Сергей Донской

Шпион, который ее убил

Посвящается Любви, без которой ничего бы не было…

Глава 1,

несколько опережающая события вместе с главным героем, спешащим неизвестно куда, неизвестно зачем

При каждом выдохе в темноте появлялось радужное облачко пара. Цветом оно напоминало бензин, расплывающийся в черной луже.

Бондарь, одетый как заправский горнолыжник, осторожно положил на снег свое снаряжение. К сожалению, это было не оружие. Снаряжение состояло всего лишь из пары лыж и двух лыжных палок.

«Палки как палки, – решил он, пробуя одну из них на прочность. – Я не ас слалома, чтобы определить, чем они хуже или лучше других. А как насчет лыж? – Бондарь критически прищурился. – Похоже на универсальную конструкцию, с классическим боковым вырезом и стандартной заточкой. Гибкие, не слишком короткие, но и не слишком длинные, достаточно широкие, чтобы не вязнуть на целине. В общем, подходящие лыжи, – сказал себе Бондарь. – Главное, чтобы я сам не подкачал».

Подумав так, он с сомнением покачал головой и хмыкнул, догадываясь, сколько опасностей и неожиданностей подстерегает его на крутом склоне горы Фишт. Это был последний западный бастион Главного Кавказского хребта. Высота грандиозной базальтовой пирамиды лишь самую малость не дотягивала до трех километров. Несмотря на то что Бондарь находился не на самой вершине горы, а на ее склоне, испытание ему предстояло серьезное. Условия были, что называется, экстремальные.

Отсутствие настоящего опыта и мастерства беспокоило Бондаря даже сильнее, чем погоня, которая неминуемо начнется, как только его отсутствие будет замечено. Сумеет ли он тягаться со всеми этими молодыми, ладными, спортивными парнями, которые числятся здесь инструкторами и явно знают толк в скоростном прохождении трассы?

Ладно, время покажет, флегматично рассудил Бондарь. Оно, время, пока что работало на него.

Была ночь. Глухая, темная, морозная. Фантастически красивая.

Полная, чуть сплющенная луна серебрилась в сияющем ореоле. Ювелирно ограненные звезды казались неправдоподобно крупными и яркими. Снежная гладь сверкала и переливалась, словно щедро посыпанная алмазной пылью. Но любоваться этим почти космическим пейзажем было некогда.

Опустившись на колено, Бондарь занялся лыжами. Он воткнул ботинок в паз держателя, закрепил каблук, отрегулировал жесткость крепления. Встал, наклонился, прихватил защелками второй ботинок. Оставалось затянуть ремни безопасности, которые удержат лыжи, если крепления расстегнутся при падении. Это оказалось непростой задачей, поскольку мороз стоял нешуточный. Озябшие пальцы Бондаря делались все более одеревенелыми и непослушными. Полторы минуты ушло на то, чтобы продеть кончик ремешка в пряжку. То же самое повторилось со вторым ботинком. Когда Бондарь выпрямился, его скрюченные пальцы едва протиснулись в перчатки.

«Жаль, что нельзя скатиться уже известным маршрутом», – подумал он, поудобнее обхватывая палки. Но внизу находились сторожевые посты, и, только обманув их, Бондарь мог надеяться добраться до равнины целым и невредимым. Если, конечно, не переломает кости при спуске.

Короче говоря, или грудь в крестах, или голова в кустах.

– Ну, поехали, – прошептал Бондарь.

Он опустил очки и, резко оттолкнувшись, покатился по склону, постепенно забирая вправо, чтобы уйти подальше от накатанных лыжней.

С одной стороны, отчетливый одинокий след на рыхлом снегу выдаст преследователям направление его маршрута, но, с другой стороны, незнакомый ландшафт не позволит им развить ту скорость, которую они демонстрируют на изъезженной вдоль и поперек трассе. Это в какой-то мере уравнивало шансы преследователей и беглеца. Ведь Бондарь не был профессиональным горнолыжником. Слалом по пересеченной местности обещал стать для него одним из самых сложных и опасных испытаний, когда-либо выпадавших на его долю. При таких условиях даже имеющаяся фора не обеспечивала ему победу. За приз под названием Жизнь предстояло хорошенько побороться.

Держа палки в свободно вытянутых руках, Бондарь скользил вниз, следя за тем, чтобы лыжи не соприкасались и не расходились слишком далеко. Между его коленями постоянно сохранялся небольшой зазор, а ботинки отстояли друг от друга «на волосок меньше ширины плеч», как рекомендовал инструктор.

Несмотря на то что пока все шло гладко, на первом же по-настоящему крутом спуске Бондарь с трудом удержался на ногах. Внутренний голос потребовал принять низкую стойку, чтобы смягчить возможное падение. Знакомый всем импульс: в случае опасности втяни голову в плечи, съежься, прижмись к земле…

Как бы не так!

Отключив рациональное мышление, Бондарь лишь слегка пригибался и распрямлялся вновь, заставляя себя сохранять преимущественно высокую стойку. Она избавляла его мышцы от перенапряжения, приводящего к боли и судорогам в области бедер. Любой, кто прислонится спиной к стене, приняв такую позу, как будто он сидит на воображаемом стуле, может почувствовать на себе, каково долго находиться на согнутых ногах. Кроме того, прямая стойка обеспечивала Бондарю наибольшую устойчивость и позволяла быстрее реагировать на постоянные изменения рельефа.

Пока что он реагировал своевременно.

Стекла очков окрашивали ландшафт в зеленоватый оттенок, отчего мерещилось, будто дело происходит под водой, где-нибудь на дне морском. Далекие ели казались темными островками водорослей, разбросанными по светлому песчаному ложу. Однако было слишком холодно, чтобы поверить этой экзотической иллюзии. И под лыжами определенно поскрипывал снег, а не коралловый песок.

Вжик… вжик…

Справа промелькнули контуры недавно возведенной станции канатной дороги. Причудливый светящийся купол смахивал на глубоководный батискаф. Засмотревшись на крохотную человеческую фигурку, прильнувшую к стеклу, Бондарь едва не налетел на груду строительного мусора, прикрытую снежной шапкой.

Горнолыжный комплекс «Лунная Поляна» еще не был сдан в эксплуатацию, однако был почти готов принимать туристов. Уже функционировали три канатно-буксировочные дороги, две канатно-кресельные и одна маятниковая, мимо которой проехал Бондарь.

Последняя подвесная дорога представляла собой грандиозное сооружение на сейсмостойких опорах. По сверхпрочным тросам ходили два открытых вагона, вмещающие по сорок человек каждый. Когда один опускался вниз, второй с такой же скоростью возвращался к станции. Маятниковая канатная дорога позволяла подняться на высоту 2266 метров за восемь минут, но в экстренном режиме работала в полтора раза быстрее.

Таким образом, человек, находившийся на станции, теоретически мог очутиться у подножия горы Фишт раньше, чем Бондарь. Вагон развивал скорость до четырехсот метров в минуту. Бондарь полагал, что делает около сорока километров в час, однако сразу за станцией был вынужден беспрестанно притормаживать или выписывать зигзаги, обходя камни, пни и заснеженные стволы сосен. Просека, выбранная им, не была приспособлена для скоростного спуска, но изменить маршрут не представлялось возможным.

И все же пушистый снежный покров придавал Бондарю уверенности. Слегка меняя наклон, пружиня обеими ногами и перенося вес тела с одной стопы на другую, он приноровился миновать препятствия. При резких поворотах из-под лыж вылетали фонтаны снега, искрящегося в лунном свете. Пьянящее ощущение скорости притупляло инстинкт самосохранения. Ведь Бондарь был первопроходцем, покоряющим еще никем не освоенный после обильного снегопада склон. Он испытывал непередаваемый восторг, скользя черной точкой по гигантскому белоснежному листу.

Прочерченная Бондарем линия была извилистой и четкой. Линия жизни. Линия, готовая оборваться в любой момент.

Его стремительная тень выглядела контрастной, как при магниевой вспышке. Луна сияла ярче осветительной ракеты. Серебристые нити канатной дороги убегали далеко вперед, сливаясь с ажурными опорами.

Но что это?

Услышав, как запели, зачирикали тросы над головой, Бондарь чертыхнулся. Это пришли в движение подвесные вагоны. Бондарь не видел того, который приближался сзади, зато имел возможность отлично рассмотреть вагон, поднимающийся к вершине. Выкрашенный в цвет яичного желтка, он был обтекаем, как субмарина или дирижабль.

А что, если охранники не гонятся за беглецом? Что, если они спешат ему навстречу, отрезая путь вниз?

Эта мысль ошеломила Бондаря. Так и есть. Охота началась. Можно было не сомневаться, что охранник, заметивший подозрительного лыжника в районе станции, дал общую тревогу. В таком случае по следу Бондаря были пущены загонщики, а стрелки находились сейчас в таком нарядном, в таком безобидном на вид вагоне.

В том самом, который неумолимо приближался снизу!

* * *

«Желтая субмарина» постепенно увеличивалась в размерах. Забирая вправо, Бондарь начал уходить из-под канатов. Они уже не пели, а ныли, срываясь на злобный визг. Неожиданно раздался звук совсем иного рода: резкий, громкий, раскатистый: «Шара-ах-хх!»

Выше по склону взметнулся грязно-белый гейзер, окутанный вихрящейся снежной пылью. Следующий взрыв прозвучал прямо по курсу, вынудив Бондаря не только затормозить, но и припасть на колено.

Находившиеся в проплывающем мимо вагоне лупили из подствольного гранатомета, лупили умело и расчетливо, почему-то не пуская в ход сам автомат. Причина этого стала понятна, когда очередная взрывная волна подхватила Бондаря и завертела его колесом вместе с тарахтящими палками и лыжами. Его не собирались убивать. Выстрелы из гранатомета направлялись таким образом, чтобы сбить его с ног. Подтверждением тому стала пауза, наступившая после того, как цель была достигнута.

«Желтая субмарина» остановилась, зависнув за спиной барахтающегося в снегу Бондаря. Он сорвал треснувшие очки и отшвырнул их в сторону. Не до карнавала.

Голова гудела, как колокол. Бондарь помотал ею и сплюнул. Слюна оказалась красной, словно на снег капнули вишневым вареньем. Только во рту у Бондаря было не сладко, а солоно. Кувыркаясь, он прокусил щеку, хотя руки-ноги были, кажется, целы. Лыжи – тоже. Стянув перчатки, Бондарь занялся расстегнувшимся креплением.

– Эй, не вздумай, – предупредил его человек, высунувшийся из вагона. – Ты у меня на мушке.

– А ты у меня на х…ю, – бросил Бондарь через плечо.

Гранатометчик в фуникулере занервничал.

– Гляди, ты у меня допросишься! – предупредил он.

– Да пошел ты…

Раскачивающийся вагон походил издали на нелепую елочную игрушку, но пренебрежение Бондаря было вызвано не этим. Поскольку его сразу не уничтожили на месте, то любые угрозы сделать это чуть позже являлись самым обыкновенным блефом. Он был нужен противникам живым, а не мертвым. Это предоставляло Бондарю свободу действий. Относительную, как все в изменчивом подлунном мире.

Проверяя свою догадку, он встал, повернувшись к вагону спиной. Оттуда немедленно вылетела граната, взорвавшаяся в опасной близости от Бондаря, но все-таки не причинившая ему ни малейшего вреда. Судорожно зевнув, чтобы избавиться от пробок в ушах, он оттолкнулся палками и ринулся прочь.

Уповать на вмешательство небес, Министерства чрезвычайных ситуаций или доблестных сотрудников милиции не стоило. Если жители поселка Солохаул и услышали взрывы, то приняли их за праздничный фейерверк, устроенный в честь Рождества. Нынче ведь наступило двадцать пятое декабря, а всяческих католиков в православной России развелось выше крыши. И Рождество отмечают, и Хэллоуин, и чуть ли не американский День независимости. Если не пирсинг с дансингом, то шопинг с допингом. Сплошные праздники, хоть стой, хоть падай. Всеобщее похмелье на чужом пиру.

Бах… Бабах… Ба-ба-бабах…

Раскаленные осколки остервенело шипели, плавя снег. Все-таки это была довольно опасная пиротехническая забава. Особенно учитывая то, что после недавнего снегопада взрывы запросто могли вызвать сход лавины.

Покинув опасную зону, Бондарь покатился дальше, стремительно удаляясь от канатной дороги. Просека вынесла его на открытое пространство. Здесь уклон сделался более пологим, но это никак не сказалось на скорости, поскольку отпала необходимость лавировать между препятствиями. Лодыжки и икры ног, на славу потрудившиеся при бесчисленных поворотах, получили небольшую передышку. Все, что требовалось от Бондаря, это сохранять равновесие при спуске. Инерция сама влекла его вниз…

Влекла прямо на редкую цепь человеческих фигур, возникшую впереди!

В сравнении с величественными масштабами горного массива они смотрелись безобидными черными камешками на белом покрывале, однако это было обманчивое впечатление. Их было пятеро, все они стояли на лыжах и, как показалось Бондарю, были вооружены короткоствольными автоматами. Подтверждением этому стали пляшущие огоньки и пунктиры трассирующих пуль, прострочивших темноту снизу доверху.

Набрав полные легкие воздуха, Бондарь продолжал мчаться прямо на лыжников, решив, что вилять и юлить – проку нет. Если отдан приказ вести огонь на поражение, то его прикончат в любом случае. Уворачиваться от очередей из пяти стволов бессмысленно. Никакие зигзаги и виражи не помешают стрелкам попасть в приближающуюся мишень.

Тем не менее они продолжали тратить патроны впустую. Алые прочерки пуль выполняли ту же самую функцию, что и бездарно израсходованные гранаты.

Бондаря пытались остановить. Он был нужен врагу живым и только живым. Его боялись даже слегка зацепить, не то что срезать автоматной очередью.

Такой щепетильностью было грех не воспользоваться, и Бондарь не упустил предоставленного ему шанса. Издав боевой клич, он пошел на прорыв.

* * *

В каждой цепи есть свое слабое звено. Шеренга автоматчиков, перекрывших спуск к подножию горы Фишт, не являлась исключением из правила.

Третьим справа стоял высокий, плечистый парень лет двадцати четырех, отлично экипированный, физически крепкий, морально устойчивый, тренированный, плечистый, лишенный каких-либо существенных пороков. Мастер спорта по биатлону, соответственно отличный лыжник и стрелок, он не видел особых проблем в том, чтобы остановить человека, удирающего с главной базы.

Когда парня и его товарищей подняли по тревоге, они еще только готовились ко сну, обмениваясь грубоватыми шутками, принятыми в их сплоченном мужском коллективе. Была рождественская ночь, и они засиделись за праздничным столом. Опустошили на пятерых бутылку шампанского, посмотрели телевизор, перекинулись в картишки. Операция по задержанию беглеца показалась им отличным поводом проветриться. Почему бы не подышать свежим воздухом перед сном?

Действительно, почему бы нет? И парень дышал, машинально трогая языком волокна курятины, застрявшие в зубах после праздничного пиршества. А потом с наслаждением жал на спусковой крючок, следя за красочными хитросплетениями трассирующих пунктиров. Он стрелял и ждал, когда же этот идиот, несущийся навстречу, додумается упасть на снег и поднять лапки кверху. Наверное, совсем голову потерял от страха, размышлял парень. Немудрено. Под перекрестным огнем любой в штаны наложит.

Первые признаки беспокойства он ощутил, когда обнаружил, что чокнутый лыжник почему-то мчится на него, а не на товарищей. Парню это не понравилось. Ситуация изменилась. Нужно было срочно менять тактику. Жаль, что нельзя всадить в беглеца пулю, подумал он. Как же быть? Пропустить его и пуститься следом? Или попытаться сбить его с ног, когда тот будет проноситься мимо?

Это была хорошая и, главное, своевременная мысль.

– Держи его! – крикнули парню сразу с двух сторон.

– Сам знаю.

Парень прищурился и напружинился. По его расчетам, беглец должен был проехать мимо на расстоянии одного или двух метров. Как его фамилия? Ага, Бондарь, чуть ли не Джеймс Бонд, надо же! Н-да, отчаянный тип, этого у него не отнять. Готов чуть ли не на таран идти, спасая свою шкуру. Что ж, пришло время охладить его пыл.

Парень оставил автомат в покое и слегка присел, намереваясь сшибить Бондаря в прыжке. Тот заметил его приготовления и даже начал притормаживать, словно опасаясь неминуемого столкновения, однако, как выяснилось в следующую секунду, это было ошибочное впечатление.

Занесенная лыжная палка – вот и все, что успел заметить парень, прежде чем острая боль пронзила его глазное яблоко. Вцепившись обеими руками в древко импровизированного копья, он рухнул на колени, оглашая округу таким диким воем, которому позавидовали бы и волки.

Дальнейшего развития событий он, разумеется, не видел, поскольку надолго потерял способность адекватно воспринимать действительность. А продолжение было весьма и весьма впечатляющим.

Всадив острие правой лыжной палки в глазницу противника, Бондарь тут же избавился от левой и стал наращивать скорость, прижав освободившиеся руки к бедрам.

Командир маленького отряда выхватил мобильный телефон и заорал:

– За ним! Этот гребаный шпион не должен добраться до поселка!

Трое лыжников синхронно выполнили поворот прыжком, эффектно крутнувшись в воздухе на сто восемьдесят градусов. Не сводя мстительных взглядов с согнутой спины беглеца, они ринулись в погоню, позволив короткоствольным автоматам свободно болтаться на ремнях. Приказа убивать у них по-прежнему не было, но кулаки каждого из преследователей чесались все сильнее. Дай им волю, они бы прикончили Бондаря голыми руками.

Думали ли они о том, что эта ненависть взаимна?

* * *

Пять минус один получается четыре. Не слишком обнадеживающая арифметика, хотя для начала неплохо.

Взвешивая свои шансы, Бондарь продолжал мчаться по исполинскому снежному откосу. Его лыжи отзывались радостным визгом на малейший поворот, но сам он лишь покрепче стискивал зубы. Не слишком приятно находиться в роли зайца, улепетывающего от своры гончих. Тем более что прыти и целеустремленности им было не занимать.

Трое лыжников неслись за Бондарем, как привязанные. Казалось, между ними протянут невидимый трос, не позволяющий беглецу оторваться от погони. Лыжники шутя повторяли маневры Бондаря, постепенно беря его в клещи. Неужели они своего добьются?

Скорость становилась критической. Встречный ветер сдирал кожу с подмороженных щек, высекал из глаз искры слез, леденил нутро. Снизу на Бондаря летел густой ельник, продраться сквозь который нечего было и мечтать. Приняв левее, он едва не вскрикнул от неожиданности.

Вот те раз! Прямо по курсу тянулась непреодолимая ограда из металлической сетки. Ниже пролегало расчищенное от заносов шоссе, окаймленное высокими снежными валами. По нему двигалась колонна автофургонов со включенными фарами. Можно было даже разглядеть красочные эмблемы на их бортах, но Бондарю было не до этого. Он сконцентрировался на поисках выхода из ловушки, в которую угодил.

Заметив протоптанную людьми тропу, он заскользил параллельным курсом, и интуиция его не подвела. Следы вели к бреши, зияющей в металлической сетке. Призванная сокращать путь тем, кто таскал стройматериалы с территории горнолыжной базы, дыра стремительно приближалась. Диаметром около полутора метров, с неровными краями, она казалась отверстием гигантского пылесоса. Или втянет, или расшибет к чертовой матери!

«Не проскочить», – посетовал присевший на корточки Бондарь, но глаза не зажмурил. Стоило хоть чуточку качнуться или отклониться от курса, и его, сжавшегося в комок, ударит о сетку, как теннисный мяч. На такой скорости это было все равно что налететь на встречную машину.

У-ух! Дыра всосала Бондаря и выплюнула по другую сторону ограды. Он не увидел, как двое преследователей в точности повторили его маневр, а последний, зацепившийся курткой за проволочную бахрому, покатился дальше уже не на лыжах, а кубарем, ёкая селезенкой при каждом ударе о землю.

Бондарь не оглянулся. Направив лыжи на высокий бруствер, созданный снегоочистителем, он на всякий случай мысленно попрощался с жизнью.

Он никогда не совершал прыжков с трамплина. Не знал, как нужно правильно планировать и что делать в момент приземления. Он просто перелетел через снежный гребень и взмыл в воздух.

Сердце замерло, время почти остановилось. Бондарь завис над полотном дороги, как в тягостном сне, где все происходит медленно и неотвратимо.

Краешком глаза он видел громаду удаляющегося автофургона с логотипом «Ivecco» на заиндевелом полотне. Слева надвигался следующий грузовик. Ярко освещенный, но не ослепленный лучами фар, Бондарь слышал рокот двигателя, видел боковым зрением не только силуэт шофера за лобовым стеклом, но и мельчайшие детали кабины, видел, как по обе стороны от нее вздымаются белые крылья снежной пыли. Казалось, так будет продолжаться вечно, но рявканье автомобильного клаксона послужило сигналом, по которому замедленное восприятие сменилось лихорадочной сменой отрывочных кадров.

Раз! Лыжи соприкоснулись с насыпью на противоположной стороне дороги. Два! Бондаря подбросило вверх, как на батуте. Три! Он снова умудрился опуститься на обе лыжи и, отчаянно балансируя, понесся дальше.

За спиной раздались идентичные по звучанию удары, сопровождавшиеся душераздирающими воплями. Промежутки между ними были очень короткими: глухой стук – крик, глухой стук – крик. Протяжные гудки автомобилей образовали нечто вроде грянувшего и смолкшего похоронного оркестра: ду… ду… ду-ду…

Все это свидетельствовало о том, что гонка с преследованием завершилась. Проехав еще пару сотен метров, Бондарь затормозил и оглянулся.

Уменьшившиеся до размеров спичечных коробков грузовики стояли, растянувшись по всей дороге. Невозможно было определить, что именно там произошло, однако это было не так уж важно. Главное, что последующие прыжки через шоссе оказались не такими удачными, как тот, который совершил Бондарь. То ли преследователей посшибало кабинами, то ли они угодили в завихрения воздуха за фургонами, но факт оставался фактом: рождественская ночь для них закончилась.

Бондарь вытер взмокшее лицо и прислушался к себе, стараясь определить, надолго ли еще его хватит. В боках кололо, легкие разрывались, к горлу подступала тошнота. После такого отчаянного марш-броска было трудно заставить себя продолжать движение вперед, и все же Бондарь поехал дальше. Уклон здесь был пологим, так что никаких сверхчеловеческих усилий не требовалось. Стой на лыжах, сохраняй равновесие да поддерживай трясущиеся колени руками.

Давно уже Бондарь не чувствовал себя таким измотанным. Дыхание норовило сорваться на всхлипывания, веки с заледеневшими ресницами сделались непомерно тяжелыми, лыжи норовили перекреститься или разъехаться в стороны. И все же он почти достиг цели. Впереди виднелись редкие огоньки поселка. До них оставалось около километра. В Солохауле, конечно, не спрячешься, но там можно будет найти машину, чтобы добраться до Сочи или Дагомыса.

Так вяло размышлял Бондарь, понимая, что торжествовать победу рано. Очень скоро выяснилось, что в этом он был прав. Все-таки он потерпел поражение. Сокрушительное и ошеломляющее.

Глава 2,

возвращающая нас на исходную позицию, где все только начинается

13 декабря в 9.03 в самом центре Москвы, в двух минутах ходьбы от Красной площади – на углу Петровки и Столешникова переулка, напротив Большого театра, – остановился дивный шестидверный лимузин, сверкающий черным лаком и серебристым хромом.

Это был не банальный «Линкольн», как решило большинство уличных зевак, плохо разбирающихся в автомобилях подобного класса. У входа в отель «Мэрриотт Роял Аврора» торжественно застыл представительский восьмиместный «Кадиллак-Лимузин» длиной 6 метров 64 сантиметра. Специалист, приметивший микропрожекторы на корпусе автомобиля, мигом смекнул бы, что они предназначены для того, чтобы освещать президентский штандарт и национальный флажок. И действительно, не далее как месяц назад именно этот «Кадиллак» был подан к трапу самолета, доставившего в Москву президента Соединенных Штатов.

Чтобы приобрести такую машину в личное пользование, было недостаточно обладать определенной суммой денег. Новый владелец должен был иметь доступ в святая святых Кремля, ибо именно там решалась дальнейшая судьба «Кадиллака». Кстати говоря, на него претендовали сразу четверо высокопоставленных членов правительства, однако предпочтение было отдано частному лицу. Тому самому, которое прибыло в «Аврору».

Весьма влиятельные и весьма состоятельные люди были частыми гостями этого отеля. Стандартный номер без завтрака стоил здесь 525 долларов за ночь, однако дороговизна не отпугивала, а, напротив, привлекала тех, кто стремился всячески подчеркнуть или просто прочувствовать свою исключительность. Постояльцы отеля всю свою жизнь положили на то, чтобы стать не такими, как все, так что роскошь, недоступная простым смертным, возвышала их в собственных глазах.

«Аврора» привлекала их именно непомерно высокими ценами и эксклюзивностью. Поскольку в Москве пока что никто не додумался открыть шестизвездочный отель, как это было сделано в Бахрейне, то богатая публика при выборе пристанища руководствовалась иными критериями. Какой из множества отелей класса «люкс» или «пять звезд плюс» выбрать? Ну, конечно же, самый дорогой! Таким образом, все 230 номеров «Авроры», 9 конференц-залов, 4 бара, ресторан, фитнес-центр и сауна с бассейном исправно перекачивали миллионы долларов из одних карманов в другие, причем к обоюдному удовольствию.

Появление каждого нового клиента было настоящим праздником для вышколенной гостиничной обслуги. Тем более когда клиент прибывал в «Аврору» с помпой.

Вспотевший от приступа подобострастия швейцар засеменил к «Кадиллаку», боясь упустить щедрые чаевые. Его взгляд был взглядом изголодавшегося барбоса, почуявшего запах дармового угощения. В такие моменты швейцарам явно не хватает хвоста, чтобы беспрестанно вилять им из стороны в сторону, выражая готовность услужить хозяину. Зато они шустры, как цирковые собачки, бегающие на задних лапках.

Привратник «Авроры» не был исключением. Опередив важного водителя в униформе, он первым подскочил к задней дверце «Кадиллака», распахнул ее и едва не лизнул мужскую руку, сунувшую ему тысячерублевую купюру. Эта же рука сделала властный жест, отвергая дополнительные услуги швейцара заодно с его благодарным скулежом.

– Ступай, ступай, папаша, – поморщился молодой человек, выбравшийся на тротуар.

Был он вальяжен, ухожен, умеренно мордаст и упитан, но на владельца лимузина не тянул. Один только наушничек, предательски торчащий из ушной раковины молодого человека, выдавал в нем заурядного телохранителя, не говоря уже о зеркальных каплевидных очках и демонстративно распахнутом пиджаке. Его напарник, без наушничка, но зато при микрофончике у рта, распрямился по другую сторону «Кадиллака». Поворачивая головы, оба просканировали взглядами публику у входа в отель, после чего первый телохранитель наклонился и тихо доложил:

– Можно выходить, Маргарита Марковна.

Дальнейшее происходило в лучших кинематографических традициях. Из недр лимузина возникла облитая тончайшим эластичным полиамидом нога невидимой дамы, на мгновение зависла в воздухе и ступила на тротуар. Находившиеся поблизости мужчины дружно уставились на эту ногу. Женские взгляды скрестились непосредственно на туфельке со стилетообразным каблуком. Трудно было даже представить, сколько могло стоить это заморское чудо. А уж когда дама из «Кадиллака» предстала перед собравшимися во всей своей красе, то вздрогнувшие от зависти женщины одновременно почувствовали себя униженными и оскорбленными.

Восставшую из пепла и тлена Мэрилин Монро, вот кого увидели перед собой присутствующие. Белокурую диву, гарцующую на каблуках, в норовящей соскользнуть с обнаженных плеч собольей шубе. Узкое, как перчатка, платье дивы казалось отлитым из металла, но в то же время выглядело невесомым, как паутина.

Да, это, несомненно, была Мэрилин Монро, но не та, которую схоронили в начале шестидесятых, а сверхновая Мэрилин Монро двадцать первого века, хотя, как и много лет назад, она пользовалась легендарными духами «Шанель № 5».

Ее прическа была тоже выдержана в стиле ретро, как и сумочка с платиновым треугольником, помеченным клеймом Prada. И женщины во все глаза смотрели на эту замечательную сумочку, пока мужчины пялились то на ноги, то на декольте дивы. Ее бюст был приподнят и обнажен ровно настолько, чтобы будить воображение, не позволяя в точности домыслить то, что оставалось скрытым от нескромных взоров.

Декольте, наряд и множество украшений выполняли еще одну очень важную функцию: они отвлекали внимание публики от деталей, способных выдать истинный возраст новоявленной Мэрилин Монро. Признаки увядания не бросались в глаза, однако явно присутствовали во внешности шикарной дамы. Приспущенные уголки ярко накрашенных губ. Дрябловатые веки. Едва заметные шрамики за ушами, свидетельствующие о том, что если красота действительно спасет мир, то сделает это лишь с помощью специалистов по пластической хирургии.

* * *

Даме, горделиво прошествовавшей через холл отеля, могло быть как тридцать пять, так и все пятьдесят пять лет. Она не любила говорить о своем возрасте и о своем прошлом, это было табу. Вот почему апартаменты в «Мэрриотт Роял Аврора» были зарегистрированы на имя ее доверенного лица. И вот почему Интерполу, разыскивавшему Маргариту Марковну Морталюк на протяжении семи с лишним лет, ничего не было известно о ее местонахождении.

Впрочем, интерполовцы усердствовали не слишком, равно как и правоохранительные органы сразу нескольких республик бывшего Советского Союза. В свое время госпожа Морталюк объявлялась в розыск и на Украине, и в Белоруссии, и в России, на территории которой она находилась в настоящий момент. Ее как бы искали, но как бы не находили. Дело было не в способности Маргариты Марковны становиться невидимой. Не в ее сбивающем с толку кинозвездном воплощении. Просто когда размер состояния человека исчисляется девятизначными числами в долларовом выражении, он возносится на некий недосягаемый пьедестал, откуда равнодушно взирает на суету у своих ног.

Взгляд госпожи Морталюк был преисполнен ледяного презрения.

Персональный дворецкий, поступивший в ее распоряжение, еще никогда не чувствовал себя столь маленьким, невзрачным и жалким, как сейчас. Он был букашкой, которую можно было уничтожить одним плевком, одним движением пальца. Топни гостья отеля ногой, негодующе повысь тон, и с дворецким будет покончено. Прощай тогда квартира, приобретенная в кредит, прощай юные подружки и вожделенный отпуск в Египте.

Дворецкий шумно сглотнул слюну и приказал себе держаться до последнего. Терять доходное место он не хотел. Собрал волю в кулак и ждал.

Наконец тягостная пауза была нарушена немелодичным голосом VIP-персоны, столь разительно похожей на Мэрилин Монро, что при взгляде на нее было невозможно отделаться от ощущения дежа-вю.

– Ты знаешь, любезный, почему я выбрала именно ваш отель? – спросила она, раскинув руки вдоль спинки дивана, на котором сидела.

Стоящий напротив дворецкий наклонил голову:

– Наш сервис и наш комфорт…

Недовольная гримаса собеседницы заставила его оборвать фразу на полуслове.

– Начхать мне на ваш сервис и на ваш комфорт, – произнесла госпожа Морталюк. – За те деньги, которые я плачу, меня окружат заботой и вниманием в любой точке земного шара. Не так ли?

– Совершенно с вами согласен, Маргарита Марковна, – подтвердил дворецкий, дивясь тому, как сипло звучит его голос. Словно ангину подхватил или косточкой подавился.

– Тогда почему именно «Аврора», а не «Рэдисон» или «Континенталь»?

– Не могу знать-с.

Дед дворецкого, погибший в ноябре сорок первого в боях под Москвой, перевернулся бы в братской могиле, услышь он это «не могу знать-с», а вот прадед, служивший в молодости приказчиком у купчишки с Тверской, имел бы все основания гордиться своим находчивым потомком.

– Попробую пояснить, – сказала госпожа Морталюк таким тоном, словно подозревала дворецкого в умственной отсталости. – Насколько мне известно, ваша гостиница не имеет номеров с видом на Кремль, а меня это вполне устраивает. Ты любишь Кремль?

– Никак нет, – отрапортовал дворецкий. – Зачем мне его любить? Нам Кремль ни к чему.

– А ты дурень, любезный. – Констатация этого факта, похоже, доставила госпоже Морталюк немалое удовлетворение. – Кремль нам очень даже нужен. Куда нам без него? – Восклицание сопровождалось коротким хихиканьем, заслышав которое в темноте, любой нормальный человек непременно покрылся бы мурашками. – Там, – продолжала Морталюк уже совершенно серьезно, – сидит множество полезных, весьма полезных людей, понимающих нужды большого бизнеса. Лично мне нравится Кремль. Но…

– Но? – в апартаментах словно завелось эхо, готовое подхватить каждое слово поселившейся здесь важной персоны.

– Но любоваться им слишком часто утомительно.

– Понимаю, – энергично кивнул дворецкий.

– Сомневаюсь, – вздохнула госпожа Морталюк. – Впрочем, это не важно. Бог с ним, с Кремлем. Я пригласила тебя, чтобы поговорить о гостинице. Что ты о ней думаешь?

– «Аврора» – самый фешенебельный и солидный отель столицы, – заговорил он, надеясь, что это действительно так. – Сервис и безопасность на высочайшем уровне. Посторонние могут проникнуть к нам только при согласовании с отделами по связям с общественностью.

– Разве я просила читать мне лекции? – холодно осведомилась Морталюк. – Нет? Тогда отвечай на поставленный вопрос. Коротко и ясно. Что ты думаешь о гостинице?

– Она первоклассная. – Дворецкого так и подмывало истово перекреститься. – Самая современная. Лучше ее во всей Москве не найти.

– Неужели? – хихикнула госпожа Морталюк. – А вот у меня сложилось иное мнение. Во-первых, – она загнула палец с хищным малиновым ногтем, – мне не нравится планировка коридора. Он расположен на двух уровнях. Создается такое впечатление, что вашу «Аврору» проектировали для всяких там инвалидов в колясочках…

– Вы ошибаетесь, Маргарита Марковна. Дело в том, что рельеф местности…

– Во-вторых, – продолжала госпожа Морталюк, загибая следующий палец, – меня предупредили о том, что бар в лобби тесноват, и вентиляция там никуда не годится.

– Я немедленно свяжусь с администратором, – начал дворецкий, – и мы…

– В-третьих, почему в конференц-зале потолок такой низкий?

– Это, извините, вопрос не ко мне, – ответил дворецкий, в котором на время ожили гены героического деда. – Потолки, извините, не входят в мою компетенцию. Не могу же я переделывать их по усмотрению каждого постояльца!

– Почему бы и нет? – задумчиво протянула госпожа Морталюк, зрачки которой затянуло нехорошей поволокой. – Если бы мне пришла в голову такая блажь, то именно этим ты занимался бы оставшуюся жизнь, любезный. Стал бы лучшим специалистом по переделке потолков и стен… Но у меня нет такого желания, – добавила госпожа Морталюк после затянувшейся паузы, в течение которой несчастный дворецкий забыл о необходимости пополнять легкие новыми порциями кислорода. – Я просто перечислила тебе свои замечания с тем, чтобы ты хорошенько усвоил: угодить мне непросто. Понятно?

– О да, Маргарита Марковна! – дворецкий с облегчением перевел дух.

– Тогда свободен. – Госпожа Морталюк извлекла из сумочки невероятно длинный мундштук, который как нельзя лучше подходил для того, чтобы указывать им на дверь. – Постой! – нахмурилась она, останавливая дворецкого на середине пути. – Сначала дослушай до конца… – Мундштук многозначительно качнулся в воздухе. – В ближайшее время я со своими людьми буду находиться в конференц-зале. У нас намечаются гости, которых ты будешь приводить из лобби, если тебя об этом попросят. Кроме того, нами арендованы спортивный зал и сауна с бассейном…

– Я в курсе, – позволил себе реплику дворецкий, за что был награжден не просто презрительным, а убийственным взглядом.

– Вашим секьюрити может показаться, – монотонно продолжала госпожа Морталюк, – что мои люди и гости ведут себя шумновато. – Твоя задача успокоить охрану. Любые неудобства, причиненные нами, будут щедро оплачены. Как и возможные… гм, изменения гостиничного интерьера.

– Из?.. Изме?..

– Из-ме-не-ни-я. Ты не ослышался.

– В таком случае, – сорвался на дискант дворецкий, – я буду вынужден поставить в известность главного менеджера.

– Именно об этом я собиралась тебя попросить, любезный. – Госпожа Морталюк вскинула мундштук. Один из окаменевших подле дивана телохранителей ожил и, повинуясь жесту хозяйки, извлек из внутреннего кармана пиджака конверт, который был вручен дворецкому.

– Это деньги? – предположил он.

– Ты очень догадлив, – усмехнулась госпожа Морталюк. – Иди к начальству и уладь вопрос. Полагаю, щедрый благотворительный взнос будет способствовать правильному пониманию моих маленьких причуд. У тебя есть причуды, любезный?

– Нет, – твердо ответил дворецкий. – Никаких причуд у меня нет и быть не может.

– Надеюсь, что так. Надеюсь, что тебя не постигнет внезапный приступ клептомании. Потому что, если из конверта пропадет хотя бы одна сотня долларов, то тебе предстоит долгий и болезненный курс лечения.

– Обижаете, Маргарита Марковна!

– Обижаю, – почти весело подтвердила госпожа Морталюк. – В этом-то и вся прелесть моего положения. Я могу унизить любого, а меня – никто. – Она сорвалась на мелкое хихиканье, начавшееся и оборвавшееся так резко, словно в мозгу Морталюк перемкнуло некое реле. – Хотелось бы тебе оказаться на моем месте, любезный?

– Нет, – еще тверже повторил дворецкий. – Меня мое место вполне устраивает.

– И ты не хочешь его лишиться, м-м?

– Ни за что на свете, Маргарита Марковна.

– Ну так действуй, – взмахнула мундштуком госпожа Морталюк. – Будь исполнителен, расторопен, не задавай лишних вопросов, и все обойдется. Ступай, дружок, ступай.

Дворецкий вывалился в коридор с таким очумелым видом, словно провел последние полчаса не в первоклассном гостиничном номере, а в горном забое, где произошла утечка метана. Или на поле боя под ожесточенным огнем противника. И все же, удаляясь от апартаментов госпожи Морталюк, дворецкий нашел в себе силы улыбнуться. Это была растерянная улыбка человека, чудом уцелевшего в смертельной схватке. Человека, сумевшего отстоять если не всю Москву, то ее дорогой сердцу уголок. Свою уютную норку со всем ее содержимым.

Глава 3,

в которой выясняется, что настоящим бизнес-леди, нуждающимся в стопроцентных мачо, не так-то просто определиться с выбором

Конференц-зал представлял собой просторное низкое помещение, пропитанное духом скучной респектабельности. Стол, выполненный в форме подковы, охватывал собой уголок живой природы, однако как-то не верилось, что золотые рыбки, уныло плавающие в искусственном озерце, настоящие, а зеленые насаждения способны цвести и пахнуть.

Несколько авангардистских полотен на стенах слегка оживляли обстановку, напоминая, что жизнь состоит не только из деловых переговоров и заседаний акционеров. Других ярких или броских предметов в конференц-зале не имелось. Интерьер был выдержан в приглушенных тонах – фон, на котором Маргарита Марковна Морталюк смотрелась особенно экстравагантно.

Оставив шубу в номере и оставшись в облегающем платье на бретельках, она походила на Мэрилин Монро в большей степени, чем самая совершенная восковая копия кинозвезды. Идеально уложенные волосы блестели, словно парик, ткань платья струилась ртутными переливами, бриллиантовые серьги вспыхивали радужными блестками. Американцы сказали бы, что госпожа Морталюк выглядит на миллион долларов… и ошиблись бы. Один только мундштук в ее пальцах стоил в полтора раза дороже, не говоря уже об остальном.

Она сидела за овальным столом, важная и неприступная, как статуя. Это представлялось очень странным. Нормальная женщина из плоти и крови ни за что на свете не потерпела бы соседства того кошмарного монстра, который пристроился по правую руку от Морталюк.

Высокий, худой, с широкими, но почему-то покатыми плечами, он внушал окружающим не то чтобы страх, но непреодолимое отвращение. Его лицо было маской – кошмарной маской больного проказой или тяжелейшей формой оспы. Узкие щелки между его полуприкрытыми веками ничем не отличались от глаз дремлющего варана, да и кожа на жуткой физиономии выглядела так, словно ее позаимствовали у какой-нибудь крупной рептилии. Бугристая, изрытая застарелыми язвами, лоснящаяся и покрытая чуть ли не трупными пятнами, она вызывала желание немедленно отвернуться, чтобы не видеть перед собой этого безобразия.

Между тем обладатель жуткой физиономии нисколько не комплексовал по этому поводу и даже заботился о своей внешности, судя по элегантному костюму, подобранному в тон галстуку и ухоженной шевелюре. От этого мужчина выглядел еще более дико, еще более отталкивающе. Фредди Крюгер смотрелся бы рядом с ним довольно милым парнем, а Франкенштейн – тот и вовсе писаным красавцем.

Почему сказочно богатая и эффектная женщина терпела общество такого урода? Что связывало их и каким образом он умудрился получить должность референта госпожи Морталюк? Многие, очень многие задавались подобными вопросами, однако ответов на них не было. Это оставалось такой же тайной, покрытой мраком, как и история болезни помощника Маргариты Марковны. Просто он неотступно следовал за ней, и тем, кто имел дело с загадочной парой, приходилось мириться с фактом его существования.

Что же касается госпожи Морталюк, то она свыклась с внешним видом своего верного спутника настолько, что, находясь в хорошем расположении духа, не брезговала трепать его по щеке. Отважиться на подобный жест была способна либо ангельская натура, либо отъявленная бестия. Заглянув в глаза Маргариты Марковны, можно было с уверенностью сказать: не ангел. Ее привязанность к ненавидимому всеми уроду объяснялась отнюдь не милосердием.

– Приступим, Юрасик, – распорядилась она, поигрывая мундштуком. – Кто там у нас на повестке дня?

Значительно откашлявшись, немолодой мужчина, названный Юрасиком, щелкнул клавишей ноутбука. Его нисколько не покоробило фамильярное обращение хозяйки. Он и сам звал ее по имени: иногда – Маргаритой, иногда – Марго, в зависимости от обстоятельств. Слишком многое связывало госпожу Морталюк и Юрия Щусевича, чтобы соблюдать деловой этикет наедине.

Найдя нужную страницу электронного текста, он прочитал:

– Первым значится бывший майор МУРа Федор Туманцев, специалист по раскрытию особо тяжких преступлений.

– Возраст? – осведомилась Морталюк.

– Тридцать семь лет.

– За что уволен?

Скользнув взглядом по строчкам текста, Щусевич хмыкнул:

– Оказался впутанным в грязную историю, связанную с попыткой хищения воровской кассы. Имеется в виду так называемый общак. Авторитет по кличке Барсик приговорил Туманцева к смерти, вот он и мечется. Ищет покровителей, способных уберечь его от расправы.

– О какой сумме идет речь? – оживилась Морталюк.

– Без малого полмиллиона долларов, – доложил Щусевич.

– Ерунда. Терпеть не могу крохоборов.

– Удаляем из списка?

– Уже удалили, Юрик. Поехали дальше.

– Следующим идет некто Рукопашник, – продолжал Щусевич, отыскивая в кармане зажигалку. – Такой у него псевдоним.

– Идиотский псевдоним, – наморщила нос Морталюк, вставляя в мундштук сигарету. – Рукопашник, говоришь? И на что он годится, этот Рукопашник?

– Бывший спортсмен. Воевал в «горячих точках», если верить анкете. Недавно стал участником боев без правил.

Говоря это, Щусевич смотрел на экран, однако не пропустил момента, когда следовало высечь из «Ронсона» язычок пламени.

– Благодарю, Юрик, – кивнула Морталюк, медленно выпуская дым через ноздри.

– Не за что, – пробормотал Щусевич, опуская зажигалку в карман.

Он гордился своим умением быть не просто необходимым, а незаменимым. Даже в мелочах. Хотя, когда служишь одной из самых богатых женщин планеты, о мелочах говорить не приходится.

Взять хотя бы любимый мундштук госпожи Морталюк. Щусевич по личной инициативе приобрел его на аукционе Сотби, рискуя навлечь на свою голову гнев своенравной хозяйки, но, как всегда, сумел угодить, заслужив моральное и денежное вознаграждение. Госпожа Морталюк обожала безделицы, стоившие целое состояние. Ей было приятно сознавать, что она держит в руках мундштук, продав который можно было бы организовать бесплатный обед для четверти населения какого-нибудь крупного областного центра.

Мундштук был изготовлен в 1916 году Карлом Фаберже из горного хрусталя с идеальной прозрачностью. Вставленный в изысканную оправу из четырехцветного золота, украшенный дюжиной крошечных розовых бриллиантов и одним бирманским рубином цвета голубиной крови, он являлся для госпожи Морталюк чем-то вроде миниатюрного скипетра, подтверждающего ее высочайший статус. Покуривая сигарету, вставленную в мундштук, она слушала продолжение доклада своего личного монстра и референта.

Ароматизированным дымом госпожа Морталюк не затягивалась. Она намеревалась прожить на этом свете еще минимум лет сто, сохраняя не только здравый рассудок, но и внешнюю привлекательность. На то у Маргариты Марковны имелись все основания.

* * *

Щусевич извлек из нагрудного кармана платок, осторожно промокнул гноящиеся уголки глаз и перешел к очередной кандидатуре:

– «Иван Богданович Кряжиков, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры», – зачитал он. – Про таких говорят: важняк. Упрямый, настырный, несговорчивый, интеллектуально ограниченный человек. Выявлял коррупцию в высших эшелонах власти. Довыявлялся. Теперь вот безуспешно ищет работу.

– Я из принципа не возьму такого, – заметила госпожа Морталюк, пуская колечки дыма. – Даже если он подойдет по всем прочим параметрам. Только борцов с коррупцией мне не хватало! У них дурная наследственность.

Если бы маска, которая заменяла Щусевичу лицо, была способна выражать эмоции, он не преминул бы улыбнуться, но, не имея такой возможности, ограничился намеком на кривую гримасу.

– А тут у нас целый тандем, – объявил он с преувеличенным энтузиазмом. – Два любителя помахать кулаками. Гена Лютиков и Гоша Горелов. Каратисты-самоучки. Оба привлекались к уголовной ответственности за злостное хулиганство.

– Послушай, Юрасик, – недовольно произнесла Морталюк, извлекая дымящийся окурок из мундштука, – беспородные дворняжки нам тут не нужны. Какого черта ты морочишь мне голову всякими Генами и Гошами? Это ведь мелкое хулиганье, отребье. В Москве что, настоящих мужиков мало?

– Гораздо меньше, чем мы рассчитывали, когда давали объявления, – признался Щусевич. – За две недели откликнулись около пятисот желающих, однако девяносто процентов отсеялись на первом же этапе, а дальнейшая проверка показала, что половина оставшихся дала о себе заведомо ложные сведения.

– Неутешительная статистика, Юрасик.

– Полностью с тобой согласен, Марго.

– Как же быть? – нахмурилась Морталюк. – Я не могу тратить столько времени и средств на поиски подходящего экземпляра.

Сверившийся со списком Щусевич осторожно кашлянул:

– У нас еще девятнадцать пунктов, Марго.

– Девятнадцать? Хм… Вот что, зачитывая досье на кандидатов, показывай мне их фотографии. – Морталюк самодовольно усмехнулась. – Данные данными, а женская интуиция превыше всего. Я вас, мужиков, насквозь вижу.

Пытаться прочитать эмоции на малоподвижном лице Щусевича было все равно что определять его возраст. Развернув ноутбук таким образом, чтобы хозяйка могла видеть экран, он щелкнул «мышкой» и высветил портрет мрачного лобастого типа с набрякшими подглазьями.

– Отставной полковник Главного разведывательного управления Брызгалюк, – прокомментировал Щусевич. – Преподносит себя как опытного разведчика и психоаналитика. Подходит по всем параметрам, но есть одно «но»…

– Без драматических пауз, пожалуйста, – поторопила помощника Морталюк. – Что ты имеешь в виду?

– У этого Брызгалюка небольшой сдвиг по фазе.

– Извращенец?

– Не совсем. Просто он любит выдавать себя за члена средневекового монашеского братства. – Щусевич снова воспользовался носовым платком. – Напускает туману. За эту эзотерику его из ГРУ и поперли.

– У меня тоже не теософское общество, Юрасик, – напомнила Морталюк.

– Достоинств у Брызгалюка значительно больше, чем недостатков.

– Это не тот случай, когда количество переходит в качество. Погляди, как у твоего Брызгалюка глаза запали. Какой-то свихнувшийся инквизитор, а не полковник. Никуда не годится. Нам нужны практики, а не мистики-аскеты. Дальше.

– «Майор ВДВ Лавриков», – зачитал Щусевич.

– ВДВ? – вскинула брови Морталюк. – Расшифруй-ка.

– Воздушно-десантные войска.

– Парашютист, что ли?

– Умение прыгать с парашютом – лишь малая толика того, что умеют десантники. – Щусевич произнес это так, словно имел в виду самого себя, хотя в армии никогда не служил. – Лавриков побывал в пяти «горячих точках», – продолжал он. – Подчиненные называли его ласково: Папаня.

– Почему Папаня?

– Он был солдатам как родной отец.

– По физиономии заметно, – поморщилась Морталюк. – Лопоухий, лупоглазый, нос картошкой… Такому папане место на дачном участке, а не в моей команде. Слуга царю, отец солдатам… Убери этого пентюха, чтобы глаза мои его не видели!

Уловив в тоне хозяйки нотки, предвещающие бурю, Щусевич понял, что пора выкладывать главный козырь, не то подбор кандидатов завершится выволочкой и наложением штрафа. Тщательно прочистив горло, он торжественно провозгласил:

– Капитан Бондарь Евгений Николаевич, сотрудник Оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ, тридцать один год.

– Увеличь изображение, – распорядилась Морталюк, откинувшись в кресле со скрещенными на груди руками.

С экрана на нее смотрел мужчина, которого, несмотря на правильные черты лица, никак нельзя было назвать красавчиком. Мешало чересчур жесткое, даже жестокое выражение его серо-голубых глаз. В резких очертаниях скул угадывалась привычка держать челюсти плотно сжатыми. Возле левого уголка губ имелась характерная морщинка, выдающая привычку улыбаться только одной половиной рта, но вертикальная складка между бровями свидетельствовала о том, что даже такая кривая усмешка появляется на лице Бондаря крайне редко.

«Хорош, – подумала госпожа Морталюк, забрасывая ногу за ногу. – Один из тех мужчин, которых действительно украшают шрамы. Интересно, кто ему оставил отметину на подбородке? Этот Бондарь не похож на человека, позволяющего лупить себя по мордасам. Скорее он напоминает мне самурая из старых фильмов Куросавы, хотя внешность у него типично славянская. Причиной оптического обмана несомненно являются волосы – густые, черные и блестящие, как у заправского японца. Тщательно расчесанные на пробор, они выдают в Бондаре педанта и консерватора, который никогда не суетится, но всюду успевает. Мужчин этой породы не увидишь взъерошенными, растрепанными, с немытыми шеями и запущенными ногтями. Мятые шорты, пропотевшие футболки и сандалии на босу ногу не для них, им подавай классический стиль. Что ж, кажется, подходящий экземпляр».

– Подозрительный экземпляр, – скептически обронила Морталюк, не отрывая глаз от портрета Бондаря. – Угрюмый какой-то, худой, осунувшийся.

– Что касается худобы, то это обманчивое впечатление, – поспешно сказал Щусевич. – При росте 183 сантиметра вес Бондаря почти идеальный: восемьдесят один килограмм. Просто курит много. Как правило, «Монте-Карло»…

– Дешевка, – процедила Морталюк.

– Убрать?

– Погоди. Чем еще занимается твой Бондарь, кроме того, что смолит копеечные сигареты?

– О, тут на него целое досье, – оживился Щусевич, щелкая клавишами. – Желаешь сначала с общей характеристикой ознакомиться или сразу перейдем к служебной?

– От общего к частному, – значительно произнесла Морталюк, усаживаясь поудобнее.

Она испытывала приятное возбуждение, как в далекой молодости, когда бегала на фильмы с Аленом Делоном, а потом представляла себя в его объятиях. Нынешний сеанс сулил куда более острые ощущения.

Глава 4,

проходящая под грифом «Совершенно секретно»

Федеральная служба безопасности России, как любое учреждение подобного рода, накапливает и хранит несметное количество самых разнообразных данных. Компьютерная система, из которой время от времени скачивал информацию Юрий Щусевич, именовалась ОБС СНГ – Объединенный банк сведений спецслужб СНГ. Запущенная в действие в конце девяностых, система состояла из пятнадцати терминалов, размещенных в столицах бывших союзных республик. Центральный сервер находился в Москве. Он функционировал в открытом и закрытом режимах. Если в первом обрабатывалась и хранилась общедоступная информация из СМИ, то допуск к работе во втором режиме позволял пользоваться данными всех спецслужб без исключения. Как ни печально, во времена, когда людей приучили функционировать в режиме деньги—товар—деньги, разная продажная шушера с Лубянки начала приторговывать различными секретами, в том числе и кодами, позволяющими проникнуть в базу данных ФСБ.

У Щусевича такой код имелся, так что ему не составляло особого труда извлечь из недр электронной памяти личное дело капитана Бондаря.

По мановению пальцев, пробежавшихся по клавиатуре, открылся электронный шлюз нужного сервера, по которому устремился бурный поток байтов, килобайтов и мегабайтов. Буква к букве, пиксел к пикселу, и вот уже на экране компьютера возник виртуальный образ оперуполномоченного Бондаря Евгения Николаевича, и в него впились изучающие взгляды.

Первое, на что обратила внимание госпожа Морталюк, это отличная физическая подготовка капитана. В молодости он активно занимался боксом и плаванием, позже зарекомендовал себя великолепным стрелком, мастером рукопашного боя и вообще человеком, умеющим переносить боль и экстремальные нагрузки. Если бы не страсть к курению, то Бондаря можно было бы смело записывать в отряд космонавтов.

Правда, в начале года он частенько баловался спиртным. Причиной тому была трагическая гибель жены и четырехлетнего сына. Они попали в автокатастрофу, когда сидевшая за рулем Наталья Бондарь попыталась разминуться с мчавшимся по встречной полосе «Саабом». В служебных записках сослуживцев утверждалось, что капитан винил в случившемся себя, поскольку настоял, чтобы жена обзавелась водительскими правами. Неделю спустя ее не стало, а Бондарь заимел привычку регулярно закладывать за воротник и проводить ночи у могил на Новодевичьем кладбище.

– Впрочем, как видишь, это длилось недолго, – заметил Щусевич, щелкнув ногтем по экрану компьютера. – В штопор не сорвался, взял себя в руки.

– Этого и следовало ожидать, – откликнулась Морталюк.

– Ожидать как раз следовало самого худшего. Все шло к тому, что Бондарь убьет себя или непомерными дозами спиртного, или вообще пустит пулю в лоб.

– Ошибаешься, Юрасик. Наш капитан слеплен из особого теста.

– Вот как? – переспросил Щусевич. – Из какого же?

– Да уж не из блинного и не из сдобного, – усмехнулась Морталюк. – В этом человеке особая закваска.

– Какая?

– В нем угадывается наличие сверхпрочного стержня. Того самого, которого ты, как большинство современных мужчин, увы, лишен.

– Так все-таки закваска или стержень? – не удержался от сарказма Щусевич.

– Не придирайся к словам, – осадила его Морталюк. – Я говорю о характере, позволяющем выстоять там, где обычный человек ломается.

– Тогда, может, не будем терять время, а сразу пригласим Бондаря для личного собеседования?

– Обязательно. Но сначала я желаю поподробнее ознакомиться с ним заочно.

– Пожалуйста, – пожал плечами Щусевич, испытывая нечто вроде укола ревности.

По молодости лет, давным-давно, он спал со своей нынешней хозяйкой, но нежных чувств друг к другу они не испытывали, да и не умели испытывать. Почему же его коробит от азартного блеска в глазах старой знакомой? В конце концов, подбор подходящей кандидатуры был в интересах самого Щусевича. Деликатно утершись носовым платком, он доложил:

– Прошу. Вот он, твой капитан Бондарь, весь как на ладони. Читай. Тут вся его подноготная. Только сдается мне, Марго, что тебя ожидают неприятные сюрпризы. Идеальных людей не существует в природе. Ни женского, ни мужского пола.

– Кто тебе сказал, что мне нужен идеальный мужчина? – удивилась Морталюк. – Положительные герои скучны.

– Зато предсказуемы.

– Предсказуемость лишь одна из составляющих скуки, Юрасик.

Фразу завершило то неповторимое хихиканье, благодаря которому госпожа Морталюк сразу выделялась в обществе уравновешенных людей, а поэтому обычно старалась сдерживаться.

Щусевич, которого давно не смущали манеры хозяйки, зато все сильнее задевал ее повышенный интерес к какому-то капитанишке ФСБ, пожал плечами.

– Чем больше я узнаю об этом Бондаре, – заявил он, – тем сильнее меня терзают сомнения. Обрати внимание. – Щусевич ткнул пальцем в экран. – Твой супермен, оказывается, питает страсть к стишкам. Лирик. Смешно даже.

– Ты невнимательно прочел абзац, – откликнулась Морталюк. – Тут говорится, что однажды Бондарю пришлось безвылазно торчать в засаде, а под рукой не оказалось ничего интереснее поэтического сборника. Тогда он проштудировал его от корки до корки, а на протяжении следующего месяца повторял пройденное, валяясь в госпитале с простреленным легким. – Морталюк хмыкнула. – Оставалось лишь пожалеть о том, что в данном случае пищей для ума послужили вирши, а не какие-нибудь полезные сведения. Память у капитана отменная.

– С чего ты взяла? – буркнул Щусевич.

– В характеристике Бондаря говорится о его недюжинных способностях к оперативной работе, однако отмечаются также его аналитический склад ума, высокая эрудиция и умение воспринимать сложную информацию.

– В таком случае приближать к себе такого человека опасно, Марго.

– Разве ты забыл, что я обожаю чувство опасности, Юрасик? – Ноздри Морталюк расширились, глаза засверкали пуще прежнего. – Без этого жизнь пресна. Ну-ка, листай страницы, дружок. Мне не терпится перейти от теории к практике!

Щусевич заметил, что хозяйка вновь готовится закурить сигарету, но на этот раз предпочел сделать вид, что поглощен изучением досье. А оно и в самом деле оказалось прелюбопытным.

* * *

Деятельность капитана Бондаря с прошлой зимы по нынешнюю позволяла сделать вывод, что он, бесспорно, являлся одним из лучших оперативников УКРО ФСБ. Год начался для него с расследования теракта в ночном клубе «Приход», где взрыв унес жизни шестнадцати молодых людей, собравшихся оттянуться под музыку модной группы «Mothersuckers». Наверняка добрая половина из них находилась под кайфом и вряд ли успела осознать, что вечеринка переносится из Москвы в места очень и очень отдаленные, где больше не будет ни экстази, ни фэйс-контроля, ни рейва с драйвом.

Террористкой, как ни странно, оказалась не уроженка Чечни, а московская студентка третьего курса престижного коммерческого колледжа, нацепившая пояс шахидки. Что заставило ее решиться на такой радикальный поступок? В разведывательной операции под кодовым названием «Прощание славянки» было задействовано несколько десятков сотрудников ФСБ, однако ответ на все вопросы нашел не кто иной, как Бондарь. Именно он вышел на Роберта Оттовича Кочера, владельца международной корпорации «Голден Хиллз» и организатора теракта. В распоряжении этого мультимиллионера оказалась уникальнейшая аппаратура для воздействия на человеческое сознание. Созданная в бытность СССР стараниями спецслужб, она позволяла зомбировать людей, заставляя их беспрекословно выполнять любые приказы.

Кочер, обосновавшийся на верхнем этаже знаменитого здания «Кутузов», возомнил себя небожителем и вершителем человеческих судеб. Взрыв на дискотеке был лишь пробным шаром, ибо конечной целью являлся президент России. Студентки, обвешанные взрывчаткой, должны были смешаться с работницами ивановского текстильного комбината, приветствующими высокого гостя. Коварный план так и не был приведен в исполнение. Пробравшись в апартаменты Кочера, капитан Бондарь устроил там настоящую бойню, после которой «кутузовский» дом стал пользоваться дурной славой. Поговаривали, что там завелись привидения, пугающие обитателей по ночам.

Отметив про себя, что слухи про привидений, скорее всего, распускают торговцы недвижимостью, рассчитывающие скупить квартиры в «Кутузове» по дешевке, Морталюк извлекла из мундштука окурок, затушила его в пепельнице и пробормотала:

– Странные вы все-таки создания, мужчины.

– Что? – встрепенулся задумавшийся о чем-то своем Щусевич.

– Молоденькие, неопытные девочки почему-то привлекают вас сильнее, чем зрелые женщины, – продолжала Морталюк. – Тут говорится, что во время операции Бондарь спутался со студенткой Дарьей Королевой. – Хрустальный мундштук, взятый на манер учительской указки, прикоснулся к экрану ноутбука. – Глупо. Чего хорошего можно ожидать от сопливой девчонки?

– Королева понадобилась Бондарю в качестве подсадной утки, – заметил Щусевич.

– Вряд ли. – Ухоженные брови Морталюк слегка нахмурилась. – Подозреваю, что их отношения продолжаются и по сей день.

Она ошиблась. Уже через месяц Бондарь обзавелся временной женой, с которой отправился в эстонский курортный городок Пярну. Его спутницу звали Верой Савич, в прошлом она была «Мисс Краснодар-2000», а в настоящем сотрудничала с ФСБ.

Изображая из себя беззаботных молодоженов, Бондарь и его мнимая супруга должны были вывезти в Россию или же ликвидировать некоего профессора Виноградского, доктора микробиологических наук, культивировавшего уникальный вид бактерий, способных выживать и активно размножаться в хлорированной среде. Другими словами, стараниями ученого обычная водопроводная вода могла превратиться в опаснейшее бактериологическое оружие.

При кажущейся легкости задание оказалось весьма сложным. Во-первых, за открытием профессора охотилась эстонская спецслужба. Во-вторых, универсальным оружием мечтали завладеть неофашисты из Лиги борцов за свободу. Они свили себе гнездо в древнем епископском замке, куда была вывезена захваченная ими напарница Бондаря. Вызволяя ее, он сам попал в плен, где перенес нечеловеческие пытки и лишения. В конечном итоге замок удалось взорвать, но, когда Бондарь вернулся на родину, на нем живого места не было. Хотя он быстро восстановил прежнюю физическую форму, медицинское освидетельствование гласило, что его психическое состояние оставляет желать лучшего.

«Ничего удивительного, – подумала Морталюк. – Было бы странно, если бы испытания, выпавшие Бондарю, никак не отразились на его нервной системе».

– Теперь ты понимаешь, о каком внутреннем стержне я говорила? – спросила она у помощника, закончив знакомиться с отчетом по операции «Балтийская чума».

Тот позволил себе двусмысленную шуточку:

– Для мужчины гораздо важнее обладать прочным внешним стержнем, чем внутренним.

– Ты говоришь об этом так, словно обладаешь тем и другим, – парировала Морталюк. – На твоем месте, Юрасик, я не распространялась бы на эту тему.

Всем своим видом изображая оскорбленное достоинство, Щусевич открыл новый файл. Там хранились сведения, касающиеся операции по выявлению и уничтожению секретной лаборатории, перерабатывавшей афганский опий. Надежно спрятанная на маленьком островке в дельте Волги, лаборатория охранялась не хуже военной базы, да и размещалась в бункере бывшего командного пункта.

Массовый сбыт дешевого героина из астраханского региона осуществлялся в соответствии с планами пресловутого «Комитета 300», поставившего перед собой задачу освободить перенаселенную планету от трех миллиардов «бесполезных едоков», которые, не являясь платежеспособными потребителями, ничем не оправдывали свое убогое существование. Наркотики уничтожали «избыточную биомассу» не менее эффективно, чем экономические санкции и межнациональные конфликты. Распространению их в России придавалось особое значение. Не случайно охрана острова была поручена целому отряду боевиков под началом известного полевого командира Ахмета Заирова.

Отчет Бондаря о затоплении лаборатории вместе с ее сотрудниками совершенно не заинтересовал Маргариту Марковну Морталюк, которая отметила для себя лишь одно важное обстоятельство: женский пол в операции задействован не был. Надеясь, что Бондарь и в дальнейшем предпочтет действовать в одиночку, она бегло ознакомилась с деталями операции «Севастопольский вальс».

Дело происходило полгода назад, минувшим летом. Капитан и его напарник из Главного разведывательного управления прибыли в Крым, чтобы отыскать старпома Малютина, сбежавшего с российской подлодки вместе с похищенным гидроакустическим прибором. Эта штуковина представляла немалый интерес для спецслужб всего мира, так что в охоте на старпома поучаствовали все, кому не лень, от сотрудников Украинской службы безопасности до крымских бандитов. Бондарю достался не только главный приз, но и пуля, однако он сумел выбраться из этой заварухи.

С чем его Морталюк мысленно и поздравила, переходя к предпоследнему эпизоду послужного списка капитана Бондаря. Направленный в Одессу, он был приставлен в качестве телохранителя к некоему Пинчуку и его молодой ветреной жене. Одесский бизнесмен являлся посредником при продаже российских систем ПВО в Иран, а ЦРУ всяческими способами препятствовало тому, чтобы сделка состоялась. Американцы остались с носом, а вот женушка бизнесмена, как подозревала Маргарита Марковна, своего добилась. Подтверждением тому было письменное указание Бондарю на недопустимость личных связей, препятствующих выполнению служебного долга.

Капитан мнением руководства пренебрег, за что поплатился при выполнении последнего задания. Это произошло совсем недавно, во время его командировки в Грузию. Разыскивая там бывшего полевого командира чеченских сепаратистов, Бондарь прибег к услугам тбилисской журналистки Тамары Галишвили. Судя по всему, ее помощь была неоценимой. Разделавшись с бандитом, Бондарь не придумал ничего лучше, чем вывезти журналистку в Россию и поселить ее у себя дома. Такого самовольства ему не простили. В ноябре Бондарь был понижен в должности и лишен представления к очередному званию. Разобидевшись на начальство, он настрочил рапорт и две недели назад уволился со службы. Теперь он находился не у дел и искал другую работу.

Очень кстати, как полагала Маргарита Марковна Морталюк.

Щусевич, подчинившись взмаху ее руки, выключил компьютер и застыл в ожидании новых распоряжений. На его лице не отражалось никаких эмоций, поскольку ороговевшая кожа препятствовала этому. Мимике Щусевича не позавидовал бы и аллигатор, а узкие смотровые щели, заменявшие ему глаза, были непроницаемы. Тем не менее Морталюк заметила нехорошие огоньки, промелькнувшие там, и высокомерно осведомилась:

– В чем дело? Ты чем-то недоволен, Юрасик? Как прикажешь это понимать? По-моему, ты сам предложил кандидатуру Бондаря.

– Это было до того, как я ознакомился с его личным делом, – процедил Щусевич, почти не разжимая челюстей.

– У тебя болят зубы? – Морталюк прищурилась. – Нет? Тогда изволь изъясняться членораздельно и ясно. Что тебя не устраивает в личном деле Бондаря? По-моему, очень даже впечатляющий послужной список.

– Даже чересчур.

– Не поняла.

– Все очень просто, – заторопился Щусевич. – Капитан проявил завидную выносливость, но всему есть предел. Он исчерпал свои силы. Чтобы восстановить их, Бондарю необходим длительный отдых. Этот парень не машина, не киношный Джеймс Бонд, все трюки за которого проделывают дублеры. – Щусевич покачал головой. – Людей нельзя эксплуатировать столь нещадным образом, нельзя заставлять работать на износ.

– Почему? – искренне удивилась Морталюк.

– Потому что возможности человеческого организма ограниченны. Очень может быть, что с Лубянки Бондаря поперли именно по этой причине. Пф-ф! – Смешок, который издал Щусевич, прозвучал почти неприлично. – Несвоевременный роман с грузинкой послужил лишь поводом, – продолжал он. – На самом деле Бондарь просто-напросто потерял нюх и хватку. Обычная история. – Щусевич фыркнул снова. – Даже самый преданный служебный пес не застрахован от пинка под зад.

Лицо Морталюк исказила злобная гримаса, отчего сходство с Мэрилин Монро мгновенно испарилось, как будто его никогда не было. Это длилось недолго. В следующую секунду накрашенные губы Морталюк сложились в улыбку, от которой у Щусевича похолодели виски.

– А вот мы сейчас проверим твою теорию, Юрасик, – донеслось до него сквозь шум в голове. – И насчет возможностей человеческого организма, и насчет пинка в зад, от которого не застрахован ни один верный пес. Распорядись пригласить сюда Бондаря. Надеюсь, мы не зря уделили так много времени рассмотрению его кандидатуры. И ты тоже надейся, Юрасик. – Улыбка Морталюк сделалась зловещей и многообещающей. – Кому-кому, а тебе отлично известно, как я отношусь к людям, которые пытаются морочить мне голову. Между прочим, пинок под зад – не самый плохой финал служебной карьеры. Согласен со мной?

– Да. – С одной стороны, Щусевич подозревал, что столь лаконичный ответ может не понравиться хозяйке. С другой стороны, его голосовые связки были способны издавать лишь односложные звуки. Откашлявшись, он повторил громче: – Да.

– Вот и отлично, – милостиво кивнула Морталюк. – Будем надеяться вместе. Мы ведь всегда были единомышленниками, верно?

– Да.

– Не слышу уверенности в твоем тоне.

– Да, Маргарита… – Щусевич провел платком по взмокшему лбу и добавил: – Маргарита Марковна.

– А вот китайских церемоний не надо, – строго произнесла Морталюк. – Мы с тобой по-прежнему на «ты», поскольку остаемся партнерами и единомышленниками…

«Пока», – мысленно завершил фразу Щусевич.

Чего ему больше всего хотелось в данный момент, так это очутиться где-нибудь далеко-далеко, может быть, даже на другой планете или в ином измерении. Но поскольку чудес на свете не бывает, то оставалось уповать на то, что капитан Бондарь не обманет ожиданий хозяйки. И, когда он вошел в конференц-зал, Щусевич впился в него изучающим взглядом.

Глава 5,

начинающаяся в атмосфере почти семейной идиллии, а заканчивающаяся тем, чем заканчиваются любые идиллии: досадой и разочарованием

За два с половиной часа до знакомства с копией Мэрилин Монро Бондарь привычно любовался совсем другой женщиной, являвшейся полной противоположностью надменной белокурой красавице.

Тамара Галишвили была не просто грузинкой, она была настоящей грузинкой, при взгляде на которую мужчины невольно задавались вопросом: а так ли уж хороши все эти пухлогубые блондинки с васильковыми глазами, откровенно кичащиеся своей внешностью?

Быстроглазая, стройная, черноволосая, полная грациозного достоинства и тщательно скрываемой чувственности, Тамара принадлежала к тому типу женщин, которые не вызывают пресыщения. Бондарю ее всегда чуточку не хватало – и в разлуке, и при самой тесной близости, которая только возможна между мужчиной и женщиной. Она была вулканом, то дремлющим, то внезапно просыпающимся, и всякий раз, когда кипящая лава страстей выплескивалась наружу, это вызывало потрясение, поскольку в остальное время поведение Тамары отличалось горделивой сдержанностью.

Прежде Бондарю никогда не приходилось иметь дело с женщиной, которая бы отворачивалась от него первой. Тамара же спешила уткнуться лицом в подушку, стыдясь бурного проявления эмоций, во время которого она совершенно не контролировала себя. Стоило положить ладонь на ее разгоряченное тело, как она чуть ли не плача просила оставить ее в покое, причитая: «Не надо, ты же видишь, я умираю, я всякий раз умираю, я теряю голову и схожу с ума». Если Бондарь не убирал руку, то минуту спустя Тамара вновь забывала обо всем и была готова начать все сначала. Чаще всего именно так и происходило. Что не мешало обоим просыпаться полными сил и бодрости, словно их близость являлась чем-то вроде подключения к неиссякаемому источнику энергии.

По утрам Тамара была неизменно свежей и приветливой, отчего при любой погоде казалось, будто квартира озарена солнцем. Она ни разу не задала тех дурацких вопросов, которыми женщины постоянно терзают своих мужей и любовников:

Ты меня любишь? Тебе со мной хорошо? Ты меня никогда не бросишь?

Бесконечными признаниями в собственной любви и преданности Тамара тоже не докучала, предпочитая не говорить, а действовать. Квартира Бондаря и прежде содержалась в идеальном порядке, но с появлением новой хозяйки все тут буквально засияло и засверкало чистотой. Не той стерильной чистотой, которую можно увидеть в операционных или музеях. Домашней. Пронизанной теплом и светом. Насыщенной аппетитными запахами, струящимися из кухни.

Не раз и не два Бондарь ловил себя на мысли, что в лице Тамары он нашел женщину своей мечты. Она оказалась феей. Доброй волшебницей. Ангелом-хранителем домашнего очага, угасшего, когда Бондарь лишился жены и сына.

Сразу после похорон он постарался вывезти из квартиры все, что напоминало ему о прежней семейной жизни. Пустота и тишина надолго окружили его, однако жить в квартире, превратившейся в склеп, оказалось еще труднее, чем мириться с призраками. Возвращаясь домой, Бондарь ощущал себя погребенным заживо, и лишь с появлением Тамары мир начал обретать прежние яркие краски.

Понимая его состояние, она не только сделала косметический ремонт, но и обставила квартиру стилизованной под модерн семидесятых мебелью, угрохав на это все сбережения Бондаря. Он не возражал. Интерьер пришелся ему по душе, поскольку Тамариными стараниями жилище превратилось в подобие маленькой крепости, способной выдержать бешеный напор времени.

Усаживаясь в старомодное кресло под зеленым торшером, Бондарь словно переносился в прошлое, насыщенное светлыми детскими воспоминаниями. Для полноты иллюзии достаточно было взять в руки альбом карикатур Херлуфа Бидструпа или распадающийся томик Герберта Уэллса. Так Бондарь с Тамарой и поступали, когда их мутило от головокружительной карусели повседневности. Квартира была их совместной машиной времени. Островком среди житейских бурь. Заповедником простых человеческих отношений, построенных на взаимной любви, а не на обоюдной выгоде.

Несмотря на вполне современную обстановку кухни, здесь царила точно такая же бесхитростная атмосфера. Поглядывая на Тамару, Бондарь спрашивал себя, как долго продлится эта идиллия, и надеялся, что больше никогда не останется один.

Тем не менее по выражению его лица никто не заподозрил бы, что этот человек способен предаваться сентиментальным размышлениям. Бондарь был гладко выбрит, тщательно причесан, собран, холоден и подчеркнуто невозмутим. Намечался непростой разговор, в ходе которого Тамара могла почувствовать слабину Бондаря. Женщина никогда не упустит случая воспользоваться своим преимуществом. Следовательно, она не должна даже догадываться о колебаниях в душе мужчины.

– Скоро? – спросил Бондарь, бросая красноречивый взгляд на часы. – Поздние завтраки – привилегия аристократии и богемы. Лично я предпочитаю садиться за стол не позже восьми. – Коротко усмехнувшись, он уточнил: – Утра, конечно.

– Хорошо, что напомнил. – Тамарина улыбка была такой же мимолетной. – Иначе завтракать пришлось бы в ужин. – Не делая ни одного неловкого или лишнего движения, она принялась выставлять на стол сковороду, тарелки и чашки.

Лязганье раскладываемых на скатерти вилок было непривычно резким, словно некие фехтовальщики несколько раз скрестили шпаги, пробуя силы перед поединком. Похоже, Тамара уловила напряжение, незримо витавшее в воздухе. Неотвратимость предстоящего выяснения отношений угнетала Бондаря, но отказываться от задуманного он не собирался.

Семейный очаг нужен для того, чтобы было куда возвращаться из странствий и походов. Торчать подле него до скончания века скучно и обидно. Даже на пару с любимой.

* * *

– Гренки с сыром, гм… – Бондарь с сомнением нахмурился. – Вообще-то я предпочел бы бифштекс под беарнским соусом.

– Я тоже, – притворно вздохнула Тамара. – Но к бифштексу под беарнским соусом принято подавать розовое «Клико», а у нас есть только «Боллинджер». Даже не знаю, как быть.

Это было произнесено таким светским тоном, что губы Бондаря непроизвольно расплылись в улыбке.

– Никуда не годится, – заявил он, хрустя поджаренным хлебом. – Неужели так трудно позаботиться о том, чтобы в доме никогда не переводилось старое доброе «Клико»? И потом, что за манера являться к столу в затрапезном халате?

Тамара успела привыкнуть к подначкам Бондаря, но шутка про халат ей не понравилась.

– Разве у нас романтический ужин? – сухо осведомилась она, вместо того чтобы подыграть Бондарю.

– А разве завтрак не может быть романтическим? – удивился он в свою очередь.

– При свечах?

– Свечи – дело десятое. Главное, чтобы при параде.

– Довольно странно слышать такие речи от субъекта в потертых джинсах и линялой футболке, – заметила Тамара, обращаясь почему-то к противоположной стенке, а не к сидящему рядом Бондарю. – Но если этот субъект настаивает, то придется взяться за обновление гардероба. Вот куплю себе шикарное вечернее платье долларов эдак за шестьсот, – обещание было произнесено с угрозой, – тогда посмотрим, что запоют некоторые любители романтики.

Пригубив ледяное молоко из чашки, Бондарь качнул головой:

– Ничего они не запоют. Онемеют от восторга и лишатся дара речи.

– В таком случае обойдусь без вечернего платья, – заулыбалась Тамара. – От тебя и так нежных слов не дождешься, а как быть, если ты действительно онемеешь?

– Н-да, – смутился Бондарь, – насчет комплиментов я действительно того…

– Я не о комплиментах говорю, а о нежных словах. Неужели ты не знаешь ни одного?

– Почему же не знаю.

– Тогда скажи, – потребовала Тамара.

– Ну… Ты мне подходишь, – выдавил из себя Бондарь. – Годится?

– И это все, на что ты способен?

– Ты, гм… хорошая.

– С ума сойти, какое красноречие! – воскликнула Тамара.

Тон был язвительным, однако услышанное явно пришлось ей по вкусу. Чтобы понять это, достаточно было заглянуть Тамаре в глаза, но Бондарь упорно смотрел в сторону. Он умел многое, но проявлять искренние чувства ему было трудно. Другое дело – играть разнообразные роли. Чему-чему, а этому его в ФСБ обучили на славу, хоть на сцене выступай. Правда, Тамара была не тем человеком, перед которым Бондарю хотелось притворяться.

– Чем богаты, тем и рады, – буркнул он, уткнувшись в чашку.

– А вот другие мужчины не упускают случая сказать даме что-нибудь приятное, – поддразнила его Тамара. – Всякий раз, когда я появляюсь в редакции, они делают стойку и засыпают меня массой предложений.

– Лучше бы деньгами засыпали, – обронил Бондарь.

– За этим дело не станет. У меня заказ на цикл статей в «Пи-Генерейшн». Это журнал такой, гламурный до невозможности.

– Дурацкое название.

– Зато авторам платят по высшему разряду. – По идее, Тамаре следовало объявить об этом со счастливой улыбкой на устах, но она по непонятной причине погрустнела. – Редактор журнала – модный писатель, завсегдатай тусовок и большой знаток наркокультуры. Расхаживает повсюду в большущих черных очках, а когда беседует с сотрудниками, прикрывает руками нижнюю часть лица.

– Зачем? – вскинул взгляд Бондарь. – Он боится подхватить какую-нибудь инфекцию? Или, наоборот, не хочет заразить сотрудников?

– Просто ему нравится напускать туману, – пояснила Тамара. – Он помешан на всяческих тайных доктринах и секретных службах. Колонка, которую я веду, называется «Лицензия 007».

– Что это значит?

– Журнал рекламирует те же самые товары, которые постоянно мелькают в фильмах про агента ноль-ноль семь, – сказала Тамара, разливая остатки молока по чашкам. – Оружие, напитки, часы, зажигалки, костюмы, галстуки и одеколоны. Вся та ерунда, которая якобы предназначена для настоящих мужчин.

– Откуда тебе знать, что нужно настоящим мужчинам? – удивился Бондарь.

– О, я теперь настоящий эксперт в этих вопросах, – похвасталась Тамара. – Взять, к примеру, автомобили, на которых разъезжает Джеймс Бонд. Ты видел фильм «Только для ваших глаз»?

– Господь миловал.

– Между прочим, увлекательное зрелище. Там фигурирует белый «Lotus Esprit Turbo», оборудованный не только сенсорами, улавливающими различные вибрации, но и системой самоуничтожения. Бац, и нет больше «Лотуса».

– Наверное, герою это пришлось не по душе, – предположил Бондарь. – Насколько мне известно, суперагенты стараются пореже ходить пешком, чтобы не стоптать свои замечательные туфли со стилетами в каблуках.

– За них не беспокойся, – засмеялась Тамара. – Они меняют машины как перчатки. Взамен «Лотуса» герой получил «Ситроен», на котором удрал от пары здоровенных «Мерседесов».

– Что-что? На «Ситроене»? От «Мерседесов»?

– Со свистом. Правда, в ходе этой драматической погони французский автомобильчик постоянно кувыркался, становился на два колеса, а в конце концов и вовсе хлопнулся на крышу догонявшего «мерса». – Тамара показала руками, как это выглядело.

– Но эта жестянка расплющилась бы! – возмутился Бондарь.

– Естественно. Поэтому на съемках задействовали четыре идентичных автомобиля, оснащенных усиленными шасси и моторами.

– В общем, денег на бондомобили не жалеют.

– Как ты сказал? – насторожилась Тамара.

– Бондомобили, – повторил Бондарь.

– Отличный термин! Надо будет его использовать.

– На здоровье.

– Бондомобили, хм… Лучше названия не придумаешь. Это и в самом деле уникальные образцы. – Тамара слизнула капельки молока с верхней губы. – Бондомобиль непременно должен быть оснащен всевозможными техническими новинками. Реактивные ускорители, миниатюрные «стингеры» в противотуманных фарах, радиосканеры, лазеры, лыжи, крылья…

– Спутниковые системы слежения, – подхватил Бондарь, – радары, катапульты, тормозные парашюты… И вся эта начинка запросто умещается в полуспортивном «Остин-Мартине».

– Агент 007 давно пересел на «БМВ», – возразила Тамара. – Начиная с фильма «Завтра не умрет никогда» эпопею щедро спонсируют баварцы, вот киношники и отрабатывают их денежки. Чего только они не напридумывали! Представь себе «БМВ», который не просто вооружен отравленными шипами и дисковой пилой из сверхпрочного титанового сплава, но и умеет разговаривать с владельцем чарующим женским голосом.

– Страшно подумать! – Бондарь поежился. – Циркулярная пила плюс женский голос – убийственное сочетание. Ездить в такой машине все равно что находиться под неусыпным надзором своей дражайшей половины.

– Ты меня имеешь в виду? – подозрительно спросила Тамара.

– Что ты! Твой голос мне никогда не надоедает. Насколько мне известно, ты не из тех женщин, которые пилят своих мужчин с утра до ночи.

– Учиться никогда не поздно.

– Это не тот случай, – решительно заявил Бондарь. – Я не намерен жениться на циркулярной пиле, какой бы привлекательной она ни была с виду.

– Что ты сказал? – Тамарин вопрос прозвучал почти одновременно со звоном разбитой чашки. – Жениться?

– Разумеется. Немного старомодно, но так уж я устроен.

– Это предложение?

– Ультиматум, – отрезал Бондарь. – Возражения не принимаются.

Все, на что оказалась способна Тамара, так это склониться над осколками чашки. «На счастье, – крутилось в ее низко опущенной голове, – на счастье, на счастье».

Ей не верилось, что это действительно так, но тем не менее она была почти счастлива.

* * *

После столь своеобразного предложения руки и сердца в кухне надолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь звяканьем посуды. По традиции, Тамара готовила кофе, а это был достаточно ответственный процесс, чтобы отвлекаться на разговоры.

Разлив напиток по чашкам, она набрала чайную ложку сахара, добавила туда четырнадцать капель подогретого грузинского коньяка и подожгла. По кухне поплыл душистый карамельный аромат. Сидящий за столом Бондарь принялся машинально разминать сигарету, предвкушая момент, когда за обжигающим глотком кофе последует первая утренняя затяжка.

– Ты сегодня опять дома? – спросила Тамара, тщательно размешивая жженый сахар в чашке.

– Нет, – ответил Бондарь. – С этим покончено. Сколько можно торчать в четырех стенах?

– Все-таки решил вернуться на службу?

– По-твоему, я больше ни на что не гожусь?

– Наоборот, – поспешно произнесла Тамара, поджигая вторую порцию сахара. – Мне нравится, что ты работаешь в ФСБ.

– Работал, – буркнул Бондарь. Он не ожидал, что скользкая тема будет затронута раньше, чем ему позволят насладиться кофеином и никотином.

– Куда же ты собираешься? – тихо спросила Тамара. – Или это государственная тайна?

– У меня больше нет допуска к государственным тайнам. Меня выперли с Лубянки, пора бы к этому привыкнуть.

– Не получается.

– Почему?

– Для меня ты капитан Бондарь и всегда им останешься. – Тамара добавила в кофе немного взбитых сливок. – Тот самый капитан ФСБ, который однажды спас мне жизнь, материализовавшись из облака пыли и дыма.

– Давай без этой романтики, ну ее к чертям, – поморщился Бондарь.

– Романтика? Взорвать автоколонну с вооруженными до зубов жандармами – это, по-твоему, романтика?

– Все в прошлом, Тамара. Отныне я сугубо штатский и предельно законопослушный гражданин, чем очень даже доволен. Сколько можно мотаться по свету, совершая подвиги, за которые даже зарплату не всегда выдают вовремя? Надоело! Баста!

По завершении тирады Бондарь вставил сигарету в рот и так свирепо стиснул фильтр зубами, словно намеревался перекусить его пополам.

– Не могу представить тебя в роли домоседа, – сказала Тамара, высыпая в чашки с кофе шоколадные крошки.

– Кто сказал, что я собираюсь сидеть дома? – нахмурился Бондарь. – И вовсе даже нет. Сразу после завтрака я отправляюсь устраиваться на работу.

– Что за работа?

– Буду охранником при одной важной особе.

– Ты прошел предварительный отбор? – удивилась Тамара. – Почему же мне об этом ничего не известно?

– Отбор я пока не прошел, – признался Бондарь. – Сегодня собеседование, или, как это модно называть, интервью. – Он отхлебнул кофе, закурил и добавил: – Я обязан оказаться на высоте.

– Обязан?

Тамара, которая по обыкновению пила кофе вприкуску с чурчхелой из грецких орехов в застывшем виноградном соке, внимательно посмотрела на Бондаря.

– Должен, – поправился он.

– Это так важно для тебя?

Вместо того чтобы ответить, Бондарь втянул в себя кофейный аромат, сделал глоток и снова затянулся дымом, проявляя полнейшее равнодушие к теме. Имея за плечами огромный опыт оперативника Службы безопасности, он умел скрывать чувства, однако такую женщину, как Тамара, провести было трудно. Ее глаза неотрывно следили за Бондарем, анализируя каждое движение его лицевых мускулов, ее мозг регистрировал малейшие нюансы интонации, взвешивал услышанное и выделял главное из множества второстепенных деталей. Наконец Тамара сделала какой-то вывод и тихо произнесла:

– Женя, не надо со мной хитрить. Мы, грузинки, ужасные гордячки и не докапываемся до правды, когда подозреваем, что ее от нас скрывают. Но все же мне будет обидно, если ты начнешь темнить. Скажи честно, я это заслужила?

– Нет, – качнул головой Бондарь. Сигарета закончилась слишком быстро. Не зная, чем занять руки, он обхватил ими пустую чашку. На дне темнела кофейная гуща, напоминающая по форме волчью морду.

– Тогда, – предложила Тамара, – договаривай. Я ведь с раннего утра чувствую, как ты маешься.

– Я не маюсь!

– Еще как маешься! Хочешь мне что-то сказать, но не знаешь, с чего начать. Что-то случилось?

– А что могло случиться? – пожал плечами Бондарь. – Все нормально. Просто мне дали понять, что моя новая работа будет связана с длительными командировками. Не думаю, что это продлится долго, но…

– Так, – Тамара медленно встала, опираясь руками о стол. Это был непроизвольный жест человека, теряющего почву под ногами. Казалось, она вот-вот лишится чувств, так резко отхлынула кровь от ее лица. Тем не менее голос ее звучал ровно. – Ты противоречишь себе, Женя, – сказала она. – Как это длительные командировки могут продлиться недолго?

– Не придирайся к словам, – попросил Бондарь, вертя чашку так и эдак. Волчья морда на дне упорно не желала превращаться во что-нибудь другое.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Тамара, найдя в себе силы распрямиться во весь рост и сцепить пальцы за спиной. Это была ее излюбленная поза, но сегодня она походила не на отличницу у школьной доски, а на партизанку, выведенную на расстрел.

– Точно не знаю, но думаю, что скоро, – ответил Бондарь, прикуривая новую сигарету. – Может быть, прямо сегодня, может, завтра или послезавтра.

– Намек поняла.

– Ничего ты не поняла. Это не моя прихоть. Должен же я как-то зарабатывать на жизнь, верно?

– Как-то, – повторила Тамара словечко. По– видимому, оно ей не понравилось. – Прежде я не замечала за тобой тяги охранять всяких важных персон, – сказала она. – Наоборот.

– Ты меня плохо знаешь, – заверил ее Бондарь.

– Ошибаешься. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы отличить ложь от правды. – Тамара качнулась с пятки на носок. – Тут одно из двух. Либо ты по-прежнему служишь на Лубянке, но зачем-то скрываешь это от меня, либо…

– Либо?

– Либо ищешь повод со мной расстаться.

Лед отчуждения становился все прочнее, все толще. Бондарю казалось, что он общается с Тамарой сквозь прозрачную холодную перегородку. Слова доносятся, но смысл искажается до неузнаваемости.

– Ты так думаешь? – спросил он.

– Я в этом уверена, – отчеканила Тамара.

– Что я должен сделать, чтобы тебя переубедить? Заняться вязанием на дому? Освоить арфу и зарабатывать платными уроками?

– Поступай, как знаешь.

– Постой, – сказал Бондарь повернувшейся к нему спине.

Не произнеся ни слова, Тамара удалилась в комнату. Бондарь пошел за ней, проклиная себя и свою профессию. Ему хотелось сказать что-нибудь ласковое, но он не имел на это права. Выяснять отношения лучше сразу и до конца. Это как удалять пулю. Чем дольше тянешь, тем больнее получается.

– Мы не договорили, – сухо произнес он, остановившись позади Тамары, уткнувшейся в окно. – Я не сказал главного.

Она не шелохнулась. Бросила тусклым голосом:

– Слушаю.

– Пока я буду находиться в отъезде, тебе лучше перебраться к родственникам, – хрипло начал Бондарь. – Насколько мне известно, у тебя в Москве хватает дядюшек и тетушек.

– Ты как настоящий агент 007 с лицензией на убийство. – Тамара медленно повернулась. – Ты меня убиваешь, Женя. По-настоящему. Наповал.

– Пойми, люди, к которым я нанимаюсь, чрезвычайно опасны. Все может случиться. – Бондарь взял Тамару за плечи и слегка встряхнул ее, чтобы она не стояла перед ним мраморной статуей с белым неподвижным лицом. – Мне не хочется, чтобы в случае чего ты расплачивалась за мои промахи.

– Такие, как ты, никогда не промахиваются, Женя, – покачала головой Тамара. – У тебя такой взгляд, будто ты постоянно целишься. На этот раз в меня… Сюда. – Она прикоснулась к груди. – Неужели тебе до сих пор не ясно? Я здесь не только для того, чтобы делить с тобой стол и постель. Я осталась с тобой, чтобы разделить с тобой судьбу. – Она поморщилась. – Звучит высокопарно, но это действительно так. Если я тебе больше не нужна, скажи, и я уйду.

– Речь не об этом! – воскликнул Бондарь. – Это вынужденная мера. Временная. Находиться рядом с богатыми, очень богатыми людьми, все равно что переплывать реку с пираньями. Никогда не знаешь, чем это закончится. В таких случаях лучше подстраховаться. Одно дело рисковать собственной головой, а другое – подставлять любимых. Я не могу допустить, чтобы ты пострадала из-за меня.

– Это единственная причина, по которой я должна переселиться к родственникам? – спросила Тамара. Ее обычно бархатистый, влажный взгляд был тверд и сух.

– Да, – коротко кивнул Бондарь.

– В таком случае я остаюсь.

– Ты уезжаешь.

– Остаюсь!

– Не спорь!

– Буду!

Стало ясно, что переубедить Тамару не удастся. Оставался последний, жестокий вариант. Указать Тамаре на дверь и тем самым уберечь ее от опасностей, которые, по глубокому убеждению Бондаря, были не за горами. Он попытался сделать то, что должен был сделать, но не сумел. Все его существо противилось этому. Такие, как Тамара, не прощают оскорблений. Уйдя сегодня, она уже никогда больше не вернется. А Бондарь не мыслил без нее жизни. Он слишком привык к новой жизни. Размяк, как пластилин на солнце.

– Черт с тобой, – буркнул Бондарь, сопровождая свои слова раздраженным взмахом руки. – Оставайся. Но не надейся, что я откажусь от работы и буду сидеть подле твоей юбки.

– Я не надеюсь, – тихо произнесла Тамара. – Но все-таки не бросай меня одну надолго, ладно? Иначе я умру.

– Прикуси язык, – бросил Бондарь, направляясь в спальню.

Тамара была слишком обессилена спором, чтобы последовать совету. Она не прикусила язык, а доплелась до дивана и упала на него, чувствуя себя совершенно разбитой и опустошенной. Знала бы она, что кто-то там, наверху, где вершатся человеческие судьбы, услышал ее последние слова и взял их на заметку…

Глава 6,

в которой грубо попираются нормы трудового законодательства Российской Федерации

Маргарита Марковна Морталюк откинулась на спинку кресла и прищурилась, разглядывая вошедшего. Он оказался выше, чем она ожидала. Причиной тому была подчеркнуто прямая осанка и свободно развернутые плечи Бондаря. Остановившись на пороге, он смотрел куда-то поверх голов сидящих за столом. Его руки свободно свисали вниз, свидетельствуя о том, что их обладатель не испытывает ни волнения, ни чувства неловкости. Он не переминался с ноги на ногу, не покашливал и не делал лишних движений. Молча стоял. Молча ждал. Достаточно было присмотреться к его лицу, чтобы понять: этот человек не привык суетиться или заискивать.

– Подойдите, пожалуйста, ближе, – доброжелательно сказала Морталюк, сопровождая приглашение манящим движением пальца. – Сколько вам лет?

– Двадцать семь, – ответил Бондарь, делая два шага вперед.

В его серо-голубых глазах не промелькнуло ни тени смущения, когда Щусевич поспешил уличить его во лжи:

– Неправда! Вам уже за тридцать, Евгений Николаевич!

– Зачем спрашиваете, если знаете? – Бондарь пожал плечами.

– Откуда вам известно, что мы знаем, а что нет? – запальчиво спросил Щусевич. Внешне напоминая жуткого монстра, он вел себя как мальчишка.

Бондарь удостоил его долгого задумчивого взгляда, после чего неохотно разжал губы:

– У вас ведь не какая-нибудь шарашкина контора, а солидная фирма. Без тщательной проверки вы даже шофера на работу не принимаете, не то что сотрудников секьюрити.

– Наводили справки? – полюбопытствовала Морталюк.

– Так же, как и вы, – невозмутимо ответил Бондарь.

– По своим фээсбэшным каналам?

– По своим бывшим фээсбэшным каналам.

– И много удалось накопать?

– Достаточно, чтобы убедиться, что вы мне подходите.

– Ого! – вскричал ерзающий в кресле Щусевич. – Мы ему подходим, ты слышала, Марго? А он нам?

– Полагаю, что да, – сказал Бондарь. – Вам нужен хороший специалист с соответствующими навыками и опытом.

– А вам? – осведомилась Морталюк. – Что вам нужно, Евгений Николаевич?

– Хороший и стабильный заработок, Маргарита Марковна. Причем очень хороший. – Бондарь позволил себе полуулыбку, однако его подбородок, помеченный горизонтальным шрамом, оставался надменно приподнятым, а глаза не излучали ничего, кроме арктического холода. – Дело в том, что я не собираюсь работать на кого-либо до старости. Год, от силы два. За это время я должен скопить достаточно денег, чтобы больше никогда не наниматься на службу.

– Вы не любите работать? – изобразила удивление Морталюк.

– Не больше, чем любой из присутствующих, – уклончиво ответил Бондарь.

– Мне не нужны лентяи.

– Не думаю, что в этой комнате есть хотя бы один лентяй.

– Ого! – повторился Щусевич.

– Вы держитесь слишком самоуверенно, – заметила Морталюк. – Не боитесь, что наше собеседование закончится прямо сейчас?

– Нет, – просто ответил Бондарь. – У меня много других вариантов.

– У нас тоже, – вставил Щусевич.

– Вы даже представить себе не можете, сколько отставных офицеров претендуют на тепленькое местечко, – поддержала помощника Морталюк. – Из разведки, из спецподразделений, из вашей конторы. Государство вас не ценит по достоинству. Оно бросило вас на произвол судьбы.

– Государству виднее, – пожал плечами Бондарь.

– С вашим послужным списком, – продолжала Морталюк, – вы могли бы сделать блестящую карьеру…

– Где угодно, кроме этой богом проклятой страны, – квакнул Щусевич.

– Я не карьерист, – сказал Бондарь. – Прежде у меня имелись кое-какие идеалы и принципы, но к настоящему моменту они отброшены за ненадобностью. Можете считать меня прагматиком и циником, меня это не колышет. Я хочу обеспеченной жизни. Любой ценой.

– Отрадно слышать, – улыбнулась Морталюк. – Но я тоже прагматик и циник, поэтому плачу деньги только за то, что того стоит. Что вы умеете, Евгений Николаевич?

– Все, что должен уметь сотрудник контрразведки ФСБ, – ответил Бондарь. – Поверьте на слово, Маргарита Марковна, этого более чем достаточно.

– Я никогда не верю на слово. Никогда и никому.

– Разумно.

– Конечно, – чопорно произнесла Морталюк. – Если вы наводили обо мне справки, то должны знать, что я всегда поступаю разумно. – Она задумчиво посмотрела на хрустальный мундштук, который вертела в пальцах. – Поэтому мы поступим следующим образом. Сейчас я позову сюда своих секьюрити и велю им выдворить вас отсюда. – Взгляд Морталюк преисполнился издевки. – Очутившись за порогом, вы больше никогда его не переступите, Евгений Николаевич. Таким образом, дальнейшее зависит от вас. Проявите себя с лучшей стороны.

– А мы поглядим, какой вы секретный агент, – подал реплику Щусевич. – Гонор и профессионализм – совершенно разные понятия.

– Это вы верно подметили. – Голос Бондаря звучал подчеркнуто ровно. – Терпеть не могу гонористых.

Судя по всему, он был готов добавить к сказанному еще пару слов, но тут Морталюк нажала специальную кнопку вызова на своем телефоне. Дверь распахнулась. Разговоры закончились.

* * *

Шахов и Добрынин проработали в охране Морталюк достаточно долго, чтобы относиться к своим обязанностям с полной ответственностью. Оба поддерживали отличную физическую форму, постоянно практиковались в стрельбе и рукопашном бое, почти не употребляли спиртного и приучились держать язык за зубами, а зубы – крепко сжатыми.

Шахов был года на четыре старше напарника и несколько грузноват, но ни помолодеть, ни сбросить лишний вес у него не получалось. Порой он задумывался о том, чем станет заниматься, когда окончательно постареет и обрюзгнет, но никаких блестящих перспектив перед ним не открывалось. Из-за этого Шахов был человеком раздражительным и желчным, но случались моменты, когда он разительно преображался. Перехватив многозначительный хозяйский взгляд, устремленный на Бондаря, он моментально повеселел. Не так давно ему случилось вывихнуть плечевой сустав одному назойливому репортеру, и воспоминания о том, как визжал этот болван, были Шахову все равно что бальзам на душу.

– Выведите его отсюда, да не церемоньтесь, – распорядилась Морталюк, указав мундштуком на Бондаря. – Станет сопротивляться, калечьте.

«Йес, мэм», – ответил мысленно Добрынин, вынимая из уха проводок телесного цвета.

– Сделаем, – солидно произнес он вслух.

Его тайной страстью были боевики, любые боевики, хоть иностранные, хоть отечественные, хотя, конечно, голливудская продукция нравилась Добрынину больше. Он был готов смотреть кино сутками напролет, методично перемалывая челюстями орешки, чипсы или ржаные сухарики. Невольно подражая своим героям, Добрынин приучился отвечать на вопросы коротко и односложно, а сам вопросов никому не задавал, поскольку ничто его, собственно, и не интересовало. Подружки говорили Добрынину, что он немного похож на Нео из «Матрицы», но дело было не столько во внешнем сходстве, сколько во внутреннем. Добрынинская душа обладала отзывчивостью мороженого хека, и взгляд его глаз был соответствующим. Если бы Бондарю захотелось посмотреть в эти глаза, он не прочел бы там ничего, кроме бесстрастной готовности выполнять любые хозяйские приказы.

Но Бондарю было начхать на Добрынина. На Шахова ему было тоже начхать. Он продолжал стоять к ним спиной. Более того, его поза сделалась не просто расслабленной, а совсем уж нелепой. Опершись обеими руками на никелированные спинки двух стульев, Бондарь подался вперед, чтобы укоризненно сказать Морталюк:

– Поступая таким образом, вы нарушаете Трудовой кодекс, Маргарита Марковна. Странное у нас получается собеседование.

Шахов и Добрынин одновременно шагнули вперед. Они не суетились, не спешили. Им представилась отличная возможность проявить свою преданность и исполнительность, поэтому обоим хотелось выполнить приказ как можно эффектнее. Шахов примеривался к пояснице наклонившегося Бондаря, решив для начала отбить ему почки. Добрынин представлял себе, как проделает удушающий захват с разворотом головы противника на девяносто градусов. Подмывало его также пнуть коленом обращенный к нему зад, однако это смахивало бы на мальчишество.

Морталюк, уловившая в голосе Бондаря нотки зарождающейся паники, ослепительно улыбнулась. Их разделяла подкова стола, так что дотянуться до нее Бондарь никак не мог. Сзади к нему приближались охранники, каждый из которых представлял собой ходячую гору мускулистого мяса, снабженного некоторым количеством мозгового вещества. Морталюк уже предвкушала, как охранники собьют спесь с капитана Бондаря, позволившего себе беседовать с ней почти в хамском тоне. Она ценила мужскую красоту, однако в первую очередь отдавала должное мужской силе. Перед ее мысленным взором промелькнули забавные картинки:

…вот капитана хватают за шкирку и волокут к двери, а он, моментально растерявший все свое самомнение, тщетно пытается вырваться из крепких рук охранников, умоляя Морталюк отменить приказ…

…а вот его, растрепанного и жалкого, с рубахой, выпроставшейся из брюк, выталкивают прочь, подгоняя пинками и затрещинами…

…уцепившись за дверь, он хочет сказать что-то напоследок, но вылетает из зала, как пробка от шампанского…

Ничего подобного не произошло. Морталюк, вставлявшая сигарету в мундштук, замерла, некрасиво открыв рот. Щусевич издал нечленораздельный звук, словно на его шее затянули невидимую удавку.

Силуэт Бондаря сделался размытым и прозрачным, так стремительно он крутнулся на месте. Разворачиваясь лицом к охранникам, он подхватил стулья, за спинки которых держался. Выпущенные из рук, они взмыли в воздух, одновременно достигнув каждый своей цели.

Добрынин, проявивший завидную прыть, умудрился отреагировать на внезапную атаку. Его правая рука не только скользнула под пиджак, но и коснулась рифленой рукоятки пистолета. А вот порадоваться собственной ловкости Добрынин не успел. Сбитый стулом с ног, он, подобно девяностокилограммовой кегле, опрокинулся на пол, после чего в сознании его случился временный сбой.

Его менее подвижный напарник, не мудрствуя лукаво, выставил перед собой руки и поймал стул за ножки, слегка ушибив при этом пальцы. Избавиться от мешающего предмета Шахову было не суждено.

Чтобы преодолеть четыре метра, отделяющие его от охранника, Бондарю понадобилось два прыжка, а чтобы завершить начатое – всего один расчетливый удар. Не тратя времени на сжимание кулака, он поддел шаховский подбородок основанием ладони.

Клац! От зубодробительного удара у Шахова мозги встали набекрень. Ему показалось, что голова слетела с плеч долой и покатилась по залу, окруженная россыпями искр. Разумеется, никаких искр не было. То грюканье, которое доносилось до Шахова, производила не его голова, а выроненный стул.

Сам Шахов сидел на полу, бессмысленно уставившись в темноту, сгустившуюся перед глазами.

– Продолжать? – прозвучало в его ушах.

Он понятия не имел, кто задал этот вопрос, точно так же, как не сообразил, кому принадлежит голос, произнесший:

– Не стоит, Евгений Николаевич. Будем считать, что первый отборочный тур вы выдержали. Приступим ко второму?

* * *

Когда горе-охранников увели, а стулья были водворены на место, Бондарь без приглашения опустился на один из них и вопросительно посмотрел на госпожу Морталюк:

– Что дальше? По правде говоря, подобные аттракционы меня не вдохновляют. – Бондарь поморщился. – Служба охраны у вас никудышная, Маргарита Марковна. Вашим секьюрити вагоны бы разгружать или в носильщики на вокзал податься. Там им самое место.

– Я обдумаю ваше замечание, – усмехнулась Морталюк, и что-то в ее взгляде подсказало Бондарю: карьера парней в качестве охранников завершена.

Ему их жалко не было. Он и в самом деле полагал, что здоровым молодым людям негоже выполнять роль денщиков при капризных бизнес-леди. Может быть, благодаря сегодняшнему конфузу они подыщут себе более достойное занятие?

«А вот мне придется побыть у Морталюк на побегушках, – мрачно подумал Бондарь. – Никуда от этого не деться. Характер я уже показал, но перегибать палку нельзя. Как бы эта сука ни уважала чужую силу, а чересчур независимых людей она рядом с собой не потерпит».

Прежде чем заговорить, Бондарь улыбнулся той слегка смущенной улыбкой, которая неоднократно отрабатывалась им перед зеркалом наряду с другими выражениями лица, пригодными для любых случаев в жизни. Все это были лишь маски, надеваемые в зависимости от ситуации. У хорошего контрразведчика их превеликое множество. Дерзкий Бондарь, самоуверенный Бондарь, а теперь вот – виноватый Бондарь.

– Не хочу кривить перед вами душой, – сказал он. – Можно начистоту?

– Нужно начистоту, – поправил его Щусевич, лгавший столь часто и охотно, что порой затруднялся отличить вымышленные факты своей биографии от тех, которые действительно имели место.

– Я изо всех сил старался не ударить лицом в грязь, – продолжал Бондарь, – но, кажется, переусердствовал. – Он посмотрел в глаза Морталюк, после чего уставился в пол. – Просто мне никогда не доводилось зависеть от женщины… пусть даже красивой женщины. – Его голос звучал все глуше и глуше. – Это задевает мое мужское самолюбие. Мне трудно вести себя адекватно.

– Придется научиться, если хотите у нас работать, – заявил Щусевич, промокая платком уголки глаз.

– Помолчи, Юрасик, – одернула его Морталюк. – Ее испытующий взгляд, устремленный на Бондаря, потеплел. – Самолюбие вещь хорошая, без него в наше время никуда. Однако контролировать его надо. Разве вас не обучали этому в Академии ФСБ?

– Обычно у меня получается сдерживать эмоции. – Бондарь сменил виноватую интонацию на доверительную. – Сам не понимаю, что вдруг на меня накатило… Можно вопрос?..

– Только один. – Морталюк посмотрела на часы.

– Меня преследует ощущение, что я вас раньше где-то видел. Глупо, конечно, но… Вы никогда не снимались в кино, Маргарита Марковна?

– Нет.

– Вы похожи на какую-то знаменитую актрису.

– Неужели?

– Вспомнил! – Бондарь хлопнул себя по лбу, отчего вид у него сделался совершенно простецким. – Эти кадры часто крутят по телевизору. Вы стоите над вентиляционной решеткой, снизу дует, вы придерживаете платье обеими руками и улыбаетесь, провокационно так… Правда, в жизни вы гораздо красивее, чем в кино.

– Льстец, – улыбнулась Морталюк, отчего ее сходство с Мэрилин Монро только усилилось. Только это была не настоящая Мэрилин Монро. Такая же фальшивая, как та, которую изобразил на своем знаменитом полотне Энди Уорхолл. – Спасибо за комплимент, но я в них не нуждаюсь. – Губы Морталюк по-прежнему улыбались, хотя глаза ее превратились в две льдинки. – Чем вешать мне лапшу на уши, лучше попробуйте отгадать, почему в деловых кругах меня прозвали Леди М?

Бондарь задумчиво поскреб подбородок:

– Понятия не имею.

– А вы напрягите воображение, Евгений Николаевич.

– Ну… Ваша фамилия начинается с буквы «М». Мэрилин Монро тоже называли по инициалам: Эм-эм.

– У меня специфическая фамилия, – важно произнесла Морталюк, прикуривая от поднесенной помощником зажигалки. – Конкуренты это давно заметили.

– Можно? – Бондарь достал пачку «Монте– Карло» и приподнял брови, ожидая ответа.

– Нельзя.

– В присутствии Маргариты Марковны не курят, – строго произнес Щусевич.

– Здоровее буду. – Бондарь спрятал сигареты в карман пиджака. – Так что насчет вашей фамилии? – Он снова взглянул на Морталюк. – В чем ее особенность?

Выпустив дым через нос, она пояснила:

– «Mortale» в переводе с латыни означает «смертельный».

– Сальто-мортале, – закивал Бондарь. – Я должен был сообразить с самого начала.

– Ничего страшного, – успокоила его Морталюк. – Теперь вы знаете, почему меня называют Леди М, а значит, недоразумений быть не должно. – Она выпустила вверх аккуратное дымное кольцо, трансформировавшееся в сердечко. – Вы очень своевременно упомянули сальто-мортале, поскольку покувыркаться вам придется на славу. – Морталюк повернулась к Щусевичу. – Пригласи-ка, дружок, Чена. Тут прозвучала резкая критика в адрес нашей службы безопасности, я просто обязана отреагировать. – Она одарила Бондаря многообещающей улыбкой. – Рядовые охранники проявили себя не лучшим образом и будут примерно наказаны, но… – В воздухе растворилось еще одно голубоватое кольцо. – Но Евгений Николаевич рановато торжествует победу.

– Я не торжествую, – возразил Бондарь.

– И правильно делаете, – произнесла Морталюк. Одобрение и угроза смешались в этой фразе в равных пропорциях.

Глава 7,

утверждающая, что некоторые мужчины носят галстуки на шее не только в качестве элегантного украшения, а оздоровляющий массаж порой не способствует восстановлению сил

Чен оказался изящным стройным молодым человеком азиатской наружности. Сочетание делового костюма и длинных черных волос выглядело немного комично, но лишь до тех пор, пока Бондарь не разглядел выражение узких глаз, обрамленных припухшими веками без ресниц. Там таились непостижимые европейскому разуму фанатизм и отрешенность. При этом глаза были столь пустыми, тусклыми и неподвижными, как будто Чен позаимствовал их в морге.

Поприветствовав госпожу церемонным полупоклоном, он бесшумно приблизился к столу и остановился в полуметре от сидящего Бондаря. От Чена не исходило ни гнева, ни недоброжелательности, но во всем его облике угадывалось нечто зловещее, безжалостное, не поддающееся обычной логике. Бондарь почувствовал себя так, словно очутился в опасной близости от кобры, кровь которой холодна, а действия стремительны и непредсказуемы. Костюм смотрелся на Чене, как змеиная кожа, а прямые волосы до плеч заставляли вспомнить старые вестерны про кровожадных индейцев, любивших наряжаться в одежду убитых врагов. Для полного сходства не хватало лишь котелка или перчаток.

– Чен – чистокровный кореец, – пояснила Морталюк, откровенно наслаждаясь ситуацией. – Мое ходячее тайное оружие. Вокзальный носильщик из него вряд ли получится, но боец он отменный. – Она повернулась к Щусевичу. – Возможно, я рассуждаю как дилетант. Возможно, Евгений Николаевич снова скажет, что мои охранники никуда не годятся.

– Если не лишится дара речи, – угодливо хохотнул лакей Леди М.

Бондарь с трудом подавил желание перемахнуть через стол и заставить Щусевича заткнуться, разукрасив ему физиономию так, чтобы нынешний облик урода запомнился всем как вполне симпатичный.

Кровь стучала в висках Бондаря. Это был крах, полное поражение. Появление Чена спутало ему все карты. Не имело значения, к какой школе восточных единоборств он принадлежит. В любом случае кореец был опытнейшим бойцом: это было видно по его манере держаться, по ороговевшим костяшкам пальцев, по бесстрастному взгляду, успевшему оценить вероятного противника. Сколько секунд продержится Бондарь, если прозвучит команда «фас»? Пять? Десять? Пятнадцать?

– У вас есть возможность признать свое поражение прямо сейчас, – донесся до Бондаря насмешливый голос Морталюк. – Стоит ли доводить дело до крайности?

Он сфокусировал взгляд на ее лице, стремясь проникнуть в тайные мысли женщины, гордящейся своей «убийственной» репутацией в деловых кругах. Прежде чем отправиться на собеседование, Бондарь тщательнейшим образом изучил ее досье и не нашел почти никаких сведений о личной жизни Маргариты Марковны. Создавалось такое впечатление, что ее главное увлечение – бизнес, бизнес и еще раз бизнес. Она не была завсегдатаем великосветских раутов и модных тусовок, не каталась на яхте с загорелыми мускулистыми юношами, не заводила романов со знаменитостями. С другой стороны, верной женой, любящей матерью или хотя бы хранительницей семейного очага Морталюк тоже не являлась: ее муж и двенадцатилетняя дочь находились в своеобразной ссылке в Англии, откуда практически никуда не выезжали, в то время как сама она постоянно перемещалась по свету, не проявляя привязанности ни к одному из своих многочисленных особняков.

Кто же она такая, эта женщина с внешностью американской кинозвезды пятидесятых? Напористая бизнесвумен без страха и упрека? Бесчувственная железная леди с калькулятором вместо сердца? В какой-то мере, да. И все же шестое чувство подсказывало Бондарю, что он видит перед собой отнюдь не фанатичку, все интересы которой сосредоточены на накоплении первичного, вторичного и третичного капиталов. Более того, в глубине глаз Морталюк проглядывала тщательно скрываемая сексуальная озабоченность. Не всепоглощающая страсть неутомимой нимфоманки. И не зуд похотливой шлюхи. А хищное желание обладать каждым сколько-нибудь примечательным мужчиной, появляющимся в поле зрения Маргариты Марковны. Стремление доминировать. Самоутверждаться за счет побед над представителями сильного пола.

Натравливая Чена на кандидата в телохранители, Морталюк не столько интересовалась бойцовскими навыками Бондаря, сколько оценивала его как мужчину. Ей было безразлично, победит ли он в честном бою или одолеет корейца хитростью. Она вела себя, как самка, выбирающая самца. Победитель получает все, проигравший гроша ломаного не стоит.

Придя к такому заключению, Бондарь воспрянул духом. Естественный отбор? Что ж, ладно. Бондарь не позволит втянуть себя в затяжную схватку, исход которой предрешен заранее. Он станет действовать в лучших традициях азиатов. Усыпит бдительность противника, после чего нанесет решающий удар. Один-единственный, поскольку второй попытки не будет. Или пан, или пропал.

Пропадать Бондарь не собирался.

* * *

– Как настроение, Евгений Николаевич? – осведомилась Морталюк, поднявшись с кресла, чтобы не упустить подробностей предстоящего турнира.

– Как у гладиатора на арене, – признался Бондарь. – Но я не гладиатор. И тем паче не шут гороховый. – С этими словами он тоже встал, не глядя на застывшего рядом корейца. – Надоело. С меня довольно. Счастливо оставаться, Маргарита Марковна.

– Дверь, Чен! – пронзительно крикнула Морталюк.

Кореец молниеносно сместился назад, преграждая Бондарю дорогу. Он не проявлял агрессии, но разве тарантул тратит время на угрожающие движения? Взгляд Чена оставался безжизненным, только тонкие губы шевельнулись на неподвижном лице:

– Хозяйка не разрешала уходить.

– Кому – хозяйка?

Вопрос Бондаря был резонным, но кореец даже не подумал на него отвечать. Он стоял спиной к двери, давая понять, что выйти из помещения можно только через его труп. Бондарь с удовольствием сделал бы это, но Чен, увы, добровольно прощаться с жизнью не собирался.

Морталюк вышла из-за стола и остановилась в четырех метрах от скрестивших взгляды мужчин.

– Покажи нашему гостю свои руки, Чен, – велела она.

Кореец бесстрастно повиновался. Ребрами его ладоней можно было колоть дрова или забивать гвозди.

Бондарь хмыкнул:

– Наверное, не очень удобно ласкать девушек, м-м? – Он повернулся к Морталюк. – Парень нуждается в патентованном средстве от выведения мозолей.

Никто из присутствующих не шелохнулся, однако обстановка в комнате резко изменилась. Она стала наэлектризованной, как перед бурей. Волны ярости, исходившие от Чена, были такими сильными, что Бондарь физически ощущал их кожей. Это была опасная игра, но иного выхода не было. Вывести Чена из себя и заставить его допустить какую-нибудь оплошность, вот к чему стремился Бондарь. Как бы не замечая раздувшихся ноздрей противника, он продолжал:

– Если вы намереваетесь продемонстрировать мне, как ваш кореец крушит мебель или взбегает по стене, то не утруждайте себя, Маргарита Марковна. В молодости я пересмотрел кучу гонконговских боевиков, так что теперь меня просто тошнит от всей этой азиатской экзотики. Кроме того, я никогда не слышал, чтобы в жилах Брюса Ли или Джекки Чана текла хотя бы капля корейской крови.

– Вам лучше не доводить Чена до белого каления, – предупредила Морталюк. – Он ломает хребты, как соломинки.

– И для этого мне не нужно ломать мебель или бегать по стенам, – вставил кореец. Его глаза полыхали жестоким холодным огнем.

– Галстук не мешает? – сочувственно спросил Бондарь. – Довольно странный наряд для мастера рукопашного боя.

– Чен! – негромко окликнула Морталюк. – Наш гость интересуется твоим галстуком. Продемонстрируй нам, как ты управляешься с ним.

– С удовольствием.

Пристально глядя на Бондаря, кореец распустил узел галстука, снял его с шеи и сделал несколько пробных взмахов.

– Напоминает элементы упражнений художественной гимнастики, – прокомментировал Бондарь, следя за причудливыми зигзагами матерчатой ленты.

– Приступай! – поторопила телохранителя Морталюк.

Осклабившись, Чен взмахнул галстуком. Это было молниеносное движение. Несмотря на то что Бондарь отклонился, его правую щеку обожгло, словно огнем. Это напоминало прикосновение бритвой. Пальцы Бондаря, инстинктивно тронувшие лицо, стали липкими от крови. Отпрыгнув, он услышал голос Морталюк:

– Специальный фасон, Евгений Николаевич. Галстук скроен из сверхпрочного волокна. Им можно рубить головы. Очень удобное и мастерски сделанное оружие, не правда ли?

Отвечать было некогда. Новый взмах Чена действительно едва не обезглавил Бондаря. Галстук рассек воздух в паре сантиметров от его кадыка. В руках Чена это было смертельно опасное оружие. Что-то вроде необычайно гибкого клинка, которым кореец орудовал с завидной ловкостью.

Фр-р! Атласная лента вспорола пустоту. Упав спиной на стол, Бондарь кувыркнулся назад, приземлившись прямо посреди миниатюрного озерца. Вместо того чтобы кинуться исполнять его желания, золотые рыбки прыснули во все стороны. Забрызганный водой Щусевич издал протестующий возглас. Ни Бондарь, ни Чен, перемахнувший через стол, не обратили на него ни малейшего внимания.

Импровизированный ринг, на котором они стояли, представлял собой круглую площадку трехметрового диаметра. Особо развернуться тут было негде – тесновато, да и декоративные растения мешали. Вдобавок камни, которыми было выложено дно бассейна, скользили под ногами. Вода хлюпала в обуви, намокшие штанины неприятно холодили голени.

Не дожидаясь, пока Чен нанесет очередной удар, Бондарь сделал вид, что намеревается повторить кувырок через голову. Галстук взвился к потолку. Если бы Бондарь действительно попытался перекатиться через стол, устремившийся в атаку Чен непременно достал бы его. Но кореец просчитался. Упавший на спину противник оттолкнулся от полированной поверхности и ринулся вперед. Острый край галстука рубанул стол, в то время как пригнувшийся Бондарь наступил Чену на ногу, боднув его в живот.

Тот с плеском обрушился в воду, больно приложившись позвоночником о камни.

– Вставай! – сердито крикнула телохранителю Морталюк, еще не сообразившая, что произошло.

По-видимому, Чен тоже не осознал всей плачевности своего положения. Повинуясь хозяйскому приказу, он привстал, но лишь для того, чтобы со стоном осесть обратно.

– В чем дело? – возмутилась Морталюк.

– У парня сломана щиколотка, – пояснил Бондарь, спеша покинуть поле боя. Перебравшись через стол, он ободряюще подмигнул смертельно бледному Чену. – До свадьбы заживет. Это произойдет даже раньше, чем ты избавишься от ороговелостей на ладонях.

Несмотря на болевой шок, кореец сделал попытку достать обидчика галстуком. Безрезультатно. Бондарь уже находился далеко, бесцеремонно выливая воду из ботинок прямо на ковровое покрытие.

– Спасибо за теплый прием, – буркнул он, – но на сегодня приключений достаточно. Загляну к вам как-нибудь в другой раз, Маргарита Марковна. Когда вы обзаведетесь дрессированным тигром или боевым роботом с циркулярной пилой.

– Да постойте же вы! – крикнула Морталюк, поверившая, что Бондарь на самом деле намеревается уйти.

Он обернулся не раньше, чем взялся за ручку двери:

– Да?

– Как вам это удалось?

– Он наступил мне на ступню! – пожаловался Чен, кое-как выбравшийся из озерца и навалившийся грудью на стол. – Наступил и толкнул. Подлый прием.

– Подлый прием? – поднял брови Бондарь. – У тебя извращенное представление о морали, парень. – Он провел пальцем по раненой щеке и выставил его перед собой. – Твоя работа? Не знаю, что там написано в ваших корейских талмудах, а я следую очень простым заповедям.

– Око за око, зуб за зуб? – понимающе кивнула Морталюк.

– Примерно так, – подтвердил Бондарь, – но в соотношении один к трем. Это минимум.

– Вы мне подходите, – донеслось до него, когда он все же распахнул дверь.

Он замер. Мысленно поздравил себя с победой и, изображая внутреннюю борьбу, пробормотал:

– Не уверен.

– Зато я уверена, – поспешила заявить Морталюк.

Бондарь повернулся на месте, проделав это с подчеркнутой неохотой. Стоящая напротив него женщина была красива той холодной красотой, которая не греет душу, но распаляет воображение. Всячески подчеркивая свое сходство с Мэрилин Монро, она скорее напоминала Снежную королеву. Лед отчасти был уже растоплен, однако взгляд, устремленный на Бондаря, сохранял минусовую температуру. Он посмотрел на Морталюк точно так же холодно, как смотрела на него она.

– Вы меня неправильно поняли, Маргарита Марковна. Я сомневаюсь в том, что вы мне подходите.

– Почему? – удивилась Морталюк.

– Меня только что собирались искалечить по вашему приказу.

– Испытать, любезный Евгений Николаевич, всего лишь испытать. Назовите сумму компенсации.

– Я хочу получать три тысячи долларов в месяц, – отчеканил Бондарь.

– Мы, деловые люди, никогда не соглашаемся с предложенными цифрами, не поторговавшись, – улыбнулась Морталюк, приблизившись к нему вплотную. – Три тысячи в месяц? Никогда! – Она осторожно потрогала порез на скуле Бондаря. – Пять тысяч. Плюс премия за незабываемое зрелище. Сейчас вам помогут привести себя в порядок, а потом отвезут туда, где мы продолжим наше интересное во всех отношениях знакомство. Договорились?

– Только без ваших азиатских штучек, – предупредил Бондарь, вежливо, но твердо отстраняя руку, чересчур долго соприкасающуюся с его щекой.

– О, некоторые азиатские традиции весьма забавны, – заметила Морталюк. – Скоро вам предстоит убедиться в этом.

Хохоток, изданный Щусевичем, подозрительно смахивал на сладострастное хрюканье. По-видимому, он хорошо знал, о чем идет речь, но Бондарь понял это, когда уже было поздно идти на попятную.

* * *

Сауна при отеле ничем не отличалась от тысяч подобных заведений. В отличие от русской бани, где постоянно приходится находиться в движении, поддавая пар или работая веничком, финны свели процедуру к тупому обалдеванию в сидячем или лежачем положении. Тут было предельно сухо и невыносимо жарко. Когда Бондарь почувствовал, что его легкие шкворчат, а волосы вот-вот вспыхнут, он вывалился из парной и долго отмокал в бассейне, радуясь, что испытание огнем и водой закончилось. Доведется ли проходить через медные трубы или новая хозяйка оставит его в покое?

Гадая об этом, Бондарь обмотался полотенцем и вошел в предбанник, обставленный в лучших традициях эпохи застоя. С виду помещение ничем не отличалось от так называемых комнат отдыха, которыми обзаводились все партийные и комсомольские руководители конца восьмидесятых. Диван, удобные кресла, холодильник, телевизор, стол, заставленный всевозможными алкогольными и безалкогольными напитками. Присутствие симпатичной девушки в дымчатых очках и белом халатике не слишком удивило, но и не обрадовало Бондаря.

– В дополнительных услугах не нуждаюсь, – нахмурился он, обнаружив, что халатик непрошеной гостьи стилизован под тунику, а туника эта надета прямо на голое тело… весьма и весьма недурственное тело, как отметил мозг Бондаря.

– Меня зовут Наташа, – представилась девушка, изобразив нечто вроде церемонного книксена, плохо вяжущегося с ее легкомысленным нарядом. – Что будете пить? Чай, сок, пиво, что-нибудь покрепче?

– Покрепче, но не здесь и не сейчас, – проворчал Бондарь, давая понять, что он не в восторге от навязанного ему женского общества.

– Ваша одежда в чистке, – сказала ему Наташа. – Маргарита Марковна поручила мне скрасить вам время ожидания.

– Не надо ничего скрашивать. Можете быть свободны.

– Не могу. Мне уплачено. Не станете же вы настаивать на том, чтобы я вернула деньги?

– Послушай, девочка, – рассердился Бондарь. – Я не признаю платного секса. Тем более с юными особами, место которых за прядильным станком или на студенческой скамье. Брысь отсюда! По-хорошему прошу.

– Платный секс? – Наташа расхохоталась. – Господи, да как вы могли подумать такое? Мне поручено сделать вам массаж, вот и все. Маргарита Марковна сказала, что вы должны выйти отсюда в отличном расположении духа и в хорошей физической форме.

– Я и так в нормальной физической форме.

– Заметно. Такая фигура…

Взгляд, которым Наташа одарила Бондаря, заставил его вспомнить, что он тоже одет, мягко говоря, не для светских бесед с незнакомыми дамами.

– Тема закрыта, – отрезал он. – Массаж отменяется.

– Это невозможно. Маргарита Марковна не любит, когда ее распоряжения игнорируются.

– Я тоже много чего не люблю, – признался Бондарь.

– Ну, пожалуйста, – взмолилась Наташа. – Меня ведь уволят, если я сделаю что-нибудь не так. Неужели вам так трудно? И неужели вы не хотите попробовать на себе настоящий тайский массаж?

– Почему именно тайский?

Присевший к столу Бондарь не смог отказать себе в удовольствии угоститься темным пивом, оказавшимся восхитительным на вкус. Когда он вдобавок закурил, кривая его настроения резко пошла вверх. Настолько резко, что он на всякий случай проверил, надежно ли держится полотенце на бедрах.

Наташа, расположившаяся напротив, не прикоснулась ни к напиткам, ни к сигаретам. Время, имевшееся в ее распоряжении, она использовала для того, чтобы прочитать клиенту лекцию о достоинствах тайского массажа. По ее словам, это было древнее искусство, зародившееся примерно три тысячелетия назад на основе Йоги, Аюрведы, буддийской духовной практики и китайской медицины. Местные целители, которых называют Сиам, тщательнейшим образом изучили все энергетические линии Сен, пронизывающие человеческое тело.

– Всего их семьдесят две тысячи, – поведала Наташа с такой гордостью, словно она лично обнаружила и классифицировала эти загадочные линии.

– Не путаешься? – осведомился Бондарь, потягивая пиво.

– В практике используют лишь десять основных Сен.

– Зачем тогда изучать остальные?

Не зная, как ответить на этот вопрос, Наташа пустилась в пространные рассуждения о преимуществах тайского массажа над прочими. Речь сводилась к тому, что он заряжает положительной энергией не только пациента, но и массажиста.

– Выходит, пациенту нужно доплачивать, – глубокомысленно заметил Бондарь, помахивая рукой. Дымный шлейф от его сигареты свился в причудливую спираль.

Наташа улыбнулась, давая понять, что оценила шутку, но улыбка ее была довольно натянутой.

– Сколько времени занимает сеанс? – поинтересовался Бондарь, смиряясь с неизбежным.

– Тайские массажисты говорят: «Один час хорошо, два часа еще лучше, три часа дадут наилучший эффект».

– Полчаса и ни минутой дольше. Устраивает?

– Даже при коротком сеансе, – решительно заявила Наташа, – можно добиться неплохих результатов. Я постараюсь.

– Почему бы тебе не сменить профессию, девочка? – спросил Бондарь, вставая. – Неужели ты больше ни на что не годишься?

– Странно вы рассуждаете. Не физкультуру же в школе преподавать?

– Почему нет?

Заведя Бондаря в комнату, сочетающую в себе интерьер борделя и врачебного кабинета, Наташа нашлась с ответом:

– Потому что я работаю ради денег, а не для удовольствия.

– А как насчет подзарядки положительной энергией?

У поставленной в тупик девушки имелся только один способ избежать дискуссии, и она им воспользовалась. Бондарь и глазом не успел моргнуть, как остался без своей набедренной повязки. Оставалось лишь беспрекословно забраться в ванну, как того потребовала ничуть не смутившаяся Наташа. Пар, поднимающийся от зеленой воды, благоухал эфирными маслами, жасмином и какими-то диковинными травами.

* * *

Бондарь надеялся, что запотевшие очки не позволяют массажистке как следует рассмотреть его, но он ошибся.

– Вы покраснели, – сдержанно улыбнулась Наташа.

– Вода горячая, – буркнул Бондарь.

С этими словами он поспешил погрузиться в ванну. Большая, квадратная, довольно глубокая, она была вмонтирована прямо в пол, так что девушка возвышалась над вытянувшимся Бондарем. Под ее туникой действительно не было ни лоскута материи. Через секунды на Наташе не осталось и туники. Деловито избавившись также от очков, она спустилась в ванну и вооружилась натуральной мочалкой, напоминающей конский хвост.

– Прошу меня извинить, но я вынуждена предупредить вас о правилах поведения, – сказала Наташа, явно разучившаяся стесняться наготы. – Массажистку нельзя трогать, целовать или обнимать. Обычный половой контакт исключен. Вы просто расслабляетесь и получаете удовольствие. Встаньте, пожалуйста.

Поднявшийся на ноги Бондарь стиснул зубы покрепче и уставился в потолок, заставляя себя думать о чем угодно, кроме такого близкого, такого доступного тела, сверкающего от выступившей на коже испарины. Намыленная мочалка пришла в движение, в воду полетели хлопья пены. Осторожные мягкие прикосновения едва не довели Бондаря до белого каления, но эта пытка сменилась другой, не менее изощренной, когда Наташа принялась орудовать банным полотенцем. Она не пропустила ни одного квадратного сантиметра на теле Бондаря, то и дело соприкасаясь с ним подрагивающей грудкой. Его голос сделался неузнаваемо хриплым, когда он попросил:

– Достаточно. Я уже абсолютно сухой.

«И по-прежнему абсолютно голый, – напомнил внутренний голос. – Долго мы будем терпеть эти издевательства?»

Наташа отложила полотенце, отступила на шаг и склонила голову к плечу, любуясь делом рук своих.

– Можно приступать к главному, – заявила она, с трудом сохраняя нейтральное выражение лица.

Бондарь поспешил улечься на кушетку лицом вниз и, чтобы не оконфузиться, стал вспоминать стихи, которых знал превеликое множество. Память услужливо подбросила ему первое четверостишье:

Тишь, благодать и спокойно на сердце.

Что говорить, научились мы жить.

Все понемногу умеют вертеться,

То есть юлить, и вилять, и кружить.

Наташа знала свое дело. Массаж начался с убаюкивающего перебирания складок кожи и ритмичных встряхиваний мышц Бондаря. Возбуждение постепенно покидало его, он чувствовал, как обновляются его суставы, кости, сухожилия, охватившее его дремотное состояние было приятным.

Вертимся днем, потом ночью в постели,

Крутимся вечером и поутру.

Кружимся все, как снежинки метели —

Тысячи крошечных душ на ветру…

Продолжение вылетело из головы, вернее, было вышиблено оттуда внезапной серией стремительных хлопков по затылку. Наташины руки были проворны и неутомимы. Уткнувшись подбородком в кушетку, Бондарь скрипнул зубами, когда Наташа амазонкой запрыгнула ему на спину. Дело было не в нагрузке на поясницу. Дело было в контакте кожи с кожей, причем Бондарь ощущал также щекотание потайной щеточки волос, пока массажистка обрабатывала его шею, а затем верхнюю часть позвоночника. Ее пальцы становились то твердыми, как стальные щипцы, то нежными, словно цветочные лепестки. Процедура завершилась за миг до полного помрачения рассудка Бондаря.

– Я вполне удовлетворен, – прохрипел он. – Хватит.

– Осталось чуть-чуть, – успокоила его Наташа.

Соскочив на пол, она дала Бондарю небольшую передышку, занявшись его ногами, сгибая и выворачивая их так энергично, будто вознамерилась наградить его многочисленными вывихами и растяжениями связок. Потом была включена тягучая, заунывная мелодия, на фоне которой поступило распоряжение перевернуться на спину. По правде говоря, больше всего Бондарю хотелось опрокинуть на спину неугомонную массажистку, однако он сдерживался, сдерживался из последних сил.

События явно разыгрывались по сценарию, утвержденному госпожой Морталюк. Чего она добивалась? Вряд ли сеанс массажа являлся компенсацией за распоротую скулу Бондаря. Леди М не принадлежала к числу людей, испытывающих потребность заглаживать вину перед кем бы то ни было. В чем же тогда смысл происходящего? Идет проверка моральной устойчивости нового телохранителя? Готовится какая-нибудь неожиданная провокация?

Загадка оказалась не по зубам Бондарю, мысли которого окончательно спутались, когда кончики наташиных пальцев забегали по его втянувшемуся животу. Она умело отыскивала самые чувствительные точки, все активнее помогая себе колыхающимися грудями, губами и кончиком языка. Издав глухое рычание, Бондарь машинально попытался хотя бы приобнять девушку, но она вывернулась, не прерывая своего занятия. Сквозь него словно пропустили электрический ток. Бондаря тряхнуло… раз, другой… выгнуло дугой… распластало… Судорожно вцепившись в края кушетки, он увидел, как потолок погружается во мрак, а когда способность воспринимать окружающий мир восстановилась, комната еще некоторое время оставалась для Бондаря окрашенной во все цвета радуги.

– Дурацкая забава, – сказал он, переведя дыхание. – Точно такого же результата можно добиться другими средствами.

Вежливо улыбнувшись, Наташа выключила музыку и нажала красную кнопку на стене.

– Какими? – поинтересовалась она.

– Общепринятыми, – раздраженно ответил Бондарь, сгорбившийся на краю кушетки. – Как это делают все нормальные люди.

– Нормы разные бывают, – уклончиво сказала Наташа. – Вставайте, вам не мешает искупаться.

– Хватит с меня твоей заботы и ласки. Сам справлюсь.

Не глядя на массажистку, Бондарь хмуро прошел мимо и обрушился в ванну, выплеснув добрую треть воды на пол.

Наташа, набросившая халатик, тихонько засмеялась:

– Сердитесь на меня?

– А ты думала?

– Ничего иного я и не ожидала. Большинство мужчин именно так и реагируют на массаж. Я имею в виду настоящих мужчин, сильных, уверенных в себе. – Наташа поправила растрепавшиеся волосы. – Вам главное не удовольствие получить от женщины, а обладать ею. Но вообще-то вы молодец. – Приготовившись выйти из комнаты, она обернулась. – Никто из моих клиентов не сумел продержаться так долго. – В Наташином голосе прозвучало неподдельное уважение. – Вы первый.

– Последний, – возразил Бондарь. – Только последний дурак добровольно подвергает себя подобным испытаниям.

– Ну, вы выдержали свое испытание с честью, – обронила Наташа, прежде чем исчезнуть. – Так держать. Желаю приятного продолжения.

Продолжения? Приятного? Бондарь хотел сказать, что он думает по этому поводу, но тут Наташу сменила другая девушка, одетая не в тунику и не в халатик, а в одни лишь белые трусики, которые упали на пол раньше, чем Бондарь догадался запротестовать. Толку от этого было мало. Когда девушка забралась к нему в ванну, выяснилось, что полноценный тайский массаж проводится в два этапа, а Маргарита Марковна подчеркнула, что заказывает для гостя именно такой массаж, полноценный.

Мысленно пожелав ей такого же приятного времяпровождения в адском пекле, Бондарь смирился с неизбежным. На этот раз он не оттягивал кульминацию, так что массажистке особо усердствовать не пришлось. Когда она отстранилась, в ее глазах читалось откровенное сожаление о том, что все завершилось чересчур быстро. Затем Бондарю почудился проблеск виноватого выражения, но понять, чем оно было вызвано, он смог по прошествии некоторого времени.

Глава 8,

в которой делаются попытки отличить правду от лжи

Последнее, что зарегистрировало сознание, была рука массажистки, заслонившая собой окружающий мир. Обрушившийся на Бондаря мрак имел острый запах, идентифицировать который не получалось. Были гулкие звуки, было смутное ощущение перемещения в пространстве, было темно и одиноко. Сколько продолжалось пребывание Бондаря в черной дыре? Он не знал. Время остановилось. Он чувствовал себя так, словно никогда не рождался на свет. Когда глаза обрели способность смотреть и видеть, мозг не сразу воспринял полученную информацию. Лишь побарахтавшись между сном и явью, Бондарь окончательно вынырнул из трясины беспамятства.

В помещении, где он очнулся, преобладал белый цвет, освещение было режуще-ярким, беспощадным. Комната напоминала операционную. Абсолютно голый Бондарь лежал на застеленной клеенкой кушетке, пристегнутый к ней за все четыре конечности, и чувствовал себя приготовленной к препарированию лягушкой. Безмозглой лягушкой, утратившей инстинкт самосохранения.

Как и чем его усыпили? Судя по ломоте в висках и сухости во рту, эфиром. Вот почему вода в ванне имела специфический запах. Чтобы Бондарь не почуял подвоха. Массажистка его усыпила, как подопытного кролика. Поднесла к носу пропитанную эфиром вату и передала по эстафете дальше. Кому?

Бондарь подергал крепко-накрепко связанными руками и поморщился. Что последует дальше? Очередная проверка? Пытки? Провокации?

Смиряясь с неизбежным, Бондарь расслабился, лишь грудь тяжело вздымалась, с трудом удерживая в себе яростно колотящееся сердце. Чтобы успокоиться, он сосчитал до ста, выравнивая дыхание. Оно пришло в норму весьма кстати. В комнату вошла женщина в медицинском халате, наградила Бондаря бледной тенью улыбки и опустилась на стул подле кушетки. Еще не слишком старая, но с мертвыми глазами сушеной воблы, бесцветными губами и плоской грудью. Ни массивные очки в роговой оправе, ни выщипанные брови, ни гладкая, как спинка жужелицы, прическа не делали женщину краше. Впечатление она производила неприятное. Будто гигантское насекомое вознамерилось высосать все соки из беспомощной жертвы. Оса или самка богомола.

«Если ей тоже вздумается сделать мне тайский массаж, – подумал Бондарь, – то лучше уж инъекция яда».

Немного понаблюдав, как незнакомка возится с чемоданчиком, смахивающим на портативный компьютер, он подал голос:

– Рубаху снять или будет достаточно закатать рукава?

– На вас нет рубахи, – бесстрастно произнесла женщина. Чувство юмора у нее отсутствовало напрочь. А чего еще ожидать от самки богомола?

– Скажите правду, я буду жить, доктор? – продолжал ерничать Бондарь.

Взгляд, устремленный на него, был холоден. Словно сквозняком из открытой форточки потянуло.

– Меня это не касается, – отрезала женщина, поколебавшись, прежде чем дать ответ.

– Зато меня касается. Напрямую.

– Ничем не могу помочь.

Бондарь покосился на таинственный чемоданчик.

– Вас прислала Маргарита Марковна? – спросил он.

– Не мешайте работать.

– Трудно ответить?

– Не вижу необходимости в этом.

Поджав губы, женщина пристегнула к указательному и безымянному пальцам Бондаря крошечные прищепки, обмотала его бицепс черной резиновой лентой с пластинами, наконец, прикрепила к его груди и вискам датчики. В последнюю очередь она занялась гениталиями беспомощного Бондаря, причем проворные пальцы женщины показались ему еще холоднее всех этих металлических штуковин, которыми его обвешали.

– Детектор лжи? – поинтересовался он, стараясь не слишком комплексовать по поводу того, что постепенно превращается в подобие новогодней елки. – Незнакомая конструкция.

– У вас намечается эрекция, – сказала женщина. – Вы мазохист? – В ее тоне впервые прорезалось что-то похожее на любопытство.

– Не надо меня лапать, – разозлился Бондарь. – Хоть бы перчатки надели для порядка. Резиновые.

– Не беспокойтесь, я тщательно мою руки. – Завершив приготовления, женщина оставила гениталии Бондаря в покое и деловито произнесла: – Вы угадали, вам предстоит тестирование на так называемом детекторе лжи. Конечно, так называют прибор лишь дилетанты. Это самый совершенный полиграф серии «Брэйнуош-экстра» последнего поколения. Провести его невозможно.

– Разумеется, – прикинулся озабоченным Бондарь. Не так давно американцы подключали его к подобному аппарату, и все закончилось благополучно. Перехитрить пресловутый детектор лжи не труднее, чем себе подобного. Подвергаясь допросу, ты представляешь себе, что человек, задающий вопросы, разговаривает не с тобой, а с кем-то посторонним. Тогда, выслушав вопрос, на который нужно ответить утвердительно или отрицательно, остается лишь выждать мгновение, задав самому себе другой вопрос. Вопрос с заведомо однозначным ответом.

Тебя, к примеру, спрашивают: «Собираешься ли ты что-нибудь утаивать?» Нужно ответить «нет», но если ты покривишь душой, детектор немедленно поймает тебя на лжи. Поэтому ты спрашиваешь себя: «Доверил бы ты распоряжаться своими денежными вкладами министру финансов?» Ни в коем случае! Аппаратура принимает твое отрицание за чистую монету. Если же следует ответить утвердительно, достаточно спросить себя: «Прав ли был Жеглов, когда говорил, что вор должен сидеть в тюрьме?»

Твердое «нет» или «да» засчитывается электроникой как правдивый ответ, вот и вся премудрость.

Бондарь уже собирался применить эту тактику, когда услышал:

– Вы, наверное, полагаете, что вас ожидает привычная забава? Напрасно. Я же сказала, что мы будем работать с усовершенствованным полиграфом. – Женщина победоносно улыбнулась. – Аппаратура регистрирует малейшие мысленные колебания, анализируя их наряду с самими ответами. Сотрудникам спецслужб пока что не удавалось перехитрить модифицированный «Брэйнуош-экстра». Он разработан лучшими специалистами ЦРУ. Приступим?

* * *

Если в арсенале разведчика отсутствует соответствующее оружие, необходимо изобретать его по ходу дела. Зачастую это приходится делать в спешном порядке, но это не беда. Экстремальные ситуации лишь активизируют деятельность мозга. Напомнив себе об этом, Бондарь расслабился. Со стороны казалось, что он скучает, настроившись на долгую, нудную процедуру. На самом деле в его голове шел лихорадочный поиск линии поведения. Прибор учитывает паузы между вопросами и ответами? Выходит, пауз не должно быть. Но как в таком случае реагировать? Ляпать, что взбредет в голову? Отвечать невпопад? Говорить правду? Лгать на каждом шагу?

– Начнем, – сказала женщина-богомол. – Процедура проста. Я буду задавать вам вопросы, а вы будете отвечать на них. Предельно кратко. Только «да» или «нет».

– А если я не знаю ответа? – флегматично поинтересовался Бондарь.

– Не валяйте дурака. Вы уже неоднократно проходили подобные тесты. У себя на Лубянке.

– Я больше не имею никакого отношения к Лубянке.

– Меня это не касается, – заученно парировала женщина.

Наверное, это была одна из ее излюбленных фраз. Затем последовали другие, произносимые с вопросительной интонацией:

– Вас зовут Женей?

– Евгением, – буркнул Бондарь, – как Онегина.

– «Да» или «нет»?

– Да.

– Вашу сестру зовут Ольгой?

– У меня нет сестры.

Женщина покрепче насадила очки на переносицу:

– Должна вас предупредить. Если вы откажетесь проходить тестирование добровольно, я сделаю вам укол, подавляющий волю. Вы этого добиваетесь?

– Спрашивайте, – вздохнул Бондарь. – Он уже собрался с мыслями и был готов противостоять электронному противнику, но не выдал себя ни взглядом, ни малейшим сокращением лицевых мускулов.

– Вашу сестру зовут Ольгой?

– Нет.

Прежде чем задать следующий вопрос, женщина поощрительно кивнула:

– Имели ли вы с ней сексуальные отношения?

– Нет, – равнодушно произнес Бондарь.

– Вы устраиваетесь на работу по заданию руководства ФСБ?

– Нет.

Женщина неотрывно следила за цветными линиями, ползущими по экрану. Малейшие эмоциональные всплески подопытного меняли их конфигурацию. Должны были менять. Почему-то этого не происходило. Женщина недоверчиво посмотрела на Бондаря:

– Вам неприятен этот допрос?

– Да.

– Вы любите боевики?

– Нет.

– Вам доводилось бывать за границей?

– Сколько угодно, – нарушил правила игры Бондарь. – Это были служебные командировки.

– Не имеет значения, – сказала женщина. – Только «да» и «нет».

– Да.

– Вы на хорошем счету у начальства?

– Нет.

– Вы часто врете?

– Еще как!.. Да.

– Вы говорите правду?

– Да.

Женщина почувствовала смущение. Не из-за близости обнаженного мужчины с запавшим животом и выпуклой грудью. Ее сбивало с толку поведение кривых на экране. Они практически не изменялись. Что за чертовщина? Прежде прибор не давал сбоев. Нажатия определенных клавиш помогали выстроить визуальные алгоритмы правды и лжи. По-научному это называлось калибровкой респондента. На жаргоне операторов полиграфа – просеиванием. Так вот, просеивание ничего не давало. Ровным счетом ничего. С таким же успехом можно было допрашивать йога, впавшего в транс. Одурманенного наркомана. Иностранца, не понимающего сути вопросов.

Женщина подстроила параметры, намереваясь запустить электронные щупальца не только в мозг испытуемого, но и в его подсознание. Хорошенько переворошить его. Докопаться до глубины души.

Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Голос женщины приобрел хрипотцу. Тон Бондаря оставался равнодушным.

– Вам часто приходилось убивать? – доносилось до него.

– Да.

– Вы вступали в гомосексуальные контакты?

– Нет.

– У вас случаются запои?

– Нет.

– Вы много курите?

– Да.

По истечении десяти минут град вопросов начал иссякать. Никакими ухищрениями не удавалось оживить светящиеся линии на экране. Ни провалов, ни пиков.

– В ваши планы входит причинение вреда Маргарите Марковне? – допытывалась женщина.

– Нет, – следовал ответ.

– Вы довольны новой работой?

– Да.

– Маргарита Марковна ваш враг?

– Нет.

– Ваша фамилия Бондарь?

– Да.

Парадокс заключался в том, что это было правдой, но лишь отчасти. С женщиной общался не тот Бондарь, которого ей поручили проэкзаменовать. Оставаясь внешне прежним, он в корне изменился внутренне. Это был апатичный, равнодушный ко всему человек с вялым пульсом и ровным сердцебиением. Его абсолютно не волновал результат тестирования. Он перевоплотился в сугубо штатского человека, не имеющего профессиональных секретов и мечтающего лишь о том, чтобы его поскорее оставили в покое.

В некотором смысле он стал живым трупом.

Зомби.

Удавалось ли кому-нибудь когда-нибудь поговорить с зомби по душам или вывести его из себя?

* * *

Достичь такого специфического состояния Бондарь сумел благодаря владению искусством психологической мимикрии. Профессиональные разведчики, входя в доверие к окружающим, способны настолько хорошо подстраиваться к ним, что временно становятся абсолютно другими людьми. Меняются осанка, походка, жесты, интонация, голос, манера разговаривать и даже образ мыслей.

Применяя этот трюк, Бондарь просто вспомнил свое состояние, когда потерял семью и интерес к жизни. Он представил себе, что перенесся в прошлое. Заставил себя заново пережить полнейшую апатию, охватившую его год назад. Он опять лежал пластом и ничего не хотел, ни к чему не стремился, никого не желал видеть. Чтобы отделаться от назойливой незнакомки, следовало ответить на ее вопросы, и Бондарь отвечал. Но мысленно он был далеко, так далеко, словно очутился в ином измерении. Он был там, а женщина со своим полиграфом – здесь, и у них почти не существовало точек пересечения. Бондарю было плевать на процедуру, на ее исход, на выводы, которые будут сделаны. «Да» или «нет»? Пусть так. Но произносил эти «да» и «нет» смертельно усталый, безучастный, выпавший из реальности Бондарь, эмоции которого не участвовали в процессе.

Компьютер, призванный молниеносно переваривать информацию, сравнивать и сопоставлять нюансы поведения, регистрировать малейшие противоречия и совпадения, работал вхолостую. Положительные и отрицательные реакции подопытного ничем не отличались друг от друга. Вычерчиваемые на экране графики оставались ровными, без всплесков или каких-либо заметных отклонений. Обработка информации, занявшая несколько минут, не принесла новых результатов.

Не веря своим глазам, женщина приблизила очки к экрану, задумчиво пожевала губами, перевела взгляд на Бондаря. Впервые в ее практике проверка не дала никаких результатов: ни положительных, ни отрицательных. Испытуемого ни разу не удалось поймать на лжи. Гадая, что за странный мужчина находится перед ней, она не удержалась от искушения задать ему несколько дополнительных вопросов.

Вопросов, волнующих ее лично.

– Я кажусь вам сексуально привлекательной? – сухо осведомилась женщина.

Во взгляде Бондаря проступило что-то похожее на осмысленное выражение.

– Нет, – отрезал он.

Три цветные линии, отображающие его физическое, психическое и интеллектуальное состояние, одновременно ожили, изобразив идентичные параболы. Но женщину это не обрадовало.

– Почему? – вырвалось у нее.

Бондарь нахмурился:

– Мне ведь велено говорить только «да» и «нет».

– Условия тестирования изменились, – быстро сказала женщина, снимая запотевшие очки. – Можете дать развернутый ответ.

Ее и без того бесцветные губы сделались почти незаметными на побледневшем лице. Близорукие глаза беспомощно мигали. Испорченные химией волосы потускнели. На нее невозможно было смотреть без жалости. Бондарь отвернулся.

– Выключите эту штуковину – попросил он.

– И вы скажете мне правду? – как ни бодрилась женщина, а в ее голосе прорезалась униженная интонация.

– Можете не сомневаться, – пообещал Бондарь.

– Договорились. – Суетливо нажав на нужные клавиши, женщина выключила прибор, убрала его подальше, положила на колени руки с крепко переплетенными пальцами. – Слушаю вас.

– Мне неловко об этом говорить, но до вас мною занимались сразу две массажистки и… – Изображая смущение, Бондарь запнулся.

– Смелее. Хотите сказать, что они показались вам гораздо привлекательнее, чем я?

Казалось, пальцы женщины вот-вот хрустнут, так яростно она их стиснула.

– Не в этом дело, – поморщился Бондарь.

– А в чем?

– После сеанса тайского массажа мне вообще не хочется смотреть на баб, понимаете? Это я и имел в виду, когда сказал, что не считаю вас сексуально привлекательной.

– Ах, вот оно что, – заулыбалась женщина.

– В другой ситуации я бы…

Бондарь запнулся вторично, но продолжать не было необходимости. Женщине вполне хватило того, что она услышала. Снимая датчики, она непроизвольно коснулась напрягшегося живота Бондаря и была вынуждена наклониться ниже, чтобы он не заметил пятен румянца, проступивших сквозь ее восковую кожу.

По крайней мере один положительный результат тестирование все-таки дало. Сознавать это было приятно и немножечко грустно.

Глава 9,

дающая некоторое представление о том, что может происходить внутри шестидверных лимузинов, следующих из столицы в загородные владения

Вечерело. Чем дальше «Кадиллак» отдалялся от центра Москвы, тем меньше ощущалась атмосфера лихорадочного карнавала, будоражащего и утомляющего одновременно. Поток машин постепенно редел, рассекая его, черный лимузин неудержимо мчался вперед, подобно огромной черной торпеде. Пешеходы, снующие по заваленным снежной кашей тротуарам, совершенно не походили на распрекрасных божеств с рекламных щитов, вознесшихся над людской суетой. Древние греки, придумавшие Олимп и его обитателей, наверняка воображали небожителей именно такими: загорелыми, улыбчивыми, беспечными. Только вряд ли они могли представить себе, что для того, чтобы стать избранником богов, достаточно выбрать правильный дезодорант и литрами поглощать кофе, не выпуская из отбеленных зубов фирменные сигареты.

Все реже встречались на пути громады банков и фешенебельные витрины, удачно пародирующие антураж Лондона или Нью-Йорка. Все чаще попадались на глаза обшарпанные стены, изъеденные смогом фабричные трубы, унылые башни многоэтажек, пустыри размером с футбольные поля и дорожные развязки, спроектированные каким-то ополоумевшим любителем головоломок. Плохо верилось в то, что где-то там, позади, гордо высятся стены древние Кремля, сияют золотые купола храма Христа Спасителя и существуют такие чарующие названия, как Красная площадь или Чистые пруды. Поистине Москва была городом контрастов в большей мере, чем какой-либо другой. Здесь все строилось на противоречиях: сочетании царственного достоинства и балаганной мишуры, величественных масштабов и удушающей тесноты, праздничной атмосферы и вони мусорных свалок.

Меланхолично размышляя об этом, Бондарь со всеми удобствами расположился в заднем салоне «Кадиллака», рассчитанном на пять пассажиров и двух охранников, для которых здесь имелись специальные откидные сиденья. Охранников, как и хозяйки, в машине не было, что совершенно не огорчало Бондаря.

Выяснив, что шофер уже отвез ее домой, он не удивился. Госпожа Морталюк имела около полутора десятков особняков только на территории СНГ, не говоря уж о заграничных владениях. Тот факт, что ей для чего-то понадобилось арендовать дорогие гостиничные апартаменты, тоже не являлся из ряда вон выходящим. С такими деньжищами она могла бы попросту купить отель «Мэрриотт Роял Аврора», провести там конкурс личных телохранителей, а потом оставить его себе в качестве столичной резиденции.

Бешеные бабки… Помешанная на собственной исключительности баба… Убийственная смесь…

Покуривая на темно-синем сиденье лимузина, Бондарь припоминал все, что ему удалось разведать про Леди М. Н-да, вот уж не думал, не гадал он, никак не ожидал он, что однажды доведется прислуживать этой смертельно опасной гадине. Судьба порой выписывает причудливые зигзаги. Заставляет совершать головокружительные кульбиты. Настоящие сальто-мортале. В данном случае – под дудку Морталюк.

Фамилия как нельзя лучше соответствовала сущности Маргариты Марковны. Ее деловая хватка была поистине бульдожьей, а аргументы, которые она использовала при отстаивании своих интересов, часто оказывались убийственными для конкурентов.

Уроженка Днепропетровска, выпускница тамошнего университета, Морталюк умудрилась попасть в десятку богатейших людей Украины, но не остановилась на этом, совершив столь же головокружительную карьеру сначала в российском, а потом в международном бизнесе. Ее стартовым капиталом была беспринципность, жестокость, наглость и расчетливость. Когда журналисты спрашивали Морталюк о ее хобби, она плела небылицы про увлечение живописью и пробежки в лесу с любимой собакой, однако на самом деле ее интересы были сосредоточены на мультимиллионных банковских счетах, разбросанных по всему свету. Правда, утверждать, что деньги являются главной и единственной страстью Леди М, было бы неверно. Себя она ценила и любила еще сильнее, поэтому поддержание увядающей красоты являлось главным смыслом ее теперешнего существования. Во всяком случае, таково было мнение журналистов, специализирующихся на жизнеописаниях сильных мира сего.

В прошлом месяце еженедельник «The Wall Street Journal Europe» оценил состояние Морталюк в 7 миллиардов долларов, отметив, что этой цифре могли бы позавидовать даже российские олигархи в период своего всевластия. Далее в статье говорилось, что, проявив завидное благоразумие, она отошла от дел, перепоручив контроль над ними высокооплачиваемым западным менеджерам. Ее новыми увлечениями стали невинный туристический бизнес да какое-то маленькое модельное агентство, никак не проявившее себя на международной арене. Из этого делался вывод, что прошли те времена, когда Морталюк рвалась в вице-премьеры, курировала топливно-энергетический комплекс Украины и с гордостью носила неофициальный титул «нефтяной королевы» постсоветского пространства. Канула в Лету созданная ею корпорация «Евросодружество», перекачавшая по своим каналам столько нефти и денежных потоков, что впору астрономические показатели вводить для подсчетов. Таким образом, заключал обозреватель «Уолл-стрит», сегодня Леди М наслаждается богатством и праздностью, оставаясь практически неуязвимой для законов тех государств, где мародерствовала в молодые годы.

С таким резюме приходилось согласиться, ибо факт нахождения госпожи Морталюк на свободе говорил сам за себя. Правда, время от времени российская и украинская прокуратуры начинали заново перетряхивать грязное белье миллиардерши, вспоминая то про ее колоссальные долги перед бюджетными организациями, то про незаконность некоторых бартерных поставок или приватизационных сделок. Но все это было пустым сотрясением воздуха. Заблокированные счета Морталюк чудесным образом разблокировались, возбуждаемые против нее дела отправлялись в архив, объявления о ее розыске, вывешиваемые на сайте Интерпола, исчезали. Эта мышиная возня длилась вот уже несколько лет, но толку от нее не было. Вероятно, представители закона усердствовали лишь для того, чтобы получить от Морталюк очередные подачки, а потом отключали память и совесть до следующего подходящего случая.

«Нет, – мысленно возразил себе Бондарь, – совесть у этой публики не отключается по причине полного ее отсутствия».

«А как насчет тебя самого? – вкрадчиво поинтересовался внутренний голос. – На душе кошки не скребут? Как думаешь, обрадовалась бы Тамара, узнай она о том, как ты провел сегодняшний день?»

Это был удар ниже пояса. Сигаретный дым, втянутый Бондарем, вдруг сделался необычайно едким. Закашлявшись, он погасил окурок в пепельнице и посмотрел на обращенный к нему водительский затылок. Иногда лучше молчать, чем говорить, но случается так, что молчание становится поперек горла. Это был именно такой случай.

* * *

Гоня «Кадиллак» по Ярославскому шоссе, водитель игнорировал знаки дорожного движения и летящие вслед сигналы беспрестанно подрезаемых машин. Возмущались, кстати говоря, немногие. Лимузин символизировал богатство и власть, что не могло не отразиться на поведении сидящего за рулем парня.

Было ему лет двадцать пять, но сознание собственной исключительности сквозило в каждом его движении. Он заведомо презирал рядовых граждан, не имеющих счастья лично прислуживать миллиардерам. Физиономия парня, отражающаяся в зеркале, выглядела так, будто она навеки застыла после анестезирующего укола и потеряла способность выражать нормальные человеческие эмоции. Бондарь подумал, что и у жены парня, если таковая имеется, точно такой же отрешенный вид. И пищу он принимает с каменной рожей, и на унитазе ее сохраняет по привычке. Еще бы! Особа, приближенная к Ее Высочеству Нефтяной Королеве!

– Часто хозяйку возишь? – спросил Бондарь у обращенного к нему затылка.

– По-разному, – ответил обладатель затылка.

– А конкретнее?

– Я тебе что, отчитываться обязан?

Вместо того чтобы отвесить упрямому затылку затрещину, как того требовала душа, Бондарь принялся оправдываться:

– Я ведь для себя кое-что прояснить должен, верно?

– Прояснишь, – пообещал парень. С намеком на угрозу.

– Лучше бы заранее, а? У нас ведь с тобой работенка не сахар, согласен? Нервная работенка. Жизнь она нам ни хрена не продлевает. Верно говорю?

Простецкий тон Бондаря и особая постановка задаваемых им вопросов были направлены на то, чтобы установить с собеседником доверительные отношения. Это нехитрое правило известно всем, кто работает с людьми. Заставь собеседника согласиться с тобой два-три раза, и он автоматически скажет «да» в нужный момент. Для этого надо лишь правильно подготовить почву. На улице пасмурно, а ты собеседнику: погода, мол, портится, ай-яй-яй… Или просто загибаешь что-нибудь философское про то, что трудные времена настали, ох-хо-хо… Не легкие же они, в самом деле? Как тут не поддакнуть?

Многих людей разговорил Бондарь с помощью этой уловки, и водитель «Кадиллака» тоже попался на крючок. Вздохнув так тяжко, словно хозяйский лимузин приходилось волочить на собственном горбу, он согласился:

– Вообще-то собачья работа. Ни жизнь не продлевает, ни здоровья не прибавляет, тут ты прав на все сто. Выходных почти не вижу. Мрак, полный мрак.

«А ты в забой топай, – порекомендовал ему мысленно Бондарь. – Там и трудовой день нормированный, и отпуск по графику. Благодать! Работенка – не бей лежачего, поскольку он, лежачий, или ухайдокался до невменяемости, или напился в стельку от тоски. Это тебе не на чужом «Кадиллаке» столичные проспекты рассекать».

Усмехнувшись своим мыслям, Бондарь полюбопытствовал:

– Броня у твоего бэ-тэ-эра надежная?

– Пули, как горох от стенки, отскакивают, – похвастался водитель. – На Кавказе нам однажды в борт треть автоматного рожка разрядили, а тачке хоть бы хны. Подрихтовал, отлакировал – и порядок. Правда, стекло пришлось менять, хоть оно и пуленепробиваемое.

– Лопнуло? – изобразил обеспокоенность Бондарь.

– Да нет, – успокоил его водитель. – Вмялось слегка и трещинами пошло.

– Ну, это пустяки. Стекло всегда заменить можно. Это новую голову на шею не навинтишь. Не выпускают их, запасные.

Водитель насупился, засопел и зачем-то сообщил:

– Бензобак у нас специальный установлен, взрывобезопасный. Хоть спичку в него бросай, все равно корпус выдержит. Какой-то особый сплав, высокопрочный. Германская фирма «Брозе», слыхал?

Техническое оснащение «Кадиллака» волновало Бондаря в последнюю очередь, поэтому он осторожно направил беседу в интересующее его русло:

– Немцы свое дело знают. Автоматика, комфорт, безопасность… Но горцы, скажу тебе, тоже не лыком шиты. Сегодня из автомата лупанули, завтра гранатомет задействуют. Что хозяйка забыла на Кавказе? Часто там бываете?

– В последнее время почти не вылезали оттуда, – загрустил водитель. – Причем Маргарита Марковна обычно самолетом летает, а я всю ночь пилю своим ходом, чтобы утречком к трапу подкатить. Теперь, правда, полегче стало.

– Поездки прекратились? – спросил Бондарь, закуривая.

– Практически да. Вертолет прикупили. Собственный.

Это было произнесено так, словно водитель тоже внес свою лепту в общий котел, чтобы путешествовать по воздуху.

– Вертоле-от… – с уважением протянул Бондарь. – Куда же Маргарита Марковна на нем летает? Горными вершинами любуется?

– Мало ли, – неопределенно качнул затылком парень.

– Ну да, понимаю. Шоферов в известность не ставят. Что им шоферы? Тьфу. – Бондарь закинул ногу за ногу. – Знай, крути баранку, вот и вся премудрость. Сиди, не высовывайся. Твое дело маленькое.

Судя по напрягшейся макушке парня, его задела такая невысокая оценка роли личного водителя Морталюк.

– Это как посмотреть, – загадочно обронил он. – Я в курсе многих дел. Просто болтать не приучен. У нас разговорчивость не приветствуется.

– Это правильно, – одобрительно кивнул Бондарь. – Я сразу приметил, что ты мужик, который умеет держать язык за зубами. Уважаю. А то, что будет, если обслуга начальство обсуждать начнет при посторонних? – Избавившись от окурка, Бондарь стал развивать свою мысль: – Будет полная анархия. Представляю, как оживились бы газетчики, узнай они, что у Щусевича лепра.

– Лепра? – переспросил водитель, завершив лихой обгон рейсового автобуса.

– Ее еще проказой называют.

– Какая проказа, ты что?

– Бугорковая или лепроматозная, – авторитетно произнес Бондарь. Он умышленно говорил с раздражающим апломбом. – Я сразу распознал это дело. Ты поосторожней с Щусевичем. У него, по-моему, уже брови начали выпадать. Типичный случай. Последняя стадия проказы, когда физиономия превращается в «facies leonine».

– Чего-чего? – усмехнулся водитель.

– В переводе с латыни «морда льва», – пояснил Бондарь, приготовившись узнать правду о болезни Щусевича.

Так и случилось. Собеседник не удержался от желания продемонстрировать свою компетентность.

– Какой он лев, – услышал прячущий улыбку Бондарь. – Просто курс омолаживания неудачно прошел. Есть такая хреновина, «ботокс» называется. – Водитель сплюнул в окно. – Косметологи кололи Щусевича ботоксом, чтобы он, когда ему маску наложили, ни губами, ни щеками, ни веками не двигал.

– То есть частично парализовали мышцы лица.

– Вот-вот. А он, обколотый, был вынужден в одном важном деле поучаствовать. С тех пор и обсыпало всего. – Водитель сделал паузу для повторного плевка. Хмыкнул. – Как того киевского гетьмана, забыл фамилию красавца… Морщины-то разгладились, а вот личико того… Слабонервные при встрече в обморок падают, что твои кегли. Красота – страшная вещь.

– А что за дело было такое неотложное? – возмутился Бондарь. – Маргарита Марковна, насколько мне известно, из бизнеса вышла. Ее помощнику особое приглашение требуется?

– Вот ты у них и спроси, – посуровел водитель, сворачивая на проселок. – Скоро такая возможность представится.

Его интонация была зловещей. От затылка, обращенного к Бондарю, ощутимо повеяло холодом.

* * *

Дорога сузилась, прорезая лес. Ели, торчащие из снега, казались почти черными. Всякий раз, когда «Кадиллак» вырывался на открытое пространство, над верхушками деревьев мелькало небо, налившееся болезненным вечерним румянцем. Бондарю подумалось, что это напоминает зарево пожарищ, стоявшее над Москвой в 1812 году. Кто знал тогда, что настоящее разграбление столицы еще впереди? В каком дурном сне могло привидеться, что Наполеон – жалкий мародер в сравнении с нынешними реформаторами? А еще Бондарь подумал о том, что ополченцы сорок первого года не стали бы оборонять Москву, узнай они, во что она превратится полвека спустя. Во имя чего они полегли на подступах к столице? Защищая права частной собственности зажравшейся кучки богатеев? Отстаивая интересы сексуальных меньшинств? Заслоняя грудью расплодившуюся попсу, бандитствующих ментов, сотни тысяч лиц кавказской национальности, тьму-тьмущую всевозможных пиарщиков и тусовщиков?

– Еще долго ехать? – спросил помрачневший Бондарь.

– С полчасика, – снизошел до ответа водитель. – Подъезжаем.

– Местечко укромное, – сказал Бондарь, вглядываясь в чащу за окнами. – Молодец Маргарита Марковна. С учетом ситуации обосновалась.

– Какой такой ситуации? – насторожился водитель.

– Политической. Сейчас многим крупным бизнесменам хвост прищемили, они стараются подальше от посторонних глаз держаться. Хозяйка, хоть и твердит, что больше нефтью не занимается, вряд ли совсем от прошлого открестилась. Капиталы оборота требуют, верно я говорю?

– Откуда мне знать? Я не капиталист, я шофер.

– Туристический бизнес, модельный, – гнул свое Бондарь. – Ну да, слыхал я, что хозяйка вроде как этой сферой заинтересовалась, и что? На манекенщицах особо не заработаешь. Хоть с утра до вечера их под богатых клиентов подстилай, а толку мало.

Слова «модельный» и «манекенщицы» воздействовали на водителя странным образом. Сначала он вздрогнул, словно в зад ему впилась острая заноза. Затем втянул голову в плечи, как если бы получил молотком по темечку. Наконец, сбросил скорость и, понизив голос, процедил:

– Любопытный ты товарищ, как я погляжу. Не в меру. Не суй нос, куда не следует.

Бондарь, почувствовавший охотничий азарт, произнес как можно более равнодушно:

– Да брось ты. Я же не корпоративные секреты выведываю. Меня модельное агентство в натуральном выражении интересует. Много у хозяйки девочек? Таких, знаешь, чтобы не только при конечностях, но и при фигуре.

– Не знаю, не считал.

– А дело с ними имел? – не унимался Бондарь.

– Не имел. – Ответы водителя становились все суше, лаконичнее.

– Но видел хотя бы?

– Нет.

– Как же так? Совсем?

– Совсем.

– А где их держат?

Тщательно отрегулированная тормозная система «Кадиллака» оказалась не приспособленной для чересчур резких телодвижений водителя. Скрежеща всеми металлическими сочленениями, автомобиль замер посреди пустынной дороги. Полмиллиметра резинового покрытия колес как не бывало. Ударивший по тормозам водитель обернулся, обняв рукой спинку сиденья. Бондарь, уже начавший привыкать к тому, что беседовать приходится с говорящим затылком, удивленно вскинул брови:

– В чем дело?

– Хочу предупредить, – веско произнес парень. – У нас тут есть неписаные правила, которые мы все соблюдаем. Одно из них гласит: не обсуждай хозяйские дела.

– Понял, – примирительно улыбнулся Бондарь.

Водитель смотрел на него, не мигая:

– Ни хрена ты не понял, друг ситцевый. – Его ноздри опасно раздулись. – Есть и другое правило. В соответствии с ним я обязан доложить о твоем чрезмерном любопытстве. Как ты думаешь, Маргарите Марковне это понравится?

– Слушай, не делай из мухи слона. Ну, задали тебе пару вопросов, что из этого? Не хочешь, не отвечай. – Бондарь отвернулся к окну. – Никто тебя за язык не тянет.

– Ладно, на первый раз прощаю. С тебя штука.

– Что?

– Штука, – повторил водитель. – Одна тысяча американских долларов. Аванс получил?

– Получил. – Оторвавшийся от окна Бондарь внимательно посмотрел в уставившиеся на него глаза.

– Работой доволен?

– Ага.

– Лишиться ее не хочешь? – Водитель уверенно ухмыльнулся. – Не хочешь. Остается что? Остается платить. Считай, что я тебя оштрафовал.

– Не оштрафовал, – резонно возразил Бондарь, смещая ноги таким образом, чтобы привстать, как только потребуется. – Пока что только пытаешься содрать с меня деньги.

– Отказываешься, значит, платить?

– Наотрез. Категорически.

Улыбка, возникшая на лице Бондаря, напомнила водителю, что они торчат посреди леса, где нет ни свидетелей, ни верных товарищей, готовых в случае чего прийти на помощь.

– Так-так, – пробормотал он, отстраняясь.

Закончить это простое движение не удалось. Пойманный за верхнюю губу водитель пискнул и застыл с неловко вывернутой шеей.

– Оторвать? – спросил подавшийся вперед Бондарь, стискивая пальцы.

– Оуы!

– Внятней, пожалуйста.

Проявляя завидную покладистость, водитель старательно выговорил:

– Отпусти.

– Уговорил. – Бондарь вытер обслюнявленные пальцы о чужой пиджак. – Но не воображай, что на этом все закончилось. Терпеть не могу вымогателей. Ты кем был до того, как сел за баранку? Рэкетиром?

– В армии служил. Воздушным десантником.

Водитель говорил чистую правду, но в голосе его не было уверенности. Ему плохо верилось в то, что он когда-то лихо проводил тренировочные схватки и крушил кулаками стопки кирпичей. Это происходило так давно, так далеко отсюда. А опасный пассажир был здесь, был совсем рядом, и он только что едва не изуродовал водителя одним движением руки. Проделывать подобные фокусы Бондарю было не впервой, осознание этой пугающей истины пришло внезапно, как нервная дрожь, как тошнота, подступившая под горло.

– Ты носишь оружие.

Было непонятно, вопрос прозвучал или это констатация факта.

– Что? – Водитель машинально прикоснулся к пистолету под пиджаком. – Ах, да.

– Хочешь застрелить меня?

– Делать мне больше нечего!

– У тебя порозовели щеки, – сказал Бондарь. – Значит, ты помаленьку оправляешься от шока и лихорадочно размышляешь, как вести себя дальше. Так?

– Ни о чем я не размышляю. – Водитель потупился.

С одной стороны, ничего не мешало ему снять машину с тормоза, взяться за руль и поскорее убираться подальше из безлюдного леса. С другой стороны, ему совершенно не хотелось поворачиваться к Бондарю спиной. Он был вынужден признать, что панически боится нового телохранителя хозяйки, который еще несколько минут назад выглядел таким безобидным, таким простоватым дядькой. Метаморфоза, произошедшая с Бондарем, была пугающей. В его глазах чудился волчий блеск, а расслабленная поза, которую он принял после маленькой демонстрации силы, таила в себе скрытую угрозу.

– Ни о чем не размышляю, – тупо повторил водитель.

– Будто бы? – сдержанно улыбнулся Бондарь. – Что ж, я скажу тебе, о чем ты размышляешь. О том, чтобы добраться до места и заложить меня. Поделиться с хозяйкой своими подозрениями. Мол, чересчур любопытного телохранителя она себе завела. – Бондарь поднял руку, отсекая готовые последовать возражения. – Твой расчет верен. Действительно, Маргарите Марковне вряд ли понравится моя назойливость. То, что является обычным человеческим любопытством, может вызвать ее подозрения. К чему это приведет?

– Откуда мне знать, – нервно дернул плечами водитель.

– Согласен. Ни тебе, ни мне предугадать реакцию хозяйки не дано, – безмятежно продолжал Бондарь. – Но, предположим, меня все же выпрут. Теперь представь себе, как однажды вечером ты возвращаешься домой. Усталый, но довольный собой. С чистой совестью. – Давая водителю возможность поднапрячь воображение, Бондарь неспешно вытащил сигарету и прикурил. – Внезапно…

Последовала еще одна пауза, на протяжении которой в салоне успело расплыться дымное облачко, а водитель дважды сглотнул слюну. Ему сделалось прохладно, но он не решился поднять стекло со своей стороны. Перед его мысленным взором проплывали яркие картинки, сопровождающиеся комментариями Бондаря.

– Внезапно ты сталкиваешься со мной. Скрывая растерянность, здороваешься или заводишь бессмысленный разговор о своей невиновности. Думаешь, я долго буду выслушивать этот бред? Думаешь, поверю тебе? Пожалею? – Бондарь медленно покачал головой. – Не-а. Через минуту после нашей встречи я отправляюсь по своим делам, а ты остаешься лежать на месте. С выбитыми передними зубами и старательно разукрашенной физиономией. Все, твоя карьера на этом закончена. – Услышав эту фразу, водитель вздрогнул. – В таком виде за руль лимузина тебя никто не допустит, а ждать, пока заживут твои боевые раны, хозяйка не станет. Через пару дней твое место займет новый шофер, а ты еще долго будешь ходить к дантисту и, шепелявя, роптать на свою незавидную долю. Нравится тебе такая перспектива?

Водитель наконец отважился повернуться к Бондарю спиной и только теперь почувствовал, как затекли мышцы напряженно вытянутой шеи. Массируя ее и поглядывая на свое отражение в зеркале, он угрюмо сказал:

– Ты вот что, мужик…

– Евгений Николаевич, – мягко подсказал Бондарь. – Для приятелей и коллег просто Женя. Кстати, тебя как зовут?

– Павел. Паша…

– Ну что, будем дружить, Паша? Или добрая ссора лучше худого мира?

– Да я и не собирался ссориться. – Водитель приблизился к зеркалу и обнажил зубы, как бы желая удостовериться, что они на месте. – Ты меня неправильно понял, Женя. Я просто хотел тебя предупредить, чтобы ты впредь был поосторожнее. – Водитель обернулся, демонстрируя дружелюбие посредством довольно натянутой улыбки. – Люди всякие бывают. Один промолчит, другой ябедничать побежит.

– Главное, чтобы ты не побежал, Паша, – проникновенно произнес Бондарь. – Не хотелось бы мне, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.

– Я тоже не хочу неприятностей.

– Значит, можно считать, что взаимопонимание достигнуто?

– Ага, достигнуто.

– Ты уверен, Паша?

– Вот те крест. – Вместо того, чтобы перекреститься, водитель почему-то провел ногтем по зубу.

Бондарь решил не придираться по пустякам. Одобрительно кивнул.

– Тогда поехали дальше.

– Поехали, – оживился водитель, включая зажигание. Он был готов мчаться куда глаза глядят, лишь бы поскорее избавиться от нового знакомого. Но не любыми способами, вот уж нет. Павел твердо знал, что закладывать Бондаря или вредить ему иным образом он не станет. Такой вот сдвиг произошел в его сознании. Неожиданный.

Глава 10,

события в которой происходят при свечах, хотя романтики от этого не прибавляется

Финишная прямая оказалась заасфальтированной настолько гладко, что «Кадиллак» преодолел ее почти беззвучно. Вскоре в сумерках проступила бесконечная ограда, увенчанная колючей проволокой. Очень похожие плиты Бондарю доводилось видеть на взлетных полосах аэродромов. Только здешние торчали вертикально.

– Антураж колонии строгого режима, – усмехнулся он.

– Внутри нормально, – заверил его Павел.

На подъехавший лимузин уставилась пара телекамер, которыми, как заметил Бондарь, была оснащена вся ограда. Вспыхнули яркие прожектора. Из калитки вышел военной наружности парень, заглянул в салон, внимательно осмотрел прибывших. Ни пистолета, ни автомата при нем не наблюдалось, но можно было не сомневаться, что подстраховывают охранника люди вооруженные и ответственные.

По его знаку массивные железные ворота разъехались в стороны. «Кадиллак» въехал во двор, залитый голубоватым светом. Слева от себя Бондарь увидел трехэтажное здание, явно выполнявшее в прошлом функции гостиницы для руководящих работников. Дорожка к нему была расчищена от снега, но многочисленные следы на крыльце позволяли определить, что внутри обитает не менее десяти человек. У входа перетаптывался автоматчик в непомерно большом пуховике.

– Что за дом? – поинтересовался Бондарь. – Казарма для гвардейцев Ее Величества?

– Что-то в этом роде, – уклончиво ответил водитель, глядя прямо перед собой.

Территория загородного жилища Морталюк оказалась достаточно обширной. Бондарь обратил внимание, что почти все деревья вырублены, чтобы не заслонять сектор обстрела тем, кто охраняет подступы к особняку. Чувствовалось, что у Морталюк имеется немало недоброжелателей, и она никогда не забывает об этом.

– Покой нам только снится, – буркнул Бондарь, когда «Кадиллак» осторожно протиснулся между двумя бетонными блоками, заменяющими противотанковые надолбы.

– Угу, – поддакнул водитель. – Каждый раз боюсь, что поцарапаю тачку. Потом вовек не расплатишься.

– Жизнь состоит из множества опасностей, – философски произнес Бондарь. – Стоит забыть о них, и пиши пропало.

Затылок водителя наполовину скрылся за воротником пиджака. Он еще не осознавал этого, но в ходе сегодняшнего путешествия у него появилась скверная привычка по-черепашьи втягивать голову в плечи.

Благополучно преодолев второй пост охраны, лимузин подкатил к старинной дворянской усадьбе, тщательно отреставрированной, но сохранившей свой первоначальный облик. Примет нового времени было не так уж много: три иномарки у крыльца да перетаптывающиеся возле них ребятишки с поднятыми воротниками. Ни Добрынина, ни Шахова, ни охромевшего Чена среди них Бондарь не обнаружил, чему нисколько не удивился. Было бы странно, если бы Леди М оставила их в своей свите. Такие особы умеют прощать только свои собственные ошибки. Окружающие же расплачиваются за просчеты по полной программе.

В подземном гараже, куда был доставлен Бондарь, водитель с нескрываемым облегчением перепоручил его охраннику, лакейские ужимки которого плохо вязались со специфическим взглядом прирожденного мента. Постоянно держась за спиной гостя, этот тип завел его в роскошную кабину лифта фирмы «Конэ» и доставил на второй этаж. Здесь, уподобившись бесплотному призраку, он испарился.

Оставшийся в полном одиночестве Бондарь осмотрел мраморные скульптуры, торчащие вдоль стен холла. Бельма их незрячих глаз неотрывно следили за ним, куда бы он ни повернулся. Без воодушевления полюбовавшись натюрмортами да пейзажами в массивных золоченых рамах, он подошел к окну с коричневатыми пуленепробиваемыми стеклами и выглянул наружу. Мелкие снежинки, срывающиеся с неба, напомнили ему о приближении новогодних праздников. Удастся ли провести их по-семейному, вдвоем с Тамарой?

Размышления Бондаря были прерваны незнакомым голосом, произнесшим:

– Прошу следовать за мной, сударь.

Голос принадлежал дородному пожилому мужчине, учтиво склонившему голову, как только Бондарь обернулся. Проплешина на его макушке отчасти компенсировалась кокетливо взбитым хохолком седых волос на лбу. Что-то было в нем от попугая, обученного не только говорить и кланяться, но и делать приглашающие жесты. Обижать такого смышленого, вышколенного попугая не хотелось. Адресовав ему вежливую улыбку, Бондарь проследовал за ним.

* * *

По случаю наступившего вечера госпожа Морталюк переоделась в строгое черное платье с воротником, обхватывающим горло. Ниспадающее до самого пола, оно было сшито из материала, похожего на мягчайшую парчу. Вряд ли платье было действительно парчовым, но в портновских премудростях Бондарь совершенно не разбирался и разбираться не желал. Женоподобные кутюрье и костлявые девки с мужицкими походками, наводнившие телеэкраны, были для него инопланетянами, обмен разумом с которыми был невозможен по причине полной несовместимости.

– Добрый вечер, – поздоровался Бондарь, замерший у закрывшейся за его спиной двери.

– Надеюсь, – откликнулась Морталюк, – надеюсь, что вечер и впрямь окажется добрым, дружок.

Их разделяло пространство, равное по величине теннисному корту. Громадный восьмиугольный зал освещался множеством свечей в канделябрах и подсвечниках. Падали отсветы также из полыхающего, как мартеновская печь, камина. Детали обстановки тонули в густых колышущихся тенях. Все, что могло блестеть, блестело. Множество бликов на мебели, полированных дубовых панелях и безделушках норовили отвлечь внимание, но Бондарь смотрел только на Морталюк. Смотрел прямо.

– Если мы перешли на «ты»… – начал он.

– Мы не перешли, – перебила она, усаживаясь за покрытый белоснежной скатертью стол. – Я перешла.

– Если вы перешли на «ты», – невозмутимо поправился Бондарь, – то обращайтесь ко мне по имени, пожалуйста. «Дружок» – это что-то из собачьей оперы. Я Бондарь, Женя Бондарь.

– Бонд, Джеймс Бонд, – усмехнулась Морталюк. Высокая резная спинка кресла придавала ее облику что-то царственное. – Как настроение, дружок? – осведомилась она светским тоном.

– Справились бы лучше о моем самочувствии, – сказал Бондарь. – После той сауны, которую вы мне организовали, глаза слипаются.

– Еще нет и девяти, – возразила Морталюк. – Время детское. Спать я тебе не дам, зато ужин обещаю отменный. Присаживайся.

Она указала на кресло напротив себя. Уставленный хрусталем и серебром стол был накрыт на двоих.

– У вас перебои с электричеством? – спросил Бондарь, задравший голову, чтобы полюбоваться люстрой венецианского стекла.

– Иногда хочется романтики, – вздохнула Морталюк. – Даже самая прагматичная женщина вроде меня остается в душе мечтательной девочкой, верящей в сказки.

– Моя любимая сказка – про волка и семерых козлят. У него был поистине зверский аппетит. Как у меня.

– Волк плохо кончил, – не удержалась от улыбки Морталюк.

– Зато славно подкрепился перед смертью. – Бондарь скорчил свирепую гримасу. – Наверное, его подвергли двукратному тайскому массажу, так что он здорово проголодался.

– Мне нравятся мужчины с чувством юмора.

– Сытые, мы еще забавнее.

– Проверим, – пообещала Морталюк.

По хлопку ее ладоней в зале появились два официанта. Замельтешили белые перчатки, расставляющие блюда. На столе возникло великое множество всевозможных посудин, серебряное ведерко с бутылкой шампанского и оплетенный графин, в котором, как заметила Морталюк, хранился ее любимый кларет. Бондарь с сомнением осмотрел свернутую треугольником салфетку, отодвинул ее в сторону и взялся за вилку.

– Ты не пользуешься ножом? – спросила Морталюк, давая понять, что ее это удивляет.

– Пользуюсь.

Спохватившийся Бондарь переложил вилку в левую руку и вооружился серебряным ножом с монограммой.

Морталюк пригубила кларет, налитый официантом:

– Как стейк?

– Его запросто можно было резать вилкой, – сообщил Бондарь, проглотив солидный ломоть отлично прожаренного мяса.

– Это неэстетично.

– Зато удобно.

– Привыкай к этикету, дружок.

– Угум, – кивнул Бондарь, не поднимая глаз.

Морталюк положила в рот кусочек стейка и запила его кларетом, поглядывая на своего нового телохранителя. Она не сомневалась, что он умеет вести себя за столом. Зачем же он терзает мясо, как тигр в клетке? Почему не заискивает, не лебезит, отрабатывая солидный оклад? Проверка на детекторе лжи показала, что Бондарь не вынашивает никаких подозрительных планов, но техника – техникой, а интуиция – интуицией. Прислушиваясь к своим ощущениям, Морталюк отпустила официантов и завела разговор о своем новом бизнесе. Ей хотелось понаблюдать, как отреагирует Бондарь на ее откровения. Насколько хорошо он осведомлен о делах хозяйки? Не профессиональное ли любопытство комитетчика руководило им, когда он откликнулся на объявление о приеме на работу? А если и так, то разве не приятно будет поиграть в кошки-мышки с таким интересным мужчиной?

* * *

Бондарю было не до игр. Сегодняшний день оказался очень напряженным. После подобных испытаний чувствуешь себя не то чтобы выжатым лимоном, но и не огурцом-молодцом.

Перебарывая дремотную одурь, Бондарь заставлял себя не пропускать мимо ушей все, что считала нужным сообщить ему Морталюк. Сделав краткий обзор туристического бизнеса в целом, она перешла к проблемам горнолыжного спорта, пользующегося все большей и большей популярностью во всем мире.

Россия не являлась исключением. С легкой руки Путина увлечение катанием на горных лыжах охватило всех крупных отечественных политиков и бизнесменов. Это был не первый случай, когда спортивные пристрастия властителей России заражали их окружение. Начало положил Иосиф Виссарионович Сталин. Правда, отец народов одинаково любил все виды спорта, не отдавая предпочтения какому-нибудь одному. Став «лучшим другом физкультурников», он подвигнул миллионы сограждан беспрестанно бегать, прыгать и вообще всячески закаляться смолоду, готовясь к труду и обороне. Явившийся ему на смену Никита Сергеевич покровительствовал больше изящным искусствам, но и спорт не забывал, внедряя в массы производственную гимнастику. Но уже Леонид Ильич перешел от общего к частному, практически превратив хоккей с шайбой в одну из основ коммунистической идеологии. Затем промелькнул в истории господин Горбачев, слегка поборовшийся за здоровый образ жизни советского народа, прежде чем оставить этот самый советский народ без исторической родины.

Казалось бы, с развалом социалистической системы уже никто не станет навязывать сверху свои вкусы, ан нет, пришел Борис Николаевич и стал приучать россиян к мужественному британскому теннису. Тут-то и проявилась совершенно новая тенденция в политике, когда все губернаторы, министры и народные избранники дружно подтянули животы и обзавелись ракетками. Одного, помнится, хватил кондрашка на корте, зато остальные «порешали» множество важных вопросов, бегая за президентскими мячиками.

Но теннис был забавой довольно безобидной и безопасной, тогда как ельцинский преемник предложил соратникам сразу два своих любимых вида спорта, на выбор, и оба серьезные. Хочешь – выходи на татами, хочешь – становись на лыжи, но в сторонке не отсиживайся, действуй. Справедливо рассудив, что свернуть шею можно и при спарринге с дзюдоистом, и во время слалома, государственные мужи все-таки потянулись на заснеженные склоны. Ведь в горнолыжных костюмах они смотрелись привлекательнее, чем в кимоно. Вдобавок почти невозможно проследить, чем именно занимается человек, затерявшийся в горах, тогда как вышедшего на ковер видать отовсюду.

Кинулись покупать лыжи. Покатались, запыхались, порастягивали связки. Через годик-другой кто-то сообразительный смекнул, что для того, чтобы не отставать от спортивно-политического курса Владимира Владимировича, вовсе не обязательно самолично выписывать зигзаги между флажками. Куда разумнее и безопаснее участвовать в развитии горнолыжного спорта, не вылезая из губернаторского кресла.

– Чем, скажи на милость, российские горы хуже французских или швейцарских? – спросила Морталюк.

– Российские горы ничем не хуже всех прочих, – произнес Бондарь.

– Верно, – кивнула Морталюк. – Они во многом даже лучше. Главное преимущество – дешевизна здешних курортов. Альпы обходятся среднестатистическому туристу в три раза дороже, чем Кавказ.

Официанты, окружившие их стол, избавили Бондаря от необходимости придумывать какую-нибудь многозначительную реплику. Состоялся ритуал водружения в центр стола полутораметрового серебряного блюда, окутанного клубами пара.

– Отменные крабы, – сказал Бондарь с видом знатока.

– Это крабоиды, – поправила его Морталюк.

– Впервые слышу о таких.

– Они отличаются от обычных крабов тем, что имеют не пять, а только четыре пары лап, включая клешни.

– Потрясающе! – воскликнул Бондарь.

– Ты об аромате? – покровительственно улыбнулась Морталюк.

– О лапах. Надо же, всю жизнь лопаю этих крабов, а лапы пересчитывать не додумался. Серьезное упущение с моей стороны. – Бондарь удрученно покачал головой. – Вот так бы и умер невеждой, не умеющим отличать крабов от крабоидов.

С этими словами он принялся крушить панцирь камчатского гиганта специальными щипцами, поднесенными официантами. Они выполнили аналогичную работу за хозяйку стола, а потом удалились, оставив возле каждого из едоков по соуснику с топленым маслом и подрумяненные тосты.

В бокалах пенилось розовое шампанское. Морталюк предложила выпить за знакомство, после чего оба надолго умолкли, сосредоточившись на процессе поглощения пищи. Мясо крабоидов было нежнейшим из всего, что Бондарь когда-либо пробовал, особенно в сочетании с тостами и слегка жженным топленым маслом. Ледяное шампанское с легким привкусом земляники приятно холодило небо. Насытиться всем этим великолепием не получалось. Сколько Бондарь ни ел, а аппетит его не уменьшался.

– Хорошо живут буржуи? – иронично осведомилась Морталюк, вытирая шелковой салфеткой масло с подбородка и откидываясь на спинку кресла.

– Не уверен, – произнес закуривший Бондарь. – Мне, например, не требуется целый штат охранников, а по ночам я не изнываю от тревоги, что забуду секретные коды доступа к банковским счетам. Я просто живу и стараюсь наслаждаться жизнью. Например, сегодня впервые попробовал крабоидов и получил ранее неведомое мне удовольствие. А вы, наверное, воспринимаете это как привычную рутину. – По мере того как Бондарь рассуждал вслух, дым медленно струился из его рта и ноздрей. – Кто из нас находится в более выгодном положении?

– У богатых тоже имеются свои преимущества, – заявила Морталюк, вставляя в хрустальный мундштук длинную тонкую сигарету. – Одно из них – возможность постоянно доминировать над окружающими. Знакомо тебе это чувство?

– Нет, – признался Бондарь. – Превосходить кого-либо в том, что умеешь лучше, это нормально, это даже приятно, но доминировать… На кой черт мне доминировать над кем-то?

– А ты не понимаешь?

– Не понимаю.

– Это так просто. – На губах Морталюк зазмеилась издевательская улыбка. – Либо помыкают тобой, либо помыкаешь ты, третьего не дано. Чтобы ты как следует прочувствовал это, подойди и дай мне прикурить, дружок. – Морталюк призывно повела мундштуком. – Сделай это со всей деликатностью и почтительностью, на которую ты способен.

«Я не смогу», – подумал Бондарь. «Ты сможешь, – возразил внутренний голос. – Вставай и беги к своей повелительнице с зажигалкой в протянутой руке. Не забудь прогнуться. И не вздумай выкинуть какой-нибудь фокус, после которого тебя вышвырнут на улицу, как нашкодившую дворнягу. Вперед, дружок. У тебя получится. Еще утром ты мечтал получить работу у Леди М, и вот твои мечты сбылись. Шевелись, счастливчик. Докажи, что ты достоин выпавшей тебе чести».

Двигаясь, как плохо смазанный робот, Бондарь отодвинул кресло, придержал его за спинку, не позволив упасть, приблизился на негнущихся ногах к поигрывающей мундштуком Морталюк, чиркнул зажигалкой, поднес ее к кончику сигареты.

– Немного неуклюже, но для начала сойдет, – произнесла она, цедя голубоватый дымок. – Налей мне шампанского и ступай на место, дружок. – Услышав, как скрипнули зубы Бондаря, Морталюк тихонько засмеялась. – У большинства мужчин преувеличенное чувство собственного достоинства. Вот почему мне постоянно приходится менять личных телохранителей. Один из них не придумал ничего лучше, как поднести зажигалку таким образом, чтобы опалить мне волосы. – Морталюк машинально прикоснулась к белокурому локону, прикрывающему левую бровь. – И чего он добился?

– Откуда мне знать, – пожал плечами Бондарь, плюхнувшийся в кресло. Усталость навалилась на него, как непомерная перегрузка при затяжном пике.

– Этот самолюбивый идиот, – продолжала Морталюк, – был не просто уволен. Я позаботилась о том, чтобы он лишился жены, квартиры и очутился на улице, где, надо думать, спился или околел от холода. Скажи, дружок, способен ли сохранить чувство собственного достоинства человек, подыхающий под забором?

– Мне трудно судить, – выдавил Бондарь. Слова давались ему с трудом. Челюсти отказывались повиноваться. Он смотрел на скатерть, чтобы не перехватить направленный на него взгляд Морталюк.

Она явно наслаждалась ситуацией. Ее голос был звонок и чист, когда она воскликнула:

– И это прекрасно! Зачем тебе опыт подобного рода, дружок? Тебе предстоит испробовать множество изысканных блюд и напитков, ты будешь хорошо одеваться, с комфортом путешествовать, взирать на простых смертных с превосходством и пользоваться привилегиями, которые тебе прежде даже не снились. Только служи. Не разочаровывай меня, и ты тоже не будешь разочарован. Перед тобой распахнулись невиданные горизонты, понимаешь, о чем я говорю?

– Конечно, – произнес Бондарь. Никаких горизонтов он не видел. Перед его глазами была лишь тарелка с объедками да остатки шампанского в бокале. Допив его одним махом, он заставил себя улыбнуться и повторил: – Конечно.

* * *

Поданный к завершению ужина ликер был приторным и тягучим, как клейкая слюна паучихи, опутывающей попавшуюся в сети жертву. Изнывая от скуки, Бондарь слушал разглагольствования Морталюк, продолжавшей пичкать его разнообразнейшими блюдами и общими сведениями о горных курортах.

Между прочим он выяснил, что понятие «apres ski», буквально означающее «после лыж», является в новом бизнесе Морталюк чуть ли не ключевым, поскольку за этим термином скрываются самые прибыльные статьи доходов.

– Для меня «apres ski» так же важно, как «apres sex», – сказала она.

– Почему? – мрачно спросил Бондарь.

Ему как раз подали мозговую кость, обмотанную кружевной салфеткой. Выложенная на фарфоровое блюдце, снабженная вычурной серебряной ложечкой, она лишний раз напоминала о той незавидной роли, которую играл Бондарь в подмосковном особняке. Его снисходительно называли «дружком» и одаривали косточкой на закуску. Степень такого падения не поддавалась осмыслению. А тут еще философствования Леди М.

– Потому что я женщина, – поучала она. – А для женщины то, что происходит в постели после полового акта, не менее важно, чем сам секс. Мне требуется ласка и внимание. Что за радость лежать рядом с бесчувственным чурбаном, храпящим во всю ивановскую?

– Чурбаны не храпят, – возразил Бондарь. – И, если мне не изменяет память, вы собирались посвятить меня в тонкости горнолыжного бизнеса. Так что там после лыж?

– Ты дерзок, но дерзок в меру, и мне это нравится, – заметила Морталюк, отправляя в рот алое сердечко клубники. – Только держи себя в рамках, не переходи границу. Что касается термина «apres ski», то поясняю. Накатавшийся с гор турист ищет, чем бы себя занять еще. Ему хочется пообедать в непривычной обстановке, потанцевать, обзавестись сувенирами и обновками. Поверь моему опыту, дружок, в барах, магазинах и дансингах оседает денег не меньше, чем в кассах отелей и подъемников. Отдыхающие не столько катаются на лыжах, сколько рыскают в поисках развлечений. – Морталюк хихикнула. – Западный турист в Альпах и Андорре ежедневно тратит от двухсот до семисот долларов. Получается сумасшедший оборот денег.

– И все же не такой, как при перепродаже нефти, – сказал Бондарь, осторожно беря миниатюрную чашечку кофе.

– Было время, и я рисковала, – спокойно сказала Морталюк. – Теперь мне хочется неги и покоя. Этот период моей жизни можно сравнить с «apres sex». Вслед за взрывом активности следует расслабление. Но не полное. – Она игриво погрозила Бондарю пальцем. – Боже тебя упаси отвернуться к стенке и уснуть раньше, чем это сделаю я.

Сигара, раскуренная Бондарем, была хороша с виду, но отвратительна на вкус.

– Вам следовало бы сразу очертить круг моих обязанностей, – пробормотал он.

– А что тут очерчивать? Ты ведь телохранитель. Я вверяю тебе свое тело, ты о нем заботишься. Тебя что-то смущает?

– Да. – Бондарь выразительно посмотрел на застывших в отдалении официантов.

– Не обращай внимания на этих истуканов, – беззаботно сказала Морталюк. – Относись к ним как к предметам обстановки или к манекенам.

Официанты дружно потупились. В их позах угадывалась обреченность. Словно их приговорили к смертной казни, и теперь они доживали последние минуты. Похожее ощущение испытывал и Бондарь.

– Я тоже предмет обстановки? – угрюмо поинтересовался он.

– Естественно, – расхохоталась заметно опьяневшая Морталюк. – Но новый, а потому весьма привлекательный.

– А, – сказал Бондарь.

– Бэ. Знаешь ли ты, что богатые женщины в Древнем Риме не стеснялись заниматься любовью в присутствии слуг? Они не считали их за людей. Или я что-то путаю? – Морталюк вопросительно взглянула на официантов. – Вы люди или предметы?

– Как вам будет угодно, – послышалось в ответ.

– Слыхал, дружок? Они ответили одинаково и хором, а ведь оба получают гораздо меньше тебя.

– Спасибо за науку, – произнес Бондарь деревянным голосом. – Было очень вкусно и очень поучительно. Во всех отношениях.

Глаза Морталюк сверкнули:

– Почему такой замогильный тон? Неужели тебе не хочется вкусить от плодов богатой жизни? Сколько лет ты работал на КГБ? Подставлял голову, гробил нервы, здоровье… Если ты занимался этим во благо государства, то служить одному человеку значительно проще. Отныне у тебя один начальник – я. Что в этом плохого?

– Разве я отказываюсь? – Овладевший собой Бондарь лениво пожал плечами. – Мне нужны деньги. Сегодня не имеет значения, каким образом они достаются. Ты богат, значит, ты прав.

– Совершенно верно. – Взмахнув рукой в сторону официантов, Морталюк встала. – Убирайтесь. – Как только обслуга скрылась за дверью, она вышла на середину зала, давая возможность полюбоваться собой. Ее глаза буквально впились в Бондаря. – Мне кажется, что ты умеешь обращаться с женщинами, дружок. – Усмехнувшись, она поправилась: – Женя… Сегодня я буду звать тебя по имени.

– А завтра? – спросил Бондарь, распрямляясь во весь рост.

– Это зависит от сегодняшнего вечера, – промурлыкала Морталюк. – Нет, вечера будет мало. Мне нужна ночь. Ночь твоей жизни.

– В таком случае, – сказал он, – вы напрасно устроили мне сеанс массажа.

– Я ничего не делаю напрасно, заруби на носу, Женя.

Морталюк медленно двинулась через зал, напоминая черную шахматную королеву с изящной белокурой головкой. Талия у нее оставалась девичьей, несмотря на бедра рожавшей женщины. Расширившиеся зрачки лучились в неверном свете десятков свечей.

Бондарю стало жарко.

– У вас отсутствует собственнический инстинкт? – спросил он.

– Ревновать тебя к дешевым потаскушкам? Ха– ха-ха. – Это было произнесено раздельно, по слогам. – Они просто подготовили тебя для настоящей работы, вот и все. Сказано же тебе, Женя: меня удовлетворяет только качественный секс. От первого акта с мужчиной обычно мало толку. – Морталюк остановилась в двух шагах от Бондаря, но это не значило, что атака черной королевы завершилась. – Массажистки избавили тебя от избытка дурной крови. Теперь тебя надолго хватит.

– Странная логика, – хрипло произнес Бондарь.

– Логика не бывает странной. Она или есть, или отсутствует напрочь. – Морталюк высокомерно прищурилась. – Настанет день, и ты поймешь, какими соображениями я руководствуюсь. А пока… – Она повернулась к Бондарю спиной. – Расстегни платье, сними его и отнеси меня туда.

Палец Морталюк указал на медвежью шкуру у камина. Проследив за ним, Бондарь снова уставился на обращенную к нему спину. Вырез на платье доходил до начала расщелины между ягодицами. Это строгое черное платье было с сюрпризом.

– Что стоишь? – нетерпеливо повела плечами Морталюк. – Я почти никогда не ношу белья, привыкай. Ну, во время сна на мне вообще нет ничего, кроме нескольких капель «Шанель номер пять». Так любила приговаривать Мэрилин Монро, и в этом я с ней полностью солидарна.

– Я тоже, – сказал Бондарь, потянувший платье вниз.

– Оно стоит двадцать тысяч долларов, – предупредила Морталюк, – осторожнее, Женя. А вот со мной можешь не церемониться. Разрешаю тебе отквитаться за все, что тебе довелось перетерпеть сегодня… – Ее голос сорвался. – Давай, не стесняйся. Трахни меня как следует. Сейчас я для тебя шлюха, а не леди-босс. Пользуйся мной, как тебе заблагорассудится.

Долго упрашивать Бондаря не пришлось. Он сгреб обмякшую Морталюк в охапку, отнес к камину и уронил на мохнатую шкуру, после чего навалился на нее с такой яростью, что уже через десять минут с Маргаритой Марковной приключилось нечто вроде эпилептического припадка. Сам Бондарь приберег энергию для спальни, где на необъятной кровати под балдахином заставил хозяйку рыдать и кричать на все голоса, не давая ей передышки. А уж затем, невзирая на предупреждение, демонстративно отвернулся и сомкнул веки. Выбившаяся из сил Морталюк не возражала. Она уснула несколькими секундами раньше любовника, успев только отыскать его ладонь для полубессознательного рукопожатия. На большее ее не хватило.

Глава 11,

в которой экипированный с ног до головы Бондарь доказывает, что выражение «заткнуть за пояс» порой может иметь буквальное значение

Он проснулся один – это был плюс. Его впервые подвел внутренний «будильник» – это был минус. Отрицательное, как обычно, перевесило положительное. Бондарь встал с кровати мрачный, как туча, со ртом, пересохшим от чрезмерного количества сигарет, выкуренных накануне. Обнаружив дверь в ванную, он принял ледяной душ, тщательно побрился и почистил зубы. Предусмотрительность хозяйки, распорядившейся положить в ванной новую бритву, расческу и зубную щетку, этим не ограничилась. Возвратившийся в спальню Бондарь помрачнел еще сильнее. Тут кто-то успел побывать за время его отсутствия.

Его одежды не было там, где он ее сбросил. Одежды вообще не было. Содержимое карманов лежало на застеленной кровати, спасибо, конечно, но куда подевалось остальное?

Стоя посреди комнаты в чем мать родила, Бондарь посмотрел на свое зеркальное отражение. Выглядел он лучше, чем можно было ожидать после вчерашних нагрузок. Ясные глаза, аккуратно причесанные волосы, отполированный лезвием подбородок. Правда, прямой порез, протянувшийся через правую щеку, придавал лицу разбойничье выражение, но это были пустяки.

– Хоро-ош, – послышалось за спиной Бондаря.

Он обернулся. Затянутая в строгий деловой костюм Морталюк стояла в дверях, откровенно любуясь своим телохранителем.

– Где моя одежда? – спросил он, сдерживаясь.

– Одежда? Тряпье, Женя! Особу такого ранга, как я, должен сопровождать джентльмен.

– Я не джентльмен, – возразил Бондарь.

– Ты, кажется, этим гордишься? – удивилась Морталюк. – Почему?

– Джентльмен – значит мягкий, обходительный человек. Я не мягкий.

– Что правда, то правда. Твердости тебе не занимать. Потрепал меня на славу, спасибо. – Сделав это признание, Морталюк хихикнула тем безумным смешком, который так резанул слух Бондаря вчера вечером. – Но сегодня парадом командую я. Одевайся. Я распорядилась обновить твой гардероб. Ты у меня будешь как новая копеечка.

Дальнейшее происходило стремительно. Бондарь и глазом не успел моргнуть, как в спальню был внесен красно-коричневый чемодан из тисненой кожи. Согнувшаяся под тяжестью ноши горничная ничем не выдала своего смущения при виде обнаженного мужчины, но выпорхнула из комнаты с проворством вспугнутой мухи.

– «Ривилейшн», – провозгласила Морталюк.

– Что? – недоуменно переспросил Бондарь.

– Это самый лучший чемодан фирмы «Ривилейшн». Отныне ты будешь путешествовать с ним. Открывай.

Первым делом Бондарь натянул трусы, скроенные на манер боксерских. Под стопкой белья отыскались сорочки с ярлыками «Си Айленд». Пара белых, пара голубых, пара синих. Бондарь выбрал голубую. Она как нельзя лучше подходила к темно-серому костюму, поданному возвратившейся горничной. К ногам Бондаря были поставлены также сверкающие туфли. Когда он уселся на кровать, чтобы натянуть носки, Морталюк, подошедшая поближе, сказала:

– Не забудь повязать галстук.

– Корейский? – криво усмехнулся он.

– Зачем же корейский. Классический, английский. Их закупили в Лондоне. – Морталюк вытащила из чемодана несколько запечатанных в полиэтилен не слишком широких и не слишком узких галстуков темных расцветок. – Они будут тебе к лицу.

– На кого я буду похож? – пробормотал Бондарь, поднимая воротник рубахи и захлестывая его галстучной петлей.

– На секретного агента, – сказала Морталюк. – Мне нравится этот стиль.

– А мне нет. Я чувствую себя каким-то бесплатным приложением к Вашему Величеству.

– Почему же бесплатным? Ты мне недешево обходишься. – Заметив недовольную гримасу на лице Бондаря, Морталюк поспешила добавить: – Но ты того стоишь.

– Удачное приобретение, м-м?

– Еще какое!

Одетый с иголочки, Бондарь прошелся по комнате, проверяя, не стесняет ли его движения костюм.

– Пиджак чуточку великоват, – заметил он, двигая плечами.

– А как же иначе? – удивилась Морталюк. – Телохранителю полагается носить при себе оружие. Пиджак подобран с учетом того, что под него будет поддеваться кобура.

– У вас хороший глазомер, – проворчал Бондарь. – Но вообще-то я привык носить пистолет за поясом. – Запустив правую руку под полу пиджака, он прикоснулся к пояснице.

Горничная, вошедшая в спальню с черным пальто на плечиках, покосилась на него с опаской и, семеня на манер японки, поспешила удалиться.

– «Бурберри», – произнесла Морталюк, проведя ладонью по атласной подкладке пальто. Ярко-красная, она невольно ассоциировалась с корридой и кровью, проливаемой на арене.

– Мне это ни о чем не говорит, – поморщился Бондарь.

– Скоро ты войдешь во вкус, – пообещала Морталюк. – Я научу тебя одеваться и держаться так, что сам Пирс Броснан позеленеет от зависти.

– Кто такой Броснан?

– Исполнитель роли агента 007.

– Броснан изображает супершпиона, а я, значит, буду изображать Броснана? – Бондарь с сомнением покачал головой. – Странная затея. Дурацкий маскарад.

– Приказы начальства не обсуждаются. – Морталюк заявила это с самым серьезным видом, после чего не удержалась от своего фирменного хихиканья. – По крайней мере, в рабочее время.

– А у меня есть какое-нибудь еще время, кроме рабочего?

– Хватит капризничать! – Хозяйский окрик был властным и даже грубоватым. – Открой кейс и возьми аванс. Впервые сталкиваюсь с таким привередливым типом.

Усевшись на край кровати, Морталюк проследила за тем, как Бондарь выполняет ее распоряжение. Кейс, представлявший собой точную уменьшенную копию чемодана, вмещал в себя, помимо конверта с долларами, массу полезных вещей. Бондарь обнаружил там туалетные и бритвенные принадлежности, одеколон, легкий металлический портсигар и даже «ронсоновскую» зажигалку. Раскрыв портсигар, он увидел тридцать сигарет «Морлэнд» с золотым ободком.

– Это чтобы ты не дымил при мне своими «Монте-Карло», – пояснила Морталюк. – Терпеть не могу запах дешевых сигарет… и несостоятельных мужчин.

– Я не считаю себя несостоятельным, – разозлился Бондарь.

– В физическом плане – да, ты то, что надо. Но в материальном… – Не договорив, Морталюк указала подбородком на конверт. – Пересчитай.

– Успеется.

– А если я тебя обманула?

– В этом нет смысла. – Бондарь принялся распихивать вещи по карманам. – Вы сами говорили, что во всем руководствуетесь логикой, а обсчитывать личного телохранителя – не только нелогично, но и опасно.

– Это угроза? – Левая бровь Морталюк выгнулась, будто подтянутая вверх невидимой леской.

– День пройдет, настанет ночь. – Бондарь безмятежно пожал плечами. – Обманувший сам может очутиться в роли обманутого.

– Не слишком ли рано ты начинаешь качать права, дружок?

– Какие права, когда на уме одни сплошные обязанности! Я бы хотел взглянуть на пушку.

– Не терпится? – усмехнулась Морталюк.

– Когда я был вынужден расстаться с табельным оружием, – глухо произнес Бондарь, – мне показалось, что я стал неполноценным. Инвалидом с ампутированной конечностью.

– Слава богу, у тебя все на месте. – Усмешка Морталюк приобрела плотоядное выражение. – Что касается пушки, то мы ее сейчас выберем.

– Мы?

– Ну да.

Морталюк привычно хлопнула в ладоши и застыла в позе человека, уверенного, что все в этом мире происходит по его велению, по его хотению.

Бондарь посмотрел в окно. Сквозь нагромождение тяжелых снеговых туч проглянуло солнце. Создавалось впечатление, что только оно одно еще неподвластно владельцам заводов, газет, пароходов. Появляется, когда считает нужным, исчезает, когда вздумается. У Бондаря так не получалось. Он снова был вынужден подчиняться чужой воле. До каких пор? Неужели он так и проживет жизнь не для себя, а для других?

Положительный ответ в данном случае не порождал положительных эмоций.

Солнце скрылось за тучами. Бондарь вздохнул и уставился на дверь, в которую вот-вот должен был кто-то войти.

* * *

Бесцветный, как моль, мужчина приблизился к овальному столу, сдвинул в сторону фарфоровых китайских божков и поставил на освободившееся место длинный черный кофр, напоминающий те, в которых носят музыкальные инструменты. С Морталюк мужчина не поздоровался, ограничившись вежливой улыбкой. Бондаря он удостоил небрежного кивка головой. Она у него была сплюснутая по бокам и облеплена редкими серыми волосиками. Ресниц у мужчины не наблюдалось, как, впрочем, и бровей. Обрамленные розовыми веками глаза смотрели на присутствующих, не мигая. В своем неприметном сером костюмчике этот человек казался порождением сумерек и тумана. Бондарю почудилось, что его ноздри улавливают запах тлена, сырости и пыли.

– Кто это? – спросил он.

– Мой эксперт, – ответила Морталюк, нетерпеливо постукивая каблуком.

– Эксперт по оружию? – уточнил Бондарь.

– Не только, – сдержанно улыбнулся мужчина. – Я также являюсь специалистом по применению стрелкового оружия.

– Лучшим в России, – вставила Морталюк. – Количество моих недоброжелателей сократилось вдвое с тех пор, как…

– Называйте меня Иваном Ивановичем, – не замедлил предложить мужчина.

– …с тех пор, как Иван Иванович предложил мне свои услуги, – закончила Морталюк.

Бондарь неприязненно прищурился:

– А фамилия ваша Иванов, м-м?

– Угадали, – подтвердил мужчина.

– Иван Иванович даст тебе ряд полезных советов, – сказала Морталюк.

– Вот как? – Порез на щеке Бондаря дрогнул от короткой улыбки. – Послушаем, послушаем.

В обращенном на него взгляде мужчины появился проблеск любопытства. Ас угадал в собеседнике достойного соперника. Жестом фокусника он поднял крышку кофра. Внутри матово залоснились вороненые и никелированные пистолеты, покоящиеся в бархатных ячейках.

– Есть знакомые модели? – осведомился владелец чудесного кофра.

– «Беретта 959 BS», – благоговейно произнес Бондарь, прикасаясь к пистолету. В начале своей оперативной карьеры он носил такую же «беретту» в пижонской замшевой кобуре, подвешенной ровно на восемь сантиметров ниже левой подмышки. Это была дань моде на все западное, затронувшей в девяностых годах даже такую консервативную организацию, как Федеральная служба безопасности России.

– Тридцать восьмой калибр, – похвасталась познаниями Морталюк.

– По-нашему, «девятка». – Не желая проявлять охватившую его ностальгию, Бондарь пренебрежительно скривил губы. – Мало чем отличается от модели «М-92», а из девяносто второй «беретты» только по воробьям стрелять.

Он кривил душой. Несмотря на маленький калибр, «беретта» была грозным оружием. Этот мощный пистолет военного образца с полусвободным затвором, коротким ходом ствола и самовзводным ударно-спусковым механизмом отличался не только надежностью, но и прекрасной кучностью боя – редкое качество для пистолета массового производства. При стрельбе на 25 метров с упора Бондарь вгонял тринадцать пуль из пятнадцати в «яблочко», а после установки специального особо точного прицела мог решетить черный круг мишени хоть полчаса кряду, только обоймы успевай менять. Они у «беретты» были съемные, с двухрядным расположением патронов. Для того чтобы вытащить обойму, достаточно было нажать кнопку на нижней части рукоятки и вставить новую. Но сейчас необходимости в этом не было. Бондарь просто убедился, что расположенный на левой стороне корпуса предохранитель блокирует спусковой механизм, и возвратил пистолет в бархатную нишу.

– Краса-авчик, – протянула Морталюк, не поленившаяся встать, чтобы погладить полированную «щечку» на рукояти пистолета.

– Вернее, красавица, – поправил ее Бондарь. – Беретта – женское имя.

– Французское?

– Итальянское.

– Хочешь себе такую… такой?

– Дамский пистолетик, – вынес приговор Бондарь. Он увидел в кофре кое-что получше «беретты».

– Дамский? – обиделся эксперт Иванов. – Единственный недостаток «беретты» – тугой взвод, зато потом можно палить без передышки. К тому же эта вещь красива и очень нравится женщинам.

– Чтобы пользоваться успехом у женщин, – рассудила Морталюк, – совсем не обязательно иметь пистолет. Есть на свете штуковины, которые привлекают нас больше.

Казалось, ее взгляд, устремленный ниже пояса телохранителя, обладает свойствами рентгеновского или даже лазерного луча. Опасаясь, что его брюки вот-вот задымятся, Бондарь отвернулся. Эксперт Иванов, не разобравшийся в ситуации, брякнул:

– Какая именно штуковина вам нравится, Маргарита Марковна? – Не обратив внимания на довольно похабный смешок Морталюк, он жестом щедрого коробейника провел рукой над своей переносной выставкой оружия. – Сегодня утром я собственноручно испытал все пистолеты. Произвел триста выстрелов с различных дистанций.

– Весьма расточительно, – вырвалось у Бондаря.

– Я не жалею денег, когда речь идет о моей безопасности, – вмешалась в разговор Морталюк.

– А я – патронов, – сдержанно улыбнулся эксперт Иванов.

– И что же вы мне порекомендуете, Петр Петрович? – осведомился Бондарь, скользя взглядом по стволам разных размеров, конфигураций и калибров.

– Иван Иванович, с вашего позволения. Сидором Сидоровичем меня тоже величать не надо. – Веки эксперта Иванова приобретали все более интенсивную окраску, тогда как бесцветное лицо сделалось землистым. – А порекомендую я вам «вальтер ППК» калибра семь и шестьдесят пять сотых миллиметра. – Иванов провел ногтем по ребристой рукоятке. – В официальной отчетности продаж «вальтер» занимает четвертое место после японского «М14», нашего «токарева» и немецкого «зауэра». Но мы ведь говорим не о партии пылесосов, так что объемы продаж нас интересуют в последнюю очередь. – Вытащив «вальтер» из кофра, Иванов подбросил его на ладони и протянул Бондарю. – Мягкий спуск, удобный магазин, идеально подогнанная рукоять. Думаю, это будет в самый раз. Конечно, игрушка потяжелее «беретты», но зато патроны к «вальтеру» продаются во всем мире. Что выгодно отличает его от итальянского и японского оружия.

Морталюк повернулась к Бондарю:

– Бери. Это подарок.

Он отрицательно качнул головой:

– Я из тех людей, которые смотрят дареному коню в зубы.

– Не понимаю, – занервничал Иванов. – Чем вам не нравится «вальтер»?

– «Вальтер» мне нравится, – отчеканил Бондарь. – Только не «пэ-пэ-ка». Вам когда-нибудь приходилось быстро выхватывать эту пушку?

– У нас тут не Дикий Запад, чтобы соревноваться в скорости выхватывания оружия.

– Не Дикий Запад, – согласился Бондарь. – Хуже, значительно хуже. Видите? – Он ткнул пальцем в мушку. – Она сделана таким образом, что цепляется за ремень. Вытащить «вальтер ППК» из-за пояса сложнее, чем пустить его в ход.

– Никаких карманов, – подала голос Морталюк. – У тебя будет замшевая кобура фирмы… – Она вопросительно взглянула на эксперта.

– «Бернс Мартин», – подсказал тот.

– Хоть «Роберт Бернс», хоть «Рики Мартин», – отрезал Бондарь. – Я не надену на себя эту сбрую. Она стесняет движения.

– Но смотрится сексуально, – сказала Морталюк. – Весьма.

– Портупею подгоним, – пообещал эксперт Иванов. – Взгляните-ка на мою. – Он приоткрыл пиджак, вызывая в памяти старинные карикатуры на спекулянтов, продающих товар из-под полы.

Бондарь не удержался от полуулыбки, затронувшей лишь половину его плотно сжатых губ. Спекулянты перестали таиться, сделавшись людьми не только богатыми, но и уважаемыми. А серенькие особисты заделались при них профессиональными киллерами, тоже не стесняясь своего рода занятий.

– Херня, – процедил Бондарь. Сказал как сплюнул.

Эксперт Иванов сделался похожим на гигантского мучного червя.

– Кто из нас отвечает за вооружение охранников, Маргарита Марковна? – возмутился он.

– Кто из нас отвечает за вашу безопасность, Маргарита Марковна? – парировал Бондарь.

Морталюк призадумалась. Прошло не менее минуты, прежде чем она обратилась к своему эксперту:

– Оставим это на усмотрение Евгения Николаевича.

– Не уверен, что он разбирается в оружии лучше меня, – взъерепенился Иванов.

– Разбираюсь, может, и хуже, – признал Бондарь. – Зато владею неплохо.

– Неплохо! Что значит: неплохо?

– И в самом деле, дружок. – Морталюк прищурилась. – Что значит: неплохо?

– Получше некоторых специалистов, – безапелляционно заявил Бондарь, меряя взглядом Иванова.

Тот буквально затрясся от негодования:

– Беретесь доказать?

– Берешься? – поддержала эксперта Морталюк.

Бондарь посмотрел на хрустальный мундштук, в который она вставляла сигарету. Отобрал его. Сходил в дальний конец комнаты и воткнул мундштук в горшок с карликовым японским деревцом бонсай. Вернулся, отсчитывая на ходу шаги. Доложил:

– Дистанция девять метров. Оружие я выбираю сам. – Он посмотрел в глаза Иванову. – Каждый держит свое там, где ему удобнее. Вы – в своей замечательной кобуре. Я – за поясом.

– Мундштук стоит целое состояние, – предупредила Морталюк. – Тот, кто его повредит, до конца жизни со мной не расплатится.

Охваченный азартом Иванов ее не услышал.

– Стволы снимаем с предохранителей? – спросил он.

– Нет, – ответил Бондарь. – Все как в жизни.

– По скольку делаем выстрелов?

– По одному. Победителем считается попавший в сигарету. – Бондарь кивнул в сторону едва заметной мишени. – Попасть нужно с первого раза. Ставка… – Он обратился к Морталюк: – В каком размере мне выдан аванс, Маргарита Марковна?

– В конверте ровно пять тысяч долларов, – ответила она.

– Ставка пять тысяч долларов, – поставил точку Бондарь.

Не замечая отвисшей челюсти соперника, он склонился над кофром.

* * *

Пистолет, занимавший его мысли, тоже назывался «вальтер», но была это не устаревшая конструкция серии ППК, а новинка: П-99. Латинская буква «пэ», часто принимаемая за русскую «эр», вносила путаницу, и непрофессионалы в точности не знали, с каким именно пистолетом имеют дело.

Бондарь знал.

Таким «вальтером» он был награжден однажды за лучшие результаты стрельбы среди сотрудников управления. Потом именной ствол безвозвратно исчез где-то среди астраханских плавней…

Потеря была невосполнимой. Ведь речь шла не о бездушном металлическом предмете. В некотором роде «вальтер» заменял Бондарю друга, напарника, ангела-хранителя. Сколько раз, сидя вечерами в гостиничном номере очередного чужого города, Бондарь тихонько беседовал с пистолетом, лелея и холя его перепачканными смазкой руками… Сколько раз «вальтер» спасал ему жизнь… Сколько пуль послал туда, где хозяина подстерегала опасность…

И вот – новая встреча.

Бондарь протянул руку и обхватил пальцами рукоять, таящую в себе шестнадцать патронов. Ее очертания были безупречны, как и весь остальной корпус «вальтера», в меру плоский, в меру легкий, сконструированный таким образом, что ствол не заносило при отдаче. Для этого создатели разработали резко скошенную под углом 110 градусов рукоять. Она увеличивала общую длину пистолета до восемнадцати сантиметров, хотя сам ствол был почти вполовину короче. Сравнительно небольшой вес «вальтера» позволял носить его сутки напролет, вспоминая о его существовании лишь в критические моменты.

– Ты держишь его, как святыню…

– Что вы сказали? – Бондарь непонимающе уставился на подавшую голос Морталюк.

– У тебя на лице написано благоговение, – пояснила она.

– Глупо нянчиться с оружием, – подал голос придворный эксперт Иванов. – Оно не живое. Инструмент для проделывания дыр в мишенях. Вот они-то частенько бывают живыми. – Покосившись на хозяйку, Иванов многозначительно добавил: – До первой пули.

– Я предпочитаю неживые мишени, – тихо произнес Бондарь, показывая взглядом на воткнутый в землю мундштук.

– Судя по тому, что пишут в прессе, вам не часто удается потренироваться как следует. – В улыбке Иванова сквозило явное превосходство. – На Лубянке каждый патрон на счету, верно?

– Это даже хорошо, – ответил Бондарь. – Дефицит боеприпасов вынуждает быть метким.

– Меткость достигается практикой и только практикой. Причем ежедневной.

– Не вижу в этом особой необходимости. Берешь в руку пистолет, целишься, нажимаешь на спусковой крючок…

– Рассуждения дилетанта, – фыркнул Иванов. Хладнокровие не возвратилось к нему окончательно, однако глаза его уже не полыхали рубиновым цветом, остыв до умеренно-розового накала. Эти воспаленные глаза то и дело поглядывали на тонюсенькую белую черточку у дальней стены. – По чьей команде будем стрелять? – спросил Иванов, вооружившись серебристым «смит-и-вессоном». – Предлагаю не утруждать Маргариту Марковну, а обойтись своими силами.

Бондарь разрядил пистолет, несколько раз передернул затвор, проверил ход спускового крючка. Затем вогнал обойму обратно, дослал в ствол патрон и сунул его за пояс, рукояткой вверх.

– Не возражаю, – пробормотал он.

– Кто считает? – деловито поинтересовался Иванов, проделывая аналогичные манипуляции со своим автоматическим «вессоном».

Правда, его ствол нырнул в кобуру, а не за брючный ремень. Пряча пистолет, Иванов незаметно снял его с предохранителя. Теперь у него появилось секундное преимущество, фактически обеспечивающее победу. Имелось и второе преимущество, о котором не догадывался соперник. Магазин «вессона» содержал только три патрона, благодаря чему весил менее четырехсот граммов. Вскинуть и навести на цель облегченный пистолет значительно проще, чем заряженный под завязку. Знание этой прописной истины наполняло Иванова чувством превосходства.

– Если хотите, можете начинать вы, я готов, – объявил он.

Бондарь скосил на него глаза и наградил новой полуулыбкой:

– Предоставляю это право вам. Считать не обязательно. Мы просто одновременно замрем, а сигналом послужит ваше движение. И, ради бога, поосторожней с пистолетом. – Губы усмехающегося Бондаря искривились чуточку сильнее. – Носить под мышкой оружие, снятое с предохранителя, рискованно.

Прикинувшись, что он не услышал последней фразы, Иванов принялся разминаться, устанавливая ноги на ширину плеч, вертя головой, сжимая и разжимая пальцы. Бондарь стоял неподвижно, развернувшись лицом к мишени. Его руки плетьми висели вдоль туловища. Расслабленная поза придавала ему сходство с флегматичным увальнем, рассеянно уставившимся в пространство. Морталюк такое поведение телохранителя активно не нравилось. «Хотя бы полу пиджака сдвинул, – подумала она. – Ведь мешает же. Что он себе думает?»

Являя собой полную противоположность сопернику, Иванов находился в постоянном движении. Подбоченившись, он несколько раз присел, энергично повращал тазом, поморгал красноватыми веками.

– В среднем у меня уходит примерно три пятых секунды на то, чтобы поразить мишень с десяти метров, – сообщил он, обращаясь не столько к Бондарю, сколько к Морталюк. – Сначала идея изображать из себя ковбоев показалась мне идиотской, но теперь я даже рад.

– Чему? – раздраженно спросила она.

– Наконец-то вы увидите меня в действии, Маргарита Марковна. – Иванов окаменел, впившись взглядом в черточку сигареты. – До сих пор вы могли судить о моих профессиональных способностях разве что по наслы…

Фраза оборвалась на полуслове. Заранее приготовившийся к этому трюку Иванов резко бросил руку к кобуре. «Смит-вессон» выпрыгнул наружу, как чертик из табакерки. Фактор внезапности, ха-ха! Прочертив короткую дугу в воздухе, ствол отыскал миниатюрную белую мишень. Осталось лишь произвести выстрел, и он прогремел, однако оказался вторым по счету, так как Бондарь умудрился пальнуть раньше.

– …шке, – тупо закончил Иванов.

Неожиданная прыть противника явилась для него полной неожиданностью. Чужой выстрел заставил его вздрогнуть, что не могло не отразиться на траектории выпущенной пули.

На некоторое время в комнате воцарилась тишина.

– Поздравляю, ворошиловские стрелки, – произнесла Морталюк. – Вы все-таки раскокали мой мундштук! Кто будет платить?

– Я готов нести материальную ответственность за испорченную сигарету, – отозвался Бондарь, указывая дымящимся стволом на крохотные бумажные хлопья, медленно оседающие на бонсай.

Мундштука в горшке не было. Снесенный прямым попаданием, он обратился в разлетевшиеся по комнате осколки.

– Теперь не разберешь, кто прав, а кто виноват, – высказал свое мнение взмокший Иванов. – Мы выстрелили одновременно.

– Женя выстрелил раньше, – не согласилась Морталюк. – Не понимаю, как это у него получилось, но он был быстрее.

– В стене остались пулевые отверстия, – сказал Бондарь, убирая пистолет за пояс. – Одно выше, другое ниже. Сомневающиеся могут провести экспертизу. Пулю от «вальтера» не спутаешь со смит-вессоновской. На это способен разве что полный профан.

Иванов, на котором скрестились взгляды присутствующих, развел руками:

– Несчастный случай.

– Еще скажи, что ты не нарочно, – съязвила Морталюк.

– Выигрыш, причитающийся мне, – сказал Бондарь, – по праву переходит Маргарите Марковне. В качестве частичной компенсации. Платите, Сидор Сидорович.

Поежившийся Иванов словно уменьшился в размерах.

– Я не ношу таких денег при себе, – признался он с вымученной улыбкой.

– С сегодняшнего дня ты вообще никогда не будешь при деньгах, – угрожающе пообещала Морталюк. – Выдавать тебе будут только на бензин и сигареты… Кредитки! – Пальцы на ее протянутой руке требовательно пошевелились. – Сколько их у тебя накопилось? Три, четыре? Выкладывай их сюда. Угробленный тобой раритет стоил почти четверть миллиона. Ты будешь работать на меня даром, пока не рассчитаешься за мундштук. А теперь убирайся. – Завладевшая кредитными карточками Морталюк указала на дверь. – Я с тобой еще поговорю, но сначала…

Она повернулась к Бондарю, и, увидев ее расширенные зрачки, он понял, что имеет дело с женщиной той породы, которые шалеют от запаха пороха и грома выстрелов.

* * *

– Сожалею, – пробормотал он, когда они остались одни.

– О чем? – Морталюк заинтересованно склонила голову к плечу. Крылья ее носа вздымались и опадали, как у отпетой кокаинистки.

– Моя затея вам дорого обошлась, – сказал Бондарь. – Четверть миллиона долларов, с ума сойти! – На месте вашего псевдо-Иванова я бы отказался стрелять.

– Вот как? Почему же не отказался ты?

– Я знал, что не промажу.

– Уверенные в себе мужчины всегда побеждают, – улыбнулась Морталюк. – Но в конечном итоге верх одерживаем все-таки мы, женщины. – С этими словами она приблизилась к ночному столику, выдвинула ящик и достала оттуда хрустальный мундштук.

Бондарь едва удержался, чтобы не присвистнуть.

– Копия? – спросил он, глядя на сверкающую безделушку.

– Подлинник. Копия уничтожена. – Морталюк захихикала. – Ты сэкономил мне кучу денег, Женя. Я должна тебя отблагодарить.

– Не надо! – воскликнул Бондарь, заметив, что пальцы хозяйки обхватили верхнюю пуговицу бежевого жакета. – Мне пора домой. Будет справедливо, если прошлая ночь зачтется мне как рабочий день. По правде говоря, я здорово выложился.

– То ли еще будет, – невозмутимо сказала Морталюк, оставив пуговицу в покое. – Но ты не переживай, дружок. Чем больше мужчина тратит сил на женщин, тем выше его потенция. Скоро ты в этом убедишься. – Она неспешно приблизилась к Бондарю, чтобы с видом собственницы убрать прядь, упавшую на его лоб. – Торопишься к своей ненаглядной царице Тамаре? Ладно, до завтрашнего утра можешь пообщаться с ней. В шесть ноль-ноль за тобой заедут. Тебе предстоит длительная, очень длительная командировка, дружок.

– Куда? – нахмурился Бондарь.

– Туда, где ты будешь неотлучно находиться при мне. – Поправляя пистолетную рукоятку, торчащую из-за пояса телохранителя, она как бы по рассеянности опустила руку ниже. – Снег, горный воздух, отличный стол, комфорт и масса красивых девушек – все, о чем только может мечтать мужчина.

– Девушки?

– О, богини, настоящие богини! Хочешь обзавестись собственным гаремом, Женя?

Наслаждаясь растерянностью Бондаря, Морталюк снова захихикала, выдавая в себе потенциальную клиентку психиатрической лечебницы. Он не знал, как реагировать на странное поведение хозяйки. Случайно ли прозвучало упоминание гарема? Или Леди М невольно подбросила ниточку, ухватившись за кончик которой удастся распутать таинственный клубок?

Изучая биографию своей новой знакомой, Бондарь никак не мог взять в толк, почему она всецело сосредоточилась на туристическом и модельном бизнесе, отказавшись от значительно более прибыльных видов деятельности. Допустим, Морталюк решила держаться подальше от нефти, устав существовать под дамокловым мечом правосудия. Но почему тогда она не занялась производством водки, лекарств, сигарет или других товаров, пользующихся неизменным спросом? Почему не подалась в депутаты? Не купила себе место в правительстве?

Снег, горный воздух… масса красивых девушек…

А вчера она битый час нахваливала горнолыжный спорт. Каким образом он увязан с манекенщицами?

Снег… масса красивых девушек… гарем…

Речь идет о банальной проституции? Об эксклюзивном публичном доме для миллионеров где-нибудь среди неприступных заснеженных вершин? Вздор! Маргарита Марковна Морталюк не станет размениваться по мелочам. Если она уж ставит перед собой цели, то непременно грандиозные. Ее всегда отличали смелость и нестандартность мышления. Что она задумала на сей раз?

Занятый своими мыслями, Бондарь едва не вздрогнул, встретившись с устремленным на него взглядом. Нет, не устремленным – пронзающим насквозь. Морталюк пыталась проникнуть в тайные мысли своего телохранителя. Ему почудилось, что внутрь черепа воткнули зонд, шарящий по закоулкам сознания.

– Гарем – это не для меня, – пробормотал он, отстраняясь.

– Тебе достаточно твоей грузинки? У нее столь бурный темперамент?

– Это мое личное дело.

– Ты забудешь свою царицу, – убежденно произнесла Морталюк. – А пока катись к ней, да не забудь, что в шесть часов утра за тобой заедут. Свободен. – Она сделала отстраняющий взмах рукой. – Катись на все четыре стороны. Вещи можешь оставить, о них позаботятся. Водитель добросит тебя до Кольцевой, дальше доберешься сам. Все понятно? Ступай.

Бондарь поспешил покинуть спальню, атмосфера которой действовала на него угнетающе. Клетка остается клеткой, хоть из чистого золота ее отливай, хоть из платины. Воздух снаружи был восхитительно свеж и чист. Жадно глотая его, Бондарь забрался на заднее сиденье поданного «БМВ» и вспомнил, что даже не удосужился позвонить Тамаре…

Глава 12,

прощальная, а потому немного печальная

В вагоне метро стояла такая толчея, что Бондарю припомнились застойные столпотворения в очередях за дефицитными товарами. Каждый стремился обеспечить себя если не по потребностям, то хотя бы по труду. Жратва, тряпки, мебельные гарнитуры, бытовая техника, детские коляски, модные диски, импортное пойло, иранские трусы, итальянские сапоги. Нынче всего этого добра было навалом, но счастливее люди не стали. Человеческие эмоции лимитированы, у них есть свой верхний и нижний пределы. Удачливый бизнесмен, подмявший под себя очередной завод, физически не способен радоваться сильнее, чем изголодавшийся австралийский абориген, откопавший жирного червя. Попав в беду, скорбят, мучаются и тоскуют люди тоже примерно одинаково.

Зачем же тогда все скачут, зачем падают, встают и вновь норовят подпрыгнуть повыше, жадно разевая рты, растопыривая локти, толкаясь, топча друг друга?

На картинке, возникшей перед мысленным взором Бондаря, немедленно возникла госпожа Морталюк, наловчившаяся выхватывать жирные куски лучше прочих. Прислуживать этой алчной суке и тем более обслуживать ее не просто не хотелось – Бондаря воротило от одних только воспоминаний о вчерашнем дне. Черт бы побрал руководство, сочинившее ему такую легенду! Неужели было необходимо внедрять к Морталюк непременно капитана Бондаря, а не кого-нибудь из начинающих оперативников? Изображай теперь из себя жадного до денег и плотских утех героя нового времени! Заискивай, принимай подачки, глотай оскорбления. И при этом улыбайся, не забывая прогибать спину! Чего изволите-с, Маргарита Марковна? Не желаете ли в постельку-с, Маргарита Марковна? Довольны ли вы-с своим верным телохранителем, Маргарита Марковна?

«Тьфу! – выругался про себя Бондарь. – Пропади ты пропадом, тварь! Тебя бы осиновым колом ублажить. Сальто-мортале, говоришь? Погоди, ты у меня еще покувыркаешься, Леди М. Я тебе не «дружок», а служебный пес, который тебя не тяпнул только по причине отсутствия соответствующего приказа. Но прозвучит «фас!» – и вцеплюсь тебе в глотку без колебания. Скорей бы. Нервы на пределе. Надолго меня не хватит».

По непроницаемому лицу Бондаря, вошедшего в вагон, невозможно было заподозрить, что он близок к отчаянию. Получив приказ действовать, он сразу почувствовал, что задание будет непростым, но не ожидал, что выполнять его будет так тошно. Теперь вот предстоит длительная командировка на кудыкину гору, и отказаться нельзя. Бондарь пока что ни на шаг не приблизился к той тайне, ради которой перевоплотился в отставного фээсбэшника, готового взяться за любую работу.

А тайна существовала.

Шут с ним, с туристическим бизнесом Морталюк. И пусть бы она устраивала кастинги, подбирая моделек. Но куда девались те, которые участвовали в конкурсах и отсеивались на последнем или предпоследнем этапах? За последний год таких пропавших без вести девушек, обратившихся в модельное агентство Морталюк, насчитывалось около трех десятков. Проживали они в разных областях России, а потому милиция не усматривала или не желала усматривать в этом настораживающей системы. Заявления об исчезновении несостоявшихся манекенщиц принимались неохотно, расследования велись спустя рукава, ни одно возбужденное дело не было доведено до конца. Более того, примерно полторы недели назад все пропавшие девушки, словно сговорившись, обзвонили своих родных и близких, твердя одно и то же: устроились, мол, на хорошую работу, все в порядке, просим не беспокоиться и не паниковать.

Родители таким новостям не обрадовались, но в отделения милиции бегать перестали. Дела, одно за другим, стали закрываться по причине отсутствия состава преступления. Так бы и забылась история, если бы не аналитическое управление ФСБ. Там с давних пор изучались и систематизировались оперативные сводки МВД, поскольку в этой мутной воде водилась не только всякая уголовная мелочь, но и крупные хищники, отслеживаемые на Лубянке. Еженедельные отчеты аналитиков заносились в банки данных, компьютеры их обрабатывали и сортировали, отделяя зерна от плевел. Раз в месяц на стол руководства ФСБ ложились аналитические выкладки, на основании которых можно было судить об аномалиях в общей картине преступности. В соответствии с новыми задачами, поставленными перед Службой безопасности России, борьба велась не только со шпионажем и терроризмом. ФСБ все активнее проводила операции по предотвращению коррупции, торговли оружием и наркотиками, живым товаром.

Даже если Морталюк не скатилась до банальных поставок русских девушек в иностранные бордели, следовало хорошенько присмотреться к ее нынешнему образу жизни и окружению. В полном соответствии с бессмертным жегловским постулатом о том, что вор должен сидеть в тюрьме, на Лубянке не оставляли надежд поймать Леди М на незаконной деятельности, чтобы наконец упечь ее за решетку. Но самым важным было отыскать пропавших девушек и, если они попали в беду, выручить их. Куда они подевались? Почему все звонили домой с одного мобильного телефона? Где и, главное, зачем держали всю эту ораву незадачливых любительниц красивой жизни?

* * *

Задумавшийся Бондарь едва не пропустил свою остановку, в последний момент протиснулся между створками начавших съезжаться дверей и очутился на перроне станции «Театральная», многолюдной, несмотря на то что час пик постепенно сходил на нет.

Бондарь выставил правое плечо вперед, вклиниваясь между колышущимися человеческими фигурами. Все вокруг дышало, шаркало, пахло, шевелилось. Граф Толстой, большой идеалист и такой же большой умница, напрасно сокрушался о том, что не способен возлюбить все человечество скопом.

«В Московском метрополитене очень ясно понимаешь, почему это невозможно, – подумал Бондарь, поднимаясь по эскалатору. – Уж кто-кто, а я точно не люблю человечество. Некоторых женщин и товарищей по работе – да, но их можно по пальцам перечесть. По пальцам одной руки, частично сжатой в кулак. Незнакомые люди мне не братья, я им тоже не брат, не сват и даже не троюродный дядя. Почему же получается так, что это ради них я выполняю свою работу? Наверное, любовь тут ни при чем. Наверное, побудительные мотивы тут другие. Первый из них – долг. Сейчас это слово опошлено, его неловко произносить вслух, но чувство долга сохранилось во многих из нас. Пропадает оно, и от человека тоже мало что остается. Так, ходячее недоразумение в штанах или без штанов. Пищеварительный тракт с конечностями. К сожалению, таких с каждым годом становится все больше».

Бондарь двинулся к выходу из подземного перехода, но вдруг вспомнил, что должен хотя бы частично загладить вину перед Тамарой, и остановился возле малость поддатой цветочницы.

– Сколько стоят ваши пионы?

– Это гладиолусы, – оскорбилась женщина, покрепче обжимая ногами свое ведро.

– Гладиолусы так гладиолусы, – сказал он. И взял целую охапку.

* * *

Дверь Бондарь открыл сам, так и не отважившись тронуть кнопку звонка. Вошел в прихожую, включил свет, потоптался, сбрасывая обувь и пальто. Никто на шум не вышел. Тишина в квартире была гнетущей.

– Гм, – кашлянул Бондарь, шурша целлофановым кульком.

Тамара по-прежнему никак не реагировала на его возвращение. Приблизив лицо к зеркалу, Бондарь провел пальцем вдоль припухшего рубца на скуле. Н-да, подумал он, за порез от бритья выдать не получится. И вообще кривить душой не хотелось. Постоянно выдавая себя за кого-то другого во время выполнения заданий, учишься дорожить минутами, когда можешь побыть самим собой. Но как рассказать Тамаре правду о событиях вчерашнего дня? И как объяснить, что звонить ей он не стал, опасаясь прослушивания? Она могла выдать Бондаря неосторожной фразой. Спросить, к примеру, связано ли его отсутствие с выполнением нового задания. Ведь Тамара не поверила в то, что Бондарь бросил службу и ушел на вольные хлеба. Слишком хорошо она его знала. Настолько хорошо, что он понятия не имел, как станет выкручиваться.

Оттягивая неизбежное выяснение отношений, он постарался придать взгляду решимость и спокойствие, которых не испытывал. Выставил дурацкий букет перед собой и двинулся в глубь квартиры.

На кухне Тамары не было, там царили чистота и порядок, но вкусные запахи за сутки улетучились, выветрились, словно их там никогда не было. Гостиная тоже была пуста и неприветлива. Подбадривая себя покашливанием, Бондарь заглянул в спальню.

– Привет, – сказала ему Тамара, сидящая на кровати со скрещенными ногами. – Простудился?

– Нет, гм-гм. – Бондарь переложил букет из руки в руку. – Все в порядке.

– Приятно слышать, – кивнула она, не отрывая глаз от разложенных поверх простыни карт. – А я вот гадаю. Неизменно выпадает «дальняя дорога».

– Я действительно уезжаю, – хрипло произнес Бондарь. – Завтра утром. На рассвете.

Тамара подняла взгляд. Одеяло, наброшенное на манер чапаевской бурки, придавало ее облику что-то комическое и трогательное одновременно. Однако улыбаться Бондарю не хотелось. Особенно после того, как он услышал спокойное:

– Я тоже уезжаю.

– Куда? – опешил Бондарь.

– Не знаю. – Пожав плечами, Тамара поспешила поправить сползшее одеяло. – Карты этого не говорят. Просто предсказывают дальнюю дорогу. В ближайшем будущем.

– Ты веришь картам?

– Чему-то же надо верить…

– Я принес тебе цветы, – брякнул Бондарь.

– Как в плохом анекдоте, – сказала Тамара. – Или как в пошлом фильме про неверного мужа. Нет, вру. – Она тряхнула волосами. – Ты мне не муж, я тебе не жена. Действительно, почему бы не обмениваться маленькими знаками внимания после проведенных порознь ночей? Так и следует поступать любящим людям. – Тамара взялась тасовать карты, которые то и дело рассыпались по кровати. – Очень красивые гладиолусы, очень. Они так идут к твоему новому костюму. Ты прямо как денди лондонский одет, Женя. Всегда приходи по утрам с цветами, всегда. Но не с гладиолусами.

– Почему? – осведомился Бондарь, чувство вины в котором мало-помалу сменялось закипающим раздражением.

– У них слабый аромат, – пояснила Тамара, раскладывая карты. – Запах чужих духов нужно перебивать душистыми-предушистыми розами. Не было роз, Женя?

– Нет. Чего не было, того не было.

– Жаль.

– Ага, жаль. Но это дело поправимое.

Волоча ноги по полу, будто они были обуты в тяжеленные ковбойские сапоги со шпорами, Бондарь подошел к окну, открыл форточку и выбросил цветы на улицу. Сунул в зубы сигарету. Закурил. Сказал, разгоняя дым рукой:

– Еще я принес денег. Много. Их тоже вышвырнуть?

– Ни в коем случае, – возразила Тамара, снова и снова тасуя колоду. – Ты ведь заработал их честным трудом. Хорошую хозяйку ты себе выбрал, молодец. Она о тебе заботится, сразу видно. Деньги, костюм, портсигар… И новый шрам на физиономии.

– Царапина, – буркнул Бондарь.

Тамара грустно посмотрела на него. Ее большие миндалевидные глаза были влажными от природы, но сегодня в них угадывался другой блеск – слезный.

– Что в следующий раз? – спросила она. – Вывих? Перелом? Огнестрельное ранение? Ты уходишь, а я остаюсь одна и рисую себе картины одна страшнее другой. – Она поплотнее закуталась в одеяло. – Царапина, говоришь? Чем ее сделали? Ножом?

– Клянусь тебе, нет. Никаких ножей. – Бондарь положил руку на сердце. Как бы он хотел, чтобы все остальное, сказанное им сегодня, тоже было правдой.

– Осколок стекла? – продолжала допрос Тамара. – Ты попал в аварию?

– Да нет же, нет. Случайный порез. – Бондарь сел на кровать, постаравшись вложить в адресованную Тамаре улыбку как можно больше беспечности. – Такое может случиться с каждым.

Она покачала головой:

– Не с каждым. С тобой.

– Ну хватит, хватит, – пробормотал он, прижимая ее к груди. – Не надо делать из этого трагедию.

– Ты мог бы позвонить, Женя, – тихо сказала Тамара. – Ты мог бы позвонить, но ты не позвонил. Не знаю, как для кого, а для меня это трагедия. Настоящая.

– Ты плачешь? – тоскливо спросил Бондарь.

– Сдерживаюсь. Плакать нельзя – тушь потечет. Я сидела и ждала тебя с накрашенными глазами, как последняя дура. Сначала просто ждала. – Тамара перешла на еле слышный шепот. – Потом думала о том, что с тобой приключилось, в какую передрягу ты попал. Глупо, да? Зачем переживать о человеке, который совершенно не беспокоится обо мне? Нужно было лечь спать и ни о чем не думать. Впредь я так и буду поступать, – пообещала Тамара, делая безуспешные попытки высвободиться из объятий Бондаря. – Никаких переживаний, никаких расспросов. Что они дают? Ровным счетом ничего… Отпусти!

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Уверена, Женя.

– Пожалуйста.

Бондарь убрал руки, но лишь для того, чтобы сбросить пиджак, расстегнуть рубаху и вновь заключить Тамару в объятия.

На протяжении первой минуты она сопротивлялась, как дикая кошка, шипя и фыркая при каждом прикосновении к себе. Вторая минута прошла в молчаливой борьбе за одеяло, а третью Бондарь потратил на то, чтобы уложить Тамару на лопатки. Окончательная капитуляция последовала не сразу, но была безоговорочной. Когда одержавший победу Бондарь перекатился на спину, сил у него хватило лишь на то, чтобы пробормотать:

– С добрым утром.

Тамара хотела ответить что-нибудь язвительное, но было поздно. Бондарь спал, сраженный усталостью, как выстрелом в упор.

* * *

Кофе обжигал губы. Сигаретный дым стелился над столом туманной пеленой. Чашки, которые попеременно подносили к губам Тамара и Бондарь, тихо звякали, возвращаясь на блюдца. В Тамарином блюдце собралась коричневая лужица пролитого кофе.

– Руки дрожат, – пожаловалась она. – Мы еще никогда не расставались надолго.

– Пройдет, – пообещал Бондарь. – Привыкнешь.

– Никогда.

Взгляд Тамары, устремленный в предрассветную мглу, был рассеян. Бондарь смотрел туда же прищурившись, словно выискивал за окном невидимую пока мишень.

– Мы с тобой как в поезде едем, – сказала Тамара. – Последние километры перед станцией, на которой один сойдет, а другой продолжит путь в одиночестве… Сказал бы что-нибудь на прощание.

– Что? – встрепенулся Бондарь.

– Например, что вернешься.

– Я вернусь.

– Что будешь вспоминать обо мне.

– Буду вспоминать.

– А еще скажи, что ты меня любишь, – потребовала Тамара. – Времени остается все меньше, не молчи.

– Я тебя люблю, – сказал Бондарь. – А насчет времени ты ошибаешься. У нас его навалом.

– Можно подумать, что поезд идет по кругу. Закольцованный маршрут? Хотела бы я, чтобы так оно и было. Чтобы мы никогда с тобой не расставались. Ехали бы и ехали. Вдвоем.

– Так не бывает, – возразил Бондарь, туша сигарету в пепельнице. – Никто и никогда не позволит людям провести жизнь в отдельном купе, изолированном от остального мира.

– Но если мы все равно движемся от начала к концу, то почему бы не ехать не в общем вагоне, а в спальном?

– Э, милая моя… Жизнь нельзя провести в спячке, запомни. Всегда есть способ встряхнуть задремавших. От нас ждут действий, неважно каких. Тех, кто решил отсидеться в спальном вагоне, ожидает крушение. Дрейфующих по течению подстерегает водоворот. Приходится как-то реагировать на происходящее.

Бондарь встал, заранее мучаясь от необходимости прощаться. Он терпеть не мог подобных сцен. Ему было проще уходить молча, не оглядываясь. Прощальный кивок, стремительная походка, устремленный вперед взгляд… Но сегодня у него не было права поступить так.

Бондарь поцеловал поднявшуюся Тамару. Погладил ее по волосам, улыбнулся:

– Вот вернусь, и тогда можно будет позволить себе длинное путешествие в спальном вагоне, как ты это называешь. Задернем шторы и останемся с глазу на глаз.

– Не надо.

– Ты же сама этого хотела, – вскинул брови Бондарь.

– Мечтать и желать по-настоящему – разные вещи, – печально сказала Тамара, уткнувшись в его плечо. – Если мы запремся и задернем шторы, то очень скоро ты не выдержишь и сбежишь навсегда. Я не хочу тебе наскучить. И менять тебя не хочу. Если ты откажешься от своей работы, то это будешь уже не ты, а кто-то другой. – Тамара заглянула Бондарю в глаза. – Мне не нужен другой, Женя. Мне нужен только ты. Я тебя люблю и всегда буду любить. Несмотря на то что это так больно.

– Больно, – согласился Бондарь. – Но это правильно.

– Ты думаешь? – улыбнулась Тамара сквозь слезы.

– Конечно. Боль постоянно напоминает о себе, не позволяет забывать и успокаиваться. Ты у меня здесь. – Ткнув себя пальцем в грудь, Бондарь грубовато отстранился, повернулся к Тамаре спиной и буркнул: – Прощай. Провожать не надо, я сам найду дверь.

– Я буду ждать, Женя.

– Разумеется.

Так и не оглянувшись на закусившую губу Тамару, Бондарь вышел.

Глава 13,

действие которой переносится все выше и выше над уровнем моря

Подчеркнуто официальный Павел, доставивший Бондаря в Шереметьево, вручил ему чемодан, билет на рейс Москва—Адлер и, наспех повторив инструкции, укатил обратно. По его словам, Маргарита Марковна со своей свитой вылетела к Черному морю еще ночью на частном самолете. Бондарю это не понравилось. Дело было не в том, что ему так уж хотелось насладиться комфортом и обществом Леди М. Просто в его душу закрались невольные подозрения. Зачем такая спешность и таинственность? Почему хозяйка предоставила телохранителю путешествовать в одиночестве, вместо того чтобы держать его при себе, как полагается в подобных случаях? Бондарь вышел у нее из доверия? Она торопится замести какие-то следы, прежде чем он доберется до места? Что вообще, черт подери, происходит?

Разрешение на ношение оружия, выданное личным шофером Морталюк, не слишком понравилось охранной службе аэропорта, однако после десятиминутной заминки Бондаря пропустили в накопитель, откуда его вместе с остальными пассажирами препроводили в чрево самолета. Заняв свое место сразу за левым крылом, он уткнулся в иллюминатор, огорчив свою соседку, рассчитывавшую на флирт с последующим обменом координатами. Но Бондарю было не до пустопорожней болтовни с томящимися в собственном соку дамочками. Он уже начал помаленьку обалдевать от женского общества. Из головы не выходил намек Морталюк на гарем, ожидающий Бондаря.

Какие еще сюрпризы ему приготовлены? Куда повезут его люди, которым поручено встретить Бондаря в адлерском аэропорту? Судя по всему, в горы. Оттуда не позвонишь на Лубянку и не вызовешь подмогу. Значит, полагаться можно только на себя самого. Дело привычное.

Бондарь обнаружил, что самолет успел подняться довольно высоко, и поймал себя на мысли, что от него в данном случае ничего не зависит. Сейчас он всецело зависел от погодных условий, технических характеристик лайнера и пилотов, управляющих полетом. В нескольких километрах от земли любая мелочь могла стать роковой для полутора сотен пассажиров, вверивших свои жизни «Аэрофлоту», наземным диспетчерам, защитникам воздушных рубежей России и еще бог весть кому. Один ошибся в расчетах при конструировании, другой маялся с похмелья, когда заливал антифриз, третий, сидящий за штурвалом, подслеповат или просто не выспался ночью. Малейшая оплошность – и надежный с виду самолет рухнет вниз, разваливаясь в падении.

Судьба? Наверное. Ее не обманешь, не задобришь, с ней не договоришься. Ты зависишь от нерадивого авиамеханика в такой же степени, как от придурочного лихача на дороге, который, перепутав красный свет с зеленым, врезается прямо в лоб твоего автомобиля, когда ты спокойно возвращаешься домой с работы. Ошибаются хирурги, мухлюют фармацевты, под крышами домов зреют таящие смерть сосульки, в подвалах ждут своего часа гексогеновые заначки, бурлит отравленная водка, затаились загнанные в стволы пули, натачиваются финки, выходят из строя тормозные колодки локомотивов…

«С этим ничего не поделаешь, – подвел черту Бондарь. – Вся жизнь – игра, азартная игра со смертью, у которой всегда припрятаны тузы в рукаве. Стоит мысленно смириться с поражением, и ты пропал. Так что не падай духом, Женя Бондарь. Не забывай, что еще месяц назад ты был на волосок от гибели, и все же ты выскочил. Благодаря чему? Одно только умение обращаться с оружием еще не делает тебя неуязвимым. Требуется везение в придачу. Вот и положись на удачу, не теряй веры в свою счастливую звезду. И помни, что дома тебя ждут, очень ждут. Ты не имеешь права обмануть ожиданий тех, кому ты дорог».

Перед мысленным взором Бондаря возник и пропал печальный образ Тамары. Ее сменила квадратная фигура полковника Роднина в неизменном синем костюме. Он вспомнился весьма кстати. Секунду спустя ожил мобильный телефон, мелодично оповестивший Бондаря, что его ждет SMS-сообщение. Оно было пространным и явно готовилось по распоряжению Роднина. Примитивный код не поставил бы в тупик мало-мальски толкового шифровальщика, но человек посторонний решил бы, что уставившийся на дисплей Бондарь пролистывает электронные странички технического словаря или справочника. Сосредоточенно и методично. Со скучным-прескучным выражением лица.

Это продолжалось так долго, что соседка устала коситься на поглощенного чтением Бондаря и закрыла глаза. Мужлан, хам и невежа, сердито подумала она. Импотент несчастный. Такой симпатичный, а к женскому полу абсолютно равнодушен.

Соседка заблуждалась. Информация, полученная Бондарем, напрямую касалась женского пола, и она его очень даже заинтересовала.

Оперативное расследование, проведенное сотрудниками ФСБ, выявило одну любопытную особенность, присущую двадцати семи девушкам, исчезнувшим после собеседования в агентстве Морталюк. Все, как одна, по своим параметрам не годились в манекенщицы. Во-первых, они были слишком низкорослы, по меркам модельного бизнеса. Ни одна не дотягивала до ста семидесяти сантиметров, а на подиуме, где важно вышагивают костлявые дылды, таким малюткам делать нечего. Во-вторых, девушки были полноваты, о чем свидетельствовали данные обмеров их фигур. Грудастые, бедрастые, короче, созданные природой для любви и материнства, а не для шныряния по тусовкам. Именно по этой причине девушек забраковали. Напрашивался вывод: они были переадресованы куда-то дальше. Кому-то понадобились эти молоденькие глупенькие дурочки с женскими формами.

Рассеянно почесывая шрам на подбородке, Бондарь был вынужден признать, что полученная из управления информация нисколько не проясняет ситуацию. Логика подсказывала, что девушек похитили или заманили, чтобы пополнить ими ряды проституток. Но представить себе Леди М в роли заурядной бандерши Бондарь не мог. Эта умная, хитрая, волевая, честолюбивая и предприимчивая особа не стала бы пачкаться в грязи ради сомнительной прибыли. Сколько заработаешь на перепродаже и эксплуатации трех десятков проституток? Четверть миллиона? Пятьсот тысяч? Миллион? Для женщины, ворочавшей миллиардами, это было слишком мелко. Молоденькие девчушки потребовались ей для иных целей. По всей видимости, вскоре Бондарь получит возможность пообщаться с ними. Даже если для этого придется разыгрывать из себя любвеобильного султана в гареме.

Он прижался лбом к холодному иллюминатору. Проваливаясь сквозь облачную пелену, самолет шел на снижение. Вскоре эту догадку подтвердило объявление, сделанное на двух языках.

До приземления осталось минут пятнадцать-двадцать. Накренившийся самолет разворачивался над покрытым рябью морем. Когда он попадал в воздушные ямы, в салоне испуганно ойкал женский или детский голос. Звучал он, как сквозь вату. Уши у Бондаря заложило, так что приходилось беспрестанно делать глотательные движения, помогающие избавиться от неприятного ощущения.

По проносящимся внизу ниточкам дорог ползли разноцветные букашки автомобилей. Домики внизу постепенно разрастались до размера спичечных коробков. По ним стремительно скользила тень самолета, и ощущение высоты сделалось более острым, чем когда полет проходил над облаками.

Через несколько минут шасси самолета коснулись бетонных плит адлерского аэродрома.

* * *

Бондарю было велено получить багаж и ждать. Поставив чемодан на грязноватый пол аэровокзала, он вглядывался в окружающие лица, стараясь угадать, кто именно подойдет к нему, чтобы сопровождать дальше. Его внимание привлек пробирающийся между пассажирами мужчина в громадных солнцезащитных очках и куртке ультрамодного апельсинового цвета. Надвинутая на брови шапочка и намотанный поверх воротника шарф выделяли его в толпе, но делали почти неузнаваемым. Лишь совсем вблизи Бондарь узнал в мужчине Щусевича.

Личного помощника Морталюк сопровождала женщина почти квадратной комплекции. Свою мужеподобность она не только не скрывала, но и всячески подчеркивала. Пластмассовая зубочистка, торчащая из уголка ее ненакрашенного рта, заставляла вспомнить портреты Маяковского с папиросой в зубах. За спинами броской пары маячили двое охранников, настороженные взгляды которых плохо вязались с их яркой одеждой поклонников горнолыжного спорта.

– С прибытием, – произнес Щусевич, не протягивая руки для рукопожатия.

Бондарь только порадовался этому. Ему вовсе не хотелось прикасаться к пятерне человека с внешностью прокаженного. Что бы там ни говорили о причинах уродства Щусевича, а инстинкт подсказывал держаться от него подальше.

– Спасибо, – кивнул Бондарь.

– Надеюсь, полет прошел нормально?

– Вашими молитвами.

– Я не знаю ни одной молитвы, – похвастался Щусевич.

Бондарь пристально взглянул на него и серьезно произнес:

– Заметно.

– Доброе утро, – сказала женщина. – Я Раиса. Раей называть меня не надо. Раиса звучит лучше.

Брови Бондаря невольно поползли вверх. Зубочистка загадочным образом исчезла из Раисиных губ, словно она проглотила ее, прежде чем открыть рот. Она была похожа на надзирательницу женской колонии, уволенную за измывательства над заключенными. У нее было грубое обветренное лицо с крохотными черными глазками. Пряди каштановых с проседью волос были собраны сзади в метелку, которая неопрятно торчала из-под лыжной шапочки с пластмассовым желтым козырьком. Объемистые ляжки были обтянуты новенькими фиолетовыми джинсами, а туловище скрывалось под пятнистой ветровкой, стилизованной под куртку армейского образца.

– Очень приятно, – покривил душой Бондарь. – Я – Евгений. Женей называть меня не надо. Евгений звучит лучше.

– Я тоже так считаю, – согласилась Раиса. – Пойдемте с нами.

– И отдайте, пожалуйста, свой телефон ребятам, – сказал Щусевич, кивнув на охранников за спиной. – Там, куда мы едем, мобильная связь не работает.

– Зачем же тогда вам мой телефон? – заупрямился Бондарь. Мало того, что он останется без связи с внешним миром. В электронной памяти его скромной «Нокии» содержалось слишком много информации, не предназначенной для посторонних глаз.

– Я просто выполняю распоряжение Маргариты Марковны, – процедил Щусевич, протягивая руку.

Охранники выжидательно уставились на Бондаря. Раиса, успевшая удалиться на несколько шагов, сделала то же самое, для чего ей пришлось повернуться всем корпусом. Пассажиры, от которых не укрылись напряженные позы живописной компании, начали замедлять шаги и настораживаться.

– Давайте же, давайте, – занервничал Щусевич. – Приказы Маргариты Марковны не обсуждаются.

– Пусть она сама скажет мне об этом, – заявил Бондарь, делая вид, что закипает от злости. На самом деле в критические минуты им овладевало ледяное спокойствие, позволяющее контролировать свои действия и принимать единственно верное решение.

Хорошо бы избавиться от «Нокии». Расколошматить ее об пол? Раздавить ногой? Эффектно, но опасно. Подобная горячность вызовет подозрения.

– Не ожидал от вас такой мелочности, Евгений Николаевич, – укоризненно покачал головой Щусевич. – Как ребенок, честное слово. Ребенок, у которого отбирают любимую игрушку.

Охранники придвинулись, заслоняя Бондаря от зевак. Вернулась и Раиса, в маленьких глазках которой вспыхнуло живейшее любопытство. Назревал скандал. Справедливо предположив, что сопровождающим не хочется очутиться в центре всеобщего внимания, Бондарь предупредил:

– На нас смотрят. К чему подобные сцены? Думаете, Маргарита Марковна погладит вас по головке за рвение?

Не вынимая телефона из кармана пальто, Бондарь, действуя одной рукой, сдвинул заднюю крышку, извлек чип-карточку и вернул крышку на место. Привычка не сохранять в памяти «Нокии» ничего лишнего пошла на пользу. Прежде чем расстаться с ней, Бондарь погонял на скулах желваки, давая понять, что не хочет подчиняться Щусевичу.

– Хватит упрямиться, – прошипел тот. – Мобильник вам вернут. Не делайте из мухи слона.

Тянуть дальше резину не имело смысла.

– Возьмите, – поморщился Бондарь, вручая выпотрошенную трубку Щусевичу. – Расписка будет?

Ответа не последовало. Пестрая группа людей снялась с места и направилась к выходу из здания. И никто не заметил, как Бондарь сломал и выбросил на ходу крохотную пластинку. В некотором роде он обезопасил себя, но лишился единственной ниточки, связывавшей его с центром.

За группой людей, среди которых находился Бондарь, следовал мужчина, лицо которого было невозможно разглядеть из-за низко опущенного капюшона «аляски». Стремительно наклонившись, он поднял клочки микрочипа и сунул их в карман.

* * *

Когда четверо мужчин и одна женщина вышли на улицу, со стоянки ловко вырулил и подкатил прямо к ним грязный черный джип с краснодарскими номерами. Чемодан Бондаря перекочевал в багажное отделение. Щусевич занял место рядом с охранником, усевшимся за руль. Второй охранник и Раиса расположились по обе стороны от Бондаря. Это его не смутило. В такой тесноте да при наличии «вальтера» он мог разделаться со всей честной компанией в считаные секунды.

Джип заурчал, поерзал на утрамбованном снегу и рванулся прочь от аэропорта. Седоки хранили молчание. Лишь когда они проехали километров пять, Бондарь услышал, как Щусевич, тайком наблюдавший за шоссе через панорамное зеркало заднего обзора, тихо произнес:

– Все в порядке, можно возвращаться.

Джип тут же развернулся и помчался в обратном направлении. Обогнув аэродром по периметру, водитель подкатил к воротам, на которых висел жестяной щит, предупреждавший: «Внимание! Посторонним проезд воспрещен! Предъявите пропуск!»

Вышедший из караульной будки сержант заглянул в джип, принял у водителя деньги, распахнул ворота настежь и приглашающе мотнул головой.

Бондарю не понравились эти предосторожности. Очень уж происходящее напоминало похищение. Было ясно, что проверки еще не закончились. Может быть, они только-только начинались по-настоящему? И ради этого Бондаря заманили за тридевять земель от Москвы?

Он спросил у Раисы:

– К чему эти сложности? Разве нельзя было прогуляться сюда пешком?

– Мое дело маленькое, – ответила она. – Встретить, сопроводить. Остальное меня не касается.

Зубочистка волшебным образом вновь появилась между ее обветренными губами. Бондарь хмыкнул.

Джип миновал вереницу алюминиевых ангаров, выехал на летное поле и притормозил возле темно-зеленого вертолета с небрежно закрашенной звездой на борту. Плоское днище, обтекаемое акулье рыло и хищно растопыренные лапы шасси выдавали военное происхождение машины. Это был вертолет «МИ», но не прозаическая «восьмерка» и даже не «двадцать четверка», а двадцать девятая модель: маневренная, вместительная, оснащенная по последнему слову техники.

– Вам приходилось когда-нибудь летать в таких «вертушках», нет? – спросила Раиса у Бондаря, когда они выбрались из джипа. – Это так увлекательно. С борта открывается прекрасный вид на горы.

– Просто изумительный вид, – поддакнул Щусевич, в глазах которого появилось затравленное выражение. Стало ясно, что он не в первый раз летит вертолетом и никакой радости по этому поводу не испытывает.

Пилот, фигура которого угадывалась за голубоватым плексигласовым фонарем, поднял большой палец. Двое техников в линялых комбинезонах приготовились вытаскивать колодки из-под колес, а шестилопастный винт начал вращаться все быстрее и быстрее, вздымая вихри снега. Морозный день наполнился свистом и грохотом. Зубочистка, подхваченная воздушным потоком, вырвалась из губ Раисы и унеслась к черту на кулички, ведьминский хвост ее пегих волос затрепетал на ветру мочалом воздушного змея.

Щусевич уже карабкался по металлическому трапу. За ним последовала Раиса, оказавшаяся проворнее, чем можно было ожидать.

– Теперь вы! – проорал охранник, держа чемодан Бондаря.

Он подчинился. Салон вертолета был полностью переделан, являя собой что-то среднее между кают-компанией и гостиничным номером. Правда, привинченная к полу мебель, стальная дверь и крохотные оконца создавали атмосферу тюремной камеры. Едва пассажиры расселись по местам, как вертолет завибрировал, подпрыгнул и завис в воздухе, опустив массивное рыло к земле. Затем, подобно гигантскому зверю, учуявшему след, он выпрямился, накренился и резво устремился вперед.

– Я хотел бы пересесть поближе к окну, – громко сказал Бондарь, которому досталось кресло в хвостовой части отсека.

– Темновато? – посочувствовал Щусевич. – Ничего, сейчас мы наберем высоту, и свет автоматически включится.

Так и вышло. Раиса взяла со столика кипу газет и протянула их Бондарю:

– Если захотите разгадывать кроссворды, могу одолжить вам ручку.

Бондарь с шуршанием развернул номер «Московского комсомольца» и прикрылся страницами, чтобы не видеть спутников. Предоставив ему сидеть в глухом закутке, они лишили его возможности проследить маршрут вертолета. Определить вслепую, куда держит курс пилот, сумел бы разве что почтовый голубь. Бондарь обратился к сидящей напротив Раисе:

– Куда мы направляемся?

– На базу, – откликнулась она, перекрикивая неумолчный шум двигателей. При этом очередная зубочистка исчезла у нее во рту и вновь высунулась наружу.

«Змея», – пронеслось в мозгу Бондаря.

– А где база? – спросил он.

– В местах не столь отдаленных! – крикнула Раиса. Собственная шутка рассмешила ее настолько, что она едва не поперхнулась зубочисткой.

Бондарь подумал, что давно уже не испытывал такой ненависти к женщине. Да и женщину ли он видел перед собой? Бабские косички в последнее время завели многие представители сильного пола, а имя «Раиса» – правильно ли Бондарь его расслышал? Что, если он видит перед собой какого-нибудь обрусевшего немца Райса? Тогда получают объяснение и наряд этого типа, и его фигура, и привычка баловаться зубочисткой.

– Любите побродить с ружьишком в горах? – спросил Бондарь, вежливо улыбаясь.

– С ружьишком? – удивленно прозвучало в ответ. – Зачем с ружьишком?

– Ну как же! А охота? – Бондарь заговорщицки подмигнул. – Всякие там барсуки, дикие кабаны, медведи…

– Делать больше мне нечего! Какие кабаны?

– Добыча… Охотничьи трофеи… Пиф-паф, ой-ей-ей…

– Что за бред? За кого вы меня принимаете?

Возмущенное квохтанье Раисы свидетельствовало о ее несомненной принадлежности к женскому полу. Но попутно выяснилось еще одно важное обстоятельство. При слове «охота» безучастный до сих пор охранник странным образом оживился, а услышав выражение «пиф-паф», затрясся от смеха, косясь на Бондаря через плечо.

«Да, мы здесь иногда охотимся, – говорил его взгляд. – Но не на барсуков и даже не на медведей. И когда в горах звучат выстрелы, то не забывай креститься, любознательный гость. Потому что однажды добычей станешь ты сам».

* * *

Вертолет набирал высоту, идя со скоростью примерно двести километров в час. Прикинув время и положение солнца, можно было предположить, что курс взят на северо-восток.

– Почти добрались, – сообщила Раиса, которой надоело развлекаться перебрасыванием зубочистки из одного угла рта в другой. – Минут через десять будем садиться. Вас ждут незабываемые впечатления.

– Внизу не встретишь десятой доли таких красот и чудес, – добавил Щусевич, намекая, что поэзия ему не безразлична.

Урод, рассуждающий о красотах, вызвал у Бондаря кривую усмешку.

– Теперь можем поменяться местами, – великодушно предложила Раиса. – Посадка – самое интересное. Щекочет нервы.

– С ума сойти от такой щекотки, – произнес передернувшийся Щусевич.

Он демонстративно отвернулся от иллюминатора, зато Бондарь воспользовался приглашением Раисы. Заняв ее кресло, он чуть не ахнул от непривычного зрелища. Простор вокруг открывался такой, что взгляда не хватало. Простор холодный, безмолвный, величественный. Не желающий признавать существование человеческих букашек.

Каменные громады гор накатывались друг на друга волнами, вздымались к небу, пенились снежными шапками и прожилками, а те, что величаво застыли на горизонте, напоминали праздничные куличи, облитые белой глазурью. Склоны их были изъедены временем, вылизаны ветрами, укутаны ватой облаков. В ущельях клубилась белесая мгла. Сине-зелеными клочьями сходили к подножиям сосновые леса да бурые потоки древних вулканических лав. Было так дивно, так непривычно и торжественно, что нельзя было не восхититься могучим величием природы. Не верилось, что в такой благостной тишине, среди такой дивной красоты могут существовать смерть, жестокость, коварство.

«Ошибочное впечатление, – сказал себе Бондарь. – Тысячи или десятки тысяч людей, обманутых чарами этих и других гор, пропали навек, заблудившись в тумане, ступив на обманчивый лед, подвернув ногу, сверзившись со скалы. Все мы ходим по краю пропасти. Особенно ты, Женя. Тем более здесь».

Сунув в рот незажженную сигарету, он протер рукавом затуманенное дыханием стекло. Вертолет, описав широкую дугу, снижался к небольшому ровному плато, протянувшемуся возле самого горного пика. По плато были разбросаны всевозможные строения, от которых тянулись вниз золотистые паутинки тросов. На одной паутинке застыла желтая капсула фуникулера.

Вертолет накренился, замедлил ход, завис над плато и принялся медленно вращаться вокруг своей оси, подобно гигантской елочной игрушке на ниточке. Мощный воздушный поток не только пригибал к земле сбегающиеся отовсюду человеческие фигурки, но и заставлял покачиваться сам вертолет. Наконец иллюминаторы заволокло снежной круговертью. Бондарь ощутил мягкий толчок, двигатели стали утихать, срываясь на хрип подыхающего дракона. Путешествие завершилось. Секретная операция ФСБ еще даже не началась по-настоящему.

– Добро пожаловать, – подмигнула Раиса Бондарю, кивком приглашая его следовать к выходу.

Примерзшую дверь вертолета открыли снаружи, вниз посыпались звенящие кусочки льда. Яркие лучи солнца осветили кабину.

Бондарь спрыгнул на утоптанный снег, глотнул холодный, обжигающий легкие воздух и застегнул пальто. Он прикинул, что они находятся примерно на трехкилометровой высоте.

На площадке собрались несколько мужчин, одетых как спортсмены или горнолыжные инструкторы. Тихо переговариваясь с Щусевичем, они с любопытством посматривали на вновь прибывшего, но не произнесли ни единого слова приветствия.

– Скоренько, скоренько, – захлопала в ладоши Раиса.

Предоставив охраннику нести чемодан, Бондарь зашагал по плотно утоптанному снегу. Солнце погасло. Его поглотила сизая туча, до отказа набитая снегом. Было удивительно, что она не пропорола свою тяжелую утробу, пока волочилась сюда по острым хребтам.

Оглядывающийся по сторонам Бондарь старался не пропустить ни одной детали незнакомого пейзажа.

Справа длинное низкое строение с плоской крышей. Сразу за ним виднелись очертания бетонной коробки станции фуникулера. По левую руку ряд однотипных коттеджей с просторными верандами – их словно вывезли из высокогорных районов Швейцарии, растеряв по пути туристов. Ниже по склону какие-то недостроенные объекты, строительный мусор, кипы бетонных плит.

Развернулись вовсю, констатировал Бондарь, сосредоточив внимание на здании, лежащем прямо по курсу. Оно было выполнено в виде исполинской космической станции или инопланетного корабля – округлое, приплюснутое, с множеством окон по периметру и антеннами на крыше. Чем ближе подходил Бондарь, тем сильнее поражали его масштабы «летающей тарелки». Чтобы попасть внутрь, Раиса приложила ладонь к встроенному в стену сканеру.

Дверь с пневматическим шипением открылась. Не дожидаясь приглашения, Бондарь переступил через порог. Его нервы были на пределе. Как у космонавта, приготовившегося отправиться в созвездие Тау Кита. Без гарантий, что когда-нибудь доведется вернуться обратно.

Глава 14,

где хозяйское гостеприимство позволяет нам узнать кое-что о нравах, царящих на элитных горнолыжных курортах

В просторном холле было очень тепло, почти жарко. Бондарь расстегнул пальто и потопал ногами, стряхивая снег. Шум, произведенный им, не привлек внимания двух парней в свитерах, сидящих напротив игральных автоматов. Парни механически опускали в них жетоны и дергали рычаги, следя за вращением лимонов, апельсинов, вишен и колокольчиков.

– Лас-Вегас, – обронил Бондарь.

– Все как в лучших домах Европы, – гордо улыбнулась Раиса. – Идемте, я покажу вам апартаменты.

– Чьи?

– Ваши, разумеется. В мои апартаменты вам ход воспрещен. – Раиса погрозила пальцем. – Строго-настрого.

– Какая жалость, – вздохнул Бондарь.

– Ну, приговор не окончательный. Поживем – увидим. Возможно, как-нибудь я приглашу вас в гости. – Раиса лихо перебросила зубочистку из левой половины рта в правую. – Если вы будете пай-мальчиком.

«Не приведи господь», – содрогнулся Бондарь, ступая по мягкой ковровой дорожке красного цвета. Прямой коридор тянулся в глубь здания, отсутствие окон отчасти компенсировалось множеством качественных фотографий. Горы, горы, горы… Утром, днем, вечером… Зимой и летом… Цветные и черно-белые. Через несколько шагов это начало надоедать.

– Прошу. – Раиса толкнула дверь с цифрой 22.

Из маленькой прихожей они попали в уютную комнату, стены которой были обтянуты обоями, стилизованными под ситец. Здесь горел свет. Большое окно было наглухо задернуто шторами, но Бондарь не сомневался, что из него открывается красивейший вид на горные хребты и долины Кавказа. Безмолвный охранник поставил на ковер чемодан и удалился, плотно притворив за собой дверь. Раиса подбоченилась:

– Нравится?

– Простенько, но со вкусом, – ответил Бондарь.

– Простенько? Вам выделили лучший полулюкс с персональной ванной комнатой и туалетом.

– Отдельный туалет – награда за особые заслуги?

– Напрасно ехидничаете, – поджала губы Раиса. – Прокладка канализации в горах – дело трудоемкое и дорогостоящее. – Она достала изо рта зубочистку и принялась дирижировать ею в такт речи. – Далеко не каждый из нас имеет свой туалет, холодильник и телевизор. Потрогайте батареи. Они не просто горячие, они раскаленные. Мокрая одежда и ботинки сохнут за несколько часов.

– Здесь обязывают ходить в мокрой одежде?

– Здесь принято вести здоровый образ жизни, а не валяться в постелях, – отрезала Раиса. – Вы умеете кататься на лыжах?

– Более или менее, – ответил Бондарь.

– Ничего, наши инструкторы вас живо натаскают. Скучать вам не дадут. Теперь кое-что о наших порядках. Уборка в комнате производится раз в неделю, постельное белье меняется тоже раз в неделю, так что будьте аккуратны. Жилище одинокого холостяка порой ничем не отличается от хлева.

– Даже здесь, в Дагомысе? – притворился возмущенным Бондарь. Он хотел выяснить, как отреагирует собеседница на произнесенное наугад название.

– Мы не в Дагомысе. – Спохватившаяся Раиса покрепче прикусила зубочистку. – Совершенно не важно, где мы находимся. Порядок должен поддерживаться везде.

Бондарь кивнул. Глядишь, методом тыка удастся узнать, куда занесла его судьба.

– Сто лет не бывал в Красной Поляне, – посетовал он. – Здешние места здорово изменились. Как называется гора, на которой мы находимся? Чугуш? Ах, нет, Шесси!

– Мы не на Чугуше и не на Шесси. И хватит гадать. Маргарита Марковна сама решит, что вам следует знать, а что нет.

– Я могу ее увидеть?

– Возможно, – важно кивнула Раиса, – но не раньше, чем она сама изъявит такое желание. Увидимся за ужином, он начинается в семь часов вечера, и на него не принято опаздывать. За вами зайдут. Пока что отдохните с дороги, приведите себя в порядок.

– Я бы прогулялся по окрестностям, – сказал Бондарь.

– Всему свое время. – Приблизившись к двери, Раиса вытащила изо рта зубочистку и, действуя ею как миниатюрной шпагой, отчеканила: – Самостоятельно из номера выходить запрещено. Позже вам выдадут пропуск, а пока считайте себя под домашним арестом. Если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь вызывать обслугу. – Зубочистка коснулась красной кнопки под выключателем. – Всяческое хождение по корпусу без сопровождающих запрещается. Отбой в десять. Подъем в семь.

– Я даже не могу самостоятельно сходить в буфет? – раздраженно спросил Бондарь.

– Никаких буфетов тут нет, а есть общая столовая, где мы встретимся в девятнадцать ноль-ноль. – Надо полагать, Раисе стало слегка неловко за свой суровый тон, потому что она смягчила голос и даже попыталась сложить губы бантиком. – Это для вашего же блага, надеюсь, вы понимаете? Строгий распорядок дисциплинирует.

– Строгий режим, – уточнил Бондарь.

– У нас не тюрьма, – обиделась Раиса. – За ужином сами увидите. Тут полно девушек, и никто не помешает вам общаться с любой из них.

– Они молоденькие?

– Да. Ведь вас, мужчин, интересуют только молоденькие…

– Меня привлекают женщины постарше, – сказал, не моргнув глазом, Бондарь. – Зрелые. Сформировавшиеся.

Раиса погрозила ему пальцем и вышла.

Мысленно обругав ее глупой гусыней, Бондарь закрыл дверь, не спеша выкурил сигарету и снова высунулся в коридор. Не прошло и двадцати секунд, как из-за угла вышел парень в свитере, который дежурил в холле возле игральных аппаратов. Это означало, что дверь комнаты 22 снабжена хитрой сигнализацией, оповещавшей охрану о попытках выйти наружу. Возмущаться было бесполезно. Несмотря на свитер с высоким горлом, было заметно, что шея у охранника бычья.

Бондарь захлопнул дверь, подошел к окну и отдернул шторы. То, что он увидел, заставило его присвистнуть. Пейзаж, которым предлагали ему любоваться в номере, представлял собой глухую стену, обклеенную обоями. Оконная ниша и шторы были декорацией.

Н-да, в веселенькую историю он вляпался, черт побери! Возникло острое желание расколотить часть элегантной мебели, украшавшей эту одиночную камеру. Но тут Бондарь заметил, что один из четырех выпуклых плафонов на потолке слегка отличается от остальных. Вместо лампочки там был вмонтирован телеобъектив. Камера внутреннего наблюдения? Несомненно, но каков у нее сектор обзора? Просматривается только середина комнаты или за Бондарем наблюдают с помощью панорамного объектива? А микрофоны? Вряд ли обошлось без них.

Распаковывая вещи, Бондарь не мог отделаться от ощущения, что за ним постоянно наблюдает недремлющее око Леди М, а стены комнаты представляют собой настороженные уши. Сознавать это было противно. Но что он мог? Ровным счетом ничего.

* * *

Столовая сверкала чистотой, но пахло в ней как в салоне мебели, совмещенном с магазином строительных материалов. Дальняя стена была сооружена с претензией на тирольский сруб, но искусственные бревна способствовали уюту не в большей степени, чем большой электрический камин с раздражающими малиновыми всполохами несуществующего пламени. Дизайнеры также прицепили к потолку совершенно идиотскую люстру в виде колеса от телеги, оснащенную лампочками в виде оплавленных свечей.

Деревенской атмосферы не получилось. В столовой было слишком много инородных предметов, а ультрасовременная барная стойка с обилием разнокалиберных бутылок и вымпелов вообще раздражала. Окончательно портила впечатление музыка, льющаяся из невидимых динамиков. Крутили нечто джазовое, расплывчатое, монотонное, невразумительное. Хорошо, что не на полную громкость. Бондарь просто сатанел от джаза. По его глубочайшему убеждению, все эти великие импровизаторы с дудками и контрабасами просто морочили публике голову, вместо того чтобы отрепетировать как следует хотя бы один музыкальный номер, а потом уж выходить на сцену.

«Тю-лю-лю», – заливалась труба. «Бум-бум, бум», – частил контрабасист, которому не было никакого дела ни до трубача, ни до пианиста, рассыпавшегося мелким бесом по клавишам. Какофонию довершал гитарист, берущий неблагозвучные аккорды именно в те моменты, когда они казались особенно неуместными.

Все это музыкальное безобразие происходило на фоне усиливающегося шелеста множества девичьих голосов. Умолкшие при появлении незнакомого мужчины, они спешили обменяться впечатлениями, перебивая друг друга с такой же непосредственностью, как делали это участники виртуальной джаз-банды.

Шу-шу-шу… О-го-го… О-ля-ля…

От обилия устремленных со всех сторон оценивающих взглядов было не по себе. «Смелей, маэстро, ваш выход», – подбодрил себя Бондарь, направляясь к столу, из-за которого призывно махала рукой привставшая Раиса. Она не придумала ничего лучше, чем нарядиться в оранжево-черный полосатый свитер, делающий ее похожей на тучную пчелу с оторванными крылышками. Наряд довершали едва не расползающиеся по швам брючки. Одежда такой расцветки была бы уместна на цирковой артистке конца девятнадцатого века.

– Вы такая яркая, – пробормотал Бондарь, догадываясь, что от него ожидают комплимента.

– Волей-неволей приходится, – заскромничала Раиса. – Иначе затеряешься в нашей оранжерее.

– Хорошо сказано – оранжерея. Просто голова кругом идет.

Он и в самом деле слегка ошалел от обилия симпатичных мордашек вокруг. На него уставилось двадцать семь пар накрашенных глаз и такое же количество бюстов, обтянутых спортивными свитерками и кофточками.

– Садитесь, – сдержанно улыбнулась Раиса. – Так недолго и в обморок упасть. Признайтесь, вы потрясены? Мои девочки кого угодно сведут с ума.

Ее девочки?

Бондарь уселся на стул и заявил:

– Начиная с этого вечера все меры предосторожности относительно меня бессмысленны. Теперь я уж точно не сбегу. Выдворить меня отсюда можно лишь силой.

– Я так и знала, – опечалилась Раиса, вставляя в рот зубочистку. – Небось больше не захотите напрашиваться ко мне в гости?

«Кто к кому напрашивается?» – подумал Бондарь.

– Напротив, – галантно сказал он. – Когда видишь перед собой такое изобилие молодой поросли, невольно задумываешься о спелых плодах.

– Вы такой милый, – расцвела Раиса.

– Вы тоже, – сказал Бондарь, стараясь не слишком откровенно пялиться на сидящих за соседними столами девушек.

Какая-то голубоглазая блондинка помахала ему рукой и задорно приосанилась, вызвав тем самым игривые смешки подружек. На лбу Бондаря выступила испарина.

– Здесь кормят или только дразнят? – спросил он.

– И кормят, и поят, – заверила его Раиса. – Завтраки, обеды и ужины комплексные, но очень вкусные, питательные и калорийные.

– Чем поят? – спросил он, изображая оживление.

– Соками, – ответила Раиса, – натуральными соками. Есть также несколько сортов минеральной воды. Но ни капли спиртного, таковы правила.

– Сухой закон? – удивился Бондарь. – Вряд ли туристы захотят отдыхать в вашем пуританском заведении.

– Туристы появятся не раньше следующей зимы. Строительство курорта не завершено.

– Вот как? Зачем же тогда сюда нагнали всю эту ораву? – Взгляд Бондаря прошелся по десяткам девиц, поглядывающих уже не столько на него, сколько на снующих среди столов официантов. Это были крепкие, атлетически сложенные парни, явно совмещающие обязанности обслуги с функциями секьюрити.

– Молодежь обживается, учится работать, – пояснила Раиса. – Мы готовим опытных специалистов: портье, менеджеров, горничных.

– Впервые вижу горничных, которые все, как на подбор, годятся в манекенщицы, – произнес Бондарь, незаметно наблюдая за реакцией Раисы.

Она предпочла не развивать скользкую тему, затеяв пространный рассказ про деловую сметку Маргариты Марковны, не пожалевшей денег на создание настоящего рая для горнолыжников. Что касается Бондаря, то сравнение с раем казалось ему притянутым за уши. Курортный комплекс представлял собой неприступную крепость, тщательно оберегающую свои секреты от внешнего мира.

Сколько же миллионов долларов вложено в дело, которое неизвестно когда окупится? Сколько дармоедов находится на содержании у Морталюк? Зачем ей понадобилось селить на горной вершине тщательно отобранных в ходе кастингов девушек, толку от которых в здешней глуши никакого? Показуха? Желание пустить пыль в глаза? Бравада миллиардерши, потерявшей счет деньгам? Бездарный просчет?

Все это совершенно не вязалось с репутацией Морталюк в деловых кругах. Если бы ей и вздумалось сооружать элитный курорт для богачей и снобов, то она не стала бы сорить деньгами попусту. Горнолыжный туризм приносит хорошие прибыли, однако и затрат требует столько, что без скрупулезного составления смет не обойтись. Как же вписываются сюда многочисленные мордатые охранники и явно не страдающие отсутствием аппетита девушки, резво орудующие ножами, вилками, ложками? За год они слопают столько, что попробуй окупи такую прорву. Расходы на их содержание будут окупаться очень и очень долго. Значит, в этом есть какой-то тайный расчет, какой-то коварный умысел.

Сделав такой вывод, Бондарь поймал себя на мысли, что он, пожалуй, не прочь снова пообщаться с Маргаритой Марковной. Как женщина, она больше не представляла собой загадки, однако во всех остальных отношениях оставалась фигурой интригующей. Чем больше Бондарь узнавал ее, тем больше вопросов у него возникало.

* * *

Одна джазовая композиция сменялась другой, неутомимые официанты сновали между столами, подкрепившиеся девушки разрумянились и осмелели настолько, что не спешили опускать ресницы, сталкиваясь взглядами с Бондарем.

Присутствие Раисы и ее трескотня мешали ему рассматривать их чересчур внимательно, но он нисколько не сомневался, что видит перед собой тех самых пропавших без вести девушек, поиски которых привели его на заоблачную высоту. Несчастными, подавленными или испуганными они не выглядели. Тугие щечки, сияющие глазки, вздернутые носики и пухлые, улыбчивые губки. Возраст – от восемнадцати до двадцати с хвостиком, наружность – привлекательная, если не правильностью черт, то свежестью и молодостью.

Подрумянившиеся на горном солнышке, наслаждающиеся беззаботной жизнью девушки выглядели отлично. Если бы подобная щебечущая стайка однажды возникла на подиуме, то профессионально-поджарые, тоскливо-тощие топ-модели померли бы от зависти. Ни тебе выпирающих ключиц и ребер, ни гусиных шей, ни костлявых ходулей, именуемых по какому-то недоразумению ногами. Зато сколько угодно пышущей здоровьем плоти и естественных красок.

– Пальчики оближешь, – одобрил Бондарь, обгладывая куриную спинку. – У вас хорошо кормят.

– И хорошо едят, – поддержала разговор Раиса, навалившаяся на жареный картофель с таким энтузиазмом, что только хруст пошел. – В горах прекрасный обмен веществ. Тот, кто занимается спортом, может не опасаться набрать лишний вес.

– Катаетесь на лыжах? – предположил закашлявшийся Бондарь.

– Лыжи – не мой конек, – призналась Раиса. – Кататься – катаюсь, но главное удовольствие доставляет мне бобслей. Это такие сани.

– Знаю. Прекрасный вид спорта. Садишься и мчишься вниз во весь опор. Весело и необременительно.

– Что значит: необременительно? Бобслеист обязан обладать хладнокровием, безошибочным глазомером и равновесием.

– Полагаю, с равновесием у вас все в порядке, – сказал Бондарь. Чтобы скрыть улыбку, он опустил голову, и голос его звучал глухо.

– Да, я устойчива, – похвасталась польщенная Раиса. – Во всех отношениях. – Блудливо стрельнув глазами по сторонам, она негромко, но значительно уточнила: – Редко какому мужчине удается повалить меня на спину.

Бондарь достал сигареты, но был остановлен резким замечанием Раисы:

– При девушках не курят.

– Они что же, беременны?

– Какие глупости вы говорите! Просто мы поддерживаем здоровый образ жизни.

– Ну и шут с ними, с сигаретами, – беспечно произнес Бондарь.

Неожиданное смущение собеседницы его насторожило. Не старая же она дева, чтобы краснеть при невинном упоминании о беременности! В чем же дело? Бондарь умолк, прислушиваясь к обрывкам посторонних разговоров. Они были незатейливы, как мысли, бродящие в ветреных головках юных созданий:

…Эти лыжи, они словно заговоренные – постоянно убегают из-под ног, постоянно. У меня уже вся попа в синяках…

…Не переживай, до свадьбы заживет…

…Ой, девочки, наш Ахмет меня прямо замучил своими ухаживаниями. Так и пялится, так и пялится, а зубами скрежещет, аж страшно делается…

…Я вчера стою, вся такая, а он, весь такой, подходит и руку мне на сиськи – хлоп! Здрасте, говорю, вы что тут, спятили все совсем?..

…От них лучше всего помогает обычный детский крем. Все эти одесско-турецкие «Нивеи» – ерунда на постном масле…

…Я хотела смягчить, а он сушит…

…Не бумага, а наждак прямо. Сплошное мучение…

И так далее – обычная болтовня, которую можно услышать в кругу веселых, здоровых, не обремененных лишними знаниями и заботами девушек. Они вели себя раскованно и свободно, как непуганые пичужки, лишь на Раису изредка поглядывали, проверяя, чем занимается их опекунша. Та сосредоточенно выедала йогурт из трех составленных в ряд вазочек.

Бондарь, притворяясь поглощенным процессом вдумчивого чаепития, запоминал лица девчушек и старался понять, что заставило столь очаровательную компанию согласиться на добровольное заточение в заснеженной глуши? Как они представляют свое будущее? Чем дышат? Что их здесь объединяет?

Поначалу казалось, что все девушки ведут себя одинаково простецки и изъясняются на одном и том же простоватом языке юных провинциалок, однако постепенно Бондарь выявил разный говор: окающий, акающий, то по-сибирски распевный, то по-южному мягкий.

«Странно, – подумал Бондарь. – Если уж госпоже Морталюк по неизвестной причине заблагорассудилось набрать себе полуроту крепких, смазливых, глуповатых девчат, то достаточно было провести кастинг в одном занюханном городишке. Почему она поступила иначе, разослав представителей во все концы России? Ага, понятно. Одновременное исчезновение двадцати семи жительниц какого-нибудь Тихореченска выглядело бы чересчур подозрительно. Это только одна причина, но вырисовывается и вторая. Уж очень все девушки гладенькие, чистенькие, ухоженные. Ни угрей, ни порченых зубов, ни реденьких волос. Их отбирали по одинаковым параметрам. Во главу угла ставились отменное здоровье и естественная привлекательность. Кроме того, не следует упускать из виду однотипность фигур искательниц приключений. Эти девахи, может, и не соответствуют современным канонам красоты, но, насколько я понимаю, сложены, как богини. Секс-машины? Вздор. При подборе проституток руководствуются совершенно иными критериями».

Размышления Бондаря были бесцеремонно оборваны прикончившей йогурты Раисой:

– Я вижу, вы впали в уныние. Наверное, это для вас тяжелое испытание – оказаться в сугубо женском обществе?

– Ну, скорее это приятная неожиданность. Очень приятная. Правда, одно меня смущает…

– Что?

– Вас так много, что быстро запомнить, как кого зовут, просто невозможно. Не могли бы вы представить мне хотя бы пятерых из ваших подопечных?

Если против обитательниц горного курорта не замышляется ничего плохого, то скрывать их фамилии нет резона. Бондарь услышит их, запомнит, а потом найдет способ передать сведения в Москву. На этом, скорее всего, его миссия закончится. Появятся основания действовать по официальным каналам, выясняя у Морталюк, на каком основании она держит при себе таких-то и таких-то гражданок. Заключены ли с ними трудовые договоры? Не нарушаются ли их права? Короче говоря, обычная бюрократическая рутина, никоим образом не касающаяся Бондаря.

Но что-то подсказывало ему: все не так просто. Фамилии девушек названы не будут, поскольку действия в отношении их с самого начала подразумевали некий корыстный умысел. Противозаконный. Умысел, о котором злоумышленники предпочитают не распространяться.

Бондарь угадал. Раиса, собираясь с мыслями, долго сосала свою зубочистку, а когда ей это надоело, неохотно проворчала:

– У нас не принято обращаться к обслуживающему персоналу по фамилиям. Они всего-навсего Насти, Ольги, Наташи… Этого вполне достаточно.

– Так демократичнее, – подсказал Бондарь.

– Вот-вот. Намного демократичнее. – Раиса окинула взглядом подопечных, сверилась со своими явно не дамскими часиками и неожиданно рявкнула: – Заканчиваем! У вас ровно три минуты.

Девушки моментально сникли, склонившись над своими тарелками, блюдцами и чашками. Оживленное щебетание смолкло, сменившись звяканьем посуды. Девушки явно спешили уложиться в срок. Никто из них не хихикал и не позволял себе никаких шуточек.

Глава 15,

возвращающая нас из заоблачных высей на грешную землю, частично застеленную коврами, на которых начальство распекает подчиненных

Несмотря на поздний час, в приемной начальника оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ горел свет. Алтынникова, личный секретарь полковника Роднина, все чаще поглядывала на большие настенные часы, однако в ее взгляде не читалось того нетерпеливого раздражения, которое охватывает женщин в часы сверхурочной работы. Алтынникова задержалась по собственной инициативе. Пять минут назад в кабинете Роднина завершилась оперативка, посвященная проблеме, живо интересующей Алтынникову. Несмотря на сверхсекретную атмосферу, царящую на Лубянке, здешние секретарши, как и в любых иных учреждениях, были в курсе всех дел своего начальства.

После пребывания в приемной целого табуна мужиков тут попахивало не только смесью всевозможных крепчайших одеколонов, но и табачищем, и даже перегарцем. Открыв верхнюю фрамугу, Алтынникова вернулась на рабочее место. Монитор ее компьютера был развернут таким образом, чтобы входящие не имели возможности увидеть, какие документы открыты на экране. Так предписывалось одной из многочисленных инструкций о правилах внутреннего распорядка. Правда, составители инструкций не предусмотрели, что тем самым способствуют ослаблению дисциплины среди сотрудников. Никаких документов на экране, перед которым устроилась Алтынникова, не было. Она раскладывала карточный пасьянс. Уже девятый за сегодня.

Половина пасьянсов сошлась, половина – нет. Счет 4:4 не вносил ясности в мучивший Алтынникову вопрос. Как всякая женщина, она жаждала определенности: да или нет? Определенности не было. Иногда карты говорили, что капитан Бондарь отыщется, иногда утверждали обратное. Чему верить? И когда же наконец Роднин выйдет из своего кабинета, где просидел безвылазно с самого утра?

Словно подчиняясь безмолвному призыву секретарши, раздался звук первой открываемой двери, потом – второй. Полковник Роднин был тут как тут, грузный, неповоротливый, шкафообразный, в своем неизменном синем костюме с квадратными плечами. Казалось непостижимым, что он способен столь ловко и стремительно проходить сквозь тамбур, отделяющий кабинет от приемной. Еще поразительней была проницательность этого человека.

За доли секунды до его появления Алтынникова на всякий случай закрыла игровую программу и вскинула глаза на начальника:

– Чайку, Василий Степанович?

– А чем, Светлана Афанасьевна, отличается чай от чайка? – ворчливо осведомился Роднин.

Ресницы Алтынниковой затрепетали. Шеф обращался к ней по имени-отчеству исключительно в минуты сильнейшего раздражения. Ведь Алтынниковой только-только перевалило за сорок, хотя она была совершенно седая. В свое время ей пришлось перенести трепанацию черепа, и, когда сбритые волосы отросли, они оказались уже не светлыми, а белыми. Сначала Алтынникова комплексовала по этому поводу, а потом решила, что серебристые локоны не только придают ей неповторимое очарование, но и молодят ее лучше всяких патентованных средств. Это помогло ей обрести душевное равновесие. Правда, в настоящий момент равновесие куда-то запропастилось.

– Мне непонятен вопрос, Василий Степанович, – призналась Алтынникова. – Я в чем-то перед вами провинилась?

– Если бы ты, Света, раскладывала свои дурацкие пасьянсы в рабочее время, – сказал Роднин, – то мы бы побеседовали на эту тему. Но сейчас претензий к тебе нет. Есть вопрос. Так чем все-таки отличается чай от чайка?

– Наверное, ничем.

– Ошибаешься, Света. Чайком, к твоему сведению, балуются в неслужебной обстановке. – По мере того как Роднин развивал свою мысль, в его голосе прорезывалось все больше грозовых обертонов, предвещающих бурю. – Например, на дачке. Или дома на диванчике. Кушают конфетки и запивают чайком. – Роднин рубанул рукой воздух. – У нас тут не учрежденьице, а учреждение! Контора – не конторка! Никаких уменьшительных названий! Никаких сюсюканий!

Сжавшаяся в начале гневной тирады Алтынникова мало-помалу расслаблялась. Дождавшись, пока запал начальника иссяк, она тихо спросила:

– Все настолько плохо, Василий Степанович?

– Плохо, – неожиданно признался Роднин, но, спохватившись, вопросительно поднял брови. – Ты о чем, Светлана?

– Об исчезновении Жени… Евгения Николаевича… Капитана Бондаря…

– Женя, – передразнил Роднин. – Евгений Николаевич. Капитан Бондарь. У него секретное задание, секретное, понятно тебе? С какой стати ты суешь нос куда не следует? Личные симпатии держи при себе.

– А я и держу, – тоскливо сказала Алтынникова. – Уж сколько лет.

– Вот и держи.

– Вот и держу.

Роднин направился к двери, но задержался у порога. Слегка повернул голову назад, но таким образом, чтобы не встречаться взглядом с секретаршей.

– Причин для паники нет, – сказал он. – Капитан Бондарь ведет рядовое расследование. Ничего экстраординарного. Обычная ситуация.

– Почему же он не выходит на связь? – спросила Алтынникова.

– Откуда ты знаешь? – шевельнул бровями Роднин.

– Говорят.

– Говорят, – повторил Роднин. – Не говорят, а болтают. Они у меня доболтаются когда-нибудь.

Алтынникова не дрогнула.

История не зафиксировала имен женщин, шедших на таран или бросавшихся на вражеские амбразуры, но если бы какому-нибудь художнику современности вздумалось изобразить подобный подвиг, ему следовало бы увидеть и хорошенько запомнить выражение лица Светланы Афанасьевны Алтынниковой, обрушившейся на своего грозного шефа. Она высказалась в том духе, что накручивание хвостов кабинетным работникам вряд ли будет способствовать наведению порядка в общегосударственном масштабе. Что, пожалуй, пора увольняться из некогда грозной организации, которая в последнее время упускает из-под носа не только врагов родины, но и собственных сотрудников. Лучших, между прочим. Которые, отправляясь на задание, вправе рассчитывать на всяческую поддержку коллег. Наверное, им, этим сотрудникам, невесело сознавать, что они брошены на произвол судьбы. Они ждут и верят. А некоторые товарищи по работе ждут и верят тоже – они, эти товарищи по работе, очень переживают, когда об ушедших на задание ни слуху ни духу. И личные симпатии здесь ни при чем, как ни при чем взаимоотношения полов, на которые любит намекать начальство. Сохранились же еще на свете нормальные человеческие чувства? Сохранились. Светлана Афанасьевна Алтынникова твердо знала это, поскольку лично у нее сердце разрывалось от тревоги. И она требовала, чтобы руководство делало все возможное и невозможное для отыскания капитана Бондаря.

Закончив тираду, Алтынникова умолкла, жадно хватая ртом воздух. Стоящий в дверях Роднин тоже переводил дух, хотя за все это время не проронил ни слова. Прежде чем обрести дар речи, он яростно погрозил секретарше пальцем, а потом уж заговорил, делая неожиданные паузы посреди предложений:

– Ты кто такая?.. Чтобы лекции?.. Чтобы читать мне их, понимаешь?.. Много возомнила!.. О себе возомнила, Светлана!.. Афанасьевна, понимаешь!.. – Тут Роднин запнулся, утратив нить рассуждений. Да и не было у него никакой нити, если разобраться. Так, всплеск эмоций. Не самых приятных и бесполезных. – Ты вот что, Света, – заговорил он изменившимся, глухим голосом. – Ты не доставай меня, потому как настроение и без того ниже среднего.

– Знаю, Василий Степанович, – покаянно вздохнула Алтынникова. – Сама не понимаю, что на меня нашло. Переживаю.

– Ну и зря. Не вижу оснований. – Роднин шагнул в коридор, остановился спиной к секретарше. – Утром капитан Бондарь был жив-здоров. С тех пор не выходил на связь, но это ничего не значит. Сама знаешь, как у него обстоят дела с дисциплиной. – Роднин неодобрительно повертел головой. – Вольный стрелок, понимаешь.

– Побольше бы таких вольных стрелков, – вырвалось у Алтынниковой.

– У нас тут не Шервудский лес и тем более не донское казачество. – Роднин шагнул прочь, наполовину скрывшись из виду. – А что касается Бондаря, то он не в дебрях Амазонки запропастился. Его на территории России потеряли, в Адлере.

– Это-то я знаю…

– А сверх этого даже мне ничего не ведомо. Выполняет задание твой Женечка ненаглядный. Точка. И никаких гвоздей.

С этими словами Роднин двинулся по длинной ковровой дорожке, досадливо морщась на ходу. При чем тут какие-то гвозди, думал он.

Гвозди и в самом деле были ни при чем. Досадовал Роднин на промашку сотрудников возглавляемого им отдела. Не щадя и себя самого.

* * *

С приближением сумерек начальника Управления контрразведывательных операций одолела неудержимая зевота, которую он тщетно пытался унять пощипыванием мочек ушей и растиранием висков. Нервное возбуждение всегда действовало на него таким образом. Сна ни в одном глазу, а челюсти то и дело сводит от неудержимого желания сделать судорожный глоток воздуха. Как генерал Волопасов ни крепился, а непроизвольные позевывания раздирали рот все чаще, все сильнее.

Словно рыба на песке, сердито думал он и представил, как станет прикрываться ладонью от полковника Роднина, вызванного для серьезной беседы. Разумеется, тот заметит его состояние, но станет отводить глаза, притворяясь, что ничего особенного не происходит. Кто ж ему поверит? Выругавшись, Волопасов уединился в комнате отдыха и, накапав себе сто граммов медицинского спирта, выпил залпом. Через минуту ему полегчало. Через три минуты, возвратившись за стол, он почувствовал себя заново родившимся… родившимся для сплошных неприятностей.

Два часа назад он имел весьма неприятный разговор с директором ФСБ, который, в свою очередь, побывал на ковре у президента. Поскольку в Кремле директору знатно накрутили хвост, то цепная реакция продолжалась по нисходящей. Снежный ком эмоций катился вниз, грозя обрушиться на каждого, кто допустит оплошность. Руководители служб управления прекрасно осознавали это, поскольку устраивали подчиненным аналогичные выволочки. Роднин до сих пор не получил свою порцию. По мнению Волопасова, это упущение следовало исправить. Нехай наверстывает, беззлобно подумал он, прислушиваясь к блаженной истоме, растекающейся по жилам.

Несмотря на профессиональную привычку выведывать чужие тайны, мало кто в Главном управлении ФСБ догадывался о том, что Волопасова и Роднина связывают близкие, очень близкие отношения, начавшиеся еще во время совместной учебы в Академии Комитета государственной безопасности СССР. После распределения судьба то сталкивала, то разлучала новоиспеченных офицеров, но ни время, ни расстояние не были властны над их дружбой. Она рухнула относительно недавно, когда на плечи Волопасова упали генеральские погоны, а Роднин так и остался при полковничьих звездах.

Что ж, каждому свое.

С этой всеоправдывающей мыслью в голове Волопасов встретил вошедшего без доклада Роднина. Встретил взглядом, не соизволив оторвать зад от кресла.

– Здравия желаю, товарищ генерал.

– Товарищей всех давно в расход пустили, полковник, – отозвался Волопасов своим характерным скрипучим голосом, резавшим слух каждому, кто слышал его впервые. – Остались сплошь господа и примкнувшие к ним граждане.

Сдержанно посмеялись чекистской шутке, которой встречали в генеральском кабинете далеко не всех. Посторонним улыбаться здесь не полагалось, да и не шибко хотелось. Их моментально настраивал на серьезный лад немигающий взгляд наемного рыцаря революции, аскетический образ которого возник на стене даже раньше, чем завершилось строительство здания. Фирменный знак конторы. Грозный идол. Длинные руки, холодное сердце, железная голова. Было смутное время, когда портрет пришлось спрятать подальше. Но потом все возвратилось на круги своя. Президент? Пожалуйста – вот он, постно улыбается с фотографии в рамочке. Но все равно Феликс Великий и Ужасный смотрится как-то убедительнее. Генералу иметь его за спиной приятнее, чем любого самого разлиберального демократа.

– Присаживайся, – подбодрил Волопасов замешкавшегося подчиненного. – В ногах правды нет.

Заметив, что бывший однокашник разглядывает его сегодня с каким-то подчеркнутым любопытством, Роднин машинально пригладил белый пух на голове и насторожился:

– Что-нибудь не так?

– Просто любуюсь твоей непрошибаемой физиономией… Как спишь по ночам? Кошмары не мучают?

– Бог миловал, Николай Артемьевич.

– В этом кабинете один бог, Василий. Я. Он же царь по совместительству. Опять я. И сдается мне, что ты начинаешь это забывать.

– Невозможно, – отрезал слегка побледневший Роднин.

– Что невозможно? – по звучанию голос Волопасова напоминал скрежет неисправного стартера.

– Невозможно забыть того, чего никогда не знал. Бога на Лубянке отродясь не водилось. Царя в семнадцатом году прошлого века свергли. – Роднин упрямо набычился. – Разрешите считать вас своим непосредственным начальником, но не более того.

– Плевать я хотел на твою точку зрения, – процедил Волопасов, надменно выпятив нижнюю губу. – Оставляй ее за порогом, когда ко мне входишь.

– И совесть? – поинтересовался Роднин, ослабляя узел галстука.

– Надо будет, и совесть оставишь!

Получился явный перебор. Волопасов подумал, что сто граммов чистого спирта за раз – многовато в его возрасте и в его положении.

– Да не зыркай ты на меня, – буркнул он. – Ишь, моду взял – глазищами сверкать! На подчиненных сверкай!.. – Волопасов без всякой на то надобности выдвинул верхний ящик письменного стола и принялся рыться в залежах канцелярских принадлежностей. – Хотя бы на Бондаря своего ненаглядного.

– О нем я и хотел поговорить, – выдавил из себя Роднин. Стресс не прошел бесследно. Давление подскочило, как в перегретом паровом котле, в ушах бухало, перед глазами роились искрящиеся мошки.

– Надо же, какое совпадение! – саркастически воскликнул Волопасов. – Представь себе, я тоже собирался поговорить с тобой о Бондаре. О вечном капитане Бондаре, который никогда не станет майором.

Предчувствуя какой-то подвох, Роднин расставил локти пошире и наклонился вперед. Волопасов, наоборот, принял расслабленную, почти умиротворенную позу. Если бы не пронзительный взгляд, можно было подумать, что он предпочел бы вздремнуть, вместо того чтобы заниматься пустопорожней болтовней.

– Для начала взгляни-ка туда, – предложил он, тыча большим пальцем на боковую стену кабинета.

Там висели четыре ватманских листа, приколотые к дубовой панели таким образом, что образовывали единое поле. Это была одна из тех знаменитых волопасовских схем, к которым генерал издавна питал пристрастие.

Он пользовался ими не потому, что опасался упустить из виду важные детали или забыть какие-то мелочи. Память у Волопасова была феноменальная. В юности он ради спортивного интереса заучивал наизусть целые страницы телефонных или технических справочников, а с годами только развил способность удерживать в мозгу превеликое множество разрозненных фактов, фамилий, названий, дат и цифр. Одна беда: эти первостепенные и второстепенные сведения представляли собой нечто вроде деталей мозаики, которые упорно не желали складываться в четкую картину. Чтобы упорядочить все это нагромождение деталей, Волопасову непременно требовалось разложить их по полочкам. Делал он это с помощью схем, одну из которых теперь изучал нацепивший очки Роднин. Комментарии генерала, вооружившегося указкой, были немногословными, но очень эмоциональными и емкими. Благодаря им Роднину открывались неизвестные ранее обстоятельства дела, находящегося у него на контроле. Дела государственной важности.

* * *

В центре схемы красовался портрет женщины, обозначенный тремя большими буквами МММ. Она не имела никакого отношения к афере Мавроди, но в чем-то перещеголяла братьев, ограбивших треть России. Женщину звали Маргаритой Марковной Морталюк, и на старой фотографии она мало походила на себя нынешнюю, хотя Роднин опознал ее мгновенно и безошибочно.

До того, как перевоплотиться в белокурую секс– бомбу, Морталюк была довольно серой мышкой. В неприметном скромном свитерке, с длинноватым носом, минимумом макияжа и максимумом бижутерии, безвкусной и дешевой на вид. Выражение лица – почти по-комсомольски одухотворенное, волосенки тщательно зализаны за уши, едва тронутые помадой губы плотно сжаты.

Самая подходящая внешность для бизнес-леди, сумевшей втереться в доверие ко многим министрам и членам правительств в СНГ. Общаясь с подчеркнуто скромной Морталюк, государственные мужи не опасались за свою репутацию. Беря у нее взятки, не волновались, что, провернув сомнительную сделку, эта женщина примется сорить деньгами, привлекая к себе внимание правоохранительных органов.

О количестве высокопоставленных чиновников, тем или иным способом сотрудничавших с Морталюк, можно было судить по портретной галерее на ватмане. От фото Леди М, подобно солнечным лучам на детском рисунке, тянулись во все стороны прочерченные красным фломастером линии. Стрелки указывали на знакомые всем физиономии, привлекшие пристальное внимание ФСБ. Разглядывая их, Роднин подумал, что этим деятелям не повезло в любом случае. Их подноготная будет изучена, проанализирована и зафиксирована в документах, после чего они попадут в секретную картотеку. И кто знает, чем это может обернуться для них в дальнейшем. Компроматы имеют обыкновение всплывать в самые неподходящие моменты. Они всплывают, а фигуранты тонут в ушатах выливающейся на них грязи.

Волопасов, закончивший обзорную лекцию, предупредил, что переходит к главному. По его словам, прокуратура, слишком долго и слишком часто закрывавшая глаза на проделки гражданки Морталюк, в ближайшем будущем должна была очнуться от спячки и взяться за дело так рьяно, что только клочки полетят по закоулочкам.

– От кого? – оживился Роднин.

– От проворовавшейся дерьмобратии, замаравшей не только себя, но и все вокруг, – ответил вернувшийся за стол Волопасов. – Но с Морталюк спрос особый. Во-первых, добраться до высокопоставленных шишек мы рассчитываем с помощью ее чистосердечных признаний. Она же у нас как та сорока: этому дала, этому дала… – Волопасов выразительно пошевелил пальцами, отсчитывающими воображаемые купюры. – Во-вторых, дамочка зарвалась. Знаешь, кому она перешла дорогу? Самому… – Генеральские глаза устремились к потолку. – И там, – для пущей убедительности Волопасов ткнул в потолок пальцем, – и там торопят нас с подготовкой материалов, которые лягут в основу громких уголовных дел. Вся надежда на тебя и твоих оперативников.

– Как обычно, – кивнул Роднин.

– Не как обычно, – возразил Волопасов. – Спрос на этот раз будет особый.

– Теперь понятно.

– Что тебе понятно?

– Понятно, почему мы копаемся в истории с пропавшими манекенщицами, – сказал Роднин. – Прежние аферы Морталюк нераскрываемы, поскольку участвовавшие в них персоны сделают все возможное, чтобы спустить дело на тормозах.

– Так, – кивнул Волопасов.

– А реальное преступление Морталюк, – продолжал Роднин, – пусть даже не слишком значительное преступление, но доказанное, позволит отправить ее в Лефортово и раскрутить там на всю катушку.

– Соображаешь. Оперативные данные на нее нужны мне как воздух. Позарез нужны. – Волопасов чиркнул себя по горлу ребром ладони. – Во как!

– Дело в том, что капитан Бондарь, которому поручено…

– Да погоди ты со своим Бондарем! – отмахнулся Волопасов. – Я хочу, чтобы ты проникся!

– Да проникся я, проникся…

– Недостаточно. Слыхал, что в прошлом году для президента начали готовить новую горнолыжную трассу? В Сочи.

– При чем тут лыжи? – непонимающе нахмурился Роднин.

– А вот слушай…

Волопасов вкратце изложил суть дела. Обеспечить уединенный отдых в горах президенту и его семье оказалось задачей не из легких. Красная Поляна не подходила по многим соображениям. Никакие меры, принятые спецслужбами, не гарантировали безопасности первого лица государства. Слишком многолюдным был курорт, слишком оживленным. Не закрывать же тысячам туристов доступ к единственной канатной дороге? Да и президентскую трассу колючей проволокой не обнесешь. А контролировать толпы зевак, которые неизменно будут собираться вокруг президента, практически невозможно.

– Тогда мы пораскинули мозгами и нашли другой вариант, – сказал Волопасов. – Выигрышный. Во всех отношениях. – Он хохотнул, предлагая порадоваться вместе с ним. – Зачем, образно выражаясь, накрывать для президента Красную Поляну, если есть Лунная?

Понимая, что ответа не требуется, Роднин лишь уселся поудобнее, давая понять, что слушает с неослабевающим вниманием. Так оно и было. Ведь Бондарь исчез где-то в окрестностях Сочи, а речь шла именно про эти места. Нюх чекиста подсказывал, что фамилия Морталюк тоже вот-вот всплывет в рассказе.

Волопасов начал с предыстории Лунной Поляны. Этот курорт размещался у подножия горы Фишт, которая считается одной из самых величественных и живописных на Кавказе. Ее высота – 2867 метров. Прежде через это дивное место проходил популярнейший пешеходный туристический маршрут, известный под названием «Из Адыгеи к Черному морю». Затем командир сочинских спасателей Григорий Горлов задумал построить на Лунной Поляне базу своего отряда, чтобы находиться поближе к местам возможных ЧП.

Так у подножия Фишта возник довольно комфортабельный дом в виде многогранного двухэтажного шатра. Когда луннополянский отряд сократили ввиду отсутствия денежных средств, Горлов мигом превратил казенный шатер в высокогорный отель «Лунная Поляна» с шестью двухместными номерами, санузлом, кухней и автономным электроснабжением от солнечных батарей и дизельного генератора. Бывший приют, расположенный на высоте 2 тысячи метров, в 20 километрах от ближайшего населенного пункта, моментально облюбовали любители горных лыж. Место для катания оказалось идеальным. Красиво, малолюдно, экзотично.

– Снег на склонах горы лежит почти круглый год, – говорил Волопасов, ни разу не удосужившись заглянуть в выложенную на стол папку. – Главное, когда он выпадает, Лунная Поляна становится практически недоступной. Чем не заповедник для президента?

– Что-то помешало, – обронил Роднин. – Вернее, кто-то.

– Хвастаешься проницательностью, Василий? Напрасно хвастаешься. Результаты – вот чего от тебя ждут. Ощутимые результаты.

– Вы говорили про Лунную Поляну, Николай Артемьевич.

– Сам знаю, про что я говорил, а про что нет. Память у меня отменная, не жалуюсь.

Вопреки сказанному, генеральское лицо приобрело как раз жалобное, если не сказать плаксивое, выражение. По всей видимости, история с созданием курорта имела неприятную развязку.

* * *

Не прошло и пяти минут, как Роднин выяснил, почему гарант российской Конституции никогда не будет кататься на лыжах у Черного моря.

Когда на горе Фишт разворачивалось грандиозное строительство, ничто не предвещало беды. Напротив, члены оргкомитета были преисполнены оптимизма. Еще бы, такой подарок президенту! Руководство ФСБ тоже было довольно. Ведь добраться до Лунной Поляны зимой можно было только на вертолете, а это здорово упрощало задачу тех, кто отвечал за безопасность первого лица государства. Лёту от президентской резиденции «Бочаров Ручей» до горы Фишт было ровно столько же, сколько и до Красной Поляны – двадцать минут. Да только не в направлении границы с непредсказуемой Грузией, а в противоположную сторону.

– Пока завозились стройматериалы, – глухо вещал Волопасов, – никому из кремлевских умников не пришло в голову навести справки по поводу того, кому принадлежат земли, отведенные под курорт.

– Уж, конечно, не государству, – предположил Роднин и не ошибся.

Большой прозорливости для этого не требовалось. В пылу экономических преобразований Россия утеряла контроль даже над основными видами стратегического сырья, не говоря уж о поверхности земли и ее недрах. В частные руки перешла оборонная промышленность, транспорт, космонавтика, энергоснабжение. Почему гора Фишт должна быть исключением? Если все продается и покупается, то все зависит лишь от наличия денег или их отсутствия.

– Не государству, – мрачно подтвердил Волопасов. – Прошлым летом внезапно объявился собственник Лунной Поляны и прилегающих территорий.

– Кто? – быстро спросил Роднин.

– Подставная фирмочка с зиц-председателем во главе. Непонятно, каким образом она получила мультимиллионный кредит, чтобы совершить столь крупную сделку. Однако все бумаги в полном порядке, комар носа не подточит.

– Комар? Хм. Интересная мысль.

– Намекаешь, что фирмочку следовало прихлопнуть?

– Что-то в этом роде.

– Пробовали, – вздохнул Волопасов. – Целая коллегия швейцарских адвокатов встала на защиту чужой собственности. В прессе вонь поднялась, только держись. Фирмочка оказалась не простая, а золотая. Даже трудно представить, какие деньжищи за ней стоят.

– И что дальше? – полюбопытствовал Роднин.

– Дальше в лес – больше дров. Оргкомитет по строительству базы отдыха президента решил продолжать деятельность. В Кремле рассудили, что судебная волокита растянется на долгие годы, а там либо ишак сдохнет, либо эмир в ящик сыграет.

– Ишак – кто? – насторожился Роднин.

– Да я ни на кого не намекаю, успокойся, – ухмыльнулся Волопасов. – Побасенка есть такая. О том, как Ходжа Насреддин поспорил с эмиром, что за десять лет научит осла читать, писать и умные речи говорить.

– А! Насчет грамоты не знаю, а умные речи говорить – тут сейчас все мастаки, понимаешь.

– Время такое. Показушное. – Улыбка на лице Волопасова погасла. – Пока одни языками треплют, другие под шумок державу по кускам растаскивают. Все не нажрутся. Все им мало. И, главное, обнаглели до того, что на открытую конфронтацию идут. – В генеральском голосе все чаще прорезывались пронзительные ноты, от которых хотелось ежиться и корчиться. – В начале года на Лунной Поляне настоящая война развернулась. Партизанская. Всего там десять человек погибли в течение месяца. После чего строительство было заморожено, точнее, свернуто. С тех пор на горе Фишт заправляют законные собственники.

– Десять человек? – не поверил своим ушам Роднин.

– Угу, – подтвердил Волопасов. – Причем диверсии мастерски проводились, ни улик, ни зацепок. Сначала на грузовом вертолете подвеска оборвалась. Штабелем бетонных плит привалило рабочего на строительной площадке. Это было первое предупреждение. – Волопасов уставился на свои подрагивающие кулаки. – Затем разбился вертолет «Ка-32», бортовой номер «тридцать один ноль двадцать пять». Он опору канатной дороги устанавливал. – Волопасов положил руку на папку, но не открыл ее, а продолжал по памяти: – В 11 часов 20 минут вертолет вылетел из района поселка Солохаул Лазаревского района Сочи. Без пятнадцати двенадцать он якобы разбился о скалу. Между тем обломки находили потом по всему трехкилометровому юго-западному склону Фишт. Вместе с фрагментами тел девяти человек.

– Диверсия? – спросил Роднин. – Взрыв?

– Судя по всему, да, хотя полноценное расследование не проводилось. Дело было скоренько открыто, закрыто и сплавлено в архив.

– Почему?

– А ты не понимаешь? – разозлился Волопасов. – Тебе информацию обязательно разжевывать нужно? Изволь. Признать, что на горе Фишт был совершен теракт, означало привлечь пристальное внимание массмедиа. И что бы выяснилось? Что российское правительство посягает на священную частную собственность? Силой отнимает чужое? – Волопасов тяжело откинулся на спинку кресла с оплывшим, как при чудовищной перегрузке, лицом. – Проплаченные Западом писаки и журналюги только и ждут повода поплясать на костях погибших, подняв скулеж на весь мир. Сам знаешь, что такое оппозиционное движение. – Генеральские щеки обвисли бульдожьими складками. – Но у нас тут, слава богу, не Украина, нам тут кассетные и прочие скандалы не нужны. Мы ведь только-только оживать начали, на ноги заново становиться… И что? Дать повод для обвинений в тоталитаризме? Допустить какую-нибудь оранжевую или розовую революцию?

– Отступились, – подвел черту Роднин. – Все осторожничаем, осторожничаем…

– И правильно делаем, – неожиданно повеселел Волопасов. – Тактика у нас такая. Если обстановка не позволяет вступать в открытый бой, веди войну тайную, тщательно продуманную, до последнего шага выверенную. Не всякого врага наглядно в сортире мочить допустимо. Существуют другие способы. – Понизив голос, Волопасов фальшиво пропел: – Работа у нас такая, забота у нас простая…

Роднин невольно заулыбался:

– Старые песни о главном, Николай Артемьевич?

– Не про лондонский же дождь нам петь, – ухмыльнулся в ответ Волопасов.

– Не следите вы за музыкальной модой. Песня про лондонский дождь теперь тоже вроде как старая…

– Но она все равно не о главном, Василий, не о главном. А главное, оно заключается в том, что… – Волопасов не удержался от драматической паузы. – В том, что фирмой, перешедшей дорогу самому президенту, заправляет через подставных лиц… – Очередная пауза. – Небезызвестная нам… небезызвестная… гражданка…

– Морталюк, – не выдержал Роднин.

– Точно, – подтвердил Волопасов. – Разумеется, никаких указаний на ее счет сверху не поступало, но, как ты сам понимаешь, подобных фокусов прощать нельзя, не то бояре наши олигархические вконец распояшутся. Безнаказанное преступление опасно вдвойне. Оно становится примером для подражания…

– Тогда как раскрытое преступление служит уроком, – продолжил Роднин, давно усвоивший эту простую истину.

– Мы должны добраться до Морталюк, – сказал Волопасов. – Осудить ее и посадить. И чтобы ни одна падла не смогла обвинить нас в недостатке законных оснований. – Генерал обрушился грудью на стол, впившись взглядом в начальника оперативного отдела. – Теперь, когда ты в курсе всего, отвечай: сколько времени понадобится Бондарю, чтобы предоставить необходимые факты? День? Два? Неделя? – Волопасов выпрямился в кресле. – Он ведь в личных телохранителях у мадам числится? Значит, в доверие втерся. Неужели так сложно застукать ее на горячем?

– Я хотел с этого начать, – сказал подобравшийся Роднин, – но вы мне не позволили, Николай Артемьевич…

– Та-ак. Многообещающее вступление! Ну продолжай, продолжай.

– Бондарь исчез.

– Куда? – тупо спросил Волопасов.

– Если бы я знал… Наши люди довели его до Адлера, там подстраховывали. Наружное наблюдение выявило настораживающую деталь: помимо людей, встречавших капитана, за ним приглядывал еще один тип.

– Что это значит?

– Это значит, что в аэропорту работали профессионалы, – ответил Роднин. – Субъект незаметно сопровождал компанию, чтобы выявить возможную слежку с нашей стороны.

– Выявил? – спросил Волопасов.

– Нет. Но затем Бондарь был посажен в вертолет и…

– И?

– И увезен в неизвестном направлении. На связь с тех пор не выходил, дозвониться ему невозможно.

– Что за херня! – взорвался Волопасов. – Какие, на хрен, могут быть неизвестные направления в стране, за безопасность которой мы отвечаем? Мы с тобой ФСБ или хвост собачий?

– ФСБ, – ответил Роднин.

– Ну?

– ФСБ, многократно реформировавшаяся и сокращавшаяся, товарищ генерал. Оснащенная по последнему слову техники… конца прошлого века.

– А военные? – рявкнул Волопасов. – К армейцам за содействием обращались?

– Обращались, – насупился Роднин, – без толку.

– Неужели они не в состоянии отследить маршрут вертолета?

– Чем?

– Радарами, чем! Или этими… локаторами!

– На металлолом они давно пошли, – буркнул Роднин. – На ладан дышит система противовоздушной обороны. Не мне вам рассказывать, Николай Артемьевич.

Волопасов только крякнул, массируя затылок.

* * *

Поводов озадаченно чесать головы было сколько угодно.

Времена, когда в небе почтовых голубей по кольцам на лапках засекали, безвозвратно прошли. Во времена существования СССР воздушное пространство страны было надежно прикрыто с воздуха. Система ПВО управлялась централизованно, была глубокоэшелонированной и высокоавтоматизированной. В ее составе находилось около двух тысяч истребителей-перехватчиков и тысяча зенитных ракетных комплексов. Радиотехнические войска ПВО включали сотни подразделений, имевших на вооружении несколько тысяч радиолокационных станций. Небо также охраняли силами военных округов и флотов, была задействована истребительная авиация, а это еще несколько сотен зенитных комплексов и около тысячи самолетов.

В 1991 году вся эта махина обрушилась. Не прошло и пятнадцати лет, как от ПВО остались рожки да ножки. Около семидесяти пяти процентов территории страны перестало контролироваться радиолокационными средствами наблюдения, о чем открыто заявлял начальник управления по использованию воздушного пространства Минобороны. Кое-как присматривали за границами, хотя две трети их тоже были полностью оголены.

– И что дальше? – устало спросил Волопасов.

– Дальше? – Роднин скрипнул зубами. – Дальше либо мы их, либо они нас, третьего не дано. Я про союзничков гребаных…

– А я про Бондаря! Где его искать? Как быть с Морталюк? Нового казачка к ней засылать?

– Нет, – уверенно ответил Роднин.

– Есть соображения? – воспрянул духом Волопасов.

– Появились, Николай Артемьевич.

– Выкладывай, не томи!

– Все просто.

– Угу. – Междометие было преисполнено глубочайшего сомнения.

– Предельно просто, – горячился Роднин.

– Угу, угу, – Волопасов закивал головой, но взгляд его был по-прежнему тусклым.

– Вертолет потеряли из виду возле Сочи. В нескольких километрах от Лунной Поляны. Следовательно…

– Следовательно…

Роднин взглянул на откликнувшегося эхом начальника и торжествующе закончил:

– Следовательно, капитан Бондарь продолжает выполнять задание непосредственно на территории мадам Морталюк. Во вражеском логове, образно выражаясь.

– Ведическая сила! – по-детски восхитился Волопасов. – Так это же то, что надо! Получается, наша мадам почтила своим присутствием Лунную Поляну.

– Вместе со своей свитой, – подхватил Роднин.

– И с новым телохранителем…

– И с девчатами, которых умыкнули после конкурса манекенщиц.

– А это может стать зацепкой, – пробормотал Волопасов, – серьезной зацепкой. Лишь бы наш капитан не сплоховал, Василий.

Определение «наш» не вызвало энтузиазма у Роднина, который поспешил уточнить:

– Бондарь – мой лучший сотрудник. – Слово «мой» было подчеркнуто особо. – Он сделает все от него зависящее. Возможное и невозможное.

– Готов выслушать твои соображения. Ну, и предложения, как водится. Конкретные предложения.

– Пожалуйста. Не форсировать события. Самим на вершину не соваться и в непосредственной близости от нее не рыскать ни при каких обстоятельствах. Чтобы не спугнуть птичку… птичек, я хотел сказать.

– Так. – Волопасов загнул палец.

– Привести Краснодарское управление в готовность номер один, – продолжал Роднин. – Во избежание волокиты поставить начальника управления в известность, что операцией руковожу непосредственно я. Ее начало, характер и сроки в моей компетенции.

Волопасов поморщился, но кивнул:

– Так.

– Я намерен задействовать спецназ, поскольку может случиться, что Бондарь будет покидать Лунную Поляну в спешном порядке. Группа захвата должна иметь в своем распоряжении вертолет. Об этом краснодарцев следует предупредить заблаговременно, во избежание накладок.

– Сделаем, – пообещал Волопасов, не переставая загибать пальцы.

– Помимо всего прочего следует подготовить команду репортеров, которые прибудут на место событий раньше всех. – Слегка помявшись, Роднин счел необходимым пояснить: – На всякий пожарный. Дело в том, что Бондарь не всегда работает аккуратно.

– То есть? Свидетелей оставляет?

– Наоборот.

– Это как? – насторожился Волопасов.

– Не оставляет. – Взгляд Роднина блудливо скользнул куда-то вбок. – Ну, совсем не оставляет. «Свои» репортеры нас подстрахуют. Преподнесут события в правильном свете, пока специалисты закончат окончательную зачистку.

– Договорились, – кивнул Волопасов, загибая четвертый палец. – Будут вам, гм, собкоры. Еще что?

– Полная секретность операции.

– Угу. – Пятый генеральский палец присоединился к остальным. Волопасов с удовольствием полюбовался образовавшимся кулаком, повертел его так и эдак, после чего значительно произнес: – Считай, договорились. Но если что – смотрите мне, деятели. И ты, полковник, и этот твой капитан Бондарь. Ох, смотрите!

Роднин посмотрел. И неожиданно для себя уточнил:

– Наш капитан, Николай Артемьевич. Наш.

– То-то и оно, – откликнулся Волопасов с нескрываемым удовлетворением.

Он и сам не знал в точности, что хотел этим сказать. Но что-то же хотел, коли сказал, верно?

Глава 16,

посвященная нравственной проблеме интимных отношений между взрослым мужчиной и молоденькой девушкой, оказавшимися поздней ночью в одной постели

Капитан Бондарь, персона которого обсуждалась в Москве, понятия не имел, что удостоился такой чести. Ответственность, возложенная на его плечи, тяготила его не так, чтобы очень. Было ему просто муторно. Муторно и немного не по себе. Тревога норовила закрасться в душу и поселиться там, подобно змее, пригревшейся на груди.

По неизвестной причине Морталюк так и не пожелала лицезреть своего нового телохранителя. Гадать о причинах столь неожиданной холодности было бессмысленно. Вернувшись из столовой, Бондарь поплескался под душем, а потом до одурения накурился перед телевизором, переключаясь с одной программы на другую.

Выпуски новостей, как обычно, напоминали криминальные хроники. Зрителям охотно показывали потасовки в парламентах, задержанных контрабандистов, сбежавших солдат, столкнувшиеся автомобили и потерпевшие крушения поезда…

Внятных трактовок политических событий в мире не было. Что-то мямлил премьер-министр, самораспускались и объединялись депутатские фракции, президент нетерпеливо потопывал ножкой, выслушивая доклад о намеченном на будущий год экономическом чуде. Затем телекомментаторы игриво улыбались и переходили к новостям, которые уместнее было бы преподносить как «Пестрые факты» или «Это интересно знать». Примерно четверть программ посвящалось всяким новорожденным кенгурятам, народным умельцам да животрепещущим сведениям из жизни английской королевы. Странно было не это, странно было, что за кадром не звучит бодрый голос, исполняющий куплеты: «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хо-ро-шо, все хо-ро-шо».

Досмотрев сюжет про американского миллионера, намеревающегося совершить кругосветное путешествие на гигантском воздушном змее, Бондарь хотел поискать еще что-нибудь столь же познавательное, но тут электрическое напряжение резко упало, и телевизор выключился. Оказывается, в номере существовала принудительная регулировка освещения.

Стало сумрачно, как в купе ночного поезда, несущегося в неизвестность. Бондарь взглянул на часы. Было без пяти десять. В коридоре хлопали двери, звучали торопливые шаги, пожелания доброй ночи и приятных снов. Ни на секунду не забывая о микрофонах и видеокамере, наверняка способной работать в инфракрасном режиме, Бондарь разделся и улегся на кровать. Единственная приятная мысль, пришедшая ему в голову, заключалась в том, что под подушкой лежит «вальтер», заряженный боевыми патронами. Слабое утешение. Стрелять было не в кого.

Так ли это?

Услышав вкрадчивый щелчок потревоженного кем-то замка, Бондарь мгновенно выхватил «вальтер» и приготовился скатиться на пол, ведя огонь из неожиданного для противника положения: снизу-вверх. Тревога оказалась напрасной. И все же при виде девушки, прокравшейся белым привидением в комнату, Бондарь опустил ствол не сразу.

– Чего тебе? – грубо спросил он, бросив машинальный взгляд на фальшивый светильник в потолке.

Девушка хихикнула. Ее зубы блеснули в полумраке.

– Я так и знала, что вы не спите, – сказала она.

– Ошибаешься, – проворчал Бондарь, пряча «вальтер» под подушку. – Я спал, как убитый.

– С пистолетом в руке? – Девушка снова захихикала. – Не принимайте меня за дурочку. Здесь поначалу никто не засыпает сразу. Это из-за того, что свет никогда не выключается полностью.

– Я прекрасно сплю при свете.

– Как в анекдоте.

– В каком еще анекдоте? – недружелюбно спросил Бондарь. Неожиданный визит ночной гостьи мог оказаться провокацией, игнорировать этот факт было так же неразумно, как забывать о наличии подслушивающей и подглядывающей аппаратуры.

Девушка сделала шажок вперед, словно предлагая полюбоваться своей уютной пижамой и домашними тапочками с помпонами.

– Один грузин жалуется на бессонницу, – сказала она. – Его спрашивают: «В чем дело, кацо?» Он: «Нэ могу спать со свэтом. Мой Свэта нэ дает мнэ покоя…» Между прочим, меня зовут не Светой, а Людой.

– Не Света, значит, а Люда, – повторил не расщедрившийся на улыбку Бондарь. – Тогда какие же у тебя основания не давать мне покоя?

Хихиканье девушки перешло в приглушенный смех.

– А вы веселый, – сказала она, подойдя еще ближе.

– Я не веселый, и я не грузин. Ты ошиблась адресом, Люда. – Бондарь закурил и со стуком положил зажигалку на тумбочку. – Интересно, охрана знает, что ты шляешься по коридорам после отбоя?

– Конечно, – округлила глаза Люда. – Сегодня по графику моя очередь.

– Вот как? Что за график?

– Да так, не важно.

– А что за очередь? – продолжал допрос Бондарь.

– Ой, да отстаньте вы от меня, – занервничала Люда. – Мало ли что языком ляпнешь. Сначала ляпнешь, а потом уж думаешь. – Не спросив разрешения, она присела на краешек кровати.

– А ты попробуй наоборот, – предложил Бондарь.

– Это как? – насторожилась Люда.

Насколько позволяло судить скудное освещение, глаза у нее были голубые, а кудряшки – светло-русые, почти золотистые. Нежный возраст и кукольная внешность девушки делали ее привлекательнее, чем она была на самом деле. От нее пахло земляничным мылом, мятной пастой и еще чем-то таким же невинным. Почему-то Бондарю вспомнился пионерлагерь, костры, ночные посиделки, закутанные в простыни девчонки, изображающие из себя то ли индианок, то ли привидения, и еще что-то такое же приятное, смутное, будоражащее душу.

– Сначала думай, потом говори, – сказал он, гоня ностальгию прочь.

– Считаете меня дурочкой, да? – оскорбилась Люда.

– Никем я тебя не считаю. Жду, когда ты догадаешься уйти. Не силой же мне тебя выпроваживать.

– Вы хотите, чтобы я ушла?

– Ага. Чем быстрее, тем лучше.

– Вы серьезно?

– Серьезно.

Люда недоверчиво усмехнулась:

– Нет, вы шутите.

Бондарь повел подбородком слева-направо:

– Не шучу.

– Быть не может такого.

– Какого?

– Чтобы вы взяли и прогнали меня ни с того ни с сего.

– Думаешь, мне нужна причина?

Некоторое время Люда напряженно всматривалась в лицо Бондаря, как бы ища признаки того, что он просто валяет дурака. Потом уголки ее губ опустились, намекая на то, как будет выглядеть их обладательница лет эдак через пятнадцать-двадцать.

Если доживет.

* * *

Стало тихо и почему-то немного прохладно, хотя батареи парового отопления исправно грели воздух.

– Ступай, – мягко попросил Бондарь. – Нечего тебе у меня делать. – Он многозначительно показал глазами на потолок. – Пообщаемся как-нибудь в другой раз.

– Ах, так вас камера напрягает? – Люда покровительственно улыбнулась. – Не берите в голову, после отбоя камеры отключают.

– Откуда тебе известно?

– Известно, и все.

– Они установлены во всех комнатах?

– Вообще-то это секрет, – наморщила лоб Люда.

– С тобой все ясно, – произнес Бондарь, гася сигарету. – Ничего ты не знаешь, просто набиваешь себе цену.

– А вот и нет!

– Ступай спать, девочка. И не забудь сесть на горшок перед сном.

– Не разговаривайте со мной, как с малолетней дурочкой! – вспылила Люда. – Камеры есть только в комнатах гостей и новичков, а за девчонками никто не наблюдает.

– Почему? – спросил Бондарь.

– Потому что иначе мы бы стеснялись, неужели не ясно? Ни переодеться спокойно, ни искупаться…

– Я не о том. Я интересуюсь, почему в остальных комнатах стоят камеры. Мужчины ведь тоже иногда переодеваются, купаются и даже ходят в туалет.

Судя по озадаченной мордашке Люды, до встречи с Бондарем ей и в голову не приходило такое.

– И правда, – пробормотала она. – Да, я вам не завидую… Только вам проще. – Оживившаяся Люда говорила все быстрее и быстрее. – Вы ведь мужчина, а наблюдают за вами тоже мужчины. – Она уже не говорила, а тараторила. – И потом, после отбоя опасаться нечего. Не верите? Вот, глядите. – Люда поочередно показала объективу язык и фигу. – Никто нас не видит. Не такая я дурочка, чтобы трахаться при посторонних.

– Что-что? – подался вперед Бондарь. – Как ты изволила выразиться? Трахаться?

– А что здесь такого? – искренне удивилась Люда. – По-вашему, «сношаться» звучит приличнее?

– Нет, – покачал головой Бондарь, – не приличнее. И то, и другое звучит одинаково.

– Вот и я так думаю.

Люда стащила через голову пижаму, небрежно уронила ее на пол и сбросила тапочки.

– Какого черта?! – возмутился Бондарь.

– Вы против?

Удивление Люды было неподдельным. Давая Бондарю возможность как следует оценить свою стать, она развернулась к нему грудью.

– Стоп! – воскликнул он с отчаянием. – Прекрати немедленно. Объясни, что происходит.

– Пока что ничего не происходит. – Люда хихикнула. – Это-то и странно. Я вам не нравлюсь?

Она привстала, намереваясь избавиться от пижамных штанишек, но рука Бондаря, легшая на Людмилино плечо, припечатала ее к месту. Он предостерегающе поднял палец:

– Никакого стриптиза, пока мы не проясним кое-какие детали.

– Да как же вы станете прояснять детали, если я буду одета?

Бондарь понял, почему Люду постоянно волнует, не принимают ли ее за дурочку. Интеллектуальный багаж у нее и впрямь был небогатый, с таким немудрено обзавестись комплексом неполноценности. Раздеваясь в присутствии мужчины, Люда спешила избежать нудных разговоров, вести которые не любила и не умела. Голых девушек не тестируют на сообразительность. С них другой спрос. Их коэффициентом умственного развития интересуются в последнюю очередь либо вовсе не интересуются.

Бондарь не являлся исключением. Плевать ему было на ай-кью незваной гостьи. Другое дело, как она очутилась здесь, чем занимается, чего добивается и на что рассчитывает? Правда, задавать вопросы напрямик Бондарь не решился. Не очень-то он верил в отключенную видеокамеру. Напротив, следовало держаться настороже, поскольку люди, приславшие Людмилу, скорее всего, следили за развитием событий. Возможно, возле экрана сейчас сидела Маргарита Марковна Морталюк собственной персоной. Проявлять излишнюю настойчивость при таком раскладе Бондарь не имел права, хотя умеренный интерес к обитателям базы был в порядке вещей. Не профессиональный интерес контрразведчика. Естественное любопытство новичка, осваивающегося в незнакомом окружении.

– Расскажи о себе, – предложил Бондарь.

– Вот еще глупости, – расстроилась Люда. – От разговоров никакого толку.

– Должен же я узнать тебя поближе.

– Так узнавайте!

Девушка снова схватилась за штанишки, но была остановлена бдительным Бондарем. Тогда она без спросу выковырнула сигарету из его портсигара, сама воспользовалась зажигалкой и опрокинулась на спину, делая короткие жадные затяжки.

– По-моему, вам запрещено курить, – произнес Бондарь.

Его раздражало поведение безмозглой девчонки, абсолютно равнодушной к последствиям своих поступков. Очертя голову кидается во всякие подозрительные авантюры, бросает дом, семью, мчится куда глаза глядят, прыгает в постель к первому встречному и при этом дымит, как паровоз, роняя пепел на чужую постель. Бабочка, летящая на свет, а не совершеннолетняя девица. Ей бы любить, рожать, растить детей, а она валяется у ног незнакомого мужчины, корча из себя непонятно кого.

Нимало не заботясь о том, как к этому отнесется гостья, Бондарь рывком вытащил из-под нее одеяло и укрылся по грудь, после чего повысил голос:

– Не понял: тебе разрешают курить или нет?

– Никто не видит, – отмахнулась Люда. – Если соблюдать все, что от нас требуется по контракту, то хоть в монастырь беги.

– Монахини не ходят по ночам в гости к мужчинам, – возразил Бондарь, – а тут, как я погляжу, разврат чуть ли не приветствуется.

– Ой, разврат, скажите, пожалуйста! У нас групповуха, что ли? У нас вообще ничего такого. А мне… а я…

Люда прикусила язык. Отметив это про себя, Бондарь забрал у нее окурок, отправил в пепельницу и, усевшись поудобнее, распорядился:

– Начинай.

– Без проблем.

Превратно понявшая предложение Бондаря, Люда проворно перевернулась на живот, подползла ближе и потянула на себя одеяло.

– Зачем вы держите? – заныла она голосом маленькой девочки, которой не дают конфету. – Сам говорит начинать, а сам не дается! Вы не бойтесь, я хорошо умею. Я еще классе в шестом в первый раз попробовала…

Она попробовала!

Бондарь как следует встряхнул Люду, заставил сесть рядом и терпеливо пояснил, что для начала желает выслушать ее историю. Она несколько раз повторила, что он не поп, чтобы ему исповедоваться, но в конце концов сдалась. Это произошло после того, как Бондарь многообещающе потрепал ее по волосам. Еще не окончательно испорченные химическими препаратами, они были приятны на ощупь. Хотя сосредотачиваться на своих ощущениях Бондарь не стал. Он обратился в слух, подбадривая рассказчицу короткими междометиями.

* * *

Биография Люды была типична для сотен тысяч ее сверстниц. Учеба, гулянки, работа реализатором на рынке, полуизнасилование, полупомолвка, жених-одногодок в армии, пожилой любовник в коммерческом банке, долги, порванные колготки, вонючая водка, шампанское с привкусом стирального порошка, родительские нравоучения, мечты о чем-то светлом и большом, и в мечтах Людмила, продвинутая и прикинутая по полной программе, имеет все, что душа пожелает, а ее саму имеют только те, кого она удостаивает своим вниманием.

Объявление в местной газете, последующие отборочные конкурсы и неожиданная победа свалились как снег на голову. Хотя мужики давно западали на Людмилу, она понимала: топ-моделью ей стать не суждено. И рост не тот, и сиськи чересчур вызывающе выпирают, и ноги не от ушей растут. Короче говоря, в свою удачу Люда поверила лишь после того, как была посажена в самолет и отправлена куда-то на Кавказ – куда именно, она до сих пор выяснить не удосужилась.

– А зачем? – пожала она плечами. – Мне от этого ни холодно, ни жарко. Достаточно, что меня здесь кормят, одевают, учат всяким полезным штучкам и вообще… Ненужных строгостей многовато, но не страшно. Здесь мы как у бога за пазухой, а внизу? – Люда кивнула на штору, не подозревая, что никакого окна там нет. – Опять лямку тянуть? Не-а, не желаю. Обрыдло все. Лучше годик перекантуюсь, зато при бабках буду. Что я, дурочка из переулочка – на рынке или в забегаловках корячиться?

– Ты умная, – похвалил Бондарь Люду. – Правильно рассуждаешь.

– А то, – тряхнула она волосами.

– Не важно, за что платят, важно – сколько. Верно?

– Ну.

– Много получаешь за клиента? – спросил Бондарь таким скучным голосом, что не удержался от зевка.

– Клиенты? – Округлившиеся Людмилины глаза походили в потемках на две черные дыры. – Я вам не проститутка, я…

– Кто?

– Никто.

Обняв Люду, Бондарь притянул ее к себе и наградил отнюдь не братским поцелуем.

– Наконец-то, – сказала она, когда получила возможность дышать и говорить. – А то я уж решила, что имею дело с бесчувственным чурбаном.

– Я просто немного растерян.

– Боитесь женщин? – игриво спросила Люда.

– Один на один – нет, – ответил Бондарь в полном соответствии с выбранной ролью. – Но когда вас много…

– То что?

– Не знаю, как у нынешних школьников, а в моем детстве была такая шутка. Ребята намечали жертву в своем кругу, неожиданно набрасывались на беднягу и заталкивали его в девчачью раздевалку. Там, разумеется, поднимался визг. Даже смельчаки начинали паниковать. – Бондарь снова приобнял девушку. – Колотили изнутри в дверь, требуя выпустить их. А чего, спрашивается, бояться?

– Нечего, – прошептала Люда.

– Вот и я так думаю, – согласился он. – Но все равно мне не по себе.

– А вы привыкайте.

– Трудновато. Никогда прежде не работал султаном.

– Султан, – пробормотала Люда. – Так зовут добермана одной моей подруги. Я все забывала спросить, что это такое. Типа нефтяного магната?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответил Бондарь. – Но существует одно существенное отличие.

– Какое?

– У султана обязательно есть гарем.

– Теперь и у тебя есть, – перешла на «ты» Люда. – Почти тридцать девчонок, и все твои. Когда выйдешь на волю, дружки обзавидуются.

«У нас не принято обращаться к персоналу по фамилиям… При наших девушках не курят… Сегодня по графику моя очередь… Требуется по контракту… Камеры в комнатах для гостей отключают… Гарем… Тридцать девчонок, и все твои… Когда выйдешь на свободу…»

Обрывки чужих фраз и собственных мыслей Бондаря сплелись в замысловатый клубок, для распутывания которого требовалось отыскать нужную ниточку.

– А все-таки я первая, – пробормотала Люда, успевшая отбросить в сторону одеяло. Она дышала все чаще, норовя прижаться к Бондарю уже не только губами, а всем телом, очень сухим, очень горячим. – Сегодня ты мой. – Суетливо, совсем не грациозно Люда стащила пижамные штаны и всхлипнула от избытка чувств, когда почувствовала, что даже тонкая ткань не отделяет ее от полураздетого мужского тела. – Сними их, – порывисто потребовала она, наткнувшись рукой на плавки Бондаря.

– Не спеши, – прошептал он, механически лаская обвившуюся вокруг него девушку. – Ты ведь у меня первая?

– Да… – Ее начало лихорадить. – Перв…

– А завтра очередь другой?

– Дру… – выдохнула Люда. – Да…

– И так все по очереди? Все двадцать семь?

– Не… нет.

– Почему?

Бондарь отстранил девушку, держа ее перед собой на весу, словно разглядывая нашкодившего котенка. Размякшая, безвольная, она еле ворочала языком:

– Долго ты меня будешь мучить? Я тебя хочу, так хочу…

– Сначала ответь. Все двадцать семь?

– Нет… Пятерых уже положили…

– Куда?

Тут Бондарь вспомнил про бесстрастный видеоглаз, неотрывно наблюдающий за происходящим в постели, и резко сменил тактику.

– Неужели ты не понимаешь, – сказал он, – что я не имею права якшаться с тобой и с твоими подружками? Маргарита Марковна оказала мне честь, приблизив к себе, а я? Стану путаться с малолетками, вместо того чтобы сохранять расположение такой женщины! – Воскликнувший эти слова Бондарь надеялся, что его голос звучит достаточно искренне и достаточно отчетливо. – А что, если Маргарите Марковне донесут про твой визит? – спросил он. – Как она на это отреагирует, а?

– Ой-ей-ей! – Томная поволока в голубых глазах Люды растаяла, уступая место злобным огонькам уязвленного самолюбия. – А то Маргарита Марковна не знает, кто к кому по ночам ходит и зачем!

– «Сатирикон» какой-то, – вырвалось у Бондаря.

– Ага, вечер сатиры и юмора. Обхохочешься! – Люда сердито попыталась освободиться от пальцев, впившихся в ее бока. – Ему хочешь сделать приятное, а он… Ну и целуйся со своей Маргаритой Марковной! Нашел красавицу! Да она же просто старая вешалка, как бы ни молодилась. И Юрасик ее – пень трухлявый. Два сапога пара!

Люда затрепыхалась с такой яростью, что Бондарю показалось, будто он стискивает пальцами огромную извивающуюся рыбину, отчаянно борющуюся за жизнь.

Отпустить ее? Нет, пусть сперва выполнит желания того, кто держит ее в руках!

* * *

Чтобы не утратить инициативы, пришлось расщедриться на еще один затяжной поцелуй, мучительно-долгий, как стон, вырвавшийся у Люды. Из духа противоречия она толкнула Бондаря в грудь, но ее ладони там и остались, будто примагниченные. Тем временем его руки старательно исследовали нижнюю половину Людмилиного торса, отмечая бархатистость ее живота, ее бедер. Шумно дыша, она по-кавалерийски обхватила его ногами. Теперь они сидели лицом к лицу, плотно прижавшись к друг другу. Бондарю неожиданно вспомнились древние индийские фрески, изображающие примерно такие же сцены. Контролировать себя становилось все труднее, тем не менее пока что еще это получалось.

– Давай, давай же, – простонала Люда, ерзая на ногах Бондаря. – Сколько можно, блин! Я сейчас растекусь вся на хрен! Растаю, как пломбир! Попробуй.

Завладев рукой Бондаря, она потянула ее вниз.

– Спасибо за доверие, но не надо, – пробормотал он.

– Вот же чурбан попался, ёлы-палы! – плаксиво пожаловалась Люда. – Тормоз проклятый! – В ее голосе прорезались нотки приближающейся истерики. – Делай свое дело, сволочь! Хватит надо мной издеваться, гад такой! Что тебе стоит, ну? – Она перешла на визг. – Вставляй! Вставляй, придурок!

Ожесточенная возня, затеянная Людой, не оставляла шансов избегнуть контакта, к которому она так стремилась. Кроме того, очень уж она распоясалась. Бондарю не нравилось, когда с ним фамильярничали, будь то зрелые миллиардерши или молоденькие соплячки.

Оторвав от себя протестующую Люду, с брезгливой миной человека, избавляющегося от пиявки, Бондарь без церемоний швырнул ее на кровать.

– Остынь, – посоветовал он прерывающимся голосом. – Излишняя эмоциональность плохо сказывается на нервной системе.

Она не ответила, вцепившись зубами в скомканную простыню, свернулась в дрожащий комочек, стискивая ляжками переплетенные руки. Бондарь не видел ее лица, скрытого льняной волной спутавшихся волос, но догадался, что обманутая в своих ожиданиях Люда горько плачет. Правда, приглушенные всхлипывания девушки стихли раньше, чем он успел примирительно похлопать ее по подергивающейся ноге. Издав вздох изнеможения, она раскинулась на кровати, ничуть не заплаканная, а даже вроде как слегка повеселевшая.

Всхлипывания, встревожившие Бондаря, носили не трагический, а физиологический характер. Об этом свидетельствовала довольная физиономия Люды.

– Эх ты, глупенький, – пробормотала она, поглаживая кончиками пальцев блестящий от пота живот. – Упустил такую возможность. Думаешь, халява продлится вечно? Бьют – беги, дают – бери.

– В школе меня учили избегать случайных половых связей, – сказал Бондарь, отводя глаза.

Инстинкт побуждал его накинуться на лежащую рядом шлюшку и утолить неутоленное желание, но мужчина тем и отличается от самца, что умеет перебарывать инстинкты.

– Заразиться боишься? Тут все сто раз проверенные, вдоль и поперек изученные. У нас чуть ли не каждый день медосмотр.

– Зачем? – спросил Бондарь.

– А как же иначе в нашем инкубаторе? – удивилась Люда и села, опираясь о кровать обеими руками.

– Почему инкубатор? – осведомился он, потянувшись за сигаретой.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – наморщила нос Люда. – Дай сигарету.

– Перекур отменяется, – произнес Бондарь, не замечая протянутую руку.

– Так я и знала. Все-таки надумал вставить?

– Почти.

– Что значит: почти? – спросила заинтригованная Люда.

– Я собрался тебя выставить, – пояснил Бондарь, соскакивая с кровати. – Улавливаешь разницу? – Собрав разбросанные вещи ночной гостьи, он двинулся в сторону двери, прикрикнув: – Живей.

– Но я не хочу, я не могу, – всполошилась Люда. – У меня времени – до семи утра!

– У меня тоже. И я намереваюсь как следует выспаться.

Последняя фраза, оброненная гостьей, окончательно убедила Бондаря в том, что пора положить конец этой дешевой инсценировке. Ее несомненно подослали. Велели пробыть в его постели с десяти часов вечера до подъема. Но Бондарь устал бороться с искушением. И он понимал, что дальнейшие расспросы выдадут его с головой.

– Одевайся, – он сунул подбежавшей Люде пижаму, уронил к ее ногам тапочки. – Иначе я вышвырну твое барахло в коридор и тебя следом.

– Ты ничего не понял! – Ее ресницы порхали в полумраке, подобно миниатюрным веерам, создавая иллюзию легкого сквознячка.

– Все я понял, – отрезал Бондарь. – Меня не прельщает секс по расписанию и по чьей-то указке.

– Но я хочу остаться сама, – воскликнула Люда, – честное слово!

Бондарь выхватил у девушки пижамную курточку и напялил на нее, напоминая раздраженного отца, силой одевающего капризного ребенка. Со штанишками Люда справилась самостоятельно, не переставая сетовать на черствость Бондаря. Он ее не слушал. Ему было важнее, что подсказывает ему совесть и голос разума, а те явно проявляли одобрение.

– Ну ты и лох, – с чувством произнесла Люда, настойчиво подталкиваемая к открытой двери. – Просто идиот. Как тот князь Мышкин из сериала.

– Меня переполняет аналогичный восторг от нашего знакомства, – галантно произнес Бондарь и шлепнул гостью по попке. – Выметайся, добрая фея.

Смерив взглядом охранника, появившегося из-за угла, он захлопнул дверь и немного постоял в темноте, прислушиваясь к происходящему в коридоре. Прошуршали Людмилины тапочки, и стало тихо. Тогда Бондарь ринулся в ванную комнату и обрушил на свою разгоряченную голову водопад ледяной воды. Он провел под душем не менее десяти минут, но все равно биение его сердца было слишком сильным, когда он упал на кровать и зажмурился, приказывая себе спать, спать, спать.

Мозг упорно отказывался повиноваться, подбрасывая Бондарю все новые и новые вопросы.

За кого его держат? За племенного быка? За жеребца-производителя? И вообще, черт подери, что здесь происходит?

Глава 17,

для которой подходит поговорка «Не было бы счастья, да несчастье помогло»

Прошло несколько дней, а Бондарь так и не узнал ответов на интересующие его вопросы. Правда, постепенно обитатели горной базы привыкли к присутствию постороннего и стали относиться к нему без подчеркнутой подозрительности. Это внушало надежду на перемены к лучшему. А что еще оставалось Бондарю, как не надеяться?

Надейся и жди…

Он был терпелив и осторожен. Раиса сблизилась с ним настолько, что во время совместных прогулок по окрестностям произнесла название горы, близ вершины которой они находились. Оказывается, это была легендарная гора Фишт, к которой был прикован мятежный титан Прометей. В подтверждение этой версии Раиса сказала, что летом на западном склоне различимо огромное красное пятно: его лучше всего видно с моря, если следуешь по маршруту Лоо – Сочи. По словам Раисы, плывущие в Колхиду аргонавты имели возможность наблюдать мучения Прометея, но не решились освободить его, чтобы не прогневать богов.

Из-за обильного снегопада Бондарь никакого пятна не увидел, а сама гора напомнила ему очертаниями спину крокодила с шестикилометровым гребнем. Места были дикие и очень красивые. Причудливо укутанные снегом скалы, черные провалы пещер, частично заледеневшие водопады. Но больше всего потрясали воображение запредельные дали, открывавшиеся взгляду, привыкшему упираться в теснины городского ландшафта. Это был иной мир с иными законами, иным течением времени. Первозданно-чистый, прозрачный воздух создавал ощущение праздника. Случались дни, когда Бондарь не выкуривал и десятка сигарет, поскольку потребность в никотине резко снизилась.

Он много катался на лыжах. Одного его далеко от базы не отпускали, но выделенный в распоряжение Бондаря инструктор оказался человеком молчаливым, ненавязчивым и вызывающим невольное уважение.

Фамилия его была Реутов. Обветренный и морщинистый, как бывалый римский легионер, невозмутимый, как статуя, с коротко остриженными щетинистыми волосами стального цвета, он не позволял себе никакого панибратства ни с Бондарем, ни с молодыми охранниками, которые при появлении Реутова воздерживались от мата и даже от чересчур громкого смеха. Судя по всему, официальная должность старшего инструктора по горнолыжному спорту, занимаемая Реутовым, совмещалась с функциями иного рода. В нем угадывалась военная косточка, и Бондарь не слишком удивился, когда кто-то из парней назвал Реутова «полковником».

Тот сделал вид, что этого не заметил, но одарил болтуна таким красноречивым взглядом, что подобное больше не повторялось. «Полковник» несомненно пользовался авторитетом среди охранников и обладал правом учить их уму-разуму. С виду он производил впечатление человека сильного, но простоватого, даже недалекого, что являлось лишь обманчивой маской. Было ясно, что, когда придет время действовать, такой мужик себя покажет.

Преподавая Бондарю азы лыжного мастерства, Реутов ни разу не заводил разговоров на отвлеченные темы. Сухой, угрюмый, замкнутый, он не относился к числу людей, которых хочется называть своими закадычными друзьями. Но Бондарь давно убедился в том, что умение дружить не ограничивается похлопываниями по плечу и произнесением задушевных тостов. Реутов явно не был мастаком ни в том, ни в другом. Зато он был честным. Надежным.

Почему-то Бондарю казалось, что старший инструктор тоже испытывает к нему симпатию, хотя внешне это никак не проявлялось. Просто два раза в день Реутов дожидался его у выхода из жилого корпуса, делал приглашающий жест, и они вдвоем отправлялись покорять лыжные трассы.

Трасс было три – «красная», «синяя» и «желтая». Назывались они так в соответствии с линиями, нанесенными на металлический щит. Бондарь назубок выучил особенности всех маршрутов, отдавая предпочтение «красному», пролегающему между лесом и опорами канатной дороги.

Тренировки доставляли ему истинное удовольствие. Он и прежде катался на лыжах, но под руководством Реутова отточил технику старта, торможений, поворотов и на собственном опыте узнал, чем высокая стойка отличается от низкой и как правильно выбирать углы схождения и расхождения лыж.

По прошествии недели Бондарь уже не выглядел новичком, который нелепо распрямившись или чуть ли не на корточках мчится вниз, растопырив лыжные палки. Лыжи перестали своевольно становиться плугом, пропахивающим снежную целину, они не разъезжались в самый неподходящий момент и не выносили Бондаря на крутые бугры за пределами накатанной трассы.

Молодые охранники, которые вначале пытались подсекать Бондаря либо неожиданно перерезали ему путь, постепенно отказались от подобных шуточек, поскольку он реагировал на них с высокомерным равнодушием породистого пса, донимаемого сворой дворняжек. Огрызнулся он лишь однажды, но так, что двое охранников были вынуждены обратиться за медицинской помощью. С тех пор между Бондарем и остальными образовалась невидимая стена, преодолеть которую не пробовали ни с одной, ни с другой стороны. Его это устраивало. Он совершенно не страдал от одиночества. Единственная причина, по которой беспокоила Бондаря изоляция, заключалась в том, что он ни на шаг не приближался к цели, ради которой стал телохранителем Морталюк.

Она ни разу не встретилась с ним и вообще не появлялась на людях. То же самое касалось Щусевича. Раиса намекнула, что хозяйка и ее помощник находятся на излечении в здешней клинике, однако распространяться на эту тему не пожелала.

Разведать что-либо про загадочную клинику в горах не удалось. После памятного визита Людмилы девушки ни разу не нарушили ночной покой Бондаря. С одной стороны, он был этим доволен, хотя, с другой стороны, отсутствие контактов делало невозможным сбор информации. По существу, Бондарь попал в вакуум и не знал, когда и чем это закончится. Вынужденный простой действовал на нервы. Но одним прекрасным утром удача улыбнулась Бондарю, сделав это, как всегда, совершенно неожиданно.

* * *

Это случилось после традиционного завтрака. Валил снег, однако Бондарь решил не пропускать занятий с Реутовым. Если бы не лыжи, то в этой глуши можно было свихнуться от скуки. Бездеятельность отупляла и расхолаживала. Переносить ее было почти так же, как длительную пытку. И 22 декабря Бондарь, избегавший курить по утрам, обнаружил, что достает из пачки уже третью сигарету подряд. Сунув ее обратно, он вышел из комнаты.

Снаряжение и костюмы хранились в специальном помещении, смежном с холлом. Переодеваясь, Бондарь подумал, что однажды он точно так же подготовится к стремительному слалому по склону Фишт, но уже не поднимется обратно.

«Дело за пустячком, – ехидно подсказал внутренний голос. – Сначала нужно выяснить, зачем Морталюк обосновалась на неприступной вершине и для чего ей понадобились девушки».

Вздохнув, Бондарь выбрался на свежий воздух и увидел поджидающего его Реутова. Сегодня инструктор показался ему еще более угрюмым, чем обычно. Обменявшись короткими приветствиями, мужчины с лыжами на плечах отправились к началу склона. Реутов, идущий впереди, несколько раз оглядывался на Бондаря, но рот открыл не раньше, чем они очутились километром ниже, на опушке заснеженного леса.

– Давай напрямик, – буркнул он, съезжая с накатанного снега на пушистую целину.

– Тут не разгонишься, – с сомнением произнес Бондарь.

– Разберемся.

Прокладывая лыжню, Реутов уверенно лавировал среди пней и коряг, двигаясь параллельно просеке. Минут через пятнадцать произошло неожиданное. Оглядевшись по сторонам, Реутов затормозил, сел на снег и, стащив лыжу, с силой шарахнул ею по сосновому стволу. Обломки не выбросил, а сложил рядом. Неторопливо отстегнул крепления второй лыжи. Пояснил:

– Специально на деревянных пошел.

– Зачем? – спокойно спросил Бондарь, успевший расстегнуть куртку.

– Другого способа побеседовать наедине не будет, – так же невозмутимо ответил Реутов, подкладывая под себя целую и сломанную лыжи. – На открытой местности за всеми наблюдение ведется, а тут нас никто не увидит и не услышит. Плюс к этому алиби имеется. Я нечаянно на пень налетел, усек?

– Усек, – подтвердил Бондарь, поправляя свитер.

– Не тянись за стволом, не тянись, – усмехнулся Реутов. – Подлянок не будет, обещаю.

– А что будет?

– Слив информации.

– С чего вдруг? – спросил Бондарь, располагаясь напротив инструктора. Его поза выглядела свободной, но чувства были напряжены до предела.

– Я бывший спецназовец, – сказал Реутов. – Полковник ГРУ. Расшифровывать надо?

– И что делает здесь полковник Главного разведывательного управления Генштаба России? – осведомился Бондарь.

– Бывший полковник. Осенью подал в отставку. Теперь вот подрабатываю частным образом. – Реутов сплюнул в снег. – Думал, ты тоже. Думал, мы два сапога пара.

– Гм. – Короткое междометие было насыщено сарказмом.

– А потом я тебя вычислил. – Это было произнесено с полнейшим равнодушием. Словно речь шла о погоде в далекой Москве.

– Гм, – повторил Бондарь.

– Я ведь тебя в аэропорту тоже встречал, – невозмутимо продолжал Реутов. – На случай «хвоста». Незаметно вел вашу компанию и видел, как ты микрочип из мобильника выбросил. Смекнул: этому парню есть что утаивать.

– Гм?

– Вот тебе и «гм»! Ты ведь по-прежнему работаешь на контору, Женя. Не напрягайся, я своими соображениями с Маргаритой, мать ее, Марковной делиться не стал.

– Отчего так? – полюбопытствовал, закуривая, Бондарь.

– Тварь она, – просто ответил Реутов. – Они все, кто миллиарды загребли, твари, но Морталюк – случай особенный. Короче, я в твой телефон другой чип вставил. Новехонький, целехонький. Все шито-крыто, Женя, никто ничего не заподозрил. Работай спокойно.

Рефлекторное движение Бондаря было молниеносным, но, коснувшись пальцами рукоятки «вальтера», он устыдился своего поведения. Выпустил сигаретный дым сквозь стиснутые зубы. Убрал руку от пистолета.

Реутов никак не отреагировал на поведение собеседника. Запрокинул лицо к небу и, ловя ртом снежинки, заговорил. Оказывается, летом он курировал спецоперацию в Севастополе, проводившуюся объединенными усилиями ФСБ и ГРУ. Костя Кардаш, тогдашний напарник Бондаря, служил под началом Реутова.

– Так что, считай, я знаю тебя как облупленного, капитан, – закончил он. – Зря ты на меня волком глядишь. ГРУ своих не выдает, будь спок. – Реутов поднял палец. – Я говорю о тех, кто действительно свой. Не о тех деятелях, что переквалифицировались в киллеры или антикиллеры, зарабатывая деньги на чужой и собственной крови.

– Хотелось бы знать, в кого переквалифицировались вы сами, – произнес Бондарь, контролируя малейшее движение собеседника.

– В начальника охраны нашей общей хозяйки. Шеф секьюрити, значит.

– Почему вы уволились?

– А вот это не твое дело. Уволился я, и дело с концом. Доволен?

– Нет, – покачал головой Бондарь. – Мне не нравится, когда со мной играют втемную.

– А мне не нравится, когда от меня подлянки ожидают, – парировал Реутов. – Я же мог тебя сдать, но почему-то не сдал, забыл, что ли?

– Помню. Но вы напрасно беспокоились, товарищ бывший полковник, или как вас там? Господин полковник.

– Поосторожней на поворотах, капитан!

– А мне осторожничать нечего, – заявил Бондарь, выщелкивая окурок в кусты. – Я ничего не скрываю, не таюсь. На дешевку не покупаюсь, на провокации не ведусь. Такие дела, господин бывший полковник. Не по адресу вы обратились.

После этих слов наступила тишина. И в этой тишине сидели друг против друга двое мужчин с одновременно выхваченными пистолетами в руках. Промахнуться не мог ни один, ни другой. И даже застреленный в упор успел бы выпустить ответную пулю. Сознавая это, оба не шевелились. Снег беспрепятственно ложился на их окаменевшие плечи.

* * *

Отправленный в отставку, Реутов чувствовал себя не просто как тот боец, потери которого не заметил отряд. Его попросту вышибли из седла, вышибли свои же, и его сердце до сих пор обжигала обида за то, что он – здоровый, полный сил мужик, способный буквально на многое, готовый на все, – выброшен на свалку, вычеркнут из всех списков, заживо похоронен прежними боевыми товарищами. Несправедливое решение командования было подобно удару в спину, которого никак не ждешь от тех, кому привык доверять слепо, безоговорочно. Сокращение – слово-то какое придумали поганое! Человека сокращают, словно он и не человек вовсе, а десятичная дробь!

Спасибо за службу, товарищ полковник, пожалуйте на пенсию. Вас больше нет. У нас, извините, фонд заработной платы ваше наличие не предусматривает. Ступайте на заслуженный отдых.

Сознавать свою никчемность было слишком тяжело, чтобы посвятить остаток жизни выращиванию крыжовника и помидоров. Реутов помаялся-помаялся и рассудил, что если уж становиться сугубо штатским человеком, то хотя бы с оружием в руках. Подобную возможность предоставляла работа в службе безопасности какого-нибудь крупного бизнесмена. Отбросив щепетильность и моральные соображения, Реутов нанялся к Маргарите Марковне Морталюк. Особого удовлетворения работа не доставляла, но она приносила деньги и давала возможность хотя бы отчасти заниматься привычным делом. Жена и дочь с зятем были очень довольны новой профессией Реутова. Он тоже старался убедить себя в том, что сделал правильный выбор. И убеждал. И отбрасывал сомнения, которых с каждым днем накапливалось все больше. Пока их количество не достигло критической массы. Обманывать себя больше не получалось.

Появление на базе сотрудника ФСБ оказалось очень кстати. Несколько дней Реутов присматривался к нему, прикидывая, стоит ли доверяться этому человеку. Решил – да, стоит.

Капитан Бондарь был близок ему по духу. В натурах обоих присутствовало нечто такое, что объединяло этих абсолютно непохожих друг на друга, разных по возрасту мужчин. Заглянуть в глаза Бондарю было все равно что увидеть тайный опознавательный знак. В глубине его зрачков крылась холодная отрешенность самурая, какие бы чувства ни отражались на поверхности.

Подобное выражение глаз Реутов видел не часто, поскольку мужчин этой редчайшей породы оставалось на земле все меньше и меньше. Имея счастье или несчастье столкнуться с ними, окружающие не догадывались о том, что имеют дело с пережитками эпохи, готовыми рисковать не ради денег и славы и даже не ради утоления адреналинового голода, а во имя каких-то странных понятий о чести, долге, мужестве.

Тайный орден, к которому принадлежали мужчины вроде Реутова с Бондарем, названия не имел. Привилегий у его членов не было тоже. Что они получали за верность устаревшим идеалам? Ровным счетом ничего, кроме ощущения бесконечного одиночества и готовности умереть в любой момент. Ничего такого, что можно было бы пощупать, положить в бумажник или на полку. Но что-то все же было. Что-то не выразимое словами.

Именно поэтому теперь они целились друг в друга из пистолетов и не выражали желания уступить, хотя каждое новое мгновение заставляло обоих напрягаться все сильнее и сильнее. Внутри каждого дрожала туго свернутая пружина, готовая распрямиться. Но пальцы, обхватывающие спусковые крючки, сохраняли абсолютную неподвижность, словно были отлиты из стали.

Металлическим был и голос заговорившего Реутова, лоб которого избороздили резко обозначившиеся морщины.

– Дешевка? – спросил он. – Провокация? Выслушивать такое чертовски оскорбительно, но, как профессионал, я тебя понимаю, капитан. Понимаю и прощаю.

– Я не нуждаюсь в прощении, – отрезал Бондарь.

– Погоди, – произнес Реутов. – Ты свое слово сказал. Теперь послушай меня. – Подавшись вперед, он перешел на угрожающее ворчание, напоминающее то, которое издает старый сторожевой пес перед схваткой с молодым противником. – Не смей называть меня бывшим полковником. Я в запасе, но бывшим никогда не стану. И в господа меня не записывай, капитан. – Желваки Реутова запрыгали под дубленой кожей, туго обтягивающей скулы. – Есть такое старомодное понятие – чувство собственного достоинства. Оно, конечно, не в моде, поскольку нынче хорошо живется лишь тем, кто собственной одноразовой честью подтерся и думать про нее забыл. Но я, капитан, такими вещами бросаться не спешу. Честь, тем более офицерскую, ни за какие баксы не купишь, это тебе не портки от Версаче, не сморкальник от Живанши.

– Честь, – повторил Бондарь. – Звучит красиво. Если не задумываться о том, кто и при каких обстоятельствах толкует на эту тему.

Он по-прежнему не принял решения. Можно ли доверять сидящему напротив человеку? Настоящий спецназовец никогда не променяет службу отечеству на синекуру в охранном агентстве или карьеру вооруженного денщика миллиардерши. Так уж учили их всех родину любить – и мытьем, и катаньем. Кто не выучился, тот давно к иным хозяевам перебежал, с виду благополучным, гниловатым внутри. Реутов, подобно Бондарю, вроде бы тяготился своей принадлежностью к лакейской породе телохранителей. Правильный мужик. Прочный. Смотрит в глаза смерти, не суетясь, не моргая. Еще бы! Полковник спецназа – это вам не штабной герой, для которого в генеральский писсуар без спросу помочиться – уже подвиг из подвигов, о котором будет неоднократно поведано детям и внукам. Наверняка проще перечислить «горячие точки», в которых Реутов воевал, чем те, где ему побывать не довелось. Но значит ли все это, что на него можно положиться?

Логика подсказывала: ни в коем случае. Внутренний голос твердил прямо противоположное.

* * *

Первым надоело играть в гляделки Реутову. Опустив ствол, он предупредил:

– Сейчас я спрячу пушку. Не пальни сдуру.

– Такого в моей практике не случалось, чтобы сдуру, – проворчал Бондарь. Он хотел убрать «вальтер» первым, но чуточку опоздал, и был собой недоволен.

– Все в жизни бывает впервые, – философски заметил Реутов. – Я вон тоже не думал, не гадал, что оруженосцем при буржуйке заделаюсь.

– Не переживай. – Переход со старшим по возрасту и по званию на «ты» был спонтанным и естественным. – Я в таком же положении.

– Нет. Ты задание выполнишь и на службу вернешься. А я?

– Какая, к свиньям собачьим, служба!

– Хватит комедию ломать, – попросил Реутов. – Тошно. Как в том фильме: «Свой среди чужих, чужой среди своих». Заколебало меня такое положение вещей.

«Никто тебя силой сюда не гнал», – хотел сказать Бондарь, но прикусил язык. Уж очень подавленным выглядел отставной спецназовец. Попрекать его было все равно что раненого добивать.

– Ты собирался слить информацию, – напомнил Бондарь, прикуривая. – Если за деньги, то вынужден предупредить: много дать не могу.

– Зато я могу, – сверкнул глазами Реутов. – Так дам, что мало не покажется.

– Извини.

– Бог простит.

Судя по тону, Реутов не верил ни в бога, ни в его милосердие.

– Слушаю, – сказал потупившийся Бондарь.

Реутов встал и оглядел лес, покрытый снежным саваном. Прислушался. Сел на свой импровизированный насест и заговорил:

– Прямых доказательств у меня нет. Улик тоже. Есть наблюдения и сделанные на их основе выводы. Мои собственные.

– Принимается, – кивнул Бондарь. – Я не прокурор. Выносить обвинение и судить другие будут. Мое дело… – Он поправился. – Наше дело – совместно оценить ситуацию и прояснить ее для компетентных органов.

Реутов энергично потер лицо, прогоняя просящуюся улыбку. Даже себе самому он не желал признаваться в том, что слова «наше» и «совместно» означают для него очень многое.

– Итак, – произнес он, веля себе изъясняться сухим, казенным языком. – Факт номер один. Ребятишек при нашей хозяйке значительно больше, чем для охраны ее сиятельной персоны требуется. Те, которые при общей гостинице ошиваются, только видимая часть айсберга. Иначе выражаясь, – продолжал он, – на виду находится примерно четверть личного состава, причем не лучшая. Подступы же к курортному комплексу охраняются со знанием дела, не хуже, чем база боевиков. Внизу, справа и слева гору стерегут такие волчары, что хрен подступишься. На виду у всех не маячат, со мной не контачат, службу несут скрытно, по всем правилам военного искусства. В общем, у них свое начальство. Мне, как пенсионеру, молодняк доверили. Спортивные ребята, но в настоящих делах не обтершиеся и не обстрелянные.

– Дело наживное, – заметил Бондарь. – Обстреляют еще. А потом без всяких почестей в землю закопают. Обычная история.

– Да, – согласился Реутов. – Обидно.

– За ребятишек?

– За жизнь их короткую, бестолковую. Столько бы успели сделать всего…

– Они выбрали судьбу наемников, – жестко сказал Бондарь. – Им прикажут – убьют, не задумываясь. Или уже убивали.

– Есть и такие. Я их за версту чувствую. – Реутов шумно втянул ноздрями воздух и зажмурился, наслаждаясь пьянящим ароматом хвои. – У них запах особый. Гнилой.

– Не жаль мне эту публику. Да и не она меня беспокоит.

– Тогда поговорим о девчатах.

Реутов задумался, подбирая слова.

– Девчат собрали здесь не для разврата, – сказал он, – хотя практика избирательных сношений наличествует.

– А по-русски можно? – усмехнулся Бондарь. – Что несостоявшихся манекенщиц потрахивают все, кому не лень, я уже знаю.

– Не все, – возразил Реутов. – Мне, например, не перепадает. Да и среди ребятишек этой чести удостаивается далеко не каждый. Строгий отбор. Как у космонавтов.

– По какому же принципу их отбирают? По форме носа?

– Ха-ха! Ошибаешься, капитан. Форма носа и других органов не учитывается. Применяется научный подход. Медицинский.

– Та-ак, – протянул Бондарь. – Что-то в этом роде я уже слышал. Девчушка, которую ко мне подсылали, намекала на всякие строгости и ограничения.

– Ниже по склону, – сказал Реутов, – расположен административно-бытовой корпус, но это только название. Оттуда лекарствами тянет. Ребятишки, которых туда время от времени приглашают, говорят, что в здании настоящая клиника или медицинская лаборатория. Но их далеко не пускают. Это самый засекреченный объект в округе. Соваться без пропуска не рекомендуется. Враз башку отшибут.

– Стоп, полковник. – Бондарь поскреб выпуклый шрам на подбородке. – Не так быстро. Дай сообразить.

– Соображай, капитан. Для этого тебя и прислали.

– Морталюк с Щусевичем в той клинике обследуются?

– Сегодня вечером обещались почтить нас своим присутствием, – мрачно произнес Реутов.

– Они чем-то больны? – спросил Бондарь. – Насчет Щусевича еще понимаю: с такой харей только в больницах пропадать. Но Маргарита Марковна… Она показалась мне вполне цветущей женщиной.

– Более чем цветущей.

– Уточни, пожалуйста.

– Морталюк о вечной молодости мечтает, – пояснил Реутов. – Крокодил Юрасик, чтоб ты знал, в этом от хозяйки не отстает. По образованию он медик. Не уверен, но предполагаю, что клинику он возглавляет.

– И присматривает за пятью беременными дурочками, – тихо произнес Бондарь. – Пока за пятью. Программа-максимум заключается в том, чтобы здоровые, прошедшие медицинское обследование парни обрюхатили всех девчонок поголовно… Я прав?

– Быстро соображаешь, – одобрительно сказал Реутов. – Мне, чтобы прийти к тому же выводу, в два раза больше времени потребовалось.

– Тебе никто не помогал, – великодушно напомнил Бондарь.

– Ну, я тебе тоже не шибко пригодился, – сказал Реутов, поднимаясь с примятого снега. – Пора идти, не то нас хватятся и возьмут на карандаш. По пути договорим. Я прихрамывать стану, мол, ногу подвернул.

– Набрать три десятка девушек, завезти их на высоченную гору, кормить, поить, одевать, обхаживать, заботиться об их здоровье… – Бондарь забросил лыжи на плечо и, проваливаясь в снег по колено, недоуменно подытожил: – Не вижу в этом смысла. Для чего Морталюк понадобились беременные девушки?

– Ну, на этот вопрос тебе любой первоклашка ответит, – пропыхтел Реутов.

– Первоклашек не вижу, – произнес Бондарь, с трудом выдерживая темп, заданный старшим товарищем. – Ответь ты.

– Отвечаю. Беременные девушки нужны для того, чтобы рожать.

* * *

Реутов был прав. Женщина, прозванная в деловых кругах леди Мортале, действительно затеяла конкурсы моделей с единственной целью. Ей зачем-то понадобились чужие дети. Двадцать семь здоровеньких, крепеньких младенцев, на которых никто не заявит отцовские права. Что касается прав материнских, то с ними тоже не возникнет проблем. Девушки, свезенные на гору Фишт, были подобраны не только по определенным внешним данным и физиологическим критериям. Припоминая Люду, припоминая все, что ему довелось наблюдать и слышать в столовой, Бондарь мрачнел все сильнее.

Нет, не случайно поиск подходящих кандидаток велся именно через модельное агентство. Морталюк рассчитала все правильно. Кто стремится на подиумы? Внешне привлекательные, но духовно убогие существа, смысл существования которых сводится к тому, чтобы постоянно крутиться на виду у мужчин. Перефразируя песенку из «Бриллиантовой руки»: на лицо прекрасные, темные внутри. Способны ли они любить кого-нибудь, кроме себя? Обладают хотя бы зачатками материнского инстинкта?

Вряд ли. Откровенная торговля собой подразумевает полное отсутствие моральных принципов. Девушки, отобранные Морталюк, по природе своей мало чем отличаются от лягушек и рыб, мечущих икру. Просчитав свою выгоду, они родят и даже не поинтересуются, кого выносили: мальчиков или девочек. Какая разница? Лишь бы деньги заплатили за год, вычеркнутый из жизни. Деньги, надо полагать, немалые. Помноженные на 27 и приплюсованные к прочим затратам, они дадут в итоге приличную сумму. Не на ветер же их выбрасывает Морталюк? Тогда зачем? Что она приобретает взамен? Возможность пить кровь младенцев?

Задумавшийся Бондарь не сразу отреагировал на голос Реутова, которому, похоже, не давали покоя подобные размышления.

– Нет, ты мне скажи, – потребовал он, преодолевая сугроб, за которым начиналась накатанная лыжами трасса, – когда такое было, чтобы все поголовно барышниками заделались? Вот и я туда же… За деньгами погнался, кретин старый.

– Продавать свой труд и продавать себя – разные вещи, – задумчиво произнес Бондарь. – Одному все равно, за что платят: начальству задницу он даже с большим удовольствием лижет, чем работает, поскольку усилий меньше затрачивает. Другой честно пашет. Не вижу в этом ничего плохого.

Мужчины остановились передохнуть. Далеко вверху виднелись крыши построек и опора канатной дороги, но вокруг не было ни одной живой души, и безлюдный ландшафт радовал глаз. Медленно падающий снег напоминал о приближении Нового года. Бондарь машинально нащупал в кармане куртки сигаретную пачку, но закуривать не стал, предпочтя дышать чистым воздухом. Реутов стащил с головы лыжную шапочку, охлаждая разгоряченную голову.

Когда Бондарь, не удержавшись от соблазна, все же прикурил сигарету и взглянул на спутника, глаза Реутова, устремленные вдаль, были пустыми и невидящими.

– Эй, – вырвалось у Бондаря.

Сознание отказывалось воспринимать действительность: во лбу Реутова темнела дырочка. Разве может быть такое? Среди бела дня, в полной тишине? Бред, наваждение, галлюцинация!

– Эй, – повторил Бондарь, протягивая руку к Реутову.

Продолжая смотреть прямо перед собой, тот начал заваливаться назад. Все было как в страшном сне. Бондарь застыл с протянутой рукой. Бессмысленно улыбающийся Реутов плашмя обрушился в снег. Снег вокруг его головы жадно впитывал кровь, образуя нечто вроде уродливого нимба. Из входного отверстия выступило лишь несколько темно-красных капель.

Бондарь выискивал взглядом снайпера, который уложит и его.

За пистолет он не взялся. Это было так же бесполезно, как тормошить убитого приятеля. Бондарь не умел воскрешать. Умирать по-настоящему он тоже еще не пробовал, но полагал, что это будет не слишком трудно. Клюнет в переносицу или в сердце прилетевшая неизвестно откуда пуля, и до свидания…

Не страшно.

– Давай! – хрипло крикнул Бондарь, поворачиваясь из стороны в сторону. – Стреляй, сучий потрох! Ну? Где ты? Чего дожидаешься?

На его призывы откликнулись.

Метрах в двухстах выше по склону поднялись со снега три мужские фигуры в маскхалатах. В руках одной из них была снайперская винтовка, остальные были вооружены автоматами. Он бросил взгляд влево, вправо, обернулся назад. Людей было около десятка, и все они расположились таким образом, что перекрывали пути к отступлению.

– Пистолет вытащи и положи рядом, – властно распорядился незнакомый мужчина в белом. – Сам мордой в снег.

Бондарь посмотрел на Реутова, на обломки лыжи в его окоченевшей руке. Хитрость не удалась. Бывший полковник спецназа недооценил врага. Что ж, не стоит повторять его ошибку.

Бондарь избавился от «вальтера» и растянулся рядом с трупом Реутова.

Глава 18,

проливающая свет на мрачные тайны и ставящая Бондаря перед выбором, который на самом деле сделан давным-давно

В телевизоре одни говорящие головы сменяли другие. Участники ток-шоу взахлеб рассказывали о своих пристрастиях и увлечениях. Зрители дружно аплодировали, отрабатывая деньги. Ведущий изображал оживление. Растянувшийся на кровати Бондарь курил сигарету за сигаретой, ожидая своей участи. К обеду его не пригласили. Это могло означать, что Леди М распорядилась не переводить продукты на человека, заочно приговоренного к смерти.

Бондарь был рад, что его оставили одного. Кусок не полез бы ему в горло. Гибель Реутова еще не успела отойти в прошлое достаточно далеко, она живо стояла перед глазами, и мельтешение радостных физиономий на телеэкране не помогало избавиться от свежих воспоминаний.

Причина, по которой застрелили полковника, была очевидна. Прежде чем увести Бондаря, один из наемников Морталюк молча продемонстрировал миниатюрный микрофон, прицепленный к воротнику куртки убитого. Беседу заговорщиков слушали от начала до конца, а потом поступил приказ ликвидировать Реутова. Несомненно, решение приняла Морталюк. Почему в таком случае она не распорядилась избавиться заодно от своего проштрафившегося телохранителя? Намеревается побеседовать с ним напоследок? Задумала подвергнуть его допросу с пристрастием? Или на горе Фишт готовится публичная казнь в назидание остальным?

Бондарь повернул голову на звук открывшейся двери. Он ожидал увидеть вооруженных охранников, явившихся за ним, но в комнату вошла разрумянившаяся на морозе Раиса с неизменной зубочисткой во рту. Выражение ее лица было сердитым и неприступным.

– Пошли со мной, – сказала она, не вынимая рук из карманов оранжевой куртки. Ее ботинки нетерпеливо переступали с места на место, осыпая ковер комьями тающего снега.

– Решили пригласить меня в гости? – поинтересовался Бондарь, щурясь от сигаретного дыма, лезущего в глаза.

– Вас желает видеть Маргарита Марковна, – буркнула Раиса.

– Жаль. А я уж думал, что мы пошалим немного. – Бондарь подмигнул. – Напоследок.

– Вы уже пошалили, Евгений Николаевич. Стыдно. Не ожидала от вас. – Раиса бросила взгляд на видеокамеру под потолком и укоризненно покачала головой. – Теперь у вас будут неприятности.

– Надеюсь, что крупные, – сказал Бондарь, вставая.

Непроизвольное движение Раисиных челюстей закончилось тем, что зубочистка упала на пол.

– Не мелите вздор, – насупилась она.

– Это не вздор, – возразил Бондарь, обуваясь. – Я предпочитаю все крупное: неприятности, удачи, женщин. Интересно, сколько вы весите без одежды?

Раиса, наклонившаяся за зубочисткой, распрямилась так стремительно, словно ей вогнали иголку в зад.

– У вас был шанс узнать это, но вы его упустили, – заявила она, грозя Бондарю пальцем. – Сами виноваты.

– Если я и сожалею о чем-то, – заявил он, – то лишь о том, что мне не довелось насладиться вашими рубенсовскими формами.

– Рубенсовские формы? – насторожилась Раиса. – Что это такое?

– Гармоничное телосложение, – пояснил Бондарь. – Это когда у женщины такой массивный бюст, что сохранять равновесие ей удается лишь благодаря устойчивости, гм… нижней части.

– Странно. Мне еще никто не делал подобных комплиментов. Вы говорите обо мне так, будто я какая-то неваляшка. – Раиса внимательно осмотрела зубочистку, повертела ее в пальцах и спрятала в карман. – И все же мне будет жаль, если мы больше не увидимся. – Она с вызовом посмотрела на видеокамеру. – Не виновата же я в том, что кто-то вызывает у меня симпатию?

– Спасибо, – с чувством произнес Бондарь. – Моральная поддержка нужна мне сейчас, как никогда. Скажите, на дворе уже сооружают эшафот? Или меня просто обольют водой на морозе, как это сделали с генералом Карбышевым в Маутхаузене?

– Водой на морозе? – восхитилась направившаяся к выходу Раиса. – И чем это закончилось?

– Он превратился в ледяную статую, – ответил последовавший за ней Бондарь. – В недолговечный памятник самому себе.

Ему вдруг расхотелось зубоскалить. До сих пор он дурачился, чтобы заглушить отчаяние и тревогу, поселившиеся в груди, но упоминать Карбышева не стоило, ох, не стоило. Предчувствие беды стало таким сильным, что Бондарь прикусил язык.

На протяжении всего пути по коридорам сменявшие друг друга охранники не спускали с Бондаря глаз. Один постоянно маячил впереди, второй торчал сзади. Они действовали на нервы.

Шипение пневматического механизма распахнувшейся перед Раисой двери напоминало змеиное. Бондарь переступил порог и очутился в просторном полукруглом помещении с иллюминаторами вместо окон. Дверь закрылась.

* * *

Две пары глаз уставились на вошедшего. Одна из них принадлежала мужчине средних лет, устремившему на Бондаря не только пристальный взгляд, но и дуло укороченного автомата. Мужчина стоял справа от двери, расположившись таким образом, чтобы в случае чего не зацепить пулей Маргариту Марковну Морталюк. До него было метров пять. Расстояние, разделяющее Бондаря и хозяйку, было в два раза больше.

Сегодня в ее облике не наблюдалось ничего показушного или вызывающего. Затянутая в непроницаемо-черное трико, она походила на немолодую гимнастку, отдыхающую в позе лотоса на бамбуковой циновке. На фоне белой стены фигура Морталюк казалась изящной и даже хрупкой.

– Вы сильно похудели, – заметил Бондарь.

– Сядь на пол, – скомандовал охранник. – Ноги подогни под себя, руки положи на колени.

– Будем медитировать?

– Молиться перед смертью! Сядь, тебе говорят.

– Потише, Марк, – подала голос Морталюк. – У меня раскалывается голова. Евгений Николаевич и без крика выполнит все, что от него требуется. Он очень рассудительный и выдержанный человек, настоящий профессионал. Я правильно тебя охарактеризовала, дружок?

– Не совсем, – возразил усевшийся на пол Бондарь. – Выдержки мне порой не хватает. Это всегда мешало моей карьере.

– Не беда. – Улыбка тронула почти бесцветные губы Морталюк. – О карьере можешь больше не волноваться. Она закончена.

– Я постоянно помню об этом. С того самого дня, когда подал рапорт об отставке.

– Судя по твоему повышенному интересу к моим делам, никакой отставки не было.

– Если бы не этот истукан с автоматом, – сказал Бондарь, покосившись на охранника, – я бы объяснил причины своего интереса.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия, – прищурилась Морталюк, вставляя сигарету в мундштук.

– Положение как положение. Ноги подогнуты, руки на коленях. Самая подходящая поза для того, чтобы прикончить меня выстрелом в затылок.

– Разве ты этого не заслужил?

– Чем? – искренне удивился Бондарь.

– Ну ты даешь, парень! – возмутился Марк за его спиной. – Не знаешь, за что тебе причитается пуля?

– Оставь нас, – распорядилась Морталюк. – Я хочу побеседовать с Бондарем с глазу на глаз.

– Но, Маргарита Марковна!

– Успокойся. Евгений Николаевич дает слово, что останется сидеть на месте и не попытается причинить мне вреда. Так, дружок? – Когда охранник, что-то бурча себе под нос, подчинился приказу, Морталюк прикурила, не отрывая взгляда от Бондаря, и повторила вопрос: – Так?

– Почти, – сказал он, помимо воли восхищаясь отвагой сидящей напротив женщины. – За исключением того, что я вам не дружок.

– Ты уже говорил это.

– Вынужден повторяться.

– В этом нет необходимости, – отрезала Морталюк. – Я буду называть тебя так, как мне вздумается. Хоть даже генералом Карбышевым, о котором ты рассказывал Раисе. Ты подал мне хорошую идею. – В направлении Бондаря потянулась голубоватая струйка ароматного дыма. – Карбышев, он реальный герой или вымышленный?

– Реальный.

– Я так и думала. Но хватит о Карбышеве. Вряд ли я ошибусь, если предположу, что тебя, дружок, – мундштук прицелился в грудь Бондаря, – тебя, дружок, гораздо сильнее занимает твоя собственная судьба.

– Не только, – возразил он. – Твоя судьба мне не безразлична тоже, Марго.

– О? – надменно шевельнула бровями Морталюк. – Полагаешь, это подходящий момент фамильярничать с женщиной, которую ты предал?

Прежде чем ответить, Бондарь запустил руку в карман и закурил. Не спеша затянулся, выпуская дым через ноздри. Наконец заговорил ровным, лишенным каких бы то ни было эмоций тоном.

На протяжении его речи Морталюк тоже сохраняла невозмутимость; только блеск глаз выдавал живейшее внимание, с которым она выслушала каждую адресованную ей фразу. Когда Бондарь закончил и, ставя точку, потушил окурок о подошву, Морталюк с сомнением покачала головой:

– Получается, как в английской поговорке, которая гласит: «Слишком красиво, чтобы быть правдой». Хочешь уверить, что ты собирался поставить меня в известность об откровениях Реутова? – Морталюк продула мундштук. – Забавно. Дело в том, что я не пропустила ни слова из вашей весьма обстоятельной беседы. И не услышала в твоем голосе ни единой протестующей нотки.

– Куда уж забавней, – хмыкнул Бондарь. – По-твоему, мне следовало обвинить полковника в измене и вызвать его на дуэль? – Он криво улыбнулся. – Между прочим, мы целились друг в друга. И если бы я не притворился, что я на его стороне, он всадил бы в меня пулю. Такой исход тебя устроил бы больше?

– Я тебе не верю, Женя, – сказала она.

Бондарь мысленно поздравил себя с маленькой победой. Его снова начали называть по имени, а это означало, что Морталюк не столь непоколебима, каковой хочет казаться.

– Готов рассеять твои сомнения, – невозмутимо произнес Бондарь. – Не сходя с места.

– Правильное решение. Очень правильное. Потому что если ты попытаешься сдвинуться с места, то это будет последнее движение в твоей жизни. – Морталюк приподняла подушку, валяющуюся рядом, и достала оттуда маленький никелированный пистолет. – Моя меткость оставляет желать лучшего, но в тебя я попаду, не сомневайся.

– Ты сразу будешь стрелять или сначала выслушаешь меня?

– Выслушаю, Женя. Для этого ты здесь и находишься. Общение с врагами куда поучительнее болтовни с любовниками. – Побелевшие крылья носа Морталюк затрепетали, когда она направила пистолетик на Бондаря. – Говори. Но учти, как только я усомнюсь в твоей искренности, аудиенция закончится.

– И меня вынесут отсюда вперед ногами?

– Выволокут, Женя, вы-во-ло-кут.

– За что такая немилость? – огорчился Бондарь.

– Собаке – собачья смерть, – отчеканила Морталюк. – Немного выспренно, но зато справедливо.

– Согласен.

* * *

Убеждать Маргариту Марковну в своей лояльности пришлось не слишком долго, однако время, проведенное под прицелом пистолета, имеет свойство растягиваться. Бондарь ощущал это на собственной шкуре, хотя посторонний наблюдатель не обнаружил бы в его поведении ни малейших признаков волнения, растерянности или неуверенности.

– Я – враг? – спросил он, прежде чем пустить в ход заготовленные аргументы.

– Полагаю, что да, – подтвердила Морталюк.

– Почему тогда после исповеди Реутова я направился вверх, вместо того, чтобы стремглав помчаться вниз?

Это был хороший вопрос. Почему? Да потому, что ничего, кроме подозрений и предположений, у Бондаря не было. С чем явился бы он на Лубянку? С пакетиком молотого «Мокко», чтобы предложить Роднину вместе погадать на кофейной гуще?

– Почему? – задумчиво повторила Морталюк. – Все просто. Вы были окружены.

– Разве я знал об этом? – воскликнул Бондарь. – А если бы и знал? Я был вооружен и стоял на лыжах. Мне оставалось рискнуть, а это для меня дело привычное.

– И что бы ты доложил руководству в случае удачного побега? Ты ведь не выяснил ничего конкретного. Ну, работают на меня девушки, ну, красивые и здоровые. Что с того? Уголовного наказания за подобные вещи не предусмотрено.

– А как насчет других вещей?

– Каких? – вопрос сопровождался невинным хлопаньем ресниц.

Бондарь принялся разминать сигарету. Сейчас ему предстояло выстроить безупречную цепочку из косвенных улик и разрозненных фактов, причем сделать это с первой попытки. Угроза Морталюк пустить в ход оружие была серьезной, как выражение ее глаз. В принципе Бондарю ничего не стоило свернуть ей шею, но за дверью караулили ребята с автоматами, которых на арапа не возьмешь. Оставалось следовать выбранной тактике.

– Хочешь, я ознакомлю тебя с ходом моих рассуждений? – предложил Бондарь, закусив фильтр незажженной сигареты. – Я ведь бывший профессионал, так что это может оказаться полезным.

– Приступай, – разрешила Морталюк. – Сгораю от нетерпения.

– Довольно двусмысленное высказывание.

– Неважно. Главное, чтобы твои речи не были двусмысленными. Пистолет на боевом взводе и снят с предохранителя.

– Ты искала не просто телохранителя, – начал Бондарь, меланхолично покусывая сигаретный фильтр. – Тебе нужен был неутомимый жеребец, мачо. Производитель, который станет осеменять твоих барышень с удовольствием и, что немаловажно, совершенно бесплатно. Богатые умеют считать деньги.

– Дальше.

– Дальше в лес – больше дров. Меня испытали на предмет мужской потенции, а потом то же самое проделала ты, Марго. Доверяй, но проверяй, верно?

– Дальше.

– Я тебе понравился, – сказал Бондарь, наклонившись к огоньку зажигалки. – Ужасно понравился.

– Откуда такая самоуверенность? – быстро спросила Морталюк.

– Самоуверенность была одной из моих выигрышных карт. Ты привыкла, что перед тобой гнут спину, пресмыкаются, тебе же давно хотелось отношений другого рода. – Бондарь медленно выпустил дым к потолку. – В жизни ты госпожа, а в постели…

– Ну? – пистолет в руке Морталюк задергался. – Что в постели?

– Ты по натуре рабыня, сексуальная рабыня. Тебе необходимо, чтобы тебя брали грубо, почти силой.

– Еще одно слово, и я выстрелю!

– Ни за что, Марго, – пренебрежительно усмехнулся Бондарь. – Ты ведь истосковалась по моей скупой мужской ласке. Ты действительно сгораешь от нетерпения. И мечтаешь о том, чтобы я поскорей окончательно оправдал себя в твоих глазах, после чего мне будет позволено опять проделать с тобой все то, от чего ты сходила с ума в Москве.

– Ну-ну!

– Вместе с тем тебя пугало, что кто-то может иметь власть над тобой, – размеренно продолжал Бондарь. – Вот почему, добравшись до своих владений, ты сразу залегла в клинику, хотя следила за каждым моим шагом.

– Не только поэтому, – поспешила возразить Морталюк.

– Не только. Ты проходила плановую процедуру омоложения. – Бондарь погасил сигарету. – Между прочим, выглядишь ты просто потрясающе.

– Оставь комплименты при себе! Я в них не нуждаюсь!

– Еще как нуждаешься! Могу поспорить, что возвращение молодости – это единственная по-настоящему важная для тебя цель. Только не перестарайся, Марго. Ты ведь знаешь, что чересчур молоденькие партнерши меня не привлекают.

– Откуда мне знать? – фальшиво удивилась Морталюк.

– Только не говори, что не наблюдала за моим свиданием с этой… как ее? Любочкой?

– Людочкой.

– Точно, – кивнул Бондарь. – Признаюсь, я выставил ее не только из привередливости. Пожалел дурочку. Ей бы здорово досталось, этой Любочке-Людочке, позарься я на ее прелести.

– Что ж, пока что все звучит достаточно убедительно, – признала Морталюк. – Но все это лирика, мелочи. Перейдем к главному. Ты утверждал, что проник в мои тайны. Хвастайся, Женя. Что тебе известно, вернее, о чем ты догадываешься?

Ствол пистолета вскинулся чуть выше и замер, как головка змеи, оценивающей грозящую ей опасность.

* * *

– Я ни о чем не догадываюсь, – сказал Бондарь.

– Вот как? – холодно произнесла она.

– Я не догадываюсь, я знаю. Знаю наверняка.

– Не стоит меня интриговать дальше, я и так достаточно заинтригована.

– Ладно, – спокойно сказал Бондарь. – Приступаю. Итак, модельное агентство понадобилось тебе для того, чтобы отобрать достаточное количество глупеньких, но хорошеньких девчонок. В твоем распоряжении их двадцать семь, и все они – идеальные мамы по своей природе. Задержка за малым. – Бондарь переменил позу, вытянув затекшие ноги перед собой. – Забеременели только пятеро из девушек, несмотря на установленный для них график свиданий с молодыми здоровыми охранниками. Полагаю, медики, исследовавшие их, назначили оптимальные дни для секса. Я в этом не специалист, но, думаю, индивидуальные графики построены в соответствии с менструальными циклами.

– Совершенно верно, – подтвердила Морталюк.

– Медики не учли еще одного важного обстоятельства, – авторитетно заявил Бондарь.

– Какого же?

– Отсутствия чувств. Таких обычных человеческих чувств, как влечение, симпатия, привязанность, подлинная страсть, черт подери. Механический секс. А ведь здесь, на Кавказе, не зря говорят, что горный орел в неволе не размножается.

– Опять лирика! – поморщилась Морталюк.

– Лирика, – согласился Бондарь, – но без нее в подобных делах нельзя. Разумней было бы применять метод искусственного оплодотворения. Но ведь тогда исчезал немаловажный побочный эффект, да, Марго?

– Не понимаю, о чем ты толкуешь.

– Отлично понимаешь. Тебя возбуждает присутствие множества молодых мужчин, с которыми ты перепихивалась время от времени. – Бондарь умышленно заговорил грубо, изображая ревность. – Секс с охранниками помогает тебе ощутить себя молодой, но в то же время ты понимаешь, что они просто отрабатывают свои деньги.

– Я сейчас выстрелю, Женя, – предупредила Морталюк. Ее губы вытянулись в тонкую прямую линию, глаза стали двумя щелочками.

– Не выстрелишь, – безмятежно произнес Бондарь. – Мы переходим к самому интересному. К твоей идее фикс – обрести вечную молодость. Косметические трюки и подтяжки лица тебя не устраивают. Ты задумала найти радикальное решение проблемы. И тут весьма кстати пришлось медицинское образование твоего референта. Он всеми правдами и неправдами стремится вернуть себе привлекательность, верно? И клиника работает под его началом. Специалисты привлекаются со стороны, но Щусевич дирижирует оркестром, и это он придумал оборудовать первоклассное родильное отделение в горах. Правда, до родов дело доводить не обязательно. Достаточно будет, если каждая девушка выносит в себе плод. Доведет его, так сказать, до нужной кондиции. Поправь меня, если я ошибаюсь, Марго.

– Воздержусь, – процедила Морталюк.

– Ну и правильно. Возразить тебе нечего. Есть девушки, которые подписали с тобой контракты или заключили устные соглашения. Допустим, сроком на два года.

– На полтора, Женя. Я привыкла экономить во всем.

– На полтора, – повторил Бондарь. – Все недоношенные дети, которые появятся на свет в результате абортов, переходят в твою собственность. Рассказывать дальше?

– Естественно.

– Дальше начинаются медицинские тонкости, в которых я не силен. Тут я не специалист, в отличие от Щусевича. И все же я попытаюсь.

– Попытайся, – кивнула Морталюк, не подозревая, что цитирует известное изречение товарища Сталина. – Попытка не пытка.

– Проблемой омоложения занимались еще во времена СССР, – сказал Бондарь. – Брежнев и его придворные старцы требовали от врачей чуда, и чудо произошло. Была найдена панацея от старения. Не помню, как называются ткани человеческих зародышей, рекомендованные для трансплантации кремлевским долгожителям, но точно знаю, что они обладают колоссальной жизненной энергией…

– Фетальные ткани, – подсказала Морталюк.

– Как бы то ни было, а омолодить членов политбюро не получилось, – продолжал Бондарь. – Очень уж нерешительными они оказались. Услышав, что речь идет о пересадке органов живых зародышей, Леонид Ильич в ужасе замахал руками и воскликнул: «Нет!»

– И вскоре помер.

– Да, но лаборатории сохранились и существовали до горбачевской разрухи. Мое ведомство когда-то осуществляло контроль за свертыванием всевозможных секретных исследований, поэтому я в курсе. – Не переставая говорить, Бондарь встал. – Клонирование, о котором сейчас так много говорят, основано на результатах работы расформированных советских институтов. Западные ученые пыжатся, будто это они придумали использовать эмбриональные ствольные клетки…

– Стволовые, Женя, – перебила Морталюк. – И сядь на место, пожалуйста. Я не разрешала тебе вставать.

Он хлопнул себя по лбу:

– Стволовые, конечно же! Из этих клеток можно без труда вырастить любой орган. Заменяй износившуюся печень, почку или селезенку и живи дальше. – Бондарь шагнул вперед. – То же самое касается различных желез, отвечающих за старение организма. Фактически правильное манипулирование стволовыми клетками гарантирует не только вечную молодость, но и чуть ли не бессмертие. Одного не пойму…

– С-стоять! – угрожающе прошипела Морталюк.

– Одного не пойму, – признался присевший рядом Бондарь. – Зачем вам целая куча зародышей? Один пойдет на запчасти тебе, другой – Щусевичу. Но остальные?

– Принцип самоокупаемости, Женя. Здоровые живые недоноски стоят огромных денег. – Морталюк приставила пистолетный ствол к паху Бондаря. – Продав их за границу, я не получу прибыли, но зато погашу убытки.

– И действительно: принцип окупаемости, – пробормотал Бондарь. – Основной закон капитализма. Мне такое и в голову не приходило.

Против ожидания его не охватила ни всепоглощающая ярость, ни леденящая ненависть. То, что он услышал, не укладывалось в рамки обычных человеческих представлений о добре и зле. У готовящегося преступления были поистине вселенские масштабы. Неужели недалек тот день, когда богатые и циничные люди будут официально покупать младенцев, чтобы кромсать их в «научных» целях? Сегодня леди Мортале вынуждена таиться, а завтра? Прикончить ее, пока не поздно? Придушить, как мерзкую гадину? Оторвать ей башку? Раздавить каблуком и размазать по полу?

«Задумка хорошая, но преждевременная, – бесстрастно отозвалось в мозгу. – Уничтожив Морталюк, ты никогда никому не расскажешь о том, что творится на Лунной Поляне. Ее дело продолжит Щусевич. Некоторые девочки уже забеременели и готовы к употреблению. Скальпели наточены, опытные руки хирургов вот-вот облачатся в перчатки, чтобы не испачкаться в невинной крови. Ты допустишь избиение младенцев? Убьешь одного Ирода, чтобы на его место пришел другой?»

Ответ был краток и однозначен: «Нет».

* * *

– Нет, – усмехнулся Бондарь, когда Морталюк произнесла третье по счету предупреждение и заявила, что оно последнее. – Ты не спустишь курок, Марго. Зачем? Чтобы отстрелить яйца, подержаться за которые мечтаешь? Глупо. А как же принцип окупаемости? На меня потрачены деньги. Сначала я должен их отработать. Ты не выстрелишь.

– Ты плохо меня знаешь, Женя. – Ствол в руке Морталюк так и норовил ввинтиться в беззащитную мошонку Бондаря.

– Я хорошо разбираюсь в человеческой психологии, – сказал он, надеясь, что испарина, выступившая у него на лбу, не сильно бросается в глаза. – У тебя была возможность позвать на помощь, но ты этого не сделала. Ты поверила мне, Марго, а кочевряжишься из врожденного упрямства. Я не возражаю. Иногда приятно пощекотать нервы себе и другим. – Сидящий на корточках Бондарь опустил руку, нащупал пистолет, нацеленный ему между ног, легко завладел им и отложил в сторону. – Но хорошего понемногу, Марго.

– Помногу! – захихикала Морталюк на манер предвкушающей пиршество гиены.

– Значит, можно считать, что инцидент исчерпан? – уточнил Бондарь.

Он был спокоен, непрошибаемо спокоен. С одинаковым безразличием он мог бы обнять или прикончить женщину, сидящую рядом. Морталюк не была исчадием ада. Космическая тварь в человеческом обличье, вот кем представлялась она Бондарю. Нелюдь, нежить. Разве можно пылать ненавистью к эпидемии, стихийному бедствию, цунами или тайфуну с женскими именами? Это невозможно. При уничтожении смертоносных бактерий не возникает эмоций. Нервная система отказывается реагировать на подобную нечисть. Мозг осознает ее наличие, но сохраняет полную бесстрастность.

– Исчерпан? – повторил вопрос Бондарь.

– Да, – хрипло ответила Морталюк. – Ты действительно знал, что я затеяла, но не попытался сбежать. Я тебе верю.

Она встала, чтобы было удобнее избавляться от трико, но Бондарь взял ее за руку и потянул вниз, возвращая на место.

– Зато я тебе не верю, – сказал он.

– О чем ты? – поморщилась Морталюк.

– У тебя ничего не получится, – заговорил Бондарь, – прижимая ее голову к своему плечу. – Откажись от своей затеи.

– Что за чушь ты мелешь! – она раздраженно отбросила его руку. – Ты предлагаешь мне отказаться от мечты всей моей жизни? Я не собираюсь превращаться в дряхлую старуху!

– Ты неправильно меня поняла. Для чего рисковать, гробить время и средства? Неужели в цивилизованных европейских странах нет специализированных клиник? Плати и лечись в свое удовольствие.

– Клиники-то есть, – вздохнула Морталюк. – Абортивный материал широко применяется, например, в Британии. Тамошние законы практически не ограничивают исследования стволовых клеток и эксперименты по клонированию.

– Так за чем же остановка? – удивился обратившийся в слух Бондарь.

– Английским ученым разрешено извлекать стволовые клетки только из эмбрионов, зачатых в пробирке.

– Что в этом плохого?

– Плохого в этом ничего нет, – пожала плечами Морталюк, – но и эффективность почти нулевая. Пользы от такой методики как с козла молока.

– Странно, – нахмурился Бондарь.

Он фиксировал в уме каждое слово, понимая, что ни с кем другим Морталюк откровенничать не станет. Было очень важно выведать у нее как можно больше подробностей. Бондарь выведывал. И даже не передернулся, когда покойницки-холодная рука Маргариты Марковны скользнула ему под свитер.

– Ничего странного. – Она зашлась визгливым смехом. – Интересующие меня компоненты содержатся не в пробирках, а в реальных живых женщинах. Когда оплодотворенная яйцеклетка начинает делиться, образуются не только стволовые клетки, но также плацента и собственно эмбрион.

– Эмбрион, – откликнулся эхом Бондарь, представив себе крошечного человечка, свернувшегося в материнской утробе. Следом воображение предложило ему полюбоваться собственным сынишкой, покоящимся в могиле. – Эмбрион, да, – понимающе наклонил голову Бондарь и занялся поисками сигареты, которая упорно не желала выниматься из пачки.

– Ты опять перешел на свои гадкие «Монте-Карло»? – недовольно спросила Морталюк.

– «Монте-Карло»? – Бондарь уставился на мятую сигарету. – Ах, да. Те, что были в портсигаре, закончились.

– Кури мои.

– Мне нравится, когда покрепче.

– Мне тоже, хи-хи…

Ледяные пальцы Морталюк ловко расстегнули ремень Бондаря.

– Почему обязательно дети? – сипло спросил он. – Почему не взрослые?

– Доля стволовых клеток в тканях взрослого организма, как правило, очень мала. Из-за этого возможности органов по регенерации сильно ограничены.

– Ты рассуждаешь как заправский специалист в этой области. – Бондарь поймал шкодливую руку Морталюк и вытащил ее наружу. – Я покурю, с твоего позволения.

– Не будет такого позволения!

– Тогда обойдусь. – Бондарь в несколько затяжек сжег сигарету до половины. – В общем, взрослые не годятся.

Морталюк скривилась:

– Наилучшими свойствами обладают те клетки, которые взяты на ранних стадиях развития организма.

– Организма, ну да, – подхватил Бондарь, гася окурок.

– В дело идет все: костный мозг новорожденных, слизистая оболочка, жировая ткань, пуповинная кровь, плацента. – Морталюк схватила Бондаря за плечи и заглянула ему в глаза. – В чем дело? Ты какой-то квелый, дружок… Признайся честно, тебя смущает мой возраст? Плевать! Через месяц-другой ты меня не узнаешь. Слышал выражение «заново родиться на свет»? Это про меня… Про нас… – Ощутив прикосновение рук Бондаря, Морталюк вздрогнула всем телом. – Мы всегда будем вместе, всегда, Женечка. – Белки ее норовящих закатиться глаз дико сверкнули. – Сто лет, двести, триста…

– Целая вечность, – подытожил Бондарь.

– Эй! – насторожилась Морталюк. – Что за упаднические настроения?

– У меня забрали «вальтер».

– Ну и что?

– Прикажи, пусть вернут, – попросил Бондарь. – Без оружия я как без рук. Не в своей тарелке.

– Э не-ет! – протянула Морталюк, водя перед собой указательным пальцем. – Не выйдет. Не хочу, чтобы ты ходил с пистолетом. Ты больше не телохранитель. Ты просто мой мужчина.

– Вообще-то в Москве осталась женщина, которая так тоже считает.

– Я помню. – Морталюк встала. – Сама себе удивляюсь, но никак не могу выбросить из головы твою царицу Тамару. К чему бы это? Вот уж не думала, что я… Я!.. однажды втрескаюсь по уши. – Она подбоченилась. – Посмотри на меня.

– Смотрю, – пробормотал Бондарь.

– Не так! – Морталюк топнула ногой. – Хорошенько посмотри, внимательно!.. А теперь отвечай. Ты сделал выбор? Я или Тамара?

Десятки, а может, сотни неродившихся малюток испытующе взглянули на Бондаря. Они тоже просили его сделать выбор. Прямо сейчас. Немедленно.

– Ты, – сказал он, опуская глаза.

– Это правда?

– Да.

– Хорошо, – тряхнула волосами Морталюк. – Тогда будем считать, что царицы Тамары больше нет. Она умерла, да?

– Да, – выдавил из себя Бондарь.

– В качестве компенсации у меня есть для тебя подарок.

– Не нужны мне подарки.

– Мне лучше знать. – Морталюк опустилась на колени, чтобы поднять лежащую у ног Бондаря подушку. – Видишь часы? Это самый солидный и дорогой «Ролекс», который только существует на свете. Сейчас пошла мода на другие часы, но все они яйца выеденного не стоят в сравнении с этой вещицей. – Морталюк подбросила массивные часы на ладони. – Я предусмотрительная женщина, Женя. С самого начала под подушкой лежали эти часы и пистолет. Другими словами, тебя ожидало одно из двух: либо пуля, либо сувенир на память об этом дне. Примерь. Я сейчас…

Сунув Бондарю «Ролекс», Морталюк направилась к двери, выглянула в коридор и приказала человеку с автоматом:

– Отойди на десять… нет, на пятнадцать шагов.

– Не имею права, Маргарита Марковна, – встревожился охранник. – Так не положено.

– Раз я говорю, то положено. – Морталюк хихикнула. – Это для твоей же пользы, дружок. Мужчинам с неуравновешенной психикой противопоказано слушать, как безумствует женщина, принадлежавшая им когда-то.

Охранник насупился:

– Вы рискуете.

– А как же иначе? – удивилась, перешедшая на шепот, Морталюк. – Что за жизнь без острых ощущений?

– Подстраховались бы хоть, Маргарита Марковна.

– И без страховки тоже нельзя. Поэтому звякни, дружок, моему референту и передай: пусть приступает.

– К чему?

– Секрет, дружок, большой-большой секрет.

Возомнившая себя чуть ли не девочкой, Морталюк захлопнула дверь и, крутнувшись на одной ножке, задорно крикнула Бондарю:

– Я готова! Часы надел?

– Да, – глухо ответил он.

– Их оставь, а остальное снимай. Ну, живо!

Зашедшаяся безумным смехом Морталюк принялась извиваться всем телом, словно гигантская гадюка, освобождающаяся от старой кожи. Бондарь подавил вздох. К сожалению, перед ним находилась не гадюка, а женщина, оставшаяся в чем мать родила.

Для чего родила? На кой хрен, извините за выражение…

Глава 19,

события которой заставляют сделать прискорбный вывод о том, что реальная жизнь намного драматичней латиноамериканских сериалов

Тамара лежала на диване и грызла арахис. Ничего другого в горло не лезло. За время разлуки с Бондарем она потеряла около трех килограммов далеко не лишнего веса и совершенно забросила работу. Ей было невмоготу сочинять идиотские эссе про бравого агента 007, меняющего машины, как перчатки, а женщин – как машины. Хандра? Депрессия? Одиночество? Тоска по любимому? Все это и ничего из этого. Тамаре просто не хотелось жить. Она вставала только для того, чтобы наведаться в ванную комнату, заглянуть в полупустой холодильник или постоять у окна. Потом замертво падала обратно. Единственная строчка, написанная ею за полторы недели, гласила:

«Я знаю, каково это – быть мертвой».

Это было глубочайшее заблуждение, но Тамара не догадывалась об этом. Некому было ее переубеждать. Иллюзорная связь с внешним миром поддерживалась благодаря включенному сутки напролет телевизору.

Вот и сейчас он вовсю старался развлечь чахнущую хозяйку. Шла какая-то импортированная из Бразилии мыльная опера с соответствующим парфюмерным названием.

Молодой Антонио, обладающий наружностью начинающего сутенера и законченного кокаиниста, метался по комнате, изображая то ли муки ревности, то ли порывы страсти. Немолодая сеньорита Летисия трагически заламывала руки. По сюжету она была совсем еще юной девушкой, поэтому ее обрядили в сильно декольтированное платье. Давая понять, какое половодье чувств кипит в ее веснушчатой груди, сеньорита Летисия тяжело дышала, придерживая вздымающийся бюст обеими руками.

– О, Антонио! – восклицала она тем режущим слух голосом, без которого не обходится ни один персонаж переводных сериалов. – Не разбивай мое сердце, любимый, ведь оно принадлежит тебе и только тебе!

– Как ты можешь просить меня о снисхождении, Летисия? – изумлялся Антонио, осторожно качая набриолиненной головой. – Ты снова встречалась с этим мерзавцем Мурильо Делакрузо! Где твоя честь, где достоинство?

– Мурильо Делакрузо меня коварно обманул, Антонио, – оправдывалась сеньорита Летисия. – Он позвонил мне по телефону и сказал, что мой отец Пабло Бенито в опасности. Но донна Роза может подтвердить, что Мурильо не сумел сорвать ни одного поцелуя с моих уст.

– Донна Роза? – Антонио разразился демоническим хохотом. – Пресвятая Богородица, она предлагает мне поверить этой лживой старухе, с которой не здоровается даже пропойца Луис Альберто! Стыдись, Летисия! Небеса покарают тебя за твое распутство! Ты обманываешь меня, своего Антонио, еще вчера готового целовать песок, по которому ты ходила!

– Неверного Антонио Маркози, не далее как позавчера домогавшегося любви Эсмеральды, младшей сестры Мурильо Делакрузо! – парировала Летисия, позволив бюсту колыхаться как попало. – Коварного Антонио, до сих пор не оформившего развод с Марианной, единственной дочерью и наследницей богача Хосе Санчеса! Как ты смеешь обвинять меня в распутстве? Побойся бога, Антонио!

Выяснение отношений обещало растянуться не на одну серию, радуя зрителей все новыми и новыми поворотами сюжета, но Тамара реагировала на похождения героев сериала так, словно ослепла и оглохла. И когда их сменили упитанные депутаты, собравшиеся подебатировать в телестудии, Тамара не заметила особой разницы. Все те же вальяжные позы, апломб, крикливые высказывания, скудные мыслишки. Бесконечная ярмарка тщеславия. Нон-стоп шоу.

Машинально пытаясь вникнуть в смысл мельтешения на экране, Тамара потянулась за сигаретами. Сегодня утром она специально спрятала их подальше, побаиваясь, что превратится в заядлую курильщицу за время отсутствия Бондаря. Побаиваться – побаивалась, а тайник все же устроила таким образом, чтобы сигареты постоянно находились под рукой. Помнится, Женя называл это страусиной политикой.

Очень точное определение, подумала Тамара, с наслаждением затягиваясь дымом. В народе не зря сравнивают людей со всевозможными птицами и зверями. Болтливый, как сорока, хитрый, как лиса, голодный, как волк, трусливый, как заяц, злой, как собака… И не напрасно, ох не напрасно зверь из Откровения похож на многих зверей сразу. Как там сказано в Евангелии? Будет он подобен барсу, ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва. Может быть, да только самого главного провидец не разглядел: свиного рыла.

Оно все отчетливее проступает, все нахальнее. Зверь плодится и размножается, расползаясь по планете: хрустит чипсами и попкорном, непринужденно отрыгивает шипучкой, громко портит воздух – это ведь так забавно, так прикольно. И мурло, поросшее крашеной щетиной, довольно лыбится: свобода, бля, свобода! Сияющее, торжествующее, отражающееся в сотнях миллионов телеэкранов, покрытое гламурным глянцем и попсовыми блестками, оно повсеместно и ежесекундно внедряет в сознание одну и ту же прописную истину: скотом быть проще, чем человеком, приятнее, удобнее и во всех отношениях выгоднее. Это действительно так. Легче катиться вниз, чем покорять вершины, спору нет. И люди катятся. Идут по пути наименьшего сопротивления. Потакают своим скотским инстинктам.

Тамара с ненавистью раздавила в пепельнице окурок, точно он был в чем-то виноват перед ней. Посмотрела на гору арахисовой шелухи. На пыль, покрывшую пол и мебель. На очередное мурло, заглядывающее в комнату сквозь линзу телеэкрана.

– Ты совсем распустилась, дорогая моя, – сказала себе Тамара. – Что ты себе думаешь? Хочешь зарасти мхом и паутиной к возвращению Жени? Он тебя не пожалеет, не надейся. Ну-ка, вставай и приводи квартиру в порядок. Потом займись собой. Сигареты – в мусорное ведро, телеящик – выключить, форточки – настежь! Действуй, дорогая моя. Аврал.

Тамара решительно встала с дивана, но из всех благих намерений успела осуществить только одно. Едва она выключила телевизор и потянулась к форточке, как внезапно ожил телефон в прихожей. Звонок был резким и требовательным. Он подействовал на Тамару, как пожарная сирена.

– Женька!

Тамара больно ушиблась коленом о стул, опрокинула его и, хромая, схватила телефонную трубку:

– Алло, алло!

– Добрый вечер, – сказала трубка мужским голосом. – Тамара Галактионовна Галишвили?

– Да… Кто это?

– Еще раз здравствуйте, – укоризненно сказала трубка.

– Здравствуйте, – спохватилась Тамара. – С кем я говорю?

– Вам звонят с Жениной работы. Тут такая петрушка…

Дурацкое слово! Дурацкий звонок! Тамара поспешила прислониться спиной к стене, потому что почувствовала, как пол уходит из-под ног.

– Что-то случилось? – спросила она омертвело.

– Вы не волнуйтесь, ничего страшного, – зачастил голос в трубке. – Но желательно ваше присутствие.

– Где?

– В больнице.

– Женя… Женя… – Как ни силилась Тамара, а сформулировать вопрос не получалось.

– Он ранен, – пришла на помощь трубка. – Ранение легкое, но…

– Что?! Да говорите же, боже мой!

– Не по телефону. За вами заедут. Через десять минут. Два коротких звонка, один длинный. Запомнили?

– Да.

Это был обессиленный выдох, а не ответ, однако на другом конце провода Тамару услышали. В трубке запульсировали гудки отбоя.

* * *

В больнице пахло, как и должно пахнуть в больнице. Яркий свет резал глаза. Тамара чихнула и попыталась поднести руку к носу, но столь простое движение ей не удалось. Она инстинктивно дернула второй рукой. Подвигала ногами. Всхлипнула от ужаса и непонимания.

– Мы очнулись? – весело спросила расплывчатая женская фигура, нависшая над Тамарой. Ее голос резонировал, отдаваясь гулким эхом в ушах.

Зрение выхватило ампулу в руке женщины. Все было как в тумане, хотя ампулу Тамара видела совершенно отчетливо. Едкий запах доносился оттуда. Это он привел Тамару в чувство, но лучше бы она умерла, не приходя в сознание.

– Как наше самочувствие? – заботливо осведомилась женщина.

Ее черты постепенно обретали резкость. В сияющем мареве проступили нос, глаза, крупный подбородок. Обветренные, шелушащиеся губы шевелились, посасывая пластмассовую зубочистку. Квадратное лицо женщины было окружено радужным ореолом, однако у Тамары и тени мысли не возникло о том, что дело происходит где-нибудь в раю.

Слишком остро пахло лекарствами. Слишком беспощадным был свет, бьющий прямо в глаза. И разве стали бы ангелы баловаться зубочисткой, рассматривая женщину, распластанную на операционном столе?

– Развяжите меня! – потребовала Тамара напугавшим ее саму сиплым голосом.

– Вот еще глупости, – обиделась женщина. – Везли тебя в такую даль сначала самолетом, потом вертолетом, и для чего? Чтобы отпустить на все четыре стороны и пожелать доброго пути?

– Самолетом?

– Частным. Представляешь, во сколько обошлось это удовольствие?

Голова соображала еще не очень хорошо, однако Тамара начала вспоминать.

Вот она, одетая и обутая, стоит в прихожей, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. Тишина. Бесконечно долгая тишина. И вдруг: дз… дз… дз-з-з-з-з….

Два коротких звонка, один длинный.

«Тамара Галактионовна?»

«Да. Что с Женей?»

«По дороге расскажу. Идемте в машину».

Ступеньки оживают под ногами, растягиваясь мехами пьяной гармошки.

Что с Женей?

Дверь подъезда – пушечным выстрелом.

Что с Женей?

Урчит большим хищным зверем автомобиль с фарами-глазами.

Что с Женей?

Потная мужская ладонь на губах… Укол в шею… Нарастающий гул и темнота.

– Меня похитили? – тоскливо спросила Тамара. – Зачем? Что с Женей? Где он?

– А твоя собственная судьба тебя не волнует? – спросил возникший в поле зрения мужчина в белом халате.

Терпеть его присутствие было невыносимо. Бугристое, изъеденное вулканическими прыщами и застарелыми язвами лицо казалось порождением кошмаров. И все же это чудовище было мужского пола, а потому Тамара взмолилась:

– Накройте меня хотя бы!

Она не видела своего тела, заслоненного белой ширмой, но остро ощущала свою наготу. Наготу и полную беззащитность.

– А что, и накроем! – весело воскликнул урод, подмигивая женщине с зубочисткой. – Но это будет потом, когда все закончится. Верно я говорю, Раиса?

Ответом было жизнерадостное кудахтанье:

– Ой, не смешите меня, Юрий! У меня и так руки трясутся.

– Первый раз в первый класс, Раиса? Ничего, трудно в учении, легко в бою.

Урод по имени Юрий принялся натягивать хирургические перчатки, залихватски щелкая резиной. Смешливая Раиса последовала его примеру, действуя не слишком умело, но сосредоточенно. Переглянувшись, оба одновременно занялись марлевыми масками, болтающимися у них на груди.

«Это сон, – поняла Тамара. – Страшный сон. И хуже всего, что я сейчас уписаюсь во сне. Напущу под себя лужу».

– Что вы собираетесь делать? – спросила она чужим, хриплым голосом.

Юрий деловито помял ее живот:

– Отличная печень, гм-гм.

– Я бы все-таки дала ей наркоз, – сказала Раиса. – Крику будет…

– Привыкай, сестричка, – откликнулся Юрий. – Сегодня у нас двадцать третье? А в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое – операция. Ты же знаешь, что беременным анестезия противопоказана. Она может отрицательно повлиять на плод.

Операция?! Анестезия?! Плод?!

– Что здесь происходит? – взвизгнула Тамара, неистово дергаясь на ярко освещенном столе.

– Да вот, решили попрактиковаться маленько. – В интонации Юрия проскользнуло что-то вроде смущения или даже сожаления. – Без практики никуда. А вдруг запорем материал по неопытности…

– Ка… какой материал? – задохнулась Тамара.

– Исходное сырье для изготовления нейротрансплантата, – охотно пояснил Юрий под непрекращающееся бряцание хирургических инструментов. – Сначала я хотел ограничиться взятием ткани головного мозга, но потом пришел к выводу: пусть будет печень, так нагляднее. – Юрий повернулся к Раисе. – Твоя задача: сделать грамотный разрез, не повредив стенок желудка. А уж потом за дело возьмусь я. – Юрий взял Тамару за подбородок и повертел ее голову, словно это был неодушевленный предмет. – Мне – нос. В отдельных случаях к трансплантату приходится добавлять клетки обонятельных нервов.

– Зачем? – поинтересовалась Раиса, неумело поигрывая скальпелем.

Тамара издала душераздирающий вопль, подпрыгивая, выгибаясь и трепыхаясь, как рыба, которую готовятся выпотрошить заживо.

– Тише, тише, – попросил Юрий. Его жуткая физиономия скрывалась под марлевой повязкой, но по тону было слышно, что крики жертвы действуют ему на нервы. – Эти клетки, – продолжал он, обращаясь к Раисе, – препятствуют отторжению и подавляют образование рубцов, мешающих росту аксонов. – Поскольку Тамара вопила, не переставая, Юрий был вынужден повысить голос: – Какая беспокойная пациентка попалась. Ну-ка, пристукни ее по голове. Рукояткой скальпеля, легонько, между глаз. Вреда не будет, а шуму меньше.

– А что, если я ей дополнительный разрез между ног сделаю? – предложила Раиса, деловито ощупывая Тамару свободной рукой. – Поперечный. Вот здесь.

– У тебя просыпаются садистские наклонности, – неодобрительно произнес Юрий. – Ревнуешь ее к нашему Джеймсу Бонду?

– Ревность тут ни при чем, – стала оправдываться Раиса. – Я хочу вызвать у пациентки болевой шок. Пусть заткнется и утихомирится, не то я печень обязательно задену.

Несмотря на собственные крики и рыдания, Тамара слышала все, о чем говорили ее мучители. От этого было еще страшнее. Неужели они не шутят? Неужели действительно станут резать Тамару, комментируя вслух свои действия и впечатления?

– Не-е-ет! НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!

* * *

Прикосновение холодной стали к обнаженной коже подействовало на Тамару как укус паука, парализующий жертву. Сотрясаясь от неимоверного напряжения, она закусила губу. Во рту стало горячо и солоно. Лихорадочно стараясь припомнить хотя бы одну, самую коротенькую молитву, Тамара зажмурилась. Перед глазами плавали оранжевые круги, неправдоподобно яркие на бархатисто-черном фоне.

Апельсины в ночном небе…

Мыслишка промелькнула и растаяла, оставив вместо себя гулкую непроглядную пустоту. Слегка нагревшееся острие скальпеля переместилось на провалившийся до самого позвоночника Тамарин живот.

Она разлепила окровавленные губы, чтобы напоследок оповестить вселенную о своем ужасе перед невыносимыми страданиями. Родилась только для того, чтобы умереть нелепой, страшной смертью? Зачем тогда было все? Кому это понадобилось? Кто создал мир, пронизанный болью бесчисленного множества живых существ?

Обреченных на погибель…

Таких хрупких…

Таких смертных…

Какая несправедливая, какая жестокая затея! Не надо было, господи, ох, не надо…

– НЕ НА-АДО-ООО!!!

Тамарин крик наполнил помещение, ударился о бесчувственные белые стены и оборвался. Смолк, как отрезанный.

Тогда заговорили стены. Женским голосом заговорили:

– Ну, как там грузинская царица? Цела еще? Или уже попортили шкуру?

Не веря своим ушам, Тамара открыла глаза.

Юрий и Раиса стояли к ней спиной, уставившись на видеокамеру, приткнувшуюся под потолком. Чуть ниже помещался динамик, вмонтированный в стену. Будто круглый зев робота, издающий едва слышное шипение.

– Мы только-только собрались приступать, Маргарита Марковна, – отрапортовал в видеокамеру Юрий, вытянувшийся чуть ли не по стойке «смирно».

– Она нам такой концерт закатила, такой концерт, – пожаловалась Раиса.

– Заткнись, ш-шт. Не с тобой, ш-шт, разговариваю. Юрасик!

– Да, Маргарита Марковна?

– Операция, ш-шт, отменяется. Царицу не трогать. У меня насчет нее другие, ш-шт, планы.

– А тренироваться? – огорчился Юрий.

– На кошечках, дружок, на кошечках, – посоветовал динамик. – Мне тут одну интересную идею, ш-шт, подкинули. Между прочим, авторство, ш-шт, принадлежит капитану Бондарю. Жаль, царица Тамара не сумеет поблагодарить своего любимца. – Нечеловеческий хохот, грянувший из динамика, вызвал дребезжание стекла по всей операционной. – Слышишь меня, грузинская, ха-ха, царица? Женя о тебе позаботился. Не счел, ха-ха, за труд придумать для тебя особую казнь. Эксклюзив, ха-ха!..

Юрий и Раиса поспешили поддержать невидимую женщину смехом, но тут динамик еще разок весело хрюкнул и отключился. Вслед за ним – Тамара.

Глава 20,

из которой следует, что на счастье можно бить не только посуду, но и часы «Ролекс»

Под вечер 24 декабря Бондарь лежал на кровати с закинутыми за голову руками и смотрел в потолок, потому что смотреть больше было некуда. Чужая спальня опостылела ему хуже горькой редьки, не говоря уже о чужой женщине, посапывавшей рядом.

Бондарь пялился в потолок, а видел Тамару. Ночью она снилась ему несколько раз, снилась в белом платье. Какой-то заброшенный сад, безлюдные аллеи, открытое окно, а в нем – Тамара. Она не замечала Бондаря, пока его сердце не сбивалось на тревожный стук, разносящийся по всей округе. Он силился улыбнуться – тщетно. Тянулся, чтобы коснуться ее руки, – зря.

Теперь, когда изнуренная сексуальными излишествами Морталюк оставила Бондаря в покое, он снова и снова вспоминал сон и гадал, что же такого страшного происходило в саду, что на душе до сих пор было тоскливо и муторно. А еще Бондарь мысленно сочинял письмо.

Он никогда не писал писем, ни Тамаре, ни кому-либо еще. Считал это пустой тратой времени. А тут вдруг этот неожиданный приступ сентиментальности. Сперва Бондарь противился, приказывал мозгу прекратить бесполезное занятие, однако потом сдался. Других занятий все равно не было. Не с Морталюк же сюсюкать в ожидании подходящего случая для побега.

Привет, Томчик, звучало в голове Бондаря. Как живешь? Лично я – не очень. В общем и целом живу, но не так, как хотелось бы. Дурацкая ситуация. И зачем только ты мне повстречалась?

Шутка. Я рад, что ты у меня есть. Или счастлив? Нет, это чересчур высокопарно.

Знаешь, Томчик, ты мне сегодня приснилась. Ты стояла в освещенном окне старого-престарого дома. Несколько раз я пытался тебя обнять, но ты вроде как ускользала или таяла в воздухе. А под конец и того хуже. Я тебя обнял, а потом глядь: это вовсе не ты, другая. Не женщина, не думай. Хотя и не мужчина. Ангел, представляешь? Весь в белом, и лицо будто мелом раскрашено. Странно, думаю.

Ты ангел, спрашиваю? Да, улыбается. Лицо белющее, а губы – красные. Да какой же ты ангел, говорю, когда ты клоун хренов. Сказал так, а сам попятился. Он за мной. Я, говорит, ангел, но не тот, про которого ты думаешь. Не хранитель. Ангел смерти. Вы, говорит, люди, напрасно надеетесь, что каждому свой ангел-хранитель положен. Где же на всех набраться?

Дословно нашего разговора я не помню, но смысл был похожий. И такая тоска на меня вдруг навалилась, такое отчаяние. Как же так? Выходит, у меня никого нет? Ни тебя, ни ангела-хранителя? Но я не хочу один! Мне одному невмоготу!

Тут этот белый сжалился надо мной и объяснил, что к чему. Все очень просто. Нужно самому стать кому-нибудь ангелом-хранителем, а он пусть будет ангелом-хранителем тебе. Вот и все. Тогда все заживут счастливо. Шесть миллиардов людей, и у каждого свой ангел. Это же настоящее счастье, такое простое и доступное. Я летать был готов оттого, что мне открылось. А потом рухнул на землю и проснулся. Обидно, Томчик. Даже во сне нас наё… дурачат все, кому не лень.

– Не поняла, кто кого дурачит?

Повернувшись на голос, Бондарь непонимающе уставился на лежащую рядом женщину. Она показалась ему очередным наваждением. Химерой. Бледным вампиром с запавшими глазами и воспаленными губами.

Ну да, разумеется. Разве эта сука позволит о себе забыть? Марго. Маргарита Марковна Морталюк. Леди Мортале. Чума двадцать первого века.

– Кто кого дурачит? – капризно повторила она, выползая из кокона одеяла.

Бондарь перевел взгляд на потолок. Тело у Морталюк сохранилось отлично, лицо ей постоянно подправляли, а вот шея и руки подкачали. Лучше не видеть. Впрочем, телом и лицом Маргариты Марковны Бондарь тоже был сыт по горло.

– Все – всех, – проворчал он.

– И ты меня? – распустила коготки Морталюк.

Пришлось растягивать губы в улыбке:

– Тебя обманешь, как же!

– А хотелось бы?

– Зачем?

– Ну, хотя бы из спортивного интереса.

– Из спортивного интереса я бы покатался на лыжах, – произнес Бондарь. – Долго ты еще будешь держать меня под домашним арестом?

– Хочешь сказать, что тебе не хватает физической нагрузки? – оживилась Морталюк. – Это дело поправимое.

Ее грудь заколыхалась перед носом Бондаря. Он отвел ее рукой, будто это были лезущие в глаза виноградные кисти:

– Прекрати. Я не робот.

– Лучше, – захихикала Морталюк, – намного лучше. Какой-то отбойный молоток, а не мужчина.

– Хватит, Марго, – упорствовал Бондарь. – Я устал.

– Рановато, дружок.

Вот уж точно. Рановато. Побег из спальни Морталюк был невозможен. Пуленепробиваемые стекла, подключенные к сигнализации, и единственная дверь, контролируемая охранниками. Пресловутая золотая клетка. И табличка, гласящая: «ВЫХОДА НЕТ».

* * *

«Или все же рвануть? – спросил себя Бондарь. – Понадеяться на авось? Пожалуй, шансов выбраться из здания не так уж мало. Зато равна нулю вероятность добраться до долины. Скосят во время спуска из автоматов, надежно замуруют в снегу или, что более вероятно, спрячут в расселине ледника у самой вершины. Лет эдак через пятьдесят труп случайно обнаружат альпинисты – со следами многочисленных пулевых ранений, но без каких-либо документов, идентифицирующих личность. А к тому времени вивисекция неродившихся детей прочно войдет в медицинскую практику России. Если вовремя не выкорчевать ядовитое растение с корнем, то оно даст не только плоды, но и семена, а семена – все новые и новые кровавые ростки. Смириться с этим?»

– Нет, – отрезал Бондарь.

– Пресытился, – заключила Морталюк, легонько водя пальцем по его животу. – Зазнался. Почувствовал свою власть надо мной.

– Мне не нужна власть, Марго.

– А что тебе нужно?

– Хотя бы иллюзия свободы, – сказал Бондарь. – Мне надоело торчать в четырех стенах. Хочу дышать свежим воздухом, хочу гулять, когда вздумается и сколько вздумается. А еще хочу, чтобы мне вернули пистолет. И телефон.

– Телефон? – усмехнулась Морталюк. – Тот самый, из которого ты вытащил чип-карту? Кому мы собрались звонить? Начальникам на Лубянку? Или царице Тамаре?

«На Лубянку, – мысленно ответил Бондарь. – Эх, мне бы сделать только один звонок! Сообщить Роднину свои координаты, известить его о том, что затевается на Лунной Поляне».

– Важен принцип, – произнес Бондарь вслух. – Я должен знать, что мне доверяют.

– Тебе доверяют, – сказала Морталюк.

– Что-то незаметно.

– Потерпи немного.

– Сколько?

– Пару дней. От силы – неделю.

– Что изменится потом? – полюбопытствовал Бондарь, адресуя вопрос скорее потолку, чем Морталюк.

Она хихикнула:

– Все. Завтра мы с тобой ложимся в клинику. Вместе, Женя. Ты относительно молод, но обновить кое-какие органы тебе не мешает.

Виски Бондаря сжало невидимыми тисками.

– Завтра? – уточнил он. – Почему не сегодня?

– Сегодня праздник, – пояснила Морталюк. – Вернее, канун праздника.

– Какого?

– Ночью Рождество, Женя.

– А! Католическое… Будем принимать поздравления папы римского?

– Не только, – загадочно произнесла Морталюк, усаживаясь в свою излюбленную позу лотоса.

Бондарь привычно подивился тому обстоятельству, что на ее животе нет характерных складок, и привстал тоже:

– У тебя для меня сюрприз?

– Еще какой! – похвасталась Морталюк.

– Не томи. – Бондарь заставил себя придвинуться поближе и дал волю рукам. – Что за сюрприз?

– Я бы сказала, но ты сейчас не сумеешь оценить по достоинству…

– Почему ты так считаешь?

– Ну как же! – воскликнула Морталюк с лукавой усмешкой. – У тебя ведь апатия. Ты устал. Тебе ничего не нужно.

– Смотря что за сюрприз ты приготовила.

– Если я скажу, ты обещаешь не строить из себя изнывающего от тоски невольника, хи-хи, чести?

«Вот до чего дожили, – подумал Бондарь. – Слово «честь» вызывает смех. Рефлекторный, как слюноотделение при виде баксов».

– Не буду, – равнодушно пообещал он.

– Хорошо, – произнесла Морталюк, сменив позу, чтобы погладить ногу любовника босой пяткой. – Надеюсь, ты знаешь, что такое Рождество Христово?

– Догадываюсь, – буркнул Бондарь.

– Я решила, что будет символично, если первую операцию проведут завтра утром. Такое своеобразное рождение…

– Не понимаю…

Врал Бондарь. Кривил душой. Все он уже понял. Мгновенно.

– Думай, Женя, думай, – хихикнула Морталюк.

– Ничего путного не приходит в голову.

– Беда с этими бывшими чекистами. Никакого воображения!

– Да ну его на хрен, воображение. Мы люди простые. Нам реалии подавай.

Бондарь представил себе окровавленные руки хирурга, извлекающие на свет божий скрюченную кроху. На божий ли свет? Человечка убьют, чтобы бесящаяся с жиру сука помолодела на сколько-то там лет. Малыш не прозреет, не отзовется счастливым агуканьем на материнскую ласку, не научится ходить… Сплошные «не»…

Бондарю стоило огромных усилий не ударить трущуюся об него тварь, которой по недоразумению был дарован человеческий облик.

– Так что за сюрприз? – спросил он, отвернувшись якобы в поисках сигарет.

– Мы проведем рождественскую ночь вместе, а завтра родимся заново, Женя, – мурлыкала Морталюк, перебирая жесткие волосы Бондаря. – Утром вертолет доставит священника, который нас обвенчает. Начало медового месяца будет скучноватым – мы проведем его на больничных койках, под присмотром врачей. Но зато потом – свадебное путешествие. Весь мир к нашим услугам. – Морталюк всем телом навалилась на спину Бондаря, давая понять, что ей не терпится перейти от слов к делу. – Где бы ты хотел побывать? Выбор за тобой, Женя.

Закурив, Бондарь встал с кровати и посмотрел на Морталюк сверху вниз. Она застыла на коленях – исчадие ада в молитвенной позе. Ее холеное тело конвульсивно подрагивало.

– Так не пойдет, – заявил Бондарь. – Ты все решила за меня.

– Значит, ты против? – процедила Морталюк, игривый блеск в глазах которой сменился тусклым выражением просыпающейся злобы.

– Я не сказал «нет», – возразил он.

– Ты не сказал «да»!

– Послушай, Марго. – Хотя на лице Бондаря отразилась мучительная внутренняя борьба, он уже принял решение и приступил к осуществлению своего плана. – Ты женщина, а я мужчина. Мне не нравится, когда мной помыкают. Ничего не могу с собой поделать. – Бондарь развел руками. – Мне нужна хотя бы видимость самостоятельности. Иллюзия.

– Пожалуйста, – заулыбалась успокоившаяся Морталюк. – Сколько угодно иллюзий. Повтори все, что я только что сказала, и спроси моего согласия. Устраивает?

– Нет, – ответил Бондарь, гася сигарету. – Вели отвести меня в мою комнату. Эту ночь я проведу один.

– С какой стати?

– Во-первых, я не собираюсь праздновать католическое Рождество. Во-вторых, я должен подумать. – Голос Бондаря приобрел задушевную интонацию. – Пойми меня правильно, Марго. Ты не та женщина, которую я хотел бы обманывать…

– Я не допущу, чтобы меня обманывали, – вставила Морталюк, поднимаясь с кровати.

– Погоди, – Бондарь положил ей руку на плечо. – Сначала выслушай до конца. Брак – это не шуточки. Такие дела с бухты-барахты не делаются. Я хорошенько подумаю, а утром отвечу.

– Вот как! А мне казалось, что между нами все уже решено.

– Почти.

– Если ты хотел меня оскорбить, то можешь быть доволен: ты своего добился. – Маргарита выставила палец и ткнула им в грудь Бондаря. – Тебя отведут в твою комнату. Но думать будешь не только ты один…

– Марго!

– Не перебивай!.. Думать будешь не ты один. Я тоже еще раз взвешу все «за» и «против». – Лицо Морталюк исказила мстительная гримаса. – Может быть, я действительно поспешила. Может быть, мне пришла в голову не такая уж замечательная идея.

– Марго!

Бондарь сделал вид, что не на шутку обеспокоен угрозой. На самом деле он торжествовал. Непомерное самолюбие Леди М было задето, и она жаждала сатисфакции. «Мол, ах так? Ладно, посмотрим, что ты запоешь, дружок, когда помучаешься в неизвестности!»

Этого-то Бондарь и добивался, применив хитрость, известную даже маленьким детям. Она описана в сказке про кролика, умолявшего лису делать с ним что угодно, но только не бросать его в терновые кусты. Она купилась, о чем впоследствии пожалела. Морталюк совершила ту же ошибку.

Так думал Бондарь. Он еще не знал, что его собственный просчет повлечет за собой куда более драматические последствия.

* * *

Европа встречала Рождество радостно. Люди обменивались подарками и улыбками, в небе не угасало сияние фейерверков, играла громкая музыка, шампанское лилось рекой, поджаривались на вертелах говяжьи туши, и дым стоял коромыслом, и мякоть мириадов устриц высасывалась со свистом, и деньги летели на ветер. Веселился и ликовал народ, распевая псалмы вперемешку с модными хитами, все приплясывали, повсюду устраивались карнавальные шествия, сверкали огни, гремела канонада петард.

Христос родился! В такой день не хочется думать, что по окраинам городов по-прежнему шныряют крысы и нищие, что люди мрут от голода и холода, что в десятках «горячих точек» идут военные действия, вспыхивают эпидемии, угасают больные, что сильные лупят слабых и по правой щеке, и по левой, что последнюю рубаху отбирают силой, и что сами судят, но остаются несудимыми, и что гордятся неправедно нажитым, и не скорбят по невинно убиенным. Рождество катилось по опустошенной, отравленной, вытоптанной, изуродованной планете.

Бондарь, неподвижно сидевший у телевизора, выключил его. Взглянул на золотой «Ролекс», подаренный Морталюк. Поднял глаза к видеокамере. Встал, потянулся, протяжно зевнул. Зашел в ванную. Тут то ли зеркальное отражение Бондарю подмигнуло, то ли он ему. Часы переместились с левой руки на правую, браслет обхватил не кисть, а пальцы – циферблатом наружу.

Выйдя в прихожую, Бондарь открыл дверь и бросился по коридору в ту сторону, откуда должен был выглянуть охранник. Тот появлялся из-за угла примерно через пятнадцать-семнадцать секунд после того, как срабатывала сигнализация. Бондарю понадобилось значительно меньше. Добежав до поворота, он замер, прислушиваясь к торопливым шагам. На сигнал открывшейся двери спешили двое. Это означало, что подозрительная Леди М на всякий случай распорядилась удвоить бдительность.

Бондарь не возражал. У него давно чесались кулаки, и он устал сдерживаться.

Внезапно выскочив прямо перед остолбеневшими охранниками, он на славу отвел душу. Когда молниеносная схватка закончилась, циферблат «Ролекса» выглядел так, словно его долго плющили молотком. Бондарь разжал пальцы, отпуская лопнувший в нескольких местах браслет. Золотые обломки еще только рассыпались по ковровому покрытию, когда ноги Бондаря пришли в движение, унося его прочь с места событий. Охранники, со сломанными переносицами и свернутыми челюстями, остались. Каждый получил по два удара, не успев ни пикнуть, ни воспользоваться электрошокерами или передатчиками. Для них счастливое Рождество закончилось. Для третьего охранника, дежурившего в холле, все только начиналось.

Он сидел за игровым автоматом, остервенело дергая рычаг. Музыка и азартный перезвон помешали ему вовремя отреагировать на стремительный топот за спиной. Парень только разинул рот, увидев на цветном мигающем экране постороннее изображение…

…изображение, смутно напоминающее фигуру человека…

…бегущего человека…

Лимончики, вишенки, семерки, тузы, сердечки – это да, с ними все понятно. Но при чем тут какой-то человек? Что ему тут пона…

– А? – вскрикнул охранник, ощутивший сильнейший толчок в спину. Такое привычное, такое знакомое окошко экрана стремительно надвинулось и с грохотом рассыпалось на тысячу осколков.

Охранник засучил ногами, опрокинул табуретку, а сам не упал, остался возле игрового автомата, до груди погруженный в его нутро, словно решил посмотреть собственными глазами на волшебную электронную начинку. Ничего он там не увидел. Бондарь извлек окровавленного охранника наружу, перехватил его за шиворот и за брючный ремень, приподнял…

– Мэрри крисмэс.

Набалдашник рычага, еще хранивший тепло ладони охранника, врезался ему в солнечное сплетение.

– Что в переводе означает: счастливого Рождества, – закончил Бондарь, ни к кому конкретно не обращаясь, потому что готовых внимать ему слушателей поблизости не было.

Переодевшись в соседней каморке в лыжный костюм и прихватив снаряжение, он вернулся к изувеченному парню. Пульс едва прощупывался.

– Перестарался, – пробормотал Бондарь.

О, нет, он не испытывал угрызений совести, не раскаивался, предпочитая заниматься этим в свободное от опасной работы время. Его огорчало, что наемник Морталюк не в состоянии самостоятельно приблизиться к двери, чтобы приложить ладонь к считывающему сканеру. Не то чтобы Бондарю было лень возиться с бесчувственным телом, но это требовало определенных затрат энергии, а силы следовало приберечь перед головокружительным слаломом.

Как тут не чертыхнуться? Бондарь чертыхнулся. И взялся за дело.

Глава 21,

возвращающая нас к концу затяжного спуска, с которого началась эта история

Сорок минут спустя вершина горы Фишт осталась далеко. Бондарь наклонился, чтобы поправить крепления лыж, и упал на бок. Если бы только можно было просто полежать на снегу, который был мягче лебяжьего пуха!

– Если бы да кабы, – прошептал Бондарь, хватая разгоряченным ртом снег.

Слегка утолив жажду, он заставил себя сесть, исходя потом и паром. Разобраться с креплениями оказалось непростой задачей. Они замерзли и покрылись толстым слоем льда, образовав единое целое с такими же обледеневшими ботинками. Пришлось доставать зажигалку и скалывать наледь. Это заняло немного времени, но к концу процедуры влажный воротник свитера и волосы Бондаря сделались белыми от инея. Пар от него валить перестал. Нужно было двигаться дальше, чем скорее, тем лучше.

Подавив стон, Бондарь поднялся на одеревенелые ноги. Ему не слишком верилось, что он уцелел, но так оно и было. Несмотря ни на что, он прорвался. Его не остановил ни гранатометчик на канатной дороге, ни цепь автоматчиков, ни грузовики на горной дороге. Бондарь преодолел всю полосу препятствий и почти достиг цели. Впереди виднелись редкие огоньки, в неподвижном морозном воздухе звучала ритмичная музыка: дум-дум-дум. До поселка оставалось около километра. Там, конечно, не спрячешься, подумал Бондарь, шагая на лыжах, но там можно будет найти машину, чтобы добраться до Сочи или Дагомыса.

Поскольку мысленно он так и сделал, то отчаяние, охватившее его при появлении трех аэросаней, было почти непереносимым. Его взяли в полукольцо, обложили, как затравленного волка. Он не успел, а значит, проиграл. Попал в плен. Хоть стой, хоть падай… предварительно застрелившись.

Пистолет бы.

Пистолета не было.

Аэросани, вздымая тучи снега, подошли поближе и заглушили двигатели. Фары были выключены, что давало возможность рассмотреть механизированное воинство. «Шестеро против одного, – сосчитал Бондарь. – Шестеро вооруженных автоматами против одного безоружного мудака, против очередного кретина, возомнившего, что он может сделать этот мир чуточку лучше».

– Явились, не запылились, – сказал Бондарь автоматчикам.

Соблюдая десятиметровую дистанцию, они молча целились в него из укороченных омоновских «калашей». Отличное оружие для ближнего боя. Через пару секунд после того, как шесть указательных пальцев нажмут на шесть спусковых крючков, Бондарь превратится в окровавленный мешок с костями.

Вот тебе и счастливое Рождество, сказал себе Бондарь.

Выстрелы не прозвучали. Один из мужчин достал мобильный телефон и, коротко переговорив с кем-то, обратился к Бондарю:

– Лови. Тебя.

Тот умудрился схватить брошенную трубку окоченевшими пальцами. Поднес ее к уху. Буднично буркнул:

– Алло.

– Проветрился? – спросила Морталюк.

– Угу, – ответил Бондарь. – Чего тебе?

– Пообщаться хочу.

– Да пошла ты.

– Грубия-ан, – протянула Морталюк. – И это за все, что я для тебя сделала?

– А что ты для меня сделала? – спросил Бондарь. – Сауну организовала? В горы вытащила?

– Хотя бы.

– Это не компенсирует моих затрат.

– Каких затрат? – удивилась Морталюк.

– Моральных, – ответил Бондарь. – Длительное общение с гадинами вроде тебя отрицательно действует на психику. Я потерял веру в человечество, Марго… Маргарита Марковна. Кто мне ее вернет?

– Довольно болтать, дружок. Я жду тебя наверху. Несмотря на твое плохое поведение, тебе приготовлен еще один сюрприз. Последний.

– Оставьте его себе, леди. Я не сдвинусь с места.

– Неужели? – не поверила Морталюк.

– И не пытайтесь меня переубеждать, – сказал Бондарь, глядя в дула направленных на него автоматов. – Это бесполезно.

– Хочешь умереть?

– Не то чтобы хочу, но, пожалуй, в данной ситуации это единственный приемлемый для меня исход.

– Ты не сориентировался в ситуации, – хихикнула Морталюк. – Почему-то мне кажется, что ты изменишь свое решение, когда узнаешь, кто у меня в гостях.

Мороз, стоявший снаружи, не шел ни в какое сравнение с морозом, сковавшим Бондаря изнутри.

– Кто? – шевельнул он непослушными губами.

– А кого бы ты хотел увидеть? – игриво спросила Морталюк. – О ком ты постоянно думал, даже тогда, когда трахал меня? – Ее голос приобрел визгливую базарную интонацию. – Смелей, Женя! Человеку, который не боится умереть, стыдно робеть по пустякам. Назови ее имя. Сам.

– Вы взяли Тамару, – произнес Бондарь.

– Какая проницательность!

– И чего ты хочешь?

– Я? – изумилась Морталюк. – Это ты хочешь, дружок. Прямо-таки изнываешь от нетерпения повидаться со мной и с моей гостьей.

– Дай ей трубку, – хрипло произнес Бондарь.

Его мозг лихорадочно перебирал десятки вариантов, отбрасывая все бесполезное и невыполнимое. Как поступить? Броситься на автоматчиков? Попытаться смягчить сердце Морталюк? Ползать на коленях, вымаливая свободу для Тамары? Стать предателем? По-настоящему переметнуться на сторону врага?

– Ты полагаешь, что вправе командовать или выдвигать условия? – высокомерно спросила Морталюк. – Напрасно. Торга не будет. Или ты поднимаешься, или остаешься там, где тебя поймали. Что выбираешь?

Выбора у Бондаря не было. Только один шанс. Малюсенький шансик. Один из тысячи или даже из нескольких тысяч.

* * *

– Дай мне пару минут на размышление, – сказал он, после чего переложил трубку из руки в руку, чтобы поднести ее к другому уху.

Простое движение заняло несколько секунд, словно чужой телефон сделался слишком тяжелым для обессилевшего Бондаря. Все это время он смотрел на кнопки с цифрами и буквами, запоминая их расположение. Когда же трубка вновь прижалась к уху, в ней не далекий голос Морталюк звучал, а зуммер.

Бондарь незаметно нажал «сброс» и теперь, действуя одним пальцем, так же скрытно нащупывал последующие кнопки. Он набирал номер мобильного телефона Роднина. Вряд ли полковник мог организовать срочную высадку десанта на вершину горы Фишт, но пусть хотя бы узнает, где искать капитана Бондаря. Точнее, труп капитана. Может, это поможет провести успешное расследование и засадить Морталюк за решетку?

Набирая номер по памяти, вслепую, Бондарь продолжал говорить в трубку. Его голос заглушал попискивание клавиш; кроме того, собравшиеся вокруг автоматчики не должны были заподозрить, что беседа будет вестись не с их хозяйкой, а совсем с другим человеком.

– Всего пару минут, – говорил Бондарь, одновременно контролируя язык и палец, гуляющий по кнопкам. – Чего тебе стоит? Ты ведь не такая бессердечная, какой хочешь казаться…

В трубке пошли длинные сигналы вызова. Правильно ли набран номер? Скверно, если допущена ошибка. Слишком долго морочить голову моторизованному отряду не удастся.

Тууууууу…. Тууууууу….

– Вспомни, как нам было хорошо, – продолжал Бондарь, рассеянно поглядывая на автоматчиков. – По правде говоря, лучше тебя у меня никого не было…

– Ты офонарел там, что ли? – возмущенно рявкнул мобильник сиплым спросонья голосом Роднина. – Перепил по случаю праздника?

Трубка, плотно прижатая к уху, заглушала его гневные вопросы.

– Ты очень кстати вспомнила про праздник, Марго, – заторопился Бондарь. – Рождество Христово! В такой день мы должны проявлять милосердие друг к другу…

Некоторые автоматчики пренебрежительно скривились, некоторые снисходительно заулыбались. А Роднин оторопело спросил:

– Марго? Ты что мелешь, капитан?

– Если настаиваешь, я больше не буду фамильярничать. Отныне вы для меня снова Маргарита Марковна…

– Маргарита Марковна?

– Или госпожа Морталюк, как вам будет угодно.

– Морта… Эй, что происходит, капитан?

– Здесь, на горе Фишт, – задушевно произнес Бондарь, – мы ближе к небу, а значит, ближе к богу…

– Фишт? Ты сказал: Фишт?

– Давайте обойдемся без насилия…

– Что, обстановка хреновая, капитан? – надрывался Роднин. – Почему ты так долго не выходил на связь?

– Велите своим людям хотя бы сегодня сложить оружие, – сказал Бондарь. – Автоматы, пулеметы, гранатометы…

– Проповедник какой выискался! – не сдержался один из охранников. – Пришить бы его, падлу такую. Иисусика он из себя корчит! А кто наших ребят недавно крошил направо и налево?

– Я понял, капитан, – заговорил Роднин изменившимся тоном. – Их там много, и твои дела плохи. Но ты не унывай, Женя. Держись!..

«Спасибо на добром слове, товарищ полковник», – подумал Бондарь и отключил телефон. Дальнейшие переговоры с Москвой не имели смысла. Москва была далеко, а он находился здесь, под прицелом шести стволов. И взятая в заложницы Тамара тоже находилась здесь.

И смерть ходила рядом, обдавая затылок Бондаря своим ледяным дыханием.

– Лови! – Он метнул телефон обратно, прибавив: – Связь оборвалась. Если хозяйка перезвонит, скажи, что я еду с вами.

– Куда же ты, на хрен, денешься, – процедил охранник, поднося оживший телефон к уху. – Да, Маргарита Марковна… Понятия не имею, Маргарита Марковна… Нет, он только с вами разговаривал, а потом трубку сразу вернул… Связь оборвалась, говорит… Ага… Поднимаемся, ждите… Шашлычки? – Охранник с иронией взглянул на Бондаря. – Если баранинки маловато, то не беспокойтесь, Маргарита Марковна, скоро доставим.

И действительно, баран, обругал себя Бондарь, приближаясь к аэросаням, на которые ему указали. Имел тысячу и одну возможность прикончить Морталюк, а не прикончил. Было бы не так обидно помирать.

Мысли были правильные, но несвоевременные. Бондарь выбросил их из головы. Если бы можно было с такой же легкостью избавиться от тяжеленного камня на сердце!

Глава 22,

полная неожиданностей и новых впечатлений, после которых жизнь вовсе не кажется прекрасной и удивительной, но все равно она продолжается, и в дальний ящик ее, как прочитанную книгу, не отложишь

Путешествие наверх заняло около двадцати минут. Пока добрались до станции канатной дороги, пока дождались подвесного вагона, пока поднялись на второй уровень…

Все это время Бондарь курил сигарету за сигаретой, пытаясь представить себе, какой будет встреча с Тамарой. Смерит ли она его ненавидящим взглядом? Поймет ли, простит ли? Улыбнется ободряюще? Проклянет?

Много чего передумал Бондарь, но так и не угадал.

На площадке возле станции фуникулера, куда высадили его конвоиры, Тамары не было. Здесь собрались около десяти человек, среди которых Бондарь узнал пару парней с верхней базы, Щусевича, Раису и, конечно, Маргариту Марковну Морталюк в роскошной шубе до пят. Компания расположилась на очищенном от снега пятачке возле трассы бобслея. Бондарю редко случалось бывать здесь, но, озираясь по сторонам, он не местность разглядывал, а искал глазами Тамару.

– Изнываешь от нетерпения? – спросила Морталюк, постукивая по ладони хрустальным мундштуком со вставленной сигаретой.

Заметив движение хозяйки, Щусевич поспешил высечь пламя из зажигалки. Чирканье утонуло в музыке, звучавшей на площадке. Переносной лазерный проигрыватель выдавал вальс. Раз-два-три, раз-два-три – волшебный вальс превращал происходящее в фантасмагорию.

– Где она? – громко спросил Бондарь.

Из туннеля бобслея, к которому он стоял спиной, сквозило. Вместе с конвоирами, доставившими сюда Бондаря, на площадке было шумно и многолюдно. В отдалении дымились мангалы, пахло жареным. Повинуясь кивку Морталюк, ее помощники и двое охранников с автоматами наперевес подошли поближе, обступив Бондаря полукругом. Остальные стояли по всей площадке, с любопытством наблюдая за главными действующими лицами.

– Где? – повторил Бондарь, глядя в переносицу Морталюк.

– Какой ты рассеянный сегодня, – хихикнула она. – Оглянись-ка.

– Разуй глаза, – грубо посоветовал Щусевич.

Раиса промолчала, только зубочистка в ее поджатых губах ходила ходуном.

Бондарь медленно повернулся. По левую руку от него высился навес, под которым были составлены сани для группового и одиночного спуска. Напротив зияло ущелье из гладчайшего голубоватого льда; желоб круто уходил вниз, а потом исчезал совсем – его продолжения не было видно. Рядом возвышался металлический щит со схемой зигзагообразного маршрута.

– Смотри-смотри, – подала голос Морталюк.

Повернув голову вправо, Бондарь увидел брезентовое полотнище, под которым угадывались очертания загадочного неодушевленного предмета, плавно сужающегося кверху. Достигая приблизительно метровой высоты, он напоминал по форме конус с округленной вершиной. Утоптанный снег вокруг брезента блестел в лучах прожекторов станции. Как будто его поливали водой и раскатывали, забавы ради.

Как будто? Забавы ради?

Бондарь задохнулся от предчувствия беды. Возле брезента валялись пустые канистры и ведра. Сюда действительно носили воду. Зачем она понадобилась на открытом воздухе в такой мороз?

– Ты когда-нибудь присутствовал на открытии памятников? – насмешливо спросила Морталюк.

Бондарь вздрогнул. Ее резкий голос, наложившийся на мелодию очередного вальса, резанул слух. Неправильная тональность, раз-два-три, раз-два– три. Звучит совершенно немелодично и жутковато, раз-два-три, раз-два-три.

– Нет. – Бондарь вдруг понял, что оборачиваться не надо. Самое главное, самое важное находится прямо перед ним. Памятник. Изваяние. Ледяная скульптура.

– Помнишь, ты рассказывал мне про подвиг генерала Карбышева? – не унималась Морталюк. – Не могу не выразить тебе благодарность, дружок. Вчера вечером, когда ты решил провести Рождество в гордом одиночестве, я просто места себе не находила от скуки. А потом придумала, как себя развлечь. Мы все повеселились на славу, верно я говорю?

За спиной Бондаря выразили полное согласие. Одобрительным гудением, свистом, улюлюканьем, жидкими аплодисментами.

– Тебе предоставляется право снять покрывало, дружок! – визгливо крикнула Морталюк.

Оркестр продолжал играть вальс, а Бондарю померещилось, что до него доносится реквием. С трудом переставляя негнущиеся ноги, он подошел к брезенту и наклонился. Собственная тень была черной, как силуэт летучей мыши, агонизирующей на белом листе. Приподняв брезент, Бондарь всмотрелся в черты женского лица, проступавшего сквозь слой льда. Прозрачная оболочка была довольно тонкой и, наверное, хрупкой. Но разбивать ее было поздно. Замерзшей Тамаре ничто не могло помочь, ничто.

– Маргарита Марковна, – произнес обернувшийся Бондарь. – Вы слышите меня, Маргарита Марковна?

– Разумеется, дружок, – откликнулась Морталюк, посасывая мундштук. – На глухоту не жалуюсь. Что ты мне собираешься сообщить?

– Ах, Маргарита Марковна, Маргарита Марковна…

Голос Бондаря оборвался, казалось, он теперь до скончания века будет лишь беззвучно двигать кадыком да глотать стремительно пересыхающую слюну. Каждому стало ясно: сломлен. Сломлен окончательно и бесповоротно. Был человек, и нет человека. Весь вышел.

* * *

Охранники держали Бондаря под прицелом, но он не собирался корчиться под выпущенными ими пулями. Он не хотел умирать. Когда угодно, где угодно, но не сейчас и не здесь.

– Предлагаешь нам вместе оплакать твою царицу Тамару? – выгнула бровь Морталюк.

– Была царица, а стала королева, – ввернул осклабившийся Щусевич. – Снежная.

– Снегурочка в сказках живе-от, – пропела дребезжащим голоском Раиса, используя вальс, как запущенное на полную громкость караоке.

А еще Бондарю почудилось, что он различает в ночи свистящий гул приближающихся вертолетов. «Если и так, – отрешенно подумал он, – то все равно поздно. Тамару не воскресить, да и я вряд ли проживу дольше пяти минут. Или испытать судьбу? Не подыхать же у ног этой молодящейся паскуды и ее свиты упырей. Слишком большая для них честь. А я… а я не рассыплюсь, если немножечко прогну спину. Нельзя сейчас умирать, Женя. Жить надо, Женя. Во что бы то ни стало».

– Маргарита Марковна, – затараторил Бондарь, прижимая руки к груди, – Тамару наказали – ладно, душу отвели, но меня-то за что? – Жалкий, как побитый пес, готовый ползти на брюхе, он направился к Морталюк. – Я вам еще пригожусь, Маргарита Марковна. Я же классный специалист, сами знаете. Кого хотите завалю. Бесплатно.

– Что он там лепечет? – нахмурилась Морталюк. – Слушать противно.

Еще недавно она мечтала увидеть Бондаря униженным, раздавленным, страдающим, но теперь поняла, что перестаралась. Бывший телохранитель полностью потерял человеческий облик. Трясущиеся руки, заплетающийся язык, затравленный взгляд… Совсем потерял голову от страха? Вот так секретный агент ФСБ. Вот так Джеймс Бонд.

– Стоять! – рявкнул охранник, когда Бондарь приблизился на расстояние трех метров.

Он упрямо шагнул вперед.

– Стрелять? – занервничали парни с автоматами. – Стрелять, Маргарита Марковна?

– Погодите, – взмахнула мундштуком Морталюк. – Мы не спросили у Евгения Николаевича, какую смерть он предпочитает. Может, снова придется воду таскать, а? Или Евгений Николаевич плохо переносит холод? Тогда как насчет того, чтобы пустить его на барбекю?

Окружающие подобострастно захохотали. Пуще прочих усердствовали те людишки, которые стояли по обе стороны от Морталюк. Слева Раиса и автоматчик. Справа еще один автоматчик и Щусевич.

– Пощадите! – вскричал Бондарь, всем своим видом показывая, что вот-вот упадет на колени. – Осознал, каюсь. – Интуитивно он чувствовал, что перегибает палку, но присутствующие явно захмелели от шампанского и чувства превосходства, поэтому Бондарь без зазрения совести продолжал скоморошничать. – Готов верой и правдой служить вам, Маргарита Марковна… До конца дней своих… Позвольте вытащить окурочек, Маргарита Марковна…

– Ничтожество, – прошипела Морталюк, брезгливо глядя на кривляющегося перед ней Бондаря.

– Не велите казнить, – совсем уж по-юродски проблеял он, завладевая мундштуком.

Дальнейшее происходило в темпе ускоренного вальса – дьявольски ускоренного, просто дьявольски.

Раз! Хрустальный стерженек ударил по стволу автомата справа, тем самым направляя его в снег, под ноги. Два! Острие расколовшегося мундштука воткнулось в гортань хозяйки. Три! Ботинок Бондаря опрокинул второго охранника навзничь.

Две автоматные очереди одновременно вспороли тишину: одна ударила в черное ночное небо, вторая оплавила белый снег. Взвизгнувший Щусевич почувствовал, как его хватают за отвороты куртки и волокут прочь, не давая ему опомниться. Сначала бегом, потом волоком, потом вообще кувырком.

Хрипящая Морталюк вцепилась в скользкую занозу, впившуюся в шею. Раиса визжала, рискуя поперхнуться зубочисткой. Охранники дружно направили автоматы на мужчин, которые сплелись в клубок.

Ра-та-та-та-та! – зачастили, захлебываясь, очереди.

Щусевич, пронзаемый острыми кусочками металла, затрясся в предсмертной горячке. Морталюк избавилась от обломка мундштука и издала шипение проколотой камеры, выпустив наружу тугую струю крови, хлещущей из сонной артерии. Раиса перестала визжать и выпучила глаза, не в силах понять, откуда доносится усиливающийся механический рокот, постепенно заполняющий окрестности.

Люди на площадке пришли в движение: кто-то куда-то бежал, кто-то что-то вопил, один суетливо поднимал опрокинутый мангал, другой беспорядочно палил в приближающиеся вертолеты. Всеобщая паника, начавшаяся на склоне горы, затронула даже Маргариту Марковну Морталюк, судорожно трепыхающуюся на пропитанном красным снегу. И только превратившаяся в ледяное изваяние Тамара никак не реагировала на происходящее. Ее глаза мертво смотрели сквозь толщу льда на жерло тоннеля, поглотившего Бондаря.

* * *

Было безрассудно надеяться уцелеть там, где калечатся даже опытные спортсмены, защищенные шлемами, масками и сверхпрочной одеждой с многочисленными накладками. Было глупо уповать на удачу или везение, а потому Бондарь не надеялся, не уповал.

Он действовал.

Скатившись вместе с продырявленным пулями Щусевичем в скользкий ствол бобслейной трассы, Бондарь опрокинул труп на живот и навалился на него сверху. Это произошло на относительно небольшой скорости, пока встречный ледяной поток не ударил в лицо, норовя парализовать волю, развеять по ветру любые связные мысли.

Тут желоб резко ушел вниз, в груди Бондаря ухнуло, волосы вздыбились, глаза заволокло слезами. Щусевич послужил ему живым щитом, но заменит ли теперь он, мертвый, сани? Даже думать не хотелось о том, в какое кровавое месиво превратится труп к концу пути. И не станет ли точно таким обезображенным трупом сам Бондарь?

Тысячи холодных игл впились в лоб, нос, щеки, пронзили обе пятерни, крепко-накрепко вцепившиеся в воротник мертвеца. Одежда, соприкасаясь с зеркальной поверхностью спуска, издавала непрерывный шорох, похожий на шум крыльев птичьей стаи.

«Ш-ш-ш-ш, – не смолкало в ушах, – ш-ш-ш-ш…»

Бешеная скорость выбросила два человеческих тела на длинный изгиб первого поворота, пронесла в опасной близости от верхнего края желоба, швырнула дальше. Там царил почти полный мрак, расцвеченный длинными серебряными росчерками – это сияющий лунный диск заглядывал в щели, боясь пропустить столь захватывающее зрелище.

Головокружительный аттракцион! Сногсшибательный, выворачивающий наизнанку, смертельный!

У-ух! Труп, поверх которого распластался Бондарь, оторвался от зеркальной поверхности, пролетел несколько метров по воздуху и шмякнулся о лед с такой силой, что это едва не завершилось катастрофой. Понимая, что следующий прыжок может оказаться роковым, Бондарь стал притормаживать носами ботинок, из-под которых вырывались фонтаны сверкающего крошева.

Скорость снизилась километров до шестидесяти в час, и тут началась серия виражей. Сделавшиеся легкими, как былинки, человеческие тела бросало от стены к стене, вжимало в лед, подбрасывало в воздух. Когда серия поворотов осталась позади, Бондарь ощутил обжигающий холод обоими локтями и коленями. Значит, рукава и штанины в клочья, вместе с кожей. Как больно!

Стиснув челюсти, Бондарь почти прекратил притормаживать, лишь слегка маневрировал, чтобы не протаранить стену на новом повороте. Еще полминуты подобной гонки, и он сотрется об лед, словно огрызок мела на шершавом асфальте. Пора сходить с дистанции. Инерция, которая до сих пор являлась врагом Бондаря, должна была стать его союзником.

Тоннель шумно выплюнул разогнавшуюся кучу-малу под открытое небо, где желоб сбегал вниз параллельно склону, чуть приподнятый на растопыренных лапах опор. Сразу за крутым поворотом зияло пушечное отверстие следующего тоннеля, но Бондарь туда не стремился, наоборот. Весь отдавшись чудовищной скорости, он направил труп на край желоба, а затем ударил ботинками об лед, помогая силе инерции приподнять его над глянцевой дорожкой.

Ш-шух-х-х…

Уже ставшее привычным шипение разом прекратилось. Бондарь отстраненно увидел небо, луну, звезды, снежную гладь под собой. Он пикировал беззвучно, не отпуская мертвеца. Это было похоже на бесплотное парение во сне, правда, восторга не было, а было ожидание неминуемого удара об землю.

Бац! Пушистый снег смягчил посадку, хотя приятной от этого она не стала. Долго, невыносимо долго Бондарь кубарем катился вниз, потеряв представление о том, где верх, где низ, где руки-ноги и к какой части тела приделана его гудящая голова. Екала селезенка, трещали ребра, хрустели суставы.

Когда Бондарь замер, распластавшись на снежной перине, мир еще долго продолжал безумное вращение. Наверху громыхали взрывы, трещали автоматы, звучали команды и заячьи вопли раненых. Очень хотелось посмотреть, что там происходит, но зрение у Бондаря было смазанным, словно у смертельно пьяного. Лишь через несколько минут он сумел сесть и повернуть голову в направлении ночного боя. Все выглядело как в тумане. Протирая глаза, Бондарь обнаружил в стиснутом кулаке оторванный воротник Щусевича и разжал пальцы.

В этот момент наверху шарахнуло особенно громко. Не в силах сдвинуться с места, Бондарь завороженно смотрел, как лопнувшие тросы канатной дороги беспорядочно стегают горный склон, катясь прямо на него. Казалось, одна из стальных петель вот-вот захлестнет шею или снесет голову, однако тросы, взрыхливая снег, проползли мимо и запутались среди елей.

Пронесло.

Смолкли выстрелы и возбужденные человеческие голоса, погасли прожектора вертолетов, стало тихо… относительно тихо.

– Что, наемнички, – спросил Бондарь, – отвоевались? Быстро же. Оказывается, не на все вы ради зеленого заморского говна готовы? Помирать за баксы неохота? Геройствовать за баксы не выходит?

Криво усмехнувшись, он попытался встать, но не сумел – плюхнулся обратно в снег, яростно скрипя зубами, ослепленный болью в правой ноге. Осмотрев ее, ободранную, изрезанную, распухшую, Бондарь обнаружил открытый перелом голени и покачал головой: вот же угораздило. Не на одной же ножке скакать, восхождение совершая.

И все же он встал. Там, наверху, осталась Тамара, Томочка, Томчик. Нельзя было допустить, чтобы ею занялись чужие, равнодушные руки. Нужно было спешить к ней. Из последних сил. Вопреки здравому смыслу.

К чертям собачьим здравый смысл! А вдруг случится чудо? Вдруг удастся растопить холодный склеп своим теплом? Вдруг смерть родного человека окажется ненастоящей, временной? Ну хотя бы разок, а? Что тебе стоит на минутку отвернуться, господи?

– А на «нет» и суда нет, – шептал капитан Бондарь, ковыляя по склону. – Не можешь ты, тогда я сам, сам…

Вид у него был ужасен. Запекшиеся раны и ссадины были черными в лунном свете, а бледностью лица Бондарь мог поспорить со снегом. И все же он упрямо двигался вперед, поскольку поставил перед собой такую цель. Как же иначе? Если есть заветная цель, то к ней нужно стремиться. Преодолевая препятствия и самого себя. Падая и вставая. Сбиваясь с прямого пути, вновь возвращаясь на него, вновь сбиваясь и падая.

Вперед и вверх. Всегда вперед и вверх. Сколько жизни хватит.

Content

Сергей Донской
Шпион, который ее убил

Глава 1, несколько опережающая события вместе с главным героем, спешащим неизвестно куда, неизвестно зачем

Глава 2, возвращающая нас на исходную позицию, где все только начинается

Глава 3, в которой выясняется, что настоящим бизнес-леди, нуждающимся в стопроцентных мачо, не так-то просто определиться с выбором

Глава 4, проходящая под грифом «Совершенно секретно»

Глава 5, начинающаяся в атмосфере почти семейной идиллии, а заканчивающаяся тем, чем заканчиваются любые идиллии: досадой и разочарованием

Глава 6, в которой грубо попираются нормы трудового законодательства Российской Федерации

Глава 7, утверждающая, что некоторые мужчины носят галстуки на шее не только в качестве элегантного украшения, а оздоровляющий массаж порой не способствует восстановлению сил

Глава 8, в которой делаются попытки отличить правду от лжи

Глава 9, дающая некоторое представление о том, что может происходить внутри шестидверных лимузинов, следующих из столицы в загородные владения

Глава 10, события в которой происходят при свечах, хотя романтики от этого не прибавляется

Глава 11, в которой экипированный с ног до головы Бондарь доказывает, что выражение «заткнуть за пояс» порой может иметь буквальное значение

Глава 12, прощальная, а потому немного печальная

Глава 13, действие которой переносится все выше и выше над уровнем моря

Глава 14, где хозяйское гостеприимство позволяет нам узнать кое-что о нравах, царящих на элитных горнолыжных курортах

Глава 15, возвращающая нас из заоблачных высей на грешную землю, частично застеленную коврами, на которых начальство распекает подчиненных

Глава 16, посвященная нравственной проблеме интимных отношений между взрослым мужчиной и молоденькой девушкой, оказавшимися поздней ночью в одной постели

Глава 17, для которой подходит поговорка «Не было бы счастья, да несчастье помогло»

Глава 18, проливающая свет на мрачные тайны и ставящая Бондаря перед выбором, который на самом деле сделан давным-давно

Глава 19, события которой заставляют сделать прискорбный вывод о том, что реальная жизнь намного драматичней латиноамериканских сериалов

Глава 20, из которой следует, что на счастье можно бить не только посуду, но и часы «Ролекс»

Глава 21, возвращающая нас к концу затяжного спуска, с которого началась эта история

Глава 22, полная неожиданностей и новых впечатлений, после которых жизнь вовсе не кажется прекрасной и удивительной, но все равно она продолжается, и в дальний ящик ее, как прочитанную книгу, не отложишь