботились о том, чтобы каждый фасад, каждый фронтон был освещен солнцем, чтобы свет и тень играли на стенах великолепных дворцов, храмов и доходных домов. В планировке Одессы чудилась некая воздушность, особенно когда среди зданий и зелени просматривалось море.

Море… Когда глядишь на него, душа раскрывается, подобно парусу. Жить у моря совсем не то, что чахнуть среди бетонных коробок и бензиновой гари.

Это была одна из двух причин, побудивших Пинчука обосноваться не в шумном центре, а на отшибе, как можно ближе к берегу. Вторая причина не имела с романтикой ничего общего. Сплошной прагматизм. В буйные девяностые годы не было во всей Одессе места более безопасного, чем так называемый поселок Палермо, или Шевченко-2, как именовался он в официальных документах.

Точнее сказать, в полной безопасности ощущали себя здесь только постоянные обитатели, действительно смахивавшие на итальянцев из Палермо. Это были цыгане, те самые цыгане, которых, если верить результатам последней переписи населения, проживало в Одессе всего восемь сотен.

Мысль поселиться среди них осенила Пинчука случайно. Однажды, сидя в машине, он от нечего делать наблюдал за пестрой гурьбой цыганок, прохаживавшихся перед ЦУМом. Выбирая очередную жертву, они окружали ее плотным кольцом и принимались наперебой рассказывать про тайных недоброжелателей, про казенный дом, дальнюю дорогу, печаль на сердце, требуя взамен монетку на ладонь. Ошеломленные натиском прохожие, как правило, подчинялись, в результате чего оставались без всей наличности.

Пинчук громко сопел, дергая себя за брови с таким остервенением, словно намеревался выщипать их до последнего волоска. Цыгане раздражали его. Раздражали своей назойливостью, попрошайничеством, бесцеремонностью, неряшливостью.

Давить их надо, размышлял Пинчук, давить, как вшей, как клопов. А еще лучше – сжечь эту заразу скопом.

Примерно в этом духе он высказался, когда в машину подсел полковник милиции, один из тех, кто защищал бизнес Пинчука от многочисленных рэкетиров. На что полковник, невесело рассмеявшись, ответил примерно следующее: а известно ли Григорию Ивановичу, что милицейский наряд даже на пушечный выстрел не осмеливается приблизиться к Палермо? И представляет ли себе Григорий Иванович, какими деньжищами ворочают тамошние наркобароны? Нет? Тогда пусть он распрощается со смелыми фантазиями насчет искоренения цыганского племени. Цветастые юбки, чумазые детишки и золотые зубы – это лишь мишура, видимость, за которой скрывается опаснейшая мафия, организованная по примеру сицилийской. Может быть, сами цыганские бароны и не вхожи в высокие кабинеты, но за них это делают те, кому заплачено. Кроме того, ни один убитый цыган не остается без отмщения, а круговая порука у них такая, что не подступишься.

Они как партизаны в немецком тылу, разглагольствовал полковник. От малых детей и до почтенных стариков стоят друг за друга горой. И несмотря на все наши бодрые рапорты, мы перед ними практически беспомощны. Никто не отваживается связываться с ними. Тронь цыгана, и завтра тронут твою семью, да так тронут, что проклянешь все на свете.

Разговор мог бы забыться, но неделю спустя неизвестные обчистили городскую квартиру Пинчука, до смерти напугав его старушку-мать. Еще через неделю он подвергся нападению обкуренной шпаны, от которой с трудом отбились двое дюжих телохранителей. А беспредел все разрастался, ширился, креп, становясь нормой жизни. Взрывались машины банкиров и депутатов, повсюду орудовали неуловимые киллеры, вчерашние спортсмены скупали паяльники, сконструированные таким образом, чтобы их было удобно засовывать в задницы несговорчивых бизнесменов. Еще некоторое время Григорий Иванович собирался с мыслями, а когда какие-то отморозки грохнули в подъезде соседа, имевшего неосторожность обзавестись шестисотым «Мерседесом», поехал к старейшине Палермо и спросил разрешения обосноваться на его территории.

Сговорились за сумму значительно меньшую, чем та, в которую обошлось возведение особняка. Цыгане были только рады соседству человека, имевшего массу полезных связей. Несколько раз Пинчук оказывал им протекцию на самых высоких уровнях, зато обзавелся неприкосновенным статусом полноправного жителя Палермо. Отныне его не тревожили ни воры, ни грабители, ни даже просто хулиганы, наводнившие Одессу. В поселке не наблюдалось ничего подобного. Здесь царили порядок и взаимоуважение. Даже самые ошалелые наркоманы, забредавшие сюда за маковой соломкой, держались тише воды ниже травы. Нарушителей спокойствия вывозили за пределы поселка и выбрасывали на свалку с глотками, перерезанными от уха до уха. Убийц никто не искал, они и так были у всех на виду. А милицейские патрули по-прежнему объезжали поселок десятой дорогой.

На рубеже двадцатого и двадцать первого века ситуация в корне изменилась. Бывшие налетчики и беспредельщики переквалифицировались в олигархов, криминальная накипь осела, в бурлящем котле рыночной экономики заварилась совсем другая каша. Дикие нравы незаметно ушли в прошлое, и необходимость держаться подальше от города отпала сама собой. Сыновья Григория Ивановича переехали в городские квартиры, однако сам он неожиданно обнаружил, что слишком свыкся с патриархальным укладом жизни в Палермо. Тут было море – не охватишь взглядом. Тут были звезды – не сочтешь. И яблони в саду шумели, и птицы пели, и дожди шелестели по ночам так упоительно, так сладко. Верилось, что это будет продолжаться всегда. До той страшной ночи, когда Пинчуку позвонили из милиции и попросили его приехать на опознание мальчиков.

Сутулясь, он брел по выложенной мрамором дорожке и старался не прислушиваться к внутреннему голосу, твердящему, что пора поворачивать обратно. Голос убеждал его, что не стоит избавляться от пистолета, который может пригодиться в самом ближайшем будущем.

Спорить с ним было бессмысленно. Пинчук прекрасно знал, что это действительно так. Да, пистолет обязательно понадобится – не сегодня, так завтра… не завтра, так через неделю… через месяц… через два… «ТТ» будет терпеливо дожидаться, пока владелец извлечет его из тайника, чтобы приставить к груди или к переносице. И искушение нажать на спусковой крючок может оказаться слишком сильным. Особенно, если Ксюшина привычка поворачиваться к мужу спиной перерастет в семейную традицию.

Пока Пинчук дошел до конца сада, его домашние тапочки успели изрядно промокнуть, но это ему даже нравилось. Он представлял себе, как возвратится в спальню, продрогший, посвежевший. Как обнимет Ксюшу холодными руками, а она взвизгнет и начнет отбиваться, но не сердито, а хохоча во все горло, лягаясь и извиваясь. Старику для счастья требуется не так уж много. Может быть, он будет счастлив даже в том случае, если молодой жене таки удастся отвертеться от исполнения супружеского долга. Но пистолет в тумбочке у изголовья старика – это явно перебор. Без него спокойнее.

Отсыревшая дверь уборной открылась с трудом, словно не желая впускать хозяина. С тех пор, когда в особняк провели водопровод, ею почти не пользовались. Окошко и черная дыра уборной заросли паутиной, всюду валялись высохшие трупики мух, позабытая туалетная бумага выглядела как свиток пергамента.

В тот момент, когда сверток с деталями разобранного «ТТ» полетел в выгребную яму, в кармане пинчуковского халата ожил, завибрировал крошечный телефон. Было глупо рассчитывать на то, что кто-то звонит в такую рань, чтобы сообщить какие-то добрые вести. Некоторое время Пинчук тупо глядел на дисплей, высветивший незнакомый номер.

«Ах да, звонит этот настырный москвич, – сообразил Пинчук. – Евгений Бондарь, пользы от которого, как от козла молока. Что ему надо? Денег? Еще одну секретаршу под бок? Или же он звонит по действительно неотложному делу?»

Пинчук колебался. Подмывало отправить телефон в дыру вслед за свертком, но сделать это он так и не отважился. Вздохнул, подключился, прижался ухом к трубке. Почему-то этот простой жест потребовал от него больших усилий, чем прижимание пистолетного дула к виску.

XIII. Хмурое утро

Оттого, что небо начало светлеть, город выглядел еще более темным. Редкие машины, проносившиеся по улицам, тянули за собой шлейфы грязных брызг. Желтые прямоугольники окон излучали не столько свет, сколько тревогу. Казалось, за ними происходит что-то очень нехорошее, хотя на самом деле просыпающиеся граждане всего-навсего приводили себя в порядок, пили чай или одевались перед выходом из дома.

Прогуливающийся по аллее Бондарь заметил темную иномарку, притормозившую возле трамвайной остановки, как это было оговорено по телефону. Дождавшись троекратного мигания фар, он поправил ремень сумки на плече и приблизился.

– Доброе утро, – поздоровался выглянувший из окна Пинчук. – Садитесь, Женя.

Бондарь не заставил приглашать себя дважды. Открыл дверцу, нырнул в салон, устроился на сиденье, вытянув ноги, насколько это было возможно. И только тогда ответил на приветствие:

– Здравствуйте, Григорий Иванович.

– Вы так и не объяснили мне, что произошло, – нетерпеливо напомнил Пинчук. – Зачем-то сорвали меня с постели, заставили тащиться на другой конец города. Надеюсь, вы имеете сказать мне нечто действительно важное. Вы нашли убийц?

– Нет, – ответил Бондарь, глядя прямо перед собой. – Зато убийцы нашли меня.

– Ну, не то чтобы, – возразил Пинчук в типично одесской манере. – Вы, насколько я понимаю, живы и здоровы. Правда, вид у вас усталый.

– Такая уж ночка выдалась. Бессонная.

– Людмила постаралась?

– Это вас удивляет? – угрюмо осведомился Бондарь.

– Нет. Она и мертвого в могиле расшевелит. Южный темперамент.

– Это неудачная шутка.

– Про темперамент?

– Про могилу.

– Что-что? – У Пинчука сорвался голос.

– Да вы уже и сами догадались, – холодно сказал Бондарь.

– Она… Она…

– Умерла. Вернее, погибла.

– Черт! Как это случилось? – Пальцы Пинчука принялись теребить бровь.

– Ее взорвали. Вместо меня.

Вкратце рассказав о событиях в «Пассаже», Бондарь, не давая собеседнику ни минуты на то, чтобы прийти в себя, поинтересовался:

– Вы ведь по-своему любили Милочку… гм, Милу. Зачем же было подкладывать ее мне в постель? Неужели вы настолько мне не доверяете?

– Подкладывать в постель! – Попробовав слово на вкус, Пинчук скривился. – Фу, Женя. Это звучит пошло. Похабно, я бы сказал.

– Звучит или выглядит?

Двадцатисекундная пауза, повисшая в салоне автомобиля, показалась обоим вечностью. Наконец Пинчук, взявшийся за вторую бровь, неохотно признал:

– Действительно, я попросил Людмилу проследить за ходом вашего расследования. Но не из-за недоверия, нет. – Ладонь Пинчука прижалась к груди. – Просто я решил, что коренная одесситка может быть полезна вам, приезжему.

– Она действительно меня здорово выручила, – саркастически усмехнулся Бондарь. – Зарегистрировалась в гостинице вместо меня. Погибла тоже вместо меня.

– Только не говорите мне, что последнее обстоятельство вас огорчает.

– Огорчает? Да я просто в бешенстве!

– Вот и славно, – сказал Пинчук. – Значит, теперь вы возьметесь за поиски моих врагов по-настоящему, с огоньком. А мой плащ оставьте, пожалуйста, в покое, Женя. Он здесь ни при чем.

Опомнившийся Бондарь убрал руки от чужих лацканов и покачал головой:

– А вы циник, Григорий Иванович.

– Не в большей мере, чем вы сами. Кроме того, не забывайте, что я на днях пережил гораздо более страшную потерю. Секретарша – это только секретарша.

– И любовница.

– Бывшая, Женя, бывшая. – Пинчук повернул ключ зажигания и включил печку. – С появлением Ксюши все прочие женщины попросту перестали для меня существовать.

«Милочка Плющ – в буквальном смысле», – подумал Бондарь, после чего задал давно мучавший его вопрос:

– Кстати, вы знали, в какой именно гостинице мы остановимся?

– Людмила обмолвилась, что предпочитает «Пассаж». А что?

– Вы сказали об этом жене?

– Не помню. – Пинчук дернул плечами. – Возможно.

– Хотелось бы услышать более определенный ответ, – твердо сказал Бондарь. – Не спешите. Соберитесь с мыслями.

Некоторое время в машине было тихо, потом плечи Пинчука еще раз попытались выразить то недоумение, которое он испытывал, наконец он недовольно признался:

– Кажется, Оксана спросила, поселится ли москвич – то есть вы, Женя, – в нашем доме. Я ответил: нет. Она удивилась: почему? Мол, так было бы надежнее. А я… – Рассказ все чаще прерывался смущенными покашливаниями. – А я ответил, что в гостинице вам будет… гм-гм, удобнее.

– Потому что я поселюсь там не один, ведь так?

– Примерно, гм-гм…

– И вы сказали, что мы с Милой обосновались в одном номере.

– Это была тактическая уловка… Маленькая, гм-гм, военная хитрость.

– Вот как?

В глазах Бондаря зажглись нехорошие огоньки, после чего речь Пинчука непроизвольно ускорилась:

– Поймите меня правильно, Женя. Дело вовсе не в том, что у меня чересчур длинный язык. Я умышленно сказал, что вы сошлись с моей секретаршей. – Руки говорящего изобразили какую-то замысловатую фигуру, напоминающую двух переплетшихся осьминогов. – Это была, образно выражаясь, осознанная необходимость. Дело в том, что до свадьбы с Оксаной я был близок с Милой и… – импровизированные осьминоги активно зашевелили пальцами-щупальцами, – и Оксана об этом узнала. Стала требовать, чтобы я уволил секретаршу, мучить меня глупыми подозрениями, устраивать форменные допросы. Намекнув, что Мила сошлась с вами, я как бы обеспечил себе алиби. Презумпция невиновности, понимаете?

– Эта ваша презумпция, – непримиримо произнес Бондарь, – стоила жизни ни в чем не повинной женщине.

– Когда-нибудь с меня спросят, – вздохнул Пинчук. – За все спросят. И с меня, и с вас. Там. – Он ткнул пальцем в потолок, подразумевая, что где-то там, над ними, находятся небеса.

– Возможно. Только до той поры мы с вами будем наслаждаться жизнью, а кое-кто уже заплатил по счетам. В том числе и по чужим.

– У вас есть дети, Женя?

Скулы Бондаря окаменели, прежде чем он заставил себя процедить сквозь зубы:

– Нет. У меня нет детей.

– И у меня тоже, – тихо молвил Пинчук. – С недавних пор. Но они были – два взрослых парня, на которых я возлагал большие надежды. Так что насчет наслаждений вы не по адресу, Женя. Что же касается чужих счетов, то я по ним плачу исправно. По счетам Минобороны России. И мне это осточертело! – Его голос повысился почти до крика. – Вместо того чтобы читать мне проповеди, займитесь делом. У вас осталось два дня. Два!

Пальцы Пинчука сложились вилкой, маячащей в опасной близости от глаз собеседника. Отбросив их ленивым взмахом руки, Бондарь пробормотал:

– Во-первых, два с половиной. Во-вторых, мне нужна ваша помощь.

– Какая?

– Машина. Можете вы мне ее предоставить? «Бьюик» Людмилы остался на стоянке возле гостиницы, но пользоваться им опасно. Следствие наверняка выяснило, что автомобиль принадлежит гражданке Плющ, подозреваемой в причастности к террористическому акту.

– Она ведь погибла, – вырвалось у Пинчука.

– Это могло быть результатом неосторожного обращения со взрывчаткой, – заметил Бондарь. – В любом случае к «Бьюику» сейчас лучше не приближаться. За ним будет установлена слежка.

– Тогда как насчет этого седана? – Пинчук похлопал ладонями по рулевому колесу. – Могу оформить на вас доверенность в течение сорока минут. – Он взглянул на часы. – Правда, еще рановато, но у меня есть один надежный нотариус. Думаю, он не обидится, если я загляну к нему спозаранку на чашечку кофе.

– Поехали, – кивнул Бондарь. – Только не рассчитывайте отделаться от меня слишком легко и слишком быстро.

– Что еще? – насторожился Пинчук, трогая машину с места.

– Мне придется воспользоваться вашим гостеприимством.

– Это необходимо?

– Да.

– Но я не привык к гостям. Посторонние люди в доме – это такая головная боль…

– Ничего, два дня потерпите мое общество.

– Целых два с половиной, – уныло уточнил Пинчук. – Это ваши собственные слова.

Было заметно, что его мучают сомнения. Ему явно не хотелось подпускать приезжего к жене даже на пушечный выстрел. Зато Бондарь с нетерпением ожидал знакомства с вездесущей Оксаной. Девушка знала слишком много лишнего. Можно было почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что информация о делах Пинчука поступает к противнику благодаря ей. Выбалтывает ли она секреты по недомыслию или делает это сознательно? Выяснить это требовалось как можно скорее. До того, как длинный язык Оксаны станет причиной еще одной нелепой смерти.

* * *

Вернувшись от нотариуса, Пинчук сунул Бондарю документы и предложил:

– Садитесь-ка теперь за руль вы, Женя. Что-то у меня после сегодняшних треволнений руки дрожат.

Он растопырил пальцы, демонстрируя, что говорит чистую правду. Не вступая в дискуссию, Бондарь перебрался за руль и включил зажигание.

«Седан» подчинялся новому хозяину беспрекословно. Выруливая на магистраль, Бондарь поинтересовался:

– Куда едем? Я до сих пор не услышал официального приглашения посетить ваш дом.

– До конца проспекта едем прямо, а дальше я подскажу. Что касается приглашения, то считайте, что вы его получили. – Пинчук пожевал губами. – Правда, хлебом-солью вас никто встречать не станет, уж не обессудьте. Кухарка приходит к девяти, так что придется вам поголодать.

Бондарь повернул голову к собеседнику:

– Ею распоряжается Оксана?

– Господи, какой повышенный интерес к моей супруге! – воскликнул Пинчук с кислой миной на лице. – У вас что, других забот нет?

Вместо того чтобы ответить на чужой вопрос, Бондарь повторил свой собственный:

– Кухаркой распоряжается Оксана?

– Я. Жена терпеть не может заниматься домашним хозяйством.

– Кто еще вхож в ваш дом? Друзья? Родственники? Домохозяйка? Рабочие?

– Похоже на допрос? – огрызнулся Пинчук.

– Это и есть допрос, – заверил его Бондарь.

– Разве я подозреваемый?

– Потерпевший, Григорий Иванович, только потерпевший. И мой долг – оградить вас от новых неприятностей.

– Неприятности! – Пинчук всплеснул руками. – То, что случилось со мной, называется катастрофой, Женя. Вся жизнь под откос.

Выслушивая эту тираду, Бондарь невозмутимо крутил баранку, лавируя в редком потоке машин. А дождавшись завершающего горестного вздоха, произнес бесстрастным голосом робота, не желающего ни на йоту отклоняться от заранее намеченной программы:

– Кто еще вхож в ваш дом? Друзья? Родственники? Домохозяйка? Рабочие?

– Но вы уже задавали этот вопрос! – возмутился Пинчук. – Не далее как минуту назад.

– И до сих пор не получил ответа, – напомнил Бондарь. – Ну что, начнем по новому кругу или достаточно одного повтора?

– Мы живем обособленно, непрошеные гости нам ни к чему. – Тон Пинчука был слегка обиженным. – Два раза в неделю кухарка приходит со своими дочерьми, они вместе делают уборку, меняют постельное белье и перегоревшие лампочки, приводят в порядок участок. Четыре женщины способны навести такой марафет, что любо-дорого посмотреть.

– А мужская работа? Кто в вашем доме занимается мелким ремонтом, перестановкой мебели, электропроводкой?

– При необходимости мы приглашаем Степаныча, кухаркиного мужа. Примерно два раза в месяц мужик способен воздержаться от возлияний, а чаще его услуги не требуются… Перестраивайтесь в правый ряд, Женя, сейчас будет поворот. – Пинчук ткнул пальцем в запотевшее стекло. – Магистраль выведет нас за город, на объездную дорогу. Оттуда до дома рукой подать.

Совершив плавный поворот, Бондарь удержал седан в правом ряду и, почти не прибавляя газа, возобновил расспросы:

– Оксана общается с кем-нибудь из прислуги?

– Боже упаси. Она говорит, что от них вечно разит луком и потом.

– От нее, конечно, пахнет исключительно духами и шампунями?

– Естественно. – Подбородок Пинчука приподнялся. – Хотя это вас совершенно не касается. Между прочим, есть отличный анекдот на эту тему.

– Терпеть не могу анекдоты, – буркнул Бондарь.

– Тогда слушайте. – Это было произнесено с типичной для Одессы бесцеремонностью. – Родители читают запись в дневнике сынишки: «От Изи плохо пахнет. Изю нужно мыть». На что делают ответную запись: «Изю не нужно нюхать. Изю нужно учить».

– Как насчет знакомых и родственников? – спросил Бондарь, не потрудившись изобразить хотя бы подобие улыбки. – Они часто вас навещают?

– Этого народу прежде в доме хватало, – признался Пинчук, – но я их отвадил.

– Почему? Их запах тоже не нравился Оксане?

– Это я, я их на дух не переношу! Проклятые попрошайки! Так и норовят что-нибудь выклянчить. Или стянуть то, что плохо лежит. – Вспомнив, как он охаживал кием подвыпившего племянника, вздумавшего лапать Ксюшу, Пинчук перешел на крик. – Я терпеть не могу тех, кто пакостит у меня за спиной, предупреждаю раз и навсегда. Если вам взбредет в голову… – Он запнулся.

– Стибрить чайное ситечко? – подсказал Бондарь. – Похитить мельхиоровую вилку? Умыкнуть томик любимого поэта?

– Извините. Кажется, я погорячился.

– Но теперь успокоились?

– Вполне.

– Тогда продолжим.

Это было сказано так вежливо и холодно, как если бы Бондарь предложил Пинчуку возобновить прерванный поединок.

В какой-то мере так оно и было. Бондарь стремился пробить глухую защиту, в которую уходил собеседник всякий раз, когда разговор заходил о его жене. Складывалось впечатление, что Пинчук скорее застрелится, чем позволит бросить на Оксану хотя бы тень подозрения. Так слепо можно любить только в старости и только отменных красавиц.

Или коварных гадин, что зачастую одно и то же.

* * *

К тому моменту, когда седан вырвался за черту города и покатил по объездной дороге, Бондарь узнал почти все, что хотел узнать, так что его вопросы разделялись все более длительными паузами. Наиболее вероятным каналом утечки информации ему представлялся тандем мадам Пинчук с регулярно навещающей ее массажисткой. Почему молодая и наверняка интересная женщина предпочитает массаж на дому, вместо того чтобы развеяться в шикарном фитнес-клубе?

Ответ напрашивался однозначный: массаж служит лишь ширмой для каких-то более сложных отношений. Если это модная лесбийская любовь, на которую намекала покойная Милочка, то неспроста. Вербовка агентов, как и в древности, зиждется на трех бессменных китах: деньги, секс, разного рода наркотики. Сочетания этих ингредиентов могут быть самыми разнообразными, но суть всегда одна. Заключается она в умелом подборе наживки, на которую обязательно клюнет жертва. Похоже, нечто подобное произошло с Оксаной. Она клюнула.

Ловко сработано, подумал Бондарь. Визиты массажистки не вызывают ревности у Григория Ивановича, который ограничивается тем, что оберегает жену от посягательств лиц мужского пола. В своем маразме престарелый ревнивец дошел до того, что запретил охранникам переступать порог дома, предпочитая держать их на расстоянии.

– Они, что же, и по ночам снаружи караулят? – поинтересовался Бондарь, вспомнив об этом.

– Почему бы и нет? – откликнулся Пинчук. – В машине тепло, а в случае тревоги парням ничего не стоит прибежать в дом. У каждого из них есть телефон и оружие.

– Но дверь ведь заперта изнутри?

– Если понадобится, я им открою.

– Не проще ли снабдить охранников запасным ключом?

– Перебьются! – фыркнул Пинчук. – Нечего им в доме делать. Здоровые безмозглые жеребцы. Понатопчут везде, пепла натрусят или… – Он осекся. Не объяснять же постороннему человеку, что без охранников ему живется гораздо спокойнее. Уж они не упустят возможности погарцевать перед Оксаной в отсутствие хозяина. И еще неизвестно, чем закончится это гарцевание. Вернее, слишком хорошо известно. Молодая кровь горяча и быстро бьет в голову. – Жеребцы, – убежденно повторил Пинчук. – Свежий воздух им только на пользу.

Бондарь внимательно посмотрел на него:

– Имеются в виду те рысаки, которые встретили меня в вашем офисе?

– Да, но один из них уволился.

– Почему? – насторожился Бондарь.

Ответ был преисполнен желчи:

– Если мне не изменяет память, то вы сломали ему палец.

– Вот уж нет, я сломал пальцы обоим, – возразил Бондарь. – И что же, один из них отличается особой выносливостью? Или преданностью?

– Его зовут Витя Малеев. Неплохой парень, хотя слегка приблатненный. – Поразмыслив, Пинчук добавил: – На него можно положиться.

– Он ваш единственный охранник?

– Витя дежурит вместе с двумя новичками… их имена вылетели из головы.

– Их кто-то сменяет? – спросил Бондарь.

– Нет. Я нанял парней только вчера вечером, по Витиной рекомендации. Спят по очереди прямо в микроавтобусе. Комфорт минимальный, зато зарплата очень даже приличная.

– Я посоветовал бы вам воспользоваться услугами профессионалов. Обратитесь в охранную фирму.

– За ваши деньги – всегда пожалуйста, – буркнул Пинчук.

Памятуя о том, что неизвестные дали ему трое суток на размышление, он не спешил раскошеливаться на обеспечение собственной безопасности. Подобная беспечность нравилась Бондарю все меньше и меньше.

– У вас есть пистолет? – спросил он.

– Был. Но я не собираюсь им пользоваться.

– Почему? – искренне удивился Бондарь.

– Это мое личное дело. Считайте это моим бзиком. – Пинчук раздраженно пощипал кустистую бровь. – Я не собираюсь ни в кого стрелять.

– Даже если придется защищать Оксану?

– Я бизнесмен, а не ковбой. Немолодой, между прочим. Стреляют пусть другие. Те, кому за это деньги платят.

Произнеся эти слова, Пинчук со значением поглядел на Бондаря, который, казалось, целиком сосредоточился на управлении автомобилем.

По обе стороны от шоссе проплывали черные поля, усеянные сухими стеблями подсолнухов. Глядеть на них было тягостно, как будто путь лежал мимо останков несметного воинства, полегшего в битве неизвестно за что, непонятно во имя какой цели.

– Умирают и те, и другие, – сказал Бондарь. – И те, кто стреляет, и те, в кого стреляют. Исключений не бывает. Даже для самых близких нам людей.

– Да вы философ, Женя, – усмехнулся Пинчук, безуспешно попытавшись вложить в свои слова достаточную толику сарказма.

– Я просто человек, который привык находиться по обе стороны от прицела, – возразил Бондарь, утапливая педаль газа до предела.

XIV. Дорога, ведущая в ад

Ворота им открыл проворный парень, выскочивший из затемненного тонировкой микроавтобуса. Поскольку хозяин не счел нужным с ним поздороваться, то и Бондарь не стал притворяться более вежливым, чем был на самом деле. Просто въехал во двор и затормозил на бетонной площадке перед крыльцом.

Когда он вышел наружу, его взору открылся совсем еще новый трехэтажный дом, украшенный довольно нелепыми колоннами, ампирным фронтоном с лепниной и чугунным балконом, черным, как больной зуб. Над дубовыми, ручной работы дверьми таился глазок телекамеры, в каменной кладке желтела медная кнопка звонка.

– Работает? – спросил Бондарь, указав кивком на камеру.

– Сейчас нет, – ответил Пинчук, выбираясь из «Ситроена».

– Почему?

– Потому что Оксану раздражает гудение монитора. У нее от этого болит голова.

– Настоящая головная боль возникает у чересчур беспечных людей.

– Спасибо, я в курсе, – вежливо ответствовал Пинчук, делая не менее вежливый жест в направлении открытой двери. – Прошу.

Мужчины вошли в холл, сверкавший новизной, хрустальными финтифлюшками массивной люстры и дорогим паркетом. Не менее помпезно выглядела огромная гостиная, куда завел гостя Пинчук: повсюду мебель, стилизованная под старину, в углу напольные часы, в центре необъятное жерло камина с тлеющими углями, на стенах картины в золоченых рамах.

– Любите живопись? – предположил Бондарь.

– Люблю пейзажи, особенно морские, – ответил Пинчук.

– Картины, наверное, дорогие?

– Может быть, на Западе за них отвалили бы немалые деньги. Но я скупаю их по дешевке. Тут неподалеку живет старый художник, который дни напролет торчит на берегу, рисуя море, еще раз море и ничего, кроме моря.

– Местный Айвазовский?

– Лишь бы не Ван Гог, – туманно ответил Пинчук, дожидаясь, пока гостю надоест разглядывать помещение. Присаживаться он не предлагал. Надо полагать, желал как можно скорее спровадить Бондаря с глаз долой.

Из-за духа противоречия тот притворился, что не замечает нетерпеливого перетаптывания хозяина. Неспешно прохаживался по комнате, трогая безделушки, неопределенно хмыкал, с удовольствием втягивая в себя запах лака и дорогой кожи.

Пинчук, с неодобрением наблюдавший за ним, вздрогнул, когда часы издали недолгий мелодичный перезвон, прежде чем мерно и гулко пробить девять раз.

– Не хотите ли отдохнуть? – спросил он.

Бондарь пожал плечами:

– А я и так отдыхаю… У вас комфортно, Григорий Иванович. Прямо как в мебельном магазине.

– В мебельном магазине принято делать покупки, – заявил Пинчук с довольно натянутой улыбкой. Зная о привычке Оксаны расхаживать по дому полуодетой, он с трудом играл роль гостеприимного хозяина.

Его нервозность не укрылась от Бондаря.

– Не терпится спровадить меня с глаз долой? – усмехнулся он.

Пинчук потрогал свои роскошные брови и сказал:

– Просто хочу проводить вас в комнату, где вы будете жить. Там хорошо. Мои… мои мальчики всегда останавливались наверху, когда приезжали меня навестить. Правда, в последнее время это случалось не так уж часто.

– Оксана относилась к ним хорошо? – осведомился Бондарь с самым невинным видом.

– Теперь это не имеет значения. Идемте.

Насупившийся Пинчук пошел вперед, показывая гостю дорогу.

Лестница, по которой они поднимались, убегала круто вверх и на середине словно переламывалась пополам, сворачивая вбок под очень странным углом. То же самое повторилось между вторым и третьим этажами. Складывалось впечатление, что Пинчук очень спешил, когда возводил дом. Обосноваться тут было для него важнее, чем вникать в азы архитектуры.

– Вот мы и пришли, – сообщил он, стараясь отдуваться не слишком шумно.

Наверху было три комнаты: слева по коридору – большая, справа – две поменьше. Несмотря на заверения Бондаря, что ему будет удобно в любой из них, они начали заглядывать во все двери по порядку. Мебели в каждой из комнат было раз-два и обчелся; лишь бледный свет осеннего утра заполнял собой пустующие пространства. В самой большой комнате обнаружилась двуспальная кровать, книжный стеллаж и такой громадный платяной шкаф, что в нем могло бы спрятаться целое семейство домовых. На столе пылился компьютер, к которому никто не прикасался по меньшей мере целый год. Примерно так же выглядел музыкальный центр «Акай», изготовленный где-то на заре перестройки. Зато портативный телевизор сиял свежепротертым экраном.

– Нравится? – поинтересовался Пинчук, оставшийся на пороге.

– Очень уютно, – соврал Бондарь, втягивая ноздрями застоявшийся воздух. В комнате пахло так, будто тут хранились древние библиотечные архивы или превратившиеся в труху гербарии.

– Тогда располагайтесь, а когда будет готов завтрак, я пришлю за вами Раису. Она же принесет вам все необходимое.

– Раиса – кухарка?

– Да уж не кошка.

С этими словами хозяин исчез, предоставив гостю обживаться самостоятельно.

* * *

Самым приятным сюрпризом оказалась ванная комната, дверь в которую скрывалась за шкафом. Открывая ее, Бондарь вспомнил несчастную Милочку и подумал, что еще долго будет входить в ванную с мыслью о ней. На вечную память благодарных потомков не тянет, но все-таки хоть что-то…

Вместо умерших всегда остается что-то.

А больше ничего.

Совсем ничего.

Холодный душ, обрушившийся на голову, избавил его от необходимости думать. Частично избавил. На некоторое время.

Растершись полотенцем и тщательно расчесав влажные волосы, Бондарь вернулся в комнату. Постель была аккуратно прибрана, но одна из двух подушек была едва заметно примята, а рядом с ней словно дожидался хозяина аккуратно сложенный махровый халат голубоватой расцветки. На ночном столике у кровати стояла старая лампа, а рядом лежала книга. «Дикий фраер», гласило название. Скорее всего, бандитский роман читал кто-то из покойных сыновей Григория Ивановича. При мысли об этом смотреть на примятую подушку стало неприятно. Как будто там преклонил голову невидимый призрак.

Отвернувшись, Бондарь еще раз обошел свои новые владения. Тяжелый дубовый шкаф, высившийся в двух шагах от кровати, был заполнен аккуратно рассортированными мужскими сорочками, свитерами, брюками, носками и нижним бельем. Судя по покрою, все это барахло принадлежало Пинчуку-старшему. Как всякий современник социалистической эпохи, он привык хранить любые, даже абсолютно ненужные вещи. Для какой надобности? Хорош бы он был в одном из своих допотопных югославских костюмов за рулем «Бьюика» или «Ситроена», сказал себе Бондарь, продолжая осмотр помещения.

У окна стоял неказистый письменный стол. В его верхнем ящике Бондарь обнаружил дешевую шариковую ручку, три запасных стержня и стопку писчей бумаги, все листы в которой были девственно чистыми. Во втором ящике хранились презервативы «Сикрет сервис» и канцелярские принадлежности. Третий ящик был пуст. Ни блокнота с телефонными адресами, ни случайных записей на скорую руку. Бондарь провел рукой по столешнице – на пальцах осталась белая пыль. Не очень густая. Недельной давности, не более того.

Он распахнул двойную раму окна, выходившего прямо в сад, и выглянул наружу, где было серым-серо. Гулявший среди голых деревьев ветер гонял по земле опавшую листву, кружил мелкий сор, трепал бурьян у забора. Сухие стебли беспорядочно раскачивались, корчась, словно от боли. За оградой раскинулся поселок, состоящий из однотипных кирпичных особняков, еще дальше горбило необъятную спину море. Все в этом пейзаже выглядело точь-в-точь, как на выцветшей черно-белой фотографии. Хотелось прибавить яркость или увеличить контрастность. А то и вовсе заменить фотографию на цветную.

Бондарь отошел от окна. Вдоль дальней стены тянулся застекленный стеллаж, забитый старыми книгами, журналами и справочниками. Он пролистал, сняв с полки, пять или шесть томов наугад; все они были изданы еще до перестройки и давным-давно утратили всякую актуальность. Никому не нужная «История КПСС», географический атлас СССР, телефонный справочник семидесятого года. Потом внимание Бондаря привлекла книжонка, явно выпущенная в смутные времена кооперативного движения, проходившего под негласным лозунгом «дешево и сердито». На яркой обложке красовался хищный брюнет в смокинге. В одной руке он держал пистолет с неправдоподобно длинным стволом, а другой рукой приобнимал голую блондинку, розовую, как креветка…

Как выяснилось из текста, звали ее Киффани Тэйс, и на первых страницах романа она была еще вполне одета, но уже накачивалась мартини с водкой, которым щедро потчевал ее дружок по имени Иэн. Он был тайным агентом английской разведки, и завтра ему предстояло спасти мир, но пока что он обхаживал Киффани, намекая, что этой ночью они должны расставить все точки над «i».

Она отнекивалась, однако Иэн не унимался. «Мы ведь еще даже ужин не заказали, – вкрадчиво говорил он. – Я хочу предложить тебе дальневосточных крабов и рейнвейн. И, может быть, после этого ты изменишь свое решение».

«Чтобы затащить меня в постель, одних крабов мало, – с достоинством отвечала Киффани. – Но если уж ты платишь, то я не откажусь от икры и розового шампанского. Я не часто общаюсь с красивыми англичанами, так что ужин должен соответствовать случаю».

Вместо того чтобы немедленно кликнуть официанта, Иэн улыбнулся в ответ, выжал в свой коктейль два ломтика лимона, поднял бокал и посмотрел сквозь него на девушку. Мы еще не пили за успешное выполнение задания, сказал он.

Губы Киффани скривились в саркастической усмешке…

Смирилась. Надо полагать, что икры и шампанского ей не видать, как своих ушей, подумал Бондарь и поставил книжку на место.

* * *

На нижней полке стеллажа высилась горка магнитофонных кассет – стандартный набор меломана начала девяностых. Подобно книгам, все кассеты были старыми, пыльными, но назвать их совершенно устаревшими все же было нельзя. Что ни говори, а музыка обесценивается не так быстро, как мысли.

Бондарь включил «Акай», вставил первую попавшуюся кассету и запустил магнитофон. Крис Ри тут же запел «Road To The Hell». Под воздействием его хриплого голоса стены комнаты разъехались на манер театрального занавеса. Бондарь мысленно увидел себя на пустынной дороге, стоящим перед седой женщиной в черном.

Она спросила: «Сынок, что ты тут делаешь?

Страх за тебя заставил меня встать из могилы».

Я сказал: «Мама, я на правильном пути, мне повезло».

А она ответила: «Сынок, эта дорога ведет в ад»…

Вслушиваясь в английский текст, Бондарь рухнул на кровать, испытывая такую отрешенность, словно его убили, но не до конца. Закономерный итог любого боя, независимо от того, проиграл ты или победил.

И даже если Бондарь одержит победу в очередной схватке, то кто выиграет от этого на самом деле? Торговцы оружием? Золотопогонные генералы с мультимиллионными счетами в швейцарских банках? Кремлевские либералы? Иранские диктаторы?

Из этой ловушки никому не выбраться,

Ты попал, и нет соломинки, за которую можно схватиться,

А повернуть назад уже невозможно…

Невозможно, согласился Бондарь, вставляя в рот сигарету. Дым ее был горек.

Если бы на растяжку напоролся Бондарь, а не Милочка, то это его обезображенный труп остался бы на полу гостиничного номера. И вряд ли хотя бы одна сволочь помогла ему расстаться с жизнью без лишних мучений.

Сам он умел убивать, умел делать это профессионально. Обидно только, что его не обучили искусству воскрешать… или хотя бы воспринимать смерть близких так же равнодушно, как смерть врагов. Чего не дано, того не дано. Что ж, остается принять это как объективную реальность. Любимых становится все меньше, врагов появляется все больше. Нужно смириться. Свыкнуться.

Эх, мама, сказано же всем нам было:

«Эта дорога ведет в ад»…

Бондарь помотал головой, как человек, вынырнувший из бездны. Потер ладонями лицо, ощутил сопротивление щетины и вспомнил, что нужно побриться. Он ведь не на войне находится, а в обычном мирном доме. Просто Крис Ри поет слишком заунывную песню, а за окном стоит пелена пепельно-серого дождя, вот и все. Достаточно включить настольную лампу, чтобы в ее уютном желтом свете все виделось не таким мрачным.

Да-да, включить лампу, встать побриться, освежить щеки одеколоном и жить дальше…

It is the road…

Жить дальше, не оглядываясь назад…

It is the road…

Жить так, словно прошлого нет и не было никогда.

It is the road to the hell…

Дождавшись, пока затихнут заключительные такты старой глупой песни про дорогу, ведущую в ад, Бондарь включил свет, встал и отправился выполнять третий пункт программы-минимум.

XV. Дорога, ведущая в рай

Поздний завтрак был как раз из тех, которые принято путать с ранним обедом. Спустившись по лестнице следом за переваливающейся утицей Раисой, Бондарь очутился в просторной столовой, которая успела напитаться весьма аппетитными ароматами. Но, втянув ноздрями воздух, он тут же ощутил приближение совсем других запахов – запахов парфюмерного свойства. Оглянувшись через плечо, он увидел вошедшую в столовую блондинку.

Ее красота граничила с вульгарностью, то есть приближалась к общепринятому идеалу. Медовые локоны, надутые карминовые губки, родинка на щеке – в присутствии такой очаровательницы сама Мэрилин Монро не смогла бы чувствовать себя уверенно. Лишь фигура у блондинки подкачала. Увлечение диетами довело ее до той степени изможденности, в которой обычно находятся лишь манекенщицы.

Если при взгляде на женщину в первую очередь бросаются в глаза ее ключицы, а уж потом бюст, то ей пора выходить на подиум, отметил про себя Бондарь. В реальной жизни от подобных красоток радости мало.

Оксана Пинчук – а это несомненно была она – явилась к завтраку в облегающем черном платье до пят. Несмотря на траурную расцветку и целомудренную длину, платье открывало значительно больше, чем скрывало. Под просвечивающей тканью угадывалось как наличие трусиков, так и отсутствие бюстгальтера.

Хорошо, что не наоборот, подумал Бондарь, приказав себе соблюдать приличия. До тех пор, пока развратная шлюха притворяется порядочной женщиной, приходится вежливо подыгрывать ей, насколько это возможно.

Ох, нелегкая это работа – быть джентльменом, пронеслось в мозгу Бондаря.

– Доброе утро. – Оксана поздоровалась не раньше, чем заняла свое место за столом. Наверное, ждала, что гость сделает это первым.

– Доброе утро, – кивнул Бондарь с самым доброжелательным видом, на который был способен.

– Вы кто? Тот самый Евгений Бондарь, прибывший из Москвы?

Голова Бондаря склонилась в намеке на полупоклон.

– А вы, надо полагать, одна из дочерей Раисы? – предположил он в свою очередь.

– Раисы? – Брови девушки изобразили два изогнутых знака полного недоумения.

Взгляд Бондаря оставался ясным и доброжелательным, когда он подтвердил:

– Ну да, домработницы. Или кухарки?

Имея дело с высокомерными красотками, лучше сразу сбивать с них спесь, не то сядут на голову. Нечто подобное проделывала с Гитлером Ева Браун, и все потому, что фюрер носился с ней, как с писаной торбой. Не самый лучший способ обращения с женщинами. Либо ты их ставишь на место, либо они тебя. Третьего не дано.

Дожидаясь ответа, Бондарь безмятежно улыбнулся. Оксанины брови взметнулись еще выше.

– Я похожа на кухаркину дочь? – Ее ноздри раздулись, как у кобылы, к морде которой поднесли дымящуюся сигарету.

– Не очень, – признался Бондарь после недолгого раздумья. – Но и на жену Григория Ивановича вы не смахиваете.

– Это еще почему?

– Незадолго до смерти его секретарша охарактеризовала мадам Пинчук как бледную поганку, страдающую от избытка яда и несварения желудка. Вы – совсем другое дело. У вас цветущий вид.

Произнося эту галантную чушь, Бондарь впился взглядом в лицо собеседницы, отыскивая на нем признаки испуга или хотя бы растерянности. Но Оксана даже глазом не моргнула. Надо полагать, гибель Людмилы Плющ не являлась для нее ни новостью, ни поводом для огорчения.

– Спасибо за комплимент, – фыркнула она.

– Это не комплимент, это констатация факта. У вас прекрасный цвет лица. При плохом пищеварении такого не бывает.

Симпатичная мордашка Оксаны слегка перекосилась:

– Вот уж не думала, что мужчинам интересно обсуждать пищеварение дам.

– Абсолютно не интересно, – честно признался Бондарь. – Если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то с женщинами все наоборот.

– Это как? – полюбопытствовала Оксана.

– Сначала завоевываешь сердце, а потом уж получаешь доступ к внутренним органам.

– Да вы пошляк!

– Обыкновенный циник. Причем голодный, а потому особенно раздражительный.

– Тогда я должна вас как следует накормить, – оживилась Оксана. – Григорий Иванович просил начинать без него. Он поехал в офис, чтобы обменяться факсограммами с иранцами.

Почему именно с иранцами, а не с корейцами или индусами? Осведомленность Оксаны понравилась Бондарю еще меньше, чем ее изнуренная диетами фигура. Он с удовольствием воспользовался возможностью переключить внимание на блюда, которыми был сервирован стол. Начал с глиняного горшочка, в котором исходила паром картошка, тушенная с мясом и грибами. Не забывал хрустеть маринованными огурчиками. Отдавал должное также ломтям свежего хлеба.

Оксана, пощипывавшая какой-то жалкий круасан, раскисший от обмакивания в кофе с молоком, поглядывала на него с завистью, граничившей с ненавистью. Сытый голодного не разумеет – это так. Но отношение голодного к сытому гораздо сложнее.

– Вам нравится у нас? – спросила Оксана, пытаясь сбить темп, в котором гость поглощал все, что попадалось ему под руку.

Не переставая жевать, Бондарь окинул взглядом столовую. Слишком много свободного пространства, чтобы чувствовать себя уютно. Пыльные портьеры, давно не натиравшаяся мебель. Можно было с уверенностью предположить, что китайские вазы, цветочные горшки и кашпо на стенах полны дохлых мух, а светильники наполнены прахом сгоревших мошек и комаров. Нравилось ли тут Бондарю? Разумеется, нет.

– Угу, – кивнул он, энергично работая челюстями.

– У нас очень мило, правда? – не унималась Оксана, желавшая услышать более внятный ответ.

Бондарь не стал ее разочаровывать. Сгреб в тарелку порцию очередного салата и подтвердил:

– Я считаю, что вы отлично устроились.

Разумеется, в его фразе крылась издевка, но, имея дело с красивыми блондинками, бесполезно тратить время на всякие туманные намеки. Во всяком случае Оксана польщенно улыбнулась:

– Да, нам здесь хорошо вдвоем.

– Не скучно? – спросил Бондарь, наблюдая за довольно неуклюжими перемещениями Раисы, явившейся за грязной посудой.

Оксана ответила лишь после того, как дребезжащая тележка на колесиках укатила в неизвестном направлении.

– Почему мне должно быть скучно? – пробормотала она, принимась за второй круасан. – Мне очень даже весело. Что, не верите?

– Верю, – сказал Бондарь. – Кому же еще верить в этом мире, как не красивым женщинам?

* * *

Бондаря не обманул ни бесстрастный тон Оксаны, ни ее напускное беззразличие к пище. Любвеобильные красотки с внешностью кинозвезд, изолированные от общества, не бывают счастливы. В особенности красотки, сидящие на диете.

Пригубив из бокала охлажденный персиковый сок, содержавший не только экстракты с красителями, но и некоторое количество полезных витаминов, Бондарь расщедрился на очередную реплику.

– Может, вы и счастливы, – произнес он, – но я вам все равно сочувствую.

– С какой стати? – Оксана внимательно посмотрела на него.

– Девушкам вроде вас самое место за границей, – пояснил Бондарь. – Огни отелей так заманчиво горят и все такое. Никогда не подумывали о том, чтобы уехать отсюда? В Америку, например. Вас примут там с распростертыми объятиями.

– Кому я там нужна?

– Да хотя бы секретным службам. О шпионке с такой внешностью можно только мечтать. Мата Хари вам в подметки не годится.

Круасан едва не выпал из пальцев Оксаны. Однако ее лицо осталось совершенно невозмутимым.

– Секретные службы? – переспросила она.

– Ну не модельные же агентства, – сказал Бондарь. – Впрочем, вы из тех, кто умеет совмещать приятное с полезным.

Пробный шар не достиг своей цели. Либо Оксана была очень уж опытной разведчицей, либо ее использовали втемную, не объясняя, что она работает на ЦРУ. В ее непричастность к утечке информации Бондарь не верил. Как и в пылкую любовь к мужу, годящемуся ей скорее в дедушки.

– Никогда не мечтала эмигрировать, – заявила она. – За границу стремлюсь разве что в качестве туристки. Мне и здесь хорошо.

– Понимаю, – согласился Бондарь, нащупывая следующую болевую точку собеседницы. – Переселяться за границу необязательно. Имея приличное состояние, можно и здесь жить припеваючи. Вы ведь богаты, правда?

– У меня ни гроша за душой, – вырвалось у Оксаны.

– Все изменится, как только вы унаследуете капиталы мужа.

– Надеюсь, это случится не скоро.

– Но раньше, чем думает Григорий Иванович, верно?

– Ой!

Огрызок круасана все-таки плюхнулся в кофейную чашку и теперь плавал там, разбухая на глазах.

– Нужно быть осторожней, – назидательно сказал Бондарь. – Во всех отношениях. Если с Григорием Ивановичем, не дай бог, что-нибудь приключится и он умрет не своей смертью, следователи непременно заинтересуются вашей персоной.

Уши Оксаны стали малиновыми, как куриные гребешки.

– Ну и что?

– Они арестуют вас и станут изводить всевозможными вопросами, – продолжал Бондарь, наливая себе кофе. – Круасанов в милиции вам не подадут, но если вы начнете ронять предметы или прикуривать дрожащими пальцами, то от вас не отвяжутся. Тут нужна выдержка, а у вас чересчур импульсивная натура. Роль молодой вдовы трудна. К ней нужно готовиться заранее.

– Чушь! – воскликнула Оксана. – Я не собираюсь становиться вдовой.

– Но все равно ею станете, верно? – Взгляд Бондаря прямо-таки лучился отеческой теплотой. – Богатой вдовой. Сколько там накопилось на счетах Григория Ивановича? Пять миллионов долларов, десять, двадцать? Унаследовавшей их девушке придется несладко. Милиционеры, адвокаты, бандиты и родственники слетятся, как стервятники на падаль.

– Прекратите! Я не намерена говорить об этом!

– Молчу. Вы совершенно правы. Об этом лучше переговорить с Григорием Ивановичем. – Бондарь озабоченно нахмурился. – Скажу ему, что, оставляя завещание любимой жене, он фактически обрекает ее на незавидную участь.

– Так он и станет слушать ваши идиотские советы! – вспыхнула Оксана.

– Почему бы нет? – удивился Бондарь. – Григорий Иванович прислушивается к моему мнению. Он даже подумывает о том, чтобы нанять меня в качестве консультанта.

– Не может быть! – вырвалось у Оксаны.

– А вы попробуйте выведать у него. Вы ведь полагаете, что он вам все рассказывает.

– У него нет от меня секретов.

– У бизнесмена нет секретов? – Бондарь сделал вид, что ему ужасно смешно. – Вы шутите! Хорошо, если Григорий Иванович говорит вам хотя бы половину правды о своих делах. Но это вряд ли. Иначе его бизнес давно пошел бы прахом. Женщины чересчур болтливы. По секрету всему свету – вот ваш девиз.

– Ошибаетесь, – возразила Оксана, на лице которой появилось выражение крайней озабоченности. – И вообще, я ни с кем не общаюсь. Ни друзей, ни подруг. – Приняв какое-то важное для себя решение, она пригляделась к собеседнику с новым интересом. – Так вы действительно собираетесь стать консультантом моего мужа?

– Время покажет. – Небрежный взмах руки.

– И он посвящает вас в свои планы?

– Даже чересчур назойливо, я бы сказал. – Бондарь подавил мнимый зевок. – Честно говоря, я не готов к резким переменам в жизни. Моя нынешняя карьера меня вполне устраивает.

– Карьера русского агента ноль-ноль-семь? – спросила Оксана. Наверняка она казалась себе в этот момент необыкновенно хитрой и проницательной.

Бондарь снова зевнул, на этот раз по-настоящему.

– Какой там агент. Приехал, оценил обстановку, изложил свои выводы. Скорее инспектор. Или ревизор.

– И каковы ваши выводы?

– Там видно будет. Пока ничего определенного.

Бондарь поднес к глазам пустую чашку и принялся изучать рисунок на ее боку. Потом та же участь постигла кофейник. Фарфоровый сервиз был расписан сценками из жизни немецких пастушков и пастушек. Все они выглядели на миниатюрах краснощекими, неуклюжими и неправдоподобно опрятными. Трудно было поверить, что эти невинные создания способны хлестать пиво кружками, заедать его горами сосисок, а затем уединяться в кустах, дабы плодить детишек. Еще меньше верилось в то, что столь добродушные люди способны вести кровопролитные войны, хотя именно этим немцы занимались на протяжении всей своей истории.

– Правда, красивый сервиз? – спросила Оксана, голос которой неожиданно приобрел кокетливые интонации.

– Сплошная фальшь, – сказал Бондарь. – Трава слишком зеленая, люди чересчур чистенькие. В жизни так не бывает.

– Но пастушки очень милые.

– Я бы удавился от тоски, если бы мне пришлось иметь дело с одной из них.

– Предпочитаете женщин типа Милочки? – Оксана прищурилась.

– Предпочитаю женщин типа женщин, – возразил Бондарь, вертя в руках сигаретную пачку.

* * *

Нетрудно было догадаться, для чего Оксана затеяла этот игривый разговор. Ее целью был легкий флирт, переходящий в доверительные отношения. Некоторые дурехи убеждены, что достаточно напроситься в постель к мужчине, чтобы тот сразу начал выбалтывать им свои тайны. В принципе, такое случается на каждом шагу, но только не с сотрудниками Главного управления ФСБ. В данном случае мадам Пинчук просчиталась, а рассеивать ее наивное заблуждение было некому.

– Женщины в моем вкусе встречаются крайне редко, – печально произнес Бондарь. – Их слишком мало в природе.

– И какие же они? – быстро спросила Оксана.

– Почему это вас интересует?

– Хочу узнать, какой должна быть женщина, способная вскружить голову человеку, носящему пистолет за поясом. – Оксана хихикнула. – Мужчине вроде вас. Настоящему мужчине.

Невероятно, но факт: ее грудь явно увеличилась в объеме, а платье сделалось еще более прозрачным, чем в начале завтрака. Дивясь этому загадочному обстоятельству, Бондарь принялся фантазировать:

– Моя избранница должна быть молода, хороша собой…

– Да уж не уродливой старухой!

– …Хороша собой и скорее сдержанна, чем говорлива…

Собиравшаяся подать реплику Оксана осеклась и ограничилась понимающим кивком.

– Кроме того, – продолжал Бондарь, – мне нужна подруга, способная рисковать. Решительная, смелая, готовая все поставить на кон ради любви. Что за радость обхаживать какую-нибудь клушу, квохчущую при каждом комплименте? И почему инициативу должен проявлять непременно мужчина?

– Действительно. Так много глупых предрассудков.

– Слишком много, – вздохнул Бондарь.

Оксана порывисто встала и принялась расхаживать по комнате, давая понять, что в ее душе происходит мучительная борьба. Даже руки попыталась заламывать, впрочем, не прикрывая ими взволнованно вздымающуюся грудь. Актриса она была никудышная. Чтобы не выдать себя насмешливым взглядом, Бондарь уткнулся в тарелку.

– Хочешь знать правду? – внезапно спросила Оксана, остановившись прямо напротив собеседника. Тот факт, что она перешла на «ты», свидетельствовал о многом. Решение принято. Осталось лишь осуществить его.

– Правда всегда лучше лжи. – Для того чтобы изречь эту банальность и сохранить серьезность, пришлось здорово поднапрячься.

– Я очень уважаю Григория Ивановича и по-своему люблю его, но…

– Разница в возрасте, – подсказал Бондарь, опасаясь, что сцена слишком затянется.

– Да, разница в возрасте. – Оксана театрально прикоснулась пальцами к вискам. – Иногда хочется быть… быть такой… такой…

– Безрассудной.

– Вот именно.

– Отчаянной.

– Точно.

– Но совесть не позволяет делать то, что хочется.

– Да, совесть. – Оксана, вряд ли представлявшая себе, о чем толкует, вернулась на место и принялась запивать выстраданную истину мелкими глотками кофе. Поскольку напиток успел остыть, на ее лице возникло выражение неподдельной горечи.

– Так всегда, – печально заметил Бондарь. – Встречаешь девушку и уже, кажется, готов открыть ей душу, но в этот момент что-то мешает.

– Я могла бы прийти к тебе ночью. – Это был даже не шепот, а едва различимый шелест. – Ночью нам ничто не помешает.

– А Григорий Иванович?

– Он будет спать, – тихо сказала Оксана.

– Так крепко, что не заметит отсутствие молодой жены? – удивился Бондарь, примерно догадываясь, что услышит в ответ.

– Перед сном он всегда выпивает чашку чая с лимоном. – Оксана загадочно улыбнулась. – Очень легко растворить в чае пару маленьких таблеток. Лимон и сахар перебивают вкус снотворного, я точно знаю.

– Уже пользовалась этим средством?

– Допустим. – Улыбка Оксаны сделалась еще более таинственной, куда там Джоконде. – Все может быть.

На иносказательном женском языке это означало: «Конечно, я пользовалась этим средством, причем неоднократно, но сознаваться не собираюсь».

– А если подсыпать в чай не две таблетки, а пригоршню? – Бондарь обращался непосредственно к стене, находящейся перед ним. – Ты бы моментально стала миллионершей.

– А заве?..

Неосторожно открыв рот, Оксана тут же его закрыла. Но было и без того ясно, какие вопросы вертятся у нее на языке.

А завещание? А продолжающееся следствие по факту гибели Тараса и Андрея?

Три трупа в одном семействе – это уже перебор. Даже для Одессы. Безопаснее дождаться, пока следствие закончится, а потом уж действовать. Может быть, с помощью снотворного. Хотя синильная кислота ничем не хуже. Или мнимое самоубийство. Способов масса. Главное – соблюдать осторожность.

Все это и многое другое читалось в глазах Оксаны. Читалось настолько явственно, что Бондарю захотелось выбить из нее признание прямо на месте. Но захочет ли Григорий Иванович пользоваться услугами человека, задавшего взбучку его жене? И не сорвет ли он умышленно сделку, проведению которой придается такое большое значение в Москве?

– Шутка, – сказал Бондарь. – Я хотел сказать, что одной ночи будет мало. Вот если бы твой муж проспал пару недель подряд…

– Тебя и на несколько часов не хватит, – пообещала Оксана, как бы в задумчивости поглощая один круасан за другим. – Ты меня еще не знаешь.

Почему-то Бондарю представлялось, что возбудить ее будет посложнее, чем балтийскую салаку, но он предпочел оставить свои догадки при себе.

– Да уж наслышан, – сказал он.

– От кого? – всполошилась Оксана.

Нужно было дать ей возможность самой ответить на этот вопрос.

– Мало ли… – туманно произнес Бондарь.

– Милка насплетничала?

– Нет. Информация из достоверных рук.

– Погоди-погоди… Ты что, бывал в Одессе раньше?

– Угу. – Бондарь откинулся на спинку стула. – Еще до гибели твоих молоденьких пасынков. Славные ребята. И такие откровенные.

Уши Оксаны снова вспыхнули малиновым цветом.

– Ты был знаком с кем-то из них? – заволновалась она.

– С обоими. Они мне много о тебе рассказывали. Даже чересчур много.

Теперь жар охватил Оксанины щеки, превратив их в две майские розы.

– Подонки!

– Давай не будем говорить о мертвых плохо, – великодушно предложил Бондарь. Ему и так было все ясно. Эта стерва, которую Пинчук по простоте душевной сделал своей законной женой, спала с его сыновьями, возможно, даже одновременно. Иного способа войти к ним в доверие у нее не было.

Чтобы занять зачесавшиеся руки, Бондарь принялся вытирать их салфеткой. На протяжении этой процедуры его лицо сохраняло брезгливое выражение.

– Сволочи, какие же сволочи, – негодовала Оксана. – А еще говорят, что мы, женщины, сплетницы. Да мужики хуже любой бабы!

– Надеюсь, это ко мне не относится, – вставил Бондарь.

– Я про Андрея с Тарасом. Тоже мне, два брата-акробата. И было бы чем хвастаться! Импотенты несчастные! – Оксана усмехнулась, качая головой. – Одному потребовалось не меньше часа, чтобы настроиться, а второй – я Тараса имею в виду – тот был, как кролик…

Оксана собиралась развить свою мысль, когда ее перебил третий голос, прозвучавший словно гром среди ясного неба…

* * *

– Кто кролик?

Григорий Иванович, переступивший порог столовой, подозрительно смотрел на свою расходившуюся супругу и внимающего ей гостя. Брови Пинчука распушились не хуже беличьих хвостов, а линия губ повторяла очертания перевернутой подковы.

– Почему ты сравнила Тараса с кроликом? – спросил он, тяжело приближаясь к онемевшей Оксане.

Ее рот беззвучно открывался и закрывался. Она была способна ответить на вопрос мужа не более, чем вытащенная из воды и оглушенная ударом рыба. Нужно было срочно помогать ей выкрутиться.

Бондарь вежливо привстал, дожидаясь, пока хозяин дома займет свое место за столом.

– Мы обсуждали смерть ваших мальчиков, – сказал он. – Оксана рассказывала мне, какие они были наивные и доверчивые.

– Наивные? – Пинчук вытаращил глаза. – Доверчивые?

– По большому счету, да. Ведь и один, и второй подпустили убийцу на расстояние вытянутой руки, разве нет? – Бондарь вздохнул. – Вот ваша жена и сравнила их с кроликами. Совершенно беззащитными перед врагами. Ты ведь это имела в виду? – Взгляд Бондаря впился в растерянную Оксану.

– Да, да, – закивала она, беря себя в руки. – Именно так я и выразилась. Мол, Тарас оказался беззащитным, как кролик.

– Ха! Если бы Тарас был тем вечером трезв, он глотку перегрыз бы убийце. – Слегка успокоившийся Пинчук фыркнул и заглянул в горшок с тушеной картошкой. – Тоже мне, нашли кролика. – Он взял вилку на изготовку и уже приготовился пустить ее в ход, когда неожиданная мысль осенила его. – Эй, вы, кажется, успели перейти на «ты»?

– Ну, на брудершафт мы не пили, – пожал плечами Бондарь, – так что не поздно вернуться к официальной манере общения.

– Да ладно вам. – Пинчук махнул рукой. С вилки, которую он держал, сорвался кусок картошки, но, к счастью, не задел никого из присутствующих. – Извините. – Это прозвучало невнятно. Наспех прожевав все то, что он успел запихнуть в рот, Пинчук пробурчал: – Я не из тех, кто мучает жен вечными подозрениями. Наши отношения строятся на взаимном доверии.

– И на любви, – поспешила добавить Оксана.

– И на любви. Я не Отелло.

– Как прошли переговоры с иранцами? – спросил Бондарь, желая переменить тему разговора.

– Какие там переговоры! – Вилка Пинчука совершила еще одно порывистое движение. – Пришлось отправить им копии кое-каких документов: накладные, лицензия, складская справка. Мои партнеры теряют терпение. Подозревают, что я вожу их за нос. Не могу же я честно сообщить им, чем именно вызвана отсрочка поставки.

– Форсмажорные обстоятельства, – вставила Оксана, которая, по-видимому, не раз слышала от мужа понравившееся ей выражение.

– Тебе не холодно? – поинтересовался Пинчук, обратив внимание на ее слишком легкий, если не сказать легкомысленный, наряд.

Сам он явился к завтраку в отвратительно сидевшем на нем костюме с не застегивающимся на нижнюю пуговицу пиджаком. Галстук, выглядывающий из-под пиджака, напоминал по цвету высунутый язык повешенного. Рубаха казалась чересчур белоснежной для неопрятных манер владельца. Он в два счета расправился с порцией жаркого и теперь сгребал в тарелку салаты, ничуть не заботясь о том, что куски пищи вываливаются на скатерть.

Оксана сглотнула, словно почувствовала тошноту, подступившую к горлу. Покосившись на нее, Бондарь подумал, что при всей неприязни, которую он к ней испытывает, по-человечески ее понять можно. Трудно внушать девушке любовь или хотя бы уважение, когда твой пиджак не сходится на пузе, а лацканы усеяны каплями майонеза. Ты можешь быть добрым и щедрым, заботливым и внимательным, но если ты при этом чавкаешь, как свинья, то все твои достоинства отступают на задний план. На переднем остаются жирные губы и набитые щеки, ходящие ходуном.

– Проголодался? – спросила Оксана, не слишком успешно притворяясь участливой.

– Нет, – пробубнил Пинчук. – От всех этих треволнений кусок не лезет в горло.

– Не бери дурного в голову. Все будет хорошо. Как-нибудь выкрутишься.

– Я не уж, чтобы выкручиваться. И потом… – Пинчук отхватил зубами сразу треть булки, – и потом я не о себе беспокоюсь, а о тебе, маленькая.

– А вы пошлите жену куда-нибудь подальше, – вмешался Бондарь.

– Как это: куда-нибудь подальше? – Оксане явно не понравилось ни предложение, ни форма, в которой оно было сделано.

– Надежней всего за границу. Пока тут не улягутся страсти.

– А что, хорошая идея, – оживился Пинчук. – Действительно, маленькая, уезжай отсюда. Завтра же оформим тебе визу, поживешь у моих родственников на Кипре.

– Что я забыла на твоем Кипре? – возмутилась Оксана. – Не выдумывай. Я была бы последней тварью, если бы оставила тебя одного в такой момент.

«Почему была бы?» – подумал Бондарь, а Пинчук польщенно хрюкнул:

– Видите, Женя? Есть еще женщины не только в русских, но и в украинских селениях.

Радуясь собственному остроумию, он запрокинул голову и захохотал, рассеивая вокруг брызги слюны и крошки.

Оксана поглядела на него с ненавистью. Бондарь – с сочувствием.

– Вы чересчур беспечны для своего возраста, – сухо заметил он.

– Какие наши годы! – Пинчук приосанился, расправил плечи.

– Тогда хотя бы обзаведись новым пистолетом, – потребовала Оксана. – Ты должен суметь постоять за себя, если потребуется. – Она перевела глаза на Бондаря. – Скажи ему. Я права? Ты можешь дать ему пистолет? Свой он выбросил.

– Почему? – заинтересовался Бондарь.

– Неважно! – отрезал Пинчук. – Я уже сказал и повторяю снова: с огнестрельным оружием я не желаю иметь ничего общего. Все, вопрос снимается с повестки дня. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

– Глупо, – прошептала Оксана, – ужасно глупо.

Забывшись, она принялась грызть ногти. Бондарь заподозрил, что с исчезнувшим пистолетом ее мужа связана какая-то темная история, и взял это на заметку. А пока что решил прочитать супругам небольшую лекцию. Провести курс, так сказать, молодого и немолодого бойца.

– В принципе, защищаться можно и без огнестрельного оружия, – сказал он. – В некоторых случаях это даже надежнее.

– В каких случаях? – Брови Пинчука превратились в мохнатые вопросительные знаки.

– Если вам не хочется попасть под суд за умышленное убийство. И если вы имеете дело с противником, который способен разоружить вас, чтобы пристрелить из вашего же ствола.

– Григория Ивановича любой может разоружить, – вставила Оксана. – Разоружить и… – Она запнулась, перехватив укоризненный взгляд Пинчука.

– В домашних условиях, – продолжал Бондарь, – в качестве оружия годится все, что потяжелее и поострее. Лупите непрошеных гостей чем попало. Только не надо угрожать. Надо бить сразу, внезапно и сильно.

– На, на, на! – вооружившись столовым ножом, Оксана трижды пырнула воображаемого противника. – Как выражается одна моя знакомая, мне это как два пальца…

– Ксюша! – укоризненно воскликнул Пинчук. – Мы как-никак находимся за столом, маленькая.

– А вот пальчики как раз нужно беречь, – улыбнулся Бондарь. – Орудовать холодным оружием не так просто, как кажется. Скажу больше – за пущенный в ход нож человека могут привлечь к уголовной ответственности и вообще посадить за превышение пределов самообороны. Впрочем, лучше лишиться свободы, чем жизни.

– Оказаться за решеткой? – воскликнула Оксана. – Ни за что! Ты даже не представляешь себе, какой это кошмар!

Бондарь как раз представлял. Он даже догадывался, откуда у жены Пинчука такой страх перед возможным сроком.

– Не хочется садиться в тюрьму? – спросил он.

– Лучше сдохнуть! – запальчиво ответила Оксана.

– Тогда забудь о ножах и пистолетах. Твое оружие – кипящий суп, выплеснутый в лицо нападающего. Или раскаленная сковородка. – Бондарь встал, давая понять, что лекция закончена.

Пинчук покачал головой:

– Ксюша, орудующая сковородкой? В голове не укладывается…

Он вообще плохо знал свою жену, как успел убедиться Бондарь. Называя ее «маленькая», ни разу не присовокупил к этому следующее, напрашивающееся на язык словцо.

Сучка.

XVI. Бригада «ух»

Пока в доме завтракали, снаружи, в кремовом микроавтобусе с затемненными окнами маялись от безделья трое молодых людей, числившихся охранниками Григория Ивановича Пинчука. В этой жизни было не так уж мало занятий, которые помогали им убить время. Ну, фильмец крутой посмотришь, ну, в кабаке оттянешься, ну, телку трахнешь, ну, музон громче поставишь – такой, чтобы как молотком по ореху, цок-цок, ни одной мысли в голове, один сплошной шум. Из всех видов искусств в автобусе была доступна лишь музыка, вот ее и слушали, вернее, заполняли ею промежутки между осточертевшими разговорами.

Один из охранников притопывал ногой, другой ковырялся в носу, третий курил. В глазах всех стояла одинаковая беспросветная муть. Хотелось денег, а денег как раз не было.

– И чего тянем? – мрачно спросил Гаманец, парень с тыквообразной головой, поворачивающейся только вместе с туловищем. Это он топал ногой в такт музыке. На нем были новые туфли.

– Надо, вот и тянем, – отрезал Малява.

Витей его звали лишь родители. Фамилия – Малеев – всплывала в тех редких случаях, когда приходилось предъявлять паспорт или водительские права. В остальное время он был Малявой. Кличка прилепилась прочно, как родимое пятно на щеке.

– Еще вчера можно было все обтяпать, – буркнул развалившийся за рулем Хек, то и дело вытиравший указательный палец об днище сиденья.

– Вот и обтяпал бы, – сказал Малява. – Что ж ты не обтяпал?

Возразить на это было нечего, и Хек, не придумав себе более интересного занятия, продолжил прочищать ноздри.

– Я тачку классную присмотрел, – сообщил обществу Гаманец. – «Остин Мартин», во. – Его подошвы отбили нечто вроде азартной чечетки. – Как только сорвем куш, куплю ее, тачку эту.

В глазах Малявы мелькнули насмешливые искорки:

– И что?

– Как что? Ездить на нем стану.

– Куда? – не унимался Малява.

– Да мало ли куда. Хоть в Москву.

– Я бы тоже в Москву съездил, – оживился Хек.

– Кому ты там нужен, рыбец свежезамороженный? Там своей гопоты хватает.

– Щас пальну в глаз, будет тебе рыбец.

– Не пальнешь. – Малява с хрустом повертел занемевшей шеей. – Вы без меня ни на что путное не годитесь. Спалитесь моментально. И не лимон зелени вам будет, а вилы. – Он приставил растопыренные пальцы к кадыку. – Кирдык.

– А теперь полезные советы нашим радиослушателям, – бодро затараторил диктор программы «Шансон-плюс». – Если вы попали в струю, то, прежде чем радоваться, убедитесь в отсутствии характерного цвета и запаха… Не называйте своих любимых зайками, рыбками и птичками, не то они начнут растопыривать уши, выпучивать глаза и щелкать клювами… Выбирайте в подружки блондинок или шатенок, но только не Каштанок… Кстати, о любви. На нашей волне звучит песня Антона Бутырского «Не водите девок в кабаки, мужики»…

Где-то на двенадцатом такте, когда Антон Бутырский успешно срифмовал «рюмашки» с «пташками», Хек нашел достойную, как ему казалось, отповедь:

– Ты шибко умного из себя не строй, – посоветовал он Маляве. – Мы тут все умные.

– И доли у всех одинаковые, – подсказал Гаманец, поскрипывая кожаной обувкой.

– И доли одинаковые, – кивнул Хек. – Так что не борзей, понял?

– Без базара, – тут же согласился Малява. – Мое дело – сторона. Давай ты центровым будешь. Командуй. Ну? Как будем действовать?

Хек внимательно осмотрел указательный палец, вытер его об занавеску и сказал:

– Да очень просто.

– А конкретней?

– Заваливаемся в хату…

– Дом на замке. – Малява расположился поудобнее, скрестив руки на груди.

– Вышибаем дверь…

– С ней долго провозиться придется. Менты десять раз приехать успеют.

Хек нахмурился:

– Значит, лестница нужна. По ней – в окно.

– А решетки?

– Решетку тросом сорвем.

– Эта колымага и детский грибок не завалит. – Малява пнул ближайшее к нему сиденье микроавтобуса. – И потом, ты хоть представляешь себе, какой длины трос понадобится? И какой шум поднимется, пока мы возле дома гужеваться будем? Цыгане, что по соседству живут, конечно, люди нелюбопытные, но пальнуть из обреза запросто могут. Они Пинчука уважают.

– Что же делать? – растерялся Хек.

– Все то же. Ждать.

– Так остофигело же, – посетовал долго отмалчивавшийся Гаманец. – Третьи сутки тут торчим, а эта курва так ни разу и не высунулась.

– Высунется, – пообещал Малява. – Вот тогда и будем действовать. А пока нужно службу нести. – Он криво усмехнулся. – Верой и правдой.

* * *

Сообщники понятия не имели, что творится у него на душе, а он с ними не откровенничал. Но Витя Малеев по кличке Малява переживал не лучший период в своей жизни. Некоторое время назад он состоял в банде небезызвестного донбасского авторитета Шамиля, находящегося ныне в местах лишения свободы. Пользуясь моментом, конкуренты разгромили обезглавленное воинство Шамиля. Иных переманили в новые бригады, других спровадили на нары, самых упертых попросту перещелкали. Что касается Малявы, исполнявшего при Шамиле обязанности киллера, то ему светил именно третий вариант. За его голову даже назначили энную сумму, не слишком большую, но достаточно солидную, чтобы заинтересовать добровольцев.

Заметая следы, Малява долго мотался по стране, пока не пристроился охранником при Пинчуке. Но и в Одессе ему не дали покоя. Один раз чуть не грохнули в подъезде, потом устроили настоящий налет на квартиру, которую он снимал. Маляве бы лечь на дно или улизнуть за границу, но у него не было для этого денег. Материальное положение должна была поправить задуманная операция, а пока что приходилось переезжать с хаты на хату и ходить вооруженным до зубов. Чем он и занимался, слегка удивляясь, что до сих пор жив.

Его напарники были слишком тупы, чтобы просчитать ситуацию. На словах план выглядел красиво, и они верили Малявиным обещаниям. Кроме того, жадность пересиливала в них инстинкт самосохранения. Если Маляве не оставалось ничего иного, как поставить на кон собственную жизнь, то Хек с Гаманцом просто надеялись на авось. Перспектива срубить миллион зелени опьяняла их не хуже анаши или алкоголя. Они даже были готовы идти на приступ пинчуковского особняка, сявки несчастные. И что потом?

Впрочем, Маляву нисколько не волновало, что будет потом с теми, кого он называл сегодня своими братишками, корешами и друганами. Сам он заранее подготовил путь к отступлению и даже обзавелся левым паспортом. Как только деньги будут получены, Малява исчезнет с горизонта. Один. Со всей суммой, которая сразу перестанет быть круглой, если ее поделить на троих.

– Положитесь на меня, братишки, – сказал он, заглядывая в глаза то Гаманцу, то Хеку. – Еще чуть-чуть поскучать осталось, а там… – Он неопределенно махнул рукой: понимай, как знаешь.

– Оторвемся на всю катушку, – закончили хором сообщники.

– Правильно просекаете момент, братишки.

Пряча кривую усмешку, Малява выглянул в окно. Автобус стоял на узкой улочке между рядами кирпичных домов за высокими оградами. В хоромах Пинчука имелся товар, оцененный заговорщиками ровно в один миллион американских долларов. Никто из троих не сомневался в успехе предприятия. Деньги у Пинчука водились, деньги немалые. Несколько телефонных звонков, несколько часов ожидания, и он сам принесет требуемую сумму на блюдечке с голубой каемочкой. А как же иначе?

– Я целый гарем себе заведу, когда разбогатею, – мечтательно произнес Хек. – Типа модельного агентства. Они вокруг меня на цырлах бегать будут, манекенщицы сраные.

Его палец с новой энергией ввинтился в ноздрю.

– Уймись ты, – брезгливо попросил Малява. – Тошно на тебя смотреть.

– Не смотри.

– Он тебе завидует, Хек, – предположил Гаманец. – Сам-то ковыряться в носу не может.

Кореша уставились на перебинтованный указательный палец своего вожака и обидно заржали. Малява побледнел, отчего родимое пятно на его щеке обозначилось четче, чем обычно. Словно сургучную печать на конверте проставили.

– Я с левой руки палю не хуже, чем с правой, – заявил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Мне это без разницы. А трупаков на своем веку я наделал столько, что со счету сбился. Двумя больше, двумя меньше…

– Ты на что намекаешь? – насупился Гаманец.

– Ты очень хочешь узнать?

Вопрос был задан подчеркнуто безразличным тоном. Таким же неодушевленным, как клацанье передернутого затвора. Штурмовой автомат «гроза» материализовался на коленях Малявы как бы сам по себе, из ниоткуда. Матово-черный, похожий на оружие из фантастических боевиков, он внушал невольное уважение. Тем более что хозяин действительно управлялся с ним на удивление ловко, несмотря на сломанный палец.

– Модель «ОЦ-четырнадцать-четыре-А», – отчетливо произнес он. – Тот же «калаш», но смонтирован по-другому. Мушка приподнята, приклад присобачен к кронштейну. Носить удобней, стрелять тоже удобней. Показать?

Ствол качнулся из стороны в сторону, как бы высматривая, с кого лучше начать.

Гаманец опасливо подобрал ноги под сиденье. Он вдруг представил себе, как глупо будет выглядеть в своих новеньких туфлях на столе морга. Туфли наверняка стырят санитары. А заскорузлую от крови одежду покойника сожгут в печке. И ни одна падла не скажет, что вот, мол, жил на свете такой хороший парень, Гаманец, которого по-человечески жаль. Почешут в затылке, услышав о его гибели, и пойдут дальше по своим делам.

Нет, подыхать определенно не хотелось. Наоборот, чем дольше длилась угрожающая пауза, тем больше хотелось Гаманцу радоваться жизни. Это заставило его найти самые правильные, самые нужные слова.

– Ты, Малява, – произнес он, – нас на испуг не бери, не надо. Лишнее это, Малява. Мы с Хеком тебе не враги, а, типа, братья. Бригада мы, ну, как в том кино про Сашу Белого.

– Точно, – подтвердил Хек. – Девчонки, промежду прочим, говорят, что я на Пчёлу похож.

– На леща вяленого ты похож, – буркнул Малява, лицо которого сохраняло непримиримое выражение.

– Вот ты пацанов своих обижаешь, а своих пацанов обижать нельзя, западло это, – укоризненно прогудел Гаманец, косясь на автомат. – Ты свою пушку не на нас наставляй, а наставляй пушку свою на того, кто тебе поперек дороги стал. Как его кличут, мудака того, который тебе палец сломал? Бонд, что ли?

– Бондарь, – поправил его Малява, неохотно убирая «грозу» под сиденье. – Я эту падлу обязательно замочу. Он мне, падла, ответит.

Опасность миновала, но голос переволновавшегося Хека все равно подрагивал, когда он сказал, кивнув на окна дома Пинчука:

– Сидит небось сейчас, в телик пялится, а того не ведает, что смерть рядом ходит.

– Крутым себя считает, – поддержал товарища Гаманец, – приемчики перед зеркалом отрабатывает…

– Только против лома нет приема, – глубокомысленно изрек Хек.

– А против пули – тем более, – подвел черту Малява.

Его стиснутые зубы отчетливо скрипнули в воцарившейся тишине.

XVII. Женское счастье

Бассейн, сооруженный в подвале дома Пинчука, был тесноватым, всего двенадцать с половиной метров в длину. Сама Оксана сюда не ходила, ленилась, жаловалась на недомогания, ворчала, что вода в бассейне холодная и воняет хлоркой. Но Катерина обожала плавать, а разве можно было отказать ей хоть в чем-то? Ее присутствие бодрило не хуже мартини.

– Ого-го! – загоготала Оксана, и гулкое эхо с готовностью разнесло ее голос под низкими сводами подвала. Ее кожа покрылась пупырышками, каждый волосок на ней стоял дыбом, а под лифчиком купальника четко обозначились горошины сосков.

Впрочем, купальника как бы не было вовсе. Крохотные лоскуты материи скорее обозначали, чем скрывали то, что находилось под ними: тут пара полушарий, тут выпуклый треугольник… Товар лицом.

Катерина усмехнулась, переведя взгляд с точеной Оксаниной фигурки на пар, поднимающийся над водой.

– Как над нашей речкой-вонючкой, – умилилась она. – Мы с подружками, когда еще совсем ссыкухами были, по утрам на Кальмиус купаться бегали. Голышом, что ты. Как те ангелочки.

Крепко сбитая, коротко стриженная, с развитыми бицепсами и икрами, она совсем не походила ни на ангелочка, ни на прежнюю миниатюрную Катеньку, чьи детские годы прошли близ Мариуполя, у Азовского моря. Да и было ли оно, то детство? И была ли девочка, отчаянно красневшая всякий раз, когда приходилось стаскивать дырявые трусики-парашютики в прибрежных камышах?

Если верить паспортным данным, то да. Если же просто приглядываться к черноволосой бестии, в которую превратилась Катерина, то ее детство представлялось фактом весьма сомнительным, как и вся ее последующая биография.

Глаза цвета стылых осенних луж, всегда холодные и подернутые нехорошей мутью. Брови, сросшиеся на переносице. Челюсти плотно сжаты, как будто их обладательница закусила невидимые удила. Вместо улыбок – сплошные усмешечки, кривящие губы, но не затрагивающие остального лица.

Одной из таких усмешечек Катерина наградила Оксану пару месяцев назад, велев ей перевернуться на спину. Дело происходило в массажном кабинете при фитнес-клубе, куда Оксана записалась скорее от скуки, чем по необходимости. Молодая, стройная, с упругой кожей и хорошей наследственностью, она абсолютно не страдала от каких-либо дефектов фигуры или избыточного веса. Неудовлетворенность – другое дело. Иногда она становилась просто невыносимой, особенно с началом очередного полнолуния.

Ни супруг, ни любовники тут помочь не могли, поскольку сексуальные фантазии Оксаны значительно превосходили скудное мужское воображение. Никто из них даже не догадывался, о чем она втайне грезит. А вот Катерина моментально раскусила ее, обрабатывая на массажном столе. И, перевернув девушку на спину, бесцеремонно сунула ладонь между ее плотно стиснутыми ляжками.

– Ух ты, мокренькая какая, – ухмыльнулась она, не обращая внимания на неуверенные попискивания клиентки. – Толк будет, что ты. Давно на баб западаешь?

Вопрос был риторическим. Люди, наблюдавшие за молодой женой Григория Ивановича Пинчука, давно выяснили ее тайные пристрастия. Для этого было достаточно отследить специфические сайты, на которые заходила Оксана во время странствий по Интернету. Эти же люди подослали к ней Катерину, имевшую богатый опыт по части однополой любви. И теперь она нащупывала слабую струнку молодой жены Пинчука – ту самую струнку, на которой предстояло сыграть.

– Отпусти, дура, – потребовала Оксана, задыхаясь от стыда и возмущения.

– Ага, – согласилась Катерина. – Щас.

То, что произошло потом, напоминало безумие, да, наверное, безумием и являлось. Оксана то млела в истоме, то билась рыбой на сковороде, а пытка наслаждением все продолжалась и продолжалась. Еще чуть-чуть, и она отдала бы концы прямо на массажном столе, но Катерине надоело тискать изнемогающую жертву, и она коротко потребовала:

– Теперь ты трудись. Твоя очередь.

– Я не умею.

– Не можешь – научим. – Катерина сбросила халат и ловко взобралась на стол, укладываясь рядом с клиенткой «валетом». – Не хочешь – заставим…

Когда все закончилось, сил у Оксаны осталось лишь на то, чтобы спросить, слабо шевеля губами:

– В следующий раз… когда можно… приходить?

– А по расписанию, – ответила Катерина, неспешно облачаясь в халат.

Смотреть на то, как ее почти мужской торс скрывается под белой тканью, было так невыносимо, что Оксана снова заставила себя напрячь голосовые связки:

– Мои дни – понедельник, среда и пятница… С десяти до двенадцати.

– Милости просим, – равнодушно ответила Катерина.

– У вас ведь тут других массажисток нет?

– Полным-полно, что ты!

– А как же я? – вырвалось у Оксаны. Растерянная, опустошенная, оглушенная произошедшим, она села на столе, и ее ноги повисли подобно разваренным макаронинам. Встать на них получилось лишь с третьей или четвертой попытки. Вдрызг пьяная, Оксана и то справилась бы с этой задачей лучше. Очень уж большое счастье на нее обрушилось… Или несчастье?

– А как же я? – повторила она тоскливо.

– Мне-то что за дело? – повела крутыми плечами Катерина. – У меня таких, как ты, валом. На всех здоровья не хватит, что ты! – Покосившись на пригорюнившуюся клиентку, она слегка подобрела. – Ну, если уж так приспичило, то можешь нанять меня в частном порядке. Для массажа на дому. Проникающего.

Произнеся эти слова, Катерина захохотала, как заправская ведьма, и потрепала Оксану по щеке. Это был не ласковый, а скорее властный жест. Закрепляющий победу. Дающий понять, кто в этой паре будет подчиняться, а кто повелевать.

И Оксане, глядящей на новую подругу снизу вверх, не надо было специально растолковывать ее новую роль. Она усвоила все с первого раза.

* * *

Несколько доверительных бесед, состоявшихся в перерывах между сеансами так называемого массажа, убедили Оксану, что без верной помощницы ей не обойтись. Отправить престарелого мужа на тот свет несложно, гораздо труднее не сесть потом за решетку. Катерина, имевшая богатый жизненный опыт, красочно расписала процедуру следствия и дальнейшую жизнь на зоне.

По ее версии, лично ей припаяли срок по ошибке, хотя на самом деле ошибка судей состояла лишь в том, что Катерине дали пять, а не семь или десять лет. Она была еще совсем молоденькой, когда убила знакомую девчонку пилочкой для ногтей. Пятьдесят восемь ранений, выколотые глаза, обезображенное до неузнаваемости лицо. Смотреть на фотографии жертвы без содрогания было невозможно, поэтому судьи предпочитали любоваться ясными глазами восемнадцатилетней Катерины и слушать ее звонкий голосок.

«В тот день я шла с дня рождения, у меня с собой случайно пилочка была, маленькая такая. Встретились мы возле кафе с девчонкой, вот. А она заносчивая такая, что вы! Обозвала меня сиротой казанской и все такое. Ну, слово за слово, поругались мы, очень сильно поругались. Она меня по лицу била, обзывала по-всякому, за волосы таскала. Тогда я догнала ее, когда она зашла за гараж покурить, ну, и отквиталась. Я, правда, сильно злая была, понимаете, у меня же действительно ни отца, ни матери, такие дела. Я не ее била, я их била. Убивать не хотела, что вы! Врачи потом дали заключение, что если б они не опоздали на две-три минуты, то они б ее спасли. Простите меня, пожалуйста. Не садите меня надолго, я же раскаиваюсь. Если меня посадят надолго, то я совсем старухой на волю выйду».

Судьи тогда Катерине поверили, проявили милосердие. А через месяц в воспитательно-трудовой девичьей колонии под Мелитополем плакат с фотографиями особо отличившихся воспитанниц украсился еще одним портретом. На нем была изображена прищурившаяся Катерина, превратившаяся на зоне в Катьку-Кобылу. Плакат предназначался только для служебного пользования и висел в проходной у дежурного. Надпись на нем гласила: «Склонные к побегу».

Над портретом Катерины следовало бы дописать: «И к насилию».

В мелитопольской колонии содержалось около двухсот девушек с общим суммарным сроком отсидки более шестисот лет. Были среди них и убийцы, и воровки, и участницы разбойных нападений, и наводчицы, и просто бродяжки. Катерина превосходила жестокостью и коварством всех их, вместе взятых. На ее счету было много покалеченных судеб и половых органов, но Катерина предпочитала не распространяться на эту тему. Когда обстоятельства того требовали, она умела скрывать свои наклонности. И даже казалась ласковой. Временами.

– Катюша, а Катюша…

Голосок Оксаны вывел ее из задумчивости. Они по-прежнему стояли на краю бассейна, такие непохожие друг на друга. Никто не догадался бы, что объединяет этих молодых женщин, слепленных из разного теста. Тайну знали только они вдвоем.

– Не называй меня так, – строго сказала Катерина. – Не люблю этих телячьих нежностей.

Оксана осторожно притронулась к ее левой ягодице:

– Давно хотела спросить, да все забывала… Зачем тут выколото слово «БОГ»? Разве ты верующая?

– А ты думаешь, для меня ничего святого нет? – нахмурилась Катерина. Не расшифровывать же подружке смысл наколки: «Была Осуждена Государством». Была. А потом государство бросило ей кость в виде амнистии. Только поздно. Катерина не из тех, которые что-то забывают или прощают.

– А шрамы на запястьях? – не унималась Оксана. – Ты хотела уйти из жизни?

– Это так интересно?

– Конечно. Мне все про тебя интересно.

Катерина хмыкнула. Вены на руках покромсали ей опущенные шавки, предварительно опоившие ее водкой. Привязали к шконке простынями, вооружились заточенными столовыми ложками и пошло-поехало. Только не на ту напали. Катерина сумела освободиться и поставить шавок на место. Одна отделалась откушенным ухом, другую увезли на больничку со множественными разрывами влагалища, третья вообще удавилась полотенцем. Катька-Кобыла спуску никому не давала. Некоторые фифы от одного ее пристального взгляда в обморок падали.

Вспомнив годы былой славы, она сдержанно улыбнулась:

– Не приведи тебе господь пережить то, что мне довелось, что ты! Я хоть сильная, а ты… – Катерина провела пальцем по шее подруги, – …а ты просто нежный и хрупкий цветок Востока. Вот представь себе – камера следственного изолятора: тесно, душно, парашей воняет. За любую провинность дерут как сидоровых коз, да еще спасибо говорить заставляют.

– И ты не выдержала, – прошептала Оксана, округлив глаза.

– Я-то как раз все могу выдержать. Девчонок было жалко, таких, как ты. Однажды новенькие вздумали переговариваться с соседней хатой по кружке, а корпусной, он жутко злой был, вывел их в коридор к буцеркоманде – они все там с дубинками резиновыми, а внутри свинец. Ну, начали девчонок бить, ногами буцать, дубинками во все дыры трахать. Я в крик: не трогайте малолеток. Они ноль внимания. Остался один выход – я вены себе на руках стала пилить.

– Чем?

– Стеклом от лампочки.

– А они?

– Девчонок в покое оставили… Меня – в карцер… Там врачи перевязали.

– Какая ты… – прошептала Оксана.

– Ну? – подмигнула ей Катерина. – Договаривай.

– Смелая. Я бы так не смогла.

– И не пробуй, что ты! Говорю же тебе: влипнешь в криминал – пропадешь. Меня во всем слушайся. Я тебя в обиду не дам. Я за тебя любому глотку перегрызу, что ты!

Оксана хотела сказать что-нибудь благодарное, но передумала. Самое время задать вопрос, давно мучавший ее. Поглядывая на старшую подругу из-под полуопущенных ресниц, она призналась:

– Хочу спросить тебя одну вещь, но боюсь.

– Меня? – Катерина польщенно захохотала. – Да я же тебя и пальцем не трону, что ты! Я с тебя пылинки сдувать стану.

– А как насчет денег?

– Каких денег?

– Ну, Гришиных… Когда они перейдут мне, сколько ты возьмешь с меня за услуги?

– Врезать тебе? – поинтересовалась Катерина, только что распространявшаяся насчет пылинок. – Так врезать, чтобы всю дурь из башки враз вышибить, а?

– За что? – пролепетала Оксана.

– За то. У нас любовь или что?

– Любовь… наверное…

– Наве-ерное, – передразнила Катерина. – Мне на твои деньги начхать с высокой колокольни, если хочешь знать. Растереть и, тьфу, забыть. Пожелаешь поделиться, не откажусь. А не пожелаешь – не обижусь. Мне от тебя совсем другого надо.

– Чего? – игриво спросила Оксана.

Катерина немедленно ответила ей похабным шепотком на ушко, после чего обе захохотали и, приобнявшись, прыгнули в бассейн. Издали они действительно походили на закадычных подруг. Особенно, когда взметнувшиеся брызги скрыли их лица, выражавшие совершенно противоположные чувства.

* * *

Вволю подурачившись, наплескавшись и поплавав наперегонки, Катерина и Оксана выбрались из бассейна и развалились в шезлонгах. Тут же были вскрыты баночки с охлажденным джин-энд-тоником. Утолив жажду, подруги затянулись ментоловыми сигаретами. Катерина с удовольствием разглядывала сидящую напротив Оксану. Вся розовенькая, тугонькая, как сосиска, которую хочется немедленно слопать. Прямо вместе с кожурой.

– Ты мой нежный и хрупкий цветок Востока, – сказала Катерина хрипло.

– Опять нежный и хрупкий, – счастливо засмеялась Оксана. – Любишь цветы, да?

– Еще как, что ты! – Катерина приложилась к банке с тоником. – Я попала на зону весной, когда все вокруг зеленело. Даже на КСП.

– Что такое ка-эс-пэ?

– Контрольно-следовая полоса. Вспаханная земля между внутренней стороной стены и первым заграждением из колючки. Что такое «колючка», объяснять не надо?

– Не надо, – быстро сказала Оксана. – Колючая проволока, я помню.

– Правильно. – Жадный глоток. – Короче говоря, КСП – это такая взрыхленная полоса, разровненная граблями. На ней не должно быть ни травинки, ни лишней впадинки или бугорка.

– Почему?

– Чтобы в случае побега четкие следы оставались.

– Понятно, – кивнула Оксана, побулькивая напитком.

– Ничего тебе не понятно, – сердито сказала Катерина. – По весне даже на этой мертвой полосе стрелки травы пробиваются… И цветочки.

– Хрупкие и нежные? Как я?

– Примерно. Мы их как увидели, так сразу ахнули. И бросились к начальству: разрешите, мол, букет нарвать.

– И что?

– Самых настойчивых на полосу загнали и заставили выдергивать зелень руками. До последней травинки. До последнего цветочка. Чтобы мы собственными руками свои надежды на хорошее угробили, понимаешь?

– А потом? – тихо спросила Оксана.

– Потом нам велели землю разрыхлить и разровнять граблями. Обшмонали и отправили обратно на зону. Но я один цветочек умудрилась в барак пронести. Голубенький. В волосах. Они у меня, видишь, какие густые? – Позволив подруге себя погладить, Катерина зло закончила рассказ. – Но вечером дежурный увидел мой голубенький цветочек в банке с водой и растоптал его сапогом.

– Как? – ахнула Оксана.

– Очень просто. Заодно с моей душой. – Ладонь рассказчицы прикоснулась к лифчику мокрого купальника, но почему-то с правой стороны. – Теперь ты мой цветочек. Голу-убенький… – Катерина прикоснулась губами к Оксаниной щеке и радостно засмеялась. Ей и самой нравилась выдуманная на ходу история. Нравилось изображать себя тонкой, чувствительной натурой, вынужденной скрывать свою истинную сущность под маской цинизма. Поэтому, приласкав подружку, она сказала доверительным тоном: – Знаешь, я ведь после отсидки все время пыталась найти место под солнцем. Но на самом деле мне некуда деваться. Как в той дурацкой игре, когда все вокруг стульев бегают, потом садятся, а одному стула не хватает. Это я.

– Теперь все будет иначе, – пообещала Оксана, глаза которой увлажнились то ли от джина с тоником, то ли от сочувствия к подруге. – Мой муж – полный лох. С твоей помощью мы доберемся до его банковских счетов, а с такими деньжищами перед нами любые двери откроются.

– Двери откроются, – повторила Катерина. – Когда в зоне кто-нибудь откидывался… Ну, выходил на свободу с чистой совестью и все такое, я готова была умереть от зависти. На территории было одно укромное местечко, откуда через стену можно было увидеть волю… Кусочек воли… Светящуюся рекламу на крыше гостиницы. Я часами на нее смотрела по ночам. А днем старалась не пропустить процедуру освобождения. Некоторые не хотели уходить, бились в истерике, хватались в проходной за решетку, упирались.

– Почему? – изумилась Оксана.

– Страшно им было. Отвыкли от свободы… Или не к кому было ехать. Вот как мне. Никому, никому я была не нужна…

– Мне нужна…

Катерина реплику не услышала, погрузившись в свои воспоминания. Тот день, когда она, наконец, вышла за ворота, был солнечным. Лица встречных казались невероятно чистыми и красивыми, а кругом расстилалась окраина, огромная, как сказочная страна. Счастливая девушка шагала по улицам, не разбирая дороги, мечтая о новой жизни. Но очень скоро выяснилось, что мест, где ждут бывшую заключенную, очень мало. Либо на панель, либо воруй – и обратно в зону, третьего не дано. И она уже совсем отчаялась, когда к ней подошли и предложили работу.

Катерина очень скоро сообразила, что ее попросту вербуют в шпионки, но упираться не стала. Американцы так американцы. Раз уж родное государство не способно позаботиться о ней, то пусть это делают люди из ЦРУ. Они оплатили учебу на курсах массажистов, обеспечили жильем, деньгами, а главное – дали понять, что хоть кому-то Катерина нужна на этом свете. И она служила новым хозяевам верой и правдой, как бездомная собака, бесконечно благодарная за оказанное доверие.

Сначала Катерине поручалось лишь выведывать различную информацию у жен интересующих ЦРУ людей, потом ей стали давать задания, все более ответственные. Близко сойдясь с супругой Пинчука, Катерина даже не мечтала о его миллионах – ей вполне хватало тех денег, которые платили американцы. Осознавать, как ловко она водит за нос безмозглую Оксану, было по-настоящему здорово. Катерина предвкушала тот день, когда холеная сучка окажется у разбитого корыта, а еще лучше – у тюремной параши. Все к тому и шло, медленно, но неумолимо. И мысль об этом была настолько возбуждающей, что Катерина повернулась к подружке и потребовала:

– Снимай купальник. Будем купаться голышом.

Оксана выполнила приказ с рвением отлично вымуштрованного солдата и только после этого осмелилась напомнить:

– Муж дома.

Катерина отмахнулась:

– Насколько я помню, он ни разу не портил нам девичник.

– Да, но у нас гостит этот…

– Секретный агент Джеймс Бонд. Знаю. О нем мы пошепчемся позже. А пока…

Освободившаяся от купальника Катерина по-мужски обняла Оксану, и из пошедшей кругом головы жены бизнесмена выветрились те жалкие остатки благоразумия, которые там имелись.

XVIII. Потемки чужой души

Ближе к вечеру уединившийся в кабинете Пинчук испытал такое сильное желание надраться, что ему пришлось запереть бар на ключ, а ключ убрать с глаз долой, как будто его никогда и не было. Приказав себе даже не смотреть в сторону бара, он сел перед телевизором и принялся бездумно щелкать пультом. На большинстве каналов мелькали то попки, то мордашки поп-певичек, их перемежали рекламные блоки и латиноамериканские сериалы с надрывными диалогами. В результате Пинчук остановился на канале местных новостей культуры.

Их излагала немолодая дама с легкомысленной челочкой. Из-за того, что экран с бегущей строкой разместили слишком высоко, она постоянно поглядывала куда-то выше камеры, и тогда казалось, будто она обращается не к телезрителям, а непосредственно к небесам.

– В сегодняшней передаче, – пообещала дама, – вы познакомитесь с историей создания и творческой жизнью самого знаменитого театра Одессы, театра оперы и балета. – Зрачки дамы закатились, словно перед припадком падучей. – Как известно каждому одесситу, – продолжала она, – здание было построено по проекту венских архитекторов Фельмера и Гельнера… простите… Фельнера и Гельмера. Зрительный зал поражает небывалой роскошью и красотой, с его сцены часто звучат лучшие голоса мира. Выступал здесь и Леонид Утесов – певец, актер, создатель и руководитель первого в СССР джазового оркестра…

За кадром зазвучала музыка. И хотя она была бравурной, а не печальной, Пинчук немедленно выключил телевизор. Воспоминания о похоронах сыновей были еще слишком свежи в его памяти. Слушать любой духовой оркестр было выше его сил. Медные трубы навевали невыносимую тоску, как тогда, на кладбище…

Прежде чем похоронный оркестр грянул в последний раз, Андрея и Тараса отпел батюшка, то растягивая слова, то сбиваясь на скороговорку. Поставленные рядом гробы утопали среди моря человеческих голов. Было много цветов, но Пинчук почему-то видел только две кучи рыжей земли, готовой поглотить сыновей. Оксана держала его за рукав, как будто боялась, что он вот-вот спрыгнет в одну из могил. Мужчины с неразличимыми лицами смущенно покашливали, а такие же безликие женщины шмыгали носами.

Из толпы выступил Лакрицын, владелец секс-шопа и близкий друг Тараса, известный Пинчуку как человечишко пакостный, лживый и развратный до мозга костей. Возможно, он явился на похороны прямиком из своего паскудного заведения. С искусственным членом за пазухой.

«Дамы и господа! – провозгласил он дребезжащим тенором. – Сегодня нас объединила одна большая общая беда. Ушли из жизни два замечательных человека, два брата. Одного из них, Тараса Григорьевича Пинчука, Тараса, я знал особенно близко. Но и Андрей не был мне посторонним человеком. Всех нас связывали с братьями самые разные отношения – родственные, дружеские или просто деловые. И вот мы спрашиваем себя: неужели теперь эти нити оборваны? – Голос Лакрицына дрогнул, но уже в следующее мгновение набрал силу. – Нет! Каждый из нас сохранит светлые воспоминания о Тарасе и Андрее, и, пока мы будем помнить этих замечательных людей, они будут жить здесь – прикосновение к нагрудному кармашку, – в наших сердцах!..»

«Я не хочу, чтобы они жили там», – пробормотал Пинчук.

«Что?» – спросила Оксана, вцепившись в его рукав еще крепче.

«Я не хочу…»

Пинчук умолк, потому что слов не было.

Зато их хватало у посторонних.

Вслед за Лакрицыным выступил еще один оратор, потом еще один. Прочувственные речи абсолютно не затрагивали покойников. Их восковые лица выглядели более неживыми, чем все венки, траурные повязки и глиняные комья по краям могилы. Мальчики принадлежали какому угодно миру, но только не тому, в котором их хоронили. Их здесь не было.

«Разве никто, кроме меня, не замечает этого? – ужаснулся Пинчук. – Все кончено. К чему эта бессмысленная говорильня, когда Андрюши и Тараса больше нет? Кому нужны все эти фальшивые слова, постные мины, трагические заламывания рук?»

Оксана, похоже, испытывала те же самые чувства.

«Когда я умру, – прошептала она, – вели сжечь меня в топке крематория, а пепел развей по ветру. Чтобы никаких похорон».

«Когда ты умрешь, маленькая, меня уже самого испепелят и развеют, – еле слышно отозвался Пинчук. – Ты обратилась не по адресу».

Пинчук решительно встал и открыл дверцу шкафа, на самое дно которого он спрятал ключ от бара.

* * *

Бондарь появился в кабинете не только без единого звука, но и без стука. Как призрак.

– Черт, – буркнул Пинчук, проливший добрую треть только что наполненного стакана. Рукав рубахи моментально пропитался пахучим коньяком. Вытирая мокрые пальцы об штанину, Пинчук выругался снова. – Надо же, черт!

– Не к ночи будет помянут, – заметил Бондарь, подсаживаясь к столу.

– У вас ко мне дело?

– Разговор.

– Тогда давайте перенесем его на завтра, – предложил Пинчук. – Я не в настроении болтать языком.

– Разговор пойдет об Оксане, – сказал Бондарь, пропустив реплику мимо ушей.

– С какой стати? По-моему, вы приехали в Одессу не для того, чтобы обсуждать мою жену. Или я ошибаюсь?

– О ваших ошибках мы тоже должны поговорить. О вашей главной ошибке.

– Вот как? – Пинчук повертел в руках стакан и поставил его на бар, не заботясь о том, что на полированной поверхности останется круглый отпечаток донышка. Пить ему расхотелось. Возникло совсем другое желание. Немедленно отправиться в сортир и попытаться извлечь оттуда выброшенный пистолет.

– У красивых, молодых женщин должны иметься очень веские причины для того, чтобы связывать свою судьбу с мужчинами, годящимися им в отцы. – Бондарь смотрел прямо в глаза стоящего напротив Пинчука. – Можно сколько угодно тешить себя иллюзиями, но таких причин, как правило, только две. Капитал немолодого избранника. Его социальный статус. Вы не знаменитый режиссер, не модный кутюрье. Следовательно, Оксану привлекает ваш капитал. Согласны?

– Дальше, – потребовал Пинчук.

– Дальше – хуже.

– Тогда тем более не стоит тянуть резину. Выкладывайте, ну.

Бондарь не спеша закурил и заговорил снова:

– Ради того, чтобы завладеть вашими деньгами, Оксана готова на все. Если понадобится продать вас с потрохами, она продаст. Если отыщется способ спровадить вас на тот свет, она спровадит.

– Кле-ве-та, – отчеканил Пинчук, рубя воздух ребром ладони. – Если вы пришли поговорить только об этом, то не смею вас больше задерживать.

– Сама по себе Оксана не опасна, – продолжал рассуждать вслух Бондарь, – но при наличии весьма решительно настроенных союзников она представляет реальную угрозу.

– Союзники? – Тембр пинчуковского голоса становился все более неприятным для слуха. – У Ксюши нет ни друзей, ни подруг. Она почти безвылазно сидит дома. Если уж вам охота рыться в чужом белье, то скажу больше: я лично позаботился о том, чтобы Ксюша не имела возможности сойтись с кем-либо чересчур близко. Намек ясен?

– Вы говорите о мужчинах…

– Конечно, о мужчинах! Кто же еще может быть?

– А я говорю о женщинах, – сказал Бондарь. – Точнее, об одной женщине. О посещающей ваш дом массажистке.

– Катерина?

– Она самая. Вы в курсе, что она отсидела срок за убийство?

– Откуда вам это известно? – нахмурился Пинчук. Его пальцы принялись нервно пощипывать то одну бровь, то другую.

– Я случайно улышал их разговор сегодня.

Бондарь умолк. Стоит ли продолжать? Если он признается, что стал свидетелем непристойной сцены в бассейне, то вряд ли его пребывание в доме продлится хотя бы на ближайший час. Рогоносцы нетерпимы к свидетелям своих унижений, и Пинчук не исключение.

Между тем Бондарю было необходимо оставаться в центре событий. Завтра днем он намеревался дождаться очередного визита массажистки и устроить ей допрос с пристрастием. Все указывало на то, что она работает на противника, используя Оксану как вольного или невольного осведомителя. Подозрения подтверждал тот факт, что Катерина Левыкина, она же Катька-Кобыла, недавно уволилась из фитнес-центра и проживала не там, где была прописана. Искать ее и устанавливать за ней слежку было некогда. А если Григорий Иванович, проведав про шалости супруги, не пустит завтра Катерину в дом, то она может вообще исчезнуть с горизонта.

– Слушать и подслушивать – две большие разницы, как говорят у нас в Одессе, – произнес Пинчук, грузно усаживаясь в кресло.

Что можно было возразить на это? Бондарь не знал. Извиниться за то, что он сунул нос, куда не следует? Выложить правду про сексуальные пристрастия его жены? Признаться, что Оксана намеревается посетить его нынешней ночью? Нет, никак невозможно. Честно говоря, Бондарю вообще хотелось забыть увиденное в подвале. Изнанка человеческих отношений никогда не казалась ему привлекательной.

– Я жду объяснений, – настаивал Пинчук. – Что за разговор произошел между Оксаной и массажисткой? Они беседовали обо мне?

«И о тебе, в том числе, – мысленно ответил Бондарь. – Только я немного что успел услышать, потому что наблюдать за лесбиянками оказалось выше моих сил».

– Обо мне? – повторил Пинчук.

– Нет. Обо мне.

– И что же? Вам не понравились отзывы в ваш адрес?

– Мне не понравилось, что Оксана общается с массажисткой, как с закадычной подругой, – осторожно сказал Бондарь. – Выбалтывает ей все, что не должно выходить за стены этого дома.

Пинчук перевел дух. Было заметно, что излишняя откровенность супруги беспокоит его мало.

– Женщины всегда делятся друг с другом сокровенным, – философски заметил он. – Такова их природа.

Бондарь досадливо поморщился:

– Да поймите же вы, наконец, Григорий Иванович! Нельзя посвящать Оксану в наши дела. Вспомните: меня пытались убить в «Пассаже», хотя моя фамилия не значилась в регистрационном журнале. О том, что я проведу ночь в номере Милочки, знали только она сама, вы, Оксана… и, скорее всего, массажистка, с которой она решила немного посплетничать. Неужели это вас не настораживает?

– Есть еще один человек, которому было известно, где и с кем вы ляжете спать.

– Кто? – коротко спросил Бондарь.

– Вы сами, Женя, – желчно напомнил Пинчук. – Себя-то вы еще, надеюсь, не подозреваете?

* * *

Избавляя мужчин от необходимости продолжать этот тягостный разговор, зазвонил мобильный телефон Бондаря. Прежде чем ответить, он посмотрел на номер, высветившийся на дисплее. Цифры ему ничего не сказали. Все же он нажал кнопку соединения и сказал в трубку:

– Слушаю.

– Это вы? – спросил напряженный мужской голос.

– Надо полагать, я, – буркнул Бондарь.

– А это я.

Поговорили, называется. Кто этот кретин? Сказал бы еще: «Привет, я из Одессы, здрасте».

– Представьтесь, – потребовал Бондарь.

– Георгий я.

– Какой Георгий?

– Вы меня должны помнить, – сказал собеседник. – Мы встречались в баре ночного клуба «Жемчужина». С вами была брюнетка. Ну, та самая, которая чуть не лишила меня, гм, наследства.

– А, Жорик. – Тон Бондаря смягчился. – У тебя есть для меня новости, Жорик? Хочешь сказать, что мой заказ выполнен?

– Ага. Почти.

– Значит, товар при тебе?

– Товар? Какой товар? Ах да. – Жорик подобострастно хихикнул. – Товар при мне, точнее, со мной. Приезжайте и забирайте. Сестренка аж пищит, так хочет с вами познакомиться.

Итак, таинственная танцовщица наконец нашлась. Очень скоро Бондарь узнает от нее описание убийцы Андрея Пинчука, а может быть, и что-нибудь посущественнее. Наконец-то дело стронулось с мертвой точки. Бондаря охватил охотничий азарт.

– Где встретимся? – отрывисто спросил он. – Во сколько?

– Как насчет обещанных денег?

– Деньги при мне, – нетерпеливо сказал Бондарь. – Назначай место и время.

– Мы будем в «Третьем Риме», на Преображенской, ровно через полтора часа, – отрапортовал Жорик. – Передадите мне двести баксов, и я тут же отчалю. Годится?

– Годится.

– Тогда пока, – сказал Жорик. – До встречи.

В трубке заныли гудки отбоя. Бондарь, не успевший вставить ни слова, с надеждой поглядел на Пинчука:

– Знаете такое заведение – «Третий Рим»? – спросил он, отключая телефон. – Улица Преображенская.

– Преображенская? – Пинчук подергал сначала одну бровь, потом другую, но это не помогло ему освежить память. – Не помню такой улицы.

– Спросите меня, – предложила вошедшая в кабинет Оксана. На подносе, который она держала в руках, дребезжала посуда. Лужица пролитого кофе казалась черной и вязкой, как деготь.

– О, кофеек! – расцвел Пинчук. – Спасибо, маленькая.

Он казался искренне обрадованным. В отличие от нахмурившегося Бондаря.

– «Третий Рим», – обратилась к нему Оксана, – это обычная забегаловка, в которой приличным людям делать нечего. Она находится на бывшей улице Советской армии.

– Спасибо, – буркнул Бондарь, беря с подноса свою чашку. Сегодня он решил обойтись без сахара. Сколько не подслащивай горькую пилюлю, а она все равно останется горькой.

Противнику опять стали известны его планы. Придется держать ушки на макушке, а пистолет – на боевом взводе.

XIX. О некоторых недостатках в сфере общественного питания

Зал «Третьего Рима» нисколько не соответствовал этому помпезному названию. Неизвестно, какие далеко идущие планы вынашивал хозяин заведения, но его «Третий Рим» переживал полнейший упадок.

Здесь царили запустение, тараканы и запахи подгоревшего масла. Зал был почти безлюден, и если бы не столики, покрытые клеенчатыми скатерками, то мог бы вполне сойти за небольшой дельфинарий: цементный пол, высоченный потолок, сплошная стеклянная стена для обзора. Наполняй помещение водой, запускай внутрь морских обитателей и любуйся ими снаружи. Желающих полюбоваться местной публикой не было.

Только вокруг трех столиков наблюдалось относительное оживление.

За одним из них сосредоточенно жевали чебуреки, запивая их шампанским, четверо восточных людей в мятых светлых пиджаках. Вряд ли они появились здесь от хорошей жизни.

В дальнем углу зала вблизи обшарпанного черного рояля гудела разношерстная компания: тощий очкарик, толстый очкарик, а также большеголовая барышня без очков, но зато при роскошной курчавой гриве. Эти трое вполне могли бы сойти за проголодавшихся студентов, если бы время от времени барышня не вскакивала, предлагая выпить за тех, кто в море.

И, наконец, у самого входа угнездился откровенный алкаш с седой артистической шевелюрой, которая не делала его похожим ни на художника, ни на композитора, ни даже на литератора. Напротив него хихикал опрятный мужичок, не выпускавший из руки маленький графинчик с коньяком. Все вместе они производили невнятный гул и отравляли атмосферу сигаретным дымом.

– Ну и дыра, – поморщилась Марго, осматриваясь по сторонам. – Поприличнее место найти не мог?

– Не корчи из себя английскую королеву, – посоветовал ей Жорик. – Тепло, сухо, сверху не каплет. Какого рожна тебе еще надо?

– Тут как на вокзале.

– Ты еще вокзальный сортир вспомни. И то, чем ты там занималась, пока я не вывел тебя в люди.

– В люди, – фыркнула Марго, усаживаясь за столик. – У других девочек клиенты как клиенты, а ты мне вечно каких-то козлов подсовываешь.

– Сегодня познакомлю тебя с вот таким мужиком. – Жорик показал большой палец и заговорщицки подмигнул, хотя гримаса у него получилась скорее болезненная.

Воспоминания об обстоятельствах, при которых он получил аванс, были еще свежи в его памяти. Тогда, в «Жемчужине», ему чуть не оторвали мизинец, а потом – мошонку. Условливаясь о встрече с этим чокнутым типом по имени Евгений, Жорик поймал себя на мысли, что он предпочел бы никогда с ним больше не видеться. Триста баксов – не те деньги, за которые можно поплатиться здоровьем. С другой стороны, если бы Жорик не созвонился с Евгением, он рисковал бы уже не здоровьем, а жизнью. Куда ни кинь, всюду клин. И от мыслей о своей незавидной доле ладони Жорика обильно потели, хотя вечер выдался прохладный.

– Знаю я твоих мужиков, – скривилась Марго, давным-давно разучившаяся верить брату на слово. – Предпоследний оказался жмотом, каких мало, к тому же его укокошили, считай, у меня на глазах. Последний держал меня чуть ли не в хлеву со свиньями.

– Это молдаванин, что ли? – вяло полюбопытствовал Жорик.

– А кто же еще? У, дебил молдаванский!

Подошедший официант заподозрил, что последняя реплика произнесена в его адрес и поджал губы. Знакомые девушки находили в нем сходство с молодым Киркоровым, а за молдаванина парня еще никогда не принимали. Ему это активно не понравилось.

– Что будем заказывать? – пасмурно спросил он. – Чебуреки? Пельмени?

– Ты нас отравить хочешь, любезный? – поднял томный взгляд Жорик. – Лично я ограничусь пивком, но бутылочным, а не теми помоями, которые здесь разливают в кружки.

– У нас очень хорошее пиво, – сказал официант, изнывая от желания заехать наглецу в ухо.

– Но мне все же принеси бутылочку «Хейнекена», – распорядился Жорик. – Или «Баварии», если такое имеется.

– А мне пепси, – подключилась Марго, надув губы.

– Может быть, пирожное? – снизошел к ней официант, существовавший все же не на зарплату, а на процент от выручки. – Есть эклеры исключительной свежести.

– Да отвали ты со своими эклерами! – взорвалась Марго. – Еще успею наглотаться калорий.

Ошарашенный официант удалился, обдумывая странную фразу и не менее странную горячность, с которой она была произнесена. Новые посетители ему активно не понравились. Будь воля официанта, он вытолкал бы их взашей и сделал бы это со спокойной душой. В настоящий момент на ней, на этой душе, было отчего-то тревожно.

* * *

Когда пепси-кола и пиво были поданы, брат и сестра молча присосались к своим бутылкам, игнорируя стаканы, стоящие на столе. Жорик размышлял о том, как бы поделикатней напомнить Евгению про обещанные премиальные. Лишь бы не показаться слишком навязчивым. Яички у Жорика не железные. Если каждый начнет тискать их в кулаке, то половая потенция от этого не улучшится, как, впрочем, и остальные функции организма.

Марго не слышала горестных вздохов брата. Она как раз путешествовала по Испании в сопровождении красавца тореадора в облегающих штанишках. Отчего-то тореадор был сказачно богат. Наверное, выиграл деньги в лотерею или получил огромное наследство. По-русски он не понимал ни бельмеса, поэтому постоянно твердил одну и ту же заученную фразу: «Я лублу тебья болше жизни».

Вот только на какой тачке он повезет ее навстречу счастью? Марго машинально посмотрела в окно и увидела там черную иномарку явно устаревшей модели. На такой далеко не уедешь. Марго уже хотела пренебрежительно отвернуться, чтобы снова предаться своим мечтам, когда выбравшаяся из автомобиля парочка привлекла ее внимание.

Это были молодые мужчина и женщина, принявшиеся оживленно обсуждать что-то, прежде чем войти в «Третий Рим». Женщина носила длинный, чуть ли не до пят плащ из черной кожи, на котором явственно виднелись брызги уличной грязи. Ее можно было бы назвать симпатичной, если бы не чересчур мощные челюсти и густые, почти мужские брови, сросшиеся на переносице. При разговоре она делала короткие, рубящие жесты рукой, которыми, надо полагать, отсекала какие-то сомнения или предложения спутника.

Тут он повернулся к Марго вполоборота, продемонстрировав тщательно подбритый бакенбард, и она, похолодев, вскочила со стула.

– Ты куда? – удивился выведенный из задумчивой меланхолии брат.

– Дохну свежим воздухом, – соврала Марго, направившаяся к выходу.

– Не дури. С минуты на минуту явится наш богатенький Буратино.

– Я сейчас вернусь.

Проигнорировав повторный оклик Жорика, Марго проскочила через грязный тамбур, толкнула стеклянную дверь и шагнула наружу.

Она не ошиблась. Возле крыльца стоял тот самый пижон, с которым она столкнулась в день гибели Андрея Пинчука.

Убийца? Сообщник убийцы? Очевидец преступления?

Как бы там ни было, очень многие интересовались его персоной. Именно поэтому Марго не поделилась своими подозрениями с братом. Жадный, но трусоватый и недалекий, он только испортит все дело. Лучше обойтись без него и сорвать куш в одиночку. Марго не сомневалась, что за координаты пижона можно отгрести приличные бабки. Хотя бы от того незнакомца, который оставил записку под ее дверью. Можно также заставить раскошелиться пижона, который наверняка не стремится к излишней популярности.

Марго еще только лихорадочно обдумывала ситуацию, когда пижон поднял на нее глаза, отшатнулся, что-то тихо сказал спутнице и стремительно двинулся к своей иномарке. Это был «Форд-мустанг» с номерным знаком «42482 ОД». Зафиксировав его взглядом, Марго сделала вид, что ничего особенного не происходит, и, вытащив сигарету, прикурила ее. Автомобиль, в который проворно юркнул пижон, сорвался с места и помчался прочь, волоча за собой шлейф из желтых листьев.

«Сорок два, четыреста восемьдесят два, – твердила про себя Марго, не чувствуя вкуса сигаретного дыма. – ОД».

Смерив ее тяжелым взглядом, молодая женщина в длинном плаще прошла мимо и скрылась в забегаловке. От нее пахнуло терпкими, как мужской одеколон, духами. Выждав еще секунд сорок, Марго отшвырнула перепачканную помадой сигарету и вернулась на место.

Спутница пижона как ни в чем не бывало расположилась за дальним столиком и что-то обсуждала с подпорхнувшим к ней официантом. На Марго она не обращала ни малейшего внимания. Да и с какой стати, собственно говоря? Откуда ей знать, что так поспешно покинувший ее кавалер и Марго заочно знакомы?

Не подсесть ли к дамочке с разговором? Нет, за расспросы о мужчине, который подвез ее на машине, можно запросто получить ногтями по физиономии. К тому же нельзя выдавать своих намерений Жорику, который и без того эксплуатирует любимую сестренку на всю катушку. Ладно, позже разберемся, решила Марго и посмотрела на часы.

– Слушай, – капризно заныла она. – Мне надоело. Сколько можно ждать?

– Сколько нужно, столько и можно, – философски ответил Жорик, успевший открыть вторую бутылку пива.

– Обязательно было приходить чуть ли не за час до назначенного времени?

Марго покосилась на даму в черном плаще, забрызганном грязью. Та достала из сумочки складной мобильник и что-то негромко говорила в него. Небось назначала свидание новому кавалеру взамен сбежавшего.

Жорик на вопрос сестры ответил не сразу. Сначала он вспомнил стальные пальцы Евгения, его такие же стальные глаза, его прощальное напутствие, а потом уж кивнул:

– Обязательно. Еще как обязательно.

В его голосе ощущалась непоколебимая уверенность.

* * *

На приветствие и знакомство с Жориной сестрой Бондарь затратил минимум времени, после чего извлек из нагрудного кармана две сотни и сунул их своднику со следующими словами:

– Свободен. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

– Погодите, – рассудительно сказал Жорик. – Мы пока что не сошлись в цене.

– Да, – поддержала брата Марго. – Сколько? – Проводив взглядом исчезнувшие купюры, она настроилась на решительный лад. – Меньше чем за триста баксов в сутки я не согласна.

– Можно договориться о почасовой оплате, – вставил Жорик.

– Исчезни, коммерсант недорезанный, – сказал ему Бондарь.

– Почему это?

– Почему недорезанный?

– Почему я должен исчезнуть? С какой стати.

– Потому что тебе дороги твои гениталии, – вкрадчиво пояснил Бондарь. – Или я ошибаюсь?

– Ладно, – поспешно встал Жорик. – Я думаю, что вы обо всем договоритесь и без меня. В случае чего, вы знаете, где меня найти.

– В том-то и дело, что знаю, – многозначительно подтвердил Бондарь.

Уход Жорика был столь стремительным, что он едва не опрокинул столики, между которыми пробирался к выходу. Недоуменно проследив за ним, Марго округлила глаза:

– Куда он так торопится? И при чем тут его гениталии?

– Твой брат жалуется на простатит, – ответил Бондарь. – Он не может долго находиться на сквозняке.

– Разве здесь сквозит?

– А ты не чувствуешь?

– Да вроде нет, – призналась Марго, но ноги на всякий случай сдвинула поплотнее. – Слушай… Как тебя?.. Евгений?.. Пойдем отсюда. Мне здесь с самого начала не понравилось.

– Потерпи, – сказал Бондарь. – Беседа не займет много времени.

– Беседа? Мы что, станем разговоры разговаривать?

– Свои деньги ты получишь в любом случае. Ответишь на пару вопросов и удалишься с сотней баксов в кошельке. Не клятая, не мятая.

– Лучше клятая и мятая, но с тремя сотнями, – ответила Марго. – Это моя цена. Я дорого стою.

Последнее утверждение заставило Бондаря приглядеться к девушке повнимательнее. Обнаружить в ней какие-либо достоинства помимо перекачанного бюста он не сумел, как ни старался. Совершенно бессмысленные глаза. Манерно выпяченные губы. Толстый слой крем-пудры на лице. И эта дешевка набивает себе цену?

– Советую тебе умерить амбиции, – сказал Бондарь. – На вопросы отвечать все равно придется, а бесплатно это делать не слишком интересно, верно?

– Бесплатно теперь только лягушки сношаются, – заявила Марго.

– Пусть сношаются, – согласился Бондарь. – А мы с тобой просто посекретничаем немного.

– Ого! – раздался рядом наглый мужской голос. – Какие у вас интересные разговоры.

– Зоологические, – насмешливо протянул второй голос.

Обернувшись через плечо, Бондарь увидел за своей спиной парочку ухмыляющихся оболтусов непрезентабельной наружности. Порядком потасканные кожанки, давно не стиранные черные джинсы, малюсенькие кепки, сидящие на головах прочно, как шляпки гвоздей.

– В чем дело? – Голос Бондаря прозвучал, мягко говоря, неприветливо.

– Да вот, хотим пригласить твою царевну, – ответил один из парней, то ли отращивающий бороду, то ли не имеющий возможности приобрести бритву.

– Разве тут танцуют? – прикинулся непонимающим Бондарь.

– Мы ее не танцевать приглашаем, крендель, – сказал второй, выбритый в противоположность приятелю до синевы. – Мы твою царевну в сортир зовем.

– Зачем? – пискнула Марго.

– Побудешь немного лягушкой и обратно в царевну превратишься, – пояснили ей, после чего обратились к Бондарю: – Ты ведь не возражаешь?

– Нет, – сказал он. – Я не возражаю.

– Как? – возмутилась Марго, испепеляя его негодующим взглядом.

А парни, вместо того чтобы обрадоваться, переглянулись и одновременно шагнули вперед:

– Значит, не возражаешь?

– А зачем? – удивился Бондарь. – Вы сейчас и сами передумаете.

* * *

Появление развязной парочки было подозрительным. Парни в кепочках не походили ни на сексуально озабоченных маньяков, ни на обычных дебоширов, стремящихся затеять драку с кем попало, лишь бы поразмяться на славу. Слишком сосредоточенные и слишком трезвые, чтобы нарываться на неприятности в людном месте.

Ловушка? Покушение под видом пьяной драки?

Обмениваясь с парнями репликами, Бондарь пробежался взглядом по посетителям забегаловки. Все они сидели на своих местах, не проявляя желания принять посильного участия в намечающейся потасовке. Явно перебравшая компания, состоящая из двух очкариков и невменяемой кудлатой девицы… Демонстративно отвернувшиеся кавказцы… Парочка алкашей с пластмассовыми стаканчиками… Спина одинокой женщины, обтянутая черным кожаным плащом…

Все выглядело довольно благопристойно. До того, как Бондарь вскочил на ноги и замахнулся.

Стоявший ближе противник, подброшенный ударом в челюсть, оторвался от пола и отлетел назад, сметая в полете всю незатейливую мебель, которая оказалась у него на пути. Его остановил игральный автомат, но парень вряд ли осознал это. Он отключился еще в момент соприкосновения кулака с подбородком, и привести в чувство его могла разве что холодная вода, которую пока что лить на него никто не порывался.

Очень похожий полет повторил его товарищ, успевший издать короткий протестующий возглас. Этому падать пришлось несколько дольше, поскольку удар отправил его прямехонько в проход, где не было ни столов, ни стульев, ни игральных автоматов. Первую треть маршрута он проделал в воздухе, вторую – на мелко семенящих ногах, а завершил путешествие – на собственной заднице, прошуршавшей по полу. Когда сила инерции наконец иссякла, нокаутированный опрокинулся навзничь, произведя затылком отчетливый костяной звук.

– Официант, – позвал Бондарь в наступившей тишине. – Растормоши этих балбесов и выпроводи их на улицу. Больше им тут делать нечего.

– А за испорченную мебель и разбитую посуду платить кто будет? Пушкин?

Задав этот сакраментальный вопрос, официант внутренне сжался. В последний раз его били давно, на заре юности, и ему вовсе не хотелось освежать опыт подобного рода.

– Прежде чем приводить балбесов в чувство, поройся у них в карманах, – посоветовал Бондарь. – На пару стульев и пяток тарелок наскребешь. – Тронув оцепеневшую Марго за плечо, он сказал: – Нам пора. Идем. Не люблю находиться в центре внимания.

– Я не могу, – пролепетала она.

– В чем дело?

– Мне нужно в туалет.

– Это так срочно?

– Срочнее не бывает. Я чуть не обмочилась от страха, – честно призналась Марго.

– Разве было так страшно? – не поверил Бондарь.

– Ага. Особенно, когда ты сказал, что не возражаешь, чтобы мной попользовались в общественном сортире.

– Странная щепетильность для девушки твоей профессии…

– Моя профессия научила меня держаться подальше от отморозков, – сказала Марго, вставая. – Так я пошла?

Бондарь взглянул на поливаемых водой головорезов и кивнул:

– Давай. Жду тебя у выхода. И поторапливайся. Кто-нибудь мог вызвать милицию.

– Я быстро, – пообещала Марго и, дошагав рядом с Бондарем до вестибюля, свернула налево, где виднелась дверь дамского туалета. Прежде чем проскользнуть туда, она поймала спутника за локоть и прошептала: – Я бы не возражала, если бы ты не ограничился одними вопросами.

– Думаю, когда ты их услышишь, прыти у тебя поубавится, – усмехнулся Бондарь.

– Глупости. Я знаю, что тебя интересует.

– Откуда?

– Почти всем в последнее время нужно от меня одно и то же. Ты станешь выяснять у меня приметы убийцы Андрея Пинчука, разве не так?

– Так.

Марго торжествующе улыбнулась:

– Учти, мне действительно известно кое-что важное, но я расскажу тебе об этом только в том случае, если…

– Если я тебе хорошо заплачу, – перебил ее Бондарь.

– И если будешь со мной милым в придачу. Ты умеешь быть милым?

– Я постараюсь.

– Тебе придется очень постараться.

С этими словами Марго скрылась в туалете, а Бондарь, убедившись, что никто не собирается ее преследовать, шагнул на крыльцо, закурил и подставил лицо моросящему дождю. На опасливо проскользнувших мимо балбесов в кепочках он не обратил внимания, поскольку их помятые личности не представляли особого интереса. Имея в своем распоряжении Марго, Бондарь рассчитывал выйти на след убийцы в кратчайшие сроки. Правда, подумал он, для пользы дела придется побыть с проституткой не милым, а как раз очень и очень грубым. Но церемониться с ней некогда. И так времени в обрез.

* * *

Бросив взгляд на циферблат часов, Бондарь выругался и вернулся в вестибюль, где по-прежнему не было ни души. Потоптавшись возле двери с символическим изображением женской фигурки, он грохнул в нее кулаком и окликнул:

– Эй, дитя порока! Ты там не уснула?

Ответа не последовало. Из-за двери не раздавалось ни звука. Выхватив «беретту», Бондарь ворвался в довольно вонючую комнатушку и чуть не споткнулся о ноги сидящей на полу Марго. Ее лоб был помечен черной дырочкой с голубоватым ободком, а кафельная стена, к которой она прислонилась, выглядела так, словно ее попытались наспех выкрасить красной краской, пользуясь при этом не кистью, а шевелюрой покойницы.

Она действительно уснула. Тем беспробудным сном, который принято называть вечным.

Бегом вернувшись в зал, Бондарь схватил за шкирку подвернувшегося официанта, заволок его в подсобку и спросил:

– Кто-нибудь выходил из зала во время драки?

– Только баба в черном плаще, – промямлил официант.

– Дальше, – потребовал Бондарь.

– Потом вы с девушкой ушли, а баба в плаще вернулась.

– И?

– И смылась через служебный выход. Я подумал, что она побоялась проходить мимо вас.

У Бондаря опустились руки. Начинать преследование не имело смысла. Если незнакомка сумела хладнокровно пристрелить жертву, воспользовавшись пистолетом с глушителем, то она настоящая профессионалка, а профессионалка не станет дожидаться, пока ее схватят на месте преступления.

– Опиши ее, – устало попросил Бондарь. – Подробно.

– Да не приглядывался я к ней. – Официант сделал безуспешную попытку выскользнуть из угла, куда был загнан.

Бондарь по-прежнему преграждал ему дорогу.

– А ты представь, что приглядывался. Это в твоих интересах.

– Ну, короткая прическа… Глаза какие-то водянистые… Густые брови…

– И это все? Так мало?

Ожидая сокрушительного удара, официант втянул голову в плечи и выкрикнул:

– Вспомнил! У этой бабы челюсти обезьяньи. Она не то чтобы страхолюдина, но если зубами тяпнет, то не обрадуешься.

– Ах ты, чертова Кобыла, – выругался Бондарь, догадавшийся, что его обставила Оксанина массажистка, Катерина.

– Я не говорил кобыла!.. Я сказал: обезьяна!..

Бондарь хлопнул официанта по плечу:

– Молодчага. Глаз у тебя зоркий. Будем надеяться, что милиционеры это тоже отметят.

Официант зажмурился, как поднятый за шкирку кот:

– Я не вызывал милицию, честное слово!

– Тогда немедленно исправляй эту досадную оплошность, – сказал Бондарь, отступая назад.

– Шутите?

– У вас в сортире труп. Если это смешно, тогда можешь считать, что я пошутил.

Подмигнув побледневшему официанту, Бондарь вышел.

XX. В постельных тонах

Даже самый страстный любовник не дожидался бы ночного визита Оксаны с тем нетерпением, которое владело Бондарем. Не меньше десятка окурков лежало в пепельнице, а он все чиркал и чиркал зажигалкой, размышляя, не закурить ли ему снова.

Было принято решение воздержаться. Прихватив пепельницу, Бондарь отнес ее в ванную, тщательно вымыл и почистил зубы.

Стоило ему улечься в постель, как дверь тихонько отворилась, впуская в комнату шкодливо улыбающуюся Оксану. Окутанная облаком парфюмерии и таинственности, она потребовала выключить свет, а потом бесцеремонно откинула край одеяла, под которое вознамерилась юркнуть, не поинтересовавшись мнением Бондаря.

– Хочу познакомиться с тобой как можно ближе, – проворковала она. – Ты ведь расскажешь мне о себе, правда?

Кимоно, в котором она явилась на свидание, с шорохом упало рядом с кроватью. Потом на пол опустилось что-то совсем уж невесомое. Избавившись от одежды, Оксана бесцеремонно легла рядом с Бондарем. От нее веяло холодом и духами, но когда она придвинулась вплотную, оказалось, что губы у нее горячие, а кожа атласная.

– Кто ты на самом деле? – тихо спросила она, лаская пальцами втянувшийся живот Бондаря.

– Мужчина, – хрипло ответил он.

– Это чувствуется. – Оксана хихикнула. – Муж действительно предложил тебе место консультанта?

Бондарь сглотнул и поинтересовался в свою очередь:

– Он спит?

– Как младенец. Если уместно сравнивать Григория Ивановича с младенцем.

– Надеюсь, ты не переборщила с таблетками…

– Надеюсь, мы проведем эту ночь не за разговорами о моем муже.

Деловито закинув ногу на Бондаря, Оксана поерзала немного и доложила:

– Порядок! Можно начинать.

Бессмысленная реплика. То, что она имела в виду, началось секунду или две назад.

* * *

Беседа возобновилась так же непринужденно, как и прервалась. Просто Оксана слезла с застывшего на спине Бондаря и поинтересовалась:

– Ну? Теперь ты убедился, что я способна быть безрассудной?

Ее дыхание по-прежнему было ровным, а тело холодным. Бондарь же слегка задыхался, хотя старался, чтобы это было незаметно.

– Ты как гимнастка, – проворчал он.

– Такая же гибкая? – предположила Оксана.

– Такая же целеустремленная. Закончила упражнение и соскочила.

– Разве это плохо?

– Это скучно, – уточнил Бондарь.

– А мне вот понравилось.

– Врешь. Тебе было все равно.

Помолчав немного, Оксана решила не возражать. Положила голову на грудь Бондаря и сказала:

– Проницательный какой. Разведчики все такие?

Ее поза имитировала доверие, а голос был преисполнен приторной лести.

– Давай лучше поговорим о шпионках, – предложил Бондарь, потрепав Оксану по волосам.

– О каких еще шпионках? – напряглась она.

– О доморощенных.

– Не понимаю, кого ты имеешь в виду. – В тоне Оксаны прозвучала режущая слух фальшь. – Впрочем, мне все равно. К шпионкам я совершенно равнодушна.

– А к массажисткам? – Поглаживая склонившуюся на его грудь голову, Бондарь незаметно накручивал на пальцы пряди Оксаниных волос, чтобы не позволить ей покинуть спальню раньше, чем ему того захочется.

– Я не понимаю твоих намеков, – глухо сказала она.

– Время намеков и недомолвок закончилось. Теперь ты будешь откровенной. Предельно.

– Что ты делаешь? – Оксана ойкнула, обнаружив, что не может поднять голову. – Оставь мои волосы в покое! Что за шутки?

– Время шуток тоже закончилось.

– Мне больно!

– Я отпущу тебя не раньше, чем услышу историю твоего знакомства с Катериной Левыкиной, – бесстрастно заявил Бондарь. – Меньше всего меня интересует, чем она привлекает тебя как сексуальный партнер. Больше всего – ваши деловые отношения. Чего она от тебя добивается? Зачем выспрашивает обо всем, что происходит в доме и офисе твоего мужа. Почему ты с ней откровенничаешь?

– Так вот зачем ты меня заманил в постель, – догадалась Оксана. – Ясно. А ну, немедленно отпусти меня, не то закричу!

Упираясь руками в грудь Бондаря, она попыталась отстраниться, но безрезультатно. Он усмехнулся:

– Григорий Иванович вряд ли тебя услышит.

– Ничего, услышит. Уж я постараюсь.

– Хорошо, – согласился Бондарь. – Допустим, ты действительно сумеешь разбудить его своими воплями. И что потом? Как ты ему объяснишь свое присутствие в моей комнате?

– Скажу, что ты затащил меня силой.

– Да? Прокрался к вам в спальню, сгреб тебя в охапку и уволок на третий этаж?

– Именно так все и было, – подтвердила Оксана. – Сгреб в охапку, уволок, взял силой.

– А снотворное? Ничего не стоит отдать недопитый чай Григория Ивановича на экспертизу и выяснить, что входит в его состав помимо заварки, лимона и сахара. – Бондарь помолчал, давая Оксане возможность переварить услышанное. – Кроме того, – продолжал он, – сегодня днем я побывал в подвале и заснял на видео небольшой фильм о двух веселых купальщицах. Как считаешь, Григорий Иванович по достоинству оценит твои шалости с Катериной?

Бондарь блефовал. Никакой видеокамеры у него не было. И открывать Пинчуку глаза на истинную сущность его жены он тоже не собирался. В этом не было резона. Дело закончится тем, что Григорий Иванович выставит любопытного гостя за порог и будет совершенно прав. Оставалось лишь уповать на то, что Оксана тоже не заинтересована в огласке.

– Ты собираешься продержать меня здесь до утра? – спросила она.

– Зачем? Как только я узнаю то, что хочу узнать, ты сможешь уйти.

– А если я решу молчать? Ты меня пытать будешь, что ли?

– Нет, – безмятежно сказал Бондарь. – Я отведу тебя вниз и сообщу Григорию Ивановичу о том, как ты себя ведешь в его отсутствие. Душить тебя, подобно ревнивому мавру, он не станет, а вот прогнать прогонит. И как ты тогда сможешь претендовать на наследство? Задумайся об этом.

– Ты и про наследство знаешь? – прошипела Оксана, брызгая слюной на грудь Бондаря.

– Я знаю все, – уверенно соврал он.

– Зачем тогда тебе моя исповедь?

– Ну, может быть, есть какие-то мелочи, ускользнувшие от моего внимания. Например, что за история с пистолетом произошла у вас в доме? Ты обмолвилась, что Григорий Иванович его выбросил.

– Ну да, – неохотно согласилась Оксана. – Совсем недавно я проснулась и стала незаметно наблюдать, как он вертит в руках пистолет, собираясь застрелиться. Потом передумал, разобрал его и пошел выбрасывать в выгребную яму.

– Обманул твои ожидания, да?

– Если кому-то надоело жить, то это не мое дело, ясно? Отпусти!

Оксана заколотила кулаками по груди Бондаря. Он дал ей возможность выплеснуть эмоции, но когда она пустила в ход зубы, дернул ее за волосы так, что они затрещали.

– Зверь! – всхлипнула Оксана.

– С волками жить – по-волчьи выть, – сказал Бондарь.

– Если бы я знала, что ты такой, я бы к тебе ни за что не пришла!

– Зато теперь ты знаешь, какой я, а уйти не можешь, – напомнил Бондарь. – Так что не трепыхайся, а продолжай исповедь. Говорить правду легко и приятно, как ты уже убедилась.

– Ага, легко и приятно! – жалобно воскликнула Оксана. – Что будет со мной потом?

– Ничего не будет, – сказал Бондарь с неиссякаемой убедительностью. – Все останется по-прежнему. Григорий Иванович ничего не узнает.

– И ты меня отпустишь?

– На все четыре стороны.

– И даже не захочешь воспользоваться моей беззащитностью?

Трудно было угадать, чего больше в этом вопросе: женского лукавства или женской непоследовательности. Но Бондарь и не стремился разобраться в причудливой логике Оксаны. Он просто подергал ее за волосы, давая понять, что она находится в его власти. Этого оказалось достаточно, чтобы она, наконец, заговорила.

Ничего неожиданного Бондарь от Оксаны не услышал: ее рассказ только подтвердил его худшие опасения. Катерина использовала подругу в качестве марионетки, а личность того, кто держал ниточки, ведущие к самой Катерине, предстояло установить при личной встрече с ней. Очередной сеанс массажа должен был состояться завтра в полдень, так что у Бондаря появилась возможность выйти на людей, стремящихся сорвать сделку с Ираном. Вычислив врагов, он заставит их оставить Пинчука в покое. Таким образом контракт о продаже систем ПВО будет подписан, а Бондарь с легким сердцем отбудет в Москву. Что произойдет в Одессе после его отъезда, он не знал и знать не хотел. Это его не касалось. Главное, что задание будет выполнено.

Во что бы то ни стало.

Оставив в покое волосы Оксаны, он взял с тумбочки сигареты и закурил. Усевшись на кровати, она кое-как привела прическу в порядок и последовала его примеру. Бондарь на нее не смотрел. Ему было неприятно сознавать, что он вынужден общаться с этой лживой и подлой тварью. И зачем только господь помещает столь мелкие и подлые душонки в столь совершенные тела?

Обнимая Оксану, он убедился, что она не так костиста, как думалось ему до сегодняшней ночи. С одной стороны, это было приятно, но, с другой стороны, Бондарю становилось все труднее игнорировать ее близость. Его голова повернулась на подушке, глаза оценивающе уставились на Оксану.

Почти неразличимая в темноте, она безмятежно пускала дым к потолку. Ее взгляд был устремлен туда же. О чем она думала? Жалела о своей откровенности? Вынашивала новые коварные планы?

Одновременно докурив сигареты, они потушили их в пепельнице, протянутой Оксаной. Их руки соприкоснулись. Пальцы Оксаны по-прежнему оставались холодными, как ледышки. Бондарь с трудом подавил желание согреть их в своей ладони.

– Теперь ты можешь уйти, – проворчал он. – Мы получили друг от друга то, что хотели.

– Это ты получил то, что хотел, – сказала Оксана. – Я осталась в дураках.

– В дурах. – Поправка была начисто лишена ласковой иронии. – Но ты еще свое наверстаешь. С Катериной.

– Презираешь меня, да?

Бондарь промолчал, но уже в этом молчании крылся ответ. Оксана вздохнула и, осторожно проведя пальцем по его бицепсу, призналась:

– Знаешь, а ведь еще чуть-чуть, и я бы кончила.

– Обсуждай свои оргазмы с сексопатологом, а меня уволь, – отрезал Бондарь. – Я хочу спать. Ступай к себе.

– Прогоняешь? – тихо спросила Оксана.

– Ты необычайно догадлива.

– Между прочим, любой другой на твоем месте не упустил бы такой возможности.

– Вот и заведи себе любого другого. А еще лучше побереги энергию для очередного сеанса массажа.

– До сегодняшней ночи я так и делала, – призналась Оксана, постепенно заползая на Бондаря в совершенно змеиной манере. – Но теперь у меня есть ты. И мне начинает казаться, что на самом деле я никакая не лесбиянка, а самая обычная баба, которая хочет того же, чего хотят все бабы.

Бондарь хотел сказать что-нибудь язвительное, однако промолчал. Потому что бесстыжая гадюка опять успела пригреться у него на груди. И была она такая гладкая, такая гибкая, что отшвырнуть ее не поднялась рука.

Ну и ладно, подумал Бондарь, чувствуя, как вместо руки у него поднимается кое-что другое.

XXI. Далеко и близко идущие планы

Да, ночка выдалась бессонная.

До самого утра Макс беспрестанно ворочался в постели, то сминая подушку в блин, то укладывая ее поверх головы. От этих манипуляций подушка ощетинилась перьями, торчащими сквозь наволочку. Пододеяльник превратился в подобие мешка со скомканным внутри одеялом. Простыня путалась в ногах и норовила сползти на пол.

Успокоиться не давали мысли, которых в голове Макса оказалось больше, чем перьев в подушке. Вчера вечером ему и Катерине предстояло провернуть одно легкое дельце, не сулившее никаких осложнений. Евгений Бондарь, тот самый залетный орел из Москвы, о прибытии которого сообщил Сид Штейн, не погиб в гостинице «Пассаж». К счастью, вины Макса в том не было: он грамотно установил растяжку, и мина сработала. Правда, взорвался не сам москвич, а его подружка, сунувшаяся в ванную комнату первой. Подмываться, надо полагать, хотя такие частности уже ничего не меняли.

Устроив агенту нагоняй, мистер Штейн подготовил Бондарю новую ловушку. Из подслушанного телефонного разговора стало известно, что он собирается встретиться с какими-то темными личностями в забегаловке «Третий Рим». Прибывшие туда Макс и Катерина должны были дождаться, пока пара наемных дебоширов придерутся к компании, и, воспользовавшись суматохой, покончить с Бондарем. Один меткий выстрел вряд ли привлек бы внимание посетителей, восторженно наблюдающих за потасовкой. Вопли, ругань, звон бьющихся бутылок – кто расслышит в этом бедламе негромкий хлопок пистолета с глушителем?

План показался Максу просто безупречным, тем более что палить предстояло не ему, а Катерине, спрятавшей пистолет в сумочке со специально прорезанным для ствола отверстием. Она должна была выстрелить на ходу, пробираясь мимо дерущихся к выходу. Максу оставалось лишь прикрыть ее корпусом от посторонних взглядов да скоренько увезти подальше. Так бы он поступил, если бы не неожиданная встреча у входа в «Третий Рим».

Увидев на крыльце танцовщицу из «Жемчужины», он чуть дар речи не потерял от страха. Успел лишь коротко предупредить Катерину о нависшей над ним опасности и дал деру. А что ему еще оставалось делать? Дожидаться, пока за ним пришлют машину с мигалкой? Уж менты бы его прокатили с ветерком, в этом они мастаки. Залазишь в «воронок» здоровым, жизнерадостным, полным сил человеком, а выбраться самостоятельно наружу уже не можешь. Почки отбиты, мозги набекрень, штаны пропитаны кровавой мочой. Все, на что ты способен после такой поездки, – это чистосердечно признаваться в своих грехах и каяться, каяться, каяться…

– Так вышло, – бормотал Макс, ворочаясь с боку на бок, – так вышло, я ни в чем не виноват. Простите. Я не по-настоящему убивал, понарошку. Они оживут потом, вот увидите…

Конечно же, это был просто бред. Ни одна из жертв Макса воскреснуть не могла, разве что в его сумбурных кошмарах. До самого рассвета его преследовали милиционеры и братья Пинчуки, оказавшиеся почему-то боксерами-тяжеловесами. Потом появилась проклятая шлюха из казино, снившаяся Максу то в образе развратной старухи, то с обезьяньей мордой вместо лица. Всякий раз, когда она настигала его после томительной погони, сердце очнувшегося Макса готово было выскочить из груди. А потом все начиналось сначала: милиционеры, Пинчуки, обезьяноподобная проститутка с губами-присосками…

Окончательно он пробудился оттого, что в ухо ему забрался клоп. Выковыряв паразита, Макс прижал его к ногтю и с наслаждением казнил, как врага народа, только кровь брызнула в разные стороны. При всех своих прелестях жизнь в приморском городе была сопряжена с обилием всевозможных паразитов.

Себя к их числу Макс почему-то не относил.

– Чтоб вы все сдохли, – пробурчал он, имея в виду и насекомых, и опостылевших ему одесситов. Когда же Штейн вытащит его отсюда? Сколько можно прозябать в дедовской квартирке с видом на мусорник? Макс родился совсем для другой жизни, светлой, радостной. В трущобах Одессы он задыхался. Особенно теперь, когда страх разоблачения прочно обосновался в его душе.

К этому в общем-то привычному страху примешивался еще один: томительное ожидание взбучки от американца. Катерина могла справиться с Бондарем одна, а могла похерить затею, не прикоснувшись к пистолету в сумочке. С нее взятки гладки. Свалит вину на сбежавшего напарника, а ему отдувайся.

Почесывая искусанные ноги, Макс сел на кровати. Кожа моментально покрылась мурашками – осенняя ночь выдалась прохладной. Чтобы согреться, он энергично растерся ладонями, встал и уставился взглядом в сумеречное окно. Не спалось ему вовсе не из-за клопов и не из-за кошмаров, даже не из-за ожидания разноса в офисе Штейна. Спинным мозгом Макс чувствовал, что намечаются какие-то важные перемены в его судьбе.

– Или пан, или пропал, – пробормотал он, направляясь в туалет.

Воды в бачке унитаза не было, ее успел слить оказавшийся более расторопным дед. Обругав его последними словами, Макс кое-как умылся из ведра и вышел на кухню, где бодро голосил радиоприемник, настроенный на местную волну:

– Временные трудности с водоснабжением в ряде районов вызваны выходом из строя водонапорной башни на Чумной горе и коллектора на территории города. Городские власти обещают устранить неполадки в самое ближайшее время, а пока призывают граждан экономно расходовать имеющиеся запасы воды…

– Слыхал? – спросил дед, пристроившийся за столом с кружкой чая. – Обещают вскорости все исправить. Значит, до Нового года будем сидеть без воды. Нужно ванну наполнить.

– Вот и наполняй, – откликнулся Макс, сунувшись в холодильник. – Я Новый год в каком-нибудь другом месте встречу.

– В Америке своей? – Предположение сопровождалось недоверчивым хихиканьем.

– Хотя бы.

– В шестьдесят восьмом одна моя хорошая знакомая, Софочка Брик, тоже решила эмигрировать. Помню, все спрашивала, куда спрятать фамильные бриллианты?

Дед мечтательно улыбнулся.

– Я бы ей посоветовал, – грубо сказал Макс, выставляя на стол кефир и кастрюльку с подмерзшими голубцами.

– Я посоветовал ей то же самое, но Софочка ответила, что лучше проглотит свои бриллианты. Так и сделала. И попала не в Тель-Авив, а на операционный стол.

– К чему ты мне это рассказываешь?

– К тому, что человек предполагает, а бог располагает.

– Ой, вот только бога приплетать не надо. – Макс с остервенением впился в пронзенный вилкой голубец. – Мы тут сами как-нибудь разберемся. – Его губы, перепачканные оранжевым соусом, пренебрежительно скривились.

Любуясь внуком, дед подпер щеку рукой – излюбленная поза пенсионеров, которым нечем себя занять. Сидят и пялятся, сидят и пялятся. Дырки в тебе готовы просверлить своими взглядами.

Чтобы вывести деда из задумчивости, Макс задал вопрос, ответ на который был ему совершенно не интересен:

– И что твоя Софочка? Эмигрировала в конечном итоге?

– Эмигрировала. Но конечный итог был другим.

– Да? – Макс отправил в рот половину следующего голубца.

– Года три назад она вернулась на родину и умерла.

– М-м? Так сразу?

– Не сразу. Мы даже успели погулять с ней по Приморскому бульвару, вспоминая бурную молодость. – Дед кашлянул в кулак. – Ведь мы так долго не виделись. Скажу тебе честно, мои теплые чувства к Софочке сохранились именно поэтому.

– Из-за общих воспоминаний, – понимающе кивнул Макс.

– Из-за того, что этих воспоминаний оказалось не слишком много. Кот наплакал. Мы ведь состарились вдали друг от друга.

– А! Понятно. Сохранили свежесть чувств. – Макс хохотнул.

– Какая там свежесть чувств, когда из нас уже песок сыпался.

– Вот я и говорю. Нельзя торчать на одном месте, уподобляясь замшелому пню. Иначе потом будет мучительно и больно. Ну, за бесцельно прожитые годы.

– Больно будет в любом случае, – печально сказал дед.

– С каких делов?

– Вот постареешь, тогда поймешь.

– Не-а, не постарею, – весело возразил Макс, покончивший с голубцами. – Слушай, дедуля, а ты завтракал? – Он заглянул в кастрюлю. – Черт, ты меня так заболтал, что я и не заметил, как слопал все, что было.

– Ничего, – сказал дед, подмигивая внуку. – Тебе на пользу, а мне, старику…

* * *

Стариковские разглагольствования Максу были до лампочки, тем более что их прервал телефонный звонок. Сорвавшись с табурета, он прошлепал босыми ногами в коридор и схватил трубку:

– Алло? – Его лицо вытянулось, когда он понял, что это вовсе не мистер Штейн вспомнил о его существовании в такую рань. – Ну? – буркнул он, услышав радостное щебетание Нели.

– Ты сегодня придешь? – спросила она.

«Надеюсь, что нет, – пронеслось в голове Макса. – Надеюсь, что у Катерины все прошло без сучка без задоринки. В этом случае свидание отменяется, поскольку прямо с сегодняшнего дня придется вплотную заняться подготовкой к отъезду… Мы едем-едем-едем в далекие края…»

– Какие края? – удивилась Неля.

Оказывается, он пропел строчку вслух. Вот что значит нервное напряжение последних дней. Так и в психушку загреметь недолго. Хорош же Макс будет, если станет распевать идиотские песенки, не контролируя себя.

Покусывая себя за палец, он строго спросил:

– Разве ты забыла, рыбка?

– О чем? – насторожилась Неля.

– О том, что было позавчера.

– А, ты об этом… – Она помолчала немного, а потом, запинаясь, призналась: – Знаешь, я долго думала и решила, что в этом нет ничего такого… То есть я не возражаю, если тебе так хочется… В общем, раз ты настаиваешь…

Макс переложил трубку в другую руку:

– Не настаиваю. Дело твое. Решай сама.

Пауза.

– Я уже решила. – Голосок Нели упал чуть ли не до шепота. – Сзади, спереди, какая разница? Главное, что мы любим друг друга, правда?

Расхохотавшись, Макс ударился запрокинутой головой об угол книжной полки, но не разозлился, а развеселился еще сильнее.

– Так ты об этом, рыбка? Ты позвонила мне с утра пораньше специально, чтобы поговорить на сексуальные темы?

– Не понимаю, что здесь смешного, – обиделась Неля. – Ты сам затронул этот вопрос.

– Я?!

– Ну да, ты. Напомнил мне про позавчерашнее.

– Да я не об этом. Я о наших планах переселиться в Америку, глупая. Дело, считай, на мази. – Макс заглянул в зеркало и постарался придать лицу выражение непреклонной решимости. – Можешь собирать чемоданы.

– Значит, ты не шутил? – обрадовалась Неля. – Вот здорово! И мы действительно возьмем с собой папу?

– Непременно. Куда же мы без твоего папы? Он по-своему хороший мужик…

«Когда спит зубами к стенке», – добавил Макс мысленно.

– Слушай, тогда нам нужно обязательно увидеться. – Тон Нели стал деловитым. – Я понятия не имею, какие документы понадобятся, что с собой брать, куда складывать наше барахло…

– Разберемся. Сиди дома и жди.

– Во сколько ты будешь?

Макс посмотрел на часы. Он понятия не имел, как сложится сегодняшний день. Разумеется, дуреха Нелька так и останется сидеть на чемоданах, поскольку за океаном безмозглых телок и без нее хватает. Но глупо не попользоваться ею, когда она начала входить во вкус. Вчера Максу было не до секса, а сегодня он был не прочь повторить пройденное. Закрепить, так сказать, урок.

– Точно не знаю, – сказал он, – но загляну обязательно.

– Тогда обязательно захвати пива, – залопотала Неля, – а то у меня деньги кончились.

Они у тебя и не начинались, дура.

– Угу, – откликнулся Макс.

– И сигарет купи, ладно?

Может, еще вазелин в придачу?

– Конечно, – пообещал Макс. – Только не вздумай уйти к подружкам. Мне не терпится. Понимаешь, на что я намекаю, рыбка?

– Чего тут непонятного, – весело откликнулась Неля. – Я и сама от счастья летать готова. Мы будем собираться за границу, с ума сойти!

– Не только, рыбка. Есть вещи поинтереснее.

– Что может быть важнее сборов в Штаты?

– Наша любимая поза, – ответил Макс. – Или я ошибаюсь?

– Нет, конечно, – сказала Неля после секундной заминки.

– Значит, тебе понравилось?

– Ну… Вообще-то, да.

– Тогда не сочти за труд поставить себе клизму, рыбка. Мы ведь с тобой теперь почти американцы, так что гигиена прежде всего. Короче, вся жизнь впереди, разденься и жди.

Оборвав разговор на этой интригующей ноте, Макс повесил трубку и, преисполнившись решимости, набрал номер «диспетчера». Ему хотелось встретиться со Штейном как можно раньше, чтобы расставить все точки над «i». А еще хотелось верить, что таких точек осталось совсем немного…

* * *

– Мы едем-едем-едем… Тьфу!

Оборвав себя на полуслове, Макс умолк и круто изменил маршрут. Припаркованный на стоянке «Форд» ему сегодня без надобности. Машиной больше пользоваться нельзя. Вдруг танцовщица из «Жемчужины» запомнила номер и сообщила, куда следует. Нет, береженого бог бережет. Лучше уж прокатиться общественным транспортом, а потом прогуляться пешком.

Несмотря на пролившийся недавно дождичек, в воздухе пахло не свежестью, а какой-то химической дрянью и копотью. Первое, что услышал Макс, входя в трамвай, – это брюзжание старого хрыча по этому поводу. «Нет, меня это просто убивает, – возмущался он. – Как можно дышать этим воздухом?» – «А ты не затягивайся», – советовал ему такой же старый хрыч, но не в кепке, а в беретке с пипочкой.

Увидев свободное сиденье, Макс плюхнулся на него и прижался лбом к влажному стеклу. За окном проплывал унылый индустриальный пейзаж. Полуразвалившийся забор с приземистыми цехами за ним, груды ржавого железа, высоченные трубы, извергающие дым цветом точь-в-точь, как пена изо рта эпилептика.

– Эмма Моисеевна, – донеслось до ушей Макса, – а вам не показалось, что у фаршированной рыбы был какой-то странный вкус?

– Ох, показалось. Так что вы не сильно удивляйтесь, если я скончаюсь по дороге.

Мучаясь от ненависти к двум говорливым теткам за спиной, Макс пытался разобраться в своих тревожных мыслях. Чем все закончилось в «Третьем Риме» после его поспешного отъезда? Справилась ли Катерина с заданием в одиночку? Если нет, то разговор со Штейном предстоит весьма неприятный. И все же это лучше, чем давать показания следователям. Менты, а особенно гэбэшники церемониться с Максом не станут. Для начала отмудохают его хорошенько, а потом вколют какую-нибудь пакость, от которой развязывается язык. Доведенный до крайности, лишившийся человеческого облика, Макс сознается в причастности к взрыву в «Пассаже», в убийстве братьев Пинчуков и в других своих, более ранних подвигах. Благодарно пожимать руку никто ему не станет. Его в очередной раз отмудохают, подлечат, переоденут в чистое, побреют и повезут в суд. А там тюрьма, одиночная камера для смертников, ужасы пожизненного заключения.

Если мораторий на смертную казнь не отменят.

Унылый вид за окном очень способствовал таким тягостным размышлениям. Осеннее утро мало-помалу переходило в день, но светлее не становилось – одна промозглая серость вокруг, грязь, мерзость, запущенность. Низкие тучи напоминали лохмотья нищего, развевающиеся на ветру.

Обгоняющие трамвай автомобили были заляпаны слякотью по самые крыши, их «дворники» монотонно размазывали грязные брызги по лобовым стеклам. Проносясь на полной скорости по лужам, машины обдавали потоками воды зазевавшихся пешеходов.

Красочные афиши, расклеенные на тумбах и стенах домов, казались картинками из какой-то другой, нереальной жизни. Неправдоподобно белозубые певцы, певицы, актеришки да актрисульки глядели с фотографий, словно из окон своих воздушных замков, в которых всегда чисто, сухо и тепло. В их замках всегда звучала музыка, там изумительно пахло, там пили шампанское и меняли наряды при каждом удобном случае. Реальные люди, прозябающие в реальном мире, смотрелись в сравнении с поп-идолами жалко и ничтожно.

Они соперничали пасмурностью с погодой, эти реальные люди. Никто из пешеходов не казался таким же ярким и оживленным, как их кумиры на плакатах и телевизионных экранах. Если бы вдруг кто-то пожелал запечатлеть рядовое население города на видеокамеру, достаточно было бы черно-белой пленки. Осенняя Одесса была почти полностью обесцвечена. Только рекламная мишура придавала всей этой серости какое-то подобие праздника. Да еще дамские зонтики и набитые всякой заморской всячиной ларьки.

Выйдя из трамвая, Макс размашисто зашагал по улице, убеждая себя, что все будет хорошо. Сейчас босс пожурит его немного, а потом смилостивится и скажет, что самое время заняться приобретением авиабилета в Нью-Йорк. Интересно, сколько длится перелет через Атлантику? Часов восемь? Десять? Нужно будет чем-то занять себя в дороге.

Осененный этой мыслью, Макс остановился возле книжного лотка, прикрытого прозрачной полиэтиленовой пленкой. Несмотря на то что вся она была усеяна каплями, падающими с деревьев и крыш, под ней явственно просматривались яркие обложки боевиков с интригующими названиями: «Крутой наезд», «Кровавая разборка», «Смертельная игра». То, что надо. Погружаясь в такую книжку, человек на время становится чуточку другим. Он без устали долбит подружек и палит из пистолетов с обеих рук, по-македонски. Настоящее мужское занятие.

Книга, которую он сунул во внутренний карман куртки, называлась то ли «Забей болт, брат», то ли «Накрой всех тазом, сестра». Это была полезная покупка. А вот бутылка пива, прихваченная в соседнем киоске, – приобретение лишнее и даже вредное. Никогда не знаешь, куда тебя занесет нелегкая после бутылки пива. За ней может последовать еще одна, потом еще одна, потом что-нибудь покрепче.

Так и не решившись сорвать пробку, Макс посмотрел по сторонам, выискивая какого-нибудь доходягу, которого можно было порадовать неожиданным презентом.

На перекрестке стоял один такой – старый хрыч ветеранской наружности: морщинистый, небритый, сутулый, в стоптанных башмаках. Он пристально пялился на светофор, но дорогу на зеленый свет не переходил, перетаптываясь на месте.

– Чего дожидаешься, папаша? – обратился к нему Макс. – Особого приглашения?

– Вижу плохо, – пожаловался ветеран. – Сейчас какой свет горит?

– Красный… Теперь желтый… Зеленый. Ну, можешь идти.

– Нет. Подожду, пока кто-то еще появится. Чтобы, значит, в компании.

– Ты мне не веришь, что ли? – обиделся Макс.

– А кому сейчас можно верить? – вопросом на вопрос ответил ветеран.

Он был совершенно прав. Времена настали такие, что каждый мог рассчитывать только на себя самого. Оступишься – и некому будет протянуть тебе руку помощи. А если сам сдуру протянешь ее кому-то, то ее тебе тут же оттяпают.

Макс с удовольствием грохнул пивную бутылку об асфальт и пошел дальше.

* * *

Сид Штейн перебирал пластиковые прямоугольнички кредиток с таким благостным выражением лица, словно медитировал, держа в руках молитвенные четки.

В стране, где он родился, не только время приравнивалось к деньгам. В ней буквально все было деньгами, все измерялось в сравнении с долларом, это была единственная шкала американских ценностей. Какой смысл в так называемой любви, славе, уважении, общественном положении, если они не приносят дивидендов? Какой толк в чистой совести и отзывчивом сердце, если все вокруг только и норовят слопать того, кто не умеет постоять за себя?

Русские и украинцы, зачастую руководствующиеся эмоциями, а не рассудком, вызывали у Штейна брезгливое недоумение. Славянские дикари! Как же далеко им до западной цивилизации! Народ, обреченный на вымирание. Закономерный итог. Будущее – за американцами, не упускающими свою выгоду ни при каких обстоятельствах. Даже грядущая война в Иране планировалась Соединенными Штатами с учетом возможных прибылей. Бизнес превыше всего.

Вспомнив об этом, Штейн нахмурился. Если иранцам удастся обзавестись российскими средствами противовоздушной обороны, то это будет ощутимый удар по бюджету Америки. Сбитые самолеты, вертолеты, ракеты – даже страшно подумать, в какие колоссальные убытки это выльется. Особенно страшно потому, что часть ответственности ляжет на плечи Сида Штейна, провалившего операцию.

Господи, дай силы донести свой крест до конца, и пусть он будет не слишком тяжелым! Специальный американский крест с подробной инструкцией и оплаченной страховкой.

Спрятав кредитные карточки в бумажник, Штейн прошелся по кабинету, молясь об успешном завершении своей миссии. Молитва не принесла облегчения. Почему-то Штейну казалось, что слушает его не господь бог, а совсем другой господин, весь в черном, при рогах и копытах.

Когда дверь за его спиной открылась, он развернулся на каблуках с такой поспешностью, будто где-то внутри него запустили волчок.

У Максима Кривченко, скромно остановившегося у порога, вид был весьма бледный, нездоровый. Находись перед ним соотечественник, Штейн предпочел бы не замечать этого, но какой смысл церемониться со славянским выродком, дни которого фактически сочтены?

– Дерьмово выглядишь, парень, – отметил он с удовольствием.

– Спал плохо, – начал было оправдываться Макс, но Штейн перебил его на полуслове:

– Дерьмово выглядишь, а еще дерьмовей работаешь. Я полагаю, ты раздумал эмигрировать в Штаты. Наверное, тебе хочется до самой смерти торчать в своей вонючей Одессе.

– Нет, – промямлил Макс.

– Нет? Тогда почему же ты позволяешь себе выкидывать такие фортели? – Штейн пошевелил в воздухе пальцами, имитируя игру на клавишах. – Инструкции – это тебе не фунт лиха. Инструкции даются для того, чтобы им следовали.

– Изюма, – глухо поправил Макс.

– Не понял?

– Фунт изюма, а не фунт лиха.

– Ох, не нравишься ты мне, парень, – произнес Штейн, качая головой. – Тебе сейчас не об изюме думать надо. Тебе нужно думать о том, как исправлять свою ошибку. Или ты полагаешь, что тебе все сойдет с рук?

Сердце Макса сжалось.

– Вы о вчерашнем дне? – спросил он.

– Да уж не о том четверге, который после дождичка. – Радуясь собственному остроумию, Штейн отрывисто захохотал.

– Я хочу объяснить…

– Все и так ясно, парень. Ты бросил напарницу, как трусливый кролик!

– Как заяц, – машинально поправил Макс.

– Если уж вдаваться в зоологию, то по мне ты просто скунс, вонючий скунс без стыда и совести.

– И все же позвольте объяснить…

– Кэт мне все рассказала. Сомневаюсь, что ты можешь сказать что-то в свое оправдание.

– Смогу.

– Попробуй, – буркнул Штейн. – Только очень постарайся, чтобы я тебе поверил. От этого зависит твое будущее, парень.

Сбивчивый рассказ Макса он слушал вполуха. О том, что агента опознала танцовщица из казино, он узнал еще вчера из уст Катерины. После ее звонка пришлось на ходу менять план операции, выбирая наименьшее из двух зол, как говорят русские, у которых вечно все через пень-колоду. Американцы предпочитают выбирать наибольшее из двух благ.

Вот и сейчас Штейн занимался этим. Заботился о своем благе. Ход его мыслей был прост, как мычание.

Дешевая проститутка с королевским именем Марго представляла собой угрозу, поскольку могла опознать Максима Кривченко, а тот сломался бы на первом же допросе. Вот почему Катерине пришлось потратить пулю не на Бондаря, а на опасную свидетельницу. Но Кривченко слишком труслив, чтобы полагаться на него в дальнейшем. Иметь его за спиной все равно что сидеть на пороховой бочке. Пора избавляться от него. Заодно с этим московским Бондом.

– Закончил? – спросил Штейн, поднимая взгляд на умолкшего Макса. – Что ж, звучит довольно убедительно. – Он понятия не имел, насколько убедительны были оправдания Макса, но это не имело значения. – Тем не менее промах остается промахом, парень.

– Я готов исправить свою ошибку, – быстро сказал Макс, так и не решившийся присесть без разрешения хозяина кабинета.

– Ошибку исправила твоя напарница, – проворчал Штейн. – Пристрелила твою знакомую в туалете, рискуя быть схваченной на месте преступления. Ты подверг ее неоправданному риску. Ты всех нас подверг неоправданному риску, парень.

– Я счастлив, что все обошлось.

– Обошлось? А вдруг шлюшка успела запомнить номер твоего автомобиля и шепнуть его Бондарю?

Задав этот вопрос, Штейн уставился на провинившегося агента тем взглядом, который принято называть пылающим от гнева. На самом деле он испытывал холодное спокойствие. Раз уж произошла осечка, то теперь необходимо произвести новый выстрел и убить одновременно двух медведей, то есть зайцев. Убить и поделить их шкуры. Медвежьи или заячьи?

Так и не найдя ответа на собственный вопрос, Штейн сказал:

– Ладно, поскольку ты готов искупить вину, я дам тебе этот шанс. Сразу после нашего разговора позвонишь Евгению Бондарю и скажешь, что с тебя довольно…

– С меня довольно, – эхом отозвался Макс, после чего насторожился. – В смысле?

– Ты выходишь из игры, потому что ненавидишь нас, американцев.

– Но это не так! Я отношусь к вам с огромным уважением.

Господи, до чего же тупы эти братья-славяне! Вздохнув, Штейн терпеливо пояснил:

– Это будет блеф, обман. Ты только притворишься, будто намереваешься выдать всех, кого знаешь.

– Зачем? – спросил Макс.

– Чтобы москвич клюнул на нашу приманку. И тогда он узнает, почем фунт изюма.

– Лиха.

– Я и говорю: лиха, – отмахнулся Штейн. – Что за идиотская манера перебивать?

– Я не перебиваю, – сказал Макс, – я просто…

– Вот и не перебивай, а лучше слушай меня внимательно. Итак, ты назначишь москвичу встречу, оговорив, что она должна состояться непременно в автомобиле. В его или в твоем, это не имеет значения.

– Почему именно в автомобиле?

– Потому что ты боишься за свою шкуру, парень, – с видимым наслаждением произнес Штейн. – Вздрагиваешь от каждого шороха, пугаешься собственной тени. А в машине тебе спокойней.

– Угу, – неуверенно согласился Макс, который очень сомневался в том, что будет чувствовать себя спокойно, оставшись с глазу на глаз с офицером ФСБ. – И что дальше? Бонд… То есть Бондарь выслушает меня, наденет на меня наручники и отвезет куда следует. Или попросту утопит в море.

– А твой верный пневматический пистолет на что? – ободряюще улыбнулся Штейн. – Вот, кстати, он. – На стол легла злополучная разборная трубка, с которой для Макса началась беспросветная полоса неудач. – А это противоядие. – Рядом с трубкой появилась ампула. Внешне она ничем не отличалась от тех, которыми Макс пользовался при ликвидации братьев Пинчуков. Только на этот раз ампула содержала в себе не нитрат амила, а раствор димедрола. – Атропин у тебя остался, – сказал Штейн. – Синильная кислота тоже. Так что действуй… – Он не удержался от шутливого напутствия: – Действуй, наш русский Рэмбо.

– Украинский, – пробормотал Макс, не решаясь прикоснуться к лежащим на столе предметам.

Штейн открыл ящик, ткнул пальцем в первую попавшуюся папку и значительно произнес:

– Тут твое будущее, парень. Все необходимые документы, новый паспорт с визой, даже авиабилеты. Отъезд, – Штейн посмотрел на часы, – сегодня в девятнадцать ноль-ноль. Сначала посольская машина доставит тебя до Киева, а оттуда ты вылетишь прямиком в Нью-Йорк. Или ты передумал?

– Разве я похож на сумасшедшего?

С этими словами Макс потянулся к заветной папке.

– Hands off! – Штейн резко задвинул ящик, едва не прищемив отдернувшиеся пальцы. – Убери руки!

– Но я хочу взглянуть, – упорствовал Макс. – Хотя бы одним глазком.

– Сначала докажи, что заслуживаешь этой чести. Иди. Надеюсь услышать от тебя хорошие новости не позже полудня.

Штейн ободряюще улыбнулся. На самом деле он надеялся больше никогда не услышать опостылевший голос Макса. Что ж, похоже, это было их последнее свидание. Ведь парень обречен, как и его жертва. Сидя в машине, оба скончаются через несколько секунд после того, как вдохнут испарения синильной кислоты. Разумеется, Макс об этом не подозревал.

– Ладно, – решился он и сгреб со стола выданное ему снаряжение. – Сделаю. До встречи.

– Скоро увидимся, парень, – крикнул ему Штейн вслед.

А когда дверь за посетителем закрылась, досадливо поморщился. Буквальный смысл собственной фразы показался ему зловещим.

XXII. Смерть да смерть кругом…

Завтрак прошел в чинном молчании. Бондарь не поднимал глаз от тарелки. Оксана осторожно щипала листья салата припухшими после вчерашнего губами. Пинчук жаловался на невыносимую головную боль, жевал вяло, постоянно щупал пульс.

– У тебя нездоровый вид, – заметила Оксана, сквозь бледную кожу которой отчетливо проглядывали темные провалы глазниц. – Поезжай-ка ты в больницу, милый.

– Наверное, давление подскочило, – пожаловался Пинчук. – Представляешь, маленькая, я сегодня еле продрал глаза. Так и умереть во сне недолго.

– Но я же рядом, милый. Всю ночь тебе испарину со лба вытирала. Тебя мучали кошмары.

– Да? А я не помню, чтобы мне что-то снилось.

– Ты скрипел зубами и звал свою маленькую.

– Извини, – потупился Пинчук.

– За что, милый?

– Но я же мешал тебе спать!

– Да, ночка выдалась бессонная, – вздохнула Оксана, стрельнув блудливым взглядом в сторону напрягшегося Бондаря.

Ох уж эти бабы, подумал он. Врет Библия, что Еву пришлось соблазнять райским яблочком. Она его сама выхватила – прямо у змея из глотки.

– Спасибо за угощение, – поблагодарил он, вставая.

– Какие планы на сегодня? – вяло спросил Пинчук.

– Там видно будет, – туманно ответил Бондарь, бросив быстрый взгляд на невинно хлопающую ресницами Оксану.

– А Григорий Иванович поедет в больничку, правда, Григорий Иванович? – промурлыкала она, вытирая салфеткой жирные губы мужа.

С ума сойти от такой идиллии! Покидая столовую, Бондарь едва удержался от желания хорошенько хлопнуть дверью, а поднявшись к себе, изничтожил три сигареты подряд и долго чиркал зажигалкой, как бы замышляя поджечь змеиное гнездо, куда занесла его нелегкая.

* * *

Телефонный звонок застал его за энергичным отжиманием от пола: семьдесят пять, семьдесят шесть, семьдесят семь…

Продолжая отжиматься одной рукой, Бондарь взял трубку и… рухнул на живот от удивления.

Звонивший представился Максимом и заявил, что он является одним из тех, кто «наехал», как он выразился на Пинчука. Продолжение было еще более неожиданным. Выяснилось, что Максим является непосредственным исполнителем акции по ликвидации сыновей бизнесмена. В завершение своего сбивчивого диалога парень сказал, что дико раскаивается и намерен выдать тех, кто толкнул его на преступление.

– А как насчет Кобылы? – осведомился Бондарь.

Если бы он имел дело с каким-нибудь психом или дезинформатором, вопрос поставил бы того в тупик, но Максим не растерялся, а только устало обронил:

– Катька у меня тоже поперек горла стоит. Ненавижу, всех ненавижу. Хочу сотрудничать с вами.

– Посмотрим. Ты готов повторить это при личной встрече?

– Для этого я и звоню, – прозвучало в телефонной трубке. – Готов встретиться хоть прямо сейчас. Куда подъехать?

– Хм, куда…

Бондарь поднялся с пола и ожесточенно поскреб колючий подбородок. С одной стороны, ему очень хотелось побеседовать с Максимом, с другой стороны, он не отказался от намерения допросить таинственную массажистку. Одна голова хорошо, а две лучше. Особенно, когда не терпится открутить обе к чертовой матери.

– Знаешь, где живет Григорий Иванович? – спросил Бондарь после недолгого колебания.

– Знаю, – раздалось в трубке.

– Тогда подъезжай сюда. Сколько тебе понадобится времени на дорогу?

– Минут сорок… Час, если застряну в пробке.

Н-да… Это означало, что Максим появится незадолго до двенадцати, как раз тогда, когда Бондарь будет подкарауливать Катерину.

– Раньше никак не получится? – спросил он.

– Никак, – вздохнул Максим. – Пинчук ведь живет на отшибе. Путь неблизкий.

– А если позже? Ближе к вечеру?

– Нет! – Это прозвучало как подходящее начало для истерики. – Сегодня вечером я уезжаю. Далеко.

«Это мы еще поглядим», – сказал Бондарь про себя. Его пальцы опять прошлись по щетине. В принципе, встреча со стукачом или провокатором (кем он был на самом деле?) ничего не меняла. Да, Катерина появится ровно в полдень, но ведь она на некоторое время задержится в доме, а уйти Бондарь ей не позволит в любом случае. Рассудив так, он распорядился:

– Вот что, друг ситный. Через сорок минут я буду ждать тебя на улице возле ворот. Устраивает?

– Да, но беседовать мы будем в машине, – предупредил Максим.

– Почему не на свежем воздухе?

– Потому что я не хочу, чтобы нас видели вместе.

– Тогда мы можем встретиться на берегу моря…

– Нет! – Намечавшаяся истерика все же началась. – Чтобы вы там меня кокнули без свидетелей? Только на улице и только в тачке.

Бондарь подумал, что при необходимости свернуть шею Максиму можно и в машине, но оставил свои мысли при себе. Лишь сказал твердо:

– В машине так в машине. Но в моей, уразумел?

– Уразумел.

– Темно-фиолетовый, почти черный седан. Я буду внутри. И гляди мне, без фокусов.

– Да уж нафокусничался, – угрюмо отозвался Максим, прежде чем в трубке зазвучали гудки отбоя.

Это было произнесено вполне искренне. Но, разумеется, «беретта» предусмотрительно нырнула под куртку хозяина. Она успела заскучать в Одессе. Ей не терпелось перейти к решительным действиям.

* * *

В автобусе подле ворот пинчуковского дома играла музыка. Очередная ночь, проведенная в отсутствии комфорта и горячей пищи, не пошла на пользу никому из охранников. У всех троих были помятые лица и несвежее дыхание. Малява не позволял сообщникам отлучаться с поста надолго, так что автобус воспринимался ими как тюремная камера на колесах. Тем более что радио без умолку выдавало песни то про небо в клеточку, то про жизнь в полосочку.

Направлявшийся в больницу Пинчук заглянул к охранникам и выдал каждому приличную сумму денег. Пересчитав наличность, Хек с Гаманцом переглянулись и уж собрались бросить жребий, кому бежать за пивом, когда Малява заявил, что придется подождать.

– Чего подождать? – недовольно спросили парни.

– Пока миллионерами станем. Вот тогда и погуляем.

– Так мы ж не водку, мы ж пивка для рывка.

– А потом дрыхнуть завалитесь, вместо того чтобы службу нести, – непримиримо сказал Малява.

– Слу-ужба, – пренебрежительно протянул Гаманец. – Что мы, с телкой не сладим?

– Тоже мне проблема, – поддержал его Хек. – Пинчужка, она и есть Пинчужка. Да ей член покажи, так она сама за тобой побежит на край света.

– С ней сейчас москвич, – напомнил перекосившийся от злобы Малява. – Ступай в дом, если ты такой крутой. И приведи сюда Пинчужку.

Хеку это предложение не понравилось, он набычился, вонзив палец в ноздрю. Гаманец от нечего делать принялся шевелить пальцами ног, пробуя, насколько успели разноситься его чудесные туфли. Малява поглядел на обоих с ненавистью и перешел в конец автобуса.

Здесь, направленный стволом в двустворчатую заднюю дверь, был установлен черно-красный ручной пулемет Калашникова, припавший на лапы-сошки и вытянувший вперед хобот ствола, приспособленный для смертельных плевков пулями калибра семь-шестьдесят два. По своему устройству пулемет был почти аналогичен автомату Калашникова, но, конечно, отличался куда большей эффективностью стрельбы. Прицельно бить из него можно было аж на восемьсот метров, в чем убедился Малява, когда опробовал игрушку в степи. Сломанный палец ему не помешал. Он буквально изрешетил выбранный в качестве мишени обломок ракушечника, обратил его в каменное крошево, в прах, в пыль.

Теперь ему не терпелось снова пустить в ход свое грозное оружие. Он надеялся, он очень надеялся, что Оксана и Бондарь выйдут из дома одновременно. Вот тогда-то начнется потеха! Достаточно будет пнуть ногой дверцы, чтобы они распахнулись, выпуская наружу шестидесятисантиметровый ствол. Против пулемета с голыми руками не повоюешь, не погеройствуешь. Будь ты хоть трижды обладателем черного пояса, а закончишь все равно в белых тапочках.

Усевшись на заднее сиденье, Малява пошевелил девятью пальцами, как пианист, разминающийся перед исполнением особенно ответственной партии.

Как вскоре выяснилось, поближе к пулемету он перебрался не зря. Без пятнадцати двенадцать на улицу выкатился седан, за рулем которого сидел Бондарь собственной персоной. Не удосужившись затворить за собой ворота, он медленно проехал мимо и притормозил метрах в двадцати от задней части микроавтобуса. Малява уже приготовился действовать, когда в конце улицы появилась черная иномарка с незнакомыми номерами. Это был «Форд-мустанг», остановившийся на приличном расстоянии от седана. Оттуда выбрался модно одетый фраер с бакенбардами и, повертев головой по сторонам, направился в машину к Бондарю.

– Готовность номер один, – объявил Малява.

Обострившаяся интуиция обещала ему еще один приятный сюрприз, и она не обманула.

Во дворе, отлично просматривающемся из автобуса, возникла Оксана Пинчук, одетая то ли в короткий халатик, то ли в кимоно. Приблизившись к створке распахнутых ворот, она осторожно выглянула на улицу. Может быть, следила за Бондарем. Может быть, поджидала кого-то. Теперь это было неважно. Теперь главный смысл обрел пулемет, изготовленный к бою.

– Хек! – крикнул Малява, опустившись на одно колено. – Вруби шарманку на всю катушку, чтоб стало легко на сердце от песни веселой! Щас мы дадим джазу. Стрелять по моей команде.

– В кого стрелять-то? – побледнел Хек.

– Тебе не все равно? Сегодня к вечеру мы будем миллионерами. – Маляве пришлось здорово поднапрячь голосовые связки, чтобы перекричать лихую уркаганскую мелодию, грянувшую из колонок.

«А мы не гопники, а мы хар-рошие»…

Дрожа от возбуждения, Малява оглянулся через плечо:

– А ты, Гаманец, шуруй к Пинчужке. Услышишь пальбу, хватай ее в охапку и волоки сюда… Да автомат не забудь, кретин!

Отдав распоряжения, Малява еще некоторое время наблюдал за происходящим сквозь затемненное стекло, а потом решительно повалился на грязный пол и толкнул пулеметным стволом дверные створки.

– Осторожно! – проорал он, нащупывая пальцем гашетку. – Двери открываются!

* * *

Не удосужившись представиться или поздороваться, Бондарь внимательно разглядывал незнакомого парня, устроившегося рядом на переднем сиденье. Тот явно нервничал, да так, что с трудом удерживал в трясущихся руках тонкую папку, с которой явился на встречу.

– Что в ней? – спросил Бондарь, следя за каждым движением соседа.

– Кое-какие документы, – ответил Макс. – И главная улика.

– Улика?

– Ну да. Оружие, которым были убиты сыновья Пинчука.

– Ты лучше скажи мне, кто растяжку в гостинице установил, – сказал Бондарь.

– Растяжку? – Глаза Макса заметались из стороны в сторону. – Об этом мне ничего не известно. Взрывы не по моей части. Я вообще не знаю, что такое растяжка. Впервые слышу такое слово.

– Да? А как же тебе удалось увязать незнакомое слово со взрывом?

– Не понял. – На лице Макса появилось страдальческое выражение.

– Зато я все отлично понял, – заверил его Бондарь. – Ладно. Вернемся к этому позже. А пока скажи честно, кто и зачем тебя сюда прислал? Ты ведь работаешь на ЦРУ, если я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Я все изложил письменно. Сейчас… – Макс открыл папку и сунул в нее руку. На кончике его носа повисла капля пота, хотя в машине было скорее прохладно, чем жарко.

«А мы не гопники, а мы хар-рошие», – донеслось снаружи.

Бондарь бросил взгляд через плечо, желая выяснить, почему музыка, играющая в автобусе охранников, сделалась вдруг такой громкой.

«А мы маманями а с детства бр-рошены…»

– Кстати, вот та самая штуковина, о которой я говорил, – повысил голос Макс, держа перед собой безобидную на вид трубку, собранную из трех секций.

– Какая штуковина? – автоматически спросил Бондарь, вглядываясь в темное нутро автобуса. Оттуда высунулся длинный предмет, подозрительно смахивающий на… – Не может быть, – прошептал он, взявшись за дверную ручку.

– Вы о чем? – удивился Макс.

Трубка в его руках издала щелчок, едва слышный из-за громыхающей позади музыки.

«А с детства улицы мели мы клешами…»

– Берегись! – крикнул Бондарь, вываливаясь боком на асфальт.

– Га-асп! – Втянувший в легкие ядовитые пары Макс замер с выпученными глазами.

В следующий миг грохот пулемета, треск автомата и оглушительная музыка слились в дичайшую какофонию, заглушившую все прочие звуки. Свинцовый шквал обрушился на машину, сотрясая ее, словно жестянку. Стекла лопнули, распадаясь на потрескавшиеся пласты. Пронизываемый пулями Макс задергался на своем сиденье, как припадочный. От него летели кровавые ошметки.

Бондарь перекатился вправо, укрывшись за корпусом седана, где можно было переждать обстрел. Он знал, что при таких темпах магазины нападающих опустеют раньше, чем они сообразят, что тратят патроны впустую. Он знал также, что геройствовать глупо, поскольку с продырявленной шкурой много не навоюешь. «Беретта» в его руке застыла, проявляя точно такую же выдержку.

А внутри микроавтобуса все плясали и плясали огненные всполохи из двух плюющихся металлом стволов. Пули взрывали асфальт вокруг Бондаря в беспорядочном узоре. Черное крошево стегало его по щекам, барабанило по лбу. Что ж ты дал маху, а? Почему не предусмотрел, что от случайного сброда, набранного Пинчуком в охрану, можно ожидать любой пакости?

Пулемет заглох. Автомат захлебнулся. Во внезапной, поразительной тишине отчетливо было слышно, как хрипит сбившееся с волны шансона радио.

– А теперь мой выход, – прошептал Бондарь, приготовившись оторваться от земли.

* * *

Малява привстал над пулеметом не раньше, чем опустошил весь магазин. Продырявленный седан заметно просел на спущенных скатах. Из радиатора валил белый дым, за провалами окон не наблюдалось ни малейшего движения.

– Готовы, оба, – заключил Малява, но на всякий случай извлек из-под сиденья автомат «гроза». – Погнали, Рыбец. Добьем сволочей, если еще дрыгаются.

– Небось не подрыгаются, – пробормотал Хек, переставший обижаться на перевирание своей клички. Когда в ушах стоит шум от пулеметных очередей, всякие пустяки перестают казаться важными. Понимаешь, как это страшно – умирать, и хочешь жить как можно дольше. Хоть хеком, хоть судаком, хоть вообще палтусом.

– Делай, как я. – Подавая пример сообщнику, Малява первым выпрыгнул из автобуса.

Краем глаза он посмотрел в сторону распахнутых ворот и увидел за ними Гаманца, выкручивающего руки Пинчужке. Но основное его внимание было сосредоточено на изрешеченном пулями седане. Рука с перебинтованным пальцем ни на секунду не отрывалась от спускового крючка автомата.

– Блин, магазин сменить забыл, – пожаловался Хек, пристроившийся рядом.

– Лучше бы ты голову дома забыл, – по-учительски огрызнулся Малява. Школьные воспоминания были еще свежи в его памяти…

Пока их не отшибло одной-единственной пулей, вошедшей точнехонько в левый глаз Малявы.

Хлоп!

Повернувшийся к нему Хек застыл, не в силах пошевелиться. Он ничего не понимал. Что случилось? Почему на месте глаза у Малявы образовалась дыра, а сам он повалился на землю бесчувственным кулем?

Проследив за падением вожака, Хек перевел взгляд туда, откуда прозвучал выстрел. Возле седана стоял возникший, словно из-под земли, Бондарь, в руке которого дымился пистолетный ствол.

Вот так номер! Заговоренный он, что ли?

– Мы же тебя убили! – воскликнул Хек с той обиженной интонацией, которая не прорезалась в его голосе с самого детства.

– Разве? – Бондарь прицелился в него. – Ну, значит, настал мой черед убивать.

– Не надо! – завопил Хек, роняя автомат под ноги. – У меня нет патронов, не стреляй!

И Бондарь не выстрелил.

* * *

Гаманец, о существовании которого на время забыли обе сражающиеся стороны, был несказанно рад такому обороту событий. Иметь дело с пленницей в скользком халатике на голое тело – это одно, а участвовать в перестрелке – совсем другое. Но совсем остаться в стороне не получилось. Увидев, как упал застреленный Бондарем Малява, Гаманец понял, что пора брать инициативу на себя.

– Брось пушку, москаль! – заорал он, уперев дуло автомата в поясницу Оксаны. – Брось пушку или я пристрелю эту курицу!

Бондарь посмотрел в его сторону. До Гаманца было метров тридцать. Слишком большое расстояние для прицельного выстрела в противника, прикрывающегося пленницей.

– А ты парень не промах, – процедил он, не торопясь расставаться с «береттой». – Я раньше считал одесскую братву мелкой шантрапой, способной лишь базарных торговок пугать да гусей тырить. Ну, как в фильме «Свадьба в Малиновке».

– Не заговаривай мне зубы! – рявкнул Гаманец.

– Никто тебе зубы не заговаривает, – заверил его Бондарь, который именно этим и занимался, надеясь, что противник все же подставит свою тыквообразную башку под пулю. Поскольку этого не происходило, Бондарь продолжал развивать затронутую тему. – Видел «Свадьбу в Малиновке»? Там один потешной одессит был, Буба Касторский, что ли…

– Какой еще Буба Касторский? – взвизгнул Гаманец, заподозрив, что пленница сейчас брякнется в обморок, оставив его один на один с российским спецом.

– В канотье и с тросточкой, – донеслось до ушей нервничающего Гаманца. – Он еще песню пел… На морском песочке, в розовых чулочках… Вспомнил?

– Да пошел ты!..

Выругавшись, Гаманец понял, что не знает, как действовать дальше. На помощь безоружного Хека он не рассчитывал. Оттолкнуть пленницу и открыть стрельбу, стоя во весь рост, боялся. Этот ушлый мужик по фамилии Бондарь вполне мог опередить его с выстрелом. Как же быть?

Все, что сумел придумать Гаманец, это громко повторить:

– Бросай пушку!

– Подойди и возьми. – С этими словами Бондарь вытянул вперед ладонь, на которой свободно лежал пистолет.

Наконец-то, с облегчением подумал Гаманец, отшвыривая Оксану прочь. Она больше не мешала ему срезать Бондаря одной длинной хлесткой очередью, пущенной от бедра.

Хлоп!

Гаманец бессмысленно захлопал глазами, обнаружив, что не способен пошевелить пальцем. Он пропустил то мгновение, когда растопыренные пальцы Бондаря вновь сомкнулись вокруг рукоятки «беретты». Он не сумел также оценить мастерство выстрела, произведенного из повернутого плашмя пистолета. Он просто ощутил толчок в грудь и упал лицом вниз, обдирая нос, лоб и щеки об асфальт, но не чувствуя этого. Пробитое пулей сердце сократилось в последний раз и остановилось.

* * *

Как только Бондарь перестал целиться в Хека, тот бросился наутек. Он не видел, как упал сраженный пулей Гаманец. Подвывая, он забрался за руль автобуса и попытался завести двигатель, но при каждом повороте ключа слышалось только глухое урчание да кашлянье воздуха в цилиндрах. В слепой панике Хек никак не мог включить зажигание. Его нога не попадала на педаль газа.

Тогда он вывалился наружу с прихваченным в автобусе пистолетом и стремглав побежал по улице. Шум за спиной заставил его оглянуться.

Не поврежденный пулями «Форд» сорвался с места, свистя мгновенно раскалившимися шинами. Закладывая крутой вираж, машина наскочила на бордюр, тяжело покачнулась и направилась прямо на Хека, выбрасывая из-под задних колес брызги воды и комья грязи.

Похолодев от ужаса, Хек упал на колено и стал целиться в машину, придерживая себя за запястье левой рукой.

Бах… Бах…

Две пули продырявили лобовое стекло «Форда», но ни в кого не попали. Неудивительно. Бондарь управлял автомобилем, скрючившись в неописуемой позе, позволявшей ему укрываться за двигателем.

– Джеймс Бонд хренов, – всхлипнул Хек.

Все виделось ему преувеличенным, нереальным. Приближающийся «Форд» походил на огромного разъяренного быка. Рев мотора был оглушителен.

Рррунннггг!

Инстинкт самосохранения подбросил Хека, заставив совершить отчаянный кульбит в каком-нибудь метре от радиатора. Потом он вскочил на ноги и побежал в противоположном направлении.

* * *

Оксана проклинала себя за то, что решила выбраться на улицу. Но ее насторожил внезапный уход Бондаря, за которым ей было велено следить. Кроме того, события вчерашней ночи представлялись ей в совсем ином, отнюдь не романтическом свете. Растаяв от мужских ласк, Оксана, как последняя дура, выболтала все, что следовало держать в тайне. Теперь надо было предупредить Катерину об опасности и не позволить ей войти в дом. С таким намерением Оксана и вышла во двор. Секс сексом, а кекс кексом. Иначе говоря, нельзя терять союзницу, пообещавшую Оксане овдоветь в самом ближайшем будущем.

К сожалению, очень скоро выяснилось, что мечта о легкой наживе владеет не только Оксаной. Охранники ее мужа тоже хотели денег – много денег, целый миллион баксов. Об этом поведал Оксане парень с тыквообразной головой, едва не вывихнувший ей руки. А еще он сказал, что не прочь позабавиться с такой классной телкой, пока шеф будет снимать деньги со счета.

– Не будьте идиотами, – простонала Оксана, согнутая охранником в три погибели. – У нас нет таких денег. Отпусти меня, и я не расскажу Григорию Ивановичу о том, что вы тут задумали. Отпусти, Куманюк!

– Я Гаманец, – с достоинством возразил охранник. – А ты лучше закрой пасть, пока я ее тебе не заткнул. У меня есть чем, не сомневайся. По самые гланды.

Оксана заплакала. Ее привел в отчаяние не столько факт похищения, сколько перспектива расстаться с деньгами, которые она уже считала своими.

Но потом мысли о миллионе долларов и заломленных за спину руках отступили на задний план. Их заглушил грохот стрельбы. А когда выстрелы прекратились и Оксана начала постепенно приходить в себя, началось самое страшное.

Автоматный ствол, упершийся в спину…

Угроза смерти…

Совершенно невероятный фокус, исполненный Бондарем с помощью лежащего на ладони пистолета…

* * *

В момент выстрела Оксана непроизвольно зажмурилась. Потом открыла глаза и увидела лежащего на земле Гаманца, из спины которого хлестала почему-то бурая, а не алая, как в кино, кровь. Ее ноги подкосились, и она опустилась рядом. Целая и невредимая, но полумертвая от страха. Ее мозг работал с перебоями, не успевая анализировать дальнейшие события, разворачивающиеся перед взором. Она просто сидела и смотрела, как зачарованная. Ни одна деталь не ускользала от ее внимания.

Вот в начале улицы остановилась оранжевая «Нива», на которой приезжала в Палермо Катерина. На этот раз она не рискнула приблизиться к дому, возле которого происходило нечто из ряда вон выходящее. Наверное, сидела внутри и наблюдала за боем, такая же остолбеневшая, как Оксана.

Из пересохшего горла девушки вырвался истеричный смешок.

Это произошло в тот самый момент, когда последний оставшийся в живых охранник проявил чудеса ловкости, увернувшись от радиатора «Форда». До сих пор Оксане казалось, что автомобиль несется по улице сам по себе, но потом она неожиданно увидела сидящего за рулем Бондаря. Откуда он взялся? И почему не тормозит? Собирается с разгона нырнуть в пруд, которым завершается улица?

– Ох! – выдохнула Оксана, когда «Форд», не сбавляя скорости, пошел на разворот.

Одновременно с ней вскрикнули десятки жителей поселка, приникшие к окнам и щелям своих запертых на засовы ворот.

«Форд», встав на два левых колеса, описал дугу по самой кромке пруда, в котором загоготало, забило крыльями переполошившееся гусиное семейство. Это казалось невероятным, но, завершая разворот, Бондарь не позволил машине ни перевернуться, ни даже чиркнуть бортом забор. «Форд» гулко опустился на все четыре колеса, несколько раз подпрыгнул и понесся в обратном направлении.

Рррунннггг!

Хек, сообразивший, что спастись бегством ему не удастся, развернулся к стремительно приближающемуся автомобилю лицом и открыл беспорядочную пальбу из пистолета. При этом он продолжал суетливо пятиться, лихорадочно выкрикивая:

– На! На! На!

Когда он опустошил магазин, «Форд» находился уже всего в двадцати метрах. Вскрикнув по-заячьи, Хек огромными прыжками метнулся в сторону и вжался в кирпичную ограду. Наверное, он полагал, что теперь находится в безопасности. Но тяжелый «Форд», сметая с пути скамейки и цветочные вазы, буквально размазал его по стенке, после чего опять вырулил на середину улицы, чтобы совершить новый разворот и остановиться.

* * *

Услышав леденящий душу вопль, Оксана почувствовала, что теряет сознание. Выскочивший из машины Бондарь тормошил ее, хлестал по щекам, что-то спрашивая, что-то требуя, но она никак не реагировала на это. Тупо смотрела на кирпичную ограду, отмеченную широким мазком крови, и лязгала зубами.

Ее привела в чувство внезапная боль.

– Что это было? – слабо удивилась она, разглядывая ладонь, на которой появилось розовое пятнышко.

– Пришлось слегка расшевелить тебя, – пояснил Бондарь, пряча в карман зажигалку. – А теперь отвечай, быстро, внятно, толково. Где Катерина?

Оксана сокрушенно покачала головой:

– У меня щеки горят. Синяки, наверное, останутся.

– Отвечай, если не хочешь обзавестись новыми! Где Катерина?

– Совсем недавно была там. – Оксана ткнула пальцем в дальний конец улицы. – Оранжевая «Нива». На ней Катя и уехала, наверное. Сама уехала, а меня бросила…

– Зачем ты понадобилась этим отморозкам? – Бондарь показал взглядом на труп Гаманца.

– Они хотели потребовать за меня миллион долларов, – равнодушно ответила Оксана. У нее не осталось ни сил, ни эмоций. Пропади все пропадом.

– Запрись в доме и никого не впускай, – распорядился Бондарь. – Ты ничего не видела, ничего не знаешь. Григорий Иванович разберется с милицией без тебя.

Эти распоряжения были отданы уже на бегу. Запрыгнув в черный «Форд» покойного Макса, Бондарь включил зажигание и укатил в неизвестном направлении.

«Хотя почему в неизвестном? – вяло возразила себе Оксана. – Очень даже в известном».

Это были ее последние связные мысли. Обнаружив, что домашние тапочки пропитались кровью, в луже которой она топталась, Оксана опять грохнулась в обморок.

XXIII. Добро пожаловать в преисподнюю

Катерина гнала «Ниву» по объездной дороге, а в зеркале заднего вида постепенно увеличивалось отражение настигающего ее «Форда». В этом был виноват гаишник, тормознувший ее на шоссе за превышение скорости. Общение с ним заняло не более трех минут, но этого времени оказалось достаточно, чтобы Бондарь засек Катерину и начал преследование. В том, что за рулем черного «Форда» сидит именно он, можно было не сомневаться. После того как Катерина увидела этого парня в деле, она почти не надеялась выиграть гонку на выживание.

Она надеялась на совсем другое.

Резко свернув влево, «Нива» запрыгала по ухабам грунтовой дороги, протянувшейся между нескончаемыми виноградниками. Узловатые жгуты старых лоз змеились по сухой земле, седой от пыли. Казалось, они скрючены ревматизмом, а жухлая листва напоминала груды старого тряпья. За виноградниками простиралась бескрайняя одесская степь. Ровная и плоская, словно карта местности в масштабе один к одному. Никуда не спрятаться, нигде не скрыться от погони.

А вдруг зеркало лжет, вдруг отражает то, чего на самом деле нет?

Вцепившись в руль обеими руками, Катерина оглянулась. «Форд» не отставал. Шлейф пыли, тянущийся за ним, выглядел почти белым на фоне графитного неба. Еще чуть-чуть, и станут различимы прищуренные глаза Бондаря. Катерина переключила внимание на дорогу. Ей чудилось, что она ощущает холод ненавидящего взгляда, устремленного в ее затылок.

Уже совсем близко. Чересчур близко.

Впрочем, у Катерины еще оставался шанс – пусть один из сотни, даже из тысячи, но оставался. У нее было преимущество. Она отлично знала окрестности, тогда как москвич оказался здесь впервые.

Только бы успеть добраться до каменоломен, лихорадочно стучало в ее мозгу. Укрывшись там в своем черном плаще, Катерина станет невидимой, как летучая мышь. Бондарь не найдет ее в непроглядном мраке, он заблудится или повернет обратно. А может быть, даже свернет себе шею, если совсем уж повезет…

Повезет, не может не повезти!

За окном промелькнул указатель поворота на село Нерубайское, где, как гласил покосившийся щит, базировался партизанский отряд Героя Советского Союза Молодцова-Бадаева. Тут он колошматил фашистских оккупантов, скрываясь от облав в подземелье. Если бы не катакомбы, приютившие тысячи советских солдат и матросов, вряд ли Одесса заслужила бы звание города-героя. Теперь катакомбам предстояло укрыть еще одного человека: Катерину Левыкину.

Ведь не только партизаны, но и преступники всех мастей издавна облюбовали запутанные подземные лабиринты, пролегающие под городом и его окрестностями.

Две с половиной тысячи километров штолен, шурфов и штреков, соединяющих между собой полости каменоломен, остались с давних времен, когда тут добывали главный строительный камень Одессы – ракушечник или пильный известняк.

С тех пор минуло два века. Катакомбы освоили представители отнюдь не рабочих профессий. Здесь было настоящее раздолье для тех, кто предпочитал выбираться наружу украдкой. Подземные жители использовали для своих путешествий горизонтальные и вертикальные выработки, заброшенные военные бункеры, подземные галереи, дренажные и коллекторные туннели, погреба, колодцы, карстовые пещеры. Все эти ходы и лазы соединялись между собой под самыми разными углами, в самых неожиданных направлениях.

Искать иголку в стоге сена было детской забавой в сравнении с поисками притаившегося в катакомбах человека. И этот человек был близок к своей цели.

Этого человека звали Катериной.

Скребя днищем по камням, «Нива» начала спуск в пологую котловину. «Форд» не отставал, совершая те же маневры, но с большим мастерством. Окутанные клубами пыли машины мчались вниз, куда вела одна-единственная дорога.

Катерине довелось побывать здесь несколько раз в ту пору, когда она мыкалась по Одессе со справкой об освобождении. Денег на гостиницу не было, сдавать угол бывшей заключенной никто не соглашался. Тогда-то она и прибилась к удалой компании гопников, посулившей ей крышу над головой. Теперь ей предстояло пройти памятным маршрутом снова – только гораздо быстрее и почти в полной темноте.

Резко затормозив возле входа в шахтный ствол, Катерина пулей выскочила из машины и начала опасный спуск. До дна бетонного колодца было не менее тридцати метров – вполне подходящая высота, чтобы свернуть при падении шею и больше ни о чем не беспокоиться. Проворно перебирая железные скобы, Катерина благодарила бога за то, что она в сапогах на низком каблуке. На модных «шпильках» тут было делать нечего. Оступился – и вниз.

– Стой, дура! – прогремело над ее головой. – Расшибешься ведь!

– Сам расшибешься, – крикнула Катерина в ответ. – Ты отсюда живым не выберешься, понял? Никогда не выберешься, понял?

Эхо усилило ее голос, с наслаждением повторяя на все лады:

…НЕ ВЫБЕРЕШЬСЯ, ПОНЯЛ?..

…не выберешься, понял?..

…понял?..

* * *

Катерина спускалась быстро, но осторожно, готовая к любой неожиданности. Несмотря на хорошо сохранившуюся облицовку ствола, сами скобы проржавели насквозь, грозя обломиться под тяжестью человеческого тела. В бетонной норе становилось все темнее, особенно после того, как фигура Бондаря частично заслонила уменьшающийся круг далекого неба.

Катерина чувствовала себя букашкой, которую разглядывают под микроскопом, и это было не единственное неприятное ощущение.

Примерно на середине ствола началась капель грунтовых вод, просачивающихся сквозь залежи известняка. Сначала это был дождичек, потом полились целые потоки, наконец, на Катерину обрушился настоящий водопад. К счастью, через несколько метров ствол пошел по наклонной, и струи ледяной воды полетели мимо.

Отплевываясь и фыркая, Катерина приостановилась, чтобы задрать голову вверх. Оттуда, норовя запорошить глаза, сыпалась ржавая труха из-под ног Бондаря. Игнорируя холодный душ, он приближался, неутомимый и целеустремленный, как фокстерьер, преследующий загнанную в нору лисицу. Он больше не тратил слов. Только громко дышал да скрежетал железом.

Выругавшись, Катерина продолжила спуск, стараясь не глядеть на облепившие стены сталактиты. Отвратительно-желтые, цветом они напоминали застывшую на морозе мочу. Надвигающийся снизу мрак вонял гнилью и многовековой сыростью.

Добравшись до конца лестницы, Катерина с криком ухнула в черную воду. Как и в прошлый раз, дно выработки под стволом было затоплено. Рассекая воду беспорядочными гребками, Катерина преодолела озерцо вплавь и, хлюпая мокрой одеждой, выбралась на сухое место.

Может быть, хоть это препятствие остановит Бондаря? Нет. Громкий плеск за спиной Катерины подсказал ей, что ее преследователь, не задумываясь, прыгнул в воду.

Припадая на четвереньки, она устремилась в темноту. В сапогах чавкало, с плаща текло. Но Катерина прислушивалась не к этим звукам, а к шагам Бондаря, неотвязно следующего за ней. Хуже всего, что на ходу он изредка щелкал зажигалкой, которая по непонятной причине не промокла во время купания в шахтном стволе. Правда, слабые вспышки света позволяли ориентироваться и Катерине.

Не пропустить бы тот хитрый поворот, на который вся надежда, думала она на ходу. Там можно затаиться, переждать, пока Бондарь пройдет мимо, а потом повернуть обратно и улизнуть на поверхность.

Чтобы не проскочить мимо, Катерина не отрывала правую руку от стены. Это придавало ей уверенности, потому что стало темно, хоть глаз выколи. Бондарь почти перестал пользоваться зажигалкой – то ли горючее экономил, то ли обладал кошачьим зрением. Его шаги звучали совсем близко, когда пятерня Катерины, которой она ощупывала стену, провалилась в пустоту.

Вот и нужный поворот!

Юркнуть туда и исчезнуть на время…

Так Катерина и поступила, сжавшись в комочек. Постаралась затаить не только дыхание, но и биение сердца. И вскрикнула от неожиданности, когда пламя зажигалки вспыхнуло всего в десяти шагах от нее.

– Ты пользуешься слишком стойкими духами, – пояснил Бондарь, ухмыляясь.

Молча швырнув в него камнем, Катрина бросилась за поворот.

Новая галерея была несколько уже и гораздо коварней предыдущей. Примерно на середине ее находился пролом, ведущий в расположенную ниже пещеру. Во время войны там размещался партизанский штаб. В одну из тех ночей, что Катерина провела в катакомбах, поддавшие спутники признались, что приторговывают сохранившимися в пещере патронами и гранатами. Они утверждали, что там все осталось по-старому, хоть начинай заново громить оккупантов. Оккупантов-коммерсантов, так они выразились. Когда же они отрубились, Катерина не поленилась отыскать вход в пещеру и даже измерила расстояние шагами, предполагая, что оружие ей тоже когда-нибудь понадобится.

От поворота до пролома ровно девяносто семь шагов, прикидывала Катерина, двадцать из них уже сделано. На этом отрезке пол ровный, не споткнешься (двадцать два, двадцать три). Значит, нужно поднажать, чтобы оторваться от Бондаря (двадцать шесть, двадцать семь). Главное, не отрывать руку от стены, иначе (тридцать) запросто можно расшибить голову об камни (тридцать один). Но еще важнее не сбиваться со счета.

Тридцать шесть шагов, тридцать семь… сорок… пятьдесят…

Подошвы бегущей Катерины часто стучали по известняковому полу: топ-топ-топ. Мозг методично отсчитывал моменты соприкосновения ног с камнями.

Шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь…

Метров за десять от пролома придется встать на карачки и передвигаться так до тех пор, пока опасный участок пути не останется позади… семьдесят, семьдесят один…

Провал не широкий, семьдесят пять, семьдесят шесть… Катерина его перепрыгнет, восемьдесят… а вот Бондарь, восемьдесят один, восемьде…

Она похолодела, когда очередной шаг не отозвался гулким топаньем. Она не учла, что шаги бегущего гораздо шире шагов идущего, вот какая штука.

С этой мыслью Катерина обрушилась вниз, опережая собственный вопль ужаса.

* * *

Бондарь остановился и прислушался. Судя по болезненному стону, которым завершился вопль Катерины, при падении она сломала как минимум ногу. Если повезло ему, то этим дело и ограничилось. Если повезло ей, то она расшиблась насмерть и уже не сможет отвечать на вопросы Бондаря.

Осторожно приблизившись к зияющему в полу провалу, он заглянул туда и чиркнул зажигалкой, но ничего, кроме побагровевшей темноты, внизу не увидел. Трепещущий язычок пламени был слишком слаб – газ на исходе. Чтобы уберечь зажигалку от воды, пришлось завернуть ее в оторванный карман куртки и держать во рту, но зато она избавила Бондаря от блужданий во мраке.

Он снова крутнул колесико зажигалки и, осмотрев края пролома, обнаружил буксировочный трос, привязанный к крюку, вбитому в трещину. Сквозь стальные волокна троса были пропущены тридцатисантиметровые обрезки арматуры, служащие перекладинами этой самодельной лестницы. Учитывая, что падение Катерины длилось не больше секунды, высота была не слишком большая. Метра три-четыре, от силы, пять.

Спустившись вниз, Бондарь высек призрачный язычок пламени и огляделся по сторонам, держа пистолет наготове. Катерины нигде не было. Следовательно, она приземлилась относительно благополучно и вздумала поиграть в прятки.

Застыв в темноте, Бондарь прислушался, но до его ушей не донеслось ни единого подозрительного шороха. Вспоминая увиденное при свете зажигалки, он предположил, что находится в чудом сохранившемся партизанском убежище. В углу стояло свернутое плюшевое знамя, вдоль стен тянулись ряды бочек и ящиков. Ага, кажется, на одном из них стояла позеленевшая от времени керосиновая лампа! Так ли это?

Зрительная память Бондаря не подвела. Не прошло и минуты, как он отыскал лампу, зажег ее и двинулся в обход пещеры. Его колышущаяся тень казалась неправдоподобно огромной.

Катерина, забившаяся в угол в своем черном плаще, опять не дышала, надеясь остаться незамеченной. Но когда неверный красноватый свет озарил пещеру, необходимость скрываться пропала.

– Добегалась? – спросил Бондарь, не спеша подходить к Катерине вплотную.

– Оставь меня! – Она закрыла лицо ладонями.

– Иди сюда, – велел Бондарь.

– Тебе легко говорить!.. У меня нога сломана. – Катерина нервно потеребила кулон на цепочке, вывалившийся из разреза кофточки, но прятать его обратно не стала.

– Тогда ползи.

Сказав это, Бондарь ожидал услышать в ответ что-нибудь вроде: «Сам ползай, легавый». Но Катерина издала глухой стон, бессильно опустила руки и уронила голову на грудь. В такой позе, сидя на каменном полу с раскинутыми в стороны ногами, она походила на поломанную куклу. Подходи и бери ее без опаски.

Так просто. Не слишком ли просто?

Бондарь сделал несколько шагов вперед и остановился. Смутная тревога удерживала его на месте. В руках массажистки не было оружия, ни огнестрельного, ни холодного, но от нее исходила затаенная угроза. Неужели она рассчитывает одержать победу в рукопашной схватке?

Нет, подумал Бондарь, наверное, тревога навеяна мрачным помещением, в котором он очутился. Полупрозрачные сталактиты походили на клыки подземного чудища, особенно те, на которых виднелись красновато-бурые потеки. Как будто в готовой сомкнуться пасти находишься. А тоннель, уходящий в темноту, выглядел, как черный зев.

Сделав еще один шаг вперед, Бондарь отшвырнул попавшуюся под ноги бутылку. Их валялось повсюду множество, и почти все они имели слегка непривычную форму. А еще тут были спичечные коробки, окаменевшие окурки, гильзы, бурые клочья полуистлевших бинтов.

Бондарь остановился напротив Катерины. Стена над ее опущенной головой была испещрена множеством надписей, дат и рисунков, сделанных в основном мелом и углем. Самый большой рисунок изображал человеческий череп, украшенный косой челкой и усиками. Надпись под ним гласила: «Сегодня утром под мостом поймали Гитлера с хвостом».

Незатейливый юмор солдат давно минувшей войны не настроил Бондаря на веселый лад. Перед ним находился враг, пусть обряженный в юбку, но от этого не менее коварный. Катька-Кобыла, на совести которой наверняка немало загубленных душ.

– Рассказывай, – предложил он, приведя ее в чувство затрещиной. – Сумеешь заинтриговать меня, я вытащу тебя из этой дыры. Нет – останешься подыхать здесь. Нравится тебе такая перспектива?

Губы Катерины дрогнули:

– Нет.

– Говори громче. Ты не умирающий лебедь.

– Бо… – Пошевелившаяся Катерина охнула и спрятала лицо в ладонях. – Больно…

Бондарь взглянул на ее ноги в драных колготках. Одна из них успела увеличиться в объеме чуть ли не вдвое.

– Перелом закрытый, – сказал он. – Пустяк.

Катерина прошептала в ответ что-то неразборчивое. Из ее глаз выкатились две слезинки, оставившие светлые дорожки на грязных щеках.

– Что? – спросил Бондарь, опустившись на колено.

Она ухватила его за отвороты куртки и страстно взмолилась:

– Не бросай меня здесь одну, родненький. Я все расскажу, все, что зна-а-аю. – От избытка чувств Катерина подвывала, как на похоронах.

На своих собственных похоронах, уточнил Бондарь мысленно.

– Кончай завывать, – велел он.

– Мне страшно-о-о, – невнятно причитала Катерина, теребя его куртку. – Я бою-у-усь…

– Если решила рассказать правду, то бояться тебе нечего, – поморщился Бондарь.

– Есть чего! Я тут как заживо погребенная! Не хочу-у-у!

Он не мог заставить себя оторвать пальцы Катерины, удерживающие его на месте. Ей и так изрядно досталось. Еще минуту назад он видел в ней лишь врага, с которым можно не церемониться. Теперь перед ним находилась страдающая, насмерть перепуганная женщина, так что правила игры изменились.

Никто не утверждает, что обстоятельства никогда не вынуждали Бондаря действовать с исключительной жестокостью. Но правда заключалась в том, что проявлять великодушие ему было значительно проще и приятнее.

– Успокойся, – буркнул он. – Самое страшное позади. Просто я стану задавать вопросы, а ты будешь давать на них исчерпывающие ответы.

– Нет, что ты! – встрепенулась Катерина. – Сначала вытащи меня отсюда! Иначе ты выведаешь у меня все, а потом бросишь.

– Не болтай ерунду.

– Ну, родненький, ну, пожалуйста!..

Мольбы Катерины не могли оставить Бондаря равнодушным.

– Ладно, вставай, – сказал он, запихивая «беретту» за пояс. – Обопрешься на меня, и пойдем потихоньку…

С этими словами он попытался приподняться и не смог. Схватившаяся за его куртку, Катерина повисла на нем всей тяжестью. Оказывается, она не так уж спешила покинуть пещеру.

* * *

Бондарь не задумывался, отчего это голос Катерины звучит не очень внятно. Он объяснял это слезами. В действительности же причина была иная. Когда стало ясно, что убежать не удастся, Катерина решилась на отчаянный шаг. Забившись в угол, она извлекла из воротника плаща бритвенное лезвие «Вилкинсон» и зажала его между пальцами.

Во время разговора с Бондарем, когда Катерина закрыла лицо ладонями, лезвие незаметно перекочевало в ее губы и легло на кончик влажного языка, прочно приклеившись к нему. Осталось лишь втянуть его поглубже и осторожно поместить в зазор между правой щекой и боковыми зубами.

Операция прошла без сучка без задоринки. Не зря Катерина часами разучивала этот фокус на зоне, доводя его до совершенства.

Разыгрывая из себя жертву, сдавшуюся на милость победителя, она ждала, пока утративший бдительность Бондарь склонится над ней. Он так и поступил. Держась за него, Катерина подумала, что с вытекшим глазом он будет не так галантен… Внезапная боль, шок, инстинктивное желание избавиться от острой пластины, впившейся в лицо. Пока Бондарь придет в себя, его пистолет перекочует к Катерине, а уж спустить курок она сумеет. Выбраться наверх со сломанной лодыжкой тоже будет не так уж сложно. Лишь бы выплюнуть лезвие точно в цель.

И Катерина уже была готова проделать это.

Внезапно изменившееся выражение ее глаз предупредило Бондаря об опасности. Готовясь предотвратить нападение Катерины, он стиснул кисти ее рук, по-прежнему цепляющиеся за его куртку. Это было ошибкой. Даже не пытаясь освободиться, Катерина приподнялась с земли.

Ее язык успел извлечь лезвие из-за щеки, ее губы приоткрылись, ее легкие до предела наполнились затхлым подземным воздухом. Осталось лишь согнуть стальную пластину языком и хорошенько дунуть, чтобы она, спружинив, вылетела изо рта, как пуля.

– Гадина!

Заметив проблеск стали, Бондарь молниеносно ударил ее по губам тыльной стороной ладони. Лезвие рассекло Катерине верхнее нёбо.

– Тварь!

Кулак врезался в скулу, едва не заставив Катерину проглотить бритву. Лопнувшее пополам лезвие распороло язык и засело в нем двумя острыми занозами. Затем последовал удар в челюсть снизу, окончательно раскрошивший металлическую пластину, заодно с зубами.

Рот Катерины наполнился кровью. Она уже и не помышляла о сопротивлении, а лишь плевалась окровавленными осколками бритвы да мычала, опасаясь подавиться собственными зубами.

– Убить тебя, что ли? – задумчиво пробормотал Бондарь. – Да, пожалуй, я так и сделаю. На кой черт сдались мне твои россказни? Никогда не интересовался откровениями лесбиянок.

С этими словами он выпрямился и навел на Катерину пистолет.

– Не надо! – взмолилась она.

Ее лицо разбухало прямо на глазах, подобно тесту, в которое добавили дрожжи.

– Надеешься выиграть время? – спросил Бондарь, стараясь смотреть на «беретту», а не на скорчившуюся у его ног шпионку. – Хочешь начать все сначала?

– Нет, что ты! – воскликнула Катерина. Она ужасно боялась, что поврежденный рот делает ее речь недостаточно внятной, потому повторила свое коротенькое заклинание: – Что ты!

– Хочешь дать показания? – удивился Бондарь.

– Да!

– Я бы на твоем месте отказался. Расправь плечи и гордо подними голову, сверкая глазами. Получится эффектно.

– Нет! – Катерина помотала спутавшимися волосами.

– Но ты ведь уголовница, черт бы тебя подрал, – настаивал Бондарь. – Прояви гонор, докажи, что не боишься смерти.

– Нет… Нет…

– Ужасно хочется всадить в тебя пулю. Не лишай меня такой возможности.

– Я бу-уу о-о-ии.

Бондарь поморщился:

– Что-что?

– Я буду говорить, – повторила Катерина, делая отчаянные попытки изъясняться членораздельно.

– Тогда выплюнь изо рта все, что тебе мешает и начинай, – распорядился Бондарь. – За попытку соврать – смерть. За попытку умолчать хотя бы один крошечный факт – то же самое. И не думай, что тебе удастся меня разжалобить. Твой напарник Макс тебя ждет не дождется на том свете.

По грязным скулам Катерины потекли потоки слез. Не Максима Кривченко она оплакивала, а саму себя, ту прежнюю, бесшабашную Катюху, которой сам черт был не брат. Та блатная деваха исчезла, испарилась. На ее месте размазывала по лицу сопли раздавленная, сломленная, несчастная баба, растерявшая гонор и добрую половину зубов. Но, невзирая на это, мечтающая выжить во что бы то ни стало.

XXIV. Одесса-мама против дяди Сэма

С самого утра менеджер отдела новостей Джоан Лепски чувствовала себя неотразимой. Тому причиной были особые колготки с пикантной прорезью посередине. Только эти колготки на голое тело и никакого белья – ощущение собственной порочности и доступности возбуждало Джоан похлеще патентованных препаратов. То и дело одергивая платье, она крутилась перед зеркалом и фантазировала о том, как кто-нибудь из мужчин уволочет ее в темный уголок и беспрепятственно овладеет ею. Для этого было бы достаточно задрать подол ее платья ну и, пожалуй, наградить ее легкой, но властной пощечиной. Никто еще не обходился с Джоан подобным образом, хотя она мечтала об этом чуть ли не с детства.

Но сотрудники мужского пола не спешили порадовать ее маленькими знаками внимания. Одни пялились в экраны своих лэп-топов, другие болтали по телефону, третьи обсуждали всякую ерунду, попивая кофе из пластиковых стаканчиков. Безмозглые идиоты, сердито подумала Джоан. Ничего не видят дальше своего носа. Вся надежда на Сида с его широкими плечами и волосатыми руками. Настоящего изнасилования, конечно, не получится, но ведь всегда можно закрыть глаза и представить себя беззащитной жертвой неумолимого маньяка.

С мыслью об этом Джоан бодро простучала каблуками по ковровому покрытию коридора, открыла дверь и заглянула в кабинет Штейна.

– Хай, – чирикнула она, обнажив безупречные металлокерамические зубы.

В следующую секунду улыбка сползла с ее лица. Она еще никогда не видела Сида таким… таким странным. Если он и походил на шерифа из вестерна, то этого шерифа сначала огрели чем-то тяжелым по голове, а потом еще встряхнули его так, что галстук сбился набок, а рубаха частично вылезла из брюк. И кто-то взлохматил ему прическу, отчего набриолиненные пряди встали торчком, словно иглы дикобраза.

– Хай, – повторила Джоан упавшим голосом. – Как дела?

– Хреново, – сказал Сид по-русски.

– Khre-novo? – переспросила Джоан. – What it is mean, khrenovo?

– Это значит – через жопу.

– Jo-pa?

– Она самая. Глубокая и черная, как лисья нора.

Сид перешел на английский, но Джоан от этого легче не стало. Что за нора, о которой ей здесь толкуют? И почему она не видит одной из тех ответных улыбок, которые американцы включают автоматически, как поворотные огни своих автомобилей?

Когда Сид встал и вышел из-за стола, Джоан с удивлением заметила миниатюрный микрофон, торчащий у него в ухе. А еще она подумала, что получать пощечины от мужчин, наверное, не так здорово, как об этом мечтается. И очутиться наедине с Сидом в укромном уголке ей тоже перехотелось. Его покрасневшие глаза не сулили ничего хорошего от подобного времяпрепровождения. Он превратился в человека, от которого можно ждать одних только неприятных сюрпризов.

Попятившаяся Джоан зацепилась каблуком за порог и едва устояла на ногах.

– Пожалуй, мне пора, – жалко улыбнулась она. Дантисты подивились бы метаморфозе, произошедшей с ее зубами, утратившими свою белизну и перламутровый блеск.

Не имея возможности вышибить их к чертовой матери, Штейн просто шарахнул кулаком по стене, после чего похотливая идиотка испарилась. Сам он, баюкая ушибленную руку, остановился у окна, из которого открывался вид на ненавистный город.

* * *

«Эта Одесса-мать меня доконает, – мрачно размышлял американец. – Уже доконала. Сволочной русский Бонд переиграл меня, как мальчишку. Шутя избежал всех расставленных капканов. И теперь в капкане очутился я сам».

Выругавшись, Штейн вытащил из уха радионаушник и едва удержался от желания растоптать его ногами. Вряд ли миниатюрный наушник или какие-либо другие дорогостоящие приспособления понадобятся провалившемуся резиденту. В лучшем случае его вытащат из Украины, а дома подвергнут бесконечным допросам и разбирательствам, после которых он превратится в затравленного идиота с трясущимися руками и нервным тиком. Но это только цветочки по сравнению с тем, что ожидает его в здешних застенках. Перспектива сгнить тут заживо весьма реальна. ЦРУ выручает далеко не каждого попавшего в беду сотрудника. Провинившихся попросту бросают на произвол судьбы.

Штейн упал в кресло, рванул узел галстука, сделавшийся чересчур тугим. Недоверчиво посмотрел на горошину наушника, словно заподозрил в нем какой-то подвох. Но нет, шпионская аппаратура ЦРУ никогда не давала сбоев. Из-под контроля выходили только люди. Недоноски вроде Максима Кривченко и Катерины Левыкиной.

– Trash! – вырвалось у Штейна. – Хлам, мусор, отребье!

Оба его агента вышли из игры, а остальные оказались под угрозой разоблачения. Как только Бондарь вывезет Катерину из степи и передаст ее специалистам по проведению допросов, все будет кончено.

Эта уголовница заочно выдала всех, включая Штейна. Ее не остановил даже тот факт, что на шее у нее висел кулон, оснащенный микрофоном и миниатюрным передающим устройством, действующим в радиусе сорока километров. Кроме того, на кулоне имелась специальная кнопочка, приводящая в действие сигнал тревоги. Как только такой импульс последовал, Штейн тотчас включил прием. Катерина сообщила ему о хаотичной перестрелке возле дома Пинчука, а отключиться забыла. Благодаря этому Штейну стало известно все… значительно больше, чем он хотел бы услышать сегодня.

– It’s too much, – подтвердил он вслух.

Итак, Бондарь захватил массажистку в плен и заставил ее говорить. Она выложила ему всю правду-мамку, как выражаются русские. Или они не так выражаются? Дьявол бы побрал их вместе с их дурацкими поговорками!

Штейн заскрежетал зубами.

Ответных действий русских ожидать недолго, но хуже всего, что провалился не только Штейн со своей агентурной сетью, но и возложенная на него миссия. Теперь Пинчук находится в полной безопасности, его сыновья отомщены, форсмажорные обстоятельства устранены – и все это благодаря стараниям Бондаря. Значит, российские системы ПВО уже на следующей неделе отправятся в Иран, о чем тут же станет известно в Вашингтоне. Последствия такого развития событий окажутся катастрофическими. Планы по молниеносному разгрому иранских Вооруженных сил будут сорваны.

Будут? Или же еще не поздно изменить ход игры в свою пользу?

Хлопнув себя по лбу, Штейн схватил трубку защищенного от прослушивания аппарата и набрал номер мобильного телефона Бондаря.

Только бы русский ответил, только бы ответил, только бы…

– Вас слушают, – донеслось из трубки.

* * *

Штейн невольно поежился. Какой холодный, какой бесстрастный голос! Словно имеешь дело не с человеком из плоти и крови, а с автоответчиком, установленным где-нибудь посреди бескрайней снежной равнины Сибири. Или входишь в контакт с недружественно настроенными пришельцами из космоса.

Все эти чертовы русские – настоящие инопланетяне, подумал Штейн. Никогда не знаешь, что у них на уме. Вот почему необходимо извести эту нацию под корень. Как краснокожих когда-то.

– Здравствуй, Евгений, – дружелюбно произнес он. – Ничего, что я на «ты»? Мы, американцы, не любим лишних церемоний. У нас даже президента называют по имени.

– Тогда привет, Сид, – невозмутимо откликнулся Бондарь.

– Значит, ты догадался, кто тебе звонит? – не сумел скрыть удивления Штейн.

– Тут и догадываться нечего, – усмехнулся Бондарь. – Твоя радистка Кэт продиктовала мне все номера, которые помнила. Один из них высветился у меня на дисплее.

– Радистка?

– Шутка. У меня отличное настроение, Сид. В отличие от Катьки-Кобылы.

– Понятия не имею, о ком ты говоришь, – сказал Штейн. – Кобыла? The mare, ты хочешь сказать? Horse-wife?

– Не валяй дурака. Ты прекрасно знаешь, о какой Кобыле идет речь. Она показала мне свой хитрый кулончик, и теперь он находится у меня. – В трубке прозвучал издевательский смешок. – Если хочешь, я могу сказать тебе несколько ласковых слов по радиосвязи.

– Я не пользуюсь радиосвязью, – начал Штейн, – так что…

За него закончил Бондарь:

– Так что ты полный мудак, Сид. Ничего, что я тебя так называю? Ведь у вас, американцев, назвать мудаком можно даже президента.

– You, bustard…

– Ага, и бастардом можно назвать, – согласился Бондарь. – Как угодно. Приятно иметь дело с представителем столь демократического государства. Точнее, с представителем спецслужб демократического государства. Который находится по уши в дерьме. И при этом пытается корчить из себя героя вестерна. Признайся, Сид, нелегко тебе сейчас скалиться по-голливудски, а?

– Чего ты от меня хочешь? – прошипел Штейн.

– Я? По-моему, ты сам мне позвонил. Хочешь поторговаться со мной или сделать какое-нибудь выгодное предложение. Я ошибся?

– Не ошибся. Я действительно намерен предложить тебе кое-что. – Беря себя в руки, Штейн заговорил спокойно и даже чуточку высокомерно. – Нужно встретиться, right now. Прямо сейчас.

– Сейчас никак не получится. – В трубке прозвучало что-то похожее на равнодушный зевок, но это могли быть просто помехи связи. – Катерине не терпится продолжить исповедь. Так что давай часика через два. Ближе к вечеру.

Штейн поднес к глазам запястье с часами:

– В семнадцать ноль-ноль. Устраивает?

– Вполне. – Еще один подозрительный звук, напоминающий протяжный зевок. – Надо полагать, ты привезешь мне деньги, Сид?

Ноздри Штейна хищно раздулись:

– Ты угадал. Я привезу тебе деньги.

– Много?

– О, целую кучу денег. A lot of money. Где ты находишься?

– В глухой степи, – признался Бондарь. – Место совершенно дикое, безлюдное. Мы тут с Катериной совсем одни. Кстати, ты ее потом сможешь забрать. Если договоримся.

– Договоримся, – пообещал Штейн. – Я умею быть щедрым.

Его рука нырнула в ящик стола, нащупывая там серебристо-серый «браунинг». Коробчатый магазин, расположенный в рукоятке пистолета, был набит аккуратными патронами, разрядить которые в Катерину Левыкину и Евгения Бондаря было совсем нежалко.

– Как вас найти? – спросил он, поглаживая «браунинг».

– Пусть тебе скажет это твоя верная помощница, – ответил Бондарь. – Я плохо ориентируюсь в здешних степях. А встречаться в городе было бы неудобно, правда?

– Правда, – подтвердил Штейн. – В городе масса свидетелей, которые нам не нужны.

– Тогда передаю трубку радистке Кэт. Вопросов не задавай. Выслушаешь координаты, а потом трубку снова возьму я. Ты рад?

Не дожидаясь ответа, Бондарь дал слово Катерине. Когда она рассказала, как найти их, его ненавистный голос снова ворвался в ушную раковину Штейна:

– Заруби себе на носу: приблизиться к нам незамеченными невозможно. И если ты вздумаешь нанести визит раньше условленного времени, то мы попросту смоемся. И тогда торговаться тебе придется с местными сусликами и хомяками.

– Нет, – поспешно сказал Штейн. – Я хочу встретиться именно с тобой. С глазу на глаз.

– У тебя есть мобильный телефон? – спросил Бондарь.

– Есть, – ответил Штейн.

– Не забудь захватить его с собой.

– Но зачем?

– Возможно, у меня возникнет желание немного поболтать с тобой.

– Телефонные переговоры не то, что личное знакомство.

– И все же возьми мобильник, – твердо сказал Бондарь. – И продиктуй его номер.

Штейн неохотно подчинился, после чего услышал:

– Вот теперь до встречи. Заранее ее предвкушаю.

На этот раз шум в трубке напоминал не зевок, а многообещающий смешок, от которого у Штейна мурашки побежали по коже.

– Ты что-то сказал? – спросил он.

– Я сказал: до встречи.

Голос Бондаря сменился частым зуммером отбоя. Почему-то сегодня он показался Штейну тревожным. Как сигнал SOS.

Забросив руки за голову, а ноги на стол, он прикинул сценарий назначенной встречи. На нее лучше явиться не одному, а в компании одесских уголовников, crimes, до сих пор не отработавших аванс за неудачную акцию в «Третьем Риме». Как эти типы называются по-русски? Заморозки? Выморозки? Ага, отморозки. Вот пусть сегодня исправляют свою оплошность. Кулачные бойцы из них неважные, но, может быть, с оружием в руках они стоят большего?

Задав себе этот вопрос, Сид Штейн ответил на него утвердительно и набрал нужный телефонный номер. Что-что, а память у него была отменная.

XXV. Диагноз: неизлечимо болен

Из больницы Пинчук вышел в настроении далеком от того, которое принято называть радужным. Как обычно, его обслужили по высшему разряду, медперсонал был деликатен и предупредителен, но заключительное собеседование выбило Пинчука из колеи. Ласково поглядывая на пациента сквозь прямоугольные очки, симпатичный главврач поинтересовался, как часто Григорий Иванович употребляет снотворное. Пинчук с негодованием отверг такое предположение, на что доктор зачитал ему результаты анализа мочи и даже назвал, какие именно таблетки принимал Григорий Иванович на ночь.

Мудреное название вылетело из головы, но сам факт сводил Пинчука с ума. Спускаясь по лестнице, он вспоминал, как резко сморил его сон после выпитого чая, как он едва добрался до постели, как рухнул лицом вниз, отяжелевший и бесчувственный, словно колода. Неужели Оксана, Ксюша, Ксюшенька потчует его снотворным, чтобы он не донимал ее своими стариковскими ласками? Или дела обстоят еще хуже? Может быть, Ксюша воспользовалась глубоким сном мужа для того, чтобы оказать гостю чисто женское гостеприимство?

Остановившись посреди больничного двора, притрушенного опавшими листьями, Пинчук помассировал левую половину груди. Нет, тут какое-то недоразумение, успокаивал он себя. Врачи что-то напутали, это с ними частенько случается. Взяли пробы чужой мочи. Или к главврачу попали не те анализы. Все может быть. Все, кроме неверности самой родной, самой любимой женщины.

Выйдя на улицу, Пинчук побрел по тротуару к машине, которую оставил на противоположной стороне улицы. Небо по-прежнему было пасмурным и тусклым, готовясь прыснуть мелким дождичком. Все вокруг тонуло в гуле и стоне большого города, который складывался из дребезжания трамваев, шума проезжающих автомобилей, обрывков музыки, человеческих голосов, шарканья множества ног.

Когда до автомобиля осталось несколько шагов, Пинчук нажал кнопку дистанционного устройства, вмонтированного в брелок с ключами. Сигнализация бойко заулюлюкала, оповещая владельца о том, что доступ в кожаное нутро автомобиля открыт. Для того чтобы занять водительское сиденье, оставалось лишь пересечь тротуар, обогнуть машину и распахнуть дверцу.

Пинчук находился на полпути к цели, когда его внимание привлекла невероятно длинноногая особа, вышагивавшая по противоположной стороне улицы. Передвигалась она с грацией начинающей цирковой акробатки, впервые вставшей на ходули, зато взирала на мир настоящей принцессой.

«Лет семнадцать, не больше, – печально прикинул Пинчук. – А каблучищи-то, каблучищи! Куда мама с папой смотрят? Впрочем, обладая такими ногами, девочка и без родительской опеки проживет».

Еще подумалось, что он, Пинчук, кажется, достиг того критического возраста, когда молоденькие девушки абсолютно не интересуются ни его внешностью, ни его внутренним миром. Им только деньги подавай. Бесплатно никто не станет называть котиком и целовать в лобик. Обидно и горько. Жизнь пролетела незаметно. Скоро в могилу, и тогда окружающие вздохнут с облегчением. Если уж Оксане так нравится, когда муж спит, то не запляшет ли она от радости, если он однажды вообще не проснется?

Сердце отозвалось на эту мысль такой резкой болью, что Пинчук задохнулся. Ощущая невероятную слабость, он балансировал на подгибающихся ногах посреди тротуара и все никак не мог решить, куда ему падать – вперед или все же лучше назад?

Случайный прохожий, вместо того чтобы кинуться ему на помощь, шарахнулся в сторону. В образовавшейся пустоте было не на что опереться, и все же Пинчук упрямо шарил в воздухе руками. Правая сжимала в кулаке брелок. Левая, которой он инстинктивно схватился за грудь, онемела.

Серый асфальт и собственные туфли на нем сделались такими далекими, словно Пинчук посмотрел на них сквозь перевернутую подзорную трубу. Стало тихо-тихо, если не считать раздражающих звуков, которые – хэх-хэх-хэх – не позволяли сосредоточиться на некоей ускользающей, но крайне важной мысли.

«Какому идиоту вздумалось шуровать тут своим напильником? – сердито подумал Пинчук. – Или это пила? Ах да, это же просто мое надсадное дыхание. Тогда все в порядке. Немного отдышусь и пойду дальше. Вот только настырные зеваки раздражают. Вылупили свои зенки в надежде, что я окочурюсь прямо здесь, у прохожих на виду».

Хорошо, что рядом обнаружилась скамейка, на которую буквально рухнул Пинчук. Иначе он мог бы свалиться прямо на асфальт, раскроив себе голову. Перед глазами плавали темные круги. Пальцы левой руки потеряли чувствительность, отказываясь совершать даже самые простейшие движения. Кое-как выколупнув из упаковки крошечную горошину нитроглицерина, он сунул ее под язык и стал ждать, когда наступит облегчение.

Это случилось минут через двадцать, когда лекарство полностью рассосалось во рту, оставив после себя неприятный сладковатый вкус. Удивляясь, почему брюки так сильно холодят ляжки, он опустил голову и обнаружил влажное пятно, расползшееся в области ширинки. Обмочился! Как выживший из ума маразматик, обмочился!

Запахнув пальто, Пинчук застегнулся на все пуговицы и осторожно встал, намереваясь вернуться в больницу. Он подозревал, что пережил инфаркт, уже второй по счету. С сердцем шутки плохи. Нужно немедленно обследоваться и, возможно, лечь в клинику.

Шут с ними, с иранцами, с фээсбэшниками, с шантажистами. Пусть разбираются сами, а он, Григорий Иванович, устал. Он тяжело болен. Он хочет покоя. Что касается Ксюши, то все равно уследить за каждым ее шагом невозможно. Если захочет наставить рога, то наставит, никуда от этого не денешься. Вот пусть и порадуется свободе, пока он будет находиться на излечении. В конце концов совсем молодая еще девушка, кровь в жилах играет, жизненные соки в теле бродят, душа праздника требует. Против природы не попрешь.

– Не попрешь, – вздохнул Пинчук, сел в машину и поехал выспрашивать Оксану, как и с кем она провела время в его отсутствие.

* * *

Он еще находился в пути, когда она сама позвонила ему и сбивчиво рассказала о том, что произошло возле дома. Услышав, что его охранники собирались похитить его же собственную жену, Пинчук тут же пообещал закопать их в землю живыми, на что услышал:

– Не выйдет.

– Еще как выйдет. У меня достаточно денег и нужных связей.

– А с господом богом ты не знаком?

– Достаточно будет начальника ГУВД области, – ответил Пинчук.

– В данном случае он бессилен, – сказала Оксана. – Потому что Женя всех бандитов поубивал. Видел бы ты, как ловко он это проделал. Настоящий Пирс Броснан из «Золотого глаза»…

– И где он находится сейчас, этот твой Броснан? – Вопрос прозвучал язвительно. – Наверное, с тобой рядом, принимает поздравления?

– Нет, – вздохнула Оксана. – Уехал.

– Куда?

– Откуда я знаю?!

Восклицание Оксаны было насквозь фальшивым. Пинчук подумал, что не удивится, если окажется, что Бондарь вернулся перед самым его появлением. Якобы вернулся. Потому что никуда не уехал, а точит лясы с благодарной Оксаной… точит лясы или что-нибудь другое, о чем даже думать не хочется.

Оксана уловила перемену в настроении мужа и затрещала, как сорока:

– За меня не беспокойся. Я заперлась в доме и никого не впускаю, даже Раису. Милиционеры постоянно дубасят в дверь, грозятся, что будут брать дом штурмом. А при чем тут я? – В голосе Оксаны зазвенела обида. – Ведь не я же похищала, а меня похищали, верно? Какой с меня спрос?

– Так и скажи ментам, – посоветовал Пинчук, переключая передачу и постепенно наращивая скорость. – Пусть они от тебя отвяжутся.

– Не хотят отвязываться, им подавай нашего гостя. Ну просто вынь да положь. А где я им возьму Бондаря? Рожу?

– Вот только этого не надо: рожу, не рожу… – Свободная рука Пинчука принялась теребить насупленные брови. – Просто дождись меня и ничего не предпринимай. Сейчас же звякну в управление и все улажу. Мало ли бандитских разборок происходит среди бела дня? Это была одна из них. Мы знать ничего не знаем.

– Когда ты будешь? – поинтересовалась повеселевшая Оксана. – Я себе места не нахожу.

– Минут через двадцать-тридцать, – пообещал Пинчук, сверившись с часами. – К этому времени как раз важные милицейские чины подъедут, так что ни о чем не беспокойся, маленькая. Я тебя в обиду не дам.

– И Женю?

– И Женю.

– Если бы не он…

В голосе Пинчука прорезались нетерпеливые нотки:

– Да понял, понял.

– Его нужно будет обязательно отблагодарить. – Задумчивость, с которой это было произнесено, граничила с мечтательностью.

– Отблагодарю, – пообещал Пинчук, после чего его левая бровь поредела сразу на несколько волосков.

– Нет, мы вместе отблагодарим, – решительно сказала Оксана. Помолчала и добавила: – Заскочи по дороге в магазин, пожалуйста.

– Ты что, с луны свалилась, маленькая? – поразился Пинчук. – Бондарь не сантехник, чтобы ему бутылку совать. Лучше я дам ему денег, много денег… Ну, по его меркам, много… Вполне приличную сумму для человека его положения.

– Я тебя не в гастроном посылаю, – обиделась Оксана.

– А куда? – спросил Пинчук.

– В оружейный магазин. После того, что произошло сегодня, я твердо решила: без пистолета в наше время не прожить.

– Все эти допуски, разрешения… Волокита займет добрый час.

– Хоть два. Но без пистолета не возвращайся, милый. Не то придется тебе куковать на улице вместе с ментами и зеваками.

Наверное, это была шутка. Но тогда почему в голосе жены прозвучали металлические нотки? И почему она возомнила, что может помыкать Григорием Ивановичем, словно каким-то сопливым мальчишкой?

Размышляя об этом и о многом другом, он развернулся и помчался к магазину «Private Eye», где можно было обзавестись новым пистолетом.

XXVI. Выстрел грянет, ворон кружит…

Уложенная на заднее сиденье «Форда», Катерина жалобно стонала, но Бондарь прислушивался к совсем другим звукам. Знающему человеку они могут сказать многое: помочь сориентироваться на местности, предупредить об опасности, подсказать, кто именно приближается и с какой целью.

В свое время Бондаря учили определять характер шума, расстояние до него и направление, откуда он исходит. В результате он обрел способность различать звуки с такой же точностью, как это делает профессиональный музыкант, определяющий тональность мелодии или голоса инструментов в оркестре.

В ясную погоду на открытом пространстве даже обычный человеческий голос разносится очень далеко, иногда на полкилометра. То же самое касается и кашля, шагов, бряцания посуды либо оружия. В туманную погоду звуки тоже разносятся на большие расстояния, но их источник определить трудно. А вот деревья, овраги и холмы изменяют направление звуковых волн, создавая эхо.

В степи эха не было. Не было также помех в виде ветра или дождя. И все же Бондарь то и дело приникал ухом к земле, которая передает акустические колебания значительно лучше, чем самый прозрачный воздух.

Его первым гостем должен был стать Голавлев, вызванный по телефону. Тот самый резидент разведуправления, который поручил Бондарю опекать одесского бизнесмена. Что ж, Голавлева ждут добрые вести. Пинчук жив-здоров, его враги выявлены и частично уничтожены. Остался лишь мистер Штейн, судьба которого будет определена в ближайшем будущем. Сейчас не время гадать, какой она будет, эта судьба. Сначала нужно дождаться Голавлева и передать ему агента Левыкину, располагающую массой ценной информации.

Уловив характерное колебание почвы, Бондарь поднялся на ноги и напряг слух. Вскоре его уши уловили шум автомобильного двигателя. Если бы к заброшенной каменоломне вело шоссе, то это означало бы, что приближающаяся машина находится примерно в полутора километрах. Двигаясь по грунтовой дороге, она выдала себя на расстоянии полукилометра.

Бондарь снял «беретту» с предохранителя и пристроился за трофейной «Нивой». Если придется стрелять, то автомобильная крыша послужит ему удобным упором.

Увидев позу, в которой встретил его Бондарь, Голавлев высунулся из окна «жигуленка» и помахал рукой. Бондарь усмехнулся. Забавно было видеть этого чопорного господина в такой затрапезной машине. Он смотрелся в ней, как джентльмен, вынужденный путешествовать верхом на ишаке. И джентльмену неудобно, и ишаку, и тем, кто за ними наблюдает.

– Приветствую вас, молодой человек. – Холеная белая ладонь подошедшего Голавлева мимолетно соприкоснулась с грязной пятерней Бондаря.

Опять «молодой человек»! Сказал бы еще: «юноша»!

– Здрас-сть, – произнес Бондарь с простецкой ухмылкой на лице.

Голавлев слегка нахмурился:

– Где наша подопечная? Надеюсь, цела и невредима?

– Чего ей сделается? Вон она, в машине валяется. Исповедаться желает. В содеянном покаяться. Оказать посильную помощь, так сказать. Принимайте товар, гражданин начальник.

Щека Голавлева дернулась. То ли от недовольной гримасы, то ли от нервного тика.

– Не ломайте комедию, молодой человек, – сказал он. – Роль рубахи-парня вам не идет.

Бондарь пожал плечами:

– Я думал, вам будет приятно, что молодой человек свое место понимает и дистанцию соблюдает. Мы ведь люди маленькие, наше дело в дерьме ковыряться, а вы, как всегда, в белых перчатках, при параде…

– Прекратите юродствовать, – отчеканил Голавлев. – Не моя вина, что между нами существует определенная черта, переступать которую не позволительно ни вам, ни мне. Я доходчиво изъясняюсь?

– Чего уж тут непонятного. – Бондарь поскреб затылок. – Низзя, так низзя. В смысле, я больше не буду.

– Ваша странная манера общаться со старшим по званию и должности будет отмечена в моем рапорте начальнику УКРО, – сказал Голавлев, принявший такую стойку, словно проглотил аршин. – Наряду со всеми положительными качествами, разумеется. Их у вас никто отнимать не собирается.

– Спасибочки.

– Да прекратите же паясничать, наконец!

По взмаху голавлевской руки из «жигуленка» выбрался коренастый мужчина с внешностью Азазелло, взял бесчувственную Катерину в охапку и уложил ее в машину. Подождав, пока дверцы захлопнутся, Голавлев сухо распорядился:

– Докладывайте.

Бондарь подчинился, постаравшись обойтись без лишних эмоций и подробностей. После чего поинтересовался:

– Что будет с Катериной?

– Пусть вас это не волнует, – отрезал Голавлев. – Сначала выжмем из нее все, что возможно, а дальше видно будет. Вы свое дело сделали, молодой человек, так что можете возвращаться домой. – Он понизил голос. – Может быть, вы и невысокого мнения о возможностях ЦРУ после общения со всем этим отребьем, работавшим на Штейна. Но советую не забывать, что предатели – это всегда отребье, тогда как профессионалы остаются профессионалами.

– Намекаете, что американцы попытаются отквитаться? – нахмурился Бондарь.

– Здесь, на Украине, все возможно. Поймите меня правильно, молодой… поймите меня правильно, капитан. – Голавлев посмотрел Бондарю в глаза. – Вы находитесь в Одессе не с официальной миссией. Да, вы действовали во благо России, этого никто не отрицает, но дельце, порученное вам, оно с душком. – Голавлев приблизил губы к уху Бондаря. – И знаете, что это за душок? Запах формалина и хлорки. – Отстранившись, он сделал прощальный жест и громко произнес: – В общем, счастливого пути. Теперь мы и без вас управимся.

– А мистер Штейн? – спросил Бондарь. Его ноздри заметно сузились, словно их коснулся неприятный запах. Но это был не запах морга, на который намекал собеседник. От всех этих недомолвок за версту несло политикой. – Как насчет Штейна? – упрямо повторил Бондарь.

– Забудьте о его существовании, – сказал Голавлев с нажимом. – Без агентурной сети он ноль, пустое место. Захотим перевербовать, будет работать на нас, как миленький. Прикажем выступить по телевидению с покаянием – выступит. Удобный материал. С таким работать легко и приятно. – Голавлев снизошел до улыбки, такой же бледной, как цвет его лица.

– Работать с таким гадко и тошно, – возразил Бондарь. – Американец – не пластилин, а дерьмо.

– Мы разберемся, – пообещал Голавлев, шагнув к машине. – Это очень тонкая игра, тонкости которой вам неизвестны.

– И я этим горжусь.

– Гордитесь себе на здоровье. У вас ко мне все?

Последняя фраза прозвучала чересчур высокомерно, чтобы оставить ее без ответа.

– А у вас ко мне? – вскинул брови Бондарь.

На коротком пути к автомобилю Голавлев умудрился споткнуться целых два раза. И самоуверенное выражение не вернулось на его лицо до тех пор, пока он не отгородился автомобильной дверцей от тяжелого, немигающего взгляда, которым проводил его капитан ФСБ.

* * *

Бондарь действительно не знал правил игры, в которой отлично разбирались такие мастера закулисных интриг, как Штейн и Голавлев. Но он предпочитал действовать, а не играть по чужим правилам. Его же собственные правила, те, которыми он руководствовался в жизни, были чрезвычайно просты, возможно, даже примитивны. Одно из них гласило: зло должно быть наказано. В соответствии с этим правилом Бондарь и назначил встречу американскому резиденту. Это будет его маленький секрет, о котором руководство никогда не узнает. Было такое американское дерьмо – мистер Штейн – да сплыло. Сам виноват. Задумал ликвидировать сотрудника ФСБ.

В том, что его попытаются убить и похоронить в степи, Бондарь не сомневался ни секунды. Штейн еще не знал о передаче Катерины в руки Голавлева. Исходя из этого, он не может не попытаться уничтожить двух свидетелей своего провала и спрятать концы в воду. Что ж, милости просим. Умирать подано.

Для осуществления своего плана Бондарь решил воспользоваться не стареньким «Фордом» на разболтанных подвесках, а трофейной «Нивой». Самая подходящая машина для гонок по бездорожью. Такая не подведет. А уж когда Бондарь за рулем – тем более.

Когда в постепенно сгущающихся сумерках сверкнули далекие автомобильные фары, Бондарь включил телефон, набрал номер и, подождав пока Штейн возьмет трубку, холодно сказал:

– Я вижу, вы почти добрались до места. Теперь стоп.

– Почему «стоп»? – удивился американец. – И потом… э, Евгений, мы с тобой, кажется, на «ты»?

– «Вы» – это ты, говнюк, и те говнюки, которые едут за тобой следом, – доходчиво растолковал ему Бондарь. – Я вижу три пары фар. Что, деньги в одну тачку не уместились?

– Обычная мера предосторожности, – пробормотал Штейн.

– Вот и я тоже решил принять меры предосторожности. Тормози.

Огоньки, двигавшиеся по степи, замерли и погасли.

– Что дальше? – донеслось из трубки.

– А дальше слушай меня внимательно, – сказал Бондарь. – Вы, шпионы сраные, обожаете разные увлекательные игры. Многоходовые комбинации, при которых жертвуются лишние фигуры. Я человек простой. Мутить воду не люблю. И совсем уж ненавижу, когда ее мутят всякие выкормыши Дяди Сэма. Это понятно?

– Э-э, понятно, – согласился Штейн, не готовый к такому повороту событий.

– Теперь, если ты действительно жаждешь встречи со мной, отвечай честно: ты везешь с собой кейс с деньгами или ствол?

– Э-э… И то, и другое.

– Врешь, говнюк, – сказал Бондарь с наслаждением. – Ни хрена ты мне платить не собираешься, а мечтаешь прихлопнуть по-тихому и смыться. В принципе, я не возражаю. Но если я вдруг ошибаюсь, то вот тебе мой совет: драпай-ка ты со своими погаными долларами, пока не поздно. Меня купить нельзя.

– А убить? – поинтересовался Штейн.

– Попробуй. Я предоставлю тебе такую возможность. Сколько вас человек?

– Сначала ответь, где Катерина. Она с тобой?

– Катерину я шлепнул. Она мне больше не нужна. Зато я очень нужен тебе. Так сколько вас человек, я не расслышал?

– Трое, – прозвучало после недолгого замешательства.

– Вооружены все?

– Предположим.

– Тачки надежные?

– У кого как. – Штейн не удержался от хвастливого смешка. – Лично я на джипе. На американском.

– Тогда вот мои условия, мистер американский говнюк на говняном американском джипе. Съезжаемся по моему сигналу. Огонь открываем по собственному усмотрению. В плен сдаваться даже не пытайтесь, я пленных не беру. Готовы?

– Готовы, – сипло каркнул Штейн.

– Тогда я еду, – предупредил Бондарь. – Молитесь своему американскому богу.

* * *

Отдав короткие команды Шурику и Лёве, сидящим в стареньких иномарках, Штейн включил двигатель своего «Гранд чероки». Мощный джип приглушенно зарокотал, готовясь сорваться с места. Но Штейн отпустил тормоз не раньше, чем увидел приближающуюся «Ниву», волочащую за собой клубящийся смерч пыли. Пыль была серой, как сумерки, но имела более светлый оттенок. Морковная «Нива», слишком высоко сидящая на колесах, выглядела почти карикатурно.

Пережиток недоразвитого социализма. Легкая добыча.

«Чероки» устремился вперед, подобно бладхаунду, спущенному с поводка. Штейн намеревался протаранить легковесный русский вездеход и опрокинуть его, а дальше – дело техники. Можно просто расстрелять Бондаря, а можно поджарить его заживо, послав пулю в бензобак. Много чего можно. Вот только доводить американцев до крайности нельзя, они умеют постоять за себя.

Ощущая адреналиновое бурление в крови, Штейн постепенно прибавлял газ. Машины Шуры и Лёвы двигались сзади. Чтобы увеличить площадь охвата, они съехали с грунтовки, и автомобили обоих скакали по колдобинам, едва не задевая землю бамперами. Получилось нечто вроде клина – с «Чероки» на острие атаки. Но если «Тойота» Лёвы и «Ауди» Шурика не могли развить приличную скорость, то джип Штейна, едущий по дороге, все больше и больше вырывался вперед.

Он спохватился, когда понял, что «Нива», не сбавляя скорости, мчится прямо на него, избрав своей целью «Чероки». Это были не самые приятные мгновения в жизни Штейна. Ему вдруг вспомнились байки про чокнутых русских летчиков, таранивших немецкие самолеты с таким пренебрежением к собственной жизни, словно у каждого имелось еще несколько про запас. Штейн не слишком доверял подобным историям, считая их примитивной коммунистической пропагандой, но ладони у него вспотели до такой степени, что стали скользить по рулевому колесу.

– Псих! – заорал он, словно Бондарь мог его слышать. – Что ты делаешь?

Когда же «Нива» взяла чуть левее и понеслась по бездорожью, Штейн не удержался от истеричного смешка.

– It was a bluff, just a bluff, – пропыхтел он. – Это был просто блеф.

* * *

Это был не блеф, это была военная хитрость.

Разминувшись с «Нивой», Штейн не сразу сообразил, что выпущенные из нее пули дырявят корпус джипа, как стальные прутья. Зеркало, в котором плясало перекошенное лицо Штейна, с треском раскололось. Инстинктивно зажмурившись, чтобы уберечь глаза от осколков, американец еще некоторое время ехал вслепую, не зная точно, жив он или же мертв.

Тем временем Лёва, очутившийся на пути у несущейся по бездорожью «Нивы», бросал свой автомобиль из стороны в сторону, стремясь избежать лобового столкновения. В результате этих маневров он потерял управление и на скорости около шестидесяти километров в час с грохотом налетел на каменную насыпь.

Его «Тойота» взмыла ввысь, выбрасывая в темноту лунатические пучки света, пролетела не менее полутора десятков метров и опрокинулась, чтобы продолжить движение уже на боку, бороздя твердую степную землю.

«Нива» крутнулась волчком и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, начала преследование умчавшегося вперед джипа.

Притормозивший Шурик двинулся параллельным курсом, нисколько не стремясь сократить дистанцию с чересчур прыткой «Нивой». Если бы он знал, что за ее рулем сидит тот самый человек, который вчера свернул ему челюсть, он бы, пожалуй, и вовсе повернул обратно. Но пока что Шурик думал лишь о трех тысячах долларов, обещанных ему за участие в операции. Его «Ауди» была довольно устойчива на ухабах и могла развивать вполне приличную скорость.

Он еще рассчитывал на успех.

* * *

Обнаружив преследование, Штейн налег на руль всем своим весом и заложил скрипучий, выворачивающий наизнанку поворот. Джип изменил направление движения почти под прямым углом, тяжело перевалил через глубокую рытвину и помчался по темной равнине. При толчке американец ушибся о приборную доску, и кровь хлестала из его носа. Но хуже всего, что гонка по пересеченной местности не позволяла ему править одной рукой, чтобы пустить в ход оружие. Пистолет давно упал с сиденья и теперь елозил по полу, норовя заклинить педали.

От страха Штейна подташнивало. Только теперь он сообразил, что сидеть в офисе, дожидаясь нагоняя или даже ареста, было гораздо безопаснее, чем мотаться по безлюдной степи, постепенно погружающейся во мрак.

Бугры и впадины мелькали с бешеной частотой, сливаясь в сплошное неразличимое месиво. Столбы света от фар джипа то взмывали к небу, то упирались в землю. От сумасшедшей тряски зуб на зуб не попадал, а селезенка издавала звуки, напоминающие кваканье лягушки.

Штейн слегка приободрился, когда выскочил на относительно ровную глинистую дорогу, рассекающую сплетение ободранных кустов. На скорости он обязательно оторвется от русского. Лишь бы не подвели нервы и зрение.

Пахнуло серой и мусорной свалкой. Она находилась сразу за пологим холмом, через который перевалили поочередно «Чероки», «Нива» и увязавшаяся за ними «Ауди». Все три машины миновали спуск и помчались вдоль дымящихся гор мусора. Под колесами лопались жестянки, трещали доски, шуршали раздавленные картонки. Свалка растянулась на несколько сотен метров, отравляя ночь своим невыносимым зловонием.

Сразу за ней началась узкая асфальтовая полоса, корявая, как потрескавшаяся короста. Вдали заманчиво мигали и переливались огни Одессы, благополучное возвращение в которую стало смыслом всех действий Сида Штейна. Он даже собирался вознести молитву небесам, когда с недоумением обнаружил, что оранжевая «Нива» мчится не позади, а рядом, развивая по бездорожью такую же скорость, с которой ехал он сам. Более того, этот чокнутый русский Джеймс Бонд умудрялся целиться в него из пистолета!

– Don’t shoot! – завопил Штейн, путая русские и английские слова. – Не стреляй! You are crazy… Я не хочу… Я не хотел.

Едва различимые звуки выстрелов оборвали эти бессмысленные вопли. Огненная вспышка в голове Штейна была столь яркой, что он ослеп – ослеп навсегда.

Потерявший управление «Чероки» врезался в бетонную плиту с торчащими из нее стальными прутьями, оторвался от земли, кувыркнулся в воздухе и грохнулся на смявшуюся крышу.

Штейн, торпедой протаранивший лобовое стекло, ничуть не обеспокоился по этому поводу. Вот уже как три с половиной секунды он был не жилец на этом свете.

* * *

Не до жиру, быть бы живу.

Мысленно попрощавшись с гонораром, Шурик ударил по тормозам. Цепляясь задними колесами за асфальт, «Ауди» пошла юзом. Запахло паленой резиной.

Сплюнув выступившую из десен кровь, Шурик выбрался наружу и взял пистолет обеими руками.

Успевшая развернуться «Нива» находилась в ста метрах от него, работая на холостых оборотах. Потом ее фары вспыхнули ярче, и она рванулась вперед.

Облокотившись сведенными вместе руками на открытую дверцу, Шурик заработал указательным пальцем, целясь чуть выше слепящих его фар. Стрелял он почти в упор и с такой дистанции, что пули наверняка прошивали «Ниву», словно лист пенопласта.

Шурик почти физически ощущал, как они дырявят грудь противника, вырывая куски мяса из его спины. Опьянение собственной удалью заставляло его выкрикивать что-то торжествующее.

Он еще кричал, когда оранжевый вихрь смел его вместе с дверцей «Ауди», забросив в такую непроглядную тьму, что выбраться оттуда на свет божий уже не представлялось возможным.

Там не было необходимости стрелять и убивать, оружия там тоже отродясь не водилось.

А палец умирающего все дергался и дергался, попусту гоняя ночной воздух.

Возвратившись к перевернутой «Тойоте», Бондарь вышел из машины. Потрогал стволом «беретты» подбородок. Спросил у корчащегося на земле парня:

– Тебя как зовут?

– Лёва, – простонал тот.

– Плохи твои дела, Лёва.

– Сам знаю, что плохи. Рулевая колонка брюхо проткнула.

Надеясь вызвать к себе сострадание, парень оторвал от живота окровавленные ладони и выставил их перед собой.

Бондарь даже не взглянул на протянутые к нему руки. Он достаточно повидал крови на своем веку. Та, которую проливали враги, оставляла его равнодушным.

– Твоя главная беда не в проткнутом брюхе, Лёва, – сказал он. – Мы ведь уже встречались с тобой, верно? А ты не сделал соответствующих выводов.

– Сделал, – страстно произнес раненый. – Сделал выводы.

– И какие же?

– Ну его на хрен, этого американца толстозадого. Не стану на него больше работать.

– Что ж, разумно. Это правильное решение, я полагаю.

– Да? – Глаза парня загорелись отчаянной надеждой. – Вы отвезете меня в больницу?

– Я не договорил, Лёва, – сказал Бондарь. – Правильные решения хороши лишь тогда, когда они осуществляются своевременно. А ты свое решение принял поздно.

– Нет! Я хочу жить! Пожалуйста!

– Просишь о помиловании? – спросил Бондарь, почесывая подбородок стволом «беретты».

– Да-да, – закивал Лёва.

– Прошение о помиловании рассмотрено и отклонено.

Подтверждением сказанному стала пуля, впившаяся в переносицу Лёвы.

Пистолет в руках Бондаря сменился сигаретой и зажигалкой, позаимствованными в бардачке «Нивы». Прикурив, он глубоко затянулся и выпустил дым сквозь стиснутые зубы. Итак, шесть-ноль в его пользу. Шесть трупов. Это чистый счет, без погибшего от шальных пуль Максима Кривченко. С ним и с арестованной Катериной Левыкиной получается восемь-ноль. Партия выиграна вчистую. Эпитафией к ней могли бы стать слова Милочки, произнесенные незадолго до ее гибели.

Читать про приключения гораздо приятнее, чем принимать в них непосредственное участие…

Бондарь посмотрел в пустые глаза мертвеца, который еще недавно полагал, что будет жить вечно. Вздор. Вечной жизни не бывает. Вот смерть – она вечна.

Втоптав окурок в землю, Бондарь вернулся в машину и покатил прочь, меланхолично насвистывая мелодию песни про дорогу в ад.

Впрочем, дорога, по которой он ехал в настоящий момент, вела всего-навсего в опостылевшую Одессу.

XXVII. Милые бранятся – черти тешатся

Глаза Пинчука были наполнены болью. В глазах Оксаны плясали бесенята.

– А потом я поднялась к нему в спальню, – сказала она. – В одном только халатике. И сама легла к нему в постель.

– Врешь ты все, – выдавил из себя Пинчук. – Врешь, врешь!

– Какие тебе нужны доказательства? Рассказать тебе, где у него родинка? Как он скрипит зубами, когда кончает? Но ты же все равно не сможешь проверить. Вряд ли он проделает это с тобой, старый пень.

– Замолчи, тварь! Замолчи, шлюха!

Оксана отрицательно помотала головой. Не затем она затевала этот разговор, чтобы пойти на попятный. Теперь, когда надежда на Катерину исчезла, полагаться можно было только на себя, и Оксана делала все, что было в ее силах.

Уговорила мужа купить пистолет. Рассказала ему о своих мнимых и настоящих изменах. Теперь у него имелась отличная возможность избавиться от мук ревности и позора. Закрыться в сортире и пустить себе пулю в лоб. Или в сердце, неважно. Главное, чтобы Григорию Ивановичу очень захотелось сделать это. Как той ночью, когда лишь врожденная трусость не позволила ему довершить начатое.

Тогда Оксана следила за мужем сквозь нетерпеливо дрожащие ресницы. Теперь она глядела на него, не таясь, широко открытыми глазами. И глаза эти были полны насмешливого презрения. Плясавшие в них бесенята не унимались.

– Что тебя не устраивает, милый? – спросила Оксана, одарив мужа улыбкой мощностью в одну свечу. – В конечном счете все произошло именно так, как случается в книгах и в кино, не так ли? Почему бы тому же самому не произойти и в жизни?

– Потому что, – глухо произнес Пинчук, – то вымысел, а это жизнь. Две большие разницы, как говорят у нас в Одессе.

– Неужели? А как быть, если в реальной жизни появляется реальный герой, который ни в чем не уступает киношному агенту 007? – Речь Оксаны убыстрялась. – Если он вызволяет меня из лап негодяев, а их казнит с таким невозмутимым видом, словно у него имеется лицензия на убийство… Если под его подушкой, на которую он меня укладывает, лежит настоящий пистолет, может быть, даже взведенный… Как я могла перед ним устоять? – Переводя дух, Оксана подумала, что в некотором роде говорит чистую правду, иначе почему ее соски внезапно затвердели и сделались тяжелыми, как пули? – Такие вот дела, милый, – безжалостно закончила она. – Станешь наставлять меня на путь истинный? Скажешь, что это помешательство пройдет, как только Женя умотает в Россию? Дудки! Я его узнала и теперь никогда не забуду.

– Тогда прочь! – проревел Пинчук, указывая пальцем на дверь. – С глаз долой, гадина! Убирайся!

– Куда же я пойду? – удивилась Оксана. – Я ведь твоя законная жена, и этот дом принадлежит мне так же, как тебе.

– Завтра же подам на развод и аннулирую завещание. А теперь вон!

Пинчук повторил свой царственный жест, что выглядело довольно комично при его наряде: затрапезная майка, несвежие трусы, сползшие на щиколотки носки.

Однако Оксане было не до смеха. Если ее затея провалится, то она останется у разбитого корыта. Надежда на многомиллионное состояние рухнет. Нет, опускать руки нельзя. Наоборот, нужно развести ими и нахально произнести:

– Что ж, тогда не обижайся. Не знаю, что будет завтра, а сегодня я проведу ночь у Жени. Надеюсь, он не откажет.

– Зачем ты мне говоришь это? – спросил Пинчук с надрывом. – За что мучаешь меня, похотливая сука? Чего добиваешься? Господи, как же мне это все надоело. – Он обхватил голову, раскачиваясь на кровати. – Убить бы тебя, тварь.

– Так убей! – откликнулась Оксана, холодея от собственной решимости. – Давай, убивай. У тебя ведь есть пистолет. Стреляй.

Она порывисто рванула халат, обнажая грудь. Ее взгляд был прикован к пистолету, за которым потянулся муж. Вот сейчас все и разрешится. В кого он выстрелит? В нее? В себя?

– «Тэ-тэ», – пробормотал Пинчук так тихо, словно его сразила какая-то смертельная хворь.

– Что? – недоуменно переспросила Оксана.

– Пистолет Токарева. Точно такой же, как тот, который я выбросил в выгребную яму… Значит, судьба.

Он тяжело встал с кровати и вышел из спальни. В доме стало тихо-тихо. Лишь губы Оксаны беспрерывно шептали одно и то же слово:

– Судьба… Судьба… Судьба…

* * *

Запершись в кабинете, Пинчук первым делом хлебнул коньяка из бутылки, а потом развалился на диване, держа в левой руке дистанционный пульт, а в правой – взведенный пистолет. Каким предметом воспользоваться сначала? Пожалуй, пультом. Потому что после выстрела телевизор уже не посмотришь.

Горько усмехнувшись, Пинчук взял бутылку, стоящую у его ног, волосатых и бледных, как пара дешевых общепитовских кур. Сделал продолжительный глоток, обжегший гортань и желудок. А в груди все равно осталось холодно. И невидимые ледяные пальцы мяли пинчуковское сердце с вожделением патологоанатома.

Пинчук влил в себя новую порцию спиртного, зажмурился, замычал, мотая головой. Его жена лесбиянка и нимфоманка в придачу… Похотливая сука, накачивающая мужа снотворным, чтобы без помех предаваться разврату в собственном доме!

И этот псевдо-Бонд тоже хорош, он свое дело тоже туго знает, бередил свои раны Пинчук. Не упустил возможность скрасить командировку, нет. Он и Ксюша, Ксюша и он… О, как весело им было представлять себе старого доверчивого идиота, храпящего внизу, прямо под ними. Как хохотали они над ним, лаская друг друга!

И-хи-хи, какой же он все-таки болван… А-ха-ха, как же нам хорошо вдвоем…

Чем чаще Пинчук прикладывался к бутылке, тем реалистичнее звучал издевательский смех двух предавших его людей. Чтобы избавиться от этого наваждения, пришлось включить телевизор.

Неказистый дядька в скособочившемся галстуке с готовностью нарушил тишину:

– За свое двухсотлетнее существование Одесса обрела богатейшую литературную историю, связанную с именами Пушкина, Гоголя, Островского, Короленко, Бунина, Куприна, Шолом-Алейхема, Катаева и многих, многих других писателей, поэтов, драматургов. Они запечатлели на страницах своих произведений яркие мгновения истории города, его трудовую, культурную, литературную жизнь, традиции, нравы, обычаи – все то, что формирует наш колоритный темперамент.

– Колоритный, как же! – прошипел Пинчук, утирая залитый коньяком подбородок. – Пойдите вы все в жопу со своим колоритным темпераментом!

Дядька откашлялся и завел свою шарманку по новой:

– Все одесситы с любовью отзываются о музее-квартире Александра Сергеевича Пушкина…

– Бабник был твой Пушкин, ходок и бабник. Любовниц менял чаще, чем перчатки. А у многих из них имелись законные мужья, между прочим…

– Одесский университет также связан с именами Пушкина и Мицкевича, имена которых дороги сердцам наших жителей…

– Кто такой этот Мицкевич? – спросил у ведущего Пинчук. – Родственник твой?

– Пушкинская Одесса, – заявил тот, – это еще и огромное старинное здание на углу Дерибасовской и Екатерининской, бывший дом Вагнера, названный так по имени его владельца…

– Вагнера какого-то приплел… На кой он мне сдался, скажи на милость? Вот, что сейчас важно. – Пинчук погладил почти опустевшую бутылку «Золотого Дюка». – И вот. – Его рука нежно прикоснулась к пистолету «Тула-Токарев». Это – вещи. А Вагнер твой – мудак полный… Такой же, как я сам.

Сделав это неожиданное открытие, Пинчук спрятал лицо в ладонях. Его плечи задергались. Тщетно надрывались поочередно два телефонных аппарата, пытаясь вытащить хозяина из пучины отчаяния. И телевизионный дядька распинался напрасно, взявшись заунывно читать пушкинские строки, написанные поэтом в Одессе. Тем более что стихотворение было выбрано явно неудачно.

Когда придет последний час, никто, увы, не вспомнит нас…

* * *

Бондарь догадывался, что возвращаться в дом одесского бизнесмена не стоит, но тот не отвечал на звонки. Это Евгению не нравилось. Без Пинчука ракеты не будут отправлены в Иран, а это означало бы, что все усилия Бондаря пошли насмарку. В конце концов он приехал в Одессу не для того, чтобы очистить город от нескольких подонков.

С этой мыслью он взял курс на цыганский поселок, выкурив по дороге три сигареты подряд. Добравшись до места, он оставил машину на отшибе, а в Палермо проник пешком, готовый к любого рода неожиданностям. К его удивлению, возле пинчуковского особняка не было ни постовых, ни засады. Видать, милицейская «крыша», приютившая Григория Ивановича, отличалась завидной надежностью. Трупы и попорченные пулями автомобили исчезли, на память о них остались лишь меловые контуры да присыпанные песком лужи крови, машинного масла и бензина.

Рядовая бандитская разборка, ничего особенного. В далеком Багдаде, может, и бьют тревогу, а в Одессе все спокойно.

Перемахнув через ограду, Бондарь долго трезвонил в звонок и барабанил кулаком в дверь, но ему не открыли, хотя за шторами двух окон горел свет. Тогда он задрал голову, убедился, что никто не удосужился закрыть окно в его спальне, и полез наверх прямо по кирпичной стене. Благодаря наличию решеток на двух нижних этажах задача оказалась несложной.

Бесшумно забравшись в комнату, Бондарь сбросил ботинки и в одних носках спустился по лестнице, прислушиваясь к каждому шороху. За дверью кабинета невнятно бубнил телевизор. В спальне царила тишина, но из щелей дверного проема пробивался свет. Толкнув дверь ногой, Бондарь повел перед собой стволом «беретты», которая обнаружила тут только одну достойную цель: перепуганное лицо Оксаны.

– Ты? – нервно воскликнула она. – Откуда?

– Да уж не с того света, не надейся, – заверил ее Бондарь.

– Я так тебя ждала…

– И поэтому не отзывалась ни на звонки, ни на стук. Обычное дело.

– Я боялась. – Оксана, сидящая на кровати с поджатыми ногами, шмыгнула носом.

– Тоже обычное дело, – кивнул Бондарь. – Такая уж твоя доля – бояться. Оснований для этого хватает с лихвой.

– Почему ты разговариваешь со мной так грубо? В чем я перед тобой провинилась?

Бондарь смотрел на Оксану и в то же время сквозь нее.

– Где Григорий Иванович? – спросил он.

Оксана прищурилась:

– Твой Григорий Иванович заперся в кабинете и жрет там коньяк. Стресс снимает.

– Ты что же, пооткровенничать с ним решила? Рассказала ему о том, что было между нами?

– И взбредет же такое в голову! – Оксанины глаза часто замигали и спрятались под полуопущенными ресницами.

Окинув ее не обещающим ничего хорошего взглядом, Бондарь подошел к двери кабинета и врезал по ней кулаком:

– Григорий Иванович! Это я, Женя.

– А я думал: Бонд, Джеймс Бонд, – откликнулся из-за двери Пинчук. – Герой нашего времени. Рыцарь без страха и упрека… а также без стыда и совести.

– Откройте, – попросил Бондарь.

– Пошел ты… – Голос Пинчука звучал не агрессивно, а скорее устало.

– У меня для вас хорошие новости.

– А! Знаю я ваши новости. Поимели мою жену в какой-нибудь необычной позе?

Бондарь оглянулся на высунувшуюся из спальни Оксану. Она как раз собиралась недоумевающе развести руками, но, наткнувшись на взгляд Бондаря, отпрянула назад и исчезла. Словно куклу за ниточку дернули.

Он снова грохнул по двери:

– Убийцы ваших сыновей мертвы, Григорий Иванович. Больше у вас нет врагов.

– Кроме вас… черт бы вас побрал. – Язык Пинчука заметно заплетался. Телевизор в его кабинете выдавал какой-то птичий мотивчик из репертуара девичьей поп-группы.

– Давайте объяснимся с глазу на глаз, – предложил Бондарь.

«А-зя-зя, а-зя-зя, обижать меня нельзя», – чирикали девочки.

Пинчук молчал.

– Поговорим по-мужски, ну?

«Ту-ру-ру, ту-ру-ру, это мне не по нутру»…

Бондарь вздохнул:

– Вы же не сможете просидеть взаперти всю жизнь, верно?

– А ее не так уж много осталось, – заявил Пинчук. Телевизор умолк. В наступившей тишине раздался характерный щелчок передернутого затвора.

– Я вышибу дверь, – предупредил Бондарь.

– Только попробуйте. Спущу курок – и до свидания. А так поживу еще немного. Кое-что закончить надо. – Фразу завершило бульканье опрокинутой бутылки. – Х-ха, – выдохнул Пинчук. – Уф… Гм… Между прочим, у меня для вас тоже есть новости, Женя. Никаких контрактных обязательств я выполнять не намерен. Мне все осточертело. И не взывайте к моим патриотическим чувствам – бесполезно. Я хохол, а не русский. И уж тем более не иранец.

– Тогда напомню вам об упущенной прибыли, – сказал Бондарь, оглаживая цельную дубовую дверь. Для того чтобы справиться с ней, требовалось слишком много времени и усилий.

– В задницу прибыль! Моей горячо любимой жене хватит того, что есть. Передавайте ей привет. Если выдастся свободная минутка в постели. Надеюсь, вы с Ксюшей повеселитесь на славу. На моих истлевших костях.

Бравада Пинчука граничила с отчаянием. Скорее всего, он уже прикидывал, куда приставить ствол пистолета. Стремительно развернувшись, Бондарь направился в спальню.

* * *

Оксана опять забралась на кровать, сведя поднятые колени под подбородком. Интуиция подсказывала ей, что сейчас лучше оставаться маленькой и незаметной. Взрослые мужчины не обижают маленьких девочек, одетых в трогательные коротенькие ночнушки. Мужчины гладят их по головке и утешают.

– Вот видишь, – жалобно произнесла Оксана.

– Вижу.

Размашистая оплеуха наполнила ее голову пустотой и звоном.

– На наследство нацелилась? – спросил Бондарь. – Напрасно. Ляжешь в землю рядышком с мужем, это я тебе обещаю.

– Ты что? – Глаза Оксаны наполнились слезами. Слезы брызнули во все стороны от новой затрещины.

– Думаешь, я не понимаю, что происходит? Ты сделала все, чтобы довести Григория Ивановича до самоубийства. Немедленно иди к нему. Клянись в верности, говори, что все наврала, ползай на коленях, вымаливай прощение. Но помни… – Бондарь сделал паузу.

– О чем? – всхлипнула Оксана.

– Если он не выйдет оттуда, то ты останешься лежать возле его двери. Как верная собака у ног хозяина. Хотя какая из тебя верная собака… Так, обычная приблудная сука.

– Я не приблудная!

– Но все равно сука. Иди. – Бондарь показал стволом на дверь кабинета.

– Никуда я не пойду, – внезапно ощерилась Оксана.

Похоже, распрощаться с жизнью ей было легче, чем с мечтами о свободе и богатстве. Но в ее маленьком мозгу не оставалось места для третьего варианта событий. И Бондарь поспешил восполнить этот пробел:

– Я передумал. Не стану тебя убивать, бить и уговаривать тоже больше не стану. Просто сдам тебя местным эсбэушникам как пособницу ЦРУ. Материалов на тебя предостаточно, а Катерина не будет тебя выгораживать. – Бондарь улыбнулся. – Наверное, она не раз делилась с тобой воспоминаниями о суровых буднях в колонии строгого режима. Так вот, ты испытаешь то же самое и даже поболее того.

– Почему поболее? – насторожилась Оксана.

– Потому что не умеешь постоять за себя. Потому что всем твоим сокамерницам станет известно о твоих лесбийских наклонностях, уж об этом я позабочусь. Будешь обслуживать ежедневно десять… двадцать… тридцать грязных баб, истосковавшихся по мужской ласке. А когда им это наскучит, они станут ублажать тебя. В женских колониях нет искусственных членов, но для тебя найдется какая-нибудь деревянная заготовка. Надеюсь, на ней будет достаточно заноз.

– Как ты можешь?! Я же для нас обоих стараюсь. Как только деньги станут моими, я…

– Деньги Григория Ивановича никогда не станут твоими, – перебил Оксану Бондарь. – Ты сядешь в тюрьму, я же сказал. И если затеешь что-нибудь подобное, когда я уеду, то все равно сядешь. Потому что компромат на тебя ляжет в конверт с завещанием Пинчука. Завтра же утром.

Это был блеф чистой воды, но блеф весьма убедительный. Настолько убедительный, что Оксана тотчас спрыгнула с кровати и метнулась в коридор, где ударилась об дверь с безрассудным отчаянием осы, ищущей выход из западни.

– Гришенька, милый, – надрывалась она, – ничего не было, я все наврала, прости ты меня, дуру несчастную…

Примерно на второй минуте этих причитаний дверь кабинета распахнулась. Оксана на коленях подползла к пошатывающемуся мужу и, обняв его за ноги, уткнулась лицом в мохнатый живот. Картина называлась «Возвращение блудной жены». Полюбовавшись ею, Бондарь направился к лестнице, но, поставив ногу на первую ступеньку, обернулся:

– Задайте ей хорошую трепку, Григорий Иванович, вот мой совет. И никогда не верьте ничему, что говорит вам женщина, – ни хорошему, ни плохому.

– А вам, Женя? – спросил Пинчук, нетвердо выговаривая слова. – Вам я могу верить?

– Обязательно, – сказал Бондарь, начиная подъем. – Так будет лучше для всех нас. Спокойной ночи.

Пожелание зависло в воздухе. Да и о какой спокойной ночи могла идти речь, когда еще долго-долго снизу раздавались топот, шум, возбужденные голоса и даже звон бьющейся посуды?

Было несложно догадаться, какой будет развязка. Милые бранятся – только тешатся. Их бурные скандалы обычно заканчиваются не менее бурными примирениями, а каждую мирную идиллию непременно нарушает новая ссора. Других способов разнообразить семейную жизнь люди пока что не придумали.

С этой мыслью Бондарь провалился в глубокий сон.

XXVII. Прощай, нелюбимый город

Утро последнего дня прошло в недолгих сборах. Потом состоялся ранний завтрак, на протяжении которого Бондарь старался не смотреть на чету Пинчуков, которые тоже чувствовали себя крайне неловко. Под глазами Григория Ивановича темнели круги, его роскошные брови за минувшую ночь словно бы поредели, а возле губ обозначились горькие складки, которых еще вчера там не было. Лицо Оксаны было заметно перекошено, сквозь тональный крем проступали синяки, нос увеличился в размерах примерно в полтора раза.

Внутренние перемены, произошедшие с обоими, наверняка были более кардинальными, но Бондарь не собирался лезть к ним в душу. У него имелась своя собственная душа, чтобы копаться в ней бессонными ночами.

Извинения и изъявления благодарности, с которыми полез к нему Пинчук, пришлось принять, но выслушивать их было так трудно, что уже на третьей фразе Бондарь поморщился и попросил:

– Давайте не будем об этом. Ведь на самом деле вам хочется забыть все, как страшный сон.

– Иногда кошмары необходимы, – пробормотал Пинчук, неуклюже перетаптываясь на месте. – Отбоишься свое, отмучаешься, уже и с жизнью попрощаешься, а потом откроешь глаза: глядь, а сквозь шторы солнышко пробивается, у изголовья часы тикают, под боком законная жена посапывает. Значит, жизнь продолжается. Все-таки продолжается, а?

– Продолжается, – согласился Бондарь. – Но если кошмар был очень уж страшным, то нужно поскорее его забыть. Посмотреть в окно и сказать: «Куда ночь, туда и сон».

– Я так и сделал, – слабо улыбнулся Пинчук. – Не очень-то помогло. Есть другой способ забыться. Может, посидим на дорожку? Коньяк еще остался.

– Нет, мне нужно побыть одному.

– Да, конечно.

Было заметно, что Пинчук испытал облегчение, покидая комнату гостя. Тяжело находиться в обществе человека, который знает о тебе слишком много…

О тебе и о твоей жене…

Бондарь взглянул на часы, гадая, как быть дальше. До вылета в Москву оставалось слишком много времени, чтобы провести его в аэропорту. В доме Пинчука тоже торчать не хотелось. Его обитатели успели порядком поднадоесть Бондарю. Общение с ними напрягало его. Будет куда приятнее прогуляться на свежем воздухе, решил он, тем более что впервые за все это время выдался по-настоящему погожий денек.

На дворе стояло бабье лето – мягкое, ласковое, обволакивающее. Странное название. Почему, например, нет лета мужицкого?

Размышляя об этом, Бондарь спустился вниз и… столкнулся с поджидающей его Оксаной.

– Привет, – сказала она виновато.

Намеревавшийся пройти мимо Бондарь вдруг заметил, что ресницы у нее мокрые и трепещут, как крылышки бабочек, стряхивающих росу.

– Привет, – буркнул он.

Шагнув вперед, она порывисто обняла его обеими руками, прижалась щекой к его щеке и прошептала:

– Женя, Женечка, прости меня за все, дуру несчастную.

Поцелуй ее был стремительным и сухим, словно прикосновение змеи, испытавшей неожиданный прилив нежности.

– Надеюсь, отныне ты будешь дурой счастливой, – проворчал Бондарь, высвобождаясь из тяготящих его объятий. – Но без меня.

– Ну и проваливай, – прошипела Оксана. – Никто не заплачет.

Дверь за Бондарем захлопнулась с таким грохотом, что над домом взметнулось целое полчище потревоженных ворон.

* * *

Убирая с лица невидимые паутинки, Бондарь прошел через сад и направился прямиком к морю.

К затерявшейся между скалами бухточке вела одна-единственная крутая тропа. Спустившись по ней до середины, Бондарь остановился на глинистом пятачке, откуда открывался отличный вид на пустынный берег.

Сверху море выглядело рябым: ультрамариновый фон перемежался фиолетовыми, лазурными и даже бирюзовыми разводами. Было непонятно, чем именно от моря веет – свежестью или же все-таки гнилью. Каменные глыбы, тут и там торчавшие из воды, оставались сырыми, несмотря на то, что солнце уже припекало вовсю. Просоленные добела, они походили на окаменелые останки динозавров.

Старик с развевающейся на ветру белой шевелюрой привлек внимание Бондаря не сразу, но, приглядевшись, он решил подойти и познакомиться. Судя по мольберту, возле которого топтался старик, это был тот самый художник, картины которого висели в доме Пинчука. Почему бы не поболтать с человеком, который просто рисует море, вместо того чтобы плести интриги, хитрить, убивать или умирать во имя чужих, маловразумительных идей?

Приближение незнакомца ничуть не смутило старика, который как ни в чем не бывало продолжал колдовать над холстом.

– Добрый день, – поздоровался Бондарь.

– Добрый день, молодой человек. Только не стойте, пожалуйста, у меня за спиной. Перейдите сюда. – Старик ткнул кисточкой вправо.

– Опасаетесь выстрела в спину?

Задав этот вопрос, Бондарь смущенно кашлянул. Ведь не все люди находятся в состоянии постоянной боевой готовности, как он сам.

– Я не боюсь выстрелов в спину, – прозвучало в ответ. – В упор тоже, потому что врагов у меня давно не осталось. Просто вы отбрасывали тень на холст. Теперь вы мне не мешаете.

– Кто-нибудь покупает у вас картины? – спросил Бондарь, чтобы загладить свою оплошность.

– А то вы не знаете, молодой человек, – ворчливо ответил старик. – Вы ведь гостите у Григория Ивановича, и тот наверняка хвастался вам своей коллекцией. Я что-то вроде его придворного живописца. Он мой единственный, но зато постоянный покупатель.

Бондарь усмехнулся. Придворный живописец Пинчука умудрился перепачкать торчащие над ушами волосы краской и выглядел немного забавно. Точно седой панк, упорно не желающий смириться со своим возрастом. А яркое солнце безжалостно высвечивало все его морщины.

Это казалось забавным, пока Бондарь не испытал леденящее ощущение дежавю. Однажды он встречался со старым художником, даже не просто встречался, а беседовал с ним, спокойно и обстоятельно. Но когда?

Где? Что значит это наваждение?

* * *

– Вы, случайно, не были этим летом в Севастополе? – спросил Бондарь.

Старик покосился на него, потом, прищурив один глаз, сделал пару мазков на холсте и лишь тогда неохотно открыл рот:

– Нет, молодой человек.

Бондарь подошел поближе, чтобы оценить картину. Море, изображенное на ней, почему-то бушевало. Зеленые гребни, сквозь которые просвечивало невидимое солнце, были испещрены белыми прожилками пены.

– Здорово, – сказал Бондарь. – Я покупаю у вас эту картину.

Старик недоверчиво посмотрел на него:

– Вы шутите?

– Реже, чем мне хотелось бы, – признался Бондарь. – Но в данном случае я совершенно серьезен. Двести долларов вас устроит?

– Ну, если откровенно, то Григорий Иванович обычно дает за такие пейзажи полторы сотни, – сказал старик, потупясь. Было ясно, что торговаться он не любит и не умеет.

Бондарь вытащил две сотни. Ему почему-то было совсем не жаль денег, полученных от Пинчука. Наоборот, хотелось растратить их как можно скорее.

– Я тоже буду с вами откровенен, – сказал он. – Дело в том, что я переплачиваю вам за одну услугу…

– За какую именно? – Старик стал похожим на чайку, заподозрившую, что приблизившийся человек собирается бросить в нее камнем. Его черные глаза недоверчиво поблескивали.

– Дорисуйте на берегу человеческую фигурку, – попросил Бондарь. – Совсем маленькую, просто очертания.

– Фигурка женская?

– Мужская.

– Так? – Опытному мастеру понадобилось лишь несколько неуловимых движений кисти.

– Так, – кивнул Бондарь. – А в море, ближе к горизонту, пусть плывет кораблик. Он будет называться «Милочка»… нет, лучше «Людмила».

Старик фыркнул:

– Вы полагаете, что я сумею прописать буковки на борту крошечного кораблика?

– Нет, – серьезно ответил Бондарь. – Буковки не нужны. О том, как называется кораблик, будем знать только мы вдвоем.

Выполнив пожелание заказчика, старик сунул в рот дешевую сигарету и поинтересовался:

– Что, здорово поддали с утра?

– Ни грамма. – Бондарь поднес к сигарете огонек зажигалки. – С чего это вы взяли?

– Женская фигурка, кораблик… Сдается мне, что у вас душа не на месте. Хотите позабыть что-то, да не получается. – Старик выпустил порцию едкого дыма и покачал головой. – Эх, люди, люди… Когда же мы наконец поймем, что главное не там… – Он повел сигаретой вокруг, а здесь. – Рука постучала по хилой груди. – И здесь. – Прикосновение к пергаментному лбу. – Ничего нельзя забывать, совсем ничего. Это единственное богатство, которое нам дано унести с собой в могилу.

В могилу…

Лицо Бондаря потемнело.

– А если вспоминать больно? – спросил он.

– Э, молодой человек… Как же иначе? – Старик поднял брови. – Мать рожает – нам больно. Зубы режутся – опять больно. Те же самые зубы выпадают и крошатся от старости – тоже хорошего мало. Вся жизнь состоит из страданий, обид и разочарований. Куда же от этого деваться? Куда деваться, я вас спрашиваю?

Старик сунул Бондарю непросохший кусок холста и принялся собирать в ящик свое добро. Его сгорбленная спина представляла собой сплошной вопросительный знак… вопросительный и укоризненный одновременно.

– То-то и плохо, что деваться некуда, – ответил Бондарь. – Живем, мучаемся, страдаем… Окружающих заставляем мучаться и страдать. Во имя кого? Во имя чего? Все равно ляжем в землю, а поверх вырастет трава. Как ни в чем не бывало.

– Трава? – переспросил старик. – Шут с ней, с травой. Люди не удобрение, а земля не грядка и уж тем более не сплошная братская могила. Она служит живым, а не мертвым… Поразмыслите об этом на досуге.

Бросив эти слова, старый художник поплелся прочь, не прощаясь и не оглядываясь.

Под его подошвами с сухим стуком перекатывались камешки, им предстояло пролежать здесь миллионы лет, прежде чем они превратятся в землю, на которой однажды зазеленеет трава.

– Я поразмыслил, эй, – крикнул Бондарь.

– И что? – Старик оглянулся.

– Воспоминания, которые мы уносим в могилу, – это не единственное наше богатство. – Бондарь сложил ладони рупором, чтобы его слова не уносил ветер. – Это было бы несправедливо. Есть еще кое-что. Самое важное, эй!

– Ну-ка, ну-ка?

– Воспоминания о нас. Воспоминания тех, кто остается. Пока нас помнят, мы никуда на хрен не денемся. Вот вам и бессмертие, а? Как вам такая перспектива?

– Она меня вполне устраивает, – заулыбался старик.

Бондарь улыбнулся в ответ:

– Выходит, каждый, кто этого действительно хочет, не умирает. Так что все нормально, верно?

– Нормально, – подмигнул ему старик. – Все нормально.

Два человека стояли на земле, в которой им предстояло истлеть без остатка, и радовались так, словно действительно придумали способ перехитрить смерть.

Чайки, следившие за ними с высоты, недоумевающе голосили. Они не понимали, как можно веселиться по столь ничтожному поводу. Ведь умереть невозможно, пока для тебя существует этот огромный прекрасный мир. А как только мир исчезает, то и умирать становится некому.

Уж так было кем-то задумано.

Вот и все.

Content

Сергей Донской
На секретной службе

I. Птица Феникс завтрашнего дня

II. В мире животных

III. Работа у нас такая, забота у нас простая…

IV. Особенности национальной службы безопасности

V. Чужие среди своих

VI. Одесский олигарх в натуре

VII. Город контрастов

VIII. Великая американская мечта

IX. Какой пассаж!

X. Испепеляющая страсть

XI. На тропе войны

XII. Ночь длинна

XIII. Хмурое утро

XIV. Дорога, ведущая в ад

XV. Дорога, ведущая в рай

XVI. Бригада «ух»

XVII. Женское счастье

XVIII. Потемки чужой души

XIX. О некоторых недостатках в сфере общественного питания

XX. В постельных тонах

XXI. Далеко и близко идущие планы

XXII. Смерть да смерть кругом…

XXIII. Добро пожаловать в преисподнюю

XXIV. Одесса-мама против дяди Сэма

XXV. Диагноз: неизлечимо болен

XXVI. Выстрел грянет, ворон кружит…

XXVII. Милые бранятся – черти тешатся

XXVII. Прощай, нелюбимый город