Сергей Донской

Наркомент

Любые совпадения с реально существующими людьми или организациями являются случайными и не должны рассматриваться как преднамеренные.

Воскрес я и сейчас же к людям в гости.

Я уж и руки для объятий распростер:

Но гвозди! до сих пор мешают гвозди

Обнять любимых братьев и сестер.

Неизвестный поэт конца второго тысячелетия от рождества Христова

Глава 1

1

Я проснулся и одним открытым глазом увидел свою домохозяйку. Этой женщине я задолжал квартплату за два месяца, а значит, ее появление не сулило ничего хорошего. Я выдавил из себя сиплое:

– Здрас-сть.

Никакой реакции. Поджав губы, домохозяйка молча ждала чего-то. Наверное, чтобы я потрудился открыть и второй глаз. Пришлось подчиниться. И вот я обнаружил в комнате присутствие еще одного персонажа: незнакомого мужчины в до боли знакомой форме участкового милиционера.

– Чем обязан? – поинтересовался я с фальшивым любопытством, когда принял вертикальное положение и натянул штаны.

– Он еще спрашивает! – Это была единственная членораздельная фраза, вырвавшаяся из уст домохозяйки, а потом тирада перешла в пронзительный визг, смысл которого был понятен без слов: она хотела денег.

Мое удрученное молчание было не менее красноречивым: платить мне было нечем.

Сообразив, что диалога у нас не получится, участковый счел своим долгом вмешаться в события.

– Так, так, гражданин Бодров Игорь Михайлович, одна тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения. Нарушаем, значит?

Хилая милицейская папочка перекочевала под мышку, а в освободившихся руках гость тискал мой паспорт, которым успел завладеть, пока я мирно спал.

– Три месяца не платит, обнаглел вконец! – плаксиво пожаловалась домохозяйка.

– Два! – обиделся я на поклеп.

– Два месяца и две с половиной недели, я специально сосчитала!

– Нарушаем! – убежденно подытожил участковый.

Спорить с ними было бесполезно. Они явно давно спелись: надтреснутый милицейский баритон и визгливое хозяйкино меццо-сопрано. Затянув свою обличительную песнь разом, они вроде как перебивали друг друга, но все равно звучали слаженно, как оперные солисты, ведущие каждый свою арию. И, как водится в опере, отдельные слова воспринимались с трудом, но общий текст либретто был доходчив. Я был законченным мерзавцем, наглым проходимцем, обманувшим достойную женщину, давшую мне приют. Но пришел час расплаты. Именно так участковый и выразился: «час расплаты». Видать, не только оперативные сводки вперемешку с циркулярами читал, но и беллетристикой в свободное время баловался, может быть, даже сам тайком пописывал.

Домохозяйка опять заголосила. Если пропустить все междометия, оскорбления и угрозы, то мне предлагалось немедленно выметаться вон и не возвращаться за вещами без требуемой суммы. В такт своим завываниям домохозяйка позванивала связкой моих ключей, конфискованных навеки. Оказывается, какой-то хмырь вручил ей задаток и желал вселиться на мое место немедленно. И хмырь этот характеризовался как оч-чень порядочный молодой человек, не чета мне, разгильдяю и голодранцу.

– Я заберу только самое необходимое, – примирительно сказал я, взывая к здравому смыслу участкового. – Документы, сменное белье.

Он не дал мне закончить, а продолжил перечень с явным знанием дела:

– Продукты питания, кроме требующих тепловой обработки, постельные и туалетные принадлежности, посуда, футляры для очков и мыла, зеркало, бритва механическая или электрическая. Там еще много чего, в приложении номер три.

– Приложении к чему? – осведомился я, уже догадываясь о происхождении списка, составленного суконным канцелярским языком.

– К правилам внутреннего распорядка ИВС. – Участковый принял такой торжественный вид, словно только что процитировал мне Библию. А закончил вполне прозаически: – Если будете продолжать препираться, то трое суток я вам обеспечу. Минимум.

– На каком основании? – мне очень хотелось, чтобы голос мой звучал уверенно и внушительно.

– Основания найдутся, гражданин Бодров. – Он потряс моим паспортом. – Нарушение режима прописки, раз. Бытовое пьянство, два. – Милицейский палец обличающе ткнул в одинокую бутылку из-под водки на подоконнике. – А также оскорбление должностного лица при исполнении обязанностей. Служебных обязанностей, между прочим. Вот таким образом, Бодров, таким вот макаром.

Лицо у него и впрямь было должностное, дальше некуда. Проще говоря, гнусная харя, испытывающая миг торжества над человеком, оказавшимся в безвыходном положении. Домохозяйка тоже сияла, хотя подозревала, что за своим небогатым скарбом и паспортом я могу никогда не вернуться, – об этом свидетельствовала трагическая морщинка, которую ей не удалось окончательно согнать со лба.

Я высказал им все, что о них думал. Употребил при этом массу самых нелестных эпитетов. Мысленно, конечно. Проигравший, покидающий поле боя с угрозами и проклятиями, жалок и смешон вдвойне.

Я просто оделся, гордо прошествовал к двери и хлопнул ею настолько громко, насколько это было возможно при наличии войлочной прокладки.

И оказался разом отсеченным от прежнего монотонного, но зато беззаботного существования.

2

Очутившись на зимней улице без вещей, документов и даже без права на жилплощадь, я сразу почувствовал себя полноценным бомжем.

Шагали мимо по скрипучему снежку прохожие, спешили в разные стороны машины, вороны настороженно хохлились на голых деревьях. И никому не было дела до моей беды, никто не собирался протягивать мне руку помощи. Я был предоставлен сам себе, неприкаянный и растерянный. Похоже, у меня отныне осталось одно-единственное пристанище – место работы. Туда-то я направился.

Я являлся региональным менеджером столичной фирмы «Айс», торгующей оборудованием для магазинов, баров и ресторанов. Трудился не сказать чтобы в поте лица, но и получал не густо – 3 500 рублей в месяц. Едва хватало, чтобы одному сводить концы с концами. О моей личной жизни сказать в общем-то нечего. Она была именно такая, какую способен построить малообеспеченный тридцатилетний холостяк с никому не нужным высшим образованием.

Выставочный центр холодильного и торгового оборудования, которым я заведовал, оставался моим последним оплотом. Я трудился там на пару со своим помощником Серегой, молодым коммуникабельным парнем с улыбкой и свежим анекдотцем наготове. Торговали мы тем, что бог пошлет и чем наградит Москва. В наш стандартный ассортимент входили всевозможные морозильные шкафы, лари, витрины, стеллажи и так далее, вплоть до ярких пластиковых муляжей всяких вкусностей, вызывавших одним своим аппетитным видом стойкий слюноотделительный рефлекс. Кроме этой фальшивой мелочевки, все в нашем центре было настоящим и дорогим.

Обычно выставка пополнялась раз в месяц, и сегодня был как раз такой день: с утреца мне и Сереге предстояла разгрузка очередной фуры. Наймем пару мужиков в подмогу, да и сами до седьмого пота покорячимся с тяжеленными экспонатами, чтобы сэкономить сотню-другую на карманные расходы.

Бодро выдыхая морозный пар вперемешку с сигаретным дымом, я свернул к своему центру и издали заметил заснеженный грузовой фургон с изображением белого айсберга на темно-синем борту. Рядом, будто пингвины на льдине, перетаптывались мужские фигурки, среди которых я узнал Серегу. Я даже обрадовался, что скучать сегодня не придется. Может, правду говорят, что работа позволяет отвлечься от невеселых мыслей?

Так и случилось. Я работал как вол, лишь изредка отвлекаясь на пустяки: то кому-нибудь пальцы придавит, то лопнет витринное стекло, то просто наемные мужики потребуют немедленного перекура и передышки проспиртованным организмам. А когда большая часть оборудования была выгружена и занесена внутрь выставочного центра, я даже позволил себе откликнуться на звонок телефона, который до сих пор упорно игнорировал.

– Слушаю.

– Добрый день. Сейчас с вами будет говорить Черняков, – сообщила мне «айсовская» секретарша таким приподнято-торжественным тоном, словно собиралась соединить меня минимум с президентом.

– Игорь? – долетел до меня приглушенный барственный голос.

– Я, Леонид Александрович. Добрый день.

Он, как обычно, приветствие проигнорировал. Как-никак мой шеф – не самый главный, но зато самый непосредственный. Черняков Леонид Александрович являлся коммерческим директором фирмы. Ему я докладывал об успехах на торговой ниве, сдавал отчеты и черный нал, с ним же пытался решать возникающие проблемы, в которые он никогда не желал вникать. Обычно Черняков общался со мной через губу, но сегодня снизошел до нескольких теплых ноток:

– Как дела, Игорь?

– Нормально. Разгружаемся.

– Не забудь все принять по накладной. И командировки водителям подпиши. А то вы в своем Курганске вечно все путаете.

Я поморщился: за год работы в «Айсе» у меня не случилось ни одного серьезного прокола, но столичное руководство вечно подозревало меня в провинциальной тупости. Впрочем, спорить с Черняковым было бессмысленно. Там, в Первопрестольной, он вряд ли считался такой уж великой шишкой, но для регионального менеджера коммерческий директор – бог и царь. Хотя за минувший год мы с Серегой отгрузили клиентам оборудования примерно на триста штук баксов, наш центр числился среди отстающих, и Москва полагала, что имеет полное право смотреть на Курганск свысока. Что Черняков с удовольствием и демонстрировал мне, сирому и убогому.

– Как с продажами? – Тон коммерческого директора остановился на нейтральной отметке: ноль градусов по Цельсию. – Есть какие-нибудь сдвиги?

– Есть, – уверенно соврал я. Если номер не пройдет, мне от этого хуже не будет, а если сдвиги действительно произойдут, то именными часами «Ролекс» меня награждать не станут. – Конечно, есть, – повторил я с истовой убежденностью политика, которого спросили, имеет ли он реальную программу по выводу России из экономического кризиса.

– На словах у тебя всегда все гладко. – Черняков недоверчиво хмыкнул. – Активнее надо быть, родной мой. Вечно приходится за тебя работу выполнять.

Я представил себе напыщенного Чернякова при двухсотдолларовом галстуке, принимающего из кузова на свою хилую грудь морозильный ларь «Фрамек» весом в 150 килограммов, и саркастически ухмыльнулся. А он тем временем продолжал:

– Вот, между прочим, я вам клиента нашел на «Текну».

Это такой прозрачный холодильный шкаф с вращающимися полочками внутри, самый наш ходовой товар. Он бы и без помощи коммерческого директора не залежался, поэтому я не спешил рассыпаться в благодарностях, просто констатировал:

– Мы как раз только что разгрузили «Текны», обе.

– Я имею в виду золотистую, – уточнил Черняков. – Сегодня ближе к концу дня за ней явится некий Геворкян. Он позвонил мне и сделал заказ. Я дал ему хорошую скидку, так что примешь у него 1300 у.е., запомнил? Если потребует накладную – выпиши. Задача ясна?

– Ясна, Леонид Александрович.

Чего уж тут непонятного? Нужно всего лишь получить чужие доллары и отдать чужой товар. А у самого голова болит, где бы деньжатами разжиться, чтобы не остаться без имущества и крыши над головой. У Чернякова просить бесполезно: зарплату за предыдущий месяц мы с Серегой уже получили и благополучно профукали. Теперь еще несколько недель куковать, положив зубы на полку. Зубастая кукушка, надо же! Вообразив себе такую абстрактную нелепицу, я неожиданно так разозлился, что бросил трубку и больше ее не снимал, несмотря на отчаянные телефонные трели. Мне и без московских указов забот хватало.

3

Удача, как всегда, улыбнулась совершенно неожиданно. Она явилась ко мне примерно в три часа дня в облике богато одетого лоботряса с замашками щедрого покупателя. Ядовито-желтое пальто на нем было длиною с добротный боярский кафтан, зато кепочка на голове подкачала: очень уж малюсенькая. Шикарное пальто сопровождали два замшевых кожуха внушительных размеров. У всех троих – босса и его холуев – квадратные носы штиблетов сверкали новизной.

– Я Валера, – представился некто в пальто, а вместо фамилии или отчества присовокупил: – Ночной клуб «Мистер Икс», слыхал?

– Конечно, – подтвердил я как можно более почтительно.

Состоятельные лоботрясы любят, когда их значимость в этом мире бывает оценена по достоинству. К тому же я действительно был наслышан про клуб «Мистер Икс». Кто же в Курганске не любовался неоновой вывеской этого наизлачнейшего заведения города? Сиживали в клубе лишь избранные счастливчики, денежные ребята.

– Это чего такое? – Валера подцепил рукой пластмассового лобстера и искренне восхитился: – Как живой, в натуре! А, пацаны?

Валерины спутники одобрительно загудели, а он, прихватив муляж, прошествовал вдоль наспех расставленного оборудования. Его бодигарды и я с подоспевшим Серегой тянулись следом почтительной свитой.

– Откуда купец? – спросил Серега шепотом.

– Не встревай, – так же тихо отозвался я. – Не спугни мне этого жирного толстолобика.

Валера тем временем продолжал обход наших владений, на которые смотрел с интересом потенциального собственника.

– Что это у вас все в ящиках? – сделал замечание он. – Ни хрена не видать!

Румяный, гладкокожий, с большой красной игрушкой в руке, издали он напоминал разочарованного ребенка. Я бросился его утешать:

– Просто мы только что закончили разгружать новое оборудование. Если вас интересует что-нибудь конкретное…

– Интересует, – надул щеки Валера. – Очень даже конкретно интересует. Хочу в баре какую-нибудь хреновину для тортов и пирожных поставить. Такую, знаешь, чтобы… ых! – Его рука сжалась в кулак, как бы желая раздавить невидимый эклер.

– Витрину? – высунулся Серега.

– Не-а. – Валера отмахнулся лобстером, а свободной рукой изобразил в воздухе нечто высокое и прямоугольное.

– Кондитерский шкаф? – проявил сообразительность я.

– О, братишка! – обрадовался Валера. – Шкаф. Такой, понимаешь, навороченный. Сделаешь?

– Пожалуйста, – я увлек его к «Текнам», заманчиво притаившимся под прозрачной полиэтиленовой упаковкой. – Вот. Не Польша какая-нибудь, не Турция даже. Италия.

Поглаживая белый бок шкафа, я самозабвенно заливал, какой он весь расчудесный, как лихо крутятся-вертятся его стеклянные полки, как ярко сияют его лампы, как стабильно сохраняется заданная температура внутри. Валера прервал мою лекцию:

– Да я с ходу врубился, что это – вещь. Хватит по ушам мне ездить. Лучше скажи, сколько этот гроб с музыкой стоит?

Гроб с музыкой! Он выразился достаточно точно. Правда, это выяснилось несколько позже. А в тот момент я даже немного обиделся.

– Вы имеете в виду шкаф «Текна»? – переспросил я назло Валере.

– «Фуекна»! – передразнил он. – Сумму назови.

– В рублях? – я продолжал изображать из себя примороженного специалиста.

– Тормозишь, да? – Валера раздулся в своем желтом пальто до размеров небольшого паруса. – Я же сказал, кто я такой и откуда. Нормальную цену назови. В баксах.

– Сергей, – одернул я Серегу, открывшего было рот. – Сходи принеси каталоги на продукцию фирмы «Ифи».

Когда дело доходило до подсудной купли-продажи за иностранную валюту, я всегда старался обойтись без лишних свидетелей. Имелась еще одна веская причина держать Серегу на расстоянии в эти щекотливые моменты: называемая мною цена иногда незначительно отличалась от указанной в прайслистах. В сторону увеличения, разумеется. Тут главное было угадать клиента, который не станет торговаться из-за каждого доллара или нудно выяснять принципы «айсовских» скидок.

Отослав помощника, я, похолодев от собственной наглости, заявил шикарному Валере:

– Полторы тысячи.

Он даже бровью не повел. Важно принял к сведению мою информацию и, отступив на шажок, принялся сравнивать оба красавца-шкафа – белоснежный и бронзово-желтый.

– Этот беру. – Валерин палец ткнулся в облюбованный холодильник. – Золотой. Будет под цвет всех прибамбасов в баре.

Этого и следовало ожидать. Два массивных перстня на пальцах, на шее наверняка толстый жгут из того же благородного металла. Зачем ему белая «Текна»? Он ведь не невесту выбирает.

– Путево, шеф, – польстил один из бодигардов.

– Золото – оно и есть золото, – глубокомысленно изрек второй.

Ну вот. Неведомый мне Геворкян, сосватанный Москвой, рисковал остаться с носом. Я забрал принесенные Серегой каталоги и отправил его за новыми, выдумав название несуществующей фирмы, чтобы копался подольше. Выдержал драматическую паузу и соврал совсем уже напропалую:

– Золотистая «Текна» стоит дороже.

– Ясный перец, – понимающе кивнул Валера. – Сколько?

– Тысяча шестьсот пятьдесят, – обнаглел я почти до предела, но кое-какой запасец нахальства еще остался, поэтому я обескураженно развел руками и соболезнующе вздохнул: – Только этот шкаф уже продан. За ним вот-вот должны приехать.

Валера не согласился с предложенной версией:

– Если шкаф стоит здесь, то ни хрена он не продан. Я плачу штуку семьсот и забираю. Станет клиент возникать – ссылайся на меня, я отвечу.

Колебался я недолго. От неведомого Геворкяна, если таковой и обнаружится, мне радости мало: он, памятуя утвержденную Москвой цену, заплатит тютелька в тютельку. Вот пусть и берет белую «Текну». Чернякову, по большому счету, все равно, чьи деньги я ему вручу в конце отчетного периода.

– Ну? – поторопил меня Валера. – Грузовик вызывать?

Из бездонного кармана его желтого пальто вынырнул мобильный телефон с выжидательно торчащей антеннкой. Я завидовал Валериному напору и решительности, с которой он настаивал на своем. Одного я не понимал: какой же он бизнесмен, если совершенно не умеет торговаться? Оказалось, тут я ошибался. Дождавшись моего утвердительного кивка, Валера безапелляционно заявил:

– Только этого рака я забираю бесплатно. В качестве презента от фирмы.

– Это лобстер, – вежливо уточнил я.

– А мне похрен, – признался Валера. – Для меня главное, чтобы вещь нравилась.

Интересно, каким своим новым приобретением он был доволен больше: дорогущим холодильником или грошовой игрушкой?

4

Я сразу опознал Геворкяна в приземистом чернявом посетителе с аккуратной бородкой и томными глазами навыкате. Он нарисовался перед самым закрытием, когда Серега был отпущен к жене с малюткой дочуркой, а я после трудов праведных баловался кофейком и докуривал вторую пачку сигарет.

Геворкяном он был с ног до головы, и даже белое легкое кашне под кремовой дубленкой говорило об этом. Надменный и важный, как полномочный посол иностранного государства, вошел он в зал, сопровождаемый стайкой юрких молодых людей, походивших в своих черных плащах и куртках на оживленных ворон.

– Гыр-гыр-гыр, – переговаривались они на своем языке, еще больше усиливая сходство с вороньей стаей.

– Ты Игорь, да? – спросил Геворкян с едва уловимым южным акцентом.

Отпираться я не стал. Но на всякий случай пожелал знать, чем обязан.

– Я Геворкян. – Он сказал это с таким превосходством в голосе, словно произнес не фамилию, а дворянский титул.

– Очень приятно. – Только теперь, допив кофе, я соизволил встать и сделать шаг навстречу посетителю. Небольшой такой шажок, единственный. Дело было в плохо скрываемом презрении, которое проявляли эти ребята ко мне, представителю великого русского народа. Это неправильно, когда гость ведет себя как полноправный хозяин. И уж совсем обидно, когда настоящих хозяев вообще за людей не считают.

– Тебе из Москвы звонили, слушай? – Волоокий Геворкян смотрел на меня так, словно не я был на полторы головы выше, а он.

– Звонили, – легко согласился я.

– Я принес деньги. Хочу забрать холодильник.

– Вы поздновато пришли, – посочувствовал я, коря себя за то, что профессиональный этикет не позволяет мне тоже перейти на «ты». – Я уже отпустил помощника. Грузить «Текну» некому.

– Мальчики погрузят, – пообещал Геворкян.

Четверо мальчиков, которые в своей жизни вряд ли поднимали что-нибудь более тяжелое, чем запасные колеса от своих автомобилей, согласно загомонили. А я тем временем обдумывал, как бы половчее сбагрить Геворкяну белую «Текну». Нетрудно было догадаться, что он любит все блестящее не меньше, чем воронье или «новый русский» Валера.

– И? – этим возгласом Геворкян высказал свое нетерпение. – Так где мой холодильник?

– Вот он, – я указал на оставшуюся «Текну». – Платите и забирайте. Товар даже не распакован, так что с транспортировкой не будет никаких проблем.

– Конечно, не распакован! – Геворкян засмеялся.

Я тоже вежливо улыбнулся, хотя не понимал причины его внезапного веселья, довольно обидного, между прочим, потому что, прыская, Геворкян глядел на меня как на дурачка. На Иванушку-дурачка.

Чтобы подчеркнуть свое равнодушие к происходящему, я демонстративно посмотрел на часы, но он не обратил на мой жест внимания, он переключился на шкаф «Текна», затянутый прозрачной пленкой и обмотанный скотчем туго, как мумия.

– Э, почему белый, слушай? – Южный темперамент Геворкяна наконец прорвался сквозь невозмутимую маску. – Речь шла о золотистом!

– Нет. – Я уверенно покачал головой. – Черняков сказал, чтобы я отдал вам именно белый.

– Он лично тебе сказал?

– Лично мне.

– Сам Черняков?

– Сам Черняков.

– Тогда ладно, – смирился Геворкян.

Насколько я понял, авторитет коммерческого директора фирмы «Айс» был для него непререкаемым. Если Черняков рекомендовал белый холодильник, то Геворкян покупает белый. Если бы Черняков посоветовал радужную или даже пятнистую расцветку, то и этот вариант был бы принят. Впрочем, мне было наплевать на эти мелкие странности. Главное, я лихо продал оба шкафа, что называется «с колес», а победителя не судят.

Геворкян еще с полминуты изучал итальянское чудо техники, а когда он развернулся ко мне, в его ловких руках шуршали пересчитываемые купюры, долларовые, но почему-то большей частью мелкого достоинства и такие мятые, как будто ими на базаре за семечки расплачивались.

Потом, перекликаясь по-своему, гости выкатывали «Текну» из зала и грузили ее в микроавтобус, а я, словно меня все это не касалось, чинно заполнял под копирку бланки накладных, потребованных Геворкяном для беспрепятственного провоза покупки. Холодильный шкаф якобы возвращался из ремонта, а потому ни стоимость, ни НДС в бумагах не фигурировали. Левые деньги, липовые документы. Бизнес по-нашенски, по-славянски. За каких-то несколько часов он принес мне ни много ни мало 400 долларов навара, и я полагал, что это весьма знаменательный день в моей жизни.

Так оно и было, если разобраться. Хотя, как выяснилось вскоре, я очень и очень недооценивал значение произошедших событий.

5

Тем вечером я не бросился на поиски вредной домохозяйки, размахивая деньгами и требуя возврата своих шмоток. Все равно, если верить ее угрозе, мое место было занято чужаком, а искать новое пристанище было поздно.

Я трижды пересчитал доллары, ласково отделяя купюру за купюрой от общей стопочки, удостоверился, что все сходится, и стал устраиваться на ночь в большом и пустынном зале выставочного центра. Для начала отключил все работающее оборудование, чтобы избавиться от тихого, но навязчивого гудения компрессоров и люминесцентных ламп. Потом снял со стены немнущийся итальянский флаг, которым можно было хоть как-то укрыться за неимением уютного пледа, и занес топчан в холодильную камеру. Пока не был подключен соответствующий моноблок, нагнетающий холод, в семикубовой камере было значительно теплее, чем в плохо отапливаемом зале со сквозняками, рыскающими из угла в угол.

Топчан, на котором можно было вытянуться во весь рост, Серега похитил из вестибюля Дворца молодежи «Юность», где мы арендовали одноэтажное правое крыло с отдельным входом. С тех пор нерабочая холодильная камера превратилась для нас в подобие комнаты отдыха. Здесь можно было вздремнуть после бессонной ночи, а еще женатый Серега использовал помещение для тайных свиданий со своими многочисленными подружками. Бурные встречи происходили на том самом топчане, который находился теперь подо мной, но я-то лежал на нем совсем один, и мне было ужасно одиноко. К тому же заработанные американские доллары грели меня ничуть не лучше, чем итальянское трехцветное знамя из искусственного шелка. Согреваться же русской водкой не хотелось – я прекрасно знал, что лед на сердце ею не растопишь, пробовал.

Я не всегда был так одинок. И семья имелась, и друзья, и собственное дело. Все было да сплыло, вернее, утонуло в болоте всеобщих рыночных отношений. Банальная и скучная история, которую мне давно уже не хотелось вспоминать. У каждого крах случается по-своему, а конец всегда один: неприкаянные ночи и бесцельные дни. В таком вот упадочническом настроении я сомкнул веки, а потому снилась мне всякая дрянь и мерзость, так что вряд ли я почивал с блаженной улыбкой на устах.

Очередное пробуждение было таким же безрадостным, как и все прочие за последние несколько лет. Осторожно проникнув в здание Дворца молодежи, я прокрался в туалет и совершил там утреннее омовение. Это только на бумаге арендуемое крыло здания числилось отдельно стоящим, на самом деле между выставочным центром и Дворцом молодежи имелась неприметная дверь, к которой у нас с Серегой были подобраны ключики. Наше праздношатание по чужой территории вахтерами не приветствовалось, но мы научились обманывать их старческую бдительность и даже изредка пробирались в плавательный бассейн, когда там было мало народу.

В этот раз мне резвиться в хлорированной водичке абсолютно не хотелось. Я взбодрился парой чашек крепчайшего кофе, подымил как следует, а когда здоровье было должным образом подорвано, от нечего делать пошел открывать наружную дверь, чтобы за полчаса до начала рабочего дня выставить у входа рекламные щиты с логотипом «Айс». Считалось, что это непотопляемый айсберг в океане. Мне же картинка напоминала жалкий осколок льда, обреченный растаять на общем оптимистичном фоне. Точно так же, как это произойдет однажды со мной.

– Оба-на! Наконец-то нарисовался!

Торжествующий рык означал, что кому-то я еще очень нужен в этом большом неуютном мире. Подняв глаза, я обнаружил перед собой внушительную фигуру в замшевом кожухе. Парнягу я узнал по одежке и гренадерской стати, а не по среднестатистической физиономии – это был один из вчерашних Валериных холуев, которые числились при нем какими-нибудь телохранителями. Представитель ночного клуба ценителей золотистых кондитерских шкафов.

– Привет, – без воодушевления поздоровался я. В душу закралось подозрение, что «Мистер Икс» решил расторгнуть сделку и моя радость по поводу легких денег оказалась преждевременной.

Валерин посланник поспешил рассеять мои сомнения.

– Не фурычит твой агрегат, – заявил он так угрюмо, словно являлся тем самым тортом, который испортился по моей вине.

– В розетку-то включали? – спросил я со слабой надеждой, что сейчас он хлопнет себя по лбу и умчится с глаз долой исправлять досадную оплошность.

– Ты не умничай, – предупредил парняга. – Я слишком умных не люблю.

В этом не было ни малейших сомнений. Стараясь ненароком не задеть парнягу чересчур мудреными оборотами речи, я успокаивающе заговорил:

– Я позвоню нашим мастерам по сервисному обслуживанию, и они все наладят. Для них это пара пустяков.

Я не очень-то верил своим словам. Исправные «Текны» включаются элементарно, как утюг. Если из Москвы мне прислали бракованный экземпляр, то с четырьмя сотнями баксов все-таки придется расстаться.

– Мастеров не надо, – отмахнулся посланник «Мистера Икс». – Валера сказал тебя привезти. Конкретно.

– Живого или мертвого? – попытался пошутить я.

– Все равно какого.

Шутка не удалась. Пытаясь найти выход, я стал объяснять, что в технике ни бум-бум, что без специалистов запустить «Текну» все равно не удастся, но Валерин двухметровый паж призывного возраста все мои доводы отметал протестующими взмахами башки, походя при этом на молодого бычка, отгоняющего назойливых слепней.

– Валера сердится. Очень. – Вот и все, что я услышал в ответ на свои увещевания.

Я сдался и пошел за спортивной сумкой, в которой хранились нехитрые причиндалы для распаковки и сборки оборудования. Не верилось мне, что я сумею реанимировать холодильник. Из всех инструментов за время работы на фирме «Айс» я приучился орудовать разве что разнокалиберными отвертками да гаечными ключами, которые пускались в ход, когда приходилось отвинчивать витрины от сосновых поддонов.

Мог ли выручить меня в создавшейся ситуации даже самый здоровенный гаечный ключ? Я сильно в этом сомневался.

6

Валера действительно меня ждал и действительно выглядел сердитым. Вообще-то, судя по его виду, он ночь напролет куролесил в своем заведении, не выспался и теперь был зол на весь мир. На меня – в первую очередь.

– Ты что, блин, мне подсунул? Лоха нашел, да?

Валерины глазки так и сверкали над набрякшими сизыми мешками. Он принимал меня в личных апартаментах, одетый прямо-таки со спартанской простотой: ядовито-зеленое банное полотенце, обмотанное вокруг чресл, плюс шлепанцы. Наверняка недавно плескался в джакузи. А вот насчет золотого жгута на шее я вчера ошибся. Это была сравнительно тонкая цепочка с крестиком. Но христианского милосердия распятие обладателю не придавало. Пришлось мне спешно выстраивать правильную линию самообороны.

– Вы же сами видели, – я как можно непринужденнее пожал плечами, – что холодильный шкаф совершенно новый, упакованный. Надо было договориться насчет установки, и тогда…

– Надо было, – согласился Валера. – Что ж ты тогда не предупредил заранее?

Это был резонный вопрос. Если бы не неожиданное богатство, свалившееся на меня, я бы ни за что не забыл про эту очень важную деталь. А теперь оставалось лишь неуклюже изворачиваться:

– Я думал сделать это сегодня. Кто подключает оборудование на ночь глядя?

– Я! – рявкнул Валера. – Я подключаю! Хотел похвастаться вчера дружбанам обновой, а ты мне праздник испортил!

Пока он орал, я скользнул взглядом по интерьеру и обнаружил весьма настораживающую деталь: останки игрушечного лобстера, прихваченного Валерой в качестве презента, валялись у его ног, напоминая о бренности всего земного. В том числе – и приязненных отношений с малозначительными представителями иногородних фирм.

– Понимаете, – начал было я, но Валера меня перебил:

– Хочешь, чтобы я тебя понял, чтобы вошел в твое положение, да? Но тогда и тебе придется войти в мое: сегодня в бар завозят партию тортов, а выставлять их где? Тебя с подносом поставить? Или убытки на тебя повесить?

– Я пришлю мастеров, и все будет в порядке, – гнул я свою линию, никак не реагируя на эти провокационные предложения, плавно переходящие в один сплошной наезд. – За чисто символическую плату они…

– Ни копейки больше не заплачу! – Валера даже пристукнул по столу кулаком от избытка чувств, заставив испуганно подпрыгнуть чашечку с остывшим кофе. – Ты бабло получил? Получил! Теперь действуй. Чтобы через час твой долбаный шкаф функциклировал как часики. Время пошло. По-ал?

Некоторые слоги он просто ленился выговаривать, считая их лишними. Но я был не учителем изящной словесности, а региональным представителем фирмы, отвечающим за бесперебойную работу проданного оборудования. Если кто не знает, то это то же самое, что козел отпущения.

– Топай! – подогнал меня очередной хозяин положения. – Вадюля, проводи!

Вадюлей звали доставившего меня парнягу. Получив приказ, он ухватил меня за плечо, развернул и подтолкнул к выходу. Хорошо еще, что руки за спину не стал заламывать! Обитатели клуба «Мистер Икс» не желали слышать никаких оправданий, заверений и торжественных обещаний. Они хотели одного: чтобы вложенные ими деньги начали окупаться сию минуту. И что я мог на это возразить? Покупатель всегда прав, особенно, если это какой-нибудь Валера, который погоняет десятками здоровенных вадюль.

Занятый этими невеселыми размышлениями, я не заметил, как очутился в огромном высоченном зале – бывшем кинотеатре, переоборудованном в молодежный храм, именуемый дискотекой. Тут было уже тихо, темно и пусто, но воздух еще хранил экзальтацию минувшей ночи со всеми ее миазмами, среди которых преобладал стойкий запах пота, отчего казалось, что находишься в исполинской раздевалке.

Мягкое ковровое покрытие приглушало наши шаги. Запоздалая парочка, устроившаяся на полу между столами в углу, не услышала нашего приближения или просто не обратила внимания на подобные пустяки. Приблизившись, я с изумлением обнаружил, что эти двое мирно спят. Если бы они валялись под забором, их наверняка посчитали бы пропойцами. А так они принадлежали к элитной молодежи, щедро платя за право надираться в самом дорогом заведении Курганска. Лично я позволил себе появиться здесь впервые. И никакого желания продолжать знакомство с клубом «Мистер Икс» у меня не было, я просто подчинялся необходимости.

– Налево, – скомандовал Вадюля. Он шел немного позади, как конвоир. От этого я волей-неволей ощущал себя пленником.

Поднырнув под тяжелые портьеры, мы оказались в длинном, плавно изгибающемся коридоре со стенами, обтянутыми изумрудным шелком. В конце его и обнаружился вход в бар, впечатляющий обилием мрамора, полировки, зеркал и позолоты. Нерабочая «Текна» сиротливо приткнулась в углу, как бедная родственница, не оправдавшая возложенные на нее надежды богатого окружения. Даже ее броский колер выглядел теперь каким-то поблекшим и унылым.

– Вот смотри, – сказал Вадюля таким тоном, словно предлагал полюбоваться подложенной лично ему свиньей. Дохлой.

Я развернул шкаф на скрипучих колесиках и принялся безрезультатно щелкать рычажком включения и манипулировать колесиком терморегулятора. С таким же успехом мне можно было поручить запуск космического спутника.

– Осталось пятьдесят минут, – злорадно сообщил Вадюля, перетаптываясь рядом.

– А потом?

– А потом подвал.

– И что в подвале?

– Узнаешь. – Вадюля растянул губы в многообещающей ухмылке. – Мало не покажется.

Я на всякий случай прикинул его весовую категорию. Получалось ого-го сколько! Не меньше, чем у злополучного шкафа «Текна» с его двойными стеклопакетами, металлическими ребрами, полками и компрессором. Подвели меня неведомые итальянские мастера, ох как подвели! Захотелось достать из сумки что-нибудь поувесистее и разнести это чудо дизайна вдребезги.

Верно вчера Валера выразился: гроб с музыкой. Она называлась реквием. Золотистый саркофаг предлагал мне похоронить все надежды на благополучное разрешение конфликта.

7

Ненадолго отлучившийся Вадюля возвратился в еще более приподнятом настроении, чем то, которое владело им до сих пор.

– У тебя еще полчаса, – сообщил он, энергично булькая пивом и чавкая гамбургером. – Если не уложишься, будем из тебя отбивную делать.

А я, голодный и невыспавшийся, был вынужден корячиться под бдительным оком своего надзирателя, изображая трудовой подъем! Вот она, эксплуатация человека человеком, вот он, звериный оскал капитализма!

Пока я, проклиная денежные отношения вместе с рыночными, пытался вдохнуть жизнь в спящую красавицу по имени «Текна», Вадюля все больше наливался азартом предстоящей расправы. С гамбургером уже было покончено, и теперь он развлекал себя прочими доступными способами: звучно отрыгивал, давал идиотские советы, отсчитывал минуты, один раз даже своим тупорылым башмаком мне на руку наступил.

Жизнерадостный дебил с детским лицом и телосложением молотобойца.

Отчего-то мне вспомнились армейские годы, когда меня, салажонка, впервые «бросили на полы», как это называлось. Я драил куском байкового одеяла цементное покрытие необъятной столовой, а «дедушка» с первым пушком под носом точно так же топтался вокруг и подгонял, подгонял. Сапоги у него были грязнющие до невозможности, поэтому все мои старания пропадали даром. И подошвами своих грязных сапог безусый «дедушка» норовил наступить на мои онемевшие от ледяной воды пальцы. Помнится, тогда, доведенный до яростного отчаяния, я выпрямился и надел ведро на голову своего мучителя. Стоило мне это двух поломанных ребер и свернутого набок носа, но до свадьбы все зажило. Главное, тогда, будучи забитым и запуганным новобранцем, я нашел в себе мужество встать во весь рост. А теперь? Покорно дожидаться, пока переросток Вадюля начнет подбадривать меня пинками в зад?

Нет! Пятнадцать лет спустя я снова сцепил зубы и распрямился.

– Ну, ты! – Вадюлин голос уже приобрел те самые нотки, которые принято называть командирскими. – Отдыхать потом будешь, а сейчас паши, пока не…

Вадюля запнулся. Сначала он заметил в моей руке гаечный ключ, которому я впервые за все утро нашел достойное применение. Потом его глаза встретились с моими, и он окончательно понял, что означает моя поза.

Здоровенного парнягу это не остановило, напротив, подтолкнуло к ответным действиям. Он привык действовать нахрапом, он был моложе, сильнее и весил, минимум, на тридцать килограммов больше. Жалкий гаечный ключ в моем кулаке никак не мог уравнять наши шансы.

– Ты что, не понимаешь, где находишься?

– Понимаю. В ночном клубе, куда принимают на работу кого попало. Например, ублюдков вроде тебя.

– Да я…

– Ты просто мальчик на побегушках с глупой детской кличкой. Ноль целых шесть десятых.

– Урою! – истово пообещал Вадюля, драматически возвышая голос и делая шаг вперед.

– Попробуй. – Я удивился тому, как ровно звучит мой голос.

Вадюлю не насторожило мое поведение. Он находился на своей территории, где действовали особые законы, по которым всякую пришлую шелупонь, вроде меня, можно было безнаказанно размазывать по стенкам, гноить в подвалах или даже закатывать под асфальт. Моя строптивость его не только разозлила, но и обрадовала. Он заметно просветлел лицом в предвкушении предстоящей расправы. Смерил меня плотоядным взглядом и, сверившись с часами, торжественно провозгласил:

– Хана! Твое время вышло! Ща я тебе рога пооблома-а-аю!

Еще один шаг в моем направлении. Я знал, что сейчас произойдет. Прикинул все свои шансы и, вызвав на лице Вадюли глумливую усмешку, выпустил из разжавшихся пальцев бесполезную железяку. Вовремя. В дверном проеме за Вадюлиной спиной возникла женская фигура, привлеченная его громогласными угрозами. Наверное, та самая сердобольная работница кухни, которая пичкала парнягу гамбургерами. Выкормила на мою голову!

– Вы бы не мешали работать, молодой человек, – возмущенно произнес я, играя на публику, о присутствии которой Вадюля не подозревал.

Похоже, обращение «молодой человек» задело его похлеще любого ругательства. Неужели он считал себя не молодым? Или не человеком?

Закончить эту мысль я не успел. Рявкнув от негодования и натуги, Вадюля метнул свой объемистый кулак вперед, метя мне в лицо.

Я ждал этого момента, ловил его. Когда Вадюля еще только начинал свой богатырский замах, я обхватил гладкие бока «Текны», и узкий высокий шкаф покатился на своих писклявых колесиках прямо навстречу удару. Грохот получился впечатляющий. Но еще до того, как стеклянные осколки дружно посыпались на пол, все перекрыл рыдающий Вадюлин вопль:

– У-уй, бля!!!

Тут любой заголосил бы благим матом. Кулак прошиб двойное стекло дверцы и снес центральную стойку вместе со всеми круглыми полочками, рухнувшими вниз. Очень шумное, очень эффектное зрелище.

– Девушка! – окликнул я оцепеневшую зрительницу. – Зовите руководство! Этот пьяный придурок сейчас все здесь разнесет вдребезги!

Ойкнув, она исчезла в дебрях ночного клуба.

– Гад! Вот же гад!..

– Сам напоролся. – Я пожал плечами. – Кто виноват, что ты вдруг разбушевался? Припадочных в роду случайно не было?

Вадюля с мучительным стоном опустился на колени. Здоровой рукой он бережно придерживал искалеченную и таким образом постепенно извлекал ее из зубчатого пролома. Мелкие осколки весело бренчали на протяжении всей спасательной процедуры. А когда рука оказалась снаружи, все днище изуродованного шкафа было покрыто кровавыми потеками. Теперь «Текна» стала не просто нерабочей, теперь это был вообще никакой не холодильник. Меня это вполне устраивало.

Вадюля жалобно вскрикнул, извлекая из руки самый большой осколок, изогнутый, как стеклянный ятаган.

– Больно? – посочувствовал я. – Ничего, сейчас шеф тебя вылечит.

Валера был легок на помине. Он шагал к нам так порывисто, что, не смени он своевременно полотенце на костюм, быть бы ему голым.

– Дыхни! – приказал он и, шумно втянув носом опасливо выпущенную Вадюлей струйку воздуха, зажмурил глаза.

Я уж испугался, что он грохнется в обморок, сраженный этой гремучей смесью гнильцы и тухлятины, но Валера не только устоял, но даже обрел удвоенную энергию.

– Пивком с утреца балуемся?! – проревел он, занося карающую длань.

Тресь! – обрушилась оплеуха на повинную голову денщика. Хрясь! – отозвалась подставленная щека под хозяйской ручищей. Но этого оказалось мало для выхода ярости, переполнявшей Валеру. Озирнувшись в поисках следующего подходящего объекта, он азартно вскрикнул и без видимого усилия с грохотом опрокинул многострадальную «Текну» на пол, довершая ее бесславный конец.

– Мне этот утиль не нужен! – бушевал Валера. – Я новый холодильник хочу, непокоцанный! И ты, сучара, – указующий перст ткнулся в побелевшее Вадюлино лицо, – ты мне точно такой купишь. Хоть у этого, – палец переметнулся на меня, – хоть у любого другого хрена с бугра!

По завершении тирады указательный палец Валеры присоединился ко всем остальным, и образовавшийся кулак саданул денщика по скуле. Тот даже не попытался отшатнуться. И все смотрел на меня ищущим взором. Я медленно покачал головой:

– Ничем не могу помочь. Только под заказ. Поставка в течение двух месяцев.

– Слышал, Валера? – подал робкий голос Вадюля. – Я бабки хоть сегодня соберу и отдам. Но где ж я…

– Не колышет! – отрезал Валера.

Челядь, наблюдавшая за происходящим изо всех щелей, мигом попряталась кто куда, когда мрачный Валера зашагал восвояси. Верный денщик униженно засеменил следом, надеясь вымолить хозяйское прощение. А я стоял как истукан и смотрел на останки золотистого чудо-шкафа. Нижняя панель при падении отвалилась, и теперь даже я, полный профан в холодильном деле, сообразил, почему не работал компрессор. Потому, что его не было и в помине. Вместо него в нутро шкафа был запихнут черный полиэтиленовый пакет размером с хорошую подушку.

С помощью отвертки я надорвал уголок и поинтересовался содержимым. В свертке обнаружились пакетики поменьше, туго наполненные скрипучим белым порошком. Я бы очень хотел, чтобы это оказалась мука или сода, но рассчитывать на это не приходилось. Килограмм этого порошка стоил неизмеримо дороже муки самого высшего качества. За одну его щепоть люди отдают свои жизни и забирают чужие. И как только я окончательно осознал, какой именно товар случайно попал в мои руки, мне сразу вспомнился обманутый Геворкян, отчего внутри у меня произошло резкое похолодание.

Запихнув пакет в сумку, я поспешил прочь, надеясь, что еще не поздно исправить свою катастрофическую ошибку.

Глава 2

1

Покинув негостеприимный ночной клуб, я направился к проезжей части, машинально отметив про себя, что походка моя стала неуверенной, а повадки – вороватыми. Когда на меня пристально посмотрел случайный прохожий, мне захотелось бросить сумку и бежать сломя голову куда глаза глядят. Даже без выброшенных инструментов она весила прилично. Тянула лет на пятнадцать строгого режима…

Я никогда не употреблял наркотиков, но подобных мешочков, набитых белым, навидался достаточно. Во всех видеобоевиках они выглядели именно так, будь то хоть кокаин, хоть героин, без разницы. Предположить же, что кто-то припрятал в «Текне» килограммов двадцать тальковой присыпки для Геворкяна, было бы наивно. Этот вальяжный бородатый мужчина давно вышел из того возраста, когда страдают детской потницей. И Черняков у себя в Москве вовсе не случайно озаботился столь незначительной сделкой, как продажа одного несчастного холодильника.

С сумкой, доверху набитой наркотическим грузом, у меня оставался только один путь – прямиком в выставочный центр. Я желал как можно скорее вернуть товар тем, кому он принадлежал. Наверняка Геворкян с соплеменниками уже дожидался меня, чтобы высказать пылкое возмущение по поводу навязанной ему белой «Текны». Я торопился удовлетворить его обоснованные претензии.

Подобравший меня молоденький водитель предложил положить сумку в багажник, но я решительно отказался и умостил ее на колени, держась за ручки обеими руками. Кащей Бессмертный, помнится, плохо оберегал иголку, спрятанную в яйце, за что и поплатился. Я же любил жизнь, что само по себе и не ново. И в настоящее время можно было надеяться сохранить голову на плечах, только доставив содержимое сумки по назначению.

Высадившись у высокого пандуса, ведущего к входу в центр, я настороженно огляделся. Против ожидания, в округе не наблюдалось засад или сторожевых постов. Никто не оглашал зимнее утро воинственными гортанными криками, никто не потрясал оружием и не обещал вырезать весь мой род до седьмого колена. Военные действия еще не начались.

Я немного успокоился. Разумеется, Геворкян еще вчера обнаружил пропажу и скорее всего немедленно связался с Черняковым. Тот заверил, что груз передан по назначению, но такой-сякой региональный менеджер все напутал по врожденной тупости, а поэтому не стоит бить тревогу раньше времени. Достаточно с утра поменять один холодильный шкаф на другой, и все уладится. Мол, непредвиденная случайность. Вот только если бы кто-нибудь покопался в «текновском» нутре до моего вмешательства, то эта случайность могла бы стать роковой. Лично для меня.

Оказалось, я не ошибся в своих предположениях. Первое, что я обнаружил при входе в центр, это тот самый белый холодильник, который я сбагрил вчера вечером. Привет от обманутого клиента. Жест доброй воли. Он возвратил то, что взял по недоразумению. Теперь настала моя очередь исправлять ошибку.

– Привет! – при моем появлении Серега моментально оторвался от компьютерного монитора. Обычно, чтобы выйти из виртуального транса, ему требовалось не меньше пяти минут.

– Привет. Были посетители?

– Ага. Какие-то хачатуряны. Я только дверь открываю, а они тут же следом. Выгрузили «Текну», которую ты им вчера втюхал, и стали требовать другую, ту, бронзовую. Я говорю: отгружена. Они: как отгружена, кому? Расшумелись, как на базаре. Я сказал, что продавал ты, а кому – мне неизвестно.

Серега умолк, пытаясь по моему лицу угадать, правильно ли он поступил. Я кивнул: все в порядке, продолжай.

– Ну вот, – Серега оживился. – У них за главного бородатый такой, лупатый. Он велел тебе передать, что вернется ровно в двенадцать. Предупредил, чтобы ты к этому времени достал ему обещанную «Текну» хоть из-под земли. Если тебе придется выплатить неустойку, то он готов возместить расходы. Но подавай ему только золотистый шкаф. Как будто на нем проба проставлена.

– Угу, – кивнул я. – Дороговато мне обходится эта штуковина. Головной боли не оберешься. Спасибо господину коммерческому директору.

– Он, кстати, звонил, – вспомнил Серега, явно озадаченный моей туманной тирадой. – Несколько раз. Велел срочно с ним связаться.

– Перебьется твой Черняков.

– Почему мой?

Я не стал объяснять, что моя карьера в фирме «Айс», по всей видимости, подошла к концу. Зачем Сереге мои проблемы?

– Что-то случилось? – он присматривался ко мне все внимательнее.

– Ничего не случилось.

Мне очень хотелось добавить: «пока», но я сдержался. Пристроил влажную от снега сумку на топчан, сам уселся рядом.

– Чем это она набита? – поинтересовался Серега.

– Героином. – Я растянул губы в гримасе, которая должна была означать улыбку.

Он понимающе ухмыльнулся в ответ:

– Заделался наркокурьером?

Я не поддержал шутку. Ничего веселого в своем положении я не находил. Чем больше я думал про назначенную встречу, тем меньше верил в то, что она завершится благополучно. Место вокруг нашей выставки пустынное, безлюдное. Покупатели не занимают с утра очередь в нетерпеливом ожидании новых партий поставляемого оборудования. Мало кто забредает в наши края от нечего делать. А Геворкян и его команда – не те люди, с которыми хочется общаться в укромных уголках. Чем закончится наш разговор? Как я буду объяснять, почему в наличии имеется не сама «Текна», а лишь вскрытый пакет? Делать вид, что я понятия не имею о его содержимом? Давать страшные клятвы, что буду молчать до гроба? Гораздо надежнее упрятать меня в этот самый гроб, чем оставлять в живых невольного свидетеля сложных взаимоотношений Москвы и Курганска.

Все больше меня привлекала идея устроить все таким хитрым образом, чтобы в руки Геворкяна попал пакет, а не я сам. После чего мне останется залечь на дно и не высовывать нос на поверхность, пока вся эта история не позабудется, пока не уляжется поднятая мной наркотическая пыль. Поскольку порошок будет возвращен, меня вряд ли станут искать чересчур уж рьяно. Отсижусь где-нибудь. Тех денег, которые хранились у меня в кармане, в маленьком городишке должно было хватить надолго – нельзя сказать, что я увольнялся из фирмы без содержания. Чтобы обосноваться на новом месте, следовало лишь немедленно рассчитаться с вредной домохозяйкой и завладеть паспортом. На эту неприятную процедуру почти полутора часов, оставшихся до полудня, хватало с лихвой.

– Вот что, Серега, – сказал я, глядя в пол. – Я понятия не имею, сколько этих орлов понаедет, и не желаю объясняться со всей их оравой. Ровно в двенадцать я буду ждать Геворкяна у главного входа во Дворец. – Вспомнив, как многолюдно бывает там днем, когда родители приводят своих чад на плавание, я удовлетворенно кивнул и повторил: – Да, у главного входа. Пусть явится один, если хочет получить свое имущество. Без провожатых. Понял?

– Ничего я не понял, – честно признался Серега.

– Неважно. Это даже хорошо. Ты главное не забудь передать мои слова Геворкяну. В двенадцать. У центрального входа. И не поминай лихом.

– Ты что, уезжаешь?

– Много будешь знать – скоро состаришься. Все, Серега, тема закрыта. Гуд бай.

Оставив своего бывшего помощника на посту, я, волоча за собой ненавистную ношу, отправился на свидание с бывшей домохозяйкой. Я и сам вдруг почувствовал себя бывшим. Вся моя размеренная жизнь вдруг оказалась в прошедшем времени. В далеком-далеком прошлом.

2

– Это я, Анна Ильинична. Откройте.

– Игорек?

Надо же, какие нежности! Хозяйкины глазки за приоткрытой дверью озарились неподдельной радостью – не моему визиту, а деньгам, которые я, по ее разумению, принес. Но дверь осталась на цепочке.

Ей явно не терпелось просительно высунуть ладошку за приношением, но в то же время она опасалась, что я ее мигом оттяпаю, ладошку-то. Без опеки участкового эта карга вела себя гораздо сдержаннее, скромнее. И голосок у нее вдруг прорезался сладенький-пресладенький, настолько приторный, что она, наверное, с трудом разлепила губы, когда решилась поинтересоваться:

– Неужто денежки принес, Игорек?

– Принес, – неохотно признался я. – Мой паспорт у вас?

– Так я его на квартире оставила. Вещички твои в кладовку определила, а паспорт сунула в пиджак. Во внутренний кармашек.

Похоже, она ожидала многословных изъявлений благодарности за свои старания, но время поджимало, и мне некогда было заниматься китайскими церемониями.

– Давайте ключи, Анна Ильинична, и получите свою сотню. Только побыстрее, пожалуйста. Я спешу.

Она попробовала выклянчить доплату за полмесяца, но я был сух и категоричен:

– Больше денег у меня нет. И я заберу не все. Паспорт, кое-какую мелочь. Остальное оставляю в залог наших доверительных отношений.

Я сунул в хозяйкину лапку стодолларовую купюру. Лапка исчезла и возникла снова, уже со связкой ключей.

– Там теперь новый постоялец, – предупредила домохозяйка. – Ему ключики и оставишь.

Сверившись с часами, я погнал извозчика к месту своего недавнего проживания. Двадцать минут туда, десять – на недолгие сборы, еще столько же на обратную дорогу во Дворец молодежи. Я успевал. Даже с небольшим запасом.

Дверь, которую я привык считать своей, открылась без скрипа. Теперь за ней обитал незнакомый мне тип, охарактеризованный домохозяйкой как очень приличный молодой человек. На самом деле ему было за сорок.

Я увидел его сразу, как только захлопнул за собой дверь и обутым протопал в направлении кладовки. Он сидел за кухонным столом совсем по-домашнему – в спортивных штанах и майке салатного цвета. Сидел, откинувшись на спинку стула и заведя руки за спину. Одна половина его лица была перепачкана кровью, и те же самые бурые пятна покрывали его плечо и безволосую грудь. А в левой глазнице квартиросъемщика торчал черенок вилки, одной из тех, посредством которых я еще недавно с аппетитом уплетал жареную картошечку или магазинные пельмешки. Я подумал об этом, и меня чуть не вывернуло наизнанку.

Уж понятно, это не был несчастный случай. Даже если бы постоялец случайно пронес вилку мимо рта, он не смог бы вонзить ее себе в глаз с такой силой. Кроме того, он вовсе не трапезничал, когда с ним произошло несчастье. Во-первых, на столе не наблюдалось ничего более съедобного, чем пустая бутылка из-под портвейна да пепельница, полная вонючих окурков. Во-вторых, рот убитого был надежно заклеен скотчем, а руки связаны за спиной.

Даже не будучи экспертом судебной медицины, я легко определил признаки насильственной смерти. Догадался также, что обнаруженный мной труп не самой первой свежести. Хладнокровно заключив это, я бегом отправился в уборную – меня вывернуло наизнанку.

После этого мне сразу перехотелось разглядывать покойника и я сосредоточился на месте преступления. До моего появления в квартире был произведен торопливый обыск. Все было перевернуто вверх дном, вещи в единственном шкафу перерыты и сброшены на пол. Сунувшись в кладовку, я и там обнаружил последствия погрома. А в моем единственном пиджаке никакого паспорта не обнаружилось. И это открытие заставило меня обессиленно привалиться к стенке.

Злоумышленники могли, конечно, прихватить паспорт мимоходом, преследуя какие-то свои преступные цели. Но мне представлялась совсем иная картина. Я был почти убежден в том, что в квартире искали московский гостинец, не попавший по назначению. Адрес узнали из личной анкеты, хранящейся в столичном офисе, куда у Чернякова имелся доступ в любое время суток. Разузнав координаты, бросились на поиски сотрудника, который нарушил распоряжение коммерческого директора и обманул доверившегося ему Геворкяна. Точнее говоря, преследовали меня по горячим следам, заподозрив коварный умысел в моих действиях. А когда выяснилось, что по этому адресу проживаю не я, на всякий случай укокошили постороннего мужчину, который видел налетчиков в лицо. Возможно, вилку в глаз ему воткнул Геворкян собственноручно, деликатно отстранившись при этом, чтобы не испачкать кровью свою светлую дубленку.

Лишь после этого его горячая кровь охладилась до температуры, при которой возможен трезвый расчет. Он еще раз созвонился с Черняковым, и партнерами было принято решение дождаться утра, когда можно будет спокойно заменить один холодильник на другой. Но меня утром на рабочем месте не оказалось, я находился в ночном клубе «Мистер Икс», куда был доставлен чуть ли не под конвоем. И тогда была назначена встреча, которая должна произойти через…

Я взглянул на часы. Времени оставалось в обрез. Водитель, получивший щедрое вознаграждение, ждал внизу, но все равно следовало поторапливаться, если я не хотел, чтобы уроженцы южной республики потеряли терпение и взялись за кинжалы. Или за вилки.

Динь-дилинь!

Неожиданный звонок заставил меня вздрогнуть, как будто этот короткий электрический разряд пропустили через мое тело.

Ди-ли-ли-ли-линь!

Так бесшумно, как не смог бы проделать и кот, я прокрался в своих тяжелых ботинках к входной двери и прислушался. Это могла быть домохозяйка. Или ее знакомый участковый. Или кто угодно. В любом случае мне с сумкой наркоты ни за что не доказать, что я к трупу за своей спиной не имею ни малейшего отношения. Меня прошиб холодный пот. Сердце заколотилось в груди столь отчаянно, что его стук показался мне таким же громким, как тот, который раздался снаружи.

– Открывай, Эдька! – требовательно голосил невидимый мужчина, тарабаня ладонью по дерматиновой обивке двери.

Я невольно оглянулся на кухню. Мне очень не хотелось, чтобы Эдька встал на зов и явился в прихожую с черенком вилки, торчащей из глаза.

– Эй! – к хриплому голосу присоединился еще один, позвонче, но тоже нетрезвый.

Оба гостя стучали и звонили, звонили и стучали, никак не желая понять, что их здесь никто не ждет, никто им не рад. Истекали драгоценные секунды, минуты, а настырная парочка все гомонила за дверью, призывно бренчала стеклотарой и не собиралась ретироваться. Возможно, именно сегодня мертвый Эдька пригласил их отметить новоселье пятью-шестью бутылками старого доброго вина «Агдам». А может быть, приятели явились сами по зову души, желая скрасить невеселое Эдькино одиночество. В любом случае этих мужиков нужно было как-то отвадить отсюда, пока они не подняли на ноги весь подъезд.

– Что надо? – грубо спросил я через дверь.

– Эдик дома?

– В ментовке ваш Эдик, – сказал я злорадно. – На нарах. Желаете составить ему компанию?

– К-как в ментовке? – обеспокоился басовитый. – За что?

– За пьянство и тунеядство. – Я постарался, чтобы мой голос преисполнился праведного негодования. – А вы его собутыльники, надо полагать? Так вы не уходите, вас тоже куда надо определят. Я это мигом организую.

Тон был выбран мною совершенно верный, интуиция не подвела. Не вступая в дальнейшую дискуссию, Эдькины гости сыпанули вниз по лестнице, даже не воспользовавшись лифтом.

Выждав пару минут, я тоже отправился восвояси. Когда я выходил, глазок соседней двери настороженно темнел, выдавая присутствие прильнувшей к нему соседки. Прежде чем уйти, я подмигнул зрачку дверного глазка. Это уже никак не могло усугубить мое положение. А старушенции будет что вспоминать долгими одинокими ночами.

3

Учащенно пыхтя и перебрасывая тяжелую сумку из руки в руку, я на всех парах ворвался во Дворец молодежи, где завертел головой по сторонам с удрученным видом опоздавшего растяпы, тщетно выискивающего взглядом нужный вагон отходящего состава. Но мой поезд ушел. Взрослые фигуры сразу выделялись среди детворы, гомон которой эхом разносился по всему вестибюлю. Среди взрослых не наблюдалось бледных брюнетов с черными бородами. Уже догадываясь, что случилось непоправимое, я обратился к седенькой вахтерше за столом:

– Вы не видели мужчину, такого темноволосого, в кремовой дубленке? Мы должны были здесь встретиться.

– Я много кого за день вижу. – Очки вахтерши неприязненно сверкнули. – Всех не упомнишь.

– Невысокого роста, бородатый, – торопливо продолжал я, выкладывая перед бабулей доллар.

– Кавказской наружности? – уточнила она, немного смягчившись.

– Вот-вот. Кавказской.

– Прохаживался тут один, шибко нервный. Потом на пол ка-а-ак харкнет – и шасть на улицу. Мог бы и там плеваться, сколько душе угодно.

– Вы не заметили, он, случайно, вилку в руках не держал? – мрачно осведомился я.

– Ась?

– Да это так, шутка.

Резко развернувшись на каблуках, я вышел из здания и стал огибать его, еще надеясь, что успею застать горячего Геворкяна в выставочном центре. Не с его темпераментом терпеть двадцатиминутные опоздания. Но причина дожидаться меня у него имелась, причем весьма веская причина. Как сумка, которую я волочил за собой.

По пути я не встретил никого, если не считать пьянчужки, мочившегося за углом, да бродячей своры мелких дворняжек, проводивших меня пронзительным тявканьем. Дверь в центр оказалась гостеприимно распахнутой настежь. Я осторожно вошел и, не обнаружив признаков посторонннего присутствия, поспешно заперся изнутри.

– Серега!

Мне ответила тишина. Только телефон звонил не умолкая, надрывался тоненько в углу. А еще ровно гудело оборудование, исправно гоняя фреоновый холод по своим изогнутым трубкам. Я подошел к щиту и отключил электричество. Когда в помещении не горел свет, снаружи даже ясным днем почти ничего нельзя было разглядеть сквозь годами не мытые стекла и вязь сплошной решетки, простирающейся из одного конца зала в другой. Я убедился в этом на собственном опыте, когда, забыв ключи, пытался определить, присутствует ли помощник на рабочем месте. Куда же он подевался теперь?

– Сергей!

Ответа я опять не дождался. И перестал надеяться на него, когда увидел разбросанные Серегины ноги в противоположном конце зала. Не мог же он просто так улечься на цементный пол за массивным португальским столом для приготовления пиццы! Случилось что-то плохое. После посещения своей прежней квартиры я уже не верил ни во что хорошее.

Я тупо глядел на деревянную обшивку монументального стола, на ноги, высовывающиеся из-за нее. Подошвы были обращены носками вверх, значит, Серега лежал на спине. Отключенное оборудование не холодило, но меня бросило в озноб. Я примерно представлял себе, какой очередной сюрприз меня ожидает.

Телефон назойливо нарушал царящую в зале тишину. Замолкал на несколько секунд, и все начиналось сначала. Стараясь не обращать на него внимания, я медленно направился к лежащему телу, и каждый мой очередной шаг был чуточку короче предыдущего.

Идя по цементному полу, разбитому на квадратики, я на мгновение представил себя пешкой, продвигающейся навстречу неотвратимой гибели.

Каждый квадратик был тридцатисантиметровым – зная это, мы с Серегой без труда вычисляли размеры любого оборудования. Так вот, стол для пиццы, под которым примостился мой помощник, занимал тринадцать таких квадратов, то есть был почти четыре метра в длину. Он был тщательно упакован, но я отлично знал, что представляет собой этот кулинарный агрегат: сплошной мрамор, нержавеющая сталь, специальный пресс и встроенный холодильник. 500 килограммов с лишним. И вся эта махина стояла на том месте, где должна была находиться Серегина голова.

Я стоял над безжизненным телом, смотрел на маленький ручеек крови, набежавший из-под стола, и никак не мог оторвать от него застывший взгляд. А когда это у меня получилось, я понял, что кровь – не самое плохое зрелище на земле. Потому что штаны на Сереге были приспущены. А его успели какое-то время попытать перед смертью. Когда я сообразил, что за обгорелый черный стручок находится перед моим взором, я поспешно закрыл глаза.

Напрасно они его мучили и совершенно зря убили, тоскливо думал я. Серега ничего не мог рассказать по поводу золотистой «Текны», он вообще был здесь ни при чем.

За один день мне довелось полюбоваться двумя трупами, и оба убитых были отчасти на моей совести. Очень может быть, что осознание этого факта могло бы серьезно травмировать мою психику. Но следующим на очереди был я сам, поэтому по-настоящему ужаснуться я не сумел. Моя душа словно заледенела. Судорожно работала только голова. И она приказывала мне действовать, а не ждать в оцепенении смерти.

Четко повернувшись на сто восемьдесят градусов, я пошел прочь от остывающего тела. Шагал я механически, как робот. А внутри меня разрабатывалась программа ближайших действий.

4

– Куда едем, командир? – лихо осведомился молодой водитель новехоньких «Жигулей» шестой модели.

Его величали Лехой. Ему явно нравилось катать меня, он быстро привык получать вознаграждение за каждый этап пути, и вид долларовых купюр действовал на него возбуждающе.

– Новотроицк знаешь? – осведомился я строго.

– Это тридцатник, – заявил Леха, не раздумывая.

– Баксов? – возмутился я.

– Километров. А долларов – в два раза меньше, командир.

Он упорно называл меня командиром. И мне отчего-то представился тот самый бедолага из песни, который шел под красным знаменем, оставляя за собой кровавый след на сырой траве. Какой уж там бой в подобном состоянии! Хоть ложись да помирай. Cтряхнув с себя унылое оцепенение, я решительно распорядился:

– Вперед!

В прогретом салоне машины, спешащей в неком конкретном направлении, я почувствовал себя намного уютнее, чем в пустынном центре, один на один с коченеющим трупом. Если бы не поджимавшее время, я был готов ехать и ехать, лишь бы не оставаться на месте.

Но времени как раз у меня и не было. Сидя на берегу и дожидаясь погоды, я рисковал вызвать на себя все самые страшные громы и молнии из туч, собравшихся над моей головой. Темпераментные гости казнили Серегу всего из-за каких-то двадцати минут моего опоздания. Они решили, что я навострил лыжи, сбежал вместе с их товаром.

Мог ли я обратиться в милицию? Со своим опасным грузом и показаниями о двух трупах, которые обнаружил ненароком в течение одного дня? Конечно, я мог пойти в милицию. Первым делом меня упекли бы за решетку до выяснения всех подозрительных обстоятельств, а там с энтузиазмом принялись бы лепить из меня какого-нибудь кокаинового магната для показательного процесса. Личину наркобарона мне в этом случае носить недолго. Скорее всего преследователи меня вычислят и прикончат в камере задолго до того, как я успею выучить первые тюремные заповеди. А я не желал умирать. И мне не хотелось знакомиться с правилами внутреннего распорядка следственного изолятора.

Подаваться в бега с чужим товаром, стоившим многие сотни тысяч долларов, я тоже не собирался. Единственным шансом выкрутиться было избежать мести кровожадного Геворкяна. И такая надежда все еще оставалась. В моем кармане лежала копия накладной, выписанной вчера вечером на белую «Текну». А в качестве пункта доставки значился неказистый городок Новотроицк, куда я держал путь.

Правильно ли был указан адрес в накладной? Я рассчитывал на то, что это не фикция. Получателям груза нужно было доставить его до места назначения без непредвиденных осложнений в пути, а предположить, что я узнаю про начинку «Текны», они не могли. Обозначенный в документах магазин мог оказаться и мифическим, но Геворкяна все же следовало искать в Новотроицке. Если я и ошибался, то разве имелись у меня запасные варианты?

– Врубить музон? – предложил Леха.

Радость переполняла его. Я завидовал беспечному парню, жизнь которого представлялась легкой и простой, как прямая дорога, за каждый километр которой он получал свои пятьдесят центов. Лично я впервые понял, что поговорка «не в деньгах счастье» не так глупа, как казалось мне прежде. Я с удовольствием променял бы все вырученные деньги на возможность возвратиться во вчерашний день и переиграть все сначала. Но никто не предлагал мне такую сделку – ни сам господь бог, ни сатана. Выкручиваться предстояло самому.

Не дождавшись ответа, Леха настроился на волну «Русского радио», и салон наполнился звуками неувядаемого хита про новый поворот. «Что он нам несет? – ревел хриплоголосый Кутиков. – Омут или брод?» Ответа на эти животрепещущие вопросы он так и не дал, как я ни прислушивался к тексту. Но все же я немного взбодрился и постарался расправить плечи. Не одного меня на этом свете подстерегали проблемы и опасности. И совсем необязательно препятствия на пути бывают непреодолимыми.

В поле разыгралась метель, мы приближались к Новотроицку. Машины тянулись по трассе, как вереницы мамонтов, спешащих засветло покинуть заснеженную равнину. Наша «шестерка» обошла пару автобусов и ворвалась в незнакомый мне городок. Здесь скорость пришлось умерить. То и дело мы были вынуждены притормаживать возле прохожих и спрашивать, как нам добраться до магазина «Оазис». Аборигены не помнили такового и бестолково тыкали пальцами в противоположных направлениях. Когда я уже совсем отчаялся обнаружить коммерческий оазис в зимней провинциальной пустыне, мы наткнулись на него. Случайно. Он стоял на отшибе. Уже начало смеркаться, и магазин, светившийся изнутри теплой желтизной, смотрелся как желанный приют для странников.

Внутри, однако, не наблюдалось особого оживления. Как только я вошел, внимание продавцов переключилось на меня, и было оно настолько пристальным, что мне сразу захотелось купить хотя бы стаканчик йогурта, дабы не обмануть ожидания. Сдержав щедрый порыв, я направился прямиком к узкому проходу между витринами, ведущему в лабиринт подсобок и служебных клетушек.

Бдительная девица с неправдоподобно румяными щеками выдвинулась мне навстречу и поинтересовалась:

– Вам кого, молодой человек?

– Геворкяна, – выпалил я и с замиранием сердца стал дожидаться ответа.

Лицо девицы приняло озадаченное выражение:

– Какого еще Геворкяна?

– Директор на месте?

– Пал Палыч? – уточнила краснощекая девица.

– Пусть будет Пал Палыч, – согласился я и протиснулся бочком к двери в подсобное хозяйство.

5

Этого типа я обнаружил в миниатюрном кабинетике, затесавшемся между уборной и кладовой. Запах в комнатушке стоял соответствующий.

Пал Палыч вперил в меня настороженный взгляд. Пару секунд ему потребовалось для того, чтобы определить, что к нему заявился не представитель санэпидемстанции или налоговой инспекции. После этого директорский взор утратил колючесть и потускнел.

– Товары на реализацию не берем, – заученно пробубнил он. – Разве что сахар и муку. Можете предложить что-нибудь?

– Нет, – честно признался я. – Нет у меня ни муки, ни сахара.

– Зачем же вы тогда пришли? – В голосе Пал Палыча прозвучало раздражение.

– Я ищу Геворкяна, – вежливо сообщил я.

– Нет. Никаких Геворкянов я не знаю.

Очень не хотелось расставаться с призрачной надеждой, поэтому я по возможности красочно описал нужного мне человека: невысокий, бородатый, армянской наружности. Еще когда я дошел до геворкянской бороды, в глазах директора «Оазиса» наметился огонек понимания, и я оживился. Каково же было мое разочарование, когда по окончании моей тирады Пал Палыч прищурил свои водянистые глаза и отрицательно покачал головой:

– Понятия не имею, о ком идет речь. Еще вопросы есть?

Вопросы имелись. Директор старательно отводил взгляд и демонстрировал свою полную некомпетентность. Мог бы, например, поинтересоваться, почему это я разыскиваю неизвестного ему человека именно в этом магазине. Мог бы для порядка задумчиво нахмурить плешивый лоб. А вместо этого он нетерпеливо барабанил пальцами по столу и делал вид, что я превратился для него в невидимку.

Печально улыбнувшись, я вздохнул:

– Выходит, ошибся. Извините. – Моя правая рука выскользнула из кармана и устремилась к Пал Палычу в прощальном жесте. – До свидания.

Он небрежно протянул мне пятерню:

– Всего хорошего.

Но ничего хорошего меня не ожидало. Значит, и его тоже. Я ловко поймал его ладонь, на ощупь отыскал на ней два пальца и заломил их назад. Это были безымянный и мизинец. Они дружно щелкнули суставами, Пал Палыч ошеломленно крякнул, на этом маленькая болезненная операция закончилась. Скукожив лицо, он медленно оторвал зад от кресла и открыл рот, готовясь заорать благим матом. Чтобы избежать ненужного шума, я свободной рукой нанес точный удар по дернувшемуся директорскому кадыку. Трагически охнув, Пал Палыч опустился мимо кресла и остался сидеть в тесном закутке, неудобно привалившись к допотопному металлическому сейфу. На некоторое время он отключился.

Я бы постеснялся назвать себя мастером рукопашного боя. Но моя молодость прошла в период повального увлечения восточными единоборствами, и я не остался в стороне. Не было у меня за спиной никакой конкретной бойцовской школы, не имелось соответствующих поясов или данов. Просто когда-то я посещал подпольный зал, в котором заправлял медведеобразный дядя Миша, велевший называть его сэнсэем.

Тренировки проходили на голом энтузиазме, приемы дядя Миша перенимал из гонконговских боевиков или разучивал по бледным ксерокопиям книг с громкими названиями. И все же польза от занятий доморощенным карате была. Воображая себя Чаками Норрисами и Брюсами Ли одновременно, мы по вечерам оттачивали и отрабатывали приемчики в парке культуры и отдыха. Там вечно собиралась всякая шпана, так что нарваться на неприятности было парой пустяков. Вот мы компаниями по два-три человека и нарывались, проверяя себя и своих товарищей в деле. Эти почти ежевечерние променады вокруг танцплощадки дали мне несравненно больше, чем натужные позы и движения, навязываемые дядей Мишей. Я научился главному, что должен уметь мужчина: принимать удары и самому наносить их, не закрывая от страха глаза.

А эти навыки не проходят бесследно. Умение драться по-настоящему и умение эффектно спарринговать на показательных выступлениях – очень разные вещи. Во мне не развился инстинкт сдерживать удары, намечать их контролируемыми касаниями. Если уж я бил, то бил в полную силу. Так что не в меру замкнутого директора «Оазиса» пришлось приводить в чувство около пяти минут.

Когда его глазные яблоки затрепетали под веками, а губы стали страдальчески подергиваться, я склонился над ним, взял в руки его покалеченную пятерню и предупредил:

– Если вздумаешь орать, будет еще больнее. Я не оставлю тебе ни одного целого пальца, ни одного зуба. И никакая помощь тебе не понадобится, разве что «Скорая». Ты меня слышишь? Понимаешь? Если да, то кивни, этого будет вполне достаточно.

Когда он подчинился, кривясь от боли, страха и унижения, я продолжил:

– Мне нужен Геворкян – невысокий плотный армянин с бородой, который обитает в Новотроицке и имеет какое-то отношение к этому магазину. Ты узнал его по моему описанию. Неважно, под каким именем или кличкой он известен тебе. Для меня он Геворкян. И ты поможешь мне с ним встретиться.

Чтобы подстегнуть мыслительные процессы Пал Палыча, я отделил его указательный палец от остальных и сделал вид, что готовлюсь приступить к продолжению экзекуции.

– Не надо! – взвизгнул он, выпустив из ноздри большой зеленоватый пузырь.

– Тогда говори.

– Возможно, – директор шумно сглотнул, – возможно, речь идет об Арарате?

– Очень даже может быть, – поощрил я его одобрительной улыбкой. – Этот Арарат со своими мальчиками не привозил ли вчера в магазин белую «Текну»?

– Белую – кого? – Директорский голос сделался плачущим. Викторина на сообразительность не закончилась, и он боялся дать еще один неверный ответ.

– Белый кондитерский шкаф. Холодильный, – терпеливо разъяснил я.

– Нет! – Косясь на свою пятерню, находящуюся в моих руках, Пал Палыч энергично помотал головой. – Арарат, он не занимается коммерцией. Он…

Мой собеседник замялся, и я пришел ему на помощь:

– Он просто курирует этот магазин, верно?

– Да, – с облегчением выдохнул Пал Палыч.

– Значит, – обстоятельно продолжал я, – Арарат не только получает свою долю выручки, но и оказывает тебе кое-какие услуги. Например, присылает своих орлов, если тебя кто-нибудь обижает. И на этот случай у вас существует связь, так? Сейчас именно такой случай. Позвони Арарату и сообщи, что из Курганска приехал человек, который желает встретиться с ним и уладить одно маленькое дельце. Пусть приезжает поскорее. Я буду ждать его снаружи, в темно-синей «шохе». Ничего не перепутаешь?

Задумчиво поигрывая директорским пальчиком, я дождался клятвенного обещания в точности выполнить мое поручение и только тогда оставил Пал Палыча в покое, сунув ему дребезжащий телефонный аппарат.

6

Мы сидели в машине и тупо слушали попсовые песенки, перемежающиеся рекламными вставками и клоунскими репризами ведущих, вынужденных прикидываться такими же дебилами, как и их постоянные слушатели. Дожидаясь прибытия опекуна «Оазиса», я почерпнул по радио массу бесполезной информации, но так и не узнал, зачем Новотроицку с его двухсоттысячным населением понадобилась многокилограммовая партия наркотиков. Впрочем, у меня не было особого желания разгадывать эту загадку. Мне хотелось избавиться от сумки и вплотную подумать о своем дальнейшем существовании.

– И долго мы так будем сидеть? – спросил Леха, когда ему надоело следить за монотонной работой «дворников», сметающих снег с лобового стекла.

– За простой заплачу, – пообещал я.

Вместо того чтобы облегченно расслабиться, Леха энергично заерзал на своем сиденье. От избытка положительных эмоций, надо полагать.

А я был мрачен и неподвижен. Смотрел прямо перед собой, прикидывая, много ли у меня шансов выбраться из этой переделки целым и невредимым. Расклад получался не слишком обнадеживающим. Перспективы передо мной вырисовывались не более обнадеживающие, чем у того ямщика, который замерзал в степи глухой. В интерпретации развязного радиобалагура он кончил так плохо потому, что не обзавелся пейджером. Меня же могла выручить только спутниковая связь с ангелами небесными, а как ее наладить, я понятия не имел. Тем более что и погодные условия этому не способствовали.

Ветер немного утихомирился, но зато снег повалил гуще. Там, где на него падал свет из окон магазина, снег серебрился и вспыхивал разноцветными искорками. На фоне темноты он смотрелся не так празднично: белесая муть, за которой ничего не удавалось разглядеть толком – ни тебе неба, ни тебе земли.

Они возникли из этой снежной круговерти: сначала свет фар, потом темная иномарка. Остановившись на площадке перед магазином метрах в десяти от нас, автомобиль призывно помигал фарами.

– Повтори сигнал, – велел я Лехе.

Он подчинился, но заметно напрягся и вопросительно покосился на меня. Я не обратил на него внимания, я следил за прибывшими, которые не собирались спешить мне навстречу, дожидаясь инициативы с моей стороны. Выругавшись, я перебросил сумку на заднее сиденье. Невозможно было определить, кто находится в таинственной иномарке, остановившейся на приличном расстоянии. Это могли быть совсем не те люди, которых я рассчитывал увидеть. Если Арарат окажется никаким не Геворкяном, то встреча с ним сулила очень неприятные выяснения отношений, которые могли закончиться конфискацией сумки. С предварительным мордобоем.

– Из машины не выходи, – посоветовал я Лехе. – Сиди тихонько, как мышка.

– У вас что, разборки какие-то? – В его голосе зазвенели панические нотки.

Заразившись моей нервозностью, он завертел головой по сторонам, как будто заподозрил, что нас незаметно окружают превосходящие силы противника.

– Успокойся, – сказал я как можно более мягко. – Разве я похож на бандита?

– Ты-то не похож, – вынужден был признать Леха. – Только это еще ничего не значит. Возил я как-то одного типа за город. На вид нормальный, заплатить обещал хорошо. Так он мне тоже фарами велел мигать. А потом у меня чуть машину не забрали.

– За что? – притворился я удивленным.

– А за чужие долги, – сердито буркнул Леха. – Его там братва поджидала, которой он задолжал. Заодно и мне перепало.

– Это совсем другой случай, – убежденно соврал я. – Ты, главное, не дрейфь. Сейчас я улажу одно небольшое дельце с приятелями, и мы поедем обратно.

– С приятелями? – недоверчиво переспросил Леха, вглядываясь в автомобиль, угрюмо застывший в отдалении.

– Ну, со знакомыми, – поправился я. – Обычная деловая встреча.

Подбадривая себя этой надеждой, я выбрался из «Жигулей», аккуратно прикрыв за собой дверцу.

Они вышли мне навстречу, когда я находился на полпути к чужой машине с фордовской эмблемой на капоте. Двое из ларца, синхронно захлопнувшие дверцы и сделавшие по три шага вперед. Не приближаясь вплотную, я остановился, вглядываясь в темные фигуры, озаренные лимонным светом фар. Молодые лица были плохо различимы, но растительность их не украшала. Радушные улыбки тоже отсутствовали.

– Арарата ищешь, чижик?

– Допустим, – откликнулся я уклончиво.

– Так ты его нашел, – успокоили меня. – На свою задницу. Готовься, чижик.

Парни походили на тех самых, которые вчера сопровождали Геворкяна. С непокрытыми головами, симпатичные, стройные. На общем черном фоне выделялись только белые шарфики. Если уж пользоваться их птичьей терминологией, то они напоминали двух озябших воронов, прикидывающих, как бы половчее выклевать глаз еще живой добыче. Я и не заметил, как они оказались совсем рядом – такими вкрадчивыми были их движения. Развернувшись к ним вполоборота, я миролюбиво сказал:

– Меня зовут Игорь. Узнаете меня?

– Скоро тебя и мама родная не узнает, – с пафосом пообещал один, а второй тут же витиевато прошелся по моей материнской линии.

– Используй свою собственную маму, – порекомендовал я. – Дешевле будет.

Бац! Соленый вкус крови на губах ощутился мгновением раньше, чем боль. Я и не подумал защититься от удара. Потому что замах одного сопровождался угрожающим жестом второго, стремительно обнажившего ствол пистолета. Пуля, она, может, и дура, но соревноваться с ней в дурости мне абсолютно не хотелось. И так было ясно, кто окажется победителем.

Направленный мне в живот пистолет перестал интересовать меня чересчур живо, когда за спиной раздался шум заводимого двигателя. Леха успел вдосталь налюбоваться происходящим и собирался покинуть сцену, не дожидаясь кульминации.

– Стой, придурок! – завопил я, обернувшись к привезшим меня «Жигулям».

Оба парламентера, еще не понимая, в чем дело, разом навалились на меня, заламывая мне руки и пытаясь опрокинуть лицом вниз. «Жигули», фыркая и вздрагивая, попятились назад, готовясь развернуться и резво пуститься наутек.

– Сумка с товаром! – орал я в отчаянии. – Она в машине!

Обладатель пистолета отреагировал самым бестолковым образом. Надо мной грохнул выстрел, от которого на мгновение заложило уши. «Жигули» дернулись, как от удара плетью, а потом разом очнулись все лошадиные силы двигателя, унося машину с площадки перед магазином. Еще один выстрел вдогонку только подстегнул беглеца. Опасно вильнув, он вырулил на дорогу и припустился по ней в направлении Курганска. Мгла с готовностью поглотила его вместе с рубиновыми габаритными огнями.

7

Секунд пятнадцать мы изображали из себя трех истуканов, столь же деятельных и расторопных, как снеговики. Еще столько же времени заняла посадка в «Форд», хотя я не сопротивлялся, а, напротив, сам поторапливал их. Наконец, около полуминуты потребовалось на старт, сопровождавшийся зубодробительным скрежетом коробки передач. Это расстарался мой третий попутчик, прильнувший к рулю с видом отчаянного лидера автогонок. Судя по его судорожным движениям, преследование предстояло долгое и полное неожиданностей.

Геворкяна внутри прокуренного салона не обнаружилось. Но, судя по возбуждению троицы, все они отлично понимали, о каком призе идет речь. И жаждали завладеть им не меньше, чем я.

Меня поместили на заднее сиденье, а по бокам расположились те двое, которые вели переговоры. Один из них тыкал мне пистолетом под ребра и одновременно давал инструкции водителю, перемежая свою родную речь русским матерком. Второй сосед тоже не закрывал рта, а водитель успевал отвечать сразу обоим. От этого эмоционального гвалта создавалось впечатление лихорадочной спешки, хотя на самом деле снегопад вкупе с отсутствием профессиональных навыков не позволял доморощенному гонщику набрать приличную скорость.

– Прибавь газу, – попросил я. – Второй такой сумки у меня нет.

– Он еще командовать будет! – возмутился водитель. – Карен, заткни ему пасть!

Кареном оказался незадачливый стрелок. На просьбу товарища он отреагировал тем, что попытался ввинтить ствол своего пистолета в мой левый бок.

– Закрой рот! – грозно распорядился он. И тут же добавил, не заботясь о нелогичности взаимоисключающих приказов: – Отвечай. Сколько человек в «шохе»? Куда они намылились с товаром?

Я пожал плечами:

– Водилу Лехой зовут, парень без понятия, что у него за груз в машине. Он один. Увидел оружие и испугался. Надо было меньше пушкой размахивать.

– Нет, вы только посмотрите на него! – возмутился мой сосед справа. – Он еще учить нас будет! Посмотрим, что ты запоешь, чижик, когда Арарат велит с тебя шкуру содрать!

Я подумал, что если мы не догоним Леху, то кожные покровы могут запросто пострадать у всех присутствующих, хотя делиться своими соображениями с нервными попутчиками не стал. Было бы лучше, если бы их внимание сосредоточилось не на мне, а на преследовании беглеца.

У Лехиной «шестерки» имелась кое-какая фора, и он постарался использовать ее с толком. Сколько я ни всматривался вперед, темно-синие «Жигули» там не появлялись. Впрочем, видимость была отвратительная. Перед глазами навязчиво маячила снежная пелена, подсвечиваемая фарами. Одно сплошное бельмо, сквозь которое все виделось молочномутным, расплывчатым, призрачным.

– Куда ехать? – спросил водитель трагическим тоном, глядя на ночную дорогу так пристально, как будто продвигался по минному полю.

Вопрос был задан по-русски, значит, обращались ко мне, и я ответил:

– Выруливай на трассу и жми в направлении Курганска. У Лехи путь один – домой.

– Где живет, знаешь? – осведомился Карен.

– Нет. – Я покачал головой. – Случайный знакомый. Взялся отвезти меня за деньги. Он здесь ни при чем.

– Был ни при чем, – уточнил собеседник. – Теперь пойдет прицепом за тобой следом. Станете кишки на локоть мотать. Друг у друга, по очереди.

Троица азартно заржала. А мне вспомнилась вилка в глазнице незнакомого квартиросъемщика. И еще безвинная голова моего помощника, расколотая, как орех. От этого жизнерадостный смех попутчиков прозвучал для меня зловещим карканьем.

Перестав обращать на меня внимание, они быстро затараторили по-своему, перемежая речь темпераментными восклицаниями.

Наверное, седоки подгоняли водителя, судя по тому, что «Форд» стало все чаще заносить из стороны в сторону. В результате бесконечных препирательств скорость мы все же набрали вполне приличную, так что каждый новый обгон мог стать последним. «Форд» обминал редкие машины то впритирку, то по встречной полосе, меняя одни накатанные колеи на другие. Когда он переваливался через снежные наносы, мы все дружно подпрыгивали на своих сиденьях, и тогда ствол пистолета елозил по моим ребрам. Я опасался, что при очередном толчке палец Карена нажмет на спусковой крючок, и все мысли, кроме этой, единственной, отступили на второй план.

Минут через двадцать водитель разразился бурной тирадой, в которой я опознал несколько знакомых крепких словечек, адресованных, по всей видимости, длинномеру, не желавшему притормозить и пропустить нас вперед. Разболтанно виляя задом, грузовик бойко катил впереди и даже прибавлял скорость, когда «Форд» пытался пристроиться рядом, чтобы совершить обгон. Снежные смерчи рождались под его задними колесами, искрясь и переливаясь в свете фар, как алмазная пыль.

– Э! – завопил сосед справа и добавил короткую торжествующую фразу на своем языке.

Переводчик мне не потребовался. Проследив за жестом указательного пальца, я увидел впереди мелькание синей «жигулевской» кормы. Нас разделял лишь корпус длинномера с бетонными плитами, установленными «шалашиком». Леха оказался отнюдь не лихачом. Судя по спидометру «Форда», он не рискнул набрать скорость больше девяноста километров в час. С одной стороны, это меня радовало. С другой – стало немного жаль парня, которого скоро отмутузят ни за что ни про что. О том, что ждет лично меня по окончании погони, я старался не думать.

Огласив округу надрывным сигналом, «Форд» выскочил на встречную полосу и помчался вперед, торопясь миновать опасный отрезок пути, пока из темноты не вынырнула встречная машина. Плиты на длинномере, одна за другой, поползли мимо. Мы находились на уровне тупорылой кабины грузовика, когда я обратил внимание, что свет фар уперся в сплошной сугроб, уходящий дугой в темноту. Это был слишком крутой вираж, чтобы брать его с разгону, не заботясь о существовании тормозной педали, однако наш водитель, видно, думал иначе. Не знаю, на чем он там ездил в детстве – на благородном скакуне или задрипанном ишаке, но когда он, вцепившись в руль, весь откинулся назад, впечатление создалось такое, что он пытается натянуть невидимые поводья.

Джигитовка не удалась. Он обреченно заорал, когда сообразил, что не вписывается в поворот, только польза от такой запоздалой реакции была нулевая. «Форд» налетел на снежный гребень, опасно накренился и устремился капотом вверх, словно намереваясь совершить прыжок с трамплина. Что-то громко проскрежетало по днищу, и я догадался, что это верхушка столбика ограждения, почти погребенного под снегом. Потом нас бросило вперед, потому что «Форд», перевалив препятствие, ухнул вниз. С треском ломая кусты, он прокатился еще несколько метров и очень удачно заглох, немного не доехав до деревьев. Мы завязли в снегу по самые фары, так что о продолжении гонки не могло быть и речи. Как говорится, сошли с дистанции.

На протяжении всего этого неожиданного трюка время перестало для меня существовать. Я не знал, сколько секунд или минут прошло с того момента, когда заверещал наш водитель, до ошеломляющей тишины, воцарившейся в салоне. Но молчание мои спутники хранили недолго. Когда стало ясно, что никуда мы уже не едем, они одновременно загомонили, жестикулируя руками так энергично, словно намеревались взлететь и продолжить преследование по воздуху. Карен, умудрившийся расквасить нос, размахивал пистолетом над самой головой водителя, а тот по-черепашьи втягивал ее в плечи и что-то вякал оправдывающимся тоном. Мой сосед справа тоже наседал на виновника происшествия, и его голос был самым громким и обличающим, потому что он, как было видно по его перекошенному лицу, перепугался больше всех.

Я не вмешивался. Сложив руки на коленях, сидел и ждал завершения разборки. Того, что меня вот прямо сейчас пристрелят и оставят лежать в сугробе, я не боялся – сначала им нужно было найти сумку, которую они так бездарно упустили. И я оказался прав. Выговорившись и уняв кровь, Карен достал из кармана трубку мобильника. Тон его был жалобным и растерянным, как у ребенка, заблудившегося в лесу. Он звал на помощь Арарата. Значит, мои злоключения только начинались.

Глава 3

1

Через некоторое время прибыл мощный джип, он взял «Форд» на буксир и выволок из сугроба. Когда вокруг меня образовалось чересчур много молодых людей кавказской наружности и все они одновременно заговорили о чем-то своем, у меня разболелась голова. А вот привязывать трос поручили мне. Остальные были слишком заняты болтовней, жестикуляцией и мимикой.

На обратном пути мои спутники немного попридержали языки и поскучнели лицами. Было заметно, что они опасаются гнева своего Арарата. Но мне недолго пришлось любоваться их приунывшими физиономиями. На подъезде к Новотроицку меня заставили надвинуть мой вязаный колпак до самого подбородка, чтобы я ненароком не запомнил дорогу. А я и не собирался этого делать. Я был убежден, что если мне каким-то чудом посчастливится вырваться отсюда целым и невредимым, то меня никакими коврижками не заманишь обратно.

Дом, в который меня привезли, представлял собой типичное родовое гнездо богатого иноземца, процветающего в средней полосе России. С меня сняли колпак, и перед моим взором предстали массивные раздвижные ворота, высоченная кирпичная стена, трехэтажный домина с причудливыми башенками. Это впечатляло. Особенно сочетание гигантской спутниковой антенны с крепостными бойницами.

Подталкиваемый в спину сразу тремя конвоирами, я пересек вымощенный плиткой двор, заставленный автомобилями самых разных марок. Два мордастых пса проводили меня неприязненными взглядами и по разу рявкнули, проявляя желание познакомиться со мной поближе.

Войдя в дверь, я не сразу сообразил, что нахожусь в гараже, вплотную примыкающем к дому. Меня смутил большущий ковер ручной работы, оказавшийся под ногами. Но потом я обнаружил в помещении шикарный серебристый «Мерседес» и догадался, что потрясающий ковер от стены до стены предназначен для него.

Меня ждали более скромные декорации. Смотровая яма посреди гаража представляла собой вход в подвал, расположенный под зданием. Мы миновали бильярдную, тир, тренажерный зал и, пройдя коридором, очутились в комнате с низким потолком. Из мебели – лишь старомодное креслице подле низкого журнального столика да ряд разномастных стульев вдоль стены. А посреди комнаты стоял операционный стол, покрытый несвежей простыней. Эмалированная кювета, которую я заметил под столом, была наполнена комками ваты с бурыми пятнами. Точно такие же пятна украшали простыню. Я и без подсказок определил, что это кровь. И мне не нужно было объяснять, почему в комнате пованивает дерьмом и мочой. Здесь пытали и допрашивали. А кресло и стулья предназначались для зрителей. Не смог я определить лишь предназначение трех маленьких железных дверок, расположенных чуть выше уровня пола. Они походили на печные, но каждую украшал внушительный засов.

Перехватив мой взгляд, Карен любезно открыл одну из дверок и поманил меня пальцем.

– Это наши спальные номера для почетных гостей, – пояснил он. – Можешь заглянуть. Тебе понравится.

Чтобы воспользоваться его приглашением, мне пришлось присесть на корточки. Я увидел перед собой каменную клетушку, в которой можно было поместиться, разве что скрючившись в три погибели.

– Немного тесновато, но зато очень уютно, – сказали за моей спиной.

Я оглянулся через плечо и посмотрел на ухмыляющихся парней, стоящих поодаль. У меня было очень мало шансов справиться со всей троицей, тем более что на шум непременно сбегутся их соплеменники. Но если мне придется провести ночь в этой клетушке, то я стану вообще ни на что не годен.

Что-то прочтя в моем взгляде, Карен проворно отступил на пару шагов назад, извлекая на ходу знакомый пистолет. Сидя на корточках, я мог броситься ему в ноги, но для этого мне требовалось несколько движений, а Карену, чтобы остановить меня, достаточно было пошевелить одним пальцем. Потому что пистолет он предусмотрительно снял с предохранителя.

– Не рыпайся, – посоветовал он, угрожающе щуря глаза. – Дольше проживешь.

Мне никогда не доводилось бывать в подобных ситуациях, но я подозревал, что легкая смерть от пули гораздо предпочтительнее жизни в застенках. И все же я не сумел заставить себя кинуться навстречу выстрелу. Как и каждый приговоренный, я в глубине души не верил, что все кончено. Надеялся на чудесное спасение. И утерянная сумка оставалась для меня последней соломинкой, за которую я рассчитывал ухватиться.

– Где Геворкян? – спросил я, поднявшись во весь рост. – У меня есть к нему разговор.

– У него есть разговор! – издевательски воскликнул Карен. – Твое дело отвечать, когда спросят. И ты ответишь. Ты будешь ползать на брюхе, умоляя, чтобы тебя выслушали. Ноги будешь нам лизать, баран безмозглый.

– Нет. – Я медленно покачал головой. – Своими вонючими ногами занимайтесь сами.

– Крутого из себя строишь? – оскорбился Карен. – А хочешь поглядеть, каким ты станешь? Арам, покажи ему кого-нибудь из наших гостей.

– Мужика или деваху? – оживился его товарищ.

– Топ-модель покажи, – решил Карен после недолгих колебаний. – Она дозрела.

Арам с нехорошей улыбочкой приблизился к одной из дверок, открыл ее и позвал:

– Проснись, красавица. Твой выход.

Из каменного мешка с трудом высунулись длинные голые ноги, а затем узница вывалилась на цементный пол целиком, постанывая при каждом движении. Я увидел бледное лицо с запавшими щеками, темные круги у глаз и потрескавшиеся губы с отметинами зубов. Свалявшиеся волосы свисали тусклыми прядями на поникшие плечи. Возраст этого изможденного существа определить было нелегко, зато его пол не оставлял никаких сомнений, благодаря полному отсутствию одежды. Но не первичные половые признаки, а резко обозначенные под кожей ребра – вот что бросилось мне в глаза прежде всего. Остальное уже не хотелось разглядывать. Нагота давно немытого тела вызывала жалость и отвращение одновременно. А из опустевшей конуры несло всеми худшими человеческими запахами.

– Это наша Аленушка, – похвастался Арам. – Была очень симпатичная и очень гордая. На конкурсах красоты побеждала. Теперь полюбуйся на нее, чижик. – Он беззлобно пнул пленницу ногой в бок, выводя ее из состояния прострации.

– Пусть полает, – предложил третий тюремщик, тот самый горе-водитель, из-за которого мы упустили «Жигули» с товаром.

Он был рыжим, эффектно выделялся среди жгучих брюнетов. А уж хохотал он так заразительно, словно все время находился под кайфом от анаши. С этим радостным смехом он шагнул к пленнице и затушил окурок о ее голую грудь.

Она не вскрикнула от боли, а буквально завыла, тоскливо и протяжно, как собака, угодившая в лапы живодера. Смотрела остановившимся взглядом прямо перед собой и монотонно выводила протяжные ноты, раскачиваясь из стороны в сторону. Ее безумие было очевидным и пугающим. Это была уже не женщина, не человек. Сломленное, забитое существо, живущее неизвестно почему и непонятно как. Умолкла она так же неожиданно, как завела свое заупокойное вытье. С наслаждением сгибала и разгибала конечности, радуясь временной свободе, а все остальное ее абсолютно не интересовало.

– Голос! – весело приказал рыжий, которого звали, кажется, Рубеном. – Подай голос, грязная сука!

– Ав! Ав-ав! – Ее голос был механическим, безжизненным, но неожиданно звонким.

Продолжая имитировать лай, она привычно встала на четвереньки, подползла к Карену и покорно ткнулась лицом в его ботинки. Победоносно поглядывая на меня, он сообщил:

– На дрессировку ушла неделя. Видишь, какой шелковой стала эта русская сучка? Смотри хорошенько и запоминай.

– Учись, – добавил Рубен.

А носатый Арам, уставившись на меня, зачмокал губами, как будто подзывал пса.

– Когда-нибудь вас самих посадят в клетки, – пообещал я. – Выловят все ваши бродячие стаи и будут показывать детям, как диких хищников. Или устроят вам резервацию на манер обезьянника. В Спитаке – там подобному мемориалу самое место.

Говоря, я смотрел в потемневшие глаза Карена, надеясь, что он вот-вот потеряет голову и набросится на меня со своим пистолетом. Если бы мне удалось завладеть оружием, то уже никаких мирных переговоров не получилось бы. Но в тот момент, когда Карен подался вперед, явно намереваясь прервать мою провокационную речь, за дверью раздались шаги.

Трое моих надзирателей еще только загоняли пинками голую узницу на место, куда ей очень не хотелось возвращаться, когда в комнату вошли новые действующие лица. Среди них я сразу узнал того самого Геворкяна, с которым так хотел повидаться еще пару часов назад. Теперь это желание бесследно испарилось. Но в доме, куда меня занесла нелегкая, учитывались в первую очередь пожелания его хозяина, господина Геворкяна, носящего гордое прозвище Арарат. Росточка он был невыдающегося – примерно в три с половиной тысячи раз ниже, чем знаменитая армянская вершина. Но при этом чувствовал себя не менее значительной и видной фигурой на планете.

Я почувствовал себя крайне неуютно в роли Магомета, к которому пришла гора.

2

– Садиться не предлагаю, – язвительно сказал Геворкян, устроившись в кресле. – Но можешь прилечь на стол, если хочешь. Это место специально для тебя и таких, как ты.

Его свита приглушенно зафыркала, пялясь на меня с кровожадным любопытством. К трем прежним опекунам прибавились два рослых мужчины более солидной наружности. Все зрительские места теперь были заняты, лишь я одиноко торчал на импровизированной сцене. Театр одного актера, подумал я. Последнее действие коротенькой драмы.

Но Геворкян не спешил с экзекуцией. В руках он держал новенькую колоду карт и увлеченно тасовал их, сдавая себе по пять штук. Его лицо, обрамленное идеально постриженной бородой, оставалось при этом невозмутимым, словно он играл в покер против настоящего противника. Четыре туза и джокер выпали Геворкяну на четвертой сдаче. Похоже, он и при игре с самим собой не мог удержаться от передергивания карт.

Удовлетворенно откинувшись на спинку кресла, Геворкян что-то спросил на своем наречии. В его фразе прозвучало слово «Форд», и откликнулся на вопрос рыжий водитель. Насколько я понял, Геворкян поинтересовался, кто сидел за рулем во время бездарной погони, а виновник аварии назвался и начал униженно оправдываться.

– Га? – Этим заискивающим восклицанием рыжий закончил свою оправдательную речь.

– Че! – рявкнул Геворкян, которого, как видно, услышанные доводы не убедили.

Он что-то властно приказал рослому телохранителю, и тот дважды ударил рыжего по лицу, отчего его голова мотнулась слева направо. Со стороны удары казались несильными, вялыми, но щеки Рубена моментально налились нездоровым румянцем.

Не обращая внимания на его жалкий лепет, Геворкян сосредоточил свое мрачное внимание на моей скромной персоне. На столике возле кресла появилось блюдо с фруктами, и Геворкян лениво отправлял в рот сизые виноградины, отщипывая их по одной от аппетитной грозди.

– Проголодался? – усмехнулся он, перехватив мой взгляд, брошенный на блюдо. – Но я тебя угощать не стану. Ты не гость в моем доме. Чужак, который пытался меня обмануть.

– Нет, – не согласился я. – Все получилось случайно. Я же не знал, что тот холодильный шкаф был с сюрпризом. А когда понял, в чем дело, я сам решил вернуть…

Мне не хотелось уточнять, что именно, но Геворкян сам закончил за меня:

– Героин. Двадцать килограммов. Ты хоть представляешь себе, сколько он стоит?

– Миллион? – брякнул я наугад.

– Кх-х, – тихонько засмеялся Геворкян. – Нет, не миллион. В пять раз меньше. Но у тебя ведь и двухсот тысяч нет, верно?

– Верно. – Я с сожалением вздохнул.

– Ну вот. А ты, вместо того, чтобы отдать мне товар, куда-то пропал. Я ведь ждал тебя, Игорь. Ровно в полдень, как ты и просил. Где же тебя носило?

Он оставил в покое виноград и снова взялся за колоду, избавив меня от своего томного взгляда. А я вспомнил, почему опоздал, и желчно сообщил:

– Я был у себя на квартире. А там труп с вилкой в глазу. А к трупу заявились гости. Я не мог выйти, пока они не ушли. Кстати, если не секрет, за что вы его?

Геворкян досадливо поморщился, изучая сданные себе карты.

– Подвернулся под горячую руку, – буркнул он, перетасовывая колоду заново. – Да кому он был нужен, алкаш несчастный?

– Они все алкаши, – неожиданно вставил Карен, вызывающе сверля меня пламенным взором. – Отбросы, шваль. Скорей бы передохли все!

– А мой помощник? – настаивал я. – Водку на дух не переносил. По воскресеньям в церковь ходил. Картины, между прочим, рисовал. Он-то в чем провинился?

– Одним больше, одним меньше, – философски сказал Геворкян, пожимая плечами, явно преувеличенными покроем пиджака, сияющего новизной и белизной.

– Стадо! – не унимался Карен. – Никто и не заметит пропажу одной паршивой овцы.

– Меньше народу, больше кислороду, – подключился носатый Арам, тараща на меня свои кроткие глаза серны.

Ну вот, какой-то пришлый сброд, сбежавший со своей нищей родины, взялся решать судьбу моего народа! Мне ужасно захотелось остаться с кем-нибудь из этой компании наедине, чтобы без помех обсудить сложный национальный вопрос. Уж я бы растолковал тому же Карену, как следует вести себя на чужбине. Научил бы его родину любить. Не мою. Свою собственную. Ту самую, где жить ему было скучно и неинтересно, потому что деньги там ему пришлось бы зарабатывать собственным горбом, а не отнимать у других.

Диспут пришлось отложить на неопределенное время. Геворкян и пятерка его подручных представляли собой слишком многочисленную аудиторию для того, чтобы поддаться быстрому внушению и перевоспитанию. Приходилось терпеть их общество и надеяться, что все это продлится недолго. Я уже твердо решил про себя, что дам запихнуть себя в каменную усыпальницу только мертвым. Потому что не желал, чтобы со мной приключилась метаморфоза, в результате которой человек начинает скулить и ползать на брюхе по-собачьи.

Пока в моей голове бродили эти невеселые мысли, Геворкян успел о чем-то переговорить с соплеменниками и теперь с любопытством поглядывал на меня, склонив голову набок. В своей черной шелковой рубахе и белом пиджаке он напоминал видеопрокатного мафиози, знал это и этим гордился. Даже борода его была кинематографической, как у Аль Пачино в какой-то гангстерской саге. Это мешало воспринимать его всерьез, несмотря на вполне натуральные трупы, которые он равнодушно оставлял на своем пути.

– Ну? – нарушил молчание Геворкян, продолжая развлекаться подтасовкой колоды. – Что мне с тобой делать? Оторвать твою бестолковую голову? Кастрировать? Или для начала отрубить руки?

«Для начала выведи жирное пятно с лацкана своего шикарного пиджака и вытряхни крошки из бороды», – это пожелание осталось невысказанным, как и лихорадочные догадки, роившиеся в моем мозгу. Если бы Геворкян действительно намеревался казнить меня, он не задавал бы этих риторических вопросов. Номера синих «Жигулей» он не знал, как отыскать Леху, не имел ни малейшего понятия. А с сумкой расставаться ему было жалко. И только я один мог помочь Геворкяну завладеть ею.

– Этот парень, который привез меня, смылся по дурости, – медленно произнес я. – Легко представить себя на его месте. Пальба, погоня. А потом сумка, набитая героином. Он захочет вернуть ее, как пытался сделать это я. Он же не догадывается, что я не запомнил номер его «шохи». Сейчас трясется, наверное, от страха. А утром помчится к Дворцу молодежи меня искать. Не думаю, что он попытается присвоить товар и продать его. Не тот он человек.

– Допустим. – Геворкян поощрительно кивнул. – А почему этот твой Леха станет искать тебя возле Дворца молодежи?

– Он меня туда подвозил. К центральному входу. Я сказал, что ненадолго забегу на работу и сразу вернусь. Уж это-то он должен был запомнить.

– Надеюсь, что так, Игорь. И ты тоже надейся, чтобы интуиция тебя не подвела. Сейчас отпущу тебя в Курганск и дам тебе ровно сутки. Карен и Арам за тобой присмотрят, чтобы ты опять неожиданно не исчез. – Геворкян насмешливо прищурился. – А потом вы вместе вернетесь сюда. С товаром или без. И тогда я решу, что с тобой делать дальше. Кх-х!

Смешок в конце тирады не сулил ничего хорошего. Видимо, Геворкян уже мысленно пофантазировал и точно знал, как обойдется со мной в награду за мои старания. Но я не опечалился. Я тоже успел кое-что придумать. Карен с Арамом вернутся в Новотроицк с сумкой, если повезет, – но без меня. Даже если они оба окажутся вооруженными, я вручу им товар в таком месте, где они не отважатся пустить в ход пистолеты. Я-то знал, как людно бывает с утра возле центрального входа во Дворец молодежи. А пустыми угрозами они меня не запугают. Потому что захоронение заживо в стене проклятого подвала страшнее пистолета.

– Я согласен. – Мой тон был ровным, начисто лишенным эмоций.

– Конечно, ты согласен! – радостно прыснул Геворкян. – Разве у тебя есть выбор?

Выбор у меня имелся. Не очень богатый, но все же. Так что жизнь продолжалась. И какой бы она ни была, на потом ее отложить не было ни возможности, ни желания.

3

Мне нравилось ехать ночью. Нравилось бездумно смотреть на ленту пустынной дороги, убегающей под колеса, нравилось, как ровно гудит двигатель, как светятся разноцветные огоньки на приборной доске. Не устраивало меня только вынужденное соседство с Арамом и Кареном.

Слегка помятый «Форд» они сменили на старенькую «Мазду» и находились по этой причине не в самом лучшем расположении духа. Арам всю дорогу бубнил что-то недовольным тоном, а Карен, устроившийся рядом со мной на заднем сиденье, сверлил меня горящим взглядом и не выпускал из руки свой пугач. Размером пистолет несколько превосходил «макарова», из которого мне однажды довелось пострелять по консервным банкам за городом. Внимательно посмотрев на него, я подумал, что не мешало бы и мне обзавестись оружием. Например, этим самым пистолетом.

– Как называется твоя пушка? – полюбопытствовал я. – На вид тяжелая. Кило потянет?

– Девять граммов в сердце, – ощерился Карен, цитируя незабываемую песенку из «Белого солнца пустыни». – Вот сейчас возьму и пристрелю тебя. Скажу, что хотел сбежать.

Я улыбнулся. Пистолет стоял на предохранителе, это раз. Во-вторых, Карен сначала должен был направить его на меня, а я только и ждал этого момента, так как рассчитывал, что он непременно станет тыкать мне ствол в лицо, как в дешевом боевике. Слишком пылким он был, чтобы обойтись без мелодраматических жестов.

– Послушай, Карен. – Я изобразил доброжелательное любопытство. – Почему тебе дома не сидится? Выращивал бы виноград или мандарины. Овец бы завел, коз, детей. А то мотаешься по свету, как таракан, без роду без племени. Хотя у тараканов – и тех свой дом есть. А у тебя что?

– Ах ты, билять такая! – прошипел Карен, когда понял, что я над ним издеваюсь. Потом он перестал коверкать мой язык и перешел на свой собственный, а пистолет приставил мне к самому носу. Что и требовалось доказать.

Вооруженную руку я перехватил левой, а локтем правой снизу вверх заехал Карену в лицо, метя в переносицу. Он успел дернуть головой, но от этого ему легче не стало: удар пришелся в левый глаз, и мне почудилось, что я услышал чавкающий звук, с которым гибнет раздавленная мокрица. Карен завопил то ли от боли, то ли от неожиданности, и я с удовольствием повторил удар, ощутив на этот раз локтем твердое полукружье верхних зубов. Как только противник обмяк и потерял ориентацию в пространстве, я занялся его правой рукой и без особого труда разоружил ее.

Наша схватка на заднем сиденье «Мазды» длилась не дольше пяти секунд. Пистолетом я успел завладеть еще до того, как Арам сообразил, что за его спиной происходит нечто непредвиденное, и начал тормозить.

– Не останавливайся! – гаркнул я во всю силу голосовых связок. – Башку продырявлю!

Громкий крик подействовал на Арама как удар кнута. Вздрогнув, он убрал ногу с тормозной педали и послушно продолжал ехать прямо, втянув голову в плечи. Это ему не помогло. Я достал его беззащитное ухо – рукояткой пистолета. На всякий случай. Чтобы не вздумал вмешиваться в события. А уж потом опять удостоил внимания своего соседа справа, изготовив оружие к стрельбе в упор.

Карен поскуливал, закрыв лицо ладонями. По щеке, обращенной ко мне, медленно сползал комок слизи, оставляя за собой влажный розовый след. В свете встречных фар вытекший глаз напоминал по консистенции ошметок медузы. А еще больше – смачный плевок на щеке.

– Включи освещение в салоне, – приказал я Араму, который боялся не то что оглянуться, но даже встретиться со мной взглядом в зеркальце заднего обзора.

Сначала я полюбовался рубиновым ухом водителя, потом сосредоточился на Карене, страдающем рядом. Не привыкли парни к грубому обращению, скисли. Перестали мнить себя всесильными и безнаказанными. И такими они нравились мне гораздо больше.

– Тебя раньше никогда не били? – осведомился я у Карена. – Бил только ты, да? Когда рядом была твоя кодла. Ну и как ощущения? Поделись, интересно.

Карен открыл рот, но смог выдавить из себя только протяжное:

– Ва-а-а…

Его рот был полон крови, а в середине верхнего ряда зубов образовалась небольшая брешь.

– Теперь ты сможешь свистеть, как настоящий разбойник, – утешил я Карена. – А еще удобно подзывать свистом всяких дрессированных сук.

– Ва! – повторил он без всякого энтузиазма.

Когда его челюсть отвисла, между зубами протянулись тягучие кровавые нити, никак не желавшие рваться. А губы Карена были темно-вишневыми, словно их покрыли жирным слоем эффектной лоснящейся помады. Остальные детали лица оставались закрытыми ладонями, но увиденного вполне хватило, чтобы удовлетворить любопытство.

– Притормози, – сказал я Араму, когда фары выхватили в темноте придорожную табличку с надписью «Курганск». – А теперь выходите из машины, оба.

Они подчинились и обреченно замерли на обочине, явно ожидая выстрелов в затылок. Вместо этого я выбрался из «Мазды» и скомандовал:

– Лечь лицом вниз! Руки за голову!

Обыск не дал никаких результатов. Ни ножей, ни пистолетов. Изъяв обнаруженную наличность, я заинтересовался пакетиком, который выудил из кармана Арама. Он был туго набит использованными презервативами, их было там полсотни, не меньше. Я брезгливо выронил пакетик из разжавшихся пальцев, придвинул его носком ботинка к голове Арама и угрюмо спросил:

– Это еще что такое?

Он на мгновение приподнялся, снова уткнулся носом в снег и сконфуженно прокряхтел:

– Сувениры.

– Что? Что ты сказал?

– Сувениры на память, – повторил Арам немного громче.

Он все еще ожидал выстрела в затылок, и его язык ворочался с трудом. Но я разобрал произнесенное и, невесело усмехнувшись, сказал:

– Можешь забрать свою коллекцию. Когда состаришься, будешь жевать эти резинки и вспоминать наших девушек.

Арам робко захихикал, начиная догадываться, что до смертоубийства дело не дойдет. Я осадил его пинком под ребра и распорядился:

– Пройдите десять шагов вперед и остановитесь. Я позову.

Мне не терпелось как следует рассмотреть свой трофей, благодаря которому роли в нашей маленькой выездной труппе перераспределились. Это был немецкий пистолет, о чем свидетельствовала надпись на стволе. С другой стороны большими буквами было начертано название фирмы – «SIG SAUER». Нажав кнопку на рукоятке, я принял на подставленную ладонь длинную увесистую обойму. Когда я пересчитал все выщелкнутые патроны, их оказалось пятнадцать. В стволе патрона не было. Отведя большим пальцем курок, я плавно нажал на спусковой крючок и услышал сухой щелчок. Конфискованный «зауэр» оказался исправным, хорошо смазанным и ухоженным. Это вселяло уверенность и надежду. Я не ожидал, что наличие оружия так резко изменит мое настроение.

Зарядив пистолет, я кликнул своих недавних конвоиров и усадил их на передние сиденья, чтобы было удобнее держать под прицелом обоих. А потом велел Араму ехать к Дворцу молодежи. Мои планы встретиться там с Лехой не изменились. Зато все дальнейшие шаги теперь можно было не согласовывать с Геворкяном и его гвардией.

4

Ночной Курганск выглядел безлюдным и неприветливым. Большая и наиболее благоразумная часть населения уже попряталась по домам. Вдоль дороги можно было увидеть лишь бесшабашных выпивох, курсирующих между ларьками, замерзших проституток да шумные компании подростков, вышедших на поиски приключений. Законопослушные граждане, попадающиеся на остановках, испуганно жались друг к другу и высматривали в темноте редкий городской транспорт, мечтая поскорее убраться с темных улиц. Казалось, что с наступлением ночи город перешел на осадное положение.

Передо мной маячили понурые головы Арама и Карена. Их затылки и плечи излучали злобу со страхом вперемешку, но они держали свои чувства при себе, даже между собой перестали общаться, когда я запретил им пользоваться их родным наречием, чтобы не допустить возможность какого-либо сговора. Морально и физически они были подавлены, но в каждом человеке есть некая тайная пружина, которая может распрямиться в самый неожиданный момент. А я не мог позволить себе быть застигнутым врасплох. Поэтому меня интересовало, какие мысли бродят в головах, которые торчали передо мной на расстоянии вытянутой руки.

– Карен, – окликнул я. – Повернись сюда.

Он неохотно подчинился и уставился на меня уцелевшим глазом. Второй был заботливо прикрыт носовым платком, побуревшим от крови.

– Хреново тебе? – спросил я, хотя и без того знал ответ. Просто боевой запал давно угас, сменившись чувством вины и непонятной тоской. Я и не ожидал, что моя ненависть к Карену так быстро испарится. Если бы сейчас он вдруг решился на активные действия, я вряд ли заставил бы себя нажать на спусковой крючок. Но он не проявлял воинственных намерений. Лишь смотрел на меня одним глазом, наполненным безмолвной яростью и мукой. Наверное, еще никогда в жизни мне не было так тяжело выдерживать чужой взгляд.

– На послезавтра у меня назначена свадьба, – неожиданно заговорил Карен, когда я уж решил, что не добьюсь от него ни слова. – Приедут родители, братья. Как я им теперь покажусь?

– Парня, которого вы убили на выставке, звали Сергеем, – тихо сказал я. – У него тоже были родители. А еще жена и маленькая дочь.

Карен в ответ оскалился, демонстрируя мне зияющий пролом в зубах.

– Насрать мне на твоего Сергея, на его могилу и на его семью, – прошепелявил он, буравя меня единственным глазом. – Ты тоже скоро подохнешь. А я полюбуюсь, как с тебя заживо будут сдирать кожу!

– Если вконец не ослепнешь к тому времени, – мрачно произнес я.

Презрительно искривив губы, Карен отвернулся с высокомерием испанского гранда. Разговора по душам не получилось. Раскаяние куда-то подевалось так же внезапно, как и появилось. В груди сделалось пусто и холодно. И я не представлял себе, чем стану отогревать свое сердце, когда вся эта история закончится. Не очень-то верилось, что это вообще возможно.

Когда мы добрались до Дворца молодежи, он был безжизнен и мрачен, как затонувший корабль. То, что в громадном здании кое-где брезжил свет, только усиливало его сходство с безмолвной махиной, застывшей в темной бездне. Наверное, так выглядел «Титаник», опустившийся на дно морское.

Площадка перед центральным входом была пуста, если не считать занесенный снегом одинокий грузовик, который торчал на этом самом месте с того самого дня, когда я начал работать в фирме «Айс». Стоянку никто не охранял, к тому же она находилась в паре сотен метров от магистрали, поэтому не находилось желающих парковаться здесь ночью. Только наша «Мазда» подрулила ко входу, оставив на снежном покрове приметный след. Как только Арам заглушил мотор, вокруг стало так тихо, что я услышал шорох мельчайших снежинок, задевающих корпус автомобиля.

– Леха вряд ли появится до утра, но на всякий случай покараулим, – сказал я двум обращенным ко мне спинам. – Вам лучше всего покемарить, чтобы не нервировать меня понапрасну. Я, разумеется, спать не буду, не надейтесь. Если есть необходимость отлить, милости прошу, но по одному. И еще. Стрелять буду без предупреждения. Даже если мне только покажется, что вы задумали какую-нибудь пакость.

– Печку включать можно? – вежливо осведомился Арам.

– Печку включать можно и нужно, – ответил я с не меньшей учтивостью. – Но ты спи спокойно, дорогой товарищ. Как только в машине станет холодно, я дам тебе знать. Все, инструктаж закончен. Еще вопросы есть? Нет? Тогда приятных снов.

Глядя поверх голов своих спутников, которые либо притворились дремлющими, либо действительно решили поспать, я испытывал привычное чувство полнейшего одиночества, такое сильное, что оно напрочь перебивало усталость и голод.

Как всегда по ночам, в голову полезли невеселые мысли о никчемности моего нынешнего существования – куда там Екклесиасту! Следом всплыли воспоминания, такие же горькие, как вкус бесчисленных сигарет, выкуренных мной за долгие бессонные ночи.

Три года назад у меня еще имелась семья, в кругу которой я встретил Новый год, тот самый проклятый год, с которого началось летосчисление моей холостой жизни. Все произошло так же нежданно-негаданно и драматично, как буря сменяет безмятежный штиль.

Моя маленькая семья состояла из меня самого и двух Светлан – жены и дочери. Вообще-то старшая была для меня Светкой, а младшая – Светулей, Светиком. Имя дочурке выбирал я, разумеется, увековечивая свою любовь к женщине, которую с юных лет считал единственной.

Вся беда в том, что очень похожие чувства к Светке испытывал мой лучший друг детства. Раньше я называл этого человека по имени, Пашей. Теперь я предпочитал использовать его совершенно дикую фамилию – Воропайло, и она превосходно вязалась с образом того, кто нагло умыкнул обеих моих женщин, став одной из них законным супругом, а второй – отчимом, которого она училась называть папой, новым папой. Меня, прежнего папу и экс-мужа, все трое вычеркнули из своей жизни, как будто я умер. Когда я изредка появлялся на их горизонте, отчаянно пытаясь напомнить семилетней Светланке, кем когда-то был для нее, и она, и моя бывшая жена с бывшим другом смотрели на меня, как на назойливого призрака. Немножко любопытства плюс сильная опаска и желание поскорее от меня избавиться.

Наверное, Воропайло стал мне достойной заменой. Однажды Светлана-старшая гордо высказалась в том смысле, что чувствует себя отныне как за каменной стеной. Оказывается, ей нужна была не любовь, а прочная опора в жизни. А я таковой не являлся. Перекати-поле, как высказалась она, когда я потребовал объяснений. Я без конца чем-то увлекался, менял места работы, носился с глупыми идеями. Тем временем прагматичная Светлана занималась улучшением жилищных условий, ремонтом квартиры, установкой металлической двери и даже заготовкой картошки на зиму.

Я не подозревал, что назревает опасный кризис. Встретив очередной Новый год дома, я укатил на Шпицберген, куда норвежцы будто бы вербовали добровольцев на нефтедобывающие платформы, платя им около тысячи долларов в месяц. Подряд оказался фикцией. Собрав с искателей приключений деньги на дорогу и трудоустройство, организаторы поездки тут же слиняли, бросив нашу растерянную бригаду вместе с десятками других на незабываемом полуострове Рыбачий. Там, почти лишенные средств к существованию, мы кое-как прокантовались до весны. Это были очень долгие и очень трудные месяцы. Бесконечные драки, технический спирт в качестве утреннего аперитива, кражи всего, что плохо лежит, включая дырявые носки. В общем, суровая школа выживания.

Когда я вернулся домой гол как сокол, приготовившись выслушать все заслуженные упреки и обвинения в свой адрес, таковых не последовало. Я пришелся ко двору не лучше, чем оплаканный и погребенный Лазарь, который вдруг воскрес и явился обратно, пугая родных и близких одним своим видом. Не знаю, как устроил свою новую жизнь этот живой труп, – Евангелие умалчивает о его дальнейшей судьбе, – но Светка посмотрела на меня так, что я почувствовал себя законченным зомби, возвращению которого никто не рад. Мое место успел занять Паша Воропайло, с которым я даже, помнится, машинально обменялся рукопожатием, не сразу сообразив, как и почему он оказался в моей квартире.

Обстоятельный, ухоженный, уверенный в себе Воропайло. Когда я, потрепанный и грязный, присел на корточки, чтобы обнять свою ненаглядную Светланочку, она, брезгливо сморщив носик-пуговку, проворно спряталась за спину моего бывшего друга. И тогда я понял, что за три месяца я вдруг стал лишним в своем собственном доме. Воропайло произнес на прощание вежливую фразу про всегда открытые двери. Светлана-старшая тоже выразилась в этом духе. Но я прочел в ее глазах другое: уходи и не возникай, Игорь, возврата к прошлому не будет. И изменить что-либо было уже невозможно ни нудными выяснениями отношений, ни уговорами, ни даже кулаками, порядком сбитыми за время моих скитаний. Все было кончено. Так уж вышло, старик, сочувствующе сказал Воропайло, когда я уходил с наспех собранными пожитками.

В юности был он отпетым хулиганом и разгильдяем, но впоследствии изменился коренным образом. Занялся боксом, окончил школу милиции, пошел работать в правоохранительные органы. Воропайло зарекомендовал себя отлично и бойко шагал по служебной лестнице. В последний раз, когда я заглядывал домой, надеясь неизвестно на что, он предложил мне обмыть капитанские звезды, полученные досрочно за какую-то успешную операцию. Насколько я понял, Воропайло был назначен старшим оперативным следователем отдела по борьбе с незаконным обращением наркотических средств.

Вот такая ирония судьбы, подумал я, вспомнив об этом обстоятельстве в темном салоне чужой машины. Хорошенькое дельце! Выходит, я теперь стал самым непосредственным клиентом Паши Воропайло, контингентом, с которым он привык работать. Интересно, как бы он повел себя, если бы вдруг я с сумкой героина очутился в поле его зрения? Предупредил бы меня об опасности в память о нашей былой дружбе? Или постарался бы поскорее упечь меня за решетку?

Когда темнота незаметно сменилась непроглядной серостью нового утра, я провел рукой по небритому подбородку и подумал, что вполне заслужил обильную еду с выпивкой, сауну и чистую постель. Оставалось лишь подождать еще немного, потерпеть. Я был готов к этому. Ведь терпеливое ожидание – это не просто удел человека, это тот самый смысл его существования, который тщетно пытаются разгадать философы на протяжении тысячелетий. Ждем неизвестно чего, надеемся непонятно на что – а все вместе называется жизнью. Когда уже не ждешь и не надеешься, это значит – ты умер. Вот и вся разница.

5

Любопытно было наблюдать, как утро постепенно вступает в свои права. Сначала в сумерках обрисовалась вереница тощих бродячих собак, вышедших из зимнего парка на промысел в городских дебрях. Следом стали появляться псы породистые, ухоженные, сопровождаемые сонными хозяевами. Потом у мусорных баков возникли понурые фигуры бомжей, а у входа во Дворец молодежи – женщины с деревянными лопатами для чистки снега. А уж потом по расчищенным дорожкам повалила основная масса народа: сотрудники Дворца молодежи, арендаторы, детвора, записанная в различные секции. Пустынная стоянка как-то незаметно заполнилась машинами, подкатывающими со всех сторон. Я, Арам и одноглазый Карен внимательно вглядывались в прибывающие автомобили, отыскивая среди них нужные нам «Жигули» темно-синего цвета.

– Что-то не видно твоего Лехи, – сказал Арам. Нос его выглядел в утреннем свете поникшим и унылым, а пострадавшее ухо приобрело синюшный оттенок.

– Он не приедет, – злорадно отозвался Карен. – Зря мы здесь торчим.

Едва проснувшись, он полез изучать в зеркальце свою физиономию, но через пару секунд поспешно возвратил платок на место выбитого глаза, как будто надеялся, что он восстановится сам собой, если оставить его в покое.

– Приедет, никуда не денется, – пообещал я, стараясь придать голосу уверенность. – Некуда ему деваться.

Не отрывая взгляда от съезжающихся машин, я мысленно торопил Леху: давай, парень, не тяни, не испытывай мое терпение. Все равно ты не сможешь по-умному воспользоваться добычей. Двадцать килограммов сахара пригодились бы тебе куда больше, чем героин. Это не тот товар, которым можно торговать на рынке. Верни его и забудь как страшный сон. Всем будет лучше.

Мои безмолвные призывы подействовали. На площадку медленно вырулила машина подходящей модели и расцветки. Я медленно выдохнул воздух из груди и сказал почему-то шепотом:

– Кажется, он.

– Так иди, – забеспокоился Арам. – А то уедет.

– Если уж он здесь, то не уедет.

Я вглядывался в «шестерку», пытаясь определить, кто сидит за рулем, но она остановилась неудачно, ее заслонял корпус другого автомобиля. Мне и самому было непонятно, почему я медлю, вместо того чтобы пройти три десятка шагов и заглянуть в окно темно-синих «Жигулей». Но я все равно оставался на месте.

Карен нетерпеливо выругался и, обернувшись, уставился на меня своим глазом:

– Ну?

– Не нукай, – отозвался я.

Над крышами машин возникла Лехина голова в знакомом кепи с опущенными наушниками. Эта голова вертелась во всех направлениях, выискивая вчерашний «Форд», но мы-то явились на встречу в «Мазде», поэтому Леха не задержался на ней взглядом. Даже издали было заметно, что он ужасно нервничает. Отчасти я понимал парня, сам побывав в его шкуре. Но, с другой стороны, слишком уж явно он выдавал свой испуг. Казалось, он в любой момент готов пуститься наутек, однако что-то сдерживает его, заставляет оставаться на месте. Что именно?

– Сидите и ждите, – сказал я спутникам. – Сейчас я заберу у этого красавца сумку, отдам ее вам и отпущу вас на все четыре стороны. Геворкяну передадите, что у меня появилось срочное дело. Пусть поищет себе другого мальчика для битья.

Говоря это, я внушал себе, что именно так все и будет. Но никакой уверенности при этом не испытывал. Напротив, чувство близкой опасности холодило меня изнутри. Да и морозный воздух снаружи был пропитан теми же самыми тревожными флюидами.

Спрятав пистолет под куртку, я выбрался из «Мазды» и, выпрямившись, стал ждать, когда Леха меня заметит. А сам тем временем продолжал приглядываться к нему. Две странности бросились мне в глаза, две маленькие странности, на которые я не обратил бы внимания, если бы все мои чувства не были обострены до предела.

Впритык к «Жигулям», чуть ли не прижимаясь кормой к бамперу, торчал автофургончик белого цвета. Леха то и дело бросал на него быстрые косые взгляды, словно желая убедиться, что микроавтобус никуда не делся. И мне очень не понравились эти зырканья украдкой.

Второй настораживающий момент заключался в злополучной спортивной сумке, которую Леха держал в руке. Чересчур небрежно держал, как будто она почти ничего не весила. Даже помахивал сумкой, а ведь в ней двадцать килограммов весу!

– Эй! – крикнул он, когда увидел меня. – Это я!

Вид у него был при этом не слишком радостным, зато голос – по-пионерски звонким. Как будто он извещал о моем появлении посторонних наблюдателей, пожелавших оставаться невидимыми. Что ж, если Леха явился в милицию с повинной, то определенная логика в его поступке присутствовала. Он не был замешан ни в каких убийствах, ему не грозили допросы с пристрастием и прочие радости следственной процедуры.

Быстро оглянувшись на микроавтобус, Леха опять посмотрел на меня и поднял вверх сумку, показывая, что мне нужно лишь подойти и взять мою вещь. Она свободно болталась на вытянутой руке. А Леха статью совсем не походил на мощного тяжеловеса.

Больше я не колебался ни секунды. Не сделал в направлении Лехи даже самого маленького шажка. И стоять подле «Мазды» я тоже не стал. Неожиданно для самого себя сорвался с места и побежал ко входу в здание.

Уже на бегу краешком глаза я успел заметить фигуры в пятнистых камуфляжных костюмах, посыпавшиеся, как горох, из открывшегося автофургона. То, что все они были в черных масках с прорезями для глаз и при короткоствольных автоматах, я осознал уже на полпути к широкой лестнице, ведущей к ряду стеклянных дверей. Мне нужна была только одна из них, та единственная, которая не закрывалась пожилыми вахтершами, боявшимися сквозняков, как черт ладана. И я молился, чтобы сдуру не промахнуться.

– Стой! – заорали сзади в несколько зычных глоток.

Я сделал еще несколько размашистых прыжков и очутился среди народа, снующего по ступеням в разных направлениях. При этом я налетел на мирно жующего хот-дог подростка, но не упал с ним заодно, а удачно перемахнул через его распростертое тело, которое по моей вине недополучило энного количества причитающихся калорий. За то короткое время, пока я проносился над поверженным мальцом и приземлялся по другую сторону от него, он успел проводить меня такой замысловатой матерщиной, словно имел за плечами многолетний трудовой стаж грузчика пивзавода.

Зато выстрелы за моей спиной так и не прозвучали. Слишком людно было вокруг, чтобы преследователи рискнули пустить в ход оружие, из которого можно было покрошить такое множество невинного народа, что потом впору общенациональный траур объявлять.

– Стой! Сто-о-й!

Рискуя оступиться, я тем не менее мимолетно озирнулся, успев запечатлеть в сознании незабываемую батальную картину: трое пятнистых, мешая друг другу, мчались за мной, а несколько их камуфлированных собратьев шли с автоматами наперевес на приступ «Мазды», покинутой мной пару минут назад.

Этого было вполне достаточно, чтобы придать мне неподражаемое проворство и дополнительное ускорение. Перепрыгивая через ступени и чудом не поскользнувшись ни на одной из них, я добрался до самого верха, где мрамор, покрытый раскисшим снежным месивом, вынуждал всех передвигаться на манер лыжников – ссутулившись и старательно шаркая подошвами. Нужная дверь обнаружилась сразу – из нее как раз выходил дородный дядька в норковой шапке. Слишком массивный, чтобы юркнуть бочком мимо него. Если бы я взялся валить такого бугая кулаками, мне потребовалось бы для этого слишком много драгоценного времени.

Застонав от отчаяния, я оглянулся снова. Преследователи внизу уже приближались к лестнице, а посторонние наблюдатели успели сообразить, что на их глазах происходит нечто из ряда вон выходящее, и замерли на своих местах с восторженными, почти благоговейными лицами.

Дядька застыл тоже, загораживая необъятным корпусом вход, к которому я так стремился.

– Ку-у-да? – ласково протянул он, уставившись на меня, как на неразумного теленка, отбившегося от стада. – Ну-ка, погоди, милок.

Даже не знаю, почему в моем мозгу молниеносно всплыл детский приемчик из школьной практики. Не отрывая подошву от мраморной плиты, я резко двинул ботинком по обеим дядькиным ногам, заставив его потерять равновесие на скользкой поверхности. Лишившись шапки и степенного достоинства, он рухнул мне навстречу, а я еще до его падения ворвался в стеклянный тамбур, наполненный сигаретным дымом.

Несовершеннолетние курильщики разлетались в стороны, когда я прокладывал себе дорогу среди них. Большущий вестибюль отозвался на мой топот громким эхом, отчетливо звучащим на фоне приглушенного гула голосов. Такое стремительное появление заставило всех одновременно повернуться в мою сторону. Провожаемый оторопелыми взглядами, я побежал в дальний конец вестибюля, нащупывая на ходу связку ключей в кармане. Дверь, которой тайком пользовались мы с Серегой, была моим единственным спасением.

Детвора и родители поспешно шарахались в стороны при моем приближении. А за спиной уже грохотали ботинки моих преследователей. Гуп, гуп, гуп! Но мое сердце колотилось куда громче.

Держа нужный ключ в вытянутой руке, как эстафету, я сделал еще несколько спринтерских прыжков и проехался по гладкому полу, тормозя у заветной двери. Это был рекорд по скоростному вставлению ключа в замочную скважину. Отпирая замок, я видел боковым зрением три приближающиеся фигуры. К счастью, моя пробежка вызвала в вестибюле легкую панику, и преследователям приходилось лавировать между взбудораженными людьми. Их автоматы из-за скопления народа по-прежнему оставались бесполезными игрушками. Рванув дверь на себя, я юркнул вовнутрь и тут же захлопнул дверь на замок, а в следующую секунду заложил ее на засов.

Бум-м! Дверь вздрогнула от обрушившегося на нее удара ногой или плечом. Но высадить ее было не так-то просто даже трем здоровякам, из-под носа которых я успел улизнуть. Открывалась дверь наружу, а не внутрь, поэтому какое-то время она должна была выдержать яростный напор откормленных молодых тел.

Когда я помчался через зал к выходу на улицу, дверь за моей спиной уже ходила ходуном от беспорядочных ударов, а за ней раздавались истошные возгласы, которые лучше бы не слышать ни наивным детишкам, ни их взрослым мамам, давно постигшим, что кто кому куда вставляет. Пока омоновцы бесчинствовали подобным образом, травмируя психику невольных зрителей, я успел выскочить наружу. Теперь оставалось лишь запереть за собой двери и створки металлической решетки, которые должны были стать еще одним препятствием на пути преследователей.

Вырвавшись на свободу, я моментально сориентировался и метнулся к «Москвичу», прозванному в народе «пирожком», который был развернут задом к черному ходу в здание. На этом месте всегда разгружались машины, доставляющие продукты в кафе и буфеты Дворца молодежи. Мне крупно повезло, что «Москвич» подвернулся именно в этот критический момент. А водителю и экспедитору – как раз наоборот.

Пистолет по имени «зауэр» послушно очутился в моей руке и по очереди взглянул черным зрачком на обоих мужиков. Один от неожиданности уронил лоток с одуряюще пахнущими на морозе булочками. Второй попытался заслониться ящиком с пивом и испуганно просипел:

– Ты чего? Чокнулся?

Возможно, в чем-то он был прав. На здравомыслящего человека я вряд ли смахивал. Но обдумывать свои действия мне было некогда, а терять нечего. В ходе штурма выставочного центра обязательно выяснится, что я там работал. Очень обещающая деталь, учитывая Серегин труп, который будет обнаружен на полу. А по месту моего недавнего жительства, установить которое пара пустяков, сыщики наткнутся на еще один труп. Вкупе с крупной партией героина, на которой меня только что чуть не подловили, все вместе сложится в стройную следовательскую версию, согласно которой на меня будут охотиться, как на бешеного пса.

От одних этих лихорадочных мыслей можно было запросто свихнуться, и неудивительно, что мужики из «Москвича» усмотрели во мне вооруженного безумца. Это было даже хорошо. Повинуясь приказу, они одновременно попятились на благоразумное расстояние.

– Кончай, а? – попросил один из них, тот, который загораживался ящиком и чувствовал себя в относительной безопасности. – Тут товару на три тысячи, не больше.

Оставив эти слова без внимания, я подбежал к брошенному «Москвичу». Его мотор выжидательно пофыркивал на холостом ходу, выбрасывая из выхлопной трубы голубоватые облачка дыма.

Не прощаясь с растерянными владельцами, я тронулся с места так резко, что из автомобиля посыпались бананы с апельсинами вперемешку.

Когда я мчался мимо заснеженных елей парка, мне почудилось, что далеко позади прозвучала трескучая автоматная очередь. Я не стал останавливаться, чтобы проверить свое предположение. Я торопился влиться в общий поток машин. В них ехали абсолютно нормальные и спокойные граждане, которых никто не преследовал, никто не ловил. Счастливые люди, думал я. Они даже не подозревают, какие они счастливчики!

Глава 4

1

Снегоочистители успели с утра пораньше пройтись по улицам и оставили вдоль тротуаров длинные сугробы, напоминающие брустверы траншей. От этого дороги заметно сузились, и машины шли плотным потоком, почти впритирку друг к другу.

Затормозив у светофора, я чинно ждал, когда загорится зеленый и можно будет ехать дальше, как можно дальше от Дворца молодежи, где, вероятно, уже организовывалась погоня и ловцы обменивались оперативной информацией посредством зловеще хрипящих раций.

Справа посигналили, еще раз, еще. Бросив взгляд на соседнюю машину, я увидел водителя, отчаянно жестикулирующего и кривляющегося за стеклом. Почему-то он напомнил мне обезьяну, пытающуюся обратить на себя внимание.

– В чем дело? – спросил я.

Мой голос невозможно было расслышать, но я высоко поднял брови и изобразил всем лицом полнейшее недоумение.

– Закрой задние дверцы! – заорал мужчина, догадавшись опустить стекло. – Весь груз растеряешь, дурила.

Ну да, дверцы фургона остались болтаться нараспашку. Я послушно выбрался из «Москвича» и обогнул его, чтобы исправить оплошность. Незачем было привлекать к себе лишнее внимание.

Где-то неподалеку взвыла, угрожающе заулюлюкала сирена. Вторя ей, отозвался протяжным гудком бутылочно-зеленый «Сaaб», которому мой невзрачный «москвичок» преграждал дорогу. Светофор сменил красный цвет на зеленый, и я вызывал сильное раздражение у блондинки, маячащей за лобовым стеклом «Сааба».

Сирена приближалась. Только теперь я сообразил, что приметный «пирожок» – не самое надежное средство передвижения для того, кто рассчитывает затеряться на городских улицах. Наверняка владельцев «Москвича» по-быстрому опросили, и теперь преследователи точно знали, в каком автомобиле следует меня искать.

Приблизившись к «Саабу», я показал блондинке жестом: открой, нужно поговорить. Когда едва слышный щелчок подсказал мне, что блокираторы сняты, я открыл дверцу и нахально вторгся на чужую территорию.

– Что такое? – Блондинка вздернула и без того курносый нос и посмотрела на меня искоса, напоминая настороженную голубку, оказавшуюся в опасной близости от беспризорного кота.

Парик у незнакомки был замечательный, просто роскошный, и он был ей к лицу гораздо больше, чем темно-лиловая помада, из-за которой ее губы вызывали ассоциацию со слишком поздно вытащенной из воды утопленницей.

– Теперь можно трогаться, – вежливо сказал я. – Моя колымага заглохла. Объезжайте ее и – вперед.

– Кто вы такой, собственно говоря? И почему я должна вас слушаться?

– Считайте меня просто попутчиком. Но вооруженным и очень опасным. Пистолет показать?

– Не стоит. Навидалась я этого добра.

Блондинка, улучив момент, сдала задом и обогнула препятствие, притормозив прямо перед светофором, который снова одноглазо вытаращился на собравшиеся машины с упрямым намерением никого никуда не пропускать. Сирена голосила где-то совсем рядом.

– Трогайте, – повторил я уже натянутым тоном. – Я спешу.

Покосившись на меня, блондинка пересекла перекресток и покатила прямо. Салон «Сааба» был пропитан ее горьковатыми духами. А пушистый мех ее серебристой шубы так и манил зарыться в нем лицом, ища ласки и сочувствия. Почему-то мне захотелось избавить незнакомку от ее дивного парика пшеничного цвета и выяснить, что она собой представляет в натуре, так сказать. И это под заунывное завывание милицейской сирены! Определенно, бессонная ночь способна притупить чувство самосохранения.

– Перестраивайтесь в первый ряд, – распорядился я. – Сейчас будем поворачивать вправо.

– Не получится, – возразила блондинка. – Раньше надо было предупреждать.

– Тогда давайте свернем налево. Нет возражений?

– Странно, – произнесла незнакомка после короткой паузы, которая потребовалась ей для маневра. – Разве у заложниц интересуются их мнением?

– Вы не заложница, а я не террорист.

– А кто же тогда? Грабитель? Убийца? Или, может быть, насильник?

– Не угадали. Но, чтобы не переживать понапрасну, можете считать меня разведчиком, выполняющим секретную миссию.

– А та мусоровозка с мигалкой была вашим почетным эскортом? Ха!

Голос незнакомки был неестественно оживленным, а короткий смешок – развязным и довольно вызывающим. К тому же я учуял в парфюмерной ауре, окружающей блондинку, примесь алкоголя. Скорее всего это был хороший коньяк, хотя я мог и ошибаться. Но то, что моя невольная спасительница села за руль под хмельком, не вызывало ни малейших сомнений.

Погоня осталась далеко позади, сердце перестало колотиться в набатном режиме, я позволил себе слегка расслабиться и даже откинулся на спинку кожаного сиденья. Ненавязчиво изучая профиль невольной попутчицы, я обнаружил, что не могу определить ее возраст. Тридцать лет? Под сорок?

От гаданий на эту тему меня отвлек ее невозмутимый голос:

– Алло, агент 007! Куда мы все-таки едем?

С ответом у меня были вполне понятные затруднения, поэтому я, вспомнив, как поступают в подобных случаях женщины, выдвинул встречный вопрос:

– Вы сказали, что навидались этого добра: в смысле, оружия. Где, если не секрет?

– Муж у меня был крутой до невозможности. Проще говоря, из нынешних бандитов.

– Был? А теперь что же, перевоспитался?

– Может быть, может быть, – задумчиво пробормотала незнакомка, глядя прямо перед собой. – На том свете. Сегодня исполнилось ровно сорок дней с его смерти. В его машине взорвалась граната, так что хоронили его в закрытом гробу. Я, между прочим, возвращаюсь с кладбища.

– Извините, – буркнул я, невольно подумав, что Серегу тоже не станут выставлять на всеобщее обозрение.

– Ничего, – спокойно отозвалась незнакомка. – Отболело. Оплакивать мужа я начала задолго до его гибели. Знала, чем все закончится.

– Интуиция?

– Ха! У бандитских жен всех развлечений – похороны братков их мужей. Что-то вроде выхода в свет. И каждая знает, что в следующий раз вдовой может оказаться она.

Незнакомка закурила длинную сигарету и выпустила дым сквозь собранные в трубочку губы так резко, словно сплюнула.

– Ты не ответил, – напомнила она, – куда тебя везти?

Злость и хмельной кураж заставили ее перейти на «ты». Я догадывался, что если бы сейчас достал пистолет и стал размахивать им, требуя беспрекословного повиновения, то добился бы как раз обратного эффекта. Не из страха она меня везла. И уж, конечно, не из жалости. Просто я подвернулся в тот момент, когда кто-то должен был скрасить ее одиночество.

– А что, если к тебе в гости? – предположил я и честно признался: – Другого варианта пока не придумал. Но ужасно хочется жрать. И выпить бы я тоже не отказался.

– На халяву? Ха!

– Зачем же на халяву, – я изобразил на лице оскорбленное достоинство. – Могу заплатить за гостеприимство. Тебя как зовут?

– Ну, Марина.

– Так вот, Марина, считай, что некто по имени Игорь тебя вынудил. Угрожая оружием, силой проник в твой дом и стал вымогать яичницу с колбасой.

В ее глазах появился веселый прищур.

– Да-а? – протянула она. – Тогда мне остается только подчиниться грубой мужской силе. А завтраком некто по имени Игорь ограничится? Не станет посягать на честь и достоинство беззащитной хозяйки?

– Я склоняю женщин к сожительству исключительно хитростью и лаской. Обхожусь при этом без пистолета.

Марина изучающе посмотрела на меня сквозь облачко выпущенного дыма и констатировала:

– Предложенная программа, честно говоря, убогонькая, банальная. Но я привередничать не стану. Надо же как-то отметить последний день траура.

– Это значит, мы едем к тебе?

– Мы едем в сторону моего дома уже десять минут, – невозмутимо сообщила Марина. – Хочешь знать, когда я приняла это решение?

– Хочу, – признался я.

– Когда хорошенько разглядела выражение твоих глаз. Они такие же тоскливые, как у меня, когда я смотрюсь в зеркало.

Произнеся эту фразу, Марина нахмурила брови и прибавила газу так резко, что меня вдавило в спинку сиденья.

2

Квартира, в которую меня завела Марина, походила не на бандитское логово, а, скорее, на обиталище современного купца средней руки, у которого много денег, но маловато фантазии. Я не стал напрашиваться на экскурсию по многочисленным комнатам, ограничившись коротким вояжем из прихожей в гостиную, носившую все признаки пресловутого евроремонта. Матовая мебель темно-вишневого цвета, велюровые кресла, изогнутый бумерангом диван, по которому можно было задумчиво прохаживаться из конца в конец – вот и все, что можно сказать об обстановке. Плюс люстра таких угрожающих размеров, что невольно хотелось держаться от нее подальше.

Единственное, что привлекло мое внимание, это картина, занимающая самое видное место в комнате. В обрамлении массивной позолоченной рамы горделиво красовалась пятерка суровых мордастых братишек, тщательно прорисованных вплоть до тонюсеньких волосинок и мельчайших искорок в глазах. Четверо, обнимая друг друга за крутые плечи, сгруппировались на заднем плане, а пятый восседал впереди на старинном резном кресле, похожем на трон.

– Твой? – Я ткнул пальцем в главного персонажа полотна, которое можно было смело выставлять на аукцион Сотбис уже за одно потрясающее обрамление.

– Ага, – отозвалась Марина. – Здесь вся их бригада. Один художник врезался на своей таратайке в их «Вольво», вот и отрабатывал. Еще есть портрет мужа, метр на полтора. И я в полный рост, в натуральную величину. Но одетая, предупреждаю сразу. Желаешь полюбоваться?

– Потом, – уклончиво ответил я. – Искусство плохо воспринимается на голодный желудок.

Марина усмехнулась:

– На трезвую голову – еще хуже.

Она уже извлекла откуда-то черную пузатую бутылку и успела плеснуть содержимое в два стакана, один из которых протянула мне. На вкус коньяк оказался неожиданно мягким, зато обжигающим внутри. От выпитого у меня увлажнились глаза и интерьер комнаты подернулся легкой туманной дымкой. Мысли в голове приняли неспешное, плавное течение.

– Давно не ел? – поинтересовалась Марина, заметив, как быстро подействовал на меня алкоголь.

– Целую вечность.

– Тогда айда на кухню, поможешь накрыть стол.

– Если не возражаешь, я лучше сначала приму душ.

– Иди за мной, – распорядилась Марина и, доведя меня до нужной двери, распахнула ее, предлагая полюбоваться ванной комнатой.

А полюбоваться было чем. Настоящий плавательный бассейн в миниатюре, сверкание хрома и бронзы, стены из розового мрамора. Наверняка эти апартаменты возникли на месте двух-трех смежных квартир, а ванную комнату соорудили из обычной, жилой.

– Воды много не набирай, – предупредила Марина, наблюдая за моей восхищенной реакцией.

– Есть риск утонуть?

– Есть риск провалиться вместе с ванной к соседям этажом ниже. Голым и мокрым. Или ты собираешься принимать душ в куртке?

Под курткой был спрятан «зауэр», а мне почему-то не хотелось хвастаться им перед Мариной. Скрывая неловкость, я спросил:

– Бритвой пользоваться можно?

– Можно, – кивнула Марина. – Полотенцами тоже. И водой. Чувствуй себя как дома.

Легко сказать! Она явно не собиралась уходить, прислонившись к косяку двери и выжидательно скрестив руки на груди. Опасалась, что я стащу шампунь или мочалку?

– Ладно, – сказал я. – Буду купаться.

Повисла неловкая пауза. Марина оставила мой прозрачный намек без внимания. Пожав плечами, я стащил куртку, повесил ее среди махровых халатов, а потом, поколебавшись, достал из-за пояса пистолет и положил его на полку с рядами пузырьков, тюбиков и бутылочек ярких расцветок. Теперь цветовая гамма дополнилась черным цветом, который ранее здесь отсутствовал.

Марина безмолвно наблюдала за моими действиями. Я вызывающе посмотрел ей в глаза и стащил через голову свитер, после чего занялся пуговицами рубашки, которые неожиданно стали очень непослушными.

– А ты хорошо сложен, – одобрила Марина, когда я, оттягивая момент окончательного разоблачения, занялся регулировкой температуры воды.

Разозлившись, я в два счета избавился от остатков одежды и шагнул под теплые струи. А затем, чтобы не одному чувствовать себя глупо, протянул мокрую руку и сорвал с Марининой головы ее потрясающий парик.

Она даже не шевельнулась. Продолжала стоять в прежней позе равнодушного наблюдателя, только подбородок вздернула чуть выше. Настоящие волосы у нее оказались тоже светлыми, но очень короткими, топорщащимися «ежиком».

– Мода такая? – спросил я.

Не отводя взгляда, Марина тихо сказала:

– Мой муж незадолго до смерти провел полтора года в следственном изоляторе. Там он успел привыкнуть к мальчикам. Со мной у него ничего не получалось. Он хотел, чтобы я ему подыгрывала, понимаешь?

– И тебе пришлось обрить голову?

– Не только, – спокойно ответила Марина. – Я стала изображать в постели мальчика. Но я-то женщина, между прочим.

Невольно бросив взгляд на ее грудь, обтянутую тонким свитерком пепельного цвета, я убедился, что она меня не обманывает. Тогда я вышел из-под душа, поднял Марину на руки и вернулся вместе с ней обратно. По щиколотки в воде, поливаемые сверху тугими струями, мы стояли, плотно прижавшись друг к другу, нос к носу, глаза в глаза.

– А если я закричу? – спросила Марина. Голос у нее стал на полтона ниже, приобрел мурлыкающие интонации.

– Обязательно закричишь, – пообещал я.

Ее намокшая одежда стала тяжелой и неподатливой, но она даже пальцем не пошевелила для того, чтобы помочь мне избавиться от нее. Стояла на месте живым манекеном, а по ее телу сбегали сверкающие струи воды. Когда одежды на Марине осталось всего ничего, я снова поднял ее на руки и бережно уложил на дно ванны, обширной, как небольшая лагуна. Над зеленоватой водой возвышались только ее лицо, грудь и колени.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Что ты сказал? – она приподняла голову и пожаловалась: – Вода зашла в уши, ничего не слышно.

– Говорю, ты мне нравишься.

Я не покривил душой, это была чистая правда. Опустившись на колени, я склонился над Мариной и провел рукой по коже ее груди, моментально покрывшейся мурашками. Она закрыла глаза и потребовала:

– Ближе!

Когда я лег на нее, теплые струи вовсю хлестали по моей спине, и мне почему-то представился ливень, первый весенний ливень, до которого я обязательно собирался дожить.

3

Несмотря ни на что, мы благополучно выбрались из ванной, не захлебнувшись в воде и не раскиснув в ней за два часа, потребовавшиеся нам для наиболее близкого из всех возможных знакомств.

Когда я, выбритый, чистый, тщательно причесанный, вышел из ванной комнаты в уютном халате, жизнь казалась мне не такой мрачной и унылой, как еще недавно, когда грозные тучи сгустились над моей головой. Хотелось верить, что все худшее позади. В конце концов меня не прикончили какой-нибудь грязной вилкой с остатками кильки на зубьях, не расплющили мне голову, не пристрелили на глазах у благодарной публики, и я находился не за решеткой, а в комфортабельной квартире женщины, с которой мне было по-настоящему хорошо. Вдобавок я располагал оружием, чтобы отстаивать свою жизнь и свободу, и у меня имелись деньги, на которые я рассчитывал обзавестись другим паспортом и начать новую жизнь под вымышленной фамилией. Одним словом, меня преисполнял оптимизм, которого было трудно ожидать от человека, оказавшегося в моем положении. Возможно, этому радужному настроению способствовал коньяк, которым взялась потчевать меня Марина на кухне.

Помещение выглядело так же внушительно, как покинутая нами ванная комната. Я не подсчитывал, сколько отборного леса ушло на обстановку и обшивку стен, но предполагал, что из всех этих лакированных досок можно было соорудить небольшую яхту, способную выдержать кругосветное путешествие. Стол, за которым свободно разместились бы для тайной вечери тринадцать дюжих молодцев с покойным паханом во главе, превосходил размерами бильярдный, замеченный мной в одной из комнат. А всяких хитрых духовок, вытяжек, холодильников и моечных агрегатов с лихвой хватило бы для организации небольшой выставки под названием «Кухня ХХI века».

– И как ты только здесь управляешься? – подивился я, разделавшись с первым бутербродом. – Одних инструкций, наверное, целая библиотека наберется.

– Раньше у нас были повар и домохозяйка, – сказала Марина. – Представители фирмы, в которой муж закупил все это добро, устроили им недельные курсы.

– А теперь?

– А теперь, как видишь: хлеб, масло, сыр, ветчина и все в этом роде. На большее не рассчитывай – я готовить не люблю и не умею. Если хочешь, занимайся этим сам.

Кажется, это было приглашением остаться, и я с энтузиазмом наполнил стопки коньяком:

– Мы так и не выпили за наше знакомство.

– И за упокой души раба божьего Михаила тоже не выпили.

– Ты его любила?

– Ха! Любила? Разве достаток любят? Его ценят, к нему привыкают, вот и все.

Я состроил понимающее лицо и залпом махнул коньяк. Отчего-то мне не хотелось поминать мордастого Михаила. И не только потому, что я сомневался в его богоугодности.

Марина последовала моему примеру и, морщась, но упорно не закусывая, стала развивать высказанную мысль:

– Без мужа я никто. Пустое место. Квартира, машина, барахло? Все это надо еще сохранить. Пока что бывшие Мишины братки где-то отлеживаются, чтобы их тоже не грохнули, а завтра? К кому они обратятся за деньгами, когда окажутся на мели? К родителям, к знакомым? Нет. Они заявятся прямиком сюда, скажут, что все это, – Марина сделала широкий жест рукой, – нажито их трудами. Нужно делиться, Маринка, скажут они. И придется Маринке продавать все, что у нее есть, потому что помощи ей ждать неоткуда: Миша под Ханом ходил, ты, если в Курганске живешь, эту кличку наверняка слышал. Только нет больше Хана, его еще раньше кокнули. Власть в городе поменялась. И нет у меня больше заступников.

Марина витиевато выругалась и разлила по стопкам остатки коньяка. Прикурила сигарету, выпила. Похоже, до моего появления ей некому было излить душу, и теперь все накипевшее разом выплеснулось наружу. Минуты не прошло после жалобной исповеди, а она уже закрыла лицо руками и явно готовилась пустить слезу.

– Эй! – я тронул ее за плечо. – Не горюй. У меня тоже неприятности, похуже твоих, но я не падаю духом, даже – гляди – улыбаюсь.

– Ты мужчина, – буркнула Марина, посмотрев на меня одним глазом сквозь пальцы. – Тебе положено быть сильным.

– А ты женщина, – напомнил я. – Тебе положено быть изворотливой. Опереди события. Распродай все хоть за полцены и беги.

– Нет. – Она обреченно покачала головой. – Ничего не выйдет. Не приспособленная я к самостоятельной жизни. До перестройки с родителями в Германии жила, отец мой генеральствовал там, пока не турнули. Потом пару лет всей семьей дружно проедали сбережения и отцовскую пенсию, но он после путча взял да и застрелился. Записку его идиотскую до сих пор помню: «Остаюсь коммунистом». Ха! Маму эта выходка добила совсем, ее разбил паралич. А я, генеральская дочка, ничего лучше не придумала, как в шлюхи податься. Самым первым, кто меня снял, оказался Миша. Вот и вся автобиография. Я до сих пор не знаю, куда и как за квартиру платить, веришь?

– Могу дать бесплатную консультацию, – вызвался я.

– Бесполезно. – Марина жалко улыбнулась. – Оставшихся денег мне на месяц хватит, от силы на два. И что потом? Опять на панель идти? Так поздно, не молоденькая уже. Игорь, – ее голос дрогнул, – не бросай меня, а? Я не смогу одна.

– Попробуй только заплакать! – предостерег я, заметив, что на глазах Марины выступили первые слезы. – Терпеть не могу сырости!

– Ладно, – быстро сказала она и приблизила ко мне лицо. – Вот смотри, я не плачу. Я все буду делать так, как ты скажешь. Только не уходи.

– Мне некуда идти, – внезапно признался я.

– Это правда?

– Правда. – Я тяжело вздохнул.

Одну и ту же ситуацию мы с ней рассматривали с противоположных точек зрения.

– Ну и не надо никуда идти! – Марина заметно оживилась. – Ты поможешь мне все распродать, и мы уедем. У меня в Германии остались знакомые, они помогут с визами.

– С твоей стороны не слишком разумно доверяться первому встречному.

– Но ты же не бандит, не убийца?

– Нет, – согласился я и добавил: – Пока.

Марина склонила голову на плечо:

– Кто же ты такой на самом деле?

– В настоящий момент никто.

– А почему?

– Ш-ш. – Я прижал палец к губам. – На сегодня хватит вопросов. Когда придет время, я сам тебе все расскажу, обещаю.

– Хорошо, согласна. Никаких вопросов. Но только при одном условии. Ты должен склонить меня к сожительству. Сам хвастался, что умеешь.

– Так ведь уже! – искренне удивился я.

Марина кокетливо улыбнулась:

– Это не считается. Речь шла о хитрости и ласке, а не о грубой мужской силе.

Кажется, она успела здорово набраться. Эти резкие перепады настроения провоцировались алкоголем, забродившим в ее крови. А у меня слипались глаза. Поэтому меня не пришлось долго уговаривать сменить кухню на спальню.

Первое, что бросилось мне в глаза, это зеркала – на всех стенах, даже на потолке. Покойный Михаил, видать, страдал сложной формой нарциссизма. Когда я освободил Марину от одежды, со всех сторон появились отражения ладно скроенной женской фигуры с коротко остриженной головой. Мне показалось, что ее забавный «ежик» светится в полумраке. Я мог видеть Марину одновременно сзади, спереди, сбоку и даже вверх ногами. Сразу несколько обнаженных блондинок, и я был готов поиметь их всех.

Когда все закончилось, я почувствовал себя таким разбитым, словно и впрямь перепробовал всех. Включая и тех двух, которые пребывали на потолке.

Прежде чем уснуть, я обвился вокруг нее, переплел руки с ее руками, а ноги – с ее ногами. На всякий случай. К любви или нежности это имело самое отдаленное отношение. Это была единственная мера предосторожности, на которую я оказался способен, прежде чем погрузился в забытье.

4

Когда я проснулся, в комнате было совсем темно, а сквозь щели двери пробивался электрический свет. Марина никуда не делась, преспокойно сопела в две дырочки на соседней подушке. А вот моя безмятежность моментально улетучилась, когда я услышал за дверью приглушенные звуки постороннего присутствия. Набросив на голое тело халат, я вспомнил, что он был позаимствован там же, где я оставил пистолет, – в ванной комнате. Это была непростительная беспечность.

– Марина! – прошептал я, теребя ее за плечо. – Просыпайся.

– А? Что?

– Там кто-то ходит.

Прокравшись к двери голышом, она приоткрыла ее, прислушалась и обернулась ко мне с успокаивающей улыбкой:

– Все в порядке. Это Верунчик.

– Что еще за Верунчик?

– Ну, Верка. Малолетняя стерва, Мишина младшая сестра. Когда цапается с родителями, живет здесь. А цапается она регулярно, со всеми. Характер – не приведи господь.

– И как ты ей меня представишь? – полюбопытствовал я.

– Не ее собачье дело, с кем я сплю, – отрезала Марина. – Я в монашки не записывалась. Ест, пьет за мой счет. Не нравится – пусть проваливает на все четыре стороны, скатертью дорога!.. Ой!

Восклицание было вызвано бесшумным появлением здоровенного мраморного дога, который, протиснувшись в приоткрытую дверь, вторгся на нашу территорию.

– Верка! – возмущенно завопила Марина. – Опять ты его притащила?!

Дог глухо заворчал, давая понять, что не собирается мириться с повышенными интонациями и оскорблениями в свой собачий адрес. Когда Марина потянулась за халатом, он грозно рявкнул и шагнул к ней, вынуждая ее оставаться на месте и сохранять неподвижность. А когда пошевелился я, налитые кровью глаза дога устремились на меня. Он весь так и вибрировал от едва сдерживаемой злобы. Живой рокочущий двигатель, работающий на лютой ненависти ко всем двуногим, за исключением своей хозяйки.

Она явилась следом за Джерри и, включив свет, стала молча изучать обстановку: смятую постель, голую родственницу, меня, напялившего халат ее покойного брата. Я, в свою очередь, разглядывал ее. Уменьшительное имя Верунчик абсолютно не подходило юной особе со вздыбленными волосами трехцветной окраски и лицом, размалеванным, как у индейца, вышедшего на тропу войны. Высокой, худой, голенастой Верке очень шло определение «малолетняя стерва», данное ей Мариной. Глаза у нее были водянистые, абсолютно пустые, как у наркоманки со стажем. Впрочем, Веркины глаза начали оживляться по мере того, как она присматривалась ко мне. Казалось, она где-то видела меня раньше и теперь удивлялась неожиданной встрече.

– Убери пса, Верка! – сказала Марина.

– Перебьешься! – нахально заявила малолетняя стерва, после чего обратилась к своему пятнистому кобелю: – Чужие! Стеречь!

Вывалив красный язык, пес приблизился к Марине и выжидательно уставился на нее, выискивая в ее поведении малейшие признаки неповиновения. Он был обращен ко мне поджарым задом, демонстрируя свой хлыстообразный хвост и почти бычьи яйца, но проскользнуть мимо него незамеченным нечего было даже пытаться.

– Послушай, девочка, – сказал я примирительным тоном, – угомони свое страшилище и давай поговорим спокойно. Нехорошо врываться в чужую квартиру и угрожать хозяевам.

– Чужая квартира? Хозяева? – Верка пронзительно расхохоталась. – Да вы здесь никто – эта шалава и ты, ее стебарь. Мишеньку поминаете, да? Ну, я вам устрою панихидную!

Вся в черном, если не считать золотых побрякушек, девица стремительной тенью метнулась к выходу и скрылась за дверью, оставив нас наедине с догом. Он предусмотрительно развернулся таким образом, чтобы наблюдать за нами обоими, и его красноватые глаза не сулили нам ничего хорошего.

– Опять своей гадости нанюхалась, сучка, – прошептала Марина, косясь на пса: не возражает ли он против обмена репликами?

– Токсикоманка? – предположил я.

– Кокаинистка, – уточнила Марина.

Отнюдь не хрупкая по сложению, рядом с пятнистым зверюгой она смотрелась довольно невзрачно. Из-за бесчисленных зеркальных отражений картина, которую я видел перед собой, казалась мне сюрреалистической.

– Эта твоя Верка, – я прислушался к отдаленному голосу юной стервы, которая, кажется, говорила с кем-то по телефону, и закончил: – она что, невменяемая? Может натравить на нас псину?

– Миша для нее был бог и царь, – тихо сказала Марина. – После его смерти она совсем свихнулась. Постоянно под кайфом, постоянно на взводе. Но пса на меня раньше никогда не науськивала.

– Ничего, все еще впереди, – утешил я Марину.

Малолетняя стерва возвратилась в спальню в еще более взвинченном состоянии. Бросив на меня торжествующий взгляд, она переключила внимание на родственницу и распорядилась:

– Становись на четвереньки, живо!

– Что?

– Раком, я сказала! – Верка без всякого повода перешла на пронзительный визг. – Раз уже успела хахаля себе завести, то и моего Джерри обслужишь, тварь! Ты эти сороковины до конца своих дней запомнишь, сучара такая! Ты у меня на всю жизнь натрахаешься!

Умоляюще глядя на меня, Марина застыла в полной растерянности. Джерри нетерпеливо перебирал лапами, догадываясь, что вот-вот сможет на славу поразвлечься.

– Раком! – заверещала Верка, видя Маринины колебания.

Джерри оглушительно гавкнул: делай, что велено, пока я тебя на клочки не порвал, как Тузик – грелку.

Я увидел, как у Марины подогнулись ноги, и она бессильно осела на ковер, очутившись нос к носу со свирепым догом. Верка подскочила к родственнице и принялась деловито разворачивать ее задом к взбудораженному Джерри. В порыве страсти он действительно намеревался пристроиться к человеческой самке, и только полное отсутствие опыта временно уберегало Марину от его посягательств на ее честь и достоинство.

– Ай! Больно! – прорыдала она, когда дог сиганул на нее всей своей изнывающей от нетерпения тушей.

– Давай, Джерри, давай! – взвизгнула Верка с азартом, который не снился и фанатке Рики Мартина.

– Даю! – откликнулся пес. На собачьем языке это прозвучало как громогласное «вуф!», прорвавшееся сквозь возбужденный до ультразвуковой частоты скулеж.

Он уже победоносно переминался передними лапами по покорно согнутой спине жертвы и совершал недвусмысленные размашистые движения крупом, с каждым мгновением приближаясь к цели.

Пришел мой черед вмешаться в события. Одним рывком я сорвал с себя халат и, держа его в руках, решительно направился к живописной группе.

– Джерри, фас! – Заметив мое приближение, Верка не стала колебаться ни секунды.

Досадливо гаркнув, дог оставил в покое скорчившуюся на ковре фигуру и метнулся мне навстречу, взмыв в воздух с такой легкостью, словно не состоял из десятков килограммов мускулистой плоти. Его атака была стремительной, но не неожиданной, потому что я приготовился к встрече.

Как только собачьи лапы с тупыми когтями ударили меня в грудь, я – уже в падении – исхитрился накинуть на массивную башку дога халат, и, когда мы кубарем покатились на пол, он уже ничего не видел и не имел возможности достать меня своими желтыми клыками. Оказавшись под навалившейся на меня тушей, я обмотал вокруг собачьей шеи рукава халата и стал затягивать их, заботясь только о том, чтобы удержать Джерри в таком полубеспомощном состоянии. Он яростно работал задними лапами, норовя достать когтями мой голый живот, но высвободиться самостоятельно не мог.

Затянув узел, окончательно превративший халат в смирительную рубашку, я задал догу такую взбучку, которая показалась бы болезненной и мешку с песком для отрабатывания ударов. Очень скоро его бойцовский запал сменился паникой. Дождавшись отчаянного скулежа, приглушенно звучащего сквозь толстую ткань, я опрокинул Джерри на пол, позволил ему встать, а потом погнал его пинками прочь, закрепляя преподанный урок презрительными окриками:

– Пшел вон, бестолочь! Пшел! Пшел!

– Вау-у! – горестно заливался униженный пес, поджимая хвост, как беспородная дворняга. С головой, обмотанной халатом, он потерял всякую ориентацию в пространстве и покорно трусил в направлении, задаваемом моими ударами по обтянутым пятнистой шкурой ребрам.

Я выдворил Джерри из спальни, но, вместо того чтобы продолжить экзекуцию, не удержался от того, чтобы не наградить размашистой оплеухой его бестолковую хозяйку. Ее голова мотнулась назад, но она не отвела от меня своего ненавидящего взгляда. Марина взахлеб рыдала, скрючившись на полу. Похоже, перспектива случки с кобелем подействовала на нее вовсе не так возбуждающе, как воображают себе коллекционеры порнографических изданий. Потрепав Марину по коротким волосам («Ну, ну, успокойся, все позади»), я сказал ее стервозной родственнице:

– Твой Джерри – просто большой кусок дерьма. Теперь при команде «фас» он будет удирать сломя голову, вместо того чтобы кидаться на людей. Поучить хорошим манерам и тебя заодно?

– Попробуй. – Она оскалилась в торжествующей гримасе. – Если успеешь. Входную дверь я оставила открытой.

– Ну и что? – опешил я.

– А то. Узнаешь, когда возьмут тебя за одно место. – Верка блудливо стрельнула глазами вниз и снова уставилась на меня с гаденькой усмешкой на губах.

– Что ты мелешь?

– Сегодня вечером я передачку одну смотрела по телеку, – похвасталась юная стерва. – А в перерыве твою фотку показали и объявили, что ты в республиканском розыске. Телефоны дали, чтобы звонить, если что. Один номерок я запомнила.

Я вспомнил, как Верка заинтересованно зыркнула на меня при появлении, как потом негромко разговаривала по телефону, и от внезапной догадки у меня похолодело в груди.

– Значит, ты?..

– Вот именно. Слышишь? Они уже здесь!

Единственное, что я успел сделать, прежде чем в спальню ворвались сопящие мужчины, это красноречиво посмотреть на стукачку. И, если бы взгляд мог убивать, то, ей-богу, она недолго протянула бы после этого.

5

А потом я неподвижно лежал лицом вниз и пытался определить, что сильнее у меня болит: левая скула, по которой съездили кулаком, или ребра, испытавшие на себе удары обутых ног. На мне не было ничего, кроме наручников, впившихся в запястья.

Группа захвата возбужденно переговаривалась надо мной, хвалясь успехами: один вспоминал, как ловко он меня сшиб с ног, другой по-детски радовался найденному пистолету, третий вслух считал конфискованные доллары. Подавленный и растерянный, я воспринимал громкие голоса вполслуха, пока к ним не подключился еще один, памятный мне с детства.

К незнакомым молодым людям в штатском присоединился невесть откуда взявшийся Паша Воропайло, и он, судя по начальственным интонациям, являлся главнокомандующим маленького отряда.

Прижавшись к ковру щекой, я скосил глаза и действительно увидел бывшего друга, нынешнего властителя моей незавидной судьбы. Воропайло как раз выносил устную благодарность малолетней стерве за проявленные ею бдительность, сообразительность и гражданскую сознательность. Одновременно он легонько подталкивал Верку к выходу из спальни. Слезливо голосящую Марину выпроводили раньше. Посторонние могли помешать откровенному милицейскому разговору по душам. Чтобы упредить молодых людей в тяжеленных ботинках, я поднял голову и повернул к Паше свое лицо. На радостные лобызания рассчитывать, конечно, не приходилось. Но я надеялся, что друг детства не позволит подчиненным очень уж усердствовать в ходе допроса, после чего недолго и потенции лишиться. Хотя, как я догадывался, в местах не столь отдаленных, светивших мне в самом ближайшем будущем, она не так уж нужна, гораздо спокойнее жить без неосуществимых фантазий.

Круглое лицо Воропайло не обнаружило ни малейших эмоций, когда он посмотрел на меня сверху вниз. Ах да, если я находился в розыске, то он, конечно же, был в курсе событий. Двадцать килограммов героина – это было как раз по его части.

– Вот и свиделись, – сказал он, встретившись со мной взглядом. – Утром ты оказался более прытким. Но, как говорится, недолго музыка играла.

– Дали бы одеться, – буркнул я.

– Да уж любоваться твоей голой задницей – невелико удовольствие. Это ведь твои шмотки в ванной?

– Угадал.

– А я всегда угадываю. Работа такая.

Повертев «зауэр» в руках, Воропайло привычно сунул его за пояс, а потом деловито спрятал в карман стопочку долларов. Один из его подчиненных сходил за моими вещами и небрежно швырнул их на пол, постаравшись угодить ботинками мне по голове. На время меня освободили от наручников, но, как только я оделся, стальные браслеты снова защелкнулись на моих руках.

– Выводите, – распорядился Воропайло.

Меня подхватили и почти вынесли из комнаты, вынуждая передвигаться ускоренным шагом. Когда меня проводили мимо зареванной Марины, она окликнула меня, но я даже голову не смог повернуть в ее сторону, потому что волосы на моей макушке были цепко схвачены жесткой милицейской пятерней. Верка со своим присмиревшим догом все еще топталась в прихожей. Медали за отвагу дожидалась, что ли?

Я плохо воспринимал происходящее. Отрывистые фразы конвоиров за спиной доходили до меня с запозданием, а окружающее виделось отрывочно, как во сне.

Почему-то меня очень волновало, который уже час? Когда я проснулся, было что-то около полуночи. Сколько времени прошло с того момента? Измерить минутами этот короткий эпизод моей биографии не удавалось. Слишком насыщенным событиями оказался он.

– Шевели копытами!

Наша маленькая компания вывалилась из подъезда во двор, где рядом с двумя машинами нас поджидали еще две фигуры в штатском, встретившие наше появление приглушенными проявлениями радости и удовлетворения. Я чувствовал себя как пойманный зверь, шкуру которого делят торжествующие охотники.

Потом они уткнули меня лицом в капот одной из машин, а сами стали негромко совещаться. Прислушавшись к разговору, я понял, что Воропайло зачем-то распускает своих подчиненных, а меня намеревается доставить по назначению сам. Слабая надежда зародилась в моей душе. Неужели Воропайло решился на должностное преступление ради былой дружбы? Неужели он остается со мной наедине по только мне понятным мотивам?

– Но, Павел Игнатьевич… – среди оперативников возник растерянный ропот.

– Все, других распоряжений не будет, – отрезал Воропайло. – Завтра поговорим. Так надо, ребята.

Прямо Тимур и его команда!

Опера принялись дружно трамбоваться в машину, наградив меня мимоходом парочкой тумаков.

– До встречи, Бодров, – бросил мне кто-то на прощание. – Утречком познакомимся поближе.

Милицейская орава укатила, оставив меня один на один с человеком, которого я сначала считал другом, потом – врагом, а теперь совершенно не понимал, кем же он мне все-таки приходится.

– Садись в машину, – устало сказал Воропайло. – Потолкуем. Время у нас пока есть.

6

Годы заметно округлили Пашино лицо, зато его нос заострился и приобрел некоторую крючковатость, делая его похожим на большого хищного филина. Маленькие оттопыренные уши только усиливали это неприятное сходство. Не хватало для полноты картины светящихся в темноте зрачков. Вот тогда бы я точно ощутил себя зверьком, угодившим в лапы кровожадного врага. Но Пашины глаза были как раз тусклыми и усталыми.

– Что уставился? – спросил он, закуривая сам и протягивая сигарету мне. – Надеешься, что я растаю в воздухе, как призрак? Не надейся, Игорь. Никуда я не исчезну. И ты от меня никуда не денешься.

Неловко приняв подношение скованными руками, я ткнулся сигаретой в огонек зажигалки и с наслаждением затянулся. Вспомнилось, как мы с Пашей начинали курить, прячась за углом здания школы. Счастливые, беззаботные пацаны, зачем-то спешащие стать взрослыми.

– Стареешь, Паша, – заметил я, отведя взгляд. – В последний раз, когда мы виделись, ты выглядел значительно лучше.

– Гроблю здоровье на всяких подонков, вот и результат, – вздохнул Воропайло. – Ни пожрать вовремя, ни выспаться толком. Зато ты хорошо сохранился. Но это дело поправимое. – Он усмехнулся, предлагая мне оценить свою милицейскую шутку.

– Слушай. – Помимо воли я затягивался так часто и жадно, словно опасался, что сигарету вот-вот отнимут. – Почему именно ты? Почему не кто-нибудь другой?

– Повезло. – Воропайло пожал плечами. – Пока остальные по городу рыскали, я дежурил в управлении. Тут звонок. Вот я всех и опередил, Игорь. Срочно нашел подмену, свистнул ребят – и за тобой. Ты же у нас теперь знаменитость. Двойное убийство, партия героина. Весело живешь, интересно. «Вышка» тебе не грозит только по одной причине – отменена нынче смертная казнь.

– Значит, повезло тебе, да, Паша? Очередное звание присвоят за задержание особо опасного преступника? Поэтому ты самолично меня арестовывать бросился?

– А вот и нет.

Произнеся эту загадочную фразу, Воропайло уставился в темноту, и я последовал его примеру. Там не было ничего интересного, ночь как ночь, но почему-то нам было нелегко смотреть друг на друга. Первым пришлось нарушить молчание мне:

– Никого я не убивал, Паша. И к наркоте я никакого отношения не имею.

Он выслушал мою длинную сбивчивую историю с непроницаемым лицом, по-прежнему глядя в пустоту.

– Одного не могу понять, – закончил я рассказ не дававшим мне покоя вопросом, – зачем в каком-то паршивом Новотроицке целых двадцать килограммов героина? Там что, ширяются с младенческого возраста и до глубокой старости? Город поголовных наркоманов?

– Скорее всего в Новотроицке расположена подпольная лаборатория, – поделился Воропайло со мной своими соображениями. – Перемешивают чистый героин со всякой мачмалой типа демидрола, фасуют и рассылают по центрам культурной жизни. – Его рот саркастически перекосился. – Спасибо столице, не забывает нас, темных. Что бы мы без нее делали?

– А при чем здесь вообще Москва, Паша? Насколько я знаю, в Россию поставки героина идут через Афганистан, Таджикистан.

– Представь себе карту, – мрачно посоветовал Воропайло. – Мы находимся далеко в стороне от основного потока, на отшибе. Поэтому у нас товар стоит еще дороже, чем, скажем, в Амстердаме. Афганцы толкают зелье по сотне баксов за кило, в Москве цена уже зашкаливает за десять тысяч. Стократный подъем! А расфасованный по пакетикам, в рознице героин стоит еще в десять раз дороже. Если ты говоришь правду, то посчитай, какие убытки нанес владельцам.

– Угораздило же меня вляпаться в это дерьмо! – сказал я в сердцах. – Но разве я мог предположить, что в этом проклятом холодильнике окажется героин? Кто знал?

– Довольно занятный способ доставки, – согласился Воропайло. – Очень может быть, что твой холодильник приехал, начиненный порошком, прямиком из Италии. По России партии переправляют частями и в более надежных тайниках.

– В каких? – поинтересовался я из вежливости. Моя собственная судьба заботила меня гораздо больше, чем профессиональные хитрости наркомафии.

– В бабских гнездах, – хмыкнул Воропайло. – Каждая баба способна запихнуть в себя до шестисот грамм. Одна задержанная даже пошутила по этому поводу: мол, чем вас породили, тем и убьем. Ты прикинь, Игорь! – С каждой фразой он оживлялся все больше и больше. – Один наркоша потребляет два-три грамма в день. В год выходит около килограмма, верно? На учете в Курганске состоит около тысячи героинщиков, это значит, что их в десять раз больше. Сколько порошка им требуется в год? Правильно, десять тонн! Если из всех курьерш, косящих под челночниц, вытрясти их богатую начинку, то целого самосвала не хватит для перевозки!

Воропайло выпучил глаза, как будто видел перед собой не сплошную темень, а гору белых пакетов, извлеченных им собственноручно из каждого укромного местечка, выделенного женскому полу природой. Он даже ладони потирал – так сильно увлекся.

– Паша, – окликнул я его негромко. – Вы возьмете Арарата? Глаза у меня были закрыты, но дом я узнаю, не сомневайся.

– Мне и без тебя известно, где обитает гражданин Геворкян, – поскучнел Воропайло.

– Откуда?

– Оперативная информация.

– Значит?…

– Ничего это не значит. Все улики свидетельствуют против тебя, а к Арарату у меня нет никаких законных претензий.

– А мои показания?

– Херня это, а не показания, – неожиданно рассердился Воропайло. – Твое слово против десятка других, так что даже пьяный вдрызг сержант ППС не примет твои россказни на веру. Из квартиры с трупом выходил? Выходил, имеются свидетели. Труп помощника на рабочем месте оставил? А как же! Да еще наследил. Плюс к этому протокол допроса парня, который тебя возил в Новотроицк. Мало? А твой побег? А пистолет? Армяшки, которых мы взяли, между прочим, дали письменные показания, что ты, угрожая оружием, ограбил их и собирался угнать машину. Что-нибудь в этом роде расскажет и эта девица, которая мне позвонила. Да тут материала на пятерых таких, как ты! Все вместе на пожизненное тянет.

Наблюдая за бывшим другом во время этого уничтожающего монолога, я вдруг обратил внимание, что он по непонятной причине ужасно нервничает, пытаясь скрыть это за излишней говорливостью.

Воропайло всегда был таким. Однажды мы с пацанами затеяли спуск с недостроенной девятиэтажки по электрическому кабелю. Паше выпало идти первым, но перед тем, как начать спуск, он без умолку болтал, сыпя прибаутками и брызгая слюной. Потом, когда все закончилось благополучно, Паша признался мне, что на самом деле он обмочился от страха. Он поведал эту постыдную тайну только мне одному, потому что мы тогда считались закадычными корешами. С тех пор, когда между нами пробежала кошка по имени Светка, доверительные отношения рассыпались, как карточный домик, но память мне пока не изменяла, поэтому я сумел раскусить Воропайло. Но чем вызвана его нервозность, я пока не понимал. Неужели решился нарушить свой служебный долг и отпустить меня с миром, по старой памяти?

– Что теперь, Паша? – осторожно спросил я. – Поможешь мне выпутаться?

Прежде чем ответить, он закурил еще одну сигарету. Потом, продолжая смотреть куда угодно, только не на меня, негромко сказал:

– Во всяком случае, арестовывать тебя я не стану.

Вот, подумал я с благодарностью. Все-таки существует на свете мужская дружба, крепкая, проверенная годами. И в трудную минуту Паша не подвел, сумел забыть о существовании женщины, которую делить между собой оказалось намного сложнее, чем сигареты, мелочь и сладости в далеком детстве.

Так думал я. Как вскоре выяснилось, совершенно напрасно. Потому что Воропайло, прикончив сигарету в несколько сильных затяжек, неожиданно произнес глухим голосом:

– Они захватили Светлану.

– Как? Что ты сказал?

– Она исчезла утром, вскоре после того, как ты драпанул из Дворца молодежи. Мне позвонили, я примчался домой, а там пусто.

– Где моя дочь? Она тоже?.. – У меня перехватило дыхание. Я даже не решился произнести вслух кошмарное предположение.

– Светик у моих родителей, сейчас ведь каникулы. – Воропайло наконец посмотрел мне в глаза. – Она-то как раз в безопасности, – его голос постепенно наливался обвиняющими интонациями. – А моя жена исчезла. Из-за твоих фортелей, между прочим! По телефону со мной говорил кто-то из араратского воинства – акцент за версту было слышно.

– Но при чем здесь Светлана? – воскликнул я с отчаянием.

– Ты говорил, у тебя пропал паспорт? А там данные о твоем прежнем семейном положении. И дочь в паспорт внесена, если ты еще помнишь. Вот твои знакомые и расстарались.

– Погоди, – устало сказал я. – Разве Светка не сказала им, что теперь она не имеет ко мне ни малейшего отношения?

– Наверняка сказала, если ей дали такую возможность. И тогда выяснилось, что ее муж в милиции служит, капитанские погоны носит, отделом по борьбе с наркотиками заведует. Вот и предложили этому новому мужу хорошенько поискать некого Игоря, если он не хочет свою ненаглядную по кусочкам обратно получить! – Воропайло уже почти орал, глядя на меня с ненавистью в глазах. – Теперь врубился? Мне обмен предложили: баш на баш. Они мне – Светлану, я им – тебя.

– И ты согласился? – спокойно спросил я. Мне показалось, что внутри меня сделалось так холодно, что даже сердце покрылось инеем.

– Сначала нет. Они перезвонили через час и дали мне послушать, как Светлана рыдает, как кричит от боли и страха. Я снова отказался. А незадолго до того, как я узнал твое местонахождение, был новый звонок. И Светлану снова заставили кричать и плакать. – Воропайло ударил себя по колену кулаком. – Это настоящие звери! Они не требуют вернуть сумку, потому что понимают: такому громкому делу обратного хода не дашь. Им нужен ты, Игорь. А мне, – Воропайло поморщился, но все же довел фразу до конца, – мне нужна Светлана.

– Моя дочь, – напомнил я механическим тоном. – Почему ты уверен, что она в безопасности?

– За родительской квартирой присматривают, – быстро сказал Воропайло.

Он произнес самое трудное и теперь, наверное, даже испытывал некоторое облегчение. А я наоборот. Мне стало так тяжело, словно я превратился в атланта, которому взвалили на плечи земной шар. Бремя ответственности перед бывшей женой угнетало меня еще сильнее, чем признание Воропайло в том, что он сделал выбор не в мою пользу.

Никакого выхода я не видел. Даже если бы не оковы, даже если бы вооруженным оказался вдруг я, а не Паша, у меня не было иной дороги, кроме той, которая вела прямиком в пасть Арарата.

– Так и доставишь меня – без оружия, в наручниках?

– Именно так, – сказал Воропайло, глядя прямо перед собой.

Еще пару минут он играл желваками, демонстрируя, как тяжело ему принимать такое решение, а потом взял с заднего сиденья трубку мобильного телефона и проворно забегал пальцами по клавишам. Получилась коротенькая писклявая мелодия, заменившая мне похоронный марш.

Глава 5

1

Я слышал, как Воропайло договаривается о встрече, но не вникал в разговор. У меня было то отрешенное состояние, с которым осужденный готовится к скорой казни. Избежать ее у меня не было ни малейшей возможности, как физической, так и моральной. Оставалось покорно трястись в машине, норовисто скачущей по неровно накатанному снежному покрову, да вглядываться в темноту, выискивая там признаки ангелов или инопланетян, без вмешательства которых, как известно, чудес не бывает. Но пусто было вокруг, темно, пусто и холодно. Лишь луна в сопровождении звездной свиты наблюдала за нами.

Попетляв немного по городским улицам, Воропайло взял курс на северную окраину, где, надо полагать, должен был произойти обмен пленниками. Я вспомнил, что Светка рыдала в телефонную трубку, умоляя мужа спасти ее, и стал прикидывать, плакала ли она когда-нибудь в моем присутствии? Выходило, нет, никогда. Наверное, здорово ее припекло, раз дала волю слезам. Интересно, подумал я, как она воспримет весть о моей неминуемой смерти? Станет ли рыдать так отчаянно, как рыдала, когда ее собственная жизнь оказалась в опасности?

Мы выехали за город, и я заметил, что Воропайло начал вглядываться в километровые столбики, выискивая место остановки. Миновав несчастливый тринадцатый километр, машина остановилась возле столбика с цифрой 14. Только это меня не утешило. Единственной несчастливой приметой, в которую приходилось верить, были стальные браслеты на моих руках.

– Выходи, покурим, – предложил Воропайло таким тоном, будто мы выбрались на загородную прогулку.

Я не стал упираться. Послушно выбрался из машины и принял протянутую сигарету. Он курил «Парламент». Это означало, что нынче в милицейских кругах можно зарабатывать не меньше, чем в коммерческих. В прежние времена Воропайло за милую душу смалил «Приму» и стрелял у меня деньги до получки, которая была всегда меньше, чем общая сумма воропайловских долгов.

С тех пор все изменилось. Сначала он занял мое место в доме, который я привык считать своим, водворился там с наглостью стреляного воробья, захватывающего чужое гнездо. Теперь привез меня на заклание и угощал сигаретами, как принято у палачей, которые таким дешевым способом успокаивают свою нечистую совесть.

– Помнишь, как я ходил с тобой провожать твою девчонку по ночам? – спросил я, разглядывая звездное небо. – Она жила в Пролетарском поселке. Ни разу не обошлось без драки с тамошней шоблой. Нас было только двое, но все равно это было в два раза больше, чем если бы ты отмахивался один.

– Припоминаю что-то такое, – пожал плечами Воропайло. – Ну и что?

– Мы могли бы вдвоем справиться с теми, кто привезет Светку, – продолжал я. – Ты забираешь ее, а меня отпускаешь. Чем тебя не устраивает такой вариант?

– Ты всегда был фантазером, Игорь. Но это – реальная жизнь, без прикрас. И она, эта жизнь…

– Жестокая, да? Ты это имел в виду?

– Примерно. Каждый сам за себя, – с пафосом произнес Воропайло и вызывающе уставился на меня своими совиными глазами.

Его зрачки были расширены, и он беспрестанно приплясывал на месте, как будто старался согреть озябшие ноги. Но дело было не в холоде. Обычный мандраж, который овладевал Пашей в минуты близкой опасности.

– В штаны уже не прудишь? – участливо спросил я. – Небезопасно на морозе.

– Еще одна шутка подобного рода, и я тебе прострелю ногу. В принципе, это ни для кого ничего не меняет, но зачем тебе лишняя боль? Твое дело попридержать язык и ждать.

– А потом?

– Что будет с тобой потом, меня абсолютно не волнует, – отчеканил Воропайло. – Во всем, что с тобой приключилось, виноват ты сам.

– Светланке правду скажете? – спросил я, заранее зная ответ.

– Зачем правду? Кому она нужна? Ты уехал из города, вот и все. Навсегда. Так будет лучше.

– Кому?

– Всем, кроме тебя. Но тебе лично будет все равно, – напомнил мне Воропайло с проснувшимся сочувствием в голосе. – Не злись на меня. Так вышло. Вообще-то ты был неплохим парнем.

Был. Это короткое слово заставило меня поникнуть и позабыть все слова, которые я собирался сказать. Только теперь я по-настоящему понял, что происходит. Это очень обидно и очень страшно – сознавать, что тебя хоронят заживо.

2

Все это время шоссе оставалось темным и пустынным, если не считать шального дальнобойщика, который промчался мимо нас, рассекая ночь с шумом невесть откуда выпущенного снаряда. Я завороженно следил за снежным вихрем, припустившимся вслед за фурой, и невольно завидовал шоферу. Таращит небось глаза в темноту, слушает блатоватую музычку, а сам заранее предвкушает, как будет наминать горячий борщ и моститься рядом со своей бабой…

– Едут! – голос Воропайло вывел меня из задумчивого транса.

Я не стал спрашивать, откуда ему известно, что фары, вспыхнувшие вдалеке, принадлежат тем, кто явился по мою душу. Но отчего-то я тоже был уверен, что это они. На расстоянии фары казались сверкающими глазами тигра, вышедшего на ночную охоту. Он приближался неспешно и неумолимо, зная, что добыча никуда от него не денется.

– Вот что, Игорь…

Когда Воропайло произнес это вступление, я решил, что он сейчас станет говорить всякие утешительные глупости, как в кино, когда мужественные герои вынуждены прощаться навсегда. Но продолжение было совершенно иным. Достав из-за пазухи пистолет, Воропайло потребовал:

– Становись на колени и не двигайся. Мне не нужны сюрпризы.

– Что? Что ты сказал? – Мне показалось, что я ослышался.

– Я сказал: на колени.

– Э не-ет, Пашенька. – Я покачал головой. – Этого ты от меня не дождешься. Можешь стрелять, если хочешь. Но на колени ты меня не поставишь – ни живым, ни мертвым.

Воропайло бросил на меня яростный взгляд, перевел его на приближающуюся машину и предупредил охрипшим голосом:

– Не вздумай бежать! Учти, при малейшей попытке…

– Заткнулся бы ты, а? – попросил я. – Без твоего гундежа тошно. Не побегу я. Надоело мне бегать.

Подъехавшая машина уже остановилась. Отчетливо хлопнули две передние дверцы, выпустившие седоков наружу. Они были высокими и плечистыми. Явно не тот молодняк, с которым я имел дело прошлой ночью. Скорее всего обе фигуры, замершие поодаль, принадлежали тем заматеревшим мужчинам, которых я видел рядом с Геворкяном во время нашей последней беседы. Они, как и Воропайло, сжимали в руках оружие.

Один я оказался не при делах: держался особняком, неловко сложив скованные руки на яйцах, как какой-нибудь распоследний фюрер. Еще можно было прижать руки к груди в молящем жесте, но эта поза не устраивала меня вообще.

– Он! – коротко молвил один из чужаков, одетый в длинное распахнутое пальто.

Под пальто угадывался белый галстук, наверняка повязанный поверх траурно-черной рубахи. В сочетании с гладко зализанными назад волосами это создавало законченный портрет писаного мафиозного красавца южного образца.

Его спутник был, видимо, погорячее, потому что пальто ему заменял застегнутый на все пуговицы черный френч полувоенного покроя со стоячим воротником. Стиль Сталина и Фантомаса. Привычка разъезжать повсюду на своих колесах заставляла его презирать суровую русскую зиму и обходиться без теплой одежды – так уверенная в себе женщина пренебрегает бюстгальтером, а молоденькая девушка – рейтузами.

И этот – горячий, не носивший пальто – начал было выдавать мне пространную ругательную характеристику, когда был остановлен окриком Паши Воропайло:

– Хорош базарить! Еще успеете наговориться. Сейчас я хочу знать: привезли?

Голос его окреп, стал требовательным и даже высокомерным. Если он и обмочил по традиции брюки, то со стороны это было совершенно незаметно, зато пистолет в его руках сразу бросался в глаза и требовал уважения. Воропайло вел себя так, словно не находился сам под прицелом сразу двух стволов.

В меня оружием никто не тыкал – слишком длинной была дорога, по которой пришлось бы мне бежать со скованными руками, слишком большие сугробы намело вдоль шоссе, чтобы можно было добраться до посадки раньше пуль, выпущенных мне вслед.

– Я спрашиваю: привезли? – Воропайло возвысил голос, нечаянно сбившись на петушиный фальцет.

– Тут она, – ответил мужчина в пальто, выдохнув в темноту облачко пара, засеребрившегося в лунном свете.

– Где? – не унимался Воропайло. – Я хочу ее видеть!

– В тачке сидит, – сказал второй араратский гонец и клацнул зубами.

Морозец таки достал его под щегольским френчем, и лично мне это принесло маленькое злорадное удовлетворение.

– Пусть выйдет! – крикнул Воропайло.

Немного поколебавшись, парламентеры открыли заднюю дверцу и галантно помогли выбраться наружу женщине, в которой я не сразу узнал Светку. Цветом лица она была точь-в-точь луна, разве что только не светилась во мраке. Никогда не думал, что живой человек может быть бледным до такой степени. А еще я обратил внимание на то, что Светку слегка пошатывает из стороны в сторону, поэтому один из парламентеров придерживает ее за плечи, укрытые шубкой. Когда я заметил, что шубка просто наброшена на пленницу, а не надета, как полагается, мне это почему-то сильно не понравилось. Я еще не понимал, что именно, но что-то было не так.

Воропайло тоже насторожился. Вглядываясь в Светку, он спросил вибрирующим голосом:

– Ты в порядке?

Она молча подняла бледнющее лицо, на котором чернели только провалы глаз, а плотно сжатые губы были почти неразличимы на расстоянии. Тот мужчина, который полуобнимал Светку, не забывая целиться в Воропайло из пистолета, что-то шепнул ей на ухо, и она с видимым трудом открыла рот, чтобы тихо сказать:

– Я в порядке, Паша.

Он ей не поверил, как, впрочем, и я, а потому пожелал уточнить:

– Точно?

В морозном воздухе его голос звучал так громко, словно он обращался к Светке через милицейский мегафон. Она не могла не услышать вопроса, но промолчала, снова опустив голову. Создавалось впечатление, что все оставшиеся силы она истратила на одну-единственную фразу.

– Пусть идет сюда! – крикнул Воропайло двум темным фигурам.

Они синхронно покачали головами, а потом легко одетый парламентер выдвинул встречное условие:

– Сначала отдавай его, – он указал на меня подбородком. – Твою жену оставим на дороге, потом заберешь.

Не выпуская из виду обоих мужчин, Воропайло, не глядя на меня, процедил сквозь зубы:

– Иди! – а после короткой паузы добавил уже почти просительным тоном: – Иди, Игорь.

– Счастливо оставаться, – сказал я и шагнул вперед.

До чужой машины оставалось несколько метров, когда Светка, по обе стороны которой застыли мужские фигуры с выставленными вперед правыми руками, неожиданно покачнулась и стала оседать на дорогу. Ее попытались удержать, но в руках одного из мужчин осталась лишь ее шубка, а выскользнувшая из нее Светка рухнула мягким кулем вниз.

Обморок, сообразил я, невольно ускорив шаг. Но в следующую секунду я остановился так резко, что поскользнулся на гладкой поверхности накатанного снега и с трудом удержал равновесие.

При этом я во все глаза смотрел на распростертое женское тело и силился понять, чем оно отличается от того, каким было прежде, каким должно быть.

Светкины руки! Они были укорочены на длину ладоней! Уродливые обрубки, обмотанные бинтами, на которых выделялись темные пятна. С ужасом уставившись на них, я в последний раз неуклюже взбрыкнул ногами и упал навзничь, проклиная свои наручники.

Затем грохнул выстрел. Он раздался оттуда, где я оставил Воропайло, которому потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что эти подонки сотворили со Светкой. Гах! Обращенное ко мне лицо брюнета в пальто обзавелось дополнительным отверстием, не предусмотренным природой. Черная дыра возникла чуть выше его бровей, а физиономия смялась, как дешевая маска, по которой съездили невидимой кувалдой.

Труп проворно попятился, наткнулся на капот машины и стал съезжать по нему на дорогу, отчаянно пытаясь удержаться за радиатор и бампер.

За мгновение до этого опомнился его живой напарник во френче, присел, истошно заорал и трижды выстрелил, целясь немного выше моей головы, которую я начал приподнимать со снега. Вспышки поочередно вырастали в темноте фантастическими алыми цветами, завораживая мой взор.

Но тут я услышал, как болезненно вскрикнул Воропайло, и перекатился на живот, чтобы поймать его в поле зрения. Паша как раз рухнул на колени, словно ему неожиданно подсекли ноги.

– Попал! – плаксиво пожаловался он и выстрелил в снег перед собой, потому что не сразу смог выпрямить утяжеленную оружием руку.

– А-а-а, билять!!! – это продолжал голосить обладатель френча.

Я услышал новый выстрел и увидел, как Пашу шатнуло назад, но он не упал, а, страдальчески морщась, поднял пистолет и послал несколько пуль подряд в направлении противника. Одна из них истерически взвизгнула у меня над ухом: уиу!

– Вай! – это отозвался араратский стрелок.

Когда я увидел его, он пьяно топтался на месте, демонстрируя последний белый танец, на который его пригласила смерть. Воинственный френч отливал в свете луны мокрым блеском. Сначала мужчина уронил пистолет, а потом упал сам, с размаху ударившись лицом о землю. Но ему уже было все равно.

3

– Что со Светкой? – хрипло спросил Воропайло, и нормальная человеческая речь прозвучала странно после грохота выстрелов, перемежающихся громкими воплями.

– А с тобой? Ты как?

– Он плечо мне прострелил, падла, – Воропайло скривился, ощупывая рукав куртки. – И нога как неживая.

– Сейчас перевяжу, – пообещал я, лихорадочно соображая, как и чем это сделать.

– Успеется, – остановил меня Воропайло. – Сначала Светка. И трупы убери с дороги, пока никого нет. Шевелись, Игорь.

Я зачерпнул горстями снег и бросился к Светке. Растирать ей уши и щеки скованными руками было ужасно неудобно, но все же они у меня были, руки, а моя бывшая жена их лишилась навсегда. Нечего было и пытаться представлять себе ее состояние. Не просто руки – вся ее жизнь была искалечена.

– Мама, – всхлипнула она. – Мамочка.

– Сейчас, сейчас, – тупо сказал я и метнулся прочь, чтобы не встречаться с ее взглядом.

По очереди ухватив убитых за воротник, я отволок их с дороги и оставил валяться в снегу. Потом, сообразив, что Светка лежит почти раздетая, вернулся к Воропайло и потребовал:

– Ключ от наручников! Отмыкай, Паша! Ее нужно положить в машину, а то схватит воспаление легких.

– Воспаление легких! – эхом повторил он, с трудом выуживая неповрежденной рукой ключик из кармана. – Какая трогательная забота о Светкином здоровье!

Воропайло не замечал, что по его щекам катятся слезы, а мне некогда было его утешать. С освободившимися руками я поспешил к Светке, сгреб ее в охапку вместе с шубкой и отнес на заднее сиденье Пашиной машины. Я еще склонялся над ней, и наши лица почти соприкасались, когда Светка, глядя мне прямо в глаза, наградила меня плевком. Не потрудившись вытереть его, я тихо спросил:

– За что они тебя так?

– Из-за тебя! – прошипела она с ненавистью в голосе. – Чтоб ты сдох, сволочь!

– Постараюсь, – ответил я без всякого сарказма. Плевок все еще обжигал мне лицо, хотя очень скоро должен был превратиться в лед.

– А теперь убирайся! Видеть тебя не могу!

– Ладно.

Я возвратился к Воропайло, который кое-как привалился к своей темно-серой «восьмерке» и наблюдал за моими перемещениями полузакрытыми глазами. Наверное, ему стоило больших усилий превозмогать накатывающий обморок. Снег вокруг него покрылся пятнами крови. В свете фар она выглядела неправдоподобно яркой, малиновой.

– Ближе, – сказал Воропайло, еле шевеля языком. – Подойди ближе.

Стащив с себя шарф, который должен был послужить жгутом, я опустился на корточки рядом с раненым и не придумал ничего умнее, чем спросить:

– Больно?

– Нет, щекотно. Как Светка?

– Очнулась, – сказал я. – Сейчас перевяжу тебя и отвезу вас в больницу.

– Да, – выдохнул Воропайло. – А сам сразу сваливай, слышишь? Оставишь нас в машине и беги.

– Помолчи, сейчас будет больно, – предупредил я.

– Ай! Ёпт!

Стараясь не обращать внимания на Пашины крики, я стащил с него куртку и принялся неумело обматывать шарфом продырявленное плечо. Потом воспользовался его собственным кашне и занялся раненой ногой.

– Деньги и пистолет под моим сиденьем, – говорил Воропайло, морщась и задыхаясь во время первой помощи, которая, надо полагать, причиняла ему больше страданий, чем сами пули. – В бардачке прочая мелочевка, которую у тебя изъяли. Можешь забирать.

– Значит, с чистой совестью на свободу? – спросил я без особого удивления.

Снег, которым я оттирал перепачканные кровью руки, приобретал красноватую окраску, и такого, розового, его все прибавлялось и прибавлялось.

– Найди Арарата. Ты должен кончить этого ублюдка, – сказал Воропайло, делая частые паузы, чтобы со свистом набрать воздуха в легкие. – Его и всех его людей, кого только сможешь достать. Потому что я теперь не скоро очухаюсь. А Светка… Светка теперь… Она… она…

Он затрясся от рыданий, безобразно гримасничая лицом.

– Не знаю, Паша, – вздохнул я, рассматривая свои растопыренные пальцы. Невозможно было определить, покраснели они от холода или на них осталась кровь, опять пролившаяся по моей вине. – Это как получится. Если успею. Меня ведь ищет милиция, а твои коллеги шустрые и настырные.

– Ты должен успеть! – Воропайло неожиданно прекратил кривляться и уставился на меня мутными от боли глазами. – Своей бригаде дам отбой, остальные еще только раскачиваются. Ты успеешь, Игорь.

– Квартира, та, где вы меня взяли. – Я оставил руки в покое, сунул их в карманы и выпрямился над полулежащим Пашиным телом. – Туда больше нельзя соваться?

– Погреться под бочком у этих сучек не терпится, да? Не для этого я тебя отпускаю.

– Отпускаешь! – передразнил я. – Можно подумать, ты способен меня задержать!

Во время перевязки Воропайло расстался со своим табельным оружием, и теперь оно валялось в снегу на довольно приличном расстоянии. Мы одновременно посмотрели на одинокий пистолет, одновременно прикинули, кто первым может им завладеть, а потом снова встретились взглядами. После того как они скрестились, разбежались и столкнулись снова, в Пашиных глазах читалось тоскливое ожидание приговора.

– Ну и дурак, – веско произнес я. – Неужели ты думаешь, что я стану в тебя стрелять? Успокойся. – Я подошел к пистолету и придвинул его ногой к владельцу. – Вот. Доволен? А теперь насчет той квартиры. Мне больше некуда идти. Или ты хочешь, чтобы меня сегодня же взяли на вокзале или в какой-нибудь гостинице?

Одной рукой Воропайло взял пистолет, безрезультатно попытался вытряхнуть снег из дула и с сожалением оставил оружие в покое. Лишь после этих манипуляций он ответил на мой вопрос:

– Можешь кантоваться на этой буржуйской хате, если соплячка опять тебя не заложит. Я не записал адрес в журнале дежурств, а мои орлы на время обо всем забудут. Утром позвоню и распоряжусь.

– Насчет твоих орлов все ясно, – перебил я Пашу. – А я? Как быть мне, когда я казню Арарата? Предложишь мне явку с повинной?

Он закрыл глаза и простонал, явно преувеличивая свои страдания:

– Придумаем что-нибудь. Давай обсудим это потом. Сейчас увози нас. Кровь хлещет, как из кабана.

– А моя дочь? – не сдавался я. – С ней что будет?

– Я же сказал: за ней и моими родителями присматривают, поэтому не переживай, тыл у тебя обеспечен.

За моей спиной были сплошные трупы, улики и преследователи, так что вряд ли это можно было назвать обеспеченным тылом. Но вместо того чтобы спорить с Пашей, я открыл дверцу «восьмерки» и стал помогать ему занять место пассажира.

– Не забудь, – напомнил я, когда справился с задачей. – Ты обещал что-нибудь придумать. Я приду к тебе, когда все будет кончено.

– Не забуду. – Его голос звучал так, как будто он бредил или разговаривал во сне. – Я никогда ничего не забываю.

Я внимательно посмотрел на него, пытаясь определить, не кроется ли в последней фразе угрожающий смысл. Но Паша Воропайло уже отключился, и на протяжении всей дороги в город моим единственным собеседником был я сам. Ох, и много же наговорил я себе всяких гадостей!

4

Маленькая семейная авария – вот самое умное, что я смог придумать по пути в больницу. Две случайные жертвы, подобранные мною на ночном шоссе. Огнестрельные ранения мужа и культяпки на месте рук его жены никак не вписывались в эту скоропалительную легенду, но я не намеревался участвовать в медицинском консилиуме. А что станет врать Воропайло, меня не касалось. Я был уверен – сыщицкая смекалка его не подведет. Налет вооруженной банды и все такое. Если получатся какие-то нестыковочки, коллеги его поправят.

В приемный пункт травматологической больницы я вломился со Светкой на руках, предварительно закутав ее в шубу. Она до сих пор была без сознания, и ее голова раскачивалась в такт моим шагам, как неживая. Положенная на кушетку, она пробормотала какую-то бредовую тарабарщину и снова затихла.

Дежурный – не очень трезвый фельдшер в старомодной куртке «аляске», наброшенной поверх несвежего халата – полез было с расспросами, но я положил перед ним ключи от Пашиной «восьмерки» и веско сказал:

– В машине муж пострадавшей. Его состояние крайне тяжелое. Вот им и займитесь. – Выудив из кармана пятидесятидолларовую купюру, я присовокупил ее к ключам. – Лично я абсолютно здоров, поэтому в ваших заботах не нуждаюсь.

Я вышел на улицу за мгновение до того, как последовало продолжение. Быстрым шагом миновал «восьмерку», за лобовым стеклом которой маячило бледное лицо Воропайло, и поспешил, как пишут в книгах, «раствориться во мраке ночи».

Перемещаясь по безлюдным ночным улицам, я и в самом деле ощущал себя призраком. Без прошлого, без будущего, без определенного настоящего. Бесплотный дух, гонимый обстоятельствами, как никчемная былинка, подхваченная ветром.

Моим злым гением, источником всех бед и напастей являлся Геворкян, и нам двоим было тесно на этой огромной планете. Пока он здравствовал, я не мог поручиться ни за свою собственную жизнь, ни за безопасность своих близких. Не было у меня стопроцентной уверенности в том, что Пашины гаврики сумеют долго оберегать мою маленькую дочурку от новых набегов инородцев под предводительством Геворкян-джана. Да и мои родители, которых никто не обещал охранять, сами того не ведая, превратились в потенциальных жертв предприимчивых пришельцев. Чтобы положить конец, необходимо было их уничтожить. Или, по крайней мере, их злопамятного главаря. Как это сделать, я пока не знал. Но твердо знал другое: это должно быть сделано любой ценой.

Не забывал я и о существовании Чернякова, моего бывшего столичного шефа, со звонка которого и заварилась вся эта кровавая каша, расхлебывать которую выпало мне. Леонид Александрович был крайне заинтересован в том, чтобы я поскорее исчез, потому что, судя по всему, действовал он на свой страх и риск, тайком от главного руководства. Ведь владелец фирмы «Айс» вкладывал в итальянское оборудование огромные деньги, он всецело зависел от своевременных поставок и объемов продаж и ни за какие героиновые коврижки он не согласился бы поставить дело всей своей жизни под угрозу дискредитации и полного краха. А вот коммерческий директор, не вкладывавший в оборот ни копейки из собственного кармана, – тот был способен на любую пакость, лишь бы подзаработать на этом.

Допустим, во время одной из командировок в Италию тамошние мафиози сделали Чернякову интересное предложение, от которого он не смог отказаться. Тайком от босса он затеял поставки наркотиков в Новотроицк, имея свой процент за старания. С одной стороны, он не несет никакой юридической ответственности за деятельность фирмы – в случае разоблачения уголовное дело будет заведено против тех, кто оформлял документы и занимался поставками. С другой стороны, если вся эта грязь всплывет наружу и престиж фирмы будет непоправимо подорван, хозяин найдет способ, как наказать виновника без всяких юридических формальностей. Черняков не может этого не понимать. Так что мой главный враг – даже не Геворкян-джан, а господин Черняков Леонид Александрович, добраться до которого будет еще труднее, чем до его местного подельника.

Звонить в Москву и сообщать о грязных махинациях коммерческого директора было бы занятием абсолютно бессмысленным. Кто вызовет больше доверия – Черняков, чинно восседающий в своем кресле, или я, провинциальный проходимец, скрывающийся от правосудия? Нет, Чернякова придется вообще лишить права голоса. Навсегда. Иного варианта у меня просто не существовало.

До сих пор я только убегал, прятался и пытался исправить свою ошибку. Но больше так не могло продолжаться, потому что рано или поздно меня загонят в угол. Смерть моих преследователей – вот единственное условие, при котором появлялась надежда выжить у меня самого. Если при этом мне посчастливится разжиться какими-то доказательствами чужой вины, то останется лишь выложить их Паше Воропайло и положиться на его порядочность.

Правда, искать его высокого милицейского покровительства можно будет лишь после того, как я поквитаюсь за Светку. Прежде мне никогда в жизни не доводилось убивать ничего более живого, чем снулые карпы, но я был вынужден научиться этому искусству. Не я первый вышел на тропу войны – меня загнали на нее, вытолкнули, и оставалось лишь идти по этой скользкой от крови тропе дальше, вперед и вперед, потому что, оставшись стоять столбом на месте, я превращался в самую удобную и уязвимую мишень, о которой только могли мечтать мои враги.

Погруженный в эти размышления, я вспомнил, что шляться пешком по улицам в моем положении небезопасно, и остановился на обочине, высматривая в темноте машину, которая рискнет подобрать незнакомца глухой ночью.

Примерно с десятой попытки удача улыбнулась мне, приняв обличье старенькой двухдверной «БМВ-320». Внутри машины находились два молодых парня, комплекцией напоминавшие крепеньких бутузов, раскормленных до размеров взрослых мужчин. Один выбрался наружу и опрокинул сиденье, приглашая меня устраиваться сзади. Лишь забравшись туда, я сообразил, что разумнее было померзнуть еще немного и дождаться автомобиля покомфортнее. Когда парень возвратился на свое место, я почувствовал себя в западне. В моем распоряжении не имелось двери, через которую можно было бы выйти, не потревожив покой седоков, а они не принадлежали к той категории людей, которые позволяют докучать себе просьбами.

Даже не поинтересовавшись, куда я направляюсь, водитель стронул «БМВ» с места и погнал ее в неизвестном направлении.

5

– Куда едем? – спокойно осведомился я, согревая взглядом обращенные ко мне затылки, выбритые как бы специально для того, чтобы удобнее было дырявить их пулями.

– Конкретно ты – никуда, – ответил тот, кто восседал за рулем. – Считай, уже приехал.

– Приплыл, – хохотнул второй. – А тело твое трансплан… транспортируется по назначению.

Забавно было слышать, с какими потугами он выдавил из себя мудреное словцо, но гораздо больше меня заинтересовала правая лапища водителя, лежавшая на баранке. Сплошные порезы да ссадины на общем желто-зеленом фоне. Обозревая разноцветную руку, я вспомнил, что голос ее обладателя показался мне смутно знакомым. Ну да, конечно! Этот гнусавый голос я слышал совсем недавно, и принадлежал он Вадюле, бесстрашному крушителю итальянского оборудования.

– Привет луддитам, – бодро сказал я.

– Чего-о? – незнакомый мне громоздкий пассажир повернул ко мне противоположную сторону своей головы – здесь щетина занимала меньше пространства, а помимо складок, присутствовали такие придатки, как глаза, нос и рот, поэтому все вместе именовалось лицом.

– Жил такой веселый народ в Англии, – пояснил я любопытствующей ряшке. – Технику ломали, типа твоего другана. Ярые противники прогресса. Теперь почти все вымерли. Вадюля – последний представитель.

– Опять умничаешь? – мрачно спросил опознанный мною современный луддит. – Ну, поумничай, поумничай. Недолго тебе осталось. Я ж тебя, козлика безрогого, с того самого дня разыскиваю. А тут ты собственной персоной! Вот, думаю, везуха!

– Бог не фраер, – поучительно заявила говорящая голова, покачивающаяся справа от Вадюли, вновь обратясь ко мне бугристым затылком.

– Тебе бы в проповедники. – Я притворно вздохнул. – Такой талант пропадает. Как в той песне про Таганку.

– Вадюля, я его прямо щас уделаю, – возмутилась голова, развернувшись на сто восемьдесят градусов.

Почувствовав на своем лице смрадное дыхание, я невольно вспомнил, что Александр Македонский приказывал вспарывать животы пленным персам, набивать их коровьим навозом и в таком виде вывешивать на солнцепеке. Наверное, над местом казни стояла точно такая вонь, как в распахнутой передо мной пасти.

Игнорировать смердящую голову было нелегко, и все же я обратился непосредственно к недавнему знакомому:

– Ты уверен, что тебе повезло, Вадюля? Может, зря ты меня искал?

– Не-ет! – протянул он почти сладострастно. – Из-за тебя, козлик, Валера меня из клуба выпер и штрафанул на две с половиной штуки.

– Разбитая «Текна» меньше стоила, – обиделся я за Вадюлю. – Наколол он тебя.

– Цена плюс моральная неустойка, – напомнил он. – Другого такого агрегата в Курганске не нашлось.

– Так фирма же! – не удержался я от коротенькой рекламы «Айса». – Там веников не вяжут.

– Э, Вадюля, – забасила голова моего визави, – что это чмо болотное все базарит и базарит? Давай я ему язык вырву!

– Успеется, Боцман, – пообещал его товарищ. – Сначала с ним о бабках перекалякать нужно. Денежек желаю, слышь, козлик? Возместишь мои расходы в двукратном размере – и свободен, как птица в полете. Разве что по рылу все-таки схлопочешь на прощание. Чтоб не забывал меня.

– И меня! – радостно откликнулась вонючая пасть сухопутного Боцмана.

У меня больше не было сил поддерживать этот насквозь гнилой базар. Я неспешно извлек из-за пазухи свой «зауэр», дал возможность тупой Боцманской голове хорошенько им полюбоваться, а потом с размаху впечатал рукоятку в трагически сморщившийся лоб.

– У-ух! – Вот и все, что заявил Боцман по этому поводу, прежде чем закатил глаза и ненадолго расслабился на своем сиденье.

– Поворачивай в центр, Вадюля, – скомандовал я. – Не забыл еще, где находится ночной клуб «Мистер Икс»? Нет? Вот и ладненько. Дуй прямиком туда!

– Зачем? – угрюмо спросил он, бросая на меня настороженные взгляды через зеркало заднего обзора.

– Ты хотел денежек, – напомнил я. – Устрою тебя с товарищем на доходное место. Стольник в день обеспечен. И все, не задавай лишних вопросов. Скоро сам все поймешь.

– А? – ошеломленно произнес Боцман, когда «БМВ» подкатила к зданию бывшего кинотеатра и остановилась на противоположной стороне улицы. Похоже, удар отшиб ему память. Во всяком случае, гулю на лбу он ощупывал с неподдельным изумлением.

– Приехали, – объяснил я. – Теперь оба скидывайте одежку и топайте на середину проезжей части. Аудитория у вас будет немногочисленная, но зато состоятельная.

– Ты чего? – обеспокоился Вадюля. – Шутка такая, да?

– Что-то в этом роде. Мужской стриптиз с элементами клоунады. Такого в Курганске еще не было, так что успех гарантирован. Утром закажете афишу: «Вадюля и Боцман, весь вечер на манеже». А пока обойдетесь без аншлага. Раздевайтесь и вперед.

Я картинным жестом снял пистолет с предохранителя и откинулся на спинку сиденья, демонстрируя готовность стрелять при первых же признаках неповиновения. Мои спутники с тоской смотрели на расцвеченный веселыми огоньками вход в ночной клуб, на красивые машины, сгрудившиеся там, на праздничную публику, сновавшую между дверью и стоянкой. Им явно не хотелось принимать участие в общем веселье в качестве дополнительного аттракциона.

– Помнишь, как ты отсчитывал мне время? – спросил я у Вадюли. – Так вот, у вас ровно минута. Потом стреляю, даже если вы успеете снять штаны, а носки на вас останутся. Можете вообще не раздеваться – ваше дело.

– Он долбанутый! – взвизгнул Боцман, порывисто избавляясь от куртки. – С такими связываться – себе дороже.

– Десять секунд прошло, – сообщил я ровным тоном. – Бери пример с товарища, Вадюля.

Бросив на меня ненавидящий взгляд, он подчинился и завозился, сражаясь в тесноте с пуговицами, шнурками и «молниями». Честно говоря, в минуту эта пара не уложилась, но я не стал выполнять угрозу. Просто, когда шмотки были сброшены с упитанных тел, я выгнал эти тела на мороз, а одежду милосердно отправил следом.

– Передавай привет шефу, – крикнул я Вадюле, с удобствами располагаясь за рулем «БМВ».

С этими словами я газанул прочь и, честное слово, по дороге я совершенно искренне хохотал – впервые с тех пор, как начались мои злоключения.

6

А ночь уже сгущалась, все сильнее мрачнея перед наступлением утра. Редкие окна осмеливались нарушать своим светом общую темноту, и казалось, что за этими окнами не спят не от хорошей жизни. Вместе с бодрствующими людьми там неслышными тенями перемещались маленькие и большие беды…

Дом, в котором прошли мои детские и юношеские годы, отвык от моих визитов и встретил меня как чужака, отозвавшись неприязненным эхом в подъезде. Изменился я, дом тоже стал другим. Раньше на стенах подъезда царапали любовные послания да маты, которые казались неискушенному поколению верхом крутости. Теперь настенные росписи приобрели специфику негритянского гетто или притона для наркоманов. Под размашистым девизом «Кислота DRUG молодежи» я заметил богатую россыпь окурков «Беломора» – новое поколение выбрало не только пепси, но и анашу, которую удобнее всего набивать в дедовские папироски (до чего, кстати, так и не додумался цивилизованный Запад).

Звонок отозвался заливистой трелью. Давно уже я не тревожил его по ночам, и он упивался нечаянной радостью. Родителей я тоже не баловал своим вниманием, особенно с тех пор, как моя личная жизнь дала трещину: не выносил я, когда они жалостливо смотрели на меня, точно я был смертельно больным или безнадежным калекой. Они разучились меня ждать, перестали спешить на каждый звонок, как это было давным-давно. Наверняка, разбуженные в такой поздний час, испуганно смотрели в темноту и надеялись, что им померещилось: от ночных визитов никто не ждет ничего хорошего.

Пришлось трезвонить еще и еще. Наконец за дверью послышалось вкрадчивое шарканье и раздался настороженный голос отца:

– Кто там?

– Свои, – откликнулся я.

– Игорь?!

Шагнув через порог, я окунулся в полузабытые запахи, среди которых главенствовал неистребимый дух домашних наливок – единственной отрады стареющего пенсионера. Нет, не единственной. Главным хобби отца в последние годы стала водочка, которую он в целях конспирации закрашивал своими бордовыми винами и поглощал в присутствии матери на вполне легальных основаниях.

– Что-то случилось?

В прихожую вышла мать, щурясь от яркого света, и мне показалось, что ей больно смотреть на меня.

– Игорек? Так поздно? – встревоженно спросила она.

– Скорее рано, – уточнил я, проходя в гостиную. – Здравствуй, мама. Здравствуй, отец. Извините, что разбудил вас, но дело срочное.

– Какое дело? – испугалась мать и на всякий случай поискала ладошкой сердце под ночной рубашкой.

– Вам придется ненадолго уехать, – обрадовал я родителей.

– Как это уехать? – обеспокоился отец, бросив взгляд на ряд исполинских бутылей, в которых бродило плодово-ягодное месиво.

– Куда? Зачем? – трагически вторила мама, придерживая сердце уже двумя руками.

– Куда? Пусть будет Владивосток, – спокойно предложил я. – Или какой-нибудь Петропавловск-Камчатский, без разницы. Главное, чтобы вы уехали подальше и покатались подольше. Вот деньги, – я извлек пяток стодолларовых купюр, развернул их веером и выложил на стол. – Собирайтесь – и на вокзал. С билетами, думаю, проблем не будет.

– Какой Владивосток, какой Петропавловск? – растерянно бормотала мать, глядя на меня со страхом, как на помешанного. – Мы сроду там не бывали. Ни родственников, ни знакомых.

– Вот и отлично, – произнес я как можно более оптимистично. – Доедете суток за трое, возьмете обратные билеты и вернетесь назад. А я тем временем все здесь улажу. Закончу кое-какие дела.

Отец, как бы от избытка чувств, приложился к банке с пойлом и вперил в меня пронзительный взгляд:

– Какие дела? Признавайся, что ты натворил, Игорь? Без конца ходят какие-то люди, представляются сотрудниками милиции, спрашивают тебя. Ни днем ни ночью покоя нет!

– Нам страшно, – подключилась мама. – Мы так за тебя волнуемся, Игорек.

– Ну и напрасно! Обычное недоразумение. Все будет хорошо, вот увидите. Но сейчас вы должны уехать.

– Эти, которые из милиции, – отец покосился на свои винные запасы и строго закончил: – Они велели немедленно позвонить, если ты вдруг появишься. Сказали, что так будет для тебя же лучше.

– Лучше уже некуда, – отмахнулся я. – Все, времени больше нет. Собирайтесь – и в путь!

– Я не могу, у меня тут дела, – натужно соврал отец.

Какие могли быть дела у тихо попивающего пенсионера? Разве что бурду свою гонять туда-сюда по резиновым шлангам.

– Денег, – я широким жестом показал на сотни, уже разложенные на столе, – вам с лихвой хватит. Наберете пивка, коньячка. – Подмигнув отцу, я повернулся к маме и продолжал тоном искусителя: – Вкусностей разных, газет цветных, кроссвордов. Можете взять билеты в СВ. Получится дом отдыха на колесах. Не жизнь, а малина.

На родительские лица постепенно наплыло мечтательно-задумчивое выражение, но потом мама спохватилась:

– А ты, сынок? Я же себе места не буду находить! Сказал бы хоть, что за неприятности у тебя.

– Какие неприятности? – Я удивленно поднял брови. – Жив-здоров, при деньгах. А временные недоразумения – они скоро закончатся. Вот вы вернетесь, а все уже хорошо…

– Но у меня плохие предчувствия, – не сдавалась мама.

Мои предчувствия были и вовсе скверными, только делиться ими было не к месту и не ко времени. За окнами начинал брезжить рассвет, а мне хотелось улизнуть раньше, чем проснется город вместе со своими многочисленными блюстителями порядка и стражами законности.

– Сны, приметы и предчувствия – чушь собачья, – авторитетно заявил я. – Скажи ей, отец.

– А? – он оторвался от банки, которую успел заново наполнить неведомо когда, воровато прикрыл ее корпусом и вопросительно посмотрел на меня. По-своему счастливый человек, которого не мучает ничего, кроме постоянной жажды.

Такими я и постарался запомнить их: стареньких, растерянных, маленьких, по многолетней привычке старающихся все время держаться рядом. Одинокие мама и папа, притворяющиеся, что они все еще несут ответственность за своего взрослого сына. У меня было очень мало надежды, что они когда-нибудь увидят меня снова. И все же я сказал им не «прощайте», а беззаботное «пока», после чего с полузабытой юношеской лихостью побежал вниз.

7

Если бы прыти у меня осталось чуточку больше, или, наоборот, ее не хватило бы на стремительную пробежку по лестнице, все могло бы закончиться совершенно иначе. Но в природе отсутствуют сослагательные наклонения. Что есть, то есть, и все случается с нами здесь и сейчас, а то, что было или может произойти, существует лишь в нашем воображении.

В общем, я в хорошем темпе скакал вниз, брезгуя прикасаться к пыльным заплеванным перилам, круто поворачивал на лестничных площадках и снова пересчитывал ногами ступени. В этом доме, построенном сразу после войны, не имелось лифта, зато подъезд был просторным, а лестницы широкими – не чета узким бетонным норам стандартных девятиэтажек, в которых и не развернешься как следует, особенно если, не дай бог, нужно выносить гроб.

Про гроб я подумал в вестибюле, наткнувшись взглядом на его изображение в настенной росписи, выполненной в натуральную величину. В гробу покоился гигантский мужской член с вдумчиво прорисованными деталями, а ядовито-красная надпись гласила, что «ЛАВ ИЗ ДЭД», то есть «Любовь умерла». Слегка потрясенный размахом чьей-то вселенской скорби, я направился к выходу.

Войдя в старомодный тамбур, ограниченный парой двустворчатых дверей, я осторожно приоткрыл ту, которая вела на улицу, и обомлел.

Прямо напротив подъезда стоял явно милицейский «уазик», ласково прозванный в народе «козелком». Из него неспешно выгружались пассажиры: двое представителей рядового или сержантского состава и один тип более впечатляющей наружности – при каске и с «АКМ», неуклюжий, как космонавт, в своем объемистом бронежилете.

– Долбать ту Люсю, – высказался он, благополучно завершив приземление. – Вместе с такой службой, ну ее бы на хрен! Ни пожрать, ни поспать по-человечески.

– Ничего, сейчас отметимся – и на базу, – утешил его не столь тяжело экипированный напарник. – В «обезьяннике» мартышки заждались. Займемся с ними утренними процедурами. – Его звонкий уверенный голос отчетливо звучал в предрассветной мгле.

– Та, что с дойками до пупа, чур, моя! – встрял в разговор третий. – Не люблю тощих.

Судя по беззаботным репликам, это была не группа захвата, а обычный ночной патруль, направленный по адресу моих родителей с внеплановой проверкой. Милиционеры особо не рассчитывали на удачу, просто несли свою службу, которая, как известно, и опасна, и трудна. И мне, злостному нарушителю заповедей УК РФ, никак нельзя было попадаться на их бдительные глаза.

Тихонько прикрыв дверь, я собирался уже припустить вверх по лестнице, добраться до последнего этажа, чтобы отсидеться там, или попытаться уйти через чердак. Но это была совершенно безрассудная затея. Сверху кто-то спускался, а эта ранняя пташка могла оказаться говорливой, как попка: «Вы к Бодровым? А сынок ихний только что мимо меня проскочил, как ошпаренный». Кроме того, я не очень-то верил, что мое восхождение будет настолько бесшумным, что не привлечет внимание трех мушкетеров из патрульной службы.

Все эти мысли лихорадочно пронеслись в моем мозгу за считанные секунды. А в следующее мгновение я юркнул за вторую дверь, распахнутую внутрь тамбура, и притаился там, сдерживая дыхание. Сотни раз я проделывал это в детстве во время игр в прятки и в минуты опасности. Мое любимое убежище было нелегко обнаружить тем, кто не знал о его существовании. Входящий в подъезд открывал одну дверь и шел дальше, не замечая вторую, перекрывающую тесную нишу тамбура. Конечно, с одной стороны, я сам загонял себя в ловушку. С другой – редко кто догадывался заглянуть за эту дверь, потому что она совершенно не бросалась в глаза.

Отгородившись от большого мира деревянным щитом, я с замиранием сердца прислушивался к приближающимся голосам и шагам. Хрусть, хрусть, хрусть – отзывался подмерзший снег под шестью парами подошв, точно гигантская многоножка спешила к подъезду. Тумп, тумп, тумп – вторили близкие шаги на лестнице. Левой рукой я на всякий случай придерживал ручку спасительной двери. В правой сжимал «зауэр». Неужели я приготовился в случае чего открыть стрельбу по милиционерам? Этого я не знал. Управляли мною не мысли, а сплошные животные инстинкты: затаиться, переждать опасность, потом убраться подальше.

– … а ты идешь последним, страхуешь. – Приглушенный милицейский голос ворвался в подъезд вместе с потоком холодного воздуха.

– Страхеришь! – поддакнул второй голос, принадлежавший, кажется, ценителю больших сисек.

Я сцепил зубы так сильно, что ощутил на деснах вкус крови. Невидимый патруль тащился мимо моего убежища невыносимо долго. Последний топал громче всех, к тому же вдобавок чем-то грюкал и бряцал – я опознал в нем раздраженного хроническим недосыпанием автоматчика.

– Стой там, Жуков! – наиболее сержантский из всех трех голосов заставил автоматчика застыть в двух шагах от меня. – Гражданина до смерти напугаешь. А к гражданину есть вопросы.

– Я на работу спешу, – обеспокоился жилец, перехваченный на лестнице. – Какие могут быть ко мне вопросы?

Если я не ошибался, этот басовитый голос принадлежал обитателю шестого этажа, сивому, пузатому мерину.

– Из какой квартиры? Документы!

– Да я здешний, молодые люди. Квартира двадцать четыре… Можете убедиться!

– Бодровых знаете? – вмешался голос помоложе. – Сына их, случаем, не встречали?

– Как же не встречал? Встречал. Видный такой парень, высокий. А взгляд совершенно бандитский, недобрый взгляд.

– Давно?

– Года два назад. Он же от родителей съехал, редко их навещает.

– Трепать ту Люсю, – мрачно высказался автоматчик и неожиданно потянул дверь на себя. Видать, решил от нечего делать проявить повышенную бдительность и боеготовность.

А за этой самой дверью стоял я. И машинально удерживал ее за ручку, сопротивляясь возрастающему желанию автоматчика полюбопытствовать, что же за ней находится.

– Э? – воскликнул он скорее озадаченно, чем встревоженно. – Тут, кажись, кто-то прячется!

Я не просто отпустил дверь, я изо всех сил наподдал ее ногой навстречу бдительному стражу порядка.

– Ыть! – произнес он, когда отлетел назад и грохнулся на пол в своих воинственных доспехах.

– Стой, стрелять буду! – слукавил от неожиданности молоденький милиционер, который и пистолет-то не успел достать.

Не дожидаясь более осмысленной реакции собравшихся, я стремглав вылетел из подъезда, и лишь тогда тишину стеганула сухая автоматная очередь, выпущенная мне вдогонку. Боец стрелял наугад, поливая свинцом подъезд, и если шальные пули угодили в бетонные стены, то рикошетили они сейчас в замкнутом пространстве, как разъяренные осы со смертельными жалами.

Мой «зауэр» тоже принял участие в потехе, дважды плюнув огнем в скаты милицейского «козелка». Эти выстрелы уже не могли существенно усилить автоматный тарарам, гремевший за моей спиной. Оглянувшись на бегу, я увидел, как дверь телепается под ударами свинцовых градин, разлетаясь во все стороны брызгами щепок. Знатная очередь получилась у очумелого паренька в каске, на целый рожок. Если бы я с самого начала не догадался вильнуть в сторону, ошметки летели бы от меня самого.

Усаживаться в трофейный «БМВ», включать зажигание, прогревать мотор было некогда, и я, гоня перед собой какого-то впавшего в панику черного кота, в несколько прыжков пересек маленький дворик и с разбегу втиснулся между двумя металлическими гаражами, молясь про себя, чтобы раздавшиеся за последние годы плечи не помешали преодолеть памятную с детства полосу препятствий.

На мгновение я почувствовал себя закупоренным в узком лазе, но потом грудная клетка благополучно проскользнула между стенами, и, перемахнув каменную ограду, я запетлял по новым ущельям, образованным хаотично разбросанными гаражами.

Я знал выбранный путь как свои пять пальцев, и затеряться в следующем лабиринте проходных дворов не составило большого труда.

Глава 6

1

Мне нужно было как можно дольше продержаться на крутом вираже, чтобы хоть краешком достать всю эту звездобратию, превратившую мою жизнь в изматывающую борьбу за существование. В борьбу без правил, жертвами которой стали уже несколько человек.

Я вытянул перед собой руки и внимательно посмотрел на них, шевеля слегка озябшими пальцами. При этом я пытался представить себе, что я испытывал бы, обнаружив вместо этих безотказных ладоней уродливые культи или какие-нибудь протезы мертвенно-желтого цвета. До конца у меня это не получилось, но и самого поверхностного представления оказалось достаточно, чтобы я поискал взглядом ближайший ларек и направился прямиком к нему.

Сухие колючие снежинки били в лицо, доводя его до онемения, и лишь тот участок кожи, куда недавно угодил Светкин плевок, до сих пор обжигало огнем.

– Водки! – потребовал я, когда в амбразуре возникло заспанное лицо патлатого продавца, расчесанного на прямой пробор в лучших традициях дореволюционных лавочников и приказчиков.

– «Особая» пойдет?

– Как по маслу, – пообещал я, награждая его долларовой пятеркой.

– Стаканчик дать? – юнец оживился.

Отказавшись от стаканчика, я удалился с бутылкой в незнакомый двор, в два счета откупорил ее и влил в себя струю обжигающего пойла. Потом закурил и, поглядывая по сторонам, стал прикидывать, каковы мои шансы одолеть маленькую, но сплоченную мафию, возглавляемую бородатым Араратом. Наверняка среди его подручных имелись личности более героические, чем рыжий Рубен, носатый Арам с рубиновым ухом и бывший красавчик Карен, которому впредь придется очаровывать девушек мертвым стеклянным глазом и вставными зубами. Все они живо предстали перед моим мысленным взором, а затем, подстегнув воображение новой порцией едкой водки, я представил себе господина Чернякова.

Гладкое лицо, редкие волосики, тщательно вспушенные феном, бегающие, как две проворные мокрицы, глазки, а все остальное – стандартный коммерческий прикид, отчего мне с трудом удавалось уцепиться за какие-нибудь дополнительные детали. Впрочем, виделись мы не так часто, чтобы хорошо запомнить этого неприметного человечка. Разве я мог предположить, что он станет моим главным врагом? Из-за того, что он решил разбогатеть на энную сумму, все и началось. Деньги! Но разве за деньги можно слепить заново раздавленный череп Сереги? Разве помогут они Светке отрастить новые руки? Нет, враки это, что деньги решают все. Я очень надеялся, что не помогут они и Чернякову, когда я изобрету способ добраться до него.

Ко мне пришла твердая уверенность в том, что ни Черняков, обходящийся без блатного погоняла, ни Геворкян со своей высокогорной кликухой не улизнут от моего возмездия. Все же, как ни крути, удача до сих пор улыбалась мне, вытаскивала за шкирку из передряг, каждая из которых могла закончиться весьма плачевно.

Взять хотя бы недавнюю пальбу в родительском подъезде. Одной-единственной пули из щедрой россыпи, пущенной мне вслед, вполне могло хватить для того, чтобы я уже никогда никуда не спешил. А ведь обошлось! Если везение будет сопутствовать мне и дальше, то моим недругам осталось радоваться жизни недолго, очень недолго.

Главное: дочурка и родители находились в данный момент в относительной безопасности. Светульку не дадут в обиду Пашины гаврики. Папа с мамой скоро соберут вещички и погрузятся в поезд дальнего следования. Грозит им разве что нудный допрос, но никак не подписка о невыезде или более радикальные меры пресечения. Сын? Да, забегал утром, а где он теперь и чем занимается – неизвестно. Более того, незадачливый патруль, наделавший шума на всю округу, пришелся даже кстати: если родителей и задержат на некоторое время со следовательскими играми в вопросы и ответы, то мафиозное воинство ни за что не сунется в разворошенное осиное гнездо.

Поглощенный размышлениями, я не забывал зорко поглядывать по сторонам, чтобы не быть захваченным врасплох, как это едва не произошло на рассвете. Водка, выпитая на морозе, не туманила ни зрения, ни сознания, а лишь согревала кровь, все быстрее разгоняя ее по жилам.

Мирных граждан, расползающихся из подъездов по своим маленьким делишкам, я спокойно пропускал мимо, стараясь поворачиваться к ним спиной, чтобы не отсвечивать понапрасну ни физиономией, ни бутылкой. Что-то заставило меня насторожиться, когда в мою сторону медленно двинулась женщина того возраста и той наружности, когда ее уже называешь мысленно бабулькой, хотя вслух делать это еще что-то мешает.

– Бодров? – она замерла в двух шагах от меня, пытаясь разглядеть мое лицо, которое я начал воротить в сторону слишком поздно.

Пришлось обернуться:

– Слушаю вас.

Сначала я решил, что женщина видела по телевизору мой портрет, и даже заранее представил, как станет она голосить мне вслед, когда я буду вынужден начать новое стремительное отступление. Но получилось иное.

– Не узнаешь меня, Бодров?

Приглядевшись повнимательнее, я улыбнулся:

– Узнаю, Тамара Осиповна, конечно, узнаю. – Подумал немного и слукавил: – Вы не очень-то изменились.

– Врешь, Бодров, – сказала моя бывшая классная руководительница. – Как всегда, врешь.

У нас были с ней сложные отношения. Тамара Осиповна предрекала моим родителям, что я плохо кончу, что я грубый, разболтанный, совершенно неуправляемый. Я платил ей той же монетой: пакостил на ее уроках при любой возможности, изводил классную дерзостями, прогуливал занятия. Но, когда меня хотели отчислить из школы за выбитую челюсть физрука – я застукал его у замочной скважины девчачьей раздевалки, – именно Тамара Осиповна отстояла меня перед директором и педсоветом.

– Это была не ложь, а комплимент, – успокоил я бывшую классную.

– Что есть одно и то же, Бодров. Спиваешься помаленьку?

– Праздную, Тамара Осиповна.

– Что именно? Новый год по восточному календарю?

– Удачную сделку обмываю, – ответил я, слегка задетый учительским сарказмом. – Сто тысяч долларов. Вот денег, как грязи, девать некуда. – Я выгреб из кармана зеленую наличность и небрежно помахал импровизированным веером перед носом собеседницы. – Через два часа вылетаю в Лондон. Шекспиру от вас привет передать?

Лицо Тамары Осиповны покривилось, как будто я отвесил ей пощечину. Ей было больно, больно по-настоящему. Ведь она боготворила творца «Гамлета» и всю жизнь мечтала побывать в Королевском шекспировском театре в Стрэтфорде, где, как она благоговейно рассказывала, каждый год 23 апреля происходят юбилейные торжества. Ее мечта не сбылась. Англия давно стала совершенно доступной страной, но бывать там могли не постаревшие педагоги, а всякие нувориши. Племя младое, незнакомое, хлещущее по утрам водку, днем шляющееся по массажным и бильярдным, по ночам развлекающееся с гулящими девицами, а между делом ворочающее умопомрачительными деньжищами. Именно так представляла себе Тамара Осиповна современный бизнес, и я своей злой шуткой подтвердил ее худшие опасения. Если ей светило в конце жизни только одно волнующее путешествие – на кладбище, то я, здоровый балбес, один из тех, кого она в глубине души всегда считала вечными недорослями, мог наслаждаться жизнью и путешествовать по всему свету. Это сводило на нет все многолетние усилия и заботы Тамары Осиповны, превращало в ничто ее высшее образование, опыт, эрудицию, перевыполненные социалистические обязательства.

Вот что я прочитал в ее взгляде. И, осторожно тронув бывшую классную руководительницу за локоть, который она поспешила непроизвольно отдернуть, тихо сказал:

– Опять я вру – вы же меня знаете. На самом деле все не так, все шиворот-навыворот. – И с неожиданной искренностью добавил: – Знаете, я бы сейчас все отдал, чтобы опять оказаться в школе. Помните? Лохматый, вредный. А вы вся такая правильная, строгая. Согласились бы еще раз попытаться научить меня уму-разуму?

– Нет, – улыбнулась Тамара Осиповна. – Кого угодно, только не тебя.

Странное дело, это прозвучало совсем не обидно. И, улыбнувшись в ответ, я сказал:

– Как живете, Тамара Осиповна? По-прежнему с двоечниками мучаетесь?

– Нет. – Она покачала головой. – Торгую газетами на улице. Доходы невелики, зато всегда в курсе событий.

– Если я дам вам денег, возьмете? – угрюмо спросил я, заранее зная ответ.

– Нет. Нищенствовать я начну позже, когда совсем состарюсь. Но все равно спасибо. А ты стал другим, Бодров. Глаза у тебя нехорошие, недобрые глаза.

– Я и в школе не был добреньким.

– Нет, не в этом дело. Раньше ты злым притворялся, роль такую играл. А теперь стал таким на самом деле. Советую посмотреться в зеркало и сделать выводы. И водочкой не увлекайся. Честно говоря, не слишком приятно видеть своего бывшего любимчика в таком виде.

– Любимчика? – опешил я.

– Бывшего, – подчеркнула Тамара Осиповна и пошла прочь, опасливо семеня на скользких участках.

А я смотрел ей вслед, пытаясь понять, отчего это с любимчиком, если он даже бывший, не захотели попрощаться?

2

Металлическая дверь Марининой квартиры болталась не то чтобы нараспашку, но была слегка приоткрыта, и сверкающие клыки хитроумных замков бесцельно скалились в пустоту. На яично-желтом паркете прихожей лежала пятнистая туша дога, которого при жизни величали Джерри. У него была проломлена башка. Когда меня выводили под белы рученьки, дог был жив-здоров, хотя выглядел угнетенным после полученной трепки. Что произошло в квартире за минувшую ночь?

Переступив через собаку, я нашел ладонью ребристую рукоять пистолета, а потом двинулся дальше, стараясь делать это беззвучно.

Явственный аромат кофе заманил меня в кухню, где обнаружилась уже знакомая мне стервочка с ласковым именем Верунчик. Голоногая, в какой-то невообразимой черной распашонке, разорванной на плече, она уставилась на меня своими бесцветными глазищами и ошеломленно спросила:

– Ты?

– Граф Монте-Кристо, – представился я. – Слышала о таком?

– Это шампанское? Или одеколон? – Верка пятилась от меня все дальше, хотя пистолет я уже оставил в покое, не желая попусту напрягать и без того перепуганную девчонку.

– Классику надо знать, – наставительно сказал я, невольно вспомнив уроки своей бывшей учительницы. – Ты думала, я на нарах парюсь благодаря тебе, а я – вот он, свободный и очень сердитый. Как человек благородный, я готов тебя простить, но только если ты попросишь извинения очень убедительно.

– Извини, что мало, – злорадно осклабилась Верка и взобралась с ногами на табурет, зачем-то шаря рукой в недрах сверкающей вытяжки.

– Почему дверь открыта? – строго спросил я, целомудренно удерживая взор на уровне Веркиных коленей. Поскольку я нуждался в кормежке и крыше над головой, следовало как-то наладить контакт с подрастающим поколением.

– Гости были, – запыхтела Верка, продолжая копошиться под колпаком вытяжки, отчего ее распашонка неумолимо задиралась все выше и выше. – Погостили и ушли, не попрощавшись.

Глаза никак не хотели ограничиваться коленями, поэтому пришлось отвести их подальше – в окно, за которым маячил серый городской пейзаж под белесыми небесами.

– А где Марина?

– Отдыхает, – пропыхтела Верка, – устала после приема гостей.

С этими словами она спрыгнула с табурета и замерла напротив меня, сжимая обеими руками пузатенький блестящий револьвер с коротким стволом. В кухне было достаточно светло, чтобы заметить в направленном на меня дуле перемычку, которую ставят на газовом оружии.

– «Перфект»? – осведомился я с видом знатока. – Хорошая игрушка. Восьмой калибр. Когда я был помоложе и поглупее – как ты сейчас, – я мечтал о таком же.

Произнося эти обманчиво-миролюбивые фразы, я незаметно шел на сближение с Веркой, примериваясь к направленному на меня стволу.

– Не подходи! – взвизгнула она, заметив, что я оказался чересчур близко, но было поздно.

Слезоточивая струя лишь немного обожгла мне щеку, а вот отключить меня газом после поглощенной натощак водки нечего было и пытаться – алкоголь в таких ситуациях срабатывает как сильнейшее антитоксичное средство. Вот если бы «перфект» был заряжен патрончиками с паралитиком, тогда другое дело, в этом случае валялся бы я на полу, беспомощный и неподвижный. А так на пол отправилась Верка, со свистом проехавшись по гладкому мрамору своей задницей.

Когда я выкручивал ей руку, отнимая опасную игрушку, мне бросилась в глаза грязноватая повязка, наложенная на левое запястье. Склонность к наркотикам и суициду – отличный послужной список для молоденькой девочки, только-только вступающей в большую жизнь. Несладко ей придется без покойного братика-бандюги, подумал я. Нахлебается дерьма, пока не поумнеет, если успеет поумнеть до того, как отбросит свои длинные ноги навсегда.

– Ты совсем чокнутая или прикидываешься? – осведомился я, глядя на поверженную Верку сверху вниз.

– Не-на-ви-жу! – произнесла она по слогам.

– Меня? – Я изобразил на лице обиду. – Это за что же такая немилость?

– Всех вас ненавижу! – уточнила Верка.

– Человечество? Или мужской пол? Если все человечество скопом, то это называется мизантропия. А если ты не перевариваешь конкретно мужчин, то это говорит о твоих лесбийских наклонностях. Дело поправимое. Сейчас многие выбирают однополую любовь и ничего, не жалуются.

– А-а-а-о-о-у-у! – Верка завыла так отчаянно, что я тут же бросился ее утешать.

– Не плачь, глупая. Я пошутил. Никакая ты не лесбиянка, будут у тебя мальчики, станут тебя на тачках катать, по дискотекам водить.

– На хрену я видала твоих мальчиков! – завизжала она, а дискотеки отправила еще дальше и совсем глубоко. – У нас с Мариной все хотят отнять! Квартиру! Дачу! Машину! Они хотят нас без копейки оставить!

– Кто «они»? – посерьезнел я.

– Козлы эти вонючие, вот кто! Когда Мишаня был жив, они на цырлах перед нами ходили, задницы были готовы нам вылизывать, а теперь… – Она зарыдала еще горше.

– Цыц! – рявкнул я, когда Веркины стенания стали совсем уж неразборчивыми. – Задницу и сама подотрешь, не барыня! Служить собачку обучишь – лучше всего болонку, а не дога. Насчет остального поговорим, когда втянешь сопли обратно и сможешь изъясняться членораздельно. Где Марина?

– В спальне, – проскулила Верка.

– Пойдем, – велел я. – Устроим маленький военный совет.

Подав ей руку, я одним рывком поставил ее на ноги и поволок за собой по квартире.

– Подожди, – вяло упиралась она. – Сначала я должна выпить кофе. Ломка у меня. Организм хоть какой-нибудь дури требует.

– Перебьется твой организм без дури. Некогда балдеть, Верунчик.

В первую очередь мы наведались в прихожую, где она старательно заперла дверь на все замки, потом я направился в спальню. То, что Марина не вышла меня встречать и никак не прореагировала на шум, поднятый ее родственницей, наводило меня на не слишком веселые предположения. И я не ошибся.

Марина лежала поперек кровати лицом вверх и безучастно смотрела на зеркальный потолок, где ее отражение с распростертыми руками казалось парящим над комнатой.

На ней были только короткие чулки да пояс на талии, и все ее синяки, ссадины и багровые кровоподтеки были как на ладони. А еще царапины и следы укусов на груди и шее. Вздутые губы и заплывший глаз выглядели наиболее безобидно на общем кошмарном фоне. Последнее, что я заметил, прежде чем решился открыть рот, это разводы засохшей крови на внутренней части Марининых бедер.

– Мишины боевые друзья? – спросил я, и мне показалось, что мое горло забито песком – так трудно оказалось выдавить из себя первую фразу.

– Да. – Это был даже не шепот, а шелест, почти безжизненный и потусторонний.

– Приходили за деньгами?

– Да.

– И много они хотят?

– Да.

Похоже, другие слова Марина просто позабыла. Когда я спросил, могу ли я ей чем-то помочь, она просто медленно повела головой справа налево.

– А врач? – настаивал я. – Вызвать «Скорую»?

Последовал тот же отрицательный жест. Я уже решил, что больше не услышу от Марины ни единого слова, когда она разлепила потрескавшиеся губы и тихо сказала:

– Синяки – ерунда. Здесь, – она положила руку на грудь, – здесь больно… Так больно!

И беззвучно заплакала. Ее лицо оставалось неподвижным, как посмертная маска, только слезы ручьями текли из-под сомкнутых век.

– Пусти воду в ванну, – приказал я Верке, а сам осторожно поднял Марину на руки, хотя нести ее следом было рановато. – Сейчас все пройдет, – приговаривал я. – Полежишь в горячей воде, попьешь коньячку, расслабишься. А потом мы сядем и вместе подумаем, как быть дальше.

3

Я завернул дохлого Джерри в первый попавшийся плед и позвал Верку, чтобы она открыла дверь.

– Копать могилу твоему любимцу не собираюсь, – предупредил я, с трудом удерживая на весу неподатливую собачью тушу – она еще не успела окоченеть и норовила вывалиться.

– А куда ты его денешь? – нахмурилась Верка.

– В мусорный ящик.

– Он нас пытался защитить, между прочим…

Когда я вернулся, Верка молча впустила меня в квартиру, тщательно закрыла дверь и прошлепала босиком в кухню, где опять взялась готовить кофе.

– Поделишься? – спросил я, прислонясь к косяку двери.

– Сам себе заваривай, – отрезала Верка.

Она находилась в отвратительном расположении духа, хотя представить ее в другом состоянии было невозможно.

– Вены зачем резала?

– А жить надоело. – Она сказала это так просто, как будто речь шла о навязшем на зубах хите про чью-то выдуманную судьбу.

– Мишины друзья… – я поколебался, прежде чем закончить вопрос, – они тебя тоже… тронули?

– Еще бы, – хмыкнула Верка, окунув мордочку в огромную чашку, наполненную до краев почти черной кофейной бурдой. Сделав осторожный глоток, уточнила: – Я для них слишком худая, не сгодилась. Марина – другое дело. Вы, мужики, на таких западаете, да?

– Сколько же их было? – увильнул я от ответа.

– Много. Могли бы и тебя запросто трахнуть, если бы захотели.

Вот же стерва! – подумал я в сердцах. И никакая она не маленькая. Настоящая большущая стервоза с длиннющими ногами.

Допив кофе, Верка принялась расхаживать по просторной кухне, напоминая узницу или звереныша, томящегося в клетке. Руками она обхватила плечи, то ли обнимая себя, то ли пробуя себя задушить. Когда она снова повернула ко мне лицо, оно было почти таким же бледным, как седая прядь ее трехцветной прически.

– Дай денег, – сказала она хриплым голосом. – Мне раскумариться нужно. Хоть «колесами», хоть джефом.

– Джеф – это что? – заинтересовался я. – Никогда не слышал.

– Народное средство, – покривила Верка губы в подобии улыбки. – Мачмала на основе эфедрина. Гадость страшная, но без дозы я загнусь.

– Ты загнешься без этого всего, – я сделал широкий жест рукой, которым обозначил всю огромную квартиру с ее богатой начинкой. – А под кайфом ты ни на что не способна – ни выход искать, ни сопротивляться.

Верка прищурила глаза:

– Ты, что ли, способен? Крутишься тут, вынюхиваешь. Свой кусок спешишь урвать? А как дойдет до дела, так в кусты, а? Герой, блин, выискался! Посмотреть бы, как ты перед Мишаниной бригадой станешь на брюхе ползать!

– Допросишься, Верунчик, – предупредил я.

– Бить будешь?

– По-настоящему поколотить тебя не сумею – не то воспитание. А вот выпороть – могу запросто. Ремнем. Со свистом.

– Пори!

Глядя мне в глаза, Верка кокетливым жестом маленькой девочки, приподнимающей подол короткого платьица, взялась пальцами за края своей распашонки и пригласила меня убедиться, что полностью готова к обещанному наказанию. Сначала моему взору открылась юная поросль, затейливо подстриженная в форме сердечка. Потом Верка крутнулась на месте и продемонстрировала мне свои упругие ягодицы, смиренно дожидающиеся порки – хоть в прямом, хоть в переносном смысле, как угодно. Яркокрылая бабочка, вытатуированная на левом полукружье, опасливо встрепенулась.

– Ты! – сказал я, и это прозвучало как невольный горловой спазм. – Кончай свой цирк!

– Это не цирк, это эротика, – поправила меня она.

– Кончай! – повторил я коротко, как только сумел проглотить набежавшую слюну.

– А ты помоги, – предложила Верка, кося через плечо бесстыжим глазом.

В этот момент я догадался отвернуться и в маршевом темпе направился в гостиную, чтобы устоять перед искушением. Едва я успел развалиться в кресле и задымить сигаретой, Верка настигла меня снова. Распашонка опять кое-как прикрывала ее бедра, но это была лишь маленькая условность, поскольку я совершенно точно знал, как именно выглядит у Верки все то, что принято прятать от нескромных взглядов.

– Мне нужны деньги, – заявила она, и в голосе ее не осталось ни капли недавней дурашливости. – Эти ублюдки все забрали, до последнего рублика. Мы с Маринкой теперь по нулям, даже на проезд ничего нет. Выручай, если уж ты теперь наш единственный кавалер.

Я прищурился, посматривая на Верку сквозь голубоватый дым, и поинтересовался:

– А если я попрошу взамен кое-какие услуги?

– Пожалуйста! – она дернула плечами. – Только скорее, а то Маринка на меня обидится.

– Дура, – сказал я. – Маленькая самовлюбленная дура с куриными мозгами! Ты решила, что я тебя покупаю, малолетку бестолковую?

– Нет? – она слегка растерялась. – Чего же ты хочешь?

– Я дам тебе немного денег. Я помогу вам разобраться с вашими знакомыми. А ты за это совершишь со мной одно небольшое путешествие. Надеюсь, ты, когда нанюхаешься своей дряни, способна что-нибудь соображать?

Верка закивала головой так быстро и часто, что мне невольно вспомнилась птица, жадно клюющая подсыпанную прикормку. Она была готова заглотить что угодно, лишь бы поскорее заполучить желаемое.

И это было отличное средство держать стервозную истеричку на коротком поводке. Получая подачки, она вряд ли приготовит мне какую-нибудь новую подлянку, это раз. А во-вторых, длинноногая девица могла мне очень пригодиться в качестве приманки для любвеобильных кавказцев, которых я собирался выследить в Новотроицке.

Пока что определенного плана у меня не было. Зато имелась покорная помощница, а это было кое-что для начала.

– Вот, – я протянул Верке немного денег. – На пару дней хватит?

– Еще столько же – и я твоя!

– Ты мамина и папина, – уточнил я. – В мое распоряжение ты поступаешь лишь на время. И не надейся, что оно продлится долго.

– Упаси господь! – Как только в Веркиных руках оказалась требуемая сумма, она мигом обрела прежний апломб и непередаваемое нахальство.

– И когда я тебя снова увижу? – осведомился я.

– Да хоть прямо сейчас!

Раз! Верка задорно повторила уже знакомый мне трюк, но на этот раз он подействовал на меня абсолютно иначе. Вместо того чтобы почувствовать себя полным идиотом, я постарался представить себе, как отреагируют на подобные хулиганские замашки воины Геворкяна.

– Доволен? – Верка откровенно издевалась.

– Свободна. – Я отослал ее барственным взмахом руки, а сам принялся обдумывать игру, в которой меня ожидала или победа, или окончательное поражение. Такое, после которого уже не поможет никакая реанимация.

4

Я лежал на диване в Марининой гостиной и думал. Вышла Марина. В халат она куталась с таким видом, словно не горячую ванну принимала, а купалась в ледяной проруби. От нее пахло шампунем и коньяком, на лице по-прежнему сохранялись следы побоев.

Меньше чем за сутки владелица этой роскошной квартиры перестала чувствовать себя хозяйкой. И синяк под глазом стал для нее первой отметиной грядущего бомжеского существования.

– Нравлюсь? – горько усмехнулась она, осторожно покривив свои распухшие пунцовые губы.

Прежде чем сунуться с утешениями, я невольно подумал, что у мужских кулаков и силикона, применяемого голливудскими красавицами, оказывается, есть кое-что общее: они производят довольно схожий эффект.

– До свадьбы заживет.

– До чьей свадьбы? – спросила Марина, усаживаясь с ногами в кресло напротив.

– Конечно, до твоей, – ответил я, и, не дожидаясь вопроса: «с кем?», продолжил: – тебе еще повезло.

– Неужели?

– Моя бывшая жена лишилась не только чести, но и рук, – произнес я, помрачнев при воспоминании об изувеченной Светке. – Ее теперь никогда не изнасилуют – инвалиды в этом смысле самый защищенный народ. Не уверен, правда, что ее новый муж тоже на нее позарится, разве что ему по счастливой случайности ампутируют какую-нибудь конечность.

Я представил себе безногого или безрукого Воропайло, и, странное дело, в таком облике он понравился мне гораздо больше, чем пышущий здоровьем, лучащийся энергией и брызжущий слюной от избытка чувств.

– Тебе ее жалко?

– Конечно, жалко. И тебя тоже.

Если быть до конца честным, то следовало бы добавить: «А себя-то как жалко! Не передать словами!» Но настоящие герои никогда не распускают нюни…

Мое сочувствие, похоже, немного приободрило Марину – ее влажный «ежик» как бы просветлел, а фонарь под глазом заиграл цветастыми переливами. Мне понравилась роль гуманиста и, желая проявить еще больше человеколюбия, я вздохнул и сообщил, что Верунчика жалею тоже.

– С нее как с гуся вода, – успокоила меня Марина. – А на окружающих и их соболезнования ей плевать с высокой башни… Кстати, куда она подевалась? Балдеет в уединении?

– Сказала, что обязательно должна проведать родителей, они волнуются, – соврал я, невольно сморгнув сразу обоими глазами.

– Ха! – знакомый возглас Марины, чуточку напоминающий воинственный клич, свидетельствовал о том, что ее моральное и физическое здоровье постепенно идет на поправку. – Позаботится она о ком-нибудь, как же! Забыл, как эта зараза на меня пса своего натравляла?

– В трудную минуту нужно опираться друг на друга, а не вспоминать былые распри, – ханжески сказал я, чувствуя себя профессиональным проповедником.

– Мои худшие прогнозы сбылись, – сказала Марина, сменив тему. – Явились эти… и потребовали свою долю. А это, по их мнению, все, чем я располагаю. Когда я отказалась подписать доверенности, они… они…

– Эти подробности можешь опустить, – быстро сказал я, заприметив влагу в Марининых глазах.

– Зачем же? Мы ведь обсуждаем мои проблемы, так? Когда я сказала «нет», за меня взялись вчетвером. Показали мне мое место. Напомнили, кто я такая. Подстилка драная. Мокрощелка.

– Заткнись! – рявкнул я, пресекая начинающуюся истерику. – Эти характеристики прибереги для психоаналитика, если он у тебя когда-нибудь появится. А сейчас говори по существу. Значит, они были вчетвером, всем, так сказать, звеном?

– Всей бригадой, – машинально поправила Марина, шмыгнув порозовевшим носом.

Ну конечно, бригада. Я поднялся с дивана и медленно приблизился к групповому портрету бандитского квинтета, стараясь, как в головоломке, найти различия на физиономиях четверки, которая больше не собиралась держаться за спиной своего покойного босса. Различий оказалось немного, зато сходных черт – хоть отбавляй. Приплюснутые сверху черепа, вытесанные из сплошной кости, оловянные взгляды, развитые постоянным жеванием челюсти. Спаянная общим делом бригада. Трудовой коллектив с большой дороги.

Заметив мои затруднения, Марина присоединилась ко мне и с видом опытного экскурсовода принялась давать пояснения:

– Слева Шпунт. Самый молодой и самый злой. Он заикается, поэтому почти никогда не разговаривает. Рядышком Зарик, полный придурок. Говорят, он свою мать в детстве топором зарубил и был признан умственно отсталым. А вот это – Боца. Бывший спортсмен и все такое. Но центровой у них теперь Саид, потому что котелок у него кое-как варит. Два курса университета, армия. В общем, он среди них – профессор. И никуда я от них не денусь, – закончила Марина с неожиданным надрывом в голосе. – Милиция? За такие штучки наизнанку вывернут. Ты? – она с сомнением посмотрела на меня и покачала головой. – Один ты с ними не справишься. Ты смелый, сильный, это чувствуется. Но ведь волчья стая. Разорвут.

– Волки, они без настоящего вожака немногого стоят, – ответил я, поворачиваясь к картине спиной.

– Ты, наверное, плохо представляешь себе, что это за публика, – сказала Марина. – Когда Миша решил на мне жениться, он устроил мне небольшое поучительное шоу. Был он, четверо его пацанов и я. Мы выехали за город как бы на пикничок, только главная цель была другая. На даче, где мы высадились, мне поручили нанизывать мясо на шампуры, а сами пошли с канистрами в дом. Пиво? – спросила я. Они гогочут: нет, намного крепче. Вино? Еще крепче. Соляная кислота. – Помолчав немного, Марина опустила голову и тихо закончила: – Там, в погребе, находился неизвестный мне человек. Не знаю точно, что и как, только он был жив, когда мы приехали, а через час все, что от него осталось, поместилось в тазике, который поручили вывезти Зарику. Теперь ты узнала меня получше, сказал Миша ночью.

Горько вздохнув, Марина опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

– Я боюсь их. С того самого дня боюсь и жду, когда купание в кислоте устроят мне. И я в панике, Игорь. Я не знаю, куда бежать, что делать…

– Никуда не бежать, – четко произнес я. – Ничего не делать.

– Как же так?

– Я сам обо всем позабочусь. А потом мы вместе уедем в Германию, ты предлагала, помнишь? И будешь ты фрау, а я герр. Шпрехен зи дойч?

– Йа, йа, – Марина посмотрела на меня и слабо улыбнулась.

– Когда обещали вернуться твои знакомые? – спросил я, неспешно прохаживаясь по комнате с видом маршала, обдумывающего решающую битву.

– Завтра вечером. Или ночью. Они не назвали точное время.

– Разумно с их стороны. – Я небрежно пожал плечами. – Только одну промашечку они допустили.

– Какую?

– Их ошибка в том, что они впутались в это дело именно сейчас, когда мне, в общем-то, терять нечего, а ради выигрыша я готов на все, уже без всяких «почти». Мы их сделаем, Марина, увидишь. Вот только одного я не понимаю: почему они сразу не усадили тебя подписывать бумаги? В конце концов ты ведь сделала бы это, верно?

– Да. – Она кивнула. – Но подписывать было нечего. Они в этих делах не петрят, обещали в следующий раз захватить своего нотариуса.

– Не носи больше парик. Без него ты в тысячу раз лучше.

– Это правда? – в ее голосе проскользнула неуверенность.

– Ты о парике?

– Я о себе. Это правда, что я тебе нравлюсь? Зачем я тебе, тем более такая. – Она развела в стороны полы халата, показывая мне свою многострадальную грудь. – Даже для секса не гожусь.

– Ну, уж если четверых мужиков выдержала, то как раз еще как годишься! – Я улыбался все шире и шире, стремясь закрепить успехи своего психотерапевтического сеанса.

Мне нужна была боевая подруга, а не безвольная кукла.

– Разве после этого ты?..

– Тс-с! – Я подошел к ней и осторожно приложил к ее распухшим губам палец. – Диалог закончен. Теперь просто молчи и слушай. Сейчас я должен поспать час-полтора. Когда вернется Верка, ты покормишь нас и дашь мне ключи от своей тачки. Возможно, нас не будет сутки или двое, но до нашего возвращения на телефонные звонки не отвечай и дверь никому не открывай. О плохом не думай. Я возвращусь, обязательно. Все поняла?

– Нет! – она помотала головой.

– Что же тебе не ясно?

– Зачем тебе Верка? – Маринин взгляд источал яд ревности.

– Ты знаешь что-нибудь о ловле на живца?

– Нет. Как это?

– Я и сам ни разу не пробовал, – усмехнулся я.

Глава 7

1

Отдохнуть перед рейдом в Новотроицк было просто необходимо. Однозначно, как говорит главный клоун российской политической арены.

Стоило ненадолго сомкнуть глаза, как в спальню ворвались Марина с Веркой и, перебивая друг друга истошными воплями, принялись совать мне под нос свои руки с оттяпанными ладонями.

– На, посмотри, что они со мной сделали, – вопила Марина, пока я безуспешно пытался уклониться от тягучих капель крови, падающих мне на лицо.

– А со мной! – плаксиво вторила Верка. – По-твоему, меня все это не касается, да? Мне тоже досталось!

Обрубок ее руки с толстой белой костью, торчащей из красного мяса, ткнулся мне в нос, заставив сдавленно вскрикнуть и отчаянно замотать головой, отгоняя наваждение. Фу ты, черт, надо же присниться такому! Кошмар рассеялся, реальность неспешно вплыла в мое сознание, но пронзительные женские голоса никуда не делись, продолжая звучать за неплотно прикрытой дверью.

– Ты здесь сбоку припека! Никто тебя не держит, можешь уматывать хоть прямо сейчас!

– Никуда я не уйду! Это квартира моего брата!

– Покойного, между прочим!

– Тем более! Я его сестра. А ты кто теперь?

– Вдова!

– Блядина ты, а не вдова!

– А ты!..

– А ты!..

Этот оживленный диалог мог продолжаться до бесконечности, и убаюкивающим он мне вовсе не казался, поэтому пришлось вставать и плестись усмирять родственниц.

– Что за шум, а драки нет? – процитировал я незабвенного Зощенко, появляясь в кухне.

В соответствии с классикой, после моей реплики словесная перепалка немедленно переросла в поединок с применением предметов домашней утвари. Верка вооружилась своей любимой кофейной туркой, но ее стремительный выпад был ловко парирован большим мельхиоровым подносом, отозвавшимся мелодичным звоном: бо-о-ом! Черным коршуном Верка налетела на Марину снова, норовя пробить оборону мельхиорового щита, а та не только защищалась, но и совершала короткие быстрые выпады, стремясь оттеснить противницу в угол.

Бом! Бом! Бом! – удары учащались, как и ожесточенное сопение двух эмансипированных дам, которые, как известно, нынче больше склонны к рукоприкладству, чем к рукоделию. Одна от колготок до свитерка вся в черном, другая в белоснежном халате, слегка окропленном кофейными пятнами, – они воинственно кружили по кухне. Я не стал дожидаться, пока одна из соперниц одержит решительную победу. Разоружив обеих, я развел их по разным углам и прочувственно сказал:

– Все. Закончите поединок в следующий раз. Если останетесь целыми и невредимыми. Сейчас это самое главное. Ты все свои дела закончила, Верунчик? Готова к экспедиции?

– С тобой хоть на край света, – заявила она, с вызовом поглядывая на Марину.

Врожденная стервозность уже подсказала ей, каким образом можно задеть родственницу побольнее, чем туркой или ногтями. Взвинченная, похорошевшая, разрумянившаяся – зелье, купленное на мои деньги, буквально перевоплотило Верку. Если бы мне никогда не доводилось видеть, во что со временем превращаются наркоманы, я бы даже возгордился творением рук своих. А так осталось лишь крякнуть да сделать вид, что я не замечаю неестественного блеска в Веркиных зрачках, расширившихся почти до размеров радужной оболочки. Не на реабилитационные же курсы мы с ней собирались!

– Так далеко мы не поедем, – сказал я самым нейтральным тоном, на который был способен. – Но на всякий случай захвати все, что тебе может понадобиться в течение суток, от силы – двух.

– Презервативы брать? – осведомилась Верка наивным голоском.

– Клизму, – порекомендовала Марина. – И губозакаточную машинку.

Она смотрела на юную соперницу с такой ненавистью, что я на всякий случай встал между ними и убрал поднос от греха подальше. И попросил у Марины какие-нибудь Мишины вещи, желательно потемнее.

– Они будут на тебя велики, – предупредила Марина, продолжая гневно зыркать на ухмыляющуюся до ушей золовку. – Ростом вы примерно одинаковые, вот только объем…

– Так даже лучше, – сказал я. – Неси.

Иного способа по-быстрому изменить внешность все равно не имелось, поэтому я готов был для пользы дела походить в мешковатой одежде с чужого плеча.

– Плохая примета, – заявила Верка, когда мы остались вдвоем.

– Переодеваться перед дорогой?

– Одеваться в вещи покойника. Смотри, как бы самому не сыграть в ящик.

– Ничего, – отмахнулся я. – А если и приключится такая беда, то ты уже с ног до головы в трауре. Шубейка у тебя, наверное, такого же жизнеутверждающего цвета, как и все остальное?

– Куртка, – поправила Верка, с вызовом глядя мне прямо в глаза. – Да, она черная. И трусы тоже.

– Не ожидал, что ты помнишь о таких мелочах, – съязвил я, вспомнив, как она вертела передо мной голым задом… И передом тоже.

– Если на дело нужно идти без трусов, то я готова, – сказала она с героической миной на лукавой физиономии.

– Пока сгодишься и так, – хмыкнул я.

– Пока?

– Уф! – демонстративно вздохнул я вместо ответа и отправился искать Марину, с которой общаться было в тысячу раз легче, чем с этой чертовкой.

При этом я уже подозревал, что легче – не обязательно лучше.

2

Проглянувшее сквозь тучи солнце озаряло капот «Сааба», раскинувшийся перед моими глазами, но я не сказал бы, что его зелень действовала на мою психику успокаивающе. Предстоящая задача увеличивалась в масштабах с каждым километром, приближавшим нас к Новотроицку, и, хотя мы еще даже не выбрались за пределы родного города, я уже всем существом находился на вражеской территории. Там мне предстояло заглянуть в глаза смерти – то ли чужой, то ли своей собственной. Убить Геворкяна или умереть самому – иной альтернативы попросту не существовало, вот почему я ехал навстречу опасности, вместо того чтобы избрать прямо противоположное направление. Но от своей прямолинейности задача не становилась проще. Та черта, за которую мне предстояло переступить в одиночку, при всей своей условности представлялась гораздо более реальной, чем окружающий меня мир.

Мимо проплывали битком набитые троллейбусы с темными прогалинами на заиндевелых окнах, и люди, теснящиеся в них, были во сто крат свободнее меня, с удобствами восседающего за рулем роскошного «Сааба». В окружавших меня машинах ехали счастливчики, которым не приходилось ощущать поясницей сталь тяжелого пистолета. Пешеходы, даже те, у которых озябли носы и уши, чувствовали себя комфортнее и увереннее, чем я, согреваемый потоком теплого ароматизированного воздуха и дружелюбным взглядом Верки, упертым в мой профиль.

– Дыру протрешь, – хмуро предупредил я, когда правое ухо и скула перегрелись от взора спутницы.

– А я к тебе присматриваюсь, – честно призналась Верка. – Хочу понять, нравишься ты мне или наоборот?

– В твои обязанности это не входит. Порошок свой получила? Вот и отрабатывай.

– Что же входит в мои обязанности?

– Был когда-то такой телесериал, назывался «Рабыня Изаура», – сказал я, не глядя на спутницу. – Лично я его не смотрел, но почему-то очень живо представляю себе главную героиню. Она скорее всего делала, что велено, и рот понапрасну не раскрывала.

– Мне запрещается раскрывать рот?

Вместо ответа я демонстративно включил радио. Не дождавшись от меня ни словечка, Верка обиженно фыркнула и полезла в сумочку, откуда были извлечены зеркальце, пакетик белого порошка и календарик, свернутый в трубочку. Она принялась колдовать над всеми этими тремя предметами с такой завидной сноровкой, что я подумал: да, недолго осталось ей ходить в начинающих наркоманках. Еще пару лет – и все, была Верка да вся вышла, ничего от нее не осталось. Разве что тень, блуждающая в поисках очередной дозы.

– Ах! – сладостно простонала она, откидывая голову на спинку сиденья. – Вот вставило так вставило!

– Ты бы не частила, – посоветовал я. – Съедешь с катушек, что я с тобой буду делать?

– От «снежка»? – Верка захохотала. – Да ни в жизнь! Это не тот случай. Заряд бодрости, вот и все. Никаких побочных эффектов.

Голос у нее стал мелодичным и непривычно мягким. Я невольно покосился на соседку: не подменили ли ее, случаем? Нет, рядом со мной сидела все та же худая девица в черном, мотала трехцветной головой в такт музыке и мурлыкала себе под нос вместе с «Иглз»:

– Велком ту зе хотел Калифорниа!

Я прервал песню на середине знаменитого рефрена и нашел в эфире нечто больше соответствующее своему настроению: вконец поседевшего Андрюшу Макаревича, призывающего не прогибаться под изменчивый мир.

– Ну ее, твою «Машину времени», – капризно заныла Верка.

– Не уважаешь?

– За что их уважать, пердунов старых? Задолбали своей моралью!

– А кто же тебе нравится?

– «Мумий Тролль»! – не задумываясь, откликнулась Верка.

– Так, – я загнул палец. – Дальше?

Но этим дело и ограничилось. Иных фаворитов у нее не обнаружилось, а все остальные были либо полным отстоем, либо дебильной попсой.

– Зря ты так кипятишься, – сказал я. – Попса нужна народу, как жвачка, прокладки, туалетная бумага, наконец. Никто не называет унитазы архитектурными памятниками, однако пользуются ими все.

Она громко засопела, и я уж решил, что обидел ее в лучших чувствах, когда обратил внимание, что Верка без конца ощупывает пальцами кончик носа и дышит поочередно то одной ноздрей, то другой.

– Насморк? – недовольно спросил я. – Этого мне только не хватало!

Оставив в покое свой покрасневший нос, она испуганно покосилась на меня и призналась:

– Какая-то херня творится. Как будто нос куда-то исчез, а осталась одна здоровенная ноздря.

– Так оно и есть, – утешил я Верку. – А чтобы вместо головы у тебя не появилась одна сплошная задница, давай свою сумочку сюда и сделай паузу. Тебе сейчас полезнее всего пожрать, а не дурью маяться. Вот, кстати, магазин. Пойдем, нужно запастись продуктами и пойлом. Неизвестно, сколько придется ждать.

Мне удалось благоразумно проглотить окончание фразы «в засаде», но Верке было не до тонкостей – похоже, даже собственное отражение в зеркальце не убедило ее в том, что с ее лицом все в порядке.

– Погоди, – канючила она. – Мне нужно прийти в себя.

– Некогда с тобой нянчиться, так что давай на выход, – скомандовал я отеческим тоном воспитателя колонии для несовершеннолетних. – Подышишь свежим воздухом, и все пройдет.

Не знаю, что на нее подействовало более благотворно – кислород или экскурсия между торговыми рядами, но когда мы вышли из универсама с сомнительной грацией навьюченных верблюдов, Верка уже пришла в себя, аппетитно жевала крупный мандарин, который запихнула в рот целиком, и при этом пыталась оживленно тараторить. Шарма ей это не прибавляло, но зато зрелище вызывало у меня усмешку, и я радовался, что не разучился улыбаться.

Мишины шмотки, сидевшие на мне, как на пугале, все время заставляли меня ощущать себя не в своей тарелке. Кроме того, раздражал едкий запах чужого одеколона, которым была пропитана одежда. Но зато моя фигура приобрела совершенно новые очертания, и вряд ли кто-нибудь, видевший меня раньше, смог бы опознать меня издалека.

Как только мы очутились за чертой города, я прибавил газу, упиваясь скоростью, которую можно было без всяких усилий выжимать из чудо-автомобиля. Казалось, что я сидел не за рулем «Сааб-9000», а за штурвалом истребителя, разгоняющегося по взлетной полосе. Искрящийся на солнце снег слепил глаза и веселил сердце. И так продолжалось до тех пор, пока, изящно обойдя невзрачный бежевый «Фольксваген», я не обнаружил прямо по курсу две фигуры явно гибдэдэшного происхождения. Один из милиционеров оживленно махал своим жезлом. На обочине приткнулся «жигуль» без всяких опознавательных знаков, так что проигнорировать требование остановиться означало затеять гонку с преследованием без всякой надежды на выигрышный приз: стоило «Саабу» попасть в радиосводку последних милицейских новостей – и все, пиши пропало.

Выудив из кармана десятидолларовую купюру, я стал послушно притормаживать, но остановиться удалось лишь метрах в двадцати от блюстителей дорожной безопасности. Пришлось сдавать задом, чтобы не вынуждать сотрудников ГИБДД совершать лишних телодвижений, чего они ужасно не любят.

Появившийся рядом инспектор представился старшим сержантом Калугиным, а я, вместо того чтобы радушно продолжить знакомство, протянул ему деньги, не забыв присовокупить ласковое слово, которое и кошке, и милиционеру приятно:

– Извини, командир. Больше не повторится.

Он хмуро посмотрел на мое подношение, потом на мою смиренную физиономию и, не спеша принять подаяние, заговорил, сопровождая свой спич беспрестанным шмыганием носа.

– Вы (хлюп!) создали аварийную обстановку на дороге. Здесь сплошная разделительная полоса (хлюп!), а вы ехали по встречной. Попрошу (хлюп!) права и техпаспорт.

– Снег на шоссе, командир, – заискивающе возразил я. – Какая разделительная полоса, к чертям собачьим?

– А знака, запрещающего обгон, вы разве не заметили? – Сержант потянул носом с таким остервенением, словно намеревался втянуть в себя не только сопли, но и весь кислородный запас планеты.

– Заболтался с подружкой, понимаешь. – Я ткнул пальцем в Веркины коленки, обтянутые черными колготами. – Готов уплатить штраф.

При этом я ненавязчиво пошуршал американским фантиком, но старший сержант Калугин лишь повторил заунывным голосом проржавевшего от сырости робота:

– Документы.

Одну руку он протянул ко мне, а во второй наконец-то появился замызганный платок, в который сержант моментально зарылся носом. Клянусь, третьей руки у него не было, а выставленная вперед ладонь с требовательно шевелящимися пальцами так и осталась пустой, но мое подношение самым непостижимым образом исчезло, испарилось, заставив меня уверовать в чудеса телекинеза.

Из восхищенного транса меня вывел неблагозвучный трубный звук, которым милицейский кудесник подтвердил свое желание ознакомиться с моими документами. За солнцезащитным козырьком нашлись и права, и техпаспорт, и генеральная доверенность, выписанная на имя Марины Ивановны Задоржевской, но все это не имело ко мне никакого отношения, поэтому, передавая документы сержанту, я накрыл их еще одной серо-зеленой купюрой и просительно уставился на него.

– Водочкой с утра баловались? – недобро усмехнулся сержант, до предела раздувая разлипшиеся ноздри. На мою беду, ему удалось пробить насморочную пробку, и теперь он пожелал продемонстрировать мне остроту своего милицейского нюха. Просто маг и волшебник какой-то!

– Вот за водочку. – Скованным жестом начинающего фокусника я наугад извлек из кармана очередную купюру и отправил ее вдогонку двум первым.

– Это еще что такое! – возмущенно воскликнул сержант, брезгливо возвращая мое подношение обратно. – Товарищ лейтенант! Тут неувязочка!

Бросив взгляд на злополучную бумажку, я понял причину сержантского негодования. Это был один жалкий доллар. И без двух дополнительных нулей он никак не мог искупить всех моих прегрешений перед правилами дорожного движения.

Ошибку исправлять было поздно. Товарищ лейтенант, оказавшийся Иванцовым, уже возник рядом с открытой дверцей «Сааба» и, делая вид, что он вовсе не продрог на морозе, внимательно изучал Маринины документы, перебирая их непослушными пальцами.

– Не понял, гражданин, – старательно выговорили наконец посиневшие милицейские губы. – Вы что, находитесь за рулем чужой машины? Да еще в нетрезвом состоянии?

– Это моя машина, – неожиданно вмешалась Верка. – Я Задоржевская. Пустила знакомого за руль – он с периферии, никогда иномарок не видел. Да, Игорек?

Я согласно крякнул, ощущая себя дурак дураком, и вытащил из кармана сто долларов – жест достаточно экстравагантный для деревенского простофили.

– Все равно не понял, – тупо сказал лейтенант, вглядываясь в документы. – Вы что же, гражданка, и будете Мариной Ивановной, одна тысяча шестьдесят пятого года рождения?

– Я все объясню, – мило улыбнулась Верка, ловко выхватывая у меня сотню и заманчиво помахивая ею перед собой. – Игорек пусть проветрится немного, а вы присядьте рядом. Ну, Игорек! Будь умницей.

Я пропустил озадаченного лейтенанта на свое место, а сам выперся на обочину, где сразу оказался обдуваемым всеми ветрами. В том, что Марина и Верка носили одинаковые фамилии, не было ничего странного. Только я не мог себе представить, каким образом Мишина сестра станет доказывать свои права на машину, принадлежащую вовсе не ей.

Пытаться сбежать было глупо. Сержант, заваривший кашу и под шумок заныкавший взятку, топтался рядом, готовый вмешаться в события при малейшей необходимости. На проносящиеся мимо машины он даже не смотрел, наблюдая поверх своей сопливой тряпицы за мной и за происходящим в салоне «Сааба».

Позади меня захлопнулась дверца, а через несколько секунд сержантские брови поползли вверх, точно их вздернули за ниточки. Обернувшись, я обнаружил за лобовым стеклом автомобиля только одну фигуру – милицейскую. Веркина голова куда-то запропастилась, и я сообразил, куда именно, лишь когда молодая физиономия лейтенанта за стеклом приняла совершенно очумевшее выражение.

Судя по широко открытому рту, он сказал «ах», а затем стал повторять это междометие все чаще и чаще, пока оно не пробилось сквозь толщу стекла наружу. Сержант, багровый, как рак, делал вид, что глядит куда-то вдаль, а сам потрясенно пялился на «Сааб», рискуя приобрести косоглазие на всю оставшуюся жизнь.

Я не успел докурить сигарету, когда дверца автомобиля открылась, выпуская наружу лейтенанта, смущенного и торжествующего одновременно.

– Можете следовать дальше, гражданин! – звонко объявил он, дважды сорвавшись при этом на мальчишечий фальцет. – Но впредь будьте осторожнее!

Верка высунула шкодливую физиономию на свет божий и милостиво предложила:

– Пусть и сержант документы проверит. Мне не жалко.

Калугин рванулся было навстречу призыву, но лейтенант ловко перехватил его за плечи и развернул в противоположном направлении. Заботился о субординации, надо полагать. Поддерживал офицерскую честь. Так они и удалились: тоскливо озирающийся сержант и лейтенант, нежно подталкивающий его кулаком в спину.

– Садись, что ли, – предложила Верка, глядя на меня снизу вверх.

Я молча занял свое сиденье и тронул «Сааб» с места так порывисто, что его несколько раз заносило из стороны в сторону, пока мне не удалось вписаться в заданные дорогой рамки.

– А чего ты так распсиховался? – осведомилась Верка невинным голоском. – Ты должен меня благодарить, а не зверские рожи корчить!

– Спасибо, – мрачно произнес я, глядя прямо перед собой.

– На здоровье, – хмыкнула она, вставляя в свои порочные губы сигарету. – Конечно, я могла бы изображать из себя рабыню Изауру и не раскрывать рта, как мне было велено, но это тебе дорого бы обошлось.

– Не обеднел бы, – буркнул я.

– И сотни тебе не жалко?

– Еще заработаю.

– Вот и чудненько, – заявила Верка торжествующим тоном. – Тогда я оставляю ее себе. За старания.

Я взглянул на нее и с удивлением обнаружил, что она действительно довольна жизнью – целиком и полностью. Загадочная женская натура, блин!

3

На моих часах было без четверти три, когда «Сааб» с тихим урчанием вкатился в Новотроицк, старательно припудривший снежком все свои язвы и уродливые черты провинциального городка. Самыми высокими строениями здесь были типовые блочные девятиэтажки, но преобладали дома помельче, окрещенные народом «хрущобами». Я не сомневался, что нужный мне частный сектор находится где-нибудь на окраине, подальше от этих унылых примет цивилизации. Поэтому, помаленьку сдерживая табун лошадок, притаившихся в двигателе автомобиля, я начал объезжать Новотроицк по периметру, выискивая квартал с особняками, которые обычно разрастаются колониями, как грибы. Богатые инстинктивно держатся рядышком, словно опасаясь гнева нищенствующих масс. Хотя, если разобраться, главную угрозу друг для друга они представляют сами.

– Что ты забыл в этой дыре? – спросила Верка, неприязненно поглядывая на новотроицкие достопримечательности, проплывающие за окнами.

– Город как город, – ответил я, пожимая плечами. Сам не знаю почему, но после приключения на дороге мне хотелось противоречить Верке, делать все ей назло.

– Какой же это город? – возмутилась она. – Одно название.

– Курганск лучше?

– Спрашиваешь!

– А что ты видишь в Курганске? – пренебрежительно процедил я. – Глюки свои бесконечные? Так они везде одинаковые, хоть здесь, хоть в Париже.

– Ой, только не надо меня воспитывать!

Наморщив нос, Верка затеяла уже знакомую мне процедуру с порошком, после чего умиротворенно развалилась на спинке сиденья, переплетя свои длинные ноги хитрым узлом – не сразу и поймешь, где заканчивается левая, а где правая.

Стараясь не сосредоточиваться на этой головоломке, я вел машину по все новым и новым закоулкам да задворкам, надеясь обнаружить памятные башенки на трехэтажном строении еще до темноты. Ничего похожего на скопище богатых особняков не наблюдалось, и я притормозил возле стихийного рынка, образованного десятком бабулек и одним затесавшимся среди них нестарым пьянчужкой без верхней одежды, но зато с низкой вяленых окуньков. Общение с аборигенами сделалось очень оживленным, когда я уплатил злополучный доллар за стакан семечек, от которых, впрочем, тут же великодушно отказался. Определив по дружным взмахам рук примерное направление, я вернулся в машину и погнал ее на юго-восток. Там, по словам бабулек, находилась та самая сказочная страна молочных рек с кисельными берегами, где проживали местные буржуины.

Через десять минут мы действительно оказались в заповеднике новотроицкой элиты. Это было небольшое скопление разномастных домов, выложенных из бордового и желтого кирпича. Повыше или пониже, получше или поплоше, но все они еще издали бросались в глаза обилием архитектурных излишеств и солидным размахом. Не все особняки были достроены до конца, и только треть из них выглядели обитаемыми. Известное дело: как только у отечественного бизнесмена появляется капиталец, он немедленно приобретает крутую иномарку и затеивает стройку века, спеша отгородиться от нищего окружения тонированными стеклами и непреодолимой стеной. Однако денежки не только счет любят, они также обожают менять владельцев. Дурные по своей натуре, они уходят столь же внезапно, как и появляются – к новому счастливчику. А неудачник, очутившийся уже не в роскоши, а в долгах, как в шелках, спешно распродает имущество в надежде вернуть хотя бы половину вложенных средств. Потом все начинается сначала. Обитатели дворцов приходят и уходят, а сами дворцы остаются.

Судя по открывшемуся ландшафту, в Новотроицке мало кому удалось не только достичь благосостояния, но и сохранить его, достроив на земле свой индивидуальный обособленный рай. Геворкян, насколько мне было известно, достиг этой цели, хотя, возможно, он пришел уже на готовое и ему осталось лишь воткнуть вилку в глаз бывшего владельца или уронить ему на голову что-нибудь тяжелое.

Я узнал его резиденцию по стене и воротам с замысловатой вязью. Декоративные башенки, в которых могли разместиться разве что гнездовья крыс или летучих мышей, остались на прежних местах. А вот исполинская телевизионная тарелка оказалась развернутой к небу под иным углом: по-видимому, Геворкяну захотелось поймать парочку новых каналов, а может быть, даже установить прямой контакт с господом богом, явно благоволящим к его персоне.

У дома не наблюдалось ни души, короткая улочка тоже была пустынной, когда «Сааб», мягко покачиваясь на снежных ухабах, неспешно проплыл мимо. Тем временем я лихорадочно выискивал дом, в котором можно было бы устроить пункт наблюдения. Дважды проезжать по одному и тому же маршруту было слишком рискованно, поэтому выбор следовало сделать с первой попытки.

Прямо рядышком с особняком Геворкяна, за каменным забором, высилось еще одно трехэтажное строение. Снег у ворот выглядел нетронутым, дым из трубы не валил, незастекленные верхние окна напрашивались на избитое сравнение с пустыми глазницами. Дом казался совершенно необитаемым, хотя не был гостеприимно распахнут для каждого встречного. Нас тут не ждали, но зато не ждали тут и появления кого-либо еще, так что чужой особняк являлся идеальным убежищем для такого типа, как я, путешествующего с некоторых пор только инкогнито.

На этом, собственно говоря, улочка и заканчивалась, переходя в колею, бегущую через заснеженный пустырь в неведомые дали. Повернув направо, чтобы приметный «Сааб» оказался под прикрытием ограды, я проехал еще пару метров и заглушил мотор, сообщив Верке:

– Все. Приехали.

– И что теперь?

– Будем осваиваться на новом месте.

– Я в полярницы не нанималась, – буркнула она, неприязненно разглядывая дом, который казался пустынным и насквозь промерзшим.

– Пингвины тоже не нанимались, однако же зимуют в Антарктиде и молчат в тряпочку, – заметил я сухо.

– Я тебе не пингвин!

– Да? – притворившись удивленным, я уставился на Верку и, закончив разглядывать ее с ног до головы, с сомнением покачал головой.

Она задрала нос и хотела было уж надуться, когда внезапно прыснула, напоминая при этом маленькую девочку. Даже не верилось, что это юное создание вовсю нюхает кокаин и вытворяет еще кое-что похуже, как я убедился во время встречи с гаишниками.

– Монтировка в машине имеется? – поинтересовался я, дав Верке досмеяться до конца.

– А что это такое?

– Эх, молодежь, – вздохнул я и полез в багажник, где, на мое счастье, обнаружился целый набор инструментов.

Может быть, за это следовало сказать спасибо запасливому Мише-покойнику, но я мысленно поблагодарил того, кто неизмеримо предусмотрительнее всех нас, суетных смертных людишек, вместе взятых.

Велев Верке ждать, я оценил взглядом ограду высотой в полтора моих роста, поднапрягся и взял ее приступом, надеясь, что выгляжу со стороны не слишком неуклюжим. Приземлившись на чужой территории, я стал внимательно оглядываться, сжимая в левой руке монтировку, а правой готовясь в любой момент выхватить пистолет из-за пояса. «Зауэр» не понадобился. Во дворе не было ни людей, ни собак.

С трудом вытаскивая ноги из глубокого снега, я пересек двор и остановился возле сквозного гаража, задуманного как своеобразный пропускник в частные владения. Он был снабжен двойными новыми воротами – внешними и внутренними. Убедившись, что высоченная стена слева надежно скрывает меня от геворкянского особняка, я поудобнее перехватил монтировку и взялся за дело.

Висячий замок крепился на двух дужках, одна из которых была приварена на скорую руку, кое-как. Вот ей-то я и занялся, пыхтя и потея. Когда металлическое ушко отлетело, оставив на створке ворот серебристую метку, внушительный замок обреченно заколыхался перед моими глазами, показывая всем своим видом, что его капитуляция – полная и бесповоротная.

– Молодец, – сказал я то ли ему, то ли себе и проник в полумрак пустого гаража.

Справиться со следующими воротами оказалось еще легче. Замок к ним прилагался посерьезнее: винтовой, но зато и нужный ключ в виде здоровенного штопора обнаружился на полке. Проделав несколько оборотов ключом и убедившись, что он подходит к замку, я не стал доводить дело до конца. Незачем было обнаруживать свое присутствие раньше времени. Въезжающий в гараж автомобиль не должен был привлечь внимание посторонних, но ворота, оставленные нараспашку, могли броситься в глаза соседям, а это не входило в мои планы.

К массивной входной двери в дом нечего было и подступаться с моим скудным опытом взломщика и примитивной железякой, имевшейся в моем распоряжении. Вместо этого я обогнул дом и, задрав голову, принялся изучать его окна. Те, что имелись на первом и на втором этаже, были снабжены не только стеклами, но и решетками, сквозь прутья которых можно было пропихнуть разве что кулак. Зато зияющие наверху оконные проемы приглашали меня совершить восхождение.

Сначала я вскарабкался по одной из решеток до узкого декоративного карниза, на котором осторожно распрямлялся до тех пор, пока не достал рукой следующего подоконника. Все пришлось повторить сначала с одной лишь разницей, что каждый преодоленный метр препятствий ровно на столько же отделял меня от земли, а их уже набралось изрядно, метров. Когда я, умостив носки ботинок между загогулинами решетки, приготовился подтягиваться еще выше, трехэтажный дом представлялся мне чуть ли не небоскребом, а истоптанный мною снег внизу – далеким-далеким, и я очень сомневался, что он покажется мне мягкой, пушистой периной, если я ненароком сковырнусь со стены.

Обошлось. Прижимаясь к шершавой кирпичной поверхности всем телом, как к желанной женщине, я все же добрался до оконного проема и с облегченным стоном перевалился внутрь.

Тут-то и поджидала меня главная опасность. Вместо того чтобы благополучно приземлиться на пол, я сверзился куда-то значительно ниже, чем ожидал. Это я сообразил чуть позже, когда чудом ухватился за толстую балку, не позволившую мне рухнуть головой вниз и свернуть шею. Меня подвели глаза, не успевшие привыкнуть к полутьме после дневного света. А еще – известное человеческое заблуждение, согласно которому внутри дома должен находиться настил, по которому ходят. Он имелся. Но половиц чуточку не хватило, и эта малость могла стоить мне парочки открытых переломов. Словно предвидя, что однажды добыча неминуемо попадется в приготовленную западню, дыра в полу терпеливо ждала своего часа, зловещая, как разинутая пасть.

Не думаю, что я выглядел так уж грациозно, когда отчаянно цеплялся за балку, а потом с обезьяньими ужимками взбирался на нее. Если бы Тарзана обрядить в зимнюю одежду и тяжеленные ботинки, он тоже вряд ли смог бы демонстрировать чудеса ловкости и сноровки на ветвях деревьев.

Оказавшись на восхитительно ровной и твердой поверхности, я мстительно сплюнул в коварный проем и прошелся по этажу, дивясь тому, как громко звучат мои шаги в большом пустынном доме. Ничего более интересного, чем остатки стройматериалов, пустые бутылки и прочая дребедень, здесь не обнаружилось. Зато два незастекленных окна выходили прямо на араратские владения, и это с лихвой искупало все затраченные усилия.

Спустившись на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице, я и здесь произвел обход, убедившись, что повсюду очень чисто и так же пусто. Единственный обитаемый уголок был оборудован электрокамином, грязноватым полосатым матрацем и большой переносной лампой на длинном шнуре. Повернув лампу в патроне, я удостоверился, что свет в доме есть, и оставил ее в покое – несмотря на подкрадывающийся вечер, было еще достаточно светло.

Рядом с матрацем лежала стопочка старых газет и высилась очередная батарея пустых бутылок, среди которых преобладали водочные. Из предметов обихода более всего выделялся внушительный топор, принесенный сюда явно в целях самообороны. Заботливо прислоненный к оштукатуренной стене, он хранил в себе затаенную угрозу. То ли кто-то из строителей ночевал здесь летом в полном одиночестве, то ли сам хозяин коротал свободное время со своей подружкой…

Первый этаж оказался самым захламленным: две кучи невывезенного мусора, инструменты, бадья для раствора, строгальный станок и прочие приметы незавершенного строительства. Перешагивая через рулоны стекловолокна, банки с красками и упаковки кафельной плитки, я добрался до входной двери, которая, конечно же, оказалась запертой сразу на два замка. Один открывался изнутри, а ко второму требовался заветный ключик, которого у меня не было.

Но зато дверь была двустворчатая, дабы, когда наступит счастливый день вселения в собственные хоромы, можно было внести сюда мебель и прочие крупногабаритные предметы, без которых невозможно обустроить счастливый цивилизованный быт. Очень удобно и весьма предусмотрительно, подумал я, занявшись задвижками на створках. Как только они были открыты, мне осталось лишь хорошенько подналечь плечом на середину двери, чтобы она, поупрямившись немного, послушно распахнулась наружу, посверкивая нелепо высунутым языком одураченного замка.

Штурм чужой крепости завершился полной победой. Оставалось лишь загнать «Сааб» в гараж, занести в дом продукты и подготовиться к новой, куда более сложной и рискованной операции.

Чем и как она завершится, знал только тот, кто устроил мне бесконечные испытания последних дней. И это был кто угодно, только не всевышний. Чего-чего, а признаков божественного предначертания во всей этой истории не прослеживалось.

4

– Не жарко, – пожаловалась Верка, едва освоившись в нашем временном пристанище.

– Включи камин, придвинь поближе матрац и грейся, – посоветовал я. – Перекуси, если есть желание. Или поспи.

– Ты меня для этого взял? Чтобы я дрыхла на вонючем драном матраце?

– Представь себе, что это наркотический притон, – желчно сказал я. – И сразу почувствуешь себя как рыба в воде.

– Лучше я представлю, что это – твой дом, в котором ты в одиночестве проведешь остаток своей жизни. На этом самом матраце у камина. Но меня рядом уже не будет, не надейся.

– Не могу поверить в такое счастье. – Я криво улыбнулся.

– Могу прямо сейчас исчезнуть, если я лишняя.

– Забыла наш уговор? Ты помогаешь мне, потом я помогаю вам. Вот тогда мы с тобой и попрощаемся.

Странное дело, но мне почудилось, что по Веркиному лицу пробежала тень разочарования.

– Ты так и не сказал, в чем будет заключаться моя помощь, – капризно напомнила она, приложившись к баночке тоника.

– Пока что достаточно просто не мешать мне, – сказал я, прихватил такую же жестянку и отправился с нею наверх. – И лампу не зажигай, – бросил я напоследок. – В потемках хорошо думается о вечном.

Вечер уже плавно переходил в ночь, когда я расположился подле окна на третьем этаже, откуда лучше всего просматривались соседские владения. Окно нависало прямо над кирпичной стеной, увитой колючей проволокой, и находилось достаточно высоко, чтобы из него можно было любоваться частью геворкянского двора с отдаленными пристройками. Окна напротив были забраны глухими ставнями, которые, как я догадывался, нельзя было прошибить и пулей. С одной стороны, такая мера предосторожности была мне на руку – никто из воинства Геворкяна не догадывался об установленной за ними слежке. С другой стороны, я бы не возражал, если бы прямо передо мной в освещенном окне появился знакомый коренастый силуэт. Уж у меня поднялась бы рука всадить в него пулю, и не одну! Слишком много мне пришлось испытать по вине этого невысокого бородатого человека с замашками средневекового князька. И не мне одному. Когда умирают подобные типы, радующихся всегда больше, чем плачущих.

Плиты геворкянского двора были заботливо очищены от снега, наверное, чтобы было удобнее шастать туда-сюда двум мордастым псам, породу которых определить мне не удалось. В ярком свете прожектора, освещающего территорию, они казались двумя безмолвными тенями, сопровождающими каждого, кто выходил наружу.

Худенькая чернявая девочка, с трудом волочащая здоровенный бак с пищевыми отходами, не вызвала у четвероногих стражей никакого интереса. Они явно не привыкли выпрашивать объедки. А судя по величине бака, численность геворкянской челяди не слишком поубавилась после потери двух бойцов.

Псы оживились, когда во дворе возник первый знакомый мне персонаж – носатый Арам с нашлепкой лейкопластыря на правом ухе. Сопровождаемый собаками, он сходил к кирпичному сарайчику, какое-то время провел внутри, а появился снова с видом заправского фокусника, держа в каждой руке по белому кролику. Прихваченные за уши, они оставались смирными лишь до тех пор, пока псы не встретили их звонким лаем, захлебываясь от нетерпения.

Произнеся какие-то заклинания, Арам присел, распрямился и подбросил в воздух двух зверьков одновременно, следя за их беспомощными кувырканиями с завороженным видом мальчика, запускающего в небо голубей. Полет был коротким и неумелым. Первый кролик даже не успел коснуться земли, как его тщедушное тельце было перехвачено клыкастой пастью подпрыгнувшего пса. Его пушистый собрат шлепнулся на плиту и остался лежать, подрагивая лапками. Опередив на доли секунды метнувшегося к нему пса, Арам с победоносным возгласом пнул зверька, заставив его врезаться в стену сарая. Звук получился такой, как будто мокрой тряпкой шваркнули по кирпичам, а потом до меня донесся приглушенный крик, похожий на детский. Пока бедняжку заживо пожирало приземистое криволапое чудище, я наблюдал за безмятежным лицом Арама. Наверное, точно с таким же выражением он следил, как отрубали Светкины руки, если только сам не принимал участие в этой кровавой процедуре.

Когда представление закончилось и двор опустел, я заметил, что все это время сжимал кулаки так неистово, что на ладонях остались следы от ногтей. Но пока что это было единственное проявление гнева, которое я мог себе позволить. Несмотря на то, что вражеская территория никем конкретно не охранялась, по ней то и дело кто-нибудь шастал, не говоря уже о двух зубастых церберах. И я не был Бэтменом, которому любую стену перемахнуть – раз плюнуть. Дождаться появления Геворкяна во дворе и разрядить в него обойму? С такого расстояния из пистолета я попал бы разве что в дом, а не в его владельца…

Все прикидки оборачивались против меня самого. То я чучелом повисал на колючей проволоке, пытаясь преодолеть ограду, то мою задницу рвали собачьи зубы, то на шум выбегали молодцы с помповиками наперевес и с радостным гоготом всаживали в меня заряд за зарядом. Никудышняя получалась стратегия, невеселая. Вся надежда оставалась на подсадную утку по имени Верка, которую я и прихватил для такого случая. Хотя, честно говоря, после истории на дороге мне не очень хотелось впутывать ее в свои дела. Она, может быть, и не испытала никакой психической травмы, но у меня до сих пор на душе было гадко, словно это я заставил ее склонить голову к ногам ликующего мародера.

Прежде чем кликнуть Верку, я еще ненадолго задержался у окна, захваченный новой драматической сценкой, разыгравшейся на моих глазах. В отворившиеся ворота въехала иномарка, привезшая пассажиров не только в салоне, но и в багажнике. Тип, извлеченный оттуда, плохо стоял на ногах, тем более, что двое парней то и дело награждали его зуботычинами, несмотря на то, что его физиономия и без того была расквашена. Псы азартно скакали рядом, норовя цапнуть пленника, но их пока что отгоняли – наверное, время кормежки еще не наступило.

А я смотрел сверху на эту картину и представлял себе, каково было Светке, когда ее выгрузили на этом самом месте. Кричала ли она, звала на помощь? Или молчала, онемев от ужаса? А потом, когда эти ублюдки перешли от слов к делу, как она вытерпела все издевательства и муки, которые выпали на ее долю?

Двор опустел, даже неразлучные псы скрылись с глаз долой, а я все смотрел туда и думал, как случилось так, что насильникам и душегубам в моей стране стало житься вольготнее, чем законопослушным гражданам? И почему скрываться от правосудия должен я, не отнявший ничьей жизни, а не это людоедское племя, выставляющее свои хищные клыки напоказ? Так больше не могло продолжаться. Жажда мести, восстановление справедливости – это были слишком громкие слова, чтобы ими можно было доходчиво объяснить цель моего приезда в Новотроицк. Просто мне хотелось, чтобы хотя бы одним душегубом на земле стало меньше, потому что тогда и для меня образовалось бы больше свободного пространства. Для меня, для моего ребенка, для дерева, которого я еще не посадил, для дома, который хотелось бы построить честным трудом. А если даже такое маленькое счастье стало в нашем мире невозможным, то и цепляться за него казалось делом ненужным и бесполезным.

– Ты там еще не околел от холода? – услышал я насмешливый Веркин голос. – Иди ко мне на матрасик, погрею.

Спустившись по ступеням, я вошел в пустую комнату, служившую нам залом ожидания, и остановился над сидящей Веркой, которой пришлось задрать голову, чтобы видеть мое лицо. В красноватом свете камина она впервые показалась мне очень милой и привлекательной. Сам не знаю почему, но это заставило меня нахмуриться.

– Что такой пасмурный? – обеспокоилась она. – Не заболел?

– Я закаленный. Теперь твой черед закаляться.

– Это как?

– Голышом, – уточнил я. – На холоде. Водой обливаться необязательно.

– С ума сошел? – Верка действительно выглядела обеспокоенной.

– Все мы немного сумасшедшие, но без этого не проживешь, – вздохнул я. – Нормальным на этой планете делать нечего.

– А вот я – нормальная, – категорически заявила эта юная кокаинистка.

– Помнишь наш разговор перед отъездом? – вкрадчиво поинтересовался я. – Ты соглашалась идти на дело хоть без трусов, с риском для собственного здоровья. Так что твой выход! Устроим маленький стриптиз а-ля рюс: голая Снегурочка на морозе. Рекомендую перед началом сеанса хлебнуть водочки – для храбрости и для сугреву.

Верка поскучнела, как всякий человек, шутку которого воспринимают всерьез, а потом ловят на слове.

– Ты извращенец, да? – мрачно спросила она, глядя на меня исподлобья.

– Нет, – успокоил я ее. – Просто хочу показать тебя людям. Вывести, так сказать, в свет.

Ее неотрывный взгляд был таким долгим, что уже начал казаться мне бесконечным, когда Верка, заранее раздувая ноздри, потянулась к своей походной сумке, вдохновлявшей ее куда больше, чем народный сорокаградусный допинг.

– Раздеваться? – спросила она, когда закончила свою традиционную процедуру.

– Угу, – кивнул я поощрительно. – И сиди у камина, грейся. Когда кликну – пулей наверх.

С этими словами я прихватил лампу на длинном шнуре и отправился на свой пост.

5

На обозреваемой территории за время моего отсутствия ничего не изменилось. Во дворе было все так же безлюдно, но я не сомневался, что в таком большом, дружном и общительном семействе не принято рано укладываться спать. Сначала здешний народец должен посидеть рядком за обильным столом, покушать мясо с зеленью, попить хорошего вина под цветистые тосты. Затем наступит время ночных мужских забав. Например, с дорогим гостем, привезенным в багажнике специально для такого случая. Или с забитой обитательницей каменного склепа. Или, на худой конец, с пушистыми безропотными кроликами.

Из всей их честной компании мне требовался только один благодарный зритель того шоу, которое я намеревался устроить. Заманить его юными прелестями Верки сюда, чтобы побеседовать с ним без лишних помех, – вот и весь немудреный план, который мне предстояло осуществить. На фронте это называется «взять языка».

Как добраться до Геворкяна на расстояние пистолетного выстрела и самому не нарваться при этом на пулю? – вот главный вопрос, который занимал меня в настоящий момент. Имелись и другие, хотя они были второстепенными, малозначительными. И этой ночью я рассчитывал добиться четких ответов на все поставленные мной вопросы. Я был убежден, что мой пленник не станет корчить из себя героя под пристальным взором «зауэра».

Идея заманить «языка» пришла мне в голову, когда я вдруг вспомнил «чебурашек», водившихся в Курганске в пору моего счастливого отрочества. Появлялись они поздней ночью в темных ночных переходах. Симпатичные такие девушки с бесстыжими глазами. Идет, к примеру, мужик домой, а очаровательница шмыг ему навстречу и вкрадчиво спрашивает: «Чебурашку хочешь посмотреть?» «Ну», – отвечает припозднившийся мужик с любопытством. Девушка распахивает пальтецо, а под ним ничего, вернее, все самое интересное, но ничем не прикрытое. Мужик хлопает глазами, а тем временем к нему подруливает многочисленная администрация проказницы и вежливо просит расплатиться за удовлетворенное любопытство. Халявщиков, естественно, били, но обычно дело заканчивалось полюбовно. Самым примечательным в этой истории было то, что даже тогда, когда по городу поползли слухи об этих самых задорных «чебурашках», желающих полюбоваться ими не поубавилось! Уж так устроены мужчины, что всегда готовы пялиться на обнаженную женскую натуру, хотя, если разобраться, она не блещет особым разнообразием.

Нечто вроде этих доперестроечных эротических спектаклей я и намеревался устроить. Подарить одному из бандитов несколько мгновений удовольствия, за которое потом строго спросить.

Я докуривал третью по счету сигарету, когда за закрытыми соседскими воротами дважды просигналил невидимый пока автомобиль. Открывать вышел Арам, главный специалист по фокусам с кроликами и коллекционер использованных презервативов. Через минуту во двор неспешно вполз «Форд», который я узнал по изрядно помятым бокам. Тот самый механический иммигрант, что так бездарно проиграл гонку отечественной колымаге, за рулем которой сидел перепуганный Леха. Интересно, подумал я, где сидит он теперь? Наверняка не на водительском сиденье, не в своем любимом кресле, а на жестких казенных нарах, потому что милицейская благодарность сродни крокодильей. Зато мои знакомые гости с юга по-прежнему гуляли на свободе, разве что некоторые из них – со слегка видоизмененной внешностью. И это справедливость?

Из «Форда» выбрался Рубен, самый приметный из всей братии – благодаря своей рыжей шевелюре. Он нежно обнялся с Арамом и облобызал его в обе щеки, стараясь не задеть покалеченное ухо. Когда дело дошло до этих восточных нежностей, я обернулся и негромко кликнул:

– Верунчик! Сюда! Пчелкой!

Заслышав перестук босых пяток по ступеням, я вспомнил, что следовало разрешить девчонке не разуваться, но менять что-либо было поздно.

– Ух, дует! – пожаловалась она за моей спиной.

– Потерпи чуток, – попросил я. – Потом, если дело выгорит, я тебе памятник поставлю, при жизни.

– Тоже в голом виде? – ехидно осведомилась Верка, переминаясь с ноги на ногу позади меня.

– Нет. В шубе. Самой длинной и теплой, какие бывают на свете. Все, помолчи. И будь наготове.

Арам с Рубеном завершили короткую дискуссию, сопровождаемую темпераментными жестами, а затем открыли багажник «Форда» и стали извлекать из него сверток за свертком, упаковку за упаковкой – вероятнее всего, провиант для команды. Подхватив пару самых легких на вид полиэтиленовых пакетов, Арам проворно заспешил в дом, оставив рыжего Рубена одного копошиться среди разгруженного добра.

Я присел, чтобы меня не засекли, до конца ввинтил лампу в патрон и, щурясь от яркого света, негромко произнес:

– Твой выход, Верунчик! Давай к окну!

Тяжело вздохнув, она подчинилась и остановилась прямо над моей головой, так близко, что при желании можно было бы пересчитать все пупырышки, выступившие на ее коже.

– Ч-что дальш-ше? – спросила она, пришепетывая от озноба.

Мои режиссерские указания последовали незамедлительно:

– Рыжего во дворе видишь? На сегодня он твой Ромео. Я хочу, чтобы он тебя тоже заметил, тоскующую и одинокую.

– Он со свертками возится, гад такой, – пожаловалась Верка. – А на меня ноль внимания.

– Мне он очень нужен здесь, понимаешь? – проникновенно сказал я. – Ну, лапушка, постарайся, ладно? Ручкой ему помаши, что ли.

– Он мне сам машет! – в ее голосе мне послышалось торжество. Потом тон Верки поскучнел: – А я вся синяя, как дохлая курица.

– Оттуда не видно, – успокоил я ее. – С такого расстояния ты самая обаятельная и привлекательная.

– А вблизи? – капризно поинтересовалась Верка.

Я поощрительно похлопал ее по холоднющей попке и попросил:

– Не отвлекайся. Сначала приворожи этого рыжего, а комплименты потом.

Назло мне Верка, клацая зубами, как пишущая машинка, переместилась так, чтобы в поле моего зрения не осталось ничего, кроме ее филейной части. И все время, пока новоявленные Ромео и Джульетта семафорили друг другу и приглушенно перекликались, уславливаясь о свидании, мой кругозор оставался крайне ограниченным. Наконец я услышал положительное резюме:

– Все в порядке, босс. Сейчас этот рыжий отнесет в дом свои манатки и примчится сюда на крыльях любви. Я пообещала открыть. Надеюсь, на этом моя миссия закончена?

– Ты умница, Верунчик, – искренне сказал я, гася свет. – Теперь у тебя одна задача – греться и отдыхать.

– Не видно ни хрена, – пожаловалась она.

Я и сам ощущал себя слепым, очутившись в полной темноте после яркого света. Но ориентировался в комнате я гораздо лучше Верки, поэтому, подхватив ее на руки, уверенно направился к лестнице, ведущей вниз. И, честно говоря, если бы не необходимость встречать Рубена, я не очень спешил бы разжать свои объятия, когда мы благополучно спустились на второй этаж.

6

Бегом добравшись до гаража, я открыл замок и, придерживая створки ворот, стал дожидаться появления Веркиного воздыхателя. Хотелось надеяться, что его здоровый эгоизм не позволил ему похвастаться соплеменникам, куда он направляется. На зов женской плоти могла ринуться вся стая, и тогда Рубену, который наверняка занимал в иерархии одно из последних мест, достались бы только рожки да ножки.

Действительно, хрустящие по снегу шаги принадлежали только одному хищнику с шакальими повадками и лисьей окраской. И он сам спешил в приготовленную для него западню.

Дождавшись, когда Рубен оказался совсем рядом, я резко распахнул ворота, ухватил его за воротник, притягивая поближе, и дважды наотмашь ударил по лицу свободной рукой с зажатым в ней пистолетом. Получилось убедительно. Тоскливо замычав, Рубен сделал попытку опуститься на колени, как бы моля о пощаде, но я заволок его в гараж и кинул на цементный пол.

Когда я запер за долгожданным гостем ворота, в помещении стало почти темно, но ориентиром мне служил светлый от мягкого снежного сияния квадрат выхода. Туда я и потащил добычу, предварительно убедившись, что ничего более тяжелого и грозного, чем зажигалка, при ней не имеется.

Уронив бесчувственное тело на снег, я закурил и стал дожидаться, когда Рубен придет в себя. Наконец он сдавленно застонал.

– Не напрягай голосовые связки, – порекомендовал я. – Если на твой крик и сбегутся, то ты будешь к тому времени окоченевшим куском дерьма. Я не шучу, Рубен, ты знаешь.

Покряхтывая, он тяжело перевалился на спину и уставился на меня полубезумными глазами. Еще бы! Вместо покорной голой девки перед ним стоял тот, кого он меньше всего ожидал и желал видеть. Игорь Бодров собственной персоной, превратившийся вдруг из затравленного зверя в охотника. Вооруженный и очень неприязненный.

– Узнал? – осведомился я.

– Да, – согласился Рубен, проведя ладонью по щеке и разглядывая кровавый след, оставшийся на ней.

– Тогда поднимайся и топай в дом, – распорядился я, качнув стволом «зауэра». – С тропинки не сворачивай, пасть не раскрывай.

– Зачем? – спросил он с отчаянием.

– Ты же хотел с девушкой поближе познакомиться.

– Не нужна она мне, – истово воскликнул Рубен. – Ей-богу, я только…

– О боге мы с тобой беседовать не будем. Меня интересует Геворкян.

Рубен расцвел, как майская роза на снегу:

– А он как раз дома. Позвать?

Такая наивная хитрость позабавила меня настолько, что я даже улыбнулся, правда, несколько кривовато:

– Не стоит беспокоиться, Рубен-джан. Подними свою задницу и волочи ее в дом. Постарайся сделать это совершенно бесшумно.

Мы пересекли темный двор и вошли в еще более темный дом. Я погнал его на второй этаж. Прежде чем во мраке проглянул маячок в виде малинового света электрокамина, рыжий пленник дважды растянулся на лестнице, смущенно похохатывая при этом. Он изо всех сил старался выглядеть простым, безобидным парнем, чуть ли не приятелем, заглянувшим ко мне на огонек по доброй воле.

Верка, уже одетая, черной вороной сидела в углу, глядя на нас без всякого любопытства. В ее глазах вообще отсутствовало какое-либо выражение: если бы не красные отблески в них, они выглядели бы совершенно неживыми. Воспользовавшись моим отсутствием, девчонка нанюхалась до одурения, и я очень опасался за ее рассудок, хотя Рубену знать об этом было совсем необязательно.

– Присаживайся поближе к камину, парень, расслабься. А ты, Верунчик, подышала бы на свежем воздухе или с планировкой дома ознакомилась бы. У кавказцев не принято, чтобы женщина присутствовала при серьезных разговорах мужчин.

Верка сидела на прежнем месте, прямо на полу, прижавшись спиной к стене. Ее глаза были обращены на нас, но это не значило, что видела она именно эту картину: Рубена, скорчившегося на краешке матраца у камина, и меня, возвышающегося над ним с пистолетом в руке. Возможно, перед ее взором колыхались какие-нибудь фантастические желто-зеленые цветы, струились мармеладные небеса или порхали феи с калейдоскопическими глазами. Ладно, пусть сидит.

– Я хочу знать насчет рук, парень, – сказал я вкрадчивым тоном. – Насчет двух слабых женских рук. Что скажешь?

– Это не я! – воскликнул Рубен, молитвенно прижимая собственные руки к груди, наверняка сильно опасаясь за их сохранность.

– Кто же? Кто их рубил?

– Карен! Так отомстить тебе хотел!

– А ты? – я невольно поразился тому, как мягко звучит мой голос.

– Я ничего, я только… – Рубен стыдливо запнулся.

– Не стесняйся, здесь все свои. Что ты? Всего лишь трахнул ее, мою жену?

– Так все же трахали! – заныл он, словно от этого признания мне должно было стать легче.

– До или после?

– После всех. Самый последний.

Это прозвучало как веский аргумент в пользу рыжего насильника, но я не вскипел, лишь почувствовал, как дергается правая щека. Придержав ее стволом «зауэра», я сокрушенно сказал:

– Ты не понял вопроса, парень. Я повторю. Ты трахал мою жену до того, как ей отрубили руки, или уже потом, когда она не могла даже царапаться?

– До того! До того! – заблажил Рубен, торопясь довести до моего сведения еще одно смягчающее обстоятельство.

Бросив пистолет на пол, я диким зверем налетел на него, схватил за уши, развернул к пышущему жаром камину и прижал ненавистную рожу прямо к раскаленным прутьям. Мой голос доносился до меня, словно откуда-то издалека:

– Ну, заори, заори! Дай мне повод пристрелить тебя прямо сейчас!

Сидя на корточках, я ждал, совершенно позабыв о том, зачем завлек в дом Рубена. Я не мог взять пистолет и просто так всадить в него пулю. Он, словно догадываясь об этом, терпел обжигающую боль, не кричал, даже особо не вырывался, только покряхтывал, всхлипывал и распространял вокруг сложный аромат жареного и паленого.

– Б-больно, – пожаловался Рубен, стоически выдержав четверть минуты прямого контакта с жаровней.

Не знаю почему, но меня это вдруг отрезвило. Я разжал пальцы и отпустил рыжую голову, которая отшатнулась от камина с молниеносной быстротой.

– Повернись сюда!

Он подчинился, продемонстрировав мне свое несчастное лицо, украшенное поперечными полосочками, которых прежде не наблюдалось. Я сожалел… Очень сожалел, что вижу перед собой всего-навсего Рубена, а не его шефа с высокомерно выпяченной бородой. Из нее получился бы отличный факел.

Увлеченный созерцанием наказанного врага, я совсем упустил из виду, что рядом с нами находится притихшая Верка. Вот чего не должен делать настоящий мужчина ни при каких обстоятельствах – забывать о существовании женщин.

7

Верка напомнила о себе булькающим, захлебывающимся звуком, какой издает кран, из которого выходит воздух вместо воды. Б-бу-эк!

Повернув к ней голову, я увидел ладонь, закрывающую рот, а поверх ладони – вытаращенные глаза, чуть ли не вдвое больше обычного. Их переполнял тошнотворный ужас. То ли я ошибся насчет наркотического транса, то ли жестокая реальность оказалась более впечатляющей, чем кокаиновые грезы, не знаю. В одном не было сомнений – Верку добила увиденная сцена, и теперь она изо всех сил перебарывала рвотный позыв.

– Ыы-бб, – утробно простонала она, с трудом поднимаясь с пола. – У-ээ-к…

Выразив на этом международном языке блюющего человечества свои страдания, Верка, продолжая зажимать рот, бросилась из комнаты прочь, едва сдерживая в себе накипевшее. Маршрут при этом она избрала кратчайший и прямой – между мной, присевшим на корточки, и Рубеном, съежившимся подле камина.

И это была огромная оплошность с ее стороны!

Рубен, еще секунду назад казавшийся таким деморализованным и жалким, использовал счастливый случай, подаренный ему судьбой. Как только Верка очутилась между нами, он неожиданно толкнул ее прямо на меня, заставив нас повалиться на пол, как два мягких манекена.

Еще перед тем, как упасть на спину, я в отчаянии вспомнил про пистолет, нерасчетливо оставленный поодаль, а потом на лицо обрушилась Верка, чьи ребра под курткой я пересчитал собственным носом.

Сбрасывать ее с себя было некогда – Рубен уже горным козлом взвился над нашей кучей-малой, и единственное, что я успел, – это ухватить его за лодыжку. Его приземление оказалось не менее эффектным, чем взлет, и уж, конечно, гораздо более шумным. Пока он гремел костями по полу, я мигом отшвырнул Верку в сторону, а сам, лежа ничком, исхитрился развернуться вполоборота к противнику – это все, что я успел сделать.

Рубен уже стоял на карачках и тянулся к моему «зауэру», заблаговременно снятому с предохранителя. Когда я рванул его за штанину, он опрокинулся на живот, но оружием завладел, хотя схватился не за рукоятку, а за ствол.

Шух! Подошва правого ботинка Рубена угодила мне прямо в лоб, породив россыпь разноцветных звездочек. Затем он заработал ногами чаще, точно пловец, делающий последний рывок к финишу. Движения той ноги, которую я держал, получались скованными, но зато свободная лягалась вовсю, и град ударов обрушился на мою голову и плечи.

Не обращая внимания на болезненные пинки, я продолжал тянуть Рубена на себя, не давая ему перехватить пистолет правильно. Но как только я попытался вцепиться в его брючный ремень, выглядывающий из-под сбившейся куртки, он проворно нырнул вперед, после чего мы оба вернулись в исходное лежачее положение. Все было почти как в начале нашей борьбы, вот только «зауэр» постепенно перемещался в пятерне Рубена таким образом, что до неминуемого выстрела оставалось все меньше и меньше времени.

– Беги, Верка! – прохрипел я и тут же заработал ботинком по губам.

Рубен, сопя как паровоз, попытался встать на четвереньки, когда я с размаху навалился сверху, прижимая его к полу. Мой подбородок вдавливался в его поясницу, но рука никак не дотягивалась до пистолета, так что затраченные усилия оказались напрасными.

Где-то совсем близко прозвучал перестук Веркиных каблуков. Давая ей время улизнуть, я рванулся вперед еще раз, впечатав нижнюю челюсть между лопатками противника. Он охнул, но пистолет в его руке был уже зажат таким образом, что ему оставалось лишь нажать на спусковой крючок. Правда, предварительно Рубену нужно было поймать цель, а вот этого-то я ему как раз и не давал.

Он, словно гигантский червь, принялся извиваться в моих объятиях, стремясь развернуться ко мне лицом. Я ожидал выстрела каждую секунду, даже представлял себе, какой она будет, последняя вспышка в моей жизни. Чем-то происходящее напоминало кошмарный сон – без малейшей надежды благополучно проснуться в собственной постели. И переиграть заново наш затянувшийся борцовский партер тоже не было никакой возможности.

Рубен ругался, кряхтел и шумно портил воздух, однако это не помешало мне опять расслышать Веркины шаги – теперь она перемещалась тише, скорее всего на цыпочках. Хотелось крикнуть, чтобы не теряла драгоценные секунды, а бежала прочь сломя голову, вот только сил на это не оставалось, все они уходили на сдерживание бешеной энергии вооруженного противника.

Веркина черная фигура медленно всплыла на периферии моего зрения и зачем-то застыла прямо над нами. Под ее ногами скрипнула половица.

Рубен очень удачно спародировал этот звук, выпустив очередную порцию газа, и отвоевал еще десяток сантиметров жизненного пространства. Теперь, чтобы расстрелять меня в упор, ему нужно было лишь перекатиться на спину. Я и он – мы оба отлично понимали это. И каждый из нас выкладывался без остатка.

Сначала прямо перед моими глазами маячил затылок Рубена, собравшийся в гармошку. Потом я увидел его правую скулу, потом зрачок, самым невероятным образом скошенный в моем направлении. Медленно, но неуклонно он разворачивался ко мне лицом, а это означало, что наш поединок подходит к концу. Рубен оскалился.

– Сейчас… – пообещал он сипло.

Внезапно прозрачный полукруг мелькнул перед моими глазами: фыр-рр-р! Точно сверкающая комета пролетела, оставляя за собой темный, расплывчатый след. Видение завершилось глухим ударом, после чего рыжая голова Рубена поникла за приподнятым плечом. Зато теперь я увидел кое-что другое, чего секунду назад не было – грубо вытесанное полуметровое топорище, почти новенькое, еще не отполированное трудовыми мозолями. Верка проворно отдернула от него руки, как будто топорище было раскаленным.

– Ой, – пискнула она.

Рубен дергался подо мной и сучил ногами с удвоенной скоростью, но это было уже не сопротивление, это была агония. И топорище приплясывало в такт судорожным движениям Рубена.

Я не сразу сообразил, почему топор не падает, а когда это произошло, тупо уставился на лезвие, испачканное густым и липким. Я был настолько заторможен, что отвалился от подергивающегося тела лишь после того, как ручеек крови побежал между половицами мне навстречу, норовя пропитать рукав куртки.

– Ой, – продолжала причитать Верка. – Ой, мамочки… Что я наделала…

Известно что, мрачно подумал я, с трудом поднимаясь на ноги и с усилием выдергивая «зауэр» из судорожно сжатой руки Рубена. Его рыжая голова была рассечена чуть выше уха, и из этой черной дыры толчками выплескивалась кровь, тоже черная в багровом свете камина.

– Отойди от него, Верунчик, – попросил я, когда мне удалось перевести дыхание. – Не смотри, не надо.

– Мамочки…

Она едва шевелила губами, но никак не желала униматься. Словно ее детские заклинания могли вернуть Рубену жизнь, а ей – прежнюю беззаботность юной, жизнерадостной девицы, пусть даже с самым стервозным характером на свете.

– Мм… – откликнулся Рубен. – Аа-аа…

Он просил, чтобы его пожалели, чтобы ему помогли. Мы, его убийцы. Я стоял над ним, смотрел, как он умирает, и начинал верить, что этому не будет конца. Никогда Рубен не затихнет, не прекратит своих безостановочных движений, никогда не иссякнет в его жилах кровь, никогда не наступит утро нового дня.

Верке, похоже, пришли в голову схожие мысли.

– Да сдохнет он в конце концов?! – плаксиво воскликнула она, с ужасом отдернув ногу, когда слабеющие пальцы Рубена потянулись к ней.

– Ммм… Ааа…

Он требовал к себе внимания, звал ту, которая причинила ему невыносимые страдания. Я радовался, что не вижу выражения его лица, глаз.

– Пристрели его! – потребовала Верка, и истеричных ноток в ее голосе заметно прибавилось. – Пристрели – и все! Я больше не выдержу!

– Нельзя, – тихо ответил я. – Услышат.

– Ну и пусть слышат! Ползает тут еще, гадина! Пусть подыхает! Пусть!

Я отвесил ей одну пощечину, другую. Верке, кажется, помогло. А я, ощутив, как прыгают мои губы, подумал, что мне, наверное, не помешала бы такая же процедура. Слишком долго умирал Рубен, слишком трудно. От подобного зрелища и самому не хотелось жить.

Скончался Рубен неожиданно – со свистящим хрипом втянул воздух в глотку и вдруг замолк. В последний раз возмущенно пристукнул ботинком по полу, скрючил пальцы, загоняя под ногти все занозы, которые успел собрать на половицах. И все закончилось.

Никогда не думал, что чужая смерть может принести такое огромное облегчение, какое испытал я. Верке тоже сразу стало легче. Надеюсь, и Рубену.

Глава 8

1

Труп стукался головой о ступеньки лестницы, по которой я стащил его вниз. Странное дело, он давно не дышал, а я почти физически ощущал каждый новый удар и машинально пытался смягчать их, волоча тело за ноги.

Когда я затирал кровавую лужу газетами, мне попалась страница со схематичной картой России. Это была просто напыщенная реклама какой-то фирмы, кичащейся обилием своих представительств, но я, наблюдая, как знакомые контуры тонут в красном, неожиданно для себя подумал: «А ведь в стране давно идет война, Игорь. И победителей в ней не будет, потому что в этой бесконечной войне каждый сам за себя. Один против всех, все против одного. И каждый из нас обречен на поражение в этом бессмысленном противостоянии».

На войне, как на войне – одни погибают, другие выживают, чтобы умереть в следующий раз. Сегодня повезло мне, а Рубену – нет. Не дав его крови на своих руках окончательно засохнуть, я тщательно отмыл ладони и пальцы минеральной водой из двухлитровой бутылки.

Все это время Верка ничком лежала на матраце, не поднимая головы. Это не было похоже ни на сон, ни на беспамятство. Больше всего она напоминала жестоко поломанную куклу, исправить которую было не в моих силах.

Умостившись на подоконнике, я закурил, пытаясь разобраться в своих чувствах и мыслях. С чувствами было проще всего – они попросту отсутствовали, отмерли, поэтому и копаться в них я не стал. Но я догадывался, что это – как с обмороженными конечностями. На время они как бы исчезают, зато потом дают о себе знать в полной мере. И пока этот болезненный момент не наступил, нужно было привести в порядок мысли.

Вспомнился проклятый золотистый шкаф «Текна», всученный мне господином Черняковым, вспомнился трижды проклятый героин, не попавший по назначению. Дальнейшие хождения по мукам даже вспоминать не хотелось, настолько далеко они меня завели. Единственным просветом в этом кромешном мраке было содействие Паши Воропайло, обещанное мне за голову Геворкяна, главного виновника моих бед. Но просвет этот был скудненьким, почти эфемерным. Особенно теперь, когда рыжий Рубен замолчал навеки и разговорить его вновь не было никакой возможности.

На память о нем осталось лишь размазанное по всему полу темное пятно в форме почти правильного овала. Вот будет сюрприз хозяевам дома! Даже когда полуразложившийся труп вывезут из дома, пятно останется, напоминая о том, что налаженная, размеренная жизнь любого смертного может внезапно завершиться точно такой же кровавой блямбой. Нет, хозяева, если они только не завзятые буддисты, не станут медитировать у пятна, предаваясь размышлениям о бренности всего мирского. Они закрасят его толстым слоем краски, а сверху настелят ковер, по которому станут ходить. Как будто ничего не было.

Ковер. Почему я зациклился на каком-то дурацком ковре, вместо того, чтобы спешно придумывать план действий? Он стоял перед моим мысленным взором – темно-бордовый, с золотистыми узорами. Вполне конкретный ковер, который я где-то видел совсем недавно.

В гараже соседнего особняка, вот где, вспомнил я с облегчением. От стенки до стенки. А на ковре – серебристый «Мерседес», наверняка обожаемый и холимый владельцем, как породистый жеребец. Его чистят, моют, полируют. Его поят отборным бензином, цена и вкусовые качества которого ненамного отличаются от горячительного пойла, за которое иные безлошадные граждане готовы душу продать. «Мерседес» снабжают бензином – хоть залейся. И он жрет его в три глотки, отлично зная, что с добавкой задержки не будет.

Я спрыгнул с подоконника и принялся быстро расхаживать по комнате, спеша поймать смутную догадку за хвост. Итак, имелся «Мерседес», он требовал все новые и новые дозы бензина. Значит, где-то имелась и заправка.

Эту заветную заправку следовало искать на выезде из царства-государства кирпичных теремов, там, где имеется выход на главную магистраль. Заправка должна быть фирменной, комфортной, такой, где машины обслуживают предупредительные мальчики. «Мерседес» Геворкяна никак не проедет мимо. Либо утром, отправляясь по своим людоедским делам, либо вечером, возвращаясь домой, но Геворкян непременно велит водителю завернуть на заправку, чтобы вновь наполнить бак жидким топливом.

Если я отыщу нужную заправку и дождусь там «Мерседес», то почти наверняка обнаружу в его салоне своего врага, не защищенного крепостными стенами и зубастыми пастями сторожевых псов. Я не был столь наивным, чтобы надеяться на то, что Геворкян раскатывает по округе в беспечном одиночестве, но свита его в последнее время поредела и в ней вряд ли присутствовали герои, готовые закрывать босса собственными телами. В любом случае бензозаправка была самым удобным местом для сведения счетов.

Взвесив все варианты, я остановился на одном из них, удовлетворенно хмыкнул и только тогда вспомнил о своей верной боевой подруге, так вовремя вмешавшейся в мой поединок с Рубеном.

По-моему, за последние полчаса она ни на йоту не изменила своей трагической позы, разве что начала мелко подрагивать, как озябший щенок.

– Холодно? – ласково спросил я. – Укрыть тебя курткой?

– Мне не холодно, – глухо отозвалась Верка, не поднимая лица. – Мне страшно.

Я присел рядом, принялся гладить ее по волосам, похлопывать по спине. А еще я что-то приговаривал при этом монотонным, убаюкивающим голосом, как делал это, когда заговаривал маленькие детские беды своей дочурки. Каждый хороший отец умеет быть добрым волшебником, и когда-то у меня это неплохо получалось.

Теперь, выходит, я сеял вокруг зло. Утешал девушку, которую втянул в эту историю, а этажом ниже лежал убитый ею человек, превращая все мои увещевания в жалкий лепет. Порой мне чудилось, что он возится там, внизу, пытается встать и присоединиться к нам. Верке тоже что-то померещилось, потому что она внезапно приподняла голову и стала прислушиваться.

– Что это было? Ты слышал стон?

– Ветер, – ответил я спокойно, хотя сам невольно вздрогнул.

– Этот парень, которого я… – пропустив слово «убила», Верка с трудом закончила фразу: – Его как звали?

– Не знаю, – соврал я. – Обычный бандюга. Зачем тебе его имя?

– Не нужно было его… – она опять запнулась.

– А что было нужно? Ждать, пока он сам перестреляет нас к чертовой матери?

– Скажи честно: что ты сделал бы с ним после допроса?

Скорее всего Рубен, связанный по рукам и ногам, остался бы дожидаться своей дальнейшей участи, живой и относительно здоровый. Но Верка не это хотела услышать, поэтому я уперся взглядом в дальнюю стену и соврал:

– Он все равно должен был умереть. Так что не кори себя за случившееся… Никто ни в чем не виноват. Ты могла поступить только так, как поступила. Пьеса с заранее распределенными ролями. Они там, наверху, наверное, обхохатываются.

– Внизу, – тихо поправила меня Верка.

– Что?

– Внизу. Там, где котлы с кипящей смолой.

Я перевел на нее взгляд и увидел ее глаза, глядящие на меня сквозь спутанные волосы. Глаза лихорадочно блестели, как у моей маленькой Светланки, когда я рассказывал ей страшные сказки на ночь. Смесь испуга с еще более сильным любопытством.

Невесело усмехнувшись, я произнес:

– Знаешь, никаких адских котлов не нужно, если уже на этом свете есть газовые камеры и ванны с серной кислотой. Люди, они такие, что чертям ловить нечего.

– А ангелы?

– Ангелы, я думаю, нашим миром брезгуют. Сплошная клоака, один грандиозный сортир, в котором и нужду справляют, и жрут, и трахаются. А между делом друг за другом подсматривают, на стенках глупости малюют или по карманам шарят… Откуда здесь ангелы, Верунчик?

Не отводя от меня глаз, она вдруг попросила шепотом:

– Иди ко мне. Хочу, чтобы ты меня обнял.

Я подчинился, и кожа наших курток таинственно зашуршала, соприкоснувшись.

– Так лучше? – спросил я, поражаясь самой настоящей, неподдельной нежности, которая прозвучала в моем голосе.

– Лучше… Но я хочу, чтобы стало совсем хорошо. Попробуешь коки?

– Ты про свой порошок? Нет, Верунчик. Не попробую. И тебе не дам.

– Тогда давай выпьем водки, – предложила она с легким раздражением. – Я хочу забыть, понимаешь? Все забыть!

Я перевернул ее на спину, мягко накрыл продолжающие что-то шептать губы, а свободную руку запустил Верке под куртку. То, что последовало дальше, было самой неуклюжей сексуальной прелюдией на свете. Мы, суетясь на узком матраце, поспешно освобождались от лишних тряпок и одновременно нетерпеливо ласкали один другого, путаясь в одежде. Наши руки сталкивались, мешая друг другу, а холодные носы терлись и неловко елозили по щекам. Это была никакая не эротика, это была болезненная лихорадка, охватившая нас обоих.

Мне не пришлось разводить ей ноги в стороны – она сделала это сама, шумно дыша, как после километрового кросса. Ей не пришлось указывать мне путь, я попал туда, куда метил, с первой попытки, и контраст между холодной кожей бедер и горячей пещеркой, приютившей малую частицу меня, оказался потрясающим.

Мы одновременно вскрикнули: я – оттого, что ладони, подсунутые под Верку, ощутили податливую, готовую ко всему мякоть, она – потому что мои ягодицы под ее пальцами превратились в камень.

После нескольких минут неистовых усилий, когда я силился расплющить Верку, вогнать ее в пол, а она стремилась вобрать всего меня в себя, мы вскрикнули еще раз, теперь протяжно и обессиленно…

Прямо перед собой я видел ставшее незнакомым лицо со страдальчески сведенными бровями и закушенной губой. Трудно было заподозрить, что девушка с подобной миной испытывает наслаждение, а не жестокую муку. Если только наслаждение не является другой стороной боли…

2

Мы собрались покидать негостеприимный дом на рассвете, чтобы не мелькать понапрасну перед глазами здешней публики. Изучив с третьего этажа окрестности, я убедился, что соседский двор тих и безлюден. Никто не митинговал, требуя возвратить в большую семью Рубена, никто не формировал поисковые отряды и не бегал с собаками на поводке. Оно и понятно: дом был здоровенный, обитателей в нем была тьма-тьмущая, и у каждого забот невпроворот. Очень может быть, что Рубена хватятся не раньше, чем он напомнит о себе трупным душком, который распространится по округе с первой оттепелью. Это в том случае, если мне удастся обезглавить здешнее воинство. О том, что произойдет в противном случае, я решил не думать. Иначе пришлось бы допустить, что я скоро тоже буду валяться где-нибудь с проломленным черепом, не прибавляя воздуху свежести.

Верка словно прочитала мои мысли.

– И что творится в большом мире? Покойного не ищут?

– Очень он кому-нибудь нужен, – как можно более беззаботно фыркнул я. – Жратву братве привез, и ладно. Его, может, и за общий стол-то не приглашали… Кстати, не перекусить ли нам? Неплохо бы восстановить калории!

– Здесь? – Верка трагически округлила глаза. – Предложи еще прямо на трупе стол накрыть!

Она была даже не бледная, а голубоватая, и круги под глазами гармонировали с общим фоном, только были значительно темнее. Зато ненакрашенные губы выглядели вообще бесцветными. Но за порошком своим волшебным она не лезла, крепилась, перебарывая крупную дрожь, в которую ее бросало то и дело. Почему-то я решил, что этот подвиг совершается ради меня, и думать так было чертовски приятно. Хоть какой-то положительный результат от общения со мной!

– Ладно, пожуем в машине, – деловито сказал я, занявшись нехитрым утренним туалетом с помощью бутылки минеральной воды и расчески.

Когда мы выходили, она запнулась, обнаружив на пути тот самый топор, которым так лихо размахивала вчера. Дважды подняла ногу и дважды поставила ее на место, а потом обогнула препятствие, пройдя вдоль стены, точно видела перед собой ядовитую гадину, способную укусить.

Я сделал вид, что ничего не замечаю. Я мог лишь догадываться, что творится у Верки на душе, и догадки эти были самого паскудного свойства.

Топор топором, но внизу нас поджидало испытание похлеще: Рубен собственной окочурившейся персоной, лежащий там, где я оставил его ночью. Теперь было светло, так что остывший труп предстал перед нами во всей своей неприглядной красе. Это выглядело ужасно и обыденно. Впервые в жизни я оценил всю емкость незатейливого термина «бытовуха». Убийство давно превратилось в неотъемлемую часть нашего быта. Как сон и пища. Как политические дебаты и бесконечные телесериалы. Как острая приправа к пресному блюду.

Бросив взгляд на голову Рубена, которая вчера была желто-рыжей, а теперь приобрела темно-ржавую окраску, я попытался загородить труп от Верки, но она неожиданно попросила:

– Погоди. Я хочу посмотреть.

– Нужен он тебе? – Я потянул ее за рукав. – Обычная дохлятина. Плюнь и забудь.

Верка медленно покачала головой:

– Такое не забывается! Теперь буду жить и думать, как он лежит здесь, заброшенный и холодный. А вокруг крысы!

– Это вряд ли, – усомнился я. – Пока что им здесь делать нечего. Разве что мыши-полевки набегут…

– Спасибо, утешил, – усмехнулась Верка.

Выражение ее лица было таким, словно Верка за одну ночь повзрослела на одну отнятую человеческую жизнь.

– За мышами явятся милиционеры, – задумчиво произнесла она, по-прежнему не трогаясь с места. – Повсюду остались мои отпечатки. Сколько лет мне дадут?

– Пожизненный срок, – сказал я. – На свободе. Как у большинства наших сограждан. А за решетку ты не попадешь, не волнуйся. Никто нас не видел. Пальчиков ни твоих, ни моих в картотеках не имеется. И без нас найдут, на кого труп повесить, можешь не сомневаться. Главное поскорее убраться отсюда.

Она умолкла и вновь открыла рот не раньше, чем «Сааб» выполз из гаража и умчал нас на порядочное расстояние от проклятого дома.

– Теперь у хозяев будет свой собственный призрак, да? – пошутила Верка, в последний раз оглянувшись назад. Ее смех – механический, безжизненный – заставил меня вздрогнуть.

А постепенно просыпающийся городок ничего не хотел знать о смерти. Люди тянулись по своим делам, с трудом разминаясь на узких тропах, протоптанных через сугробы. Кто-то нес в бидонах молоко, кто-то – скудные «тормозки», а хмурое большинство топало просто так, налегке, крутя фиги в пустых карманах.

– Куда мы направляемся? – без особого энтузиазма спросила Верка, обратив внимание, что я веду машину крайне медленно и без конца оглядываюсь по сторонам. – И кого ты ищешь теперь? Еще одного человека, с которым желаешь поговорить по душам? Тогда учти, с меня хватит! Я свое отработала сполна, даже более того.

– Никто не спорит. – Я пожал плечами. – Скоро я тебя высажу, и ты доберешься домой сама.

– Сама? Но мы же эти… как их? Подельники.

– Хуже, – усмехнулся я. – Много хуже. А чтобы не стало совсем скверно, ты выйдешь, поймаешь «бомбилу» и покатишь в Курганск сама.

– А ты?

– Я? У меня остались здесь кое-какие незаконченные дела. Справлюсь с ними и займусь вашими.

– Для этого нужно сначала вернуться, – мрачно напомнила Верка.

Я промолчал. Дорога вывела «Сааб» на распутье, и мне пришлось решать, в каком направлении податься дальше. Я выбрал более накатанный путь, ведущий через центр Новотроицка к трассе. Это был наиболее вероятный маршрут следования серебристого «Мерседеса».

– Ты вернешься? – настойчиво повторила Верка.

– Обязательно! – ответил я с убежденностью, которой у меня вовсе не было.

Через минуту мы попрощались. И уже отъехав от Верки на такое расстояние, что она превратилась в маленькую одинокую фигурку, я с горечью вспомнил, что удачи она мне не пожелала.

– Ни пуха, ни пера, – сказал я своему зеркальному отражению. И сам себе ответил: – К черту!

3

Приметный «Сааб» я оставил на открытой платной стоянке примерно в полукилометре от выбранной заправки. Обратно вернулся пешком – самый обычный среднестатистический россиянин в несколько мешковатой одежде.

Заправка была в самый раз, новенькая, яркая, как картинка. Обширный навес на колоннах, забитый всякой цветастой всячиной магазинчик, рекламные щиты и провисшие в безветрии фирменные стяги. Все вместе носило универсальное название «Космос» и было выдержано в фиолетово-белых тонах, даже два одушевленных заправщика, обряженных в соответствующие курточки и фуражечки с белыми логотипами. Почему-то при виде их мне вспомнились цирковые шимпанзе, такие проворные и забавные в человеческой одежде.

Лица у обоих парней раскраснелись от морозца, плохо гармонируя с общим «космическим» стилем. Работы у них поутру было немного. Когда я проходил мимо, заправщики просто топтались на месте и уныло травили расхожие анекдоты про «новых русских» и старых евреев.

При мне имелся «зауэр», который я пока что не выставлял напоказ, и невинный пластиковый пакет с двумя бутылками водки. Она предназначалась для согрева, но не для моего.

Я занял позицию позади заправочного комплекса, где имелась уборная все того же фирменного бело-фиолетового колера. К ней вела расчищенная дорожка, по которой сотрудники заправки могли в любой момент добраться до вожделенного сантехнического оазиса. Особенно часто дорожкой должны были пользоваться парни в форменной одежде, торчащие целый день на холоде. Наверняка они делали это поочередно, чтобы не оставлять рабочее место без присмотра.

Мороз пощипывал нос, холодил щеки. Рукам в карманах было тепло, а ногам я не давал стоять на месте, заставляя их притопывать или вышагивать в разных направлениях. У дорожки их было два: северное и южное. Но, куда бы я ни обращался лицом, взгляду не удавалось зацепиться ни за что существенное. Заправка, в соответствии с какими-то нормами, была расположена вдали от жилых строений, поэтому было здесь безлюдно и тихо. Машины, проносившиеся по трассе, да неопрятные черные вороны – вот и все разнообразие, вносимое в серый провинциальный пейзаж. Даже неба над головой не имелось – просто бесцветное пространство, раскинувшееся вокруг.

Мое ожидание продлилось около получаса, и я приятно оживился, увидев парня в фиолетовой тужурке, рысцой направляющегося в мою сторону. Сам я был ему неинтересен, спешил он не на встречу со мной, а в сортир, так что мое дружелюбное приветствие было оставлено без ответа.

Встав на пути торопыги, когда он возвращался, сделав свое дело, я пожурил его:

– Невежливый ты, парень. Почему не здороваешься со старшими?

– А пошел ты, – увидев внушительный пистолет в моей руке, он запнулся и шмыгнул носом. Мне показалось, что ему хочется срочно вернуться в сортир. – Здрас-сть, – запоздало выдавил парень. На него напала нервная икота, мешавшая сохранять хотя бы какое-то подобие независимого достоинства.

– Здравствуй, здравствуй, – отозвался я. Пистолет в моей руке одобрительно кивнул стволом. – Тебя как зовут?

– К-костик, – признался он, а потом зачем-то присовокупил: – Удодов. Ик!

– Вот что, Костя Удодов! Принимай бутылку водки и пей из горла. Можешь закурить. Там, на площадке, уши без курева небось опухли?

Он машинально потрогал уши, посмотрел на пистолет, на протянутую бутылку и не посмел отвергнуть подношение, только несмело предположил:

– Может, после работы, а?

– Сейчас, Костя Удодов. Свинчивай крышечку, смелее. Пойло качественное, импортное. Не отравишься.

– Нам вообще-то не положено… Шеф на дух не переносит выпивших.

– А мертвых? К мертвым он лучше относится? Их дух его больше устраивает?

«Зауэр» дернулся. Покосившись на него, Костя шумно выдохнул воздух и умело запрокинул бутылку, опасливо следя за мной одним глазом. О самых разных психах знал он из нашей просвещенной прессы, но про таких, которые спаивают первых встречных под угрозой оружия, слышать ему явно не доводилось. Он переживал, бедолага. Подозревал, что дармовое угощение выйдет ему боком.

– Ух ты! Ё-мое, – запричитал он, переводя дух, когда бутылка опустела на треть. – Тьфу!

– Не нравится? – я обидчиво прищурился.

– Нет, почему…

– Тогда вмажь еще. За родину, за Сталина.

Глок, глок, глок. Водка забулькала так радостно, словно Костя Удодов был настоящим патриотом и убежденным сталинистом. Или законченным алкашом, что ни тому, ни другому не помеха.

– Ух! Эх!

– Слезу вышибает? А ты закури, – милостиво разрешил я, бросив Косте пачку сигарет и зажигалку.

Приближаться к случайному знакомому мне не хотелось, чтобы он ненароком не возомнил себя героем боевиков. Оружие я не пустил бы в ход даже в случае яростного сопротивления, но Костя не должен был догадываться об этом. Вот и приходилось держать его на расстоянии.

Между тем хмель ударил ему в голову, сделал более общительным и непринужденным. Жадно затягиваясь, он совершенно беззлобно поинтересовался:

– Ты меня ни с кем не спутал, земляк? Что-то не врубаюсь я в ситуацию.

– Все очень просто, – улыбнулся я почти по-свойски. – Ты допиваешь пузырь, потом открываешь новый. Пьешь, сколько влезет. Даром, заметь. А на халяву и уксус сладкий, согласен?

– Ну! А потом что?

– А потом мы вместе пойдем к твоему хозяину. Пожалуешься ему на похмельный синдром, покаешься. И отпросишься домой. Меня представишь как родственника, который заменит тебя на один день.

Костя выпучил глаза, как будто услышал предложение поучаствовать в рейде по уничтожению чеченских боевиков.

– Ты что, земляк? Меня же уволят!

– Если уволю тебя я – то вообще с этой планеты. Насовсем. Улавливаешь разницу?

– Улавливаю, – согласился он с забавной пьяной рассудительностью и вновь вернулся к водочным процедурам.

Больше Костю не пришлось ни уговаривать, ни подгонять. С каждой минутой он становился все более раскрепощенным, разговорчивым. Во время одной из пауз, когда он жадно хватал ртом свежий воздух вперемешку с сигаретным дымом, я навел справки насчет серебристого «Мерседеса» и получил совершенно исчерпывающие ответы. Да, заворачивает на заправку такой, обычно часиков в одиннадцать утра или же ближе к ночи. Да, присутствует в салоне некто при бороде и светлой дубленке.

Когда одна бутылка опустела совсем, а другая – на десяток мелких глотков, между нами установилось настолько полное взаимопонимание, что в угрозах пистолетом отпала всякая необходимость. Придерживая пьяненького Костю за плечи, я развернул его лицом к заправке и слегка подтолкнул вперед, задавая нужное направление. Получив после выпитого небольшую денежную премию, он был готов вести меня куда угодно.

Под изумленным взором Костиного напарника мы продефилировали по площадке, проникли в одну из самозакрывающихся дверей и поднялись по винтовой лестнице на второй этаж, где в кабинетике размером со скворечник гнездился здешний бензиновый магнат. Истинный владелец заправки «Космос» подобрал исполнительного директора по габаритам – низенький, щуплый, он отлично вписывался в четыре стены, между которыми почти не было свободного пространства.

Поздоровались мы суховато, любезностями не обменялись. Костя Удодов, не замечая испепеляющего взгляда своего начальника, приступил к докладу, который звучал несколько бессвязно, но зато пылко. В тепле его моментально развезло, стало пошатывать из стороны в сторону. Водочный дух наполнил тесное помещение, заставляя тщедушного директора кривиться и морщить нос.

– Вы уж извините, что так вышло, – встрял я, придавая голосу задушевные интонации. – Маленько не рассчитал Костя дозу, перебрал.

– Перебрал? Да он пьян в стельку! В дым!

– Молодой организм, отсутствие жизненного опыта, – примирительно ворковал я, нависая над директорским столом. – В какой-то мере я тоже виноват. Понимаете, – я понизил голос, – рассказал по-родственному парню, что его баба с другими путается, а он и вспылил.

– С другими? – промямлил Костя. – Люська?

Директор заправки строго нахмурился и незаметно прикрыл ладошкой усмешечку, наплывшую на нижнюю половину лица. Пакостная это была усмешечка, гадкая. Наверное, сам нося невидимую корону рогоносца, он радовался тому, что кто-то еще увенчан аналогичным украшением.

– Вот же сука! – бубнил Костя, погрузившись в мир бредовых белогорячечных идей. – Пришибу, падлу! Ноги повыдергаю и спички вставлю!

Пьяная логика настолько далеко вынесла его за пределы реальности, что он был совершенно искренне потрясен коварством неведомой мне Люськи.

Тщедушный босс наблюдал за терзаниями своего работника с любопытством ребенка, наколовшего на щепку извивающуюся гусеницу. Пришлось кашлянуть, чтобы отвлечь начальственного недомерка от этого увлекательного занятия.

Он тут же захлопнул отвисшую челюсть и изобразил на лице сочувствующее понимание.

– Ладно, Удодов. Иди решай свои семейные проблемы, и чтобы я тебя на площадке в таком состоянии не видел! А завтра утром чтобы был на месте как штык, или ищи себе другую работу.

Костю, охваченного ревнивыми подозрениями, долго уговаривать не пришлось. Он удалился на удивление быстро, почти не шатаясь. Его вел ангел всех пьяных, имя которому Автопилот. Бедная Люська, подумал я. Хотя, возможно, огребешь ты сегодня за дело. Да и просто профилактика в отношении женщин никогда не бывает лишней.

Когда мы с исполнительным директором остались одни, он с сомнением уставился на меня: не староват ли для роли мальчика на побегушках? Потом его глаза переметнулись к окну, за которым ошалело мотался одинокий заправщик, и он задумчиво пожевал губами. Помимо меня, замены не было, а значит, не было и выбора.

– Ты-то не нажрешься, дорогой товарищ? – сурово осведомился недомерок, заведующий локальным «Космосом» Новотроицка.

– Ни в жизнь! – искренне сказал я, не уточняя, что это был бы не самый скверный расклад для бензозаправки.

Он наспех проинструктировал меня. Все было предельно просто. У водителя подъехавшей тачки следовало принять денежку, отнести ее в кассу и оперативно выполнить заказ. «Летать нужно бабочкой», как образно выразился недомерок, словно ему самому было знакомо волшебное ощущение парения.

– С марками бензина знаком? – продолжал вещать он с непередаваемо важной миной на сморщенном личике. – Невостребованные чеки возвращаешь в кассу. Никаких грубостей, никаких задержек, никаких муток с деньгами! За это караем строго, у нас – фирма! В конце смены получишь расчет, но особо губы не раскатывай, – сказал мне временный начальник на прощание. – У нас тут не богадельня.

4

Знакомство с напарником было быстрым и необязательным, ему было не до китайских церемоний, потому что машин все прибывало и он, бедняга, совсем запарился один. Так что я просто облачился в веселенькую фиолетовую курточку поверх своей, напялил на голову фуражку и в таком виде подключился к трудовому процессу.

Никогда не думал, что роль заправщика окажется столь трудной и монотонной. Хуже всего, что бензин разъедал кожу рук, и она нещадно мерзла от октановых испарений.

20 литров… 30… 40… Семьдесят шестой, восьмидесятый, девяносто пятый… Слова и цифры мешались в моей голове, а деньги, переходящие из рук в руки, еще больше усиливали эту сумятицу. Прыг-скок, туда-сюда. Если при этом я и походил на белку в колесе, то на совершенно очумевшую, ошалелую.

То площадка становилась совсем опустевшей, то ее оккупировали сразу несколько жаждущих бензина. Красная «девятка», серый «Опель», белый «Ниссан», синий «Форд»… Этому не было видно ни конца, ни края, а серебристый «Мерседес» все не спешил заглотить десяток-другой литров животворной влаги. Если бы мне пришлось ожидать его до вечера, я бы был зол на его седоков даже без других поводов, просто от одного этого.

Передо мной вереницей проплывали незнакомые лица, физиономии, морды и рожи. Толстые и худые, добродушные и хамоватые, простецкие и до предела напыщенные, все они смотрели сквозь меня. Для автомобилистов я, шныряющий рядом, был неким безликим роботом, запрограммированным на беспрекословное послушание. Вот и хорошо, вот и чудесно, успокаивал я себя. Геворкян тоже не удостоит меня своим высоким вниманием. Разве сможет он заподозрить, что смерть явилась к нему не в белом саване, а в фирменной куртке с белым «космическим» логотипом? И что в руках смерти будет не коса, а заурядный шланг, с конца которого капает бензин?

Долгожданный «Мерседес» вырулил на заправку совершенно неожиданно, просто почти бесшумно материализовался, подобно призраку. Я, постепенно втянувшийся в работу, даже не сразу сообразил, что настал мой час. А когда это произошло, я чуть не завыл от разочарования, потому что автомобиль пришвартовался у ряда колонок, которые обслуживал мой напарник. Я перехватил его на подходе к «Мерседесу», развернул к себе и тихо сказал:

– Вот что, Артур…

– Я Эдик.

– Без разницы. Тебе пора передохнуть.

– Еще чего! – возмутился он. – «Мерс» мой. Они всегда без сдачи башляют!

– Вот тебе компенсация. – Я сунул ему в руку немного денег. – И вали отсюда. Пописай, покакай. Это сохранит тебе здоровье.

Он посмотрел мне в глаза, мгновенно поверил в серьезность моих слов и улетучился, как пролитый бензин на морозе. А я поспешил на призывное кваканье «Мерседеса», натянув козырек фуражки до самого носа.

Это была излишняя предосторожность: седоки не замечали меня в упор, видели перед собой только просительно протянутую ладонь, в которую небрежно сунули через открытое окно несколько смятых купюр:

– Тридцать литров. Девяносто восьмого.

Я не погнушался прогнуть спину перед открытым окошком, точно поклон богатым клиентам отвесил. И знакомые очертания геворкянской бороды вызвали бурный выброс адреналина в мою кровь. Он сидел рядом с водителем. Находился ли кто-нибудь за его спиной, я не разглядел за тонированными стеклами, но это уже не имело особого значения. Менять что-либо в задуманной тактике было поздно.

Сжимая деньги в руке, я бегом отнес их в кассу и вернулся к «Мерседесу» – сама расторопность и предупредительность. Невольно усмехнувшись неожиданному повороту мыслей, я открыл бензобак и сунул в него «пистолет», пока что ненастоящий. Бензин, распространяя вокруг острый запах, хлынул и в бензобак, и мимо, омывая крутой бок «Мерседеса».

Свободной рукой я извлек из кармана заранее заготовленный жгут, в который превратил свой носовой платок, пропитал его бензином и сунул одним концом в горловину бака, оставив хвост свисать наружу. Ненужный уже шланг черной змеей растянулся у колес «Мерседеса».

В моей руке вспыхнул оранжевый огонек зажигалки, нетерпеливо трепещущий на легком ветерке. Пламя легко переметнулось на тряпицу, а я уже быстро шагал прочь, сдерживая себя, чтобы не сорваться на бег. Незачем было устраивать переполох раньше времени. Он и без того намечался грандиозный.

– Э, а бак закрыть, дорогой?

Я оглянулся через плечо и откликнулся:

– Уже без разницы!

– Что без разницы?

– Потерпи, узнаешь!

Я завернул за угол здания, выхватил «зауэр» и стал ждать, зачем-то отсчитывая секунды. Сбился. Начал сначала. И в этот момент рвануло, да так, что где-то обрушился пласт стекла.

Высунув голову, я сразу ощутил кожей жар, опаливший ресницы, и увидел, что «Мерседес» охвачен ярким огнем, выбрасывающим высоко вверх густые клубы черного дыма. Кто-то орал в автомобиле, кто-то визжал в здании, но голоса, мужской и женский, звучали приглушенно на фоне разрастающегося гула пламени.

Грохнуло еще раз, автомобиль дернулся и скрылся в огненном вихре, охватившем его до самой крыши.

– Пожар! – истошно надрывалась невидимая женщина.

– Горим! – вторили ей разноголосые сотрудники заправки.

Вопли, доносившиеся из горящего «Мерседеса», были абсолютно нечленораздельными.

Обе передние дверцы распахнулись почти одновременно, выпуская наружу две мужские фигуры. Ближе ко мне оказался долговязый водитель в нежно-розовом пиджаке провинциального сутенера. Он смотрелся на фоне русской зимы настолько неуместно, что я тут же свалил его всего одним выстрелом, так толком и не поняв, куда попала пуля. Просто «зауэр» отозвался на движение моего пальца трескучим выстрелом, а потом розовый пиджак заплясал, закружился, демонстрируя мне свой изысканный покрой со всех сторон, и упал на землю.

Геворкян с дымящейся бородой и безумными глазами предстал передо мной в богатой кремовой дубленке, уже подпорченной тлением настолько, что ее не приняли бы на реализацию и в секонд-хенде.

– Ты? – ошарашенно спросил он, машинально проводив взглядом упавшего соплеменника. Из-за гудения огненного вихря его голоса я не услышал, прочитал вопрос по движению губ.

Вместо меня отозвался «зауэр».

Кха! Первая пуля угодила Геворкяну в живот, заставив сначала всплеснуть руками, а потом согнуться в три погибели.

– Смотри сюда! – заорал я.

Он действительно распрямился, и из его правой руки мне в лицо вылетела вспышка, бледно-желтая в сравнении с ярко-алым пламенем, пожирающим «Мерседес». Тумп! Пистолет Геворкяна обладал голосом поглуше и помягче. Мою правую щеку стегануло каменное крошево, высеченное пулей из стены. Я оскалился и снова нажал на спусковой крючок.

Целился я Геворкяну в грудь, а попал в горло – это был бы потрясающе меткий выстрел, если бы я послал пулю прямо в адамово яблочко врага намеренно. Всхрапнув, он выронил пистолет и обеими руками схватился за шею, обмотанную уже далеко не белоснежным кашне. Его прослезившиеся бархатные глаза смотрели на меня с недоумением и обидой. Разбойника еще никогда не убивали, раньше он занимался этим сам.

– Не стреляй! – попросил он, выпустив при этом сгусток крови изо рта.

Не снизойдя до ответа, я вытянул вперед руку, полусогнутую в локте, тщательно прицелился и отправил Геворкяну третий свинцовый гостинец. На этот раз пуля вошла чуть ниже, чем я целился, не в выпуклый лоб, а под левый глаз, оставив после себя идеально круглую отметину.

Мне показалось, что на доли секунды голову Геворкяна окружил розовый ореол – это кровавая изморось из разнесенного затылка рассеялась в воздухе. Потом нимб исчез, а следом за ним – и признаки жизни в обращенных на меня глазах.

Я не видел, как падал Геворкян, потому что уже бежал прочь, спеша очутиться как можно дальше от взрывоопасного места. Дважды за спиной оглушительно ухало, после чего меня мягко подталкивало в спину, но я не оглядывался. У фейерверка и без меня хватало зрителей. Наверное, даже в своих самых высокопарных мечтах Геворкян не предполагал, что ему суждено умереть с такой помпой.

5

Водитель притормозившего неподалеку самосвала глядел мимо меня на то, что совсем недавно называлось бензоколонкой «Космос». Теперь это был настоящий бедлам, где буйствовал огонь, и дым валил вверх с такой интенсивностью, словно намеревался покрыть траурной завесой все небо. Наблюдая за пожаром, водитель завороженно шевелил губами, перечисляя все известные ему ругательства. Он бы так и сидел сиднем до конца представления, если бы я не отвлек его внимание своими драматическими возгласами:

– Там все полыхает, блин! Полный звездец! Спасай, братишка!

Услышав про спасение, водитель сразу заторопился по каким-то своим неотложным делам, но я уже вскочил на подножку и проник в кабину.

– Видал? – прежде чем сбросить фирменную куртку, я продемонстрировал ее с таким гордым видом, словно это был матросский тельник, простреленный во время обороны Севастополя.

– Так ты оттуда? – восхитился водитель. – Что там у вас приключилось?

– Короткое замыкание, – ляпнул я наобум, вышвыривая из кабины куртку, а следом фуражку. – Но мне не до разговоров сейчас, братишка. Жми в больницу! Шандарахнуло меня взрывом. Кровь из ушей не идет?

– Да нет вроде, – ответил водитель, поглядывая на меня с некоторой опаской.

Взбудораженный, взвинченный, я действительно мог сойти за контуженого, который может в запале натворить разных бед. С таким не очень-то поспоришь.

Самосвал дернулся и тронулся с места с такой неохотой, как будто был предназначен вовсе не для езды, а для каких-то иных тайных целей. За окном ввинчивались в воздух сразу три огненных смерча, а вокруг метались маленькие человеческие фигурки, напоминавшие издали огнепоклонников, затеявших языческую пляску. Потрясенные случившимся, они даже не оглядывались по сторонам, выискивая виноватых. Скорее всего решили, что пожар начался в результате перестрелки двух типов, валяющихся подле пылающего «Мерседеса». Сирен – ни пожарных, ни милицейских – пока что слышно не было.

– Ты жми, жми, братишка, – напомнил я водителю, опять готовому впасть в созерцательный транс. – Нечего чужим горем любоваться.

– Жертвы есть? – деловито осведомился он, со скрежетом манипулируя рычагом коробки передач.

– Минимум два трупа, – поведал я зловещим голосом. – В больницу, братишка! – оборвал я его на полуслове. – Не дай погибнуть во цвете лет.

– В центральную? – водитель начал проникаться серьезностью момента.

– В шестую, – брякнул я наугад.

– Это где?

– Там, – неопределенный взмах рукой в направлении нужной мне стоянки.

За сотню метров до нее я велел притормозить и выбрался из кабины, показывая водителю, чтобы дальше ехал без меня.

– Ты чего? – изумился он. – А больница?

– Мне уже лучше. Пойду помогать пожар тушить.

– Подвезти?

– Нет, ты дальше езжай. Шестьдесят километров твой драндулет выжимает?

– Все девяносто, – гордо ответил парень и нежно погладил баранку своего самосвала.

– Вот и дави на газ, пока в свидетели не привлекли. А то еще в террористы запишут. Худой, чернявый. На чеченца ты уж больно похож, братишка. Гляди, заметут. Доказывай потом, что ты не верблюд.

Он весь подобрался и рванул по дороге так лихо, что выжал, наверное, все сто двадцать.

Проводив его взглядом, я чинно потопал на стоянку, изредка посматривая через плечо на черный дым, поднимающийся в небо. Геворкян и неизвестный герой его воинства обрели свой индивидуальный крематорий. А я получил реальный шанс остаться в живых. Если бы только Паша Воропайло помог выпутаться из милицейских силков, раскинутых уже, надо полагать, по всей матушке-России. Интересно, подумал я, как смотрится моя физиономия на стендах «Их разыскивает милиция»?

6

Путешествие в Курганск прошло без всяких приключений, если не считать черную кошку, которая нахально пересекла дорогу перед самым капотом «Сааба». Я, как водится, трижды сплюнул через левое плечо и постарался убедить себя, что ни в какие дурные приметы не верю. Это получилось. Отчасти. Потому что на душе все равно остался неприятный осадок.

Днем я уже подрулил к травматологической больнице, с трудом втиснувшись между двумя иномарками, не менее крутыми, чем Маринина шведская куколка, к которой я успел привыкнуть, как к своей собственной. Все-таки богатые тоже плакали, страдали, болели и даже умирали, раз посещали травматологию. В этой моей мысли не было ни малейшего оттенка злорадства. Просто я вдруг очень остро почувствовал, как это здорово – быть живым и здоровым. А если еще свободным и беззаботным в придачу, то больше и мечтать не о чем.

Я проник в больницу и направился прямиком в хирургическое отделение, где мне довелось лежать однажды с двумя переломанными ребрами. Насколько я помнил, «хирургия» была самым скучным и унылым местом на свете. Телевизора на этаже не имелось, а из тамошних болезных обитателей мало кто был способен читать даже детские сказки. С шахматами или домино – та же история. Из доступных развлечений лишь перевязки, уколы и прочие не менее веселые аттракционы.

Добравшись до левого крыла здания, я очутился в вестибюле, выложенном бордовыми и желтыми плитками, половина из которых отстала от пола и ходила ходуном под ногами, грозя пациентам дополнительными травмами и ушибами. Вдоль бежевых стен стояли кушетки, на которых здоровые шушукались с ходячими больными или терпеливо дожидались, когда у них примут передачи.

Я времени терять не стал. Решительно проник за дверь со строгой надписью про то, что посторонним вход воспрещен, нашел самую строгую медицинскую фею в белом халате и для начала одарил ее денежным подношением. Этим я заслужил расположение женщины и ее горячее участие в поисках раненного бандитами капитана милиции Воропайло.

Я не думал, что в больнице меня ждет засада. Не в Пашиных интересах было, чтобы я откровенничал с его коллегами об обмене заложниками на ночном шоссе. С другой стороны, мент менту глаз не выклюет. Так что опять пришлось рисковать. Но в последнее время я только и знал, что занимался этим, так что вроде даже как-то привык.

Следом за проводницей я поднялся на второй этаж, прошел коридором с белыми дверями и проник в нужную. Палату Паше отвели отдельную, в условиях общей тесноты – просто-таки царскую. Возлежал он высоко на подушках, частично перебинтованный, и наблюдал, как жидкость стекала по прозрачной трубочке капельницы в набрякшую вену руки, пронзенную иглой. А кровать под ним была не панцирная – деревянная. И шкаф в палате имелся, и письменный стол, и даже портативный телевизор. В общем, удалось Паше представить ночное приключение в таком выгодном свете, что начальство побеспокоилось о его комфорте. Пахло в палате не только лекарствами и хлоркой, но и апельсинами тоже.

Он посмотрел на меня примерно с таким выражением, которое присутствует на лицах у тех, кто тупо пялится в потолок:

– Ты?

– Привет, – сказал я как можно более беспечно.

– Здравствуй, здравствуй. Не ожидал тебя здесь увидеть, честно говоря.

– Думал, сбегу?

Паша промолчал, но и отнекиваться не стал. Просто оценивающе поглядывал на меня своими круглыми глазами. В моем мозгу снова всплыло сравнение с филином. Не с мудрым и всезнающим, символическим. С самым настоящим, хищным.

– Как здоровье? – дипломатично спросил я.

– Не жалуюсь, – криво усмехнулся Паша. – На мне заживает, как на собаке. А вот Светка…

Сообразив, что продолжения не последует, я присел на краешек стола, уставился в стену поверх Пашиной головы и предложил:

– Слушай! Я могу ее забрать… Если она тебе не нужна… такая…

Фразы с трудом протискивались сквозь мое горло, которое вдруг сдавило невидимым обручем.

– Ты? – медленно начал Паша. – Забрать? Да по тебе тюрьма плачет, милый мой!

– Зато я по ней не тоскую. К тому же, помнится, ты обещал что-нибудь придумать.

– Помнится, – передразнил меня Паша, – ты тоже кое-что должен был сделать. Неужто достал Арарата?

– Какого такого Арарата? – я вздернул брови в притворном удивлении. – Нет никакого Арарата. И двух ратников его тоже нет. Отгуляли свое.

Он недоверчиво уставился на меня, силясь понять – не блефую ли?

– А ты трубочкой своей сотовой воспользуйся, позвони дежурному по областному управлению, – предложил я. – Пусть ознакомит тебя с последними новостями. Заправка «Космос» в Новотроицке. Бывшая, – уточнил я. – Там все сегодня утром и произошло.

Паша не стал скромничать, набрал телефонный номер и задал несколько коротких вопросов. А когда получил исчерпывающие ответы, нажал кнопку отбоя и посмотрел на меня с новым выражением, в котором смешались и укор, и одобрение.

– Лихо, – признался он. – Не ожидал. В профессиональные киллеры податься не думаешь?

– Нет, Паша, такого желания. Хочу нормально жить, нормально работать. Хоть бы и заправщиком на бензоколонке – обучился. Так что на тебя вся надежда. Твой милицейский совет нужен.

– Совет простой: явись с повинной в ближайшее отделение.

Он широко улыбнулся, а потом и вовсе захохотал, стараясь не трястись, чтобы не потревожить иглу, торчащую в руке. Лично я никакого веселья не испытывал. Встав на ноги и сунув руки в карманы куртки, я посмотрел Паше в глаза и напомнил:

– Ты обещал!

– Я обещал подумать, а не помочь. А это большаа-ая разница, Игорек. Улавливаешь?

Он все еще ухмылялся, но глаза не были затронуты улыбкой, оставались круглыми и внимательными. Да, подумал я, время здорово меняет людей. Особенно, если их служба и опасна, и трудна.

– И что теперь со мной будет? – мрачно поинтересовался я.

– Теперь? Теперь твои дела совсем плохи. Был ты, Игорек, подозреваемым, а стал форменным мокрушником, – произнес Паша чуть ли не нараспев. – И все твои отмазки – как мертвому припарки. Кто теперь тебя слушать станет? Вернее, слушать-то тебя не откажутся, но петь ты будешь только то, что тебе скажут. Всех мертвяков на себя возьмешь, героин своей собственностью признаешь, а надо будет, так и в терактах покаешься. И заимеешь такой крутой имидж, что в камере не придется под шконкой ютиться. Чувствуешь выгоду своего положения?

К концу этой тирады Паша уже откровенно издевался, а я, как ни странно, помаленьку приходил в себя, успокаивался. Спокойствие это вполне можно было назвать ледяным, потому что в груди моей сделалось вдруг очень холодно и очень пусто. Точно я один на целом свете остался. Вместе с неразлучным «зауэром».

Паша Воропайло прочитал что-то нехорошее в моем взгляде, потому что скалить зубы перестал, поднапрягся. И желчно сказал, буравя меня сузившимися зрачками:

– За пистолет хватаешься небось? Ты как пацан с пугачом, честное слово. Ну, пристрелишь меня, и что дальше? Пулю себе в лоб пустишь? Для того, кто мента положил, это самый лучший выход, уж ты мне поверь, Игорек.

Смерив его холодным взглядом, я начал поворачиваться, чтобы уйти. А не выстрелил я не потому, что Пашина угроза меня испугала. Надоело мне мертвыми любоваться, так что новые трупы громоздить совсем не хотелось. Никакого морального удовлетворения это не приносило, совсем наоборот.

– Стой! – настиг меня командирский возглас Паши. – Вернись и слушай! Я с тобой по старой дружбе откровенно поговорю.

Снесся наконец! Развернувшись к нему, я процедил:

– Ну?

– Дело, конечно, громкое, – произнес Паша, изображая всем своим видом задумчивость, – на всю область прогремело, особенно после этого взрыва… Но! – Он многозначительно воздел указательный палец руки, не обремененной жалом медицинской иглы, и продолжил после интригующей паузы: – Есть лица, которые не заинтересованы в том, чтобы делом этим занялась непосредственно прокуратура. Другими словами, хотят свести все к разрозненным уголовным эпизодам, никак не связанным друг с другом. Понимаешь?

– Нет, – честно признался я. – Ни черта не понимаю.

Паша вздохнул, словно его вынуждали объяснять прописные истины неразумному младенцу:

– Героин помнишь? Двадцать кэ гэ… Короче, – он помялся немного и вдруг решился выложить все карты: – У меня и у тех, кто надо мной, есть интерес к этому дерьму. Мы бы нашли, как его оприходовать и как им распорядиться. Было двадцать килограммов, станет двести грамм, кому какое дело… Но…

Он умолк и стал отстраненно смотреть в окно, за которым не было ничего, кроме свинцового неба, грозившего новым снегопадом.

– Продолжай, – потребовал я. – В чем загвоздка?

– А в том, что у такого специфического товара обязательно есть истинный владелец. И если у него есть тяги – а у такой публики тяги всегда имеются, – то он постарается вернуть потерю. Конечно, если ему будет точно известно, куда подевался груз.

– Разве это такой уж большой секрет?

– Представь себе, что да. Арарат уже ничего никому не расскажет. Он мог перед смертью отловить тебя и стребовать свое? Мог, – ответил Паша на свой вопрос. – И вообще, кто теперь в курсе всей этой истории с холодильным шкафом? – на этот вопрос он тоже имел ответ: – Ты сам и твой московский шеф, который тебя подставил. Чернюхов.

– Черняков, – машинально поправил я.

– Какая, хрен, разница! Этот столичный хмырь знает, куда и кому ушел товар. Ты знаешь его дальнейшую судьбу. Арарат уже ничего не знает. Такая вот короткая цепочка из трех звеньев. Если, допустим, не станет Чернякова и ты исчезнешь тоже, то истинный маршрут героина уже невозможно будет отследить. По оборванной цепочке владельцы никуда не выйдут, ежу понятно. Они там, в Москве, сидят высоко да далеко. А в деле всегда странички заменить можно… Ну, это уже наша кухня, тебе она ни к чему.

Я действительно слушал окончание Пашиной тирады вполслуха, потому что одна оброненная им фраза занозой впилась в мой мозг.

– Что значит: я исчезну тоже? – вот вопрос, который занимал меня больше всего.

– Исчезнешь в буквальном смысле, – коротко хохотнул Паша. – Пропадешь без вести. Но живой. Я поручусь за тебя кому надо. Был Игорь Бодров, станет какой-нибудь Виссарион Лиходеев! Ха-ха-ха!

Я Пашиного веселья не разделял, потому что догадывался: главное еще не сказано. И я не ошибся. Отсмеявшись, он придал физиономии неожиданную жесткость и сказал:

– Теперь твоя главная проблема, твой гвоздь в заднице – Черняков. Если он в ближайшее время подохнет, все трупы можно будет списать на его междоусобицу с Араратом. Бандитские разборки, бандитский героин. Никто землю рыть не станет, дело спустят на тормозах.

Я уже понял, к чему ведет Паша. Он хотел избавиться от лишнего свидетеля моими руками, намеревался сохранить за мной роль главного разгребателя дерьма. Но мой бывший московский шеф мог оказаться слишком крепким орешком, не по моим неопытным зубам. Кроме того, меня дожидались две женщины, которым я обещал разобраться с Мишиной бригадой. Каким образом я мог справиться с двумя такими сложными задачами с помощью одного-единственного «зауэра», обойма которого значительно опустела сегодня утром? Никакая высшая математика не могла помочь мне решить это уравнение со многими неизвестными.

– Других вариантов не будет, – быстро сказал Паша, заметив тень сомнения, наплывшую на мое лицо. – Только этот. Сведение счетов между двумя преступными группировками. Это актуально. Как пишут в газетах, пауки в банке и все такое.

Пауки в банке! Нельзя сказать, что это избитое сравнение мгновенно подсказало мне дальнейший план действий, но что-то в мозгу щелкнуло, и в полной беспросветности забрезжила смутная догадка.

– Хорошо, – медленно произнес я, находясь в больничной палате уже только наполовину. – Я постараюсь.

– Не постараешься, а сделаешь! – Паша заметил, что капельница давно опустела, и с раздражением вырвал иголку из руки. Лейкопластырь, удерживавший ее, сразу пропитался кровью.

Я закрыл глаза. Не хотелось смотреть на кровь, навидался я ее предостаточно. На всю оставшуюся жизнь.

– Слышишь меня? – не унимался Паша.

– Слышу, – спокойно ответил я.

– У тебя трое суток и ни минутой больше, Игорь. Когда все будет кончено, придешь сюда.

– Ты говорил о каких-то заинтересованных лицах, которые сидят выше тебя, – обращаясь к Паше, я по-прежнему не открывал глаз. – Пусть сделают так, чтобы милиция обо мне забыла. Не разгуливать же мне повсюду с накладным горбом или фальшивой деревянной ногой?

– Значит, договорились? – обрадовался он. – Возьмешься?

Я поднял веки и посмотрел Паше прямо в глаза. После чего, не прощаясь, оставил его одного.

Наедине с совестью? Надо было все-таки напомнить Паше об этом понятии перед уходом. Повеселился бы на славу милицейский рыцарь без страха и упрека.

Глава 9

1

– Наконец-то, – с облегчением вздохнула Марина, когда, изучив меня в дверной глазок, суетливо открыла замки.

Стоило мне шагнуть через порог, как она бросилась навстречу, уткнулась лицом в мою грудь.

– Соскучилась? – я покровительственно провел ладонью по ее коротким волосам. Никакой не «ежик» это был – ощущение создавалось такое, будто гладишь доверчиво прильнувшую кошечку.

– Соскучилась, – призналась Марина. – И потом, мне было страшно. Я боялась, что ты не успеешь.

Невольная самодовольная улыбка, тронувшая мои губы, угасла сама собой. Марина не за меня опасалась – за себя, за свое благосостояние. Вполне естественный человеческий эгоизм, о котором совершенно необязательно напоминать лишний раз.

Я попытался высвободиться из ее объятий, но она только прижалась ко мне крепче. По-прежнему не поднимая лица, прошептала:

– Ты дымом пахнешь. Гарью.

– Я прямиком из ада.

– Чем ты там занимался?

– Подыскивал себе местечко. Самое теплое.

Марина посмотрела мне в глаза и озадаченно произнесла:

– Такое впечатление, что ты говоришь серьезно.

– Так оно и есть, – вздохнул я. – Но не будем о грустном. Верунчик вернулась?

– Верка, – она сделала особый нажим на этой поправке, – Верка вернулась, куда она денется!

– С ней все в порядке?

– А что ей сделается?

Кажется, я переборщил с вопросами о нелюбимой родственнице. Маринино лицо сделалось таким чопорным и непроницаемым, словно она была кинозвездой, которую, вместо того, чтобы интересоваться ее творческими планами, расспрашивают о самочувствии ее дублерши.

Женщинам можно вешать лапшу на уши почти по всякому поводу, они охотно заглатывают самую разную чушь. Про непорочное зачатие от инопланетянина и чудо-крем, разглаживающий морщины. Про райскую жизнь топ-моделей и романтические путешествия на Таити да Гаити, которые щедро раздают телевизионные затейники. Женщина способна поверить даже в магию Дэвида Копперфилда, даже в клятвы очередного президента, особенно если он спортивен и беспредельно крут. Но невозможно провести ее, когда речь идет о сопернице. Тут женская интуиция становится безошибочной, как луч радара. И попытки Марины обидчиво поджать свои распухшие губы были лучшим тому подтверждением.

– Можешь идти к своей Верке, – буркнула она, с преувеличенным вниманием разглядывая потолок. – Со мной она общаться не желает. У вас ведь теперь появились какие-то общие секреты? Ха! Вот и секретничайте вдвоем.

В этот момент в прихожей молчаливой черной тенью возникла Верка и с любопытством уставилась на нас. С радостным визгом бросаться мне на шею не спешила, чинно стояла в стороне. Чистенькая, примерная девочка, в которой никто не заподозрил бы разъяренную фурию с топором.

– Привет, – сказал я. – Как добралась?

– Нормально, – ответила Верка. – Все путем, только спать очень хочется… О-хо-хо! – неестественно зевнула и, стерва такая, стрельнула взглядом в слегка побледневшую Марину.

– Так ложись и спи, – посоветовал я с отсутствующим выражением лица.

– Кушать хочется еще больше, – ханжески вздохнула она. – Нужно восстановить силы.

– Ха! – возмущенно произнесла Марина свое любимое междометие и собралась было удалиться, но я перехватил ее за плечо и вручил пакет с продуктами.

После чего грозно предупредил обеих:

– Если к тому моменту, когда я выйду из ванной, стол не будет накрыт, пеняйте на себя. Слопаю и одну, и другую.

– Смотри не подавись, – буркнула Марина.

Я отправился в ванную комнату. Вволю поплескался под душем, привел себя в порядок. А когда появился в кухне, обед уже дожидался на столе.

Некоторое время мы молчали, работая челюстями. Когда первый голод был утолен, я опустошил бокал теплого пенистого пива и спросил у Марины:

– Мишины воспитанники объявлялись?

– Звонили. – Вспомнив про нависшую опасность, Марина моментально перестала дуться и посмотрела на меня с надеждой.

– Когда обещали быть?

– Сегодня вечером. Точное время не назначили, но сказали, что прихватят с собой нотариуса.

– Так… Вы поели? – Я вопросительно посмотрел на обеих. – Сыты?

– А что? – оживилась Верка. – Есть какие-то предложения?

– Только одно, – ответил я. – Сейчас вы удаляетесь из кухни и оставляете меня одного. Буду дымить, пить пиво и думать. Убедительная просьба не мешать. Вопросы есть? Вопросов нет. Желаю приятного отдыха.

Если честно, то в общих чертах план уже созрел в моей голове. Просто хотелось побыть одному.

2

Они явились втроем, и двое из них словно сошли с полотна неизвестного художника конца двадцатого века, украшающего жилище Марины. Благодаря ее предварительным пояснениям, мне удалось идентифицировать их.

Плохо выбритый Зарик, тот, что умственно отсталый, имел такое выражение лица, словно его недавно ударили из-за угла пыльным мешком, и теперь он угрюмо размышлял, кто бы это мог быть и что бы такого страшного с ним сотворить. Его маленькая обтекаемая голова, торчащая из высокого воротника темно-серого свитера, беспрестанно подергивалась и поворачивалась из стороны в сторону, отчего он напоминал исполинскую черепаху. Поверх свитера на Зарике красовалась куртка с воротником из бараньего меха – в очень похожих летали давным-давно первые покорители Северного полюса.

За ним следовал парень чуть повыше ростом и не такой мясистый. Это был, надо полагать, тот самый башковитый Саид, который взялся атаманствовать над своими братанами. Взгляд у него был вполне осмысленным. Если бы поверх его черной кожанки скрестить патронные ленты, малюсенькую кепчонку украсить красным бантом, а в руки дать именной «маузер», то Саид вполне сошел бы за молодого революционного комиссара, явившегося потрясти буржуев во имя диктатуры криминалитета.

С собой Саид и Зарик прихватили обещанного нотариуса, человека абсолютно не бандитской наружности. С ног до головы частный-пречастный, честный-пречестный, он настороженно выступал в арьергарде маленького отряда, прикрывая грудь, как щитом, папкой из тисненой кожи. Песочно-желтое пальтецо с бархатным воротником, опасливо посверкивающие очечки, а над всем этим сияющая лысина – вот и все, что можно было сказать о наружности этого юридического персонажа.

Так выглядела одна из двух высоких договаривающихся сторон. Вторая, наша, была представлена откровенно обмирающей от страха Мариной, пытающейся хорохориться Веркой и мной, делавшим вид, что мне не привыкать к подобным переделкам.

Марина, впустившая опасных гостей в квартиру, поспешно втиснулась в самый уголок г-образного дивана, как будто рассчитывала остаться там незамеченной. Верка развалилась с краю в непринужденной позе, но было заметно, что в любой момент она готова вскочить и оказать отчаянное сопротивление, в котором, впрочем, не было никакого смысла. Ну а я держался на том же диване как бы особняком. Не потому, что чурался родственниц, попавших в немилость к бандитам. Просто я не хотел, чтобы пули, если они, не дай бог, полетят в меня, ненароком попали в Марину или Верку.

Троица вошла в гостиную и тут же рассредоточилась: Зарик – у искусственной пальмочки слева, в центре – немного нервничающий нотариус, а Саид выбрал позицию правого нападающего – самую выгодную, между прочим, потому что прямо за его спиной остался путь к отступлению по коридору.

Нас разделял низенький столик, инкрустированный перламутровыми узорами. Перепрыгнуть через него не составило бы труда даже для тяжелозадого Зарика, но никто пока не спешил к подобному сближению.

– В хате еще кто есть? – спросил Зарик, обращаясь к Марине.

– Никого, – ответила она высоким вибрирующим голосом.

– А это что за конь в пальто?

Это прозвучало довольно обидно, тем более что из верхней одежды на мне был только свитер, покроем и вязкой напоминающий кольчугу. Если бы еще он обладал пулеотталкивающими свойствами!

Марина уже открыла рот, когда я остановил ее предостерегающим жестом руки и ответил самостоятельно:

– Считайте меня адвокатом, который представляет интересы Задоржевских, старшей и младшей.

Саид по-прежнему молчал, оценивая обстановку, а его более порывистый товарищ не удержался от зловещей реплики:

– Подписываешься, значит, за них, чувачок? Гляди, потом не обижайся, когда и тебя заодно щемить станем.

– В обиженных сроду не ходил и ходить не буду, – сказал я Зарику с лучезарной улыбкой.

Выслушав наш коротенький диалог, Саид счел нужным открыть свой рот, усеянный кривоватыми, острыми зубами плотоядного ящера:

– Как тебя зовут, адвокат? Отзовись.

– Игорь, – представился я без всякого апломба. – Просто Игорь.

– Валил бы ты отсюда, Игорь. Плохого не посоветую. А то встрянешь ненароком, потом сам не рад будешь.

Его челюсти отчетливо клацнули, когда сомкнулись в ожидании моего ответа. Я заявил с прохладцей:

– Я все-таки поприсутствую. Как лицо заинтересованное.

– А не обхезаешься? – мрачно полюбопытствовал Зарик.

В его волосатой лапе тускло поблескивал самый настоящий револьвер с вращающимся барабаном. Подобную штуковину я помнил по своей северной одиссее на остров Рыбачий, где по пьяни чуть не выменял «наган» на литр спирта. Спирт, впрочем, был безвозмездно выпит на пару с владельцем оружия, после чего мы устроили с ним небольшое состязание по стрельбе, чудом не продырявив друг друга или таких же разгоряченных до девяноста шести градусов зрителей. Поскольку мне были известны кое-какие особенности «нагана», я охотно поделился своими познаниями с Зариком:

– Ненадежная вещь. Дешевка. И автоматический взвод срабатывает через раз. А пока ты будешь взводить курок, я тебя изрешетить успею.

Он выслушал мою короткую лекцию с необыкновенным вниманием. Заглядывал, правда, не мне в рот, а в дуло «зауэра», направленное ему прямо в лоб. До этих пор пистолет мирно покоился под моей левой ляжкой, так что достать его было делом одной секунды. Заторможенный Зарик пропустил эту секунду. И теперь чувствовал себя дурак дураком. Затевать перестрелку в упор ему явно не хотелось. А что делать дальше, он просто не знал.

На выручку пришел Саид, лихо передернувший затвор вполне современного пистолета, по виду милицейского. Нотариус вздрогнул, словно в комнате прозвучал не щелчок, а выстрел.

Я дергаться не стал, не повел ни бровью, ни стволом «зауэра», выжидающе уставившегося в переносицу Зарика. Сказал Саиду, не удостоив его даже взглядом:

– Одного из вас я все равно достану. Будет большой шум и два трупа. После этого тебе никакой нотариус не поможет.

Краешком глаза я видел, что он стоит неподвижно, обдумывая мои слова. Не стремился Саид к излишней шумихе. Кроме того, пуля, она, может быть, и дура, но не настолько, чтобы не найти цель в замкнутом пространстве даже такой большой комнаты, как та, в которой мы собрались на вечерние посиделки.

– Предлагаю сложить оружие на стол и провести мирные переговоры, – продолжал я. – Вас двое, я один. Вы ничем не рискуете.

– Ты первый, – сказал Саид.

– Нет. – Я отрицательно покачал головой. – Сначала твой дружбан. Потом мы с тобой одновременно. От дивана до стола рукой подать, но вы можете придвинуть кресла, и тогда мы окажемся в равных условиях.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звучным бурлением в желудке нотариуса. Марина и Верка вели себя как две мышки, очутившиеся на виду сразу у нескольких хищных котов.

– Ложи пушку, Зарик, – распорядился Саид после полуминутного раздумья.

Зарик выругался, но подчинился с явным облегчением. Наверное, лоб у него до сих пор чесался после пережитого. Как только он разоружился, я перевел пистолет на Саида и поощрительно подмигнул ему. Он на мое миролюбивое послание не отреагировал. Все так же целился в меня, держа оружие не на вытянутой руке, а прижатым к бедру. Было очевидно, что он смотрел смерти в лицо и раньше, поэтому держался уверенно, почти артистично.

– Подкати к столику кресла, – продолжал он инструктировать несколько скованного Зарика. – А между ними стульчик поставь для нотариуса.

– Готов? – спросил я у Саида, когда приготовления были закончены.

Не ответив, он сделал несколько шагов вперед, остановился перед столиком и приглашающе повел головой: иди сюда. Я встал, замер напротив. Если бы сейчас нервы у одного из нас не выдержали, мы одновременно переселились бы в мир иной. Зарик уже устроился в велюровом кресле, с туповатым интересом наблюдая за нами. Нотариус осторожно примостился на стуле. Было заметно, что ему очень хочется закрыть глаза, а еще лучше – заслонить лицо с трясущимися губами своей драгоценной папочкой. Очки и лысина его утратили всяческий блеск, а поза выражала покорность судьбе и полное уныние.

– Готов? – спросил я Саида. – Тогда давай на счет три: раз…

Он со стуком припечатал свой пистолет к столу и с вызовом посмотрел на меня. Вовсе не глупое пижонство помешало мне оставить «зауэр» в руке, что дало бы мне возможность диктовать свои условия. Просто это перечеркнуло бы всю мою стратегическую затею, а она была у меня одна, слишком ценная, чтобы отказываться от нее ради временного превосходства.

Усмехнувшись, я повторил жест Саида. В следующую секунду наши пистолеты уже лежали рядышком, обращенные рукоятками к своим владельцам. «Наган» Зарика выглядел в сравнении с ними экспонатом старьевщика. Я медленно взял со стола газету, развернул ее и накрыл наш арсенал. Теперь, чтобы схватить оружие, нужно было затратить пару лишних секунд, а это оставляло шансы менее расторопному.

– Присядем? – предложил Саид, никак не отреагировавший на мой фокус с газетой.

Поскольку до этого он первым подал пример доброй воли, я упорствовать не стал, шагнул назад, чтобы занять свое место. В тот миг, когда я еще находился в позе самого неустойчивого равновесия, Саид ринулся к ойкнувшей Верке и обхватил ее за шею согнутой рукой.

– Замри! – рявкнул он, заметив, что я наклоняюсь с вытянутой вперед рукой. – Попишу!

В пальцах его свободной руки приплясывала, порхала бритва-бабочка, готовая полоснуть по Веркиному окаменевшему лицу. Одного росчерка хватало, чтобы навсегда лишить ее зрения или оставить с вечной гуимпленовской улыбкой от уха до уха.

Я не замер. Я медленно откинулся на спинку дивана и, пересиливая нервную дрожь, наблюдал, как бандиты вооружаются снова, прихватив заодно и мой «зауэр». Близился решающий момент. Все зависело от того, кокнут меня на месте, чтобы не возникал, или дадут выговориться.

Ради этого монолога я, собственно говоря, и затеял свою опасную авантюру.

3

Избавившись от удушающего захвата, Верка сотрясалась от сухого кашля. Марина, забившись в угол дивана, не решалась поднять глаза. Нотариус напоминал неживое чучело, усаженное шутки ради на стул. А молодые бандиты веселились.

– Хреновые твои дела, адвокат, – говорил Саид, поигрывая пистолетом в своем кресле. – Попал ты, попал конкретно.

– Реально, – вставил Зарик, после чего отвесил небритую нижнюю челюсть и радостно заржал. – Подписался за этих сосок? Ответишь!

Саид переключил свое внимание на Марину, которая желала этого меньше всего в жизни, и вкрадчиво спросил:

– Что ж ты, коза драная, делаешь? С тобой по-людски, а ты? Дурогона какого-то привела, отморозилась. Гусей гонишь, шалава?

– К-каких гусей? – испуганно вскинулась Марина.

– В непонятки играешь, – перевел Зарик. – Мало тебя отшкворили? Еще хочешь?

– Нет, – она помотала головой. – Не надо. Пожалуйста.

Саид выслушал ее мольбы с видимым удовольствием. Закурил сигарету, водрузил ноги на стол, засвистел жизнерадостный мотивчик. И был он весь такой уверенный в себе, такой раскрепощенный.

– Доставай бумаги, – сказал Саид нотариусу. – Марина сейчас будет раздавать автографы.

– Как кинозвезда, – осклабился Зарик и тут же подобрал соответствующую ругательную рифму.

– Так что, Марина? Приступим? – Саид сиял улыбкой.

– Она ничего подписывать не станет, – негромко сказал я. – Никаких генеральных доверенностей, никаких дарственных. Все имущество останется за ней.

– Что? – Вид у Саида был изумленный и недоверчивый, как у волка, которому предложили угоститься охапкой сена.

– Ты отлично слышал. – Я скупо усмехнулся.

Марина, придвинувшаяся было к столу, замерла в полной растерянности. Ей было невыносимо жаль расставаться с собственностью, но себя, свою жизнь она ценила не меньше, чем богатства, награбленные Мишей и его бандой. Она не могла выдавить из себя ни слова, а предложенную нотариусом ручку вертела в пальцах с таким напряженным выражением лица, как будто разучилась вдруг писать.

– Нет, вы только поглядите на эту бесогонку! – возмущенно воскликнул Зарик. – Она еще понтуется тут! Дать ей в торец, Саид?

– Не надо. Пусть снимет трусы.

– Опять дрючить будем? Так ей только в кайф!

– Не базарь попусту. Делай.

Саид проворно убрал ноги со стола, подобрался в своем кресле. Пистолет, до сих пор бесцельно покачивавшийся из стороны в сторону, прицелился в меня.

– Вставай, – велел Зарик Марине. – Слышала, что тебе сказали?

Она медленно поднялась и застыла, опустив подбородок на грудь.

– Шевелись! – Зарик отвесил ей полновесную затрещину и переступил с ноги на ногу, дожидаясь повода повторить внушение.

Не поднимая головы, Марина непослушными руками распустила поясок халата, потом так же молча и безропотно стянула черные трусики, поочередно переступив через них ногами.

– Гы! Натуральная блондинка, – прокомментировал Зарик. – А я в тот раз и не просек.

– Держи, – Саид достал из кармана и бросил ему легкий на вид цилиндрик в красочной оболочке.

– Это что?

– Петарда, – пояснил Саид, глядя мне в глаза. – Не какое-то там китайское фуфло, а мэйд ин Итали. Дай ей, Зарик. Пусть между ног вставит.

От страха и унижения Марина беззвучно заплакала. Ее лицо заблестело от слез, но всхлипывания она сдерживала, словно боялась усугубить этим свое положение.

Я взглянул на Верку. Ее колотило так, что даже зубы тихонько постукивали друг о друга. Она ждала своей очереди. На меня не глядела, уже не надеясь на мою защиту.

Нотариус смотрел на Марину во все глаза, расширенные диоптрией и возбуждением. Его юридическая практика обогатилась совершенно уникальным опытом.

– Оглохла? – заорал Зарик, трепля Марину за короткие волосы.

Она отрешенно приняла на протянутую ладонь петарду, опустила голову еще ниже и, некрасиво раскорячившись, сунула ее туда, куда было велено. Это была самая унизительная процедура из всех, которые мне доводилось видеть в жизни. Я отвел глаза, и они тут же столкнулись с Саидовскими, горящими безумием.

– Сейчас Зарик подожжет эту петарду, и через десять секунд ее поганое гнездо разнесет в клочья, – сказал он мне, демонстрируя перекошенный частокол своих редких зубов.

Марина вскрикнула, но даже не попыталась избавиться от заряда. Казалось, она сама готова поджечь фитиль, если будет такое распоряжение. Что уж тут говорить о подписях на документах! Сломалась Марина, сдалась.

– Ты как пацан, Саид, – произнес я, стараясь не замечать угрожающе дернувшийся пистолет. – В детские игры играешь. А у меня есть взрослое предложение, серьезное. Примерно на миллион. – Сделав паузу, я уточнил: – Баксов.

– Ты и на штуку не тянешь, дешевка, – недоверчиво процедил Саид. – А без ствола цена тебе и вовсе ноль.

– Да пусть поет! – встрепенулся Зарик. – Пой, чувачок, про лимон зелени. А мы послушаем.

– Петь лучше хором, – огрызнулся я. – А я дело говорю. Пусть ваш нотариус на кухне посидит, девочки его кофейком попоят. А мы втроем поговорим. Как я и предлагал с самого начала.

– Если это какие-то твои заморочки хитрозадые, то я тебя наследства лишу, – пообещал Саид, когда мое пожелание было выполнено. – Самописку мою видел?

– Ага, – невозмутимо подтвердил я, сообразив, что речь идет об опасной бритве. – А ты когда-нибудь двадцать килограммов героина видел?

На этот вопрос Саиду сказать было нечего. Он только слюну сглотнул, почуяв такую фантастическую добычу. Разочаровывать его я не собирался. Напротив, намеревался сделать все возможное, чтобы он понадежней заглотил наживку.

4

Саида мои слова заинтриговали настолько, что он порывисто сорвал с головы кепку и провел тыльной стороной ладони по озабоченно нахмуренному лбу. Взопрел, бедняга, однако пытался скрыть возбуждение. Зарик – тот в лицедеи не годился совершенно. Вид у него был такой, словно ему на голову только что обрушилась развесистая Маринина люстра, и он никак не мог прийти в себя.

– Что за базар насчет дяди Геры? – недоверчиво спросил он, сверля меня взглядом. – Ты конкретно базарь, чувачок, не гони беса.

– Дядя Гера? – я прикинулся озадаченным. – Кто такой? Первый раз слышу.

– Героин, – нетерпеливо перевел Саид. – Откуда у тебя, убогого, двадцать кило дури? Звездишь, наверное? Покажи товар, тогда и покалякаем.

Подобное предложение, понятное дело, вызвало у меня лишь ироническую усмешку:

– Я еще с ума не сошел, чтобы такую уйму наркоты с собой таскать. Товар есть, но он находится в надежном месте. Белый-белый. – Я мечтательно возвел глаза к потолку. – Как снег.

– Это хреново, что белый, – поделился со мной своими познаниями Саид. – Самый ломовой – он розоватый.

– Какой есть. – Я развел руками. – Меня и белый устраивает. Стоимость всей партии можешь прикинуть без калькулятора? Вот и посчитай. А потом оцени квартиру, машину, барахло. – Я мазнул взглядом по обстановке комнаты. – Покупатели в очередь выстраиваться не станут, а если и найдутся желающие, то цену собьют вдвое. Теперь представь себе упаковку порошка, – продолжал я, очерчивая в воздухе примерные габариты. – Товар компактный, пользующийся постоянным спросом. Если деньги срочно нужны, то лучше ничего не придумаешь.

Саид машинально кивнул, но тут же спохватился, напустил на себя вид скучающий, индифферентный. Зарик, до этого нетерпеливо ерзавший в кресле, заметил тактический ход своего главаря и не придумал ничего лучше, как изобразить затяжной зевок.

Меня не обманули их постные физиономии. Я видел, что обоим не терпится услышать продолжение, поэтому помалкивал, выдерживая паузу. И Саид сдался первым.

– Красиво излагаешь, – сказал он, почесывая стволом пистолета щеку. – Но я одного не просекаю. Ты что, хочешь порошок нам подогнать? Чтобы телок своих отмазать?

– Ну, не такой уж я альтруист, – признался я.

– Чего-о? – прогудел Зарик. – Кончай чернуху гнать, говори реально.

Саид заткнул его одним коротким взмахом руки и быстро сказал:

– Ну? Выкладывай свои условия.

Отметив про себя волчьи огоньки, сверкнувшие в его глазах, я с ленцой произнес:

– Вы оставляете Марину и Верку в покое, это раз. – Для наглядности я загнул один палец. – А кроме того, – к первому пальцу присоединился второй, – кроме того, вы платите мне пятьдесят штук зелени. Вот и все. После этого товар ваш.

Зарик возмутился:

– У тебя мозги из секонд-хенда, что ли? Где мы тебе такие бабки…

– Тормозни! – гаркнул на него Саид и тут же перевел взгляд на меня: – Заява серьезная, чувачок. Ты за слова свои отвечаешь? Что-то подозрительной мне твоя байка кажется. Откуда у тебя двадцать килограммов дури? На дороге нашел?

– Был такой нехороший человек, Араратом его звали, – спокойно ответил я. – Подпольный цех в Новотроицке держал. Передали ему через меня посылочку, но она до него дойти не успела. Кокнули его сегодня утром. Между прочим, из «зауэра», – закончил я многозначительно.

Саид и Зарик обменялись заинтересованными взглядами. Что-то они слышали про эту историю, да и кличка была им явно знакома. Зарик едва заметно приподнял брови вверх. Саид на доли секунды приспустил веки. Поделились таким вот неуловимым образом мнениями и снова дружно уставились на меня с таким плотоядным видом, что чуть ли не облизывались.

– Значит, Арарата ты завалил? – осведомился Саид с новыми интонациями в голосе. Чувствовалось – зауважал.

Я красноречиво промолчал, уставившись в стену поверх головы Саида. Он переменил тему:

– Ладно, это твои проблемы. Но если товар у тебя, то почему ты его сам не загонишь? Он ведь не на полтинник тянет, стоит гораздо дороже.

– Знаю, – ответил я. – Только к кому я с героином сунусь? У меня нужных тяг нет. А если запрошу настоящую стоимость, то меня за такие бабки тут же и потеряют.

– Просекаешь момент, – одобрительно осклабился Зарик. – Но тут вот какая заковырка, чувачок: пятьдесят штук тоже деньги нехилые. На кой хрен дарить их тебе, если ты и так товар отдашь?

– Да ну? – усмехнулся я. – Это с какой же стати?

– А с такой, что ща утюг тебе на брюхо поставим, и всех делов. Сам нычку покажешь.

– Я и без утюга могу сказать, где хранится героин, – невозмутимо сказал я.

– Где? – они выкрикнули это одновременно.

– В ментовке. У моего друга детства капитана Павла Игнатьевича Воропайло. Отдел по борьбе с наркотиками. Мы это дельце на пару провернули и на чрезмерный аппетит не жалуемся. Нам по двадцать пять тысяч хватит.

– Ментура? – озадаченно протянул Зарик. – Мы так не договаривались.

– А мы еще никак не договаривались, – уточнил я. – Пока что просто обсуждаем мое предложение. Но насчет милиции можете не беспокоиться. Воропайло товар хранит, я его реализую. Распределение обязанностей. Самому ему заниматься этим… – Я пошевелил в воздухе пальцами, подбирая нужное слово.

– Не в жилу, – подсказал Зарик. – Облом.

– Вот именно. Так что все вопросы вы будете решать только со мной. Если, конечно, есть у вас интерес.

– Интерес есть, – признался Саид.

– А деньги? Пятьдесят тысяч американских долларов?

– И деньги найдем.

– Тогда слушайте внимательно. Дворец молодежи «Юность», правое крыло. Там вход в выставочный центр торгового оборудования. Встреча послезавтра в семь часов утра. Прямо на пандусе.

– А? – озадачился Зарик. – Это что за херня такая?

– Потом объясню, – поморщился Саид. – Трави дальше. – Это он сказал уже мне.

– А дальше все просто. От меня будет человечек с сумкой.

– Погоди, – перебил меня Саид. – А ты?

– Я человек малообщительный, нелюдимый. Предпочитаю покой и одиночество. – Мои губы растянулись в подобии улыбки. – Пусть лучше будет человечек. Так вот, вы забираете у него сумку, а ему отдаете свою.

– На хрена такие сложности? – буркнул Зарик. – Пятьдесят штук у меня и в карманах поместятся.

Мысленно прикинув его габариты, я спорить не стал, а просто внес некоторые уточнения:

– Дело в том, что в вашей сумке должны быть не только деньги. Еще спальный мешок, любой левый паспорт и… – я на мгновение задумался, прикидывая, чем еще можно заполнить сумку, чтобы она приобрела внушительный объем, и закончил: – и теплый свитер.

– Слышь, ты! – возмутился Зарик. – Сам шмотки прикупить не можешь, что ли? Инвалид?

– Там, где я буду находиться до совершения нашей бартерной сделки, – загадочно произнес я, – магазины отсутствуют.

– В морге? – дружелюбно предположил Зарик и сам одобрил свою шутку жизнерадостным гоготом.

– Товарищ на лыжи собрался стать, – объяснил ему Саид. – Так? – он с понимающим видом смотрел на меня.

Я возражать не стал, туманно сказал:

– Что-то вроде того. Экскурсия по родному краю.

– Заметано, – кивнул Саид. – Одна сумка с полной начинкой в обмен на другую. Послезавтра в семь. Правое крыло «Юности».

Память у него была хорошая, а натура – насквозь лживая. Никаких денег Саид платить не собирался, разве что на спальник решил расщедриться. Чтобы ноша того, кто прибудет на стрелку, заранее внушала доверие. Марину с Веркой эти типы тоже не намеревались выпускать из поля своего алчного зрения. Все это я отлично понимал. Тем не менее держал свои догадки при себе.

Саид рывком принял вертикальное положение, Зарик последовал его примеру, но вставал тяжело и неуклюже, словно был облачен в водолазный скафандр. Я продолжал чинно сидеть на диване. И не забыл напомнить:

– А пистолет вернуть? Он дорог мне как память.

– Положим в сумарь, – легко соврал Саид. – Пока что погуляешь налегке. И учти, если ты просто по ушам нам ездил, то…

– Шкуру с живого спустим, – посулил Зарик, подходя ко мне вплотную. – На огне поджарим.

Если бы этот кретин просто грозился и плевался слюной, я бы вытерпел. Но он вздумал тыкать мне своим доисторическим «наганом» в лицо, да так рьяно, словно намеревался запихнуть ствол мне в ноздрю.

Носком левой ноги я зацепил его за лодыжку. Правой ступней резко ударил по той же голени. Если бы этот прием был проведен по всем правилам, валяться бы Зарику со сломанной коленной чашечкой. Но я не желал доводить дело до вооруженного конфликта, нанес удар ниже, чем полагалось.

Любитель блатного фольклора не остался калекой, просто нелепо всплеснул руками и со всего размаха грохнулся на пол, вызвав тревожный перезвон посуды в серванте. С ковра он поднялся в два раза быстрее и проворнее, чем с кресла:

– Да ты! Да я тебя!

– Саид, – попросил я. – Угомони своего дуболома. Он сейчас или обстановку покрошит, или мне башку продырявит. Последнее – хуже. У нас же бизнес, или как?

– Бизнес, – зловеще подтвердил Саид, прежде чем подтолкнуть напарника к выходу из комнаты. Наверное, ему очень хотелось добавить к произнесенному существительному очень подходящее определение: «похоронный».

А я, оставшись один, с удивлением задумался: почему мне вдруг стало так легко, точно с души камень свалился? И вспомнил: пистолет. Оказавшись впервые за несколько дней безоружным, я только сейчас понял, какую непосильную ношу таскал с собой. Впечатление было такое, как будто я сбросил свой тяжкий крест, который уже не было сил волочить по жизни.

5

После того как они ретировались (совершенно очумелый нотариус даже выдавил вежливое «до свиданья»), я превратился в героя дня, калифа на час, располагавшего собственным мини-гаремом, наложницы которого, общим количеством две штуки, смотрели на меня с неподдельным восхищением и обожанием.

– Рассказывай, – торопила меня Марина. – Чем все закончилось? Когда раздался шум, я чуть с ума не сошла от страха. Думала, что это конец.

Подразумевалась, конечно, моя кончина. А насчет того, что Марина побывала на грани помешательства, не было никаких сомнений. Лихорадочная, перевозбужденная, она все никак не могла найти себе места – садилась, вскакивала, опять на мгновение опускалась на диван, чтобы через пару секунд затеять новое кружение по комнате.

Верка тоже отметила нездоровое состояние родственницы. Уткнув нос в чашку с остывшим кофе, она невинно осведомилась:

– Марин, ты петарду не забыла вытащить на радостях? А то гляди – это тебе не тампон.

Я ожидал, что ехидная шуточка вызовет взрыв негодования, но все обошлось. Марина лишь покосилась на Верку, потому что все ее внимание было сосредоточено на моей персоне.

– Рассказывай, – повторила она умоляющим тоном. – Что вы решили?

– И откуда у тебя двадцать кило героина? – подключилась Верка. – Бабушкино наследство? – Явно подслушивала, юная негодница!

Уходя от прямых ответов, я запустил встречный вопрос:

– Надеюсь, вам не пришло в голову потчевать плешивого нотариуса вином, которое я принес? Дорогое, между прочим, испанское.

– Я его кофе поила, – ответила Верка. – А в чашку, перед тем, как угостить, плюнула. Надо было туда еще помочиться, да от волнения все равно не попала бы.

Стервозности в ней не поубавилось ни на йоту, поэтому мне было вдвойне приятно, что эта черта ее тяжелого характера больше никак не проявляется по отношению ко мне.

– Тащите-ка сюда обе бутылки, – распорядился я. – Будем пить за наш успех и за погибель Мишиных последователей. Верной дорогой идут товарищи. Прямиком в горячий цех по перековке грешников.

Верка поперхнулась своей кофейной бурдой и отчаянно закашлялась. Марина бросила машинальный взгляд на групповой портрет разбойничков и невольно поежилась.

– Но ты так и не сказал… – заныла она тем капризным тоном, на который горазды дети и женщины всех возрастных категорий.

– И не скажу, – оборвал ее я, – пока не увижу перед собой полный бокал вина.

Вооружившись несуразно большими чашами, напоминающими те, в которых подают мороженое, мы выпили. Я решил частично удовлетворить их любопытство, не вдаваясь, правда, в подробности.

– Считайте, что ваши неприятности позади. Послезавтра никаких саидов, зариков и прочих специалистов бригадного подряда уже не будет.

– Героин, – напомнила Верка, пытаясь свести разговор к самой животрепещущей для себя теме.

– Тебе все равно ничего не перепадет, – нахмурился я, заново наполняя бокалы. – Лучше пей вино и не вспоминай о наркотиках.

– Оно напоминает мне кровь. – Верка подозрительно осмотрела вновь наполненный бокал на свет и нахмурилась.

Я неодобрительно передернул плечами:

– Почему обязательно кровь? Мне, например, представляется рубин.

– А вот и неправда! – хмыкнула Верка. – Про рубин ты только что придумал, а на самом деле…

– Да хватит вам о пустяках говорить! – рассердилась Марина. – Как дети малые, честное слово! – Она перекладывала свой бокал из руки в руку, но подносить его к губам не спешила, рассматривала блики на поверхности вина и о чем-то напряженно думала. Наконец перевела взгляд на меня: – Ты вот что лучше скажи: если твоя затея все же не сработает, то мы… то нас…

– Моя затея не может не сработать, – ответил я, напуская на себя вид таинственный и замкнутый. – Просто забудь обо всем. Ничего плохого не было. И уже не будет.

Похоже, моя уверенность передалась Марине, потому что она тряхнула головой и залихватски опустошила свой бокал. Верка пила свое вино мелкими глотками, не переставая зыркать на меня поверх бокала своими любопытными глазищами. А я переводил взгляд с одной на другую. Пора было ложиться спать, но я не знал, как разрешить эту проблему. После минувшей ночи Верка имела на меня прав не меньше, чем ее старшая родственница. И теперь, если бы я заявил, что хочу баиньки, неизвестно, кто из них двоих поспешил бы занять место рядом со мной.

Я не нашел ничего лучшего, чем просто встать, помахать ручкой обеим и пожелать спокойной ночи.

Стоило лишь мне раздеться и с наслаждением растянуться на кровати, как дверь спальни приоткрылась и вошла Марина. Что-то прошуршало, скрипнула кровать, принявшая дополнительный груз.

– Ты спишь?

– Да, – отозвался я.

– Я соскучилась, – прошептала Марина.

В следующую секунду она прижалась ко мне, давая возможность хорошенько ощутить все выпуклости и впадины своего тела, пышущего таким сухим жаром, словно Марина пришла ко мне голышом прямиком из финской бани. Единственный влажный участок соприкасался с моим бедром, которое она обхватила обеими ногами. В темноте не было видно ее синяков и ссадин, поэтому все настойчивее льнущая ко мне кожа казалась на ощупь мягкой и бархатистой.

– Ты вся горячая, а руки у тебя холодные, – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Ноги тоже, – призналась Марина, проведя босой ступней по моим голеням. – Я вообще-то не мерзлячка. Это от испуга.

– Все позади, – пробормотал я, невольно вздрогнув, когда ее коготки искательно пробежались по моему животу.

– Хочется верить.

– Вот и поверь.

Вместо того чтобы продолжать приглушенный разговор, Марина вдруг с головой ушла под одеяло. Там, где только что блуждали ее ледяные пальцы, оказались горячие шершавые губы. А пальцы переместились ниже, отчего мой позвоночник выгнуло дугой, как при падучей.

В этот критический момент дверь снова распахнулась, впуская в спальню неугомонную Верку. Свет был уже погашен по всей квартире, поэтому, приглядываясь к высокой белой фигуре, я поначалу решил, что она одета в трикотажную пижаму, но очень скоро сообразил, что никакой пижамы нет, только кожа да местами кости.

– Не поняла, – удивленно протянула Верка, в свою очередь таращась на меня в темноте. – А где Марина?

– Съел, – ответил я. – Как и было обещано.

– Что тебе тут надо? – резко спросила Марина, возникая из-под одеяла со вздыбленными, надо полагать, волосами.

– Я буду спать с вами, – безапелляционно заявило юное создание, плюхнувшись по левую руку от меня, так, чтобы я превратился в живой заслон, отделяющий ее от кипятящейся родственницы. – Эй, дай хоть краешек одеяла, не жмись.

Верка оказалась с головы до пят холодной, так что теперь мне представилась не сауна, а прорубь, из которой она только что выбралась. С одной стороны лед, с другой – пламень. А между ними находился я, весь из себя притворно нейтральный.

– Что это еще за фокусы? – возмутилась Марина, когда до нее дошло, что родственница обосновалась на кровати надолго.

– Не волнуйся, я вам не помешаю, – успокоила ее Верка. – Можешь опять укрываться с головой. Не задохнись только. – Она помолчала, придумывая какую-нибудь каверзу, и закончила с ехидцей: – От избытка чувств.

Температура Марининого тела повысилась еще на несколько градусов:

– Убирайся отсюда, дрянь такая! Места тебе в квартире мало?

– Места много. Вот только там призрак бродит.

– Что ты выдумываешь? Опять порошка своего нанюхалась?

– Ничего я не выдумываю и ничего мне не мерещится, – возразила Верка. – Рыжий такой призрак, грустный. А в голове у него трещина, как будто перезрелый арбуз лопнул… Игорь мне соврал, что у него нет никакого имени. Но он мне назвался. Подкрался в темноте и стал шептать на ушко. Сказал, что его зовут Рубеном!

Веркин голос, звучавший поначалу монотонно, как у медиума на спиритическом сеансе, становился с каждой фразой все более эмоциональным, а неожиданную концовку она вообще почти что выкрикнула. Я вздрогнул. Насколько я помнил, имя убитого в присутствии Верки не произносилось.

Уловив во всем этом какую-то недосказанность, Марина села, пытаясь отыскать во мраке наши ускользающие взгляды.

– Опять секреты, да? – обидчиво произнесла она. – Может быть, я вам мешаю?

– Ляг и успокойся, – мягко сказал я, осторожно опрокидывая ее на подушку.

В знак благодарности она мгновенно возвратила ищущую ладонь на то самое место, откуда ее спугнуло неожиданное вторжение Верки. На этот раз пальцы были более жесткими и требовательными, что плохо сочеталось с общим вялым поведением Марины. И лишь отметив это странное несоответствие, я сообразил, что грубоватая ласка исходит вовсе не от нее.

– И ты, Верунчик, тоже угомонись, – сказал я через левое плечо, делая на последнем слове особый нажим.

– Я буду вести себя тихо, как мышка, – пробормотала она из темноты. – Не обращайте на меня внимания и не бойтесь. Я не кусаюсь. Ты ведь знаешь, Игорь, правда?

Подобную многозначительность вопроса невозможно было не заметить, и Марина учащенно засопела. А когда, спеша вновь овладеть оставленными позициями, она потянулась ко мне и наткнулась под одеялом на Веркину шкодливую руку там, где вовсе не ожидала ее встретить, ее буквально подбросило на кровати.

– Ну, знаете! – только и смогла выговорить она.

– Будь проще, и люди к тебе потянутся, – промурлыкала Верка.

А я закрыл глаза и расслабился. Не хотелось мне уподобляться Буриданову ослу, который сдох от голода, не в силах выбрать одну из двух охапок сена. Я решил предоставить соперницам самим решать, кто из них имеет на меня больше прав.

Марина сделала вид, что собирается встать и гордо удалиться. Верка выждала все те долгие две минуты, которые потребовались старшей родственнице на то, чтобы выбраться из-под одеяла и свесить ноги на пол, а потом неожиданно окликнула ее без тени злорадства в голосе:

– Кончай дурить, оставайся. Если хочешь знать, то я тебе первую помощь оказываю.

– Чего-о-о?

– Помогаю тебе, – упрямо повторила Верка. – На что ты сейчас годишься, сама подумай? Одни руки в рабочем состоянии. Только они и у него самого имеются, руки. – Скептически хмыкнув, она решительно закончила: – Должны мы как-то отблагодарить своего благодетеля или нет?

– Ему твои костомахи здорово нужны? – саркастически осведомилась Марина. Она пока так и не решила, вставать ли ей, оставаться сидеть или ложиться обратно.

– Захочет пухленького, пусть тебя лапает, – миролюбиво согласилась Верка.

– А ты тогда для чего здесь нужна?

– Я? А вот для чего!

С этим задорным восклицанием Верка сорвала с меня одеяло и ловко взгромоздилась сверху, выискивая оттопыренным задиком точку приземления.

– Оп! – сказала она в лучших традициях цирковых наездниц, когда умостилась на мне должным образом.

«А вот даже не пошевелюсь, не надейся, террористка несовершеннолетняя», – злорадно подумал я, но еще до окончания этой мысленной тирады мои руки сами отыскали Веркину талию, почти сомкнувшись на ней кончиками пальцев. Она слегка приподнялась, как будто собираясь прервать наш тесный контакт, но мои руки настойчиво вернули ее обратно. И так несколько раз подряд, после чего разъединить нас не смогли бы никакие упреки, никакие призывы к здравому смыслу.

– Только шведской семейки мне в доме не хватало, – проворчала Марина. Но в тоне ее не было злости, а сама она уже лежала на спине так близко, что ее можно было запросто погладить. Что я и сделал.

Той сумасшедшей ночью мною было сделано одно важное открытие, касающееся женской природы. Молодые девушки воспринимают миг наслаждения самозабвенно и радостно, точно возносятся в рай. Зрелые женщины ведут себя на этом пике иначе, и вскрикивают они не только от наслаждения, но и от ощущения скольжения в бездонную пропасть, где всем им уготованы места со времен падения Евы.

Верунчик торжествующе завывала. Марина стонала и чуть ли не всхлипывала.

Глава 10

1

Я не стал звонить Чернякову ночью не по той причине, что был всецело поглощен кувырканиями в постели. Нет, я помнил о существовании своего столичного шефа даже в те короткие мгновения, когда принято забывать об окружающем мире. И от этого мои атаки становились неподдельно яростными.

Не было у меня домашнего номера Чернякова. Но утром, как только будильник в спальне пискляво возвестил о наступлении восьми часов, я оторвался от подушки, как подброшенный невидимой пружиной. Субботы в главном офисе за выходные дни не считались, и я знал, что столичная команда должна быть на рабочем месте в полном составе. По московскому времени было уже девять, следовательно, свежевыбритый Черняков, попахивая дорогим одеколоном и тостами с лососиной, уже занял свое место в персональном кабинете, лениво покачивался в своем гидравлическом кресле и листал вчерашние сводки на экране компьютерного монитора.

Марина, следившая за моим подъемом одним глазом, быстро закрыла его, притворяясь спящей. Верке, той актерствовать не пришлось, она проигнорировала будильник и продолжала видеть свои сны, уткнувшись лицом в подушку.

Да, сегодня утром нам будет трудновато смотреть друг на друга, подумал я. Будем вести себя, как нашкодившие детишки. Или как преступники, устыдившиеся содеянного. Память тут же высветила окровавленный топор, и я поспешил покончить со всяческими сравнениями.

Что было, то было. В данный момент меня гораздо больше волновало, что будет.

Вооружившись телефонной трубкой с антеннкой, я набрал номер офиса «Айса» и принялся прогуливаться по длинному коридору, нетерпеливо вслушиваясь в сигналы вызова.

– Фирма «Айс», доброе утро, – прожурчал наконец в трубке профессионально бодрый голосок секретарши.

– Доброе утро. Игорь Бодров беспокоит, Курганск. Леонида Александровича можно услышать?

– Игорь Михайлович? – воскликнула секретарша так счастливо, словно я был Дедом Морозом, который забыл заглянуть к ней на Новый год, а теперь вдруг объявился с подарками. – Мы вас уже обыскались! Телефон не отвечает, вы молчите. Леонид Александрович велел набирать вас каждый час.

– Вот и порадуй шефа, – предложил я.

– Минуточку, – пропела секретарша, – сейчас я вас соединю.

Следом за ней запел незабвенный Челентано, чья мелодичная хрипотца должна была напоминать клиентам об итальянской подоплеке фирмы. Вслушиваясь в знакомый с детства мотив, я свернул из коридора в комнату, которую видел до этого лишь мельком. Это было что-то вроде маленького тренажерного зала с несколькими механическими агрегатами, напольными весами и боксерской грушей, подвешенной к потолку. Сжав свободную руку в кулак, я от души врезал по бесчувственному мешку, вообразив на его месте далекого Чернякова. И в тот же миг его русский говор сменил итальянские причитания Челентано:

– Да? Я слушаю.

– Это я, Игорь. – Можно было и не представляться, но я умышленно тянул время, стремясь потрепать нервы Чернякову как можно сильнее.

– Да понял я, понял. Ты где?

– Неважно. Важно другое, совсем другое.

– Что ты имеешь в виду? – Его голос дважды дрогнул даже на этой коротенькой фразе.

– А вы не догадываетесь?

Последовала довольно длинная пауза, после которой Черняков предпочел переменить тему. Голос его при этом сделался невероятно фальшивым:

– Ты уже вышел на работу? Если приболел, то почему не известил руководство?

– Я не болел. Просто один ваш знакомый по фамилии Геворкян очень хотел меня убить, а у меня ответного желания умереть не было.

– Геворкян? Какой Геворкян? – Это прозвучало так неубедительно, что будь я председателем приемной комиссии театрального училища, Чернякову не светило бы там даже вакантное место мойщика сортиров.

Но мне уже надоело играть в кошки-мышки, пора было переходить к делу.

– Вот именно, какой Геворкян? – хмыкнул я. – Вчера утром его застрелили на бензозаправочной станции. Теперь товар находится у меня, я его полноправный владелец.

– Как так?

– А вот так!

Не было никаких сомнений в том, что Черняков неоднократно созванивался с покойным подельником и был в курсе недавних событий. Теперь нужно было преподнести ему ту же историю, но в своей интерпретации. Рассказать ему заранее заготовленную сказочку для взрослых. И я заговорил:

– Когда вы, Леонид Александрович, подставили меня со своей передачкой, я сначала хотел честно передать ее по назначению. Но Геворкян повел себя, как какой-то дикий горец. Стал людей убивать направо и налево, до моих близких хотел добраться. И я был вынужден принять ответные меры. Леха, тот парень, который якобы сбежал с сумкой, он был на самом деле моим сообщником. И мы с ним обвели всех вокруг пальца.

В трубке наступила тишина, прерываемая лишь трескучими разрядами на линии. Черняков принюхивался к приманке, пробовал ее на вкус.

– Напрасно ты это затеял, Игорь, – вкрадчиво произнес он после напряженной паузы. – Большие люди будут тебя искать. И найдут, не сомневайся. И тогда ты пожалеешь не только о своем поступке. Ты пожалеешь, что вообще родился на свет.

– Знаю, – вздохнул я. – Поэтому намереваюсь вернуть товар. Вам лично. Но мои мытарства должны быть вознаграждены. Я хочу, – недолго думая, я брякнул, – двести тысяч долларов. Сумка возвратится к вам в целости и сохранности. А я буду молчать.

– Конечно-конечно, – задумчиво пробормотал Черняков в далеком московском кабинете. Наверное, представлял меня умолкшим навек, с дыркой во лбу или с отрезанным языком. И такая картина нравилась ему настолько, что дыхание его участилось. Все, что он хотел, это заманить меня в ловушку и забрать героин. Названная мной цена интересовала его в данный момент меньше всего, поэтому торговаться он не стал, а спросил деловито:

– Как думаешь произвести обмен?

– Мой человек, тот самый Леха, – вдохновенно врал я, – он явится в указанное мной место с сумкой. Я тоже хочу получить сумку. В ее содержимое входят двести тысяч, спальный мешок и любой настоящий паспорт, без разницы, чей.

– А ты? – обеспокоился Черняков. – Где будешь ты сам?

– Рядом. Леха вас проводит, если все пройдет нормально.

– Меня? – вскричал он. – При чем здесь я? Я пришлю…

– Вы приедете лично, Леонид Александрович, – перебил я его. – Завтра же. Получите свой товар, рассчитаетесь за доставленное беспокойство. Ни с кем другим мы дела иметь не будем.

– Я просто физически не успею, Игорь. Поезд…

– Не смешите меня. Существует еще в России «Аэрофлот», а у вас машина имеется, «БМВ», если я не ошибаюсь. Для такой куколки восемьсот километров – тьфу! И не заметите, как в Курганске окажетесь.

Думал он так долго, что рубликов десять запросто набежало. Но я Чернякова не торопил, понимал, что в его голове сейчас роится слишком много лихорадочных мыслей. В первую очередь план захвата героина, а вместе с ним и мифического Лехи, который должен был вывести на меня киллеров.

– Где и когда мы встретимся? – угрюмо спросил он наконец. – И как я узнаю твоего товарища?

– И вы, и он будете при сумках, не ошибетесь, тем более что там, куда вы явитесь, лишнего народу не бывает. Выставочный центр помните? Да? Отлично. У входа в него вам и надлежит появиться завтра в семь часов утра. Только не опаздывайте, чтобы мне не пришлось искать других покупателей.

Дважды повторять я не стал, наоборот, заставил бывшего всемогущего шефа продемонстрировать, насколько хорошо он усвоил урок. После чего задал каверзный вопрос:

– Послушайте, Леонид Александрович, а почему фирма называется «Айс», почему не «Айсберг»?

– По-английски это означает «туз», – ответил он в некотором замешательстве. – Правда, не «айс», а «эйс», но все равно похоже.

– Пиковый?

– Почему обязательно пиковый?

– Потому, – наставительно сказал я, – что это бандитская масть.

Прежде чем нажать кнопку отбоя, я позволил Чернякову насладиться моим издевательским смехом.

2

Утром, днем и вечером я вел сугубо растительное существование, то есть воспринимал окружающую действительность, но сам никакой активности не проявлял. Ни Марина, ни Верка разговорами мне не докучали, смущенными монашками шмыгали мимо меня, развалившегося перед телевизором с дистанционным пультом в руке. Не знаю, как там наложницы в гаремах, но обе мои изрядно эмансипированные дамы на поверку оказались самыми настоящими дикарками, не готовыми к раскрепощенной любви втроем. Честно говоря, я даже был рад такой их стыдливой реакции, потому что и сам ощущал себя не в своей тарелке.

Один раз, правда, Верка попыталась рассказать мне о вчерашнем призраке, представившемся Рубеном, но я живенько спровадил ее на кухню готовить бутерброды и кофе. Минут этак через двадцать глаза у нее заблестели нездоровым блеском, и я, догадавшись, что она успела вынюхать свою кокаиновую «дорожку» в ад, вообще потерял всякое желание вступать с ней в мистические дискуссии. Впрочем, общаться с абсолютно трезвой и здравомыслящей Мариной тоже не было никакого желания.

На экране мелькали знакомые лица телеведущих, рекламные блоки, отрывки из фильмов, репортажи из разных точек планеты, которые почему-то все как один были либо драматическими, либо совсем уж трагическими. Исключение составляли президентские хроники, призванные настроить народ на оптимистический, созидательный лад. Президент всея Руси кого-то принимал, а кого-то собирался посетить, что-то обещал, а кое-что даже гарантировал. Его изможденное лицо чекиста, забывшего о сне и отдыхе, сохраняло при этом такое неподражаемо доверительное выражение, что хотелось немедленно завербоваться в сексоты или даже собственноручно казнить парочку олигархов. Вот какое это было замечательное лицо! Выдавали президента лишь глаза, запавшие так глубоко, что и выражения их не прочитать. Глаза эти выглядели такими же пустыми и непроницаемыми, как у президентского двойника в передаче «Куклы».

После многочасового сидения у телеэкрана я почувствовал себя совершенно отупевшим. Но главной цели мне удалось достичь – день с горем пополам подошел к концу. А убивать время было несравненно проще и приятней, чем людей.

Незадолго до полуночи я стал собираться в свой последний крестовый поход. Марину с Веркой пришлось заталкивать в спальню чуть ли не силком, они все хотели помахать мне ручками с порога. Не стоит, сказал я им. Это будет слишком напоминать проводы в последний путь. Вы лучше встречайте меня на пороге, когда я вернусь. Если вернусь.

Морозная ночь поприветствовала меня удивительно крупными и яркими звездами, рассыпанными по небосклону. Зато луна была такой маленькой, словно решила не иметь ничего общего с грешной землей и незаметно отдалялась подальше.

К Дворцу молодежи я пробирался по тропам, проложенным через заснеженный парк. Оттого, что где-то заунывно выла собака, тропы эти казались мне звериными, а тривиальный парк культуры и отдыха – непроходимыми дебрями. И я спешил на свою главную и последнюю охоту.

У входа в выставочный центр, где и днем не бывало многолюдно, не наблюдалось ни одной живой души. Притаившись за елью, я долго осматривал окрестности, пытаясь выявить признаки возможной засады: сигаретный огонек, покашливание, скрип снега под чьими-то стынущими ногами. Ничего и никого. Я был здесь один, и одиночество это казалось таким полным, как будто все люди тайком от меня переселились с Земли на планету погостеприимнее.

Приблизившись к пандусу, выгнувшемуся перед стеклянными дверями наподобие бетонного мостика, я обнаружил, что снег, валивший с утра, замел все следы и лежал теперь нетронутый, девственночистый, приглашая меня отметиться здесь самым первым. Пришлось многократно прогуляться вверх и вниз, чтобы создать впечатление оживленного паломничества клиентов за холодильным оборудованием. Особенно тщательно утоптав снег перед входом, я пригляделся к двери и обнаружил, что она опечатана милицией.

Бумажка с печатью держалась на алюминиевой поверхности кое-как, сорвать ее, скомкать и зашвырнуть подальше не составило ни малейшего труда. Один из ключей, любезно возвращенных Пашей Воропайло, нырнул в замочную скважину без малейшей запинки, и я облегченно перевел дух. Было у меня поначалу такое опасение, что кто-нибудь расстарается, заменит замки. Но этого не случилось.

Створки металлической решетки с недовольным скрипом пропустили меня внутрь. Запершись изнутри, я очутился в тишине, от которой звенело в ушах. Лунного света, проникающего сквозь сплошную стеклянную стену, вполне хватило, чтобы совершить обход помещения.

Дверь, которая когда-то была потайной, зияла безобразной дырой, оставшейся на месте выбитого замка. Потолкав ее плечом, я догадался, что она заколочена гвоздями, и оставил ее в покое.

Реквизит выставки несколько видоизменился за время моего отсутствия. Исчезли компьютер, принтер и факс, отсутствовали конвекционная печь, две кофеварки, миксер и контактный гриль. Надо понимать, эти предметы срочно понадобились доблестным милицейским штурмовикам в качестве вещественных доказательств. Но, забрав дорогие сувениры, они оставили кое-что на долгую память о себе: меловой контур Серегиной фигуры на месте его казни. Контур можно было бы принять за детский рисунок, если бы не черный корж запекшейся крови там, где подразумевалась голова.

Завершив обход, я занялся оборудованием наблюдательного пункта. Установил перед стеклянной стеной, забранной сплошной решеткой, два стула, на один уселся сам, а на другой взгромоздил ноги. Решил не курить, чтобы не обнаружить себя пламенем зажигалки или красной точкой тлеющей сигареты. Невозможно было предугадать, когда именно силы противника начнут стягиваться к месту основных событий, и мне не хотелось рисковать.

Откинувшись на спинку стула, я чувствовал себя единственным избранным зрителем, которому выпала честь первым и последним увидеть одноактную пьесу, повторения которой не будет больше никогда. Хотя, подумал я с усмешкой, почему зритель? Я являлся сегодня полноправным постановщиком, по замыслу которого должна была разыграться самая настоящая кровавая драма.

Я смотрел в ночь, а она смотрела на меня. И еще неизвестно, чья природа была темнее – ее или моя, человеческая.

3

Приближение машины я не увидел, не услышал, а почувствовал кожей.

Черная, она могла бы слиться с ночным мраком, но на фоне заснеженного парка выделялась, как бесшумно крадущийся зверь, временно погасивший сверкание хищных глаз.

Машина проплыла мимо здания и замерла напротив входа на дальней пешеходной дорожке, до которой было метров пятьдесят. Надо признаться, смотрелась она зловеще, тем более что минуты шли, а седоки не проявляли никаких признаков жизни.

Было без пятнадцати пять, ночь еще и не думала сдаваться, когда из машины выскользнули две мужские фигуры с какими-то предметами в руках, которые очень и очень напоминали короткоствольные автоматы, виденные мной по телевизору у чеченских боевиков.

Одна фигура притаилась под лапами огромной ели, вынесенной за границы парка. Вторая длинными перебежками направилась к отдаленной трансформаторной будке и скрылась за ней. Через некоторое время я заметил ее на самом строении. Когда черный человек, даже лицо которого не выделялось на общем фоне, улегся на белую крышу, я мысленно обозвал его идиотом. Но очень скоро, после того, как он сноровисто извалялся в снегу, а затем присыпал им ноги и спину, я сообразил, что вижу перед собой настоящего профессионального киллера. Учитывая, что в семь часов утра будет еще темно, засада получилась идеальная.

Дождавшись, пока оба черных человека заняли свои огневые точки, машина, уже с зажженными фарами, неспешно покатила вдоль парка, развернулась и остановилась у въезда на пандус. Разглядеть детали круглой нашлепки на капоте иномарки было невозможно, но она размещалась именно там, где обычно красуется эмблема «БМВ». Значит, господин Черняков прибыл на встречу лично, как и было оговорено.

Так мы и сидели друг напротив друга, разделенные стеклянной стеной, корпусом машины и десятком метров. Разница в нашем положении заключалась в том, что Черняков не подозревал о моем присутствии, а я знал, что он совсем рядом, и очень скоро я смогу полюбоваться его персоной воочию.

Это произошло за десять минут до назначенного срока. Открылась и вновь захлопнулась дверца, проулюлюкал электронный запор. Черняков был передо мной весь как на ладони, обряженный в длинное пальто, без головного убора на рано оплешивевшей голове. Не такая уж тяжелая, по идее, сумка, извлеченная из багажника, путалась у него под ногами.

Добравшись до входа в центр, Черняков подергал дверь, даже прилепился расплющившейся физиономией к стеклу, надеясь что-нибудь разглядеть внутри. Я не шевелился. Просто смотрел на виновника своих бед, отлично зная, что сам остаюсь для него невидимкой. Забавная получилась ситуация. Наверное, Черняков ощущал чужой взгляд, ежился, вертел головой по сторонам, и меня радовало, что в последние минуты жизни ему так неуютно и страшно.

Увлекшись этим зрелищем, я пропустил появление четверки местных бандитов. Они явились в полном составе. Двое стояли по одну сторону пандуса, двое – по другую. Если бы столичному гостю вдруг вздумалось спасаться бегством, ему пришлось бы теперь прыгать с трехметровой высоты, что вряд ли вынесли бы его нежные кабинетные косточки.

Вот когда я пожалел, что не додумался одолжить у Марины навороченную видеокамеру. Отличный бы получился сюжет для передачи «Вы – очевидец», а ее бессменный ведущий наверняка наградил бы меня каким-нибудь ценным призом.

Один из бандитов окликнул Чернякова, уже успевшего оценить всю невыгодность своего положения. Он ожидал встретиться здесь с провинциальным дурачком, который притарабанит ему полную сумку героина, а столкнулся с четырьмя грозными противниками, обладавшими волчьими повадками и взглядами. Обещанная сумка вроде бы была при них, но кроме нее в руках ребята держали пистолеты, что не исключало самых неприятных вариантов дальнейшего развития событий.

Я подался вперед, чтобы не прозевать момент, когда приглушенные стеклом переговоры закончатся и в ход пойдут пули.

Сделка никак не могла завершиться полюбовно. Каждая из сторон явилась сюда за дармовой добычей, прихватив для отвода глаз сумки, в которых ничего более ценного, чем спальные мешки, быть не могло (я подозревал, что туда вообще было запихнуто какое-нибудь драное тряпье). И Черняков, и Саид были убеждены, что имеют дело с моим посланником, которого оба заочно приговорили к смерти. А я наблюдал за ними, точно зная, что умереть сегодня суждено как раз им.

Черняков пробубнил что-то с вопросительной интонацией. Надо полагать, хотел выяснить, кто из присутствующих является Лехой и принес ли он обещанное. В ответ Саид, которого я опознал по кепочке, подтолкнул вперед подручного, смахивающего на Зарика, но без бараньего воротника. Это мог быть и спортсмен Боца, и заикастый Шпунт. Парламентер держал перед собой сумку, делая вид, что готов произвести честный обмен.

Когда Черняков чиркнул зажигалкой, поднесенной к сигарете, я невольно подивился выдержке, которой никак не ожидал от этого столичного пижона. Однако в следующую секунду я сообразил, что это был просто условленный знак.

Трескучая автоматная очередь оказалась столь громкой и неожиданной, что я вздрогнул. Парня с сумкой трижды тряхнуло и отшвырнуло в сторону. Еше до того, как упасть, он выглядел законченным трупом. Это была работа того типа, который притаился под елочкой, потому что с ее задетых очередью мохнатых лап еще долго сыпался снег.

Саид присел за парапетом на корточки и с диким криком, полным тоски и ярости, начал методично расстреливать тоже завопившего Чернякова. Он принимал пули с обеих сторон, поскольку в него одновременно палили и сзади, и спереди, но это продолжалось недолго. Крыша трансформаторной будки озарилась огненным мельтешением, а в предрассветной мгле пророкотала новая очередь, более длинная, чем первая. Два бандита, находившиеся рядом, за спиной Чернякова, синхронно взмахнули руками, прежде чем нелепо столкнуться и повалиться друг на друга, точно пьяные в стельку собутыльники.

Неизвестно, сколько свинцовых граммов принял внутрь Черняков, однако он проявил завидную стойкость и волю к жизни. Спотыкаясь, шатаясь из стороны в сторону, выпуская в морозный воздух клубы пара, он шагал на подгибающихся ногах по пандусу вниз, словно еще надеялся сесть в свою любимую машину и уехать далеко-далеко отсюда. Все шел и не падал – это зрелище напоминало кадры из фильмов про неуязвимых зомби или вурдалаков.

В запале Саид привстал, желая произвести решающий прицельный выстрел, и эта горячность стоила ему жизни. Веер пуль смахнул с его головы кепочку, а саму голову разнес вдребезги, как керамический горшочек с жарким, поданный в ресторане буйному дебоширу. Одновременно свинцовый град раздробил на мелкие осколки пару стекол помещения и ожесточенно прошелся по дальней стене, вышибая из нее бетонные ошметки. Потом стрельба прекратилась, и вот когда я впервые понял, что такое настоящая тишина, которая, как все хорошее, продлилась недолго.

Оба черных человека возникли снаружи так стремительно, так бесшумно, что показались мне бесплотными тенями. Обмениваясь негромкими репликами, они подходили к лежащим и поочередно дырявили им черепа одиночными выстрелами. Вскрикнул лишь один из поверженных. И мне почудилось, что этот голос принадлежал Чернякову.

А потом черные люди прихватили обе сумки, нырнули в «БМВ» и рванули в неизвестном направлении с такой скоростью, что габаритные огни исчезли из виду уже через несколько секунд.

Пальцы плохо слушались меня, когда я открывал замки, чтобы выбраться наружу.

Мертвый Черняков валялся у самого парапета, и его глазницы были наполнены кровью.

4

– Усталый, но довольный, он возвратился домой, – доложил я Марине с шутливым полупоклоном.

Она, измученная тревогой и ожиданием, ответной веселости не проявляла, вопросительно смотрела на меня, одновременно стремясь и боясь услышать последние новости. Словно не замечая ее состояния, я прошел прямиком на кухню, вскрыл одну из принесенных пивных банок и жадно припал к пенной скважине.

– Ты не молчи, – потребовала Марина. – Ты правду говори. Что?

– Ничего, – я улыбнулся, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Как так?

– А вот так. Ничего, – повторил я, расплываясь в совсем уж лучезарной улыбке. А потом сжалился над Мариной и уточнил: – Ничего можешь больше не бояться. Вся бригада в полном составе отправилась на стрелку с обитателями пекла. Может быть, там они и заимеют какой-то авторитет, но здесь им больше ничего не светит. Кроме лампочек в морге.

– Ох! – в этом облегченном вздохе прозвучало столько эмоций, что они просто не поддавались классификации.

– Займемся немецким? – весело предложил я. – Помнишь, ты говорила про эмиграцию? Сегодня же куплю всякие самоучители и разговорники: «Хенде хох»; «Арбайтен, руссише швайне»; «Гитлер капут». Этого словарного запаса хватит на первое время в Германии?

Я паясничал, дурачился, расхаживая перед Мариной гоголем, и не сразу отреагировал на ее тусклый, бесцветный голос, тихо произнесший:

– Зачем нам немецкий? У нас вроде шведская семейка. Была.

– Забудь, – отмахнулся я. – Это просто нелепая случайность. Мне нужна ты.

– А вот ты мне теперь не нужен.

Я замер, потрясенный услышанным. Слово «теперь» больно стегануло меня по самолюбию. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить? Разносторонний любовный треугольник, образовавшийся в этой квартире, был только поводом. Истинная причина крылась глубже. Деньги. Проклятые деньги, которыми никто ни с кем не любит делиться.

Шумно вскрыв следующую банку, я приложился к ней, поглядывая на Марину одним глазом. Совершенно посторонний человек, малознакомая женщина, которую я успел узнать значительно хуже, чем подсказывало мне мужское самомнение. Обладая женщиной, ты имеешь только ее тело, а душа ее – всегда потемки. Секрет пресловутой загадочной женской натуры заключается в том, что никакой постоянной натуры нет – есть тысячи разных личин, которые меняются в зависимости от обстоятельств.

– Так я был нужен тебе только для того, чтобы избавиться моими руками от Саида и его команды?

Марина помолчала, нервно похрустывая суставами пальцев, а потом ответила с неожиданной прямотой:

– Сначала нет.

– И на том спасибо.

– Пожалуйста.

– А если я все-таки останусь? – Мне никак не хотелось свыкнуться с неприятной мыслью, что Марина, как и многие другие в этом подлунном мире, попросту использовала меня.

– Не советую. – Ее взгляд наполнился той истовой решимостью, с которой люди предают своих близких.

Можно было не уточнять, что подразумевалось под этой короткой фразой. Смяв пустую жестянку в кулаке, я посмотрел поверх Марининой головы и спросил:

– Где Верунчик? Хочу с ней попрощаться.

– Она ушла ночью. Сразу следом за тобой. Сказала, что идет к родителям.

– Адрес? – быстро сказал я. – Где она может быть сейчас?

– Думаю, это надо выяснять у патологоанатомов, – хмыкнула Марина.

– Что? Что ты сказала?

– Перед уходом она без конца нюхала свой порошок и была совершенно невменяемая. А из тайника в ванной исчез пакетик героина, Миша иногда его употреблял, чтобы снять стресс. Теперь-то ты понимаешь?

– Нет, – признался я. – При чем здесь этот проклятый героин?! – Меня буквально затрясло, когда я услышал это ненавистное слово, с которым было связано все самое плохое в моей жизни. Оказывается, убийственные сюрпризы, подготовленные мне этим дьявольским зельем, еще не закончились. Я уже знал, что сейчас услышу что-то плохое, возможно, самую скверную из всех последних новостей.

– Объясняю. – Лицо Марины ожесточилось. – По виду порошки абсолютно похожи, но действие у них разное. Помнишь «Криминальное чтиво»? Там одна стервозная дрянь, типа Верки, случайно перепутала героин с кокаином, нюхнула и скопытилась. Ее-то спасли. А кто бросится спасать блядюшку на ночной улице? Судороги, пена изо рта, бр-р!

Я прислушался к перестуку своего сердца и мне показалось, что его ритм постепенно замедляется, точно его сковывает холодом.

– Почему? – спросил я. – Почему ты не остановила ее, видя, в каком она состоянии?

– Я ей не нянька! – прошипела Марина, и в этот момент мне стало ясно, что она попросту подсунула очумелой девчонке смертоносный пакетик и выставила ее за порог, отлично сознавая, чем это закончится.

– Как же ты будешь жить с этим? – поинтересовался я тихо.

– Как все! – злобно выкрикнула Марина. – И уж, конечно, лучше тебя.

– Тогда желаю удачи, – сказал я. И добавил: – Задоржевская Марина Ивановна.

Шагая к выходу, я уговаривал себя ни за что не оглядываться, если она меня вдруг окликнет. Она не окликнула. Так что те, кто считает женщин более сентиментальными, чем мужчины, просто ни черта не смыслят в жизни!

5

Издали здание травматологической клиники с ее лепными колоннами, стрельчатыми окнами, порталами и лепными ликами медицинских светил вдоль карниза здорово смахивало на дворец. В одной из его высоких палат возлежал на подушках его милость Воропайло. Я, совершенно вымотанный и раздавленный, брел к нему на поклон. Тошно мне было от сознания этого. Но и пройти мимо я не мог. Путь в больницу был единственным, который не вел в тупик.

Он встретил меня приветливо, источая радушие и запах медикаментов. Бинтов на нем поубавилось, капельница в палате отсутствовала, пепельница была полна окурков. Все говорило о том, что Пашино здоровье идет на поправку.

– Хорошо, что ты заглянул, – сказал он, словно могло случиться иначе. – Результат твоих утренних похождений мне уже известен, а подробности можешь оставить при себе. И теперь настало время определить твою дальнейшую судьбу, верно?

– Пожалуй, – согласился я, стараясь сохранить позу человека, свободного в своих поступках и решениях.

– Я тут как раз дельце твое изучаю, попросил ребят принести в виде исключения, – сообщил Паша с таким сияющим выражением лица, словно рассчитывал порадовать меня этим известием. – Вот оно, на тумбочке лежит. Уже за сто страниц перевалило. Прямо какой-то триллер, честное слово. А концовочка вырисовывается для тебя крайне хреновая. Хочешь узнать, какая?

– Говори, – угрюмо предложил я, не ожидая услышать ничего обнадеживающего.

Неожиданно Воропайло широко улыбнулся, прямо-таки весь просиял своим круглым лицом. Короче, заулыбался он приветливо и заговорил с мечтательными интонациями:

– А не хотел бы ты, Игорь, пожить лет пять в российской глубинке? Представь себе: тихая речушка с непуганой рыбой, сосновый бор, в котором не переводятся грибы, по соседству пасека, над которой гудят пчелы. Благодать! Согласился бы ты после всех своих злоключений поселиться в какой-нибудь деревушке? С чистыми паспортом и совестью, при небольших, но зато честно заработанных деньгах?

Мой ответ был незамедлительным и, конечно же, утвердительным. Что вызвало бурную смешливую реакцию Воропайло.

– Я бы тоже хотел, – простонал он, изнемогая от хохота, который, по-видимому, болезненно бередил его раны. Смех прекратился так же внезапно, как и начался. Уставившись на меня круглыми выпуклыми глазами, Воропайло произнес уже без тени улыбки: – Хотел бы в рай, да грехи не пускают. Слышал такую поговорку?

– Слышал, – согласился я, чувствуя себя так, словно на меня вылили ушат холодной воды. – А тебе знакома поговорка про то, что как аукнется, так и откликнется?

– Ты угрожать пришел?

– Я пришел попрощаться, – ответил я, неожиданно поняв, что от этого человека не в праве принимать никаких подачек, даже если это дар под названием Жизнь.

– Неужели?

Сделав вид, что я не замечаю неприкрытого сарказма, прозвучавшего в голосе Воропайло, я сухо напомнил:

– Помнишь, я предлагал взять все заботы о Светке на себя? Это остается в силе. Если…

– О ней будет кому позаботиться, – оборвал меня Воропайло. – Все идет к тому, что из одной больницы она попадет прямиком в другую, которая называется психиатрической лечебницей. Шок, нервный срыв, депрессия. Я тут консультировался с одним знакомым специалистом. – Воропайло причмокнул губами, как бы от огорчения, и притворно вздохнул: – Есть мнение, что Светка уже никогда не вернется к нормальной, полноценной жизни. Проведет в психушке остаток своей жизни.

За окном палаты сыто урчали и перетаптывались на подоконнике сизые голуби, то и дело поворачивая свои изящные головки так, чтобы лучше видеть нас, двух заклятых врагов, которым надоело изображать приятельские отношения. Не отрывая от них взгляда, я спросил совершенно безразличным тоном:

– А куда определить мою дочь, ты тоже успел придумать? Она хоть и при руках, но тоже будет тебе лишней обузой. Может быть, интернат? Или детский приют, чтобы уж наверняка?

– Разберусь, – глумливо пообещал Воропайло.

Пока я, как последний идиот, разыгрывал из себя неумолимого мстителя, он отлеживался в больничке и, наверное, строил планы, как бы повыгоднее продать героин. А теперь с издевкой смотрел на меня и даже не прятал глаза.

– Убить бы тебя, Паша, – задумчиво произнес я. – Взять и раздавить, как гадину.

– Попробуй! – в его руке, вынырнувшей из-под подушки, лязгнул передернутым затвором пистолет.

Я, делая вид, что не замечаю ни реплики, ни оружия, направленного на меня, продолжал размышлять вслух:

– Но убивать тебя противно, уж больно много вони будет. И без того смердишь, как самый настоящий труп. Хоть и холодно тут у тебя, как в склепе. – Я непроизвольно передернул плечами и устало закончил: – Так что мне, пожалуй, пора. Ухожу я, гражданин начальник.

– Стоя-а-ать! – заорал Воропайло мне в спину. – Ты арестован!

Я обернулся через плечо и усмехнулся:

– Разве? Тогда валяй, стреляй. Как это у вас называется? При попытке сопротивления?

– Это будет попыткой к бегству, – поправил меня Воропайло. Его губы ходили ходуном, но с пистолетом, нацеленным в меня, ему удавалось совладать вполне профессионально. – Так что используй свой шанс, попробуй обогнать пулю!

Сплюнув в его сторону, я отвернулся и неспешно направился к двери.

6

Выстрел так и не прозвучал. Паша не успел нажать спусковой крючок, а я не успел взяться за ручку двери. Она распахнулась сама. Если до этого момента перед моим мысленным взором и проносилась вся моя незадачливая жизнь, то всякие воспоминания об этом мигом улетучились, когда я отпрянул, чтобы не заработать дверью по лбу. Единственное, что я успел подумать, так это: «Эх, блин, весь драматический эффект насмарку!»

– Верка? – выдохнул я изумленно.

– А разве не похожа?

Разумеется, никаких особенных изменений в ее внешности не произошло – хоть прямо сейчас на дискотеку, но сам факт ее появления был таким ошеломляющим, что мой первый глупый вопрос был просто неизбежен. Второй, кстати, оказался ненамного умнее:

– Ты откуда?

– В тебя целятся из пистолета, – напомнила она, высовываясь из-за моего плеча, чтобы лучше видеть Пашу. – Может быть, отложим беседу на потом?

– Зачем она здесь? – раздраженно спросил Паша, опустив ствол.

– А Игорек сам не знает, – ответила за меня Верка воркующей скороговоркой. – Вы лучше меня допросите, товарищ милиционер.

– Что тебе здесь нужно? – подчинился Паша необходимости.

При своей профессиональной памяти он не мог не узнать ту самую девушку, благодаря стараниям которой сначала оперативно задержал меня, а затем так же оперативно отправил меня совершить то, на что у него самого не хватило духу. И появление Верки, абсолютно не вписывавшееся в его прямолинейную милицейскую логику, подействовало на него крайне удручающе.

– Если я вам мешаю, можете меня тоже пристрелить при попытке к бегству, – любезно предложила Верка, заметив его растерянность. – В каком-то фильме такое уже было. Правда, в американском. – Она озабоченно нахмурилась и осведомилась у Паши: – Наши доблестные менты поверят в такой сюжет?

Любуясь Пашиной растерянностью, я с удовольствием засмеялся.

– Рано радуешься, – процедил он, целясь в меня уже не пистолетным стволом, а антеннкой мобильного телефона, который извлек из-под подушки. – В камере сдохнешь, невелика разница. Например, удавишься казенным полотенцем.

– Плюнь на него, – безмятежно посоветовала мне Верка. – А еще лучше набей ему морду. Ничего он тебе не сделает.

– А вот сейчас увидим, – угрожающе процедил Паша, изготовив пальцы для короткой пробежки по мелодичным клавишам телефона.

Раз! Верка в два прыжка преодолела разделяющее их расстояние. Два! Трубка, лихо отфутболенная ее массивным ботинком, по размеру превосходящим копыто норовистой лошадки, врезалась в потолок и отлетела в дальний угол комнаты. Три! Нежно-голубые Веркины ногти оставили на физиономии Паши четыре кровавые борозды, чудом не угодив в один из его выпученных глаз. Чем-то он напоминал после этого индейца с незаконченной боевой раскраской, особенно если бы у этого индейца предварительно отобрать томагавк да хорошенько треснуть его обушком по голове.

– О… охренела, сука?! – взвыл он, когда убедился, что на пальцах, осторожно коснувшихся лица, остались следы крови.

– За «суку» вообще пристрелить могу, – порадовала его Верка, молниеносно извлекая из кармана короткой черной куртки тот самый газовик, которым неудачно угрожала мне во время выяснения отношений в Марининой квартире.

На этот раз она действовала более рационально, приставив короткий ствол к виску замершего Паши таким образом, что он не мог видеть ни перемычки в дуле, ни марки револьвера.

– Убери, – потребовал он, стараясь не шевелиться, чтобы не спровоцировать выстрел.

– Игорь, – окликнула меня Верка, не оборачиваясь. – Кажется, твоему знакомому нужна «утка» под задницу. – Ф-фу!

– Постарайся не обращать внимания, – посоветовал я, приближаясь к живописной группке, чтобы подстраховать Верку в случае необходимости. – У него энурез. Профессиональная болезнь такая.

– Гниет, что ли? – удивилась она. – Коррупцией разъеден?

– В штаны мочится, – пояснил я. – Непроизвольно. А по лицу не скажешь, верно?

– Да, очень даже мужественное, – согласилась Верка. – Классно будет смотреться в траурной рамке. Мол, погиб на страже законности и все такое. Знакомые менты обрыдаются просто.

Побагровев до самого выреза майки, Паша Воропайло слушал наш обмен репликами и страдал от бессилия. Что он мог возразить при такой подмоченной репутации?

Но затянувшаяся сцена не могла продолжаться до бесконечности. Рано или поздно Верке придется признать, что она блефовала, а потом, даже если мы благополучно выберемся из больницы, погоня за мной возобновится с удвоенной энергией.

– Можешь пообщаться со своим знакомым, пока он еще живой, – предложила Верка. Она расположилась за Пашиной спиной, продолжая держать ствол газовика у его виска. Свободной рукой, заведенной под нижнюю челюсть заложника, она придерживала его голову, ведя себя при этом так невозмутимо, словно это был самый обыкновенный арбуз.

– Да мы уже все сказали друг другу, – устало сказал я.

– Имела счастье слышать, – призналась Верка.

Страсть к подслушиванию была такой же неотъемлемой частью ее характера, как повышенная импульсивность.

– Значит, ты должна догадываться, что отношения у меня с Павлом Игнатьевичем Воропайло крайне натянутые, – продолжал я. – Он меня сразу на нескольких крючках держит: партия героина, преднамеренное убийство лиц кавказской национальности, сопротивление властям. Плюс моя бывшая жена и дочка, – тут мой голос совсем упал. – Одну он грозится упечь в психушку, а вторую запросто способен…

– И это я слышала, – перебила меня Верка. – Что дальше?

– Дальше ты должна уйти.

– А ты, значит, останешься?

– Значит, останусь, – подтвердил я.

– И лапки сложишь? На груди, как покойник, да?

– Это лучше, чем попусту дергаться.

– Соображаешь, Игорек, молодец, – одобрил мое решение прибодрившийся Воропайло. Осторожно задрав голову так, чтобы не потревожить ненароком револьвер, прижатый к его виску, он постарался отыскать взглядом возвышающуюся над ним Верку и обратился уже к ней: – Советую тебе тоже проявить благоразумие, девочка. Спрячь свою пушку и сматывайся, пока не поздно. Будем считать, что тебя здесь не было. К тебе лично – никаких претензий. Слово офицера.

– Знаю я твое ментовское слово, – прошипела Верка с такой внезапной яростью, что не только Паша, но и я опешил. – Игорю ты такое же давал, а?

– Это совсем другое дело! – выпалил он, а потом начал еще одну фразу, концовки которой я так и не узнал.

Начало ее прозвучало так: «Он сам во всем винов…ай!» Загадочное словечко вырвалось у Паши в тот самый момент, когда Верка резко отстранилась от него, взмахнула своим газовым пугачом и трижды обрушила его на круглую милицейскую голову, словно гвозди туда вколачивала. Или свои собственные понятия о чести, долге и справедливости.

7

Круглые Пашины глаза превратились в две щелочки, абсолютно ничего не видящие по причине закатившихся под лоб зрачков. Кровь тоненькой струйкой стекала на подушку.

– И что теперь? – осторожно полюбопытствовал я, переведя взгляд на Верку.

Она стояла на прежнем месте и равнодушно взирала на дело своих рук. В уголовном кодексе такое дело называлось «Нанесение тяжких телесных повреждений» и имело еще массу всяческих подзаголовков, каждый из которых отягощал Веркину вину на дополнительных пару лет заключения.

– Теперь? Теперь закрой дверь, – распорядилась она.

– Здесь нет ключа.

– Зато есть стул. Действуй, Игорь. Ты прямо как сонная муха какая-то!

Я втиснул ножку стула в дверную ручку. Настроение у меня было прескверное.

Верка тоже не спешила победно улыбаться. Хмуря брови, она пробежалась своими прозрачными глазами по палате и, остановив взгляд на папке, лежащей подле кровати, спросила:

– Заведенное на тебя досье, как я понимаю?

– Да, – неохотно признался я. Папка выглядела такой пухлой, что выставляла меня в весьма невыгодном свете. – Паша затребовал ее, чтобы…

– Знаю! – оборвала меня Верка. – Чтобы наверняка тебе лапти сплести, по размеру. Возьмешь эту папку и пистолет ментовский заодно прихватишь. Так будет надежней.

Лихо, признал я мысленно, когда занялся исполнением очередного поручения. Утеря табельного оружия и материалов уголовного дела грозила Паше служебным дознанием, которое могло выйти ему неизвестно каким боком. Кроме того, я не сомневался в том, что материалы, собранные в невзрачной канцелярской папке, существуют в единственном экземпляре. Попробуй восстанови потом всю картину с начала до конца, если вся эта старательно подобранная коллекция протоколов, заключений экспертов и постановлений исчезнет! Не предпочтет ли Пашино начальство тихо прикрыть такое безнадежное дельце или сшить какое-нибудь новое, тем более имея свои собственные корыстные виды на фигурирующий в качестве улики героин?

Стоило мне лишь вспомнить про наркотик, как он возник в Веркиных руках – маленький белый пакетик, таящий в себе так много зла.

– Придется тебе воздержаться, – решительно заявил я. – Не время и не место.

– Самое время и место подходящее, – возразила Верка гораздо более убедительным тоном. – Мне потребуется твоя зажигалка. И ложку поищи в холодильнике – наверняка торчит в какой-нибудь банке.

– Наркотики – ложкой? – без энтузиазма спросил я. – Это что-то новенькое. Держи, только она в сметане. Антисанитарные условия тебя не пугают?

– Меня – нет. – Произнеся эту загадочную фразу, Верка невозмутимо протерла ложку Пашиной майкой и, откусив уголок пакетика, наполнила ее белым порошком. – Героин высочайшей очистки, – проинформировала она меня по ходу дела. – Марина мне его всучила, надеялась, что я его с кокой спутаю: «Вот, попудри носик, Верунчик», – передразнила она сюсюкающий тон благодетельницы. – Ты бы с ней поосторожней, Игорь. Она и от тебя теперь поспешит избавиться, увидишь.

– Уже, – угрюмо признался я.

– Да? – приятно удивилась Верка. – И куда ты теперь подашься?

Поскольку ответить мне было абсолютно нечего, я предпочел задать встречный вопрос:

– Лучше скажи, откуда ты здесь взялась?

– Я? – задумчиво произнесла Верка, тщательно приминая порошок в ложке. – Все очень просто. На подоконнике лежит упаковка одноразовых шприцев. Принеси один, пожалуйста.

Насчет упаковки она не соврала – пациентов давно приучили запасаться всем необходимым для лечения, начиная с банальной отечественной ваты и заканчивая какой-нибудь импортной панацеей, сложнейшее название и баснословную цену которой невозможно выговорить с первой попытки. Однако, снабдив Верку шприцем, я не поленился раздраженно напомнить о своем вопросе, оставленном без ответа.

– Все очень просто, – повторила она, поднося к ложке пламя зажигалки. – Я ночью за тобой пошла. Вернее, сначала побежала. Сама не знаю, как направление угадала. Интуиция, понимаешь?

– Понимаю, – важно кивнул я, хотя на самом деле своей интуицией похвастаться не мог: услышав в парке шаги за спиной, я не о Верке подумал, а о смерти, которая якобы преследовала меня по пятам.

– Ну вот. – Когда порошок превратился в пузырящуюся мутноватую жидкость, она осторожно передала нагревшуюся ложку мне, а сама, вооружившись шприцем, закончила свой бесхитростный рассказ: – Замерзла я в кустах – ужас, зуб на зуб не попадал. А когда пальба началась, перепугалась до потери пульса. Но зрелище того стоило.

– А как ты до больницы добиралась? Я же за парком тачку тормознул.

– Один ты такой сообразительный? Не на своих же двоих за машиной гоняться? Между прочим, – она хихикнула, – знаешь, как мне пришлось с водилой расплачиваться?

– Догадываюсь! – процедил я сквозь зубы, потому что они невольно сжались, как будто им срочно потребовалось в кого-нибудь вцепиться.

– А вот и нет! – обрадовалась Верка моей реакции. – Твою сотню – помнишь? – отдать пришлось. Других денег у меня не нашлось.

– Не жалко было?

– Еще как! Только тебя терять было еще жальче. Потому и носилась за тобой, как какая-то собачка приблудная. Доволен?

Концовка прозвучала столь неожиданно, что я чуть машинально не кивнул, хотя на такой вопрос нельзя было отвечать ни утвердительно, ни отрицательно. Спохватившись, я выбрал самый нейтральный из всех возможных вариантов:

– Ну?

– Вот тебе и «ну»! – рассердилась внезапно Верка. – Бери полотенце и делай жгут. Руку перетянуть нужно, чтобы вены хорошенько проступили.

– Тогда закатывай рукав, – пробурчал я.

Ее смех был для меня полной неожиданностью.

– Укольчик я сделаю вот ему, – она кивнула на отрубленного Пашу. – Как его там? Ворохайло? Воробуйло?

– Воропайло, – поправил я и тут же вскричал, осознав услышанное: – Ты умница, Верунчик! Конечно, укол ему не помешает! Без пистолета, без папочки своей, а в придачу обдолбанный! Пулей из органов вылетит. Про меня вспоминать уже на досуге будет. Незлым тихим словом.

– Ошибаешься, – спокойно сказала Верка, проследив прищуренными глазами за тонюсенькой героиновой струйкой, брызнувшей из острого шприцевого жала. – Никакого досуга у товарища твоего не предвидится. За наркошу он все равно не проканает – башка разбита, от укола один-единственный след. Еще и орден получит за героическое поведение, хоть обоссался весь. Нет, тут надо по-другому. Готовь вену, Игорь.

Когда я перетянул серым вафельным полотенцем неповрежденное Пашино предплечье, он протяжно застонал и открыл глаза, настолько бессмысленные, как будто их ему на время вставили, позаимствовав у манекена.

– Зачем тогда ему героин? – я пытался понять смысл Веркиной затеи. – Чтобы покайфовал как следует?

– Можешь снять полотенце с его руки и запихнуть ему в пасть, – деловито сказала она, склонившись над Пашей. – И поглубже, поглубже! Разве не видишь, он заорать собирается!

Встрепенувшись, я молниеносно соорудил из полотенца бесформенный ком и принялся старательно заталкивать его в Пашин рот.

– Угум! – протестовал он. – Угум-угум-угум!!!

– Руку держи! – прошипела Верка.

– Ты мне не ответила! – обидчиво напомнил я, следя, как игла вонзается в выпуклую голубоватую вену на сгибе Пашиного локтя.

– Передозировка. – Верка сосредоточенно впрыскивала под кожу начинающего наркомана содержимое шприца. – Тут на десятерых таких хватит. Да держи же его!

Воспользовавшись моментом полной моей прострации, Паша исхитрился выдернуть руку из-под моего колена, попытался вытащить кляп. И ему удалось это! Я увидел, как широко раскрывается его рот, как напрягаются жилы и на шее. Вот только то, что вырвалось из Пашиной глотки, никак не являлось криком. Это была белая пузыристая пена, валившая наружу так интенсивно, словно внутри милицейского организма затеяли большую постирушку.

Глаза, обращенные на меня, были полны неописуемой муки и слез, почему-то вязких, как жидкое стекло, потому что они никак не могли пролиться по небритым щекам.

– Грл! – Пашу выгнуло, согнуло, опять распрямило, точно большущего сома, задыхающегося на суше. – Грл! – повторял он, как заведенный, а пена хлопьями летела вокруг.

Во время одного из судорожных рывков он сбросил с себя одеяло и предстал перед нами в весьма комичном – если бы не драматизм ситуации – виде. Трусов на моем недруге не было – только бинты да майка, изгаженная ошметками белой массы, в которой начали проступать кровавые разводы. Лежащий на мокрой простыне, он напоминал огромного уродливого младенца, дрыгающего всеми конечностями в безнадежном стремлении облегчить свои страдания. Его смерть казалась жуткой пародией на рождение.

Я сообразил, что можно отвернуться, когда все было кончено. Верка догадалась сделать это раньше, она стояла ко мне спиной, и ее плечи были подняты неестественно высоко.

– Папка, пистолет, – напомнила она, не оборачиваясь. – Их заберем с собой. Пустой пакетик, шприц, ложка. Это выбросим где-нибудь по дороге.

– Может быть, не стоило его убивать? – спросил я таким тоном, как будто все еще можно было переиграть.

– Он ни за что не успокоился бы, пока не расправился с тобой, – холодно произнесла Верка, продолжая смотреть в стену. – Это была самая настоящая ненависть, я же видела его взгляд. Никто и никогда не станет охотиться за тобой так, как делал бы это он. Насколько я понимаю, все дело в какой-то женщине?

– Теперь ты моя женщина, – сказал я. Это прозвучало так просто, что я счел нужным добавить: – Если не возражаешь.

Глава 11

1

– Уходим быстро и тихо, – сказал я.

– Пакет с вещами не забудь.

Я взял пакет и высвободил ножку стула из дверной ручки. Верка легонько толкнула дверь.

– Назад, – вдруг скомандовала она, развернув меня на сто восемьдесят градусов, когда заметила процессию белого медицинского братства, возникшую в дальнем конце бесконечно длинного коридора.

Начался ритуал утреннего обхода.

– Выход там, – слабо возразил я.

– В любой больнице всегда есть лестница черного хода, – терпеливо пояснила Верка, продолжая шагать чуть впереди, вцепившись в рукав моей куртки.

По обе стороны мелькали однообразные двери палат, выставленные из них тюки с грязным бельем, настенные стенды с профилактическими призывами. На одном из плакатов был изображен исполинский шприц, каким только мамонтам прививки делать. На кривовато начертанной игле раскорячился некто большеголовый, зубастый и пучеглазый, изображавший, надо полагать, болезнетворного микроба. Помнится, на ходу мне подумалось: «Хорошо бы вывесить вместо этой мазни фотографию Воропайло во всей его теперешней красе. Стафилококк продажный, милицейский, после санитарной обработки. Такой плакат непременно привлекал бы огромное количество любопытствующей публики».

Мы очутились на лестничной площадке, усеянной окурками и засохшими плевками так густо, словно здесь не убиралось с тех самых пор, когда были упразднены всяческого рода проверочные комиссии и коммунистические субботники, на которые выгонялись даже тяжелобольные с сотрясенными мозгами и загипсованными конечностями.

Это было нечто вроде огромного колодца, вдоль стен которого, опасливо огибая пустоту, тянулись лестничные блоки. Хотя мы находились лишь на втором этаже, площадка подвала внизу казалась очень далекой.

Я бросил взгляд вверх, как бы желая напоследок увидеть купол этого травматологического храма. Глаза скользнули вдоль высоченных оконных проемов, невольно дивясь тому, что ни одно из стекол до сих пор не выбито, мимоходом пересчитали все лестничные проемы и натолкнулись на далекую человеческую фигурку, застывшую на фоне белого потолка, который смотрелся отсюда как половинка стандартного листа бумаги.

Темная фигурка, четко обрисованная по контуру, казалась малюсенькой хрупкой статуэткой, которую неосторожно установили на самом краешке пропасти. Деталей разглядеть не удавалось, но для того, чтобы опознать в одинокой фигурке Светку, мне было достаточно двух белых пятнышек, обозначенных там, где у нее заканчивались руки. На длину ладони выше, чем у меня и всех остальных людей.

– Ну? – нетерпеливо сказала Верка, задирая голову тоже. – Что мы здесь забыли?

– Моя жена, – тупо представил я ей Светку. – Которой руки отрубили, помнишь, я тебе рассказывал?

– Бывшая жена, – отрезала Верка.

– Да, – согласился я, поразившись тому, как неприязненно прозвучало ее уточнение. – Теперь она стала вдовой. Воропайло был ее вторым мужем.

– Очень трогательно. – Верка хмыкнула. – Но если тебе хочется ее пожалеть, то сначала вспомни, что тебя она променяла на мента еще при руках. И этими самыми руками держалась за его ментовский…

– Заткнись, а? – глухо попросил я.

– Тогда стой тут и молись на нее, а я пошла. Суну руки под колеса трамвая, может, ты и меня оценишь?

– Погоди, – сказал я. – Нельзя оставлять ее там одну, понимаешь?

– Не понимаю! Глаза-то ей не выкололи? И ноги имеются, чтобы передвигаться без посторонней помощи. Или собираешься ей задницу теперь подтирать из чувства вины и сострадания?

Я потянулся к Веркиному воротнику, чтобы встряхнуть ее хорошенько, заставив проглотить все эти жестокие реплики, но замер, когда сверху донеслось:

– Полюбоваться пришел?

– Я сейчас поднимусь к тебе! – крикнул я.

– Я… а-а… у-у…

Что она ответила? Я понял это, лишь когда Светкина фигурка начала медленно перевешиваться через перила. «Я сама спущусь!»

– Останови ее! – взвизгнула Верка.

Даже если бы я умел летать, я не успел бы очутиться со Светкой рядом. Она уже зависла прямо над нами, пикируя вниз головой, но я еще не верил глазам, я надеялся неизвестно на что…

Тело в развевающемся халате дважды кувыркнулось в пустоте, неумолимо увеличиваясь в размерах. Под халатом угадывалась белая ночная рубашка, просторная, как саван.

Светку развернуло плашмя – ее растопыренные руки и ноги напомнили мне изображение белки-летяги из иллюстрированной энциклопедии животных. Книгу мы выбирали вместе, а потом вместе листали, усевшись по обе стороны от маленькой дочурки.

Очередной кувырок вынес Светку на уровень нашего этажа. Это невероятно, но я успел заглянуть ей прямо в глаза, и она тоже меня видела, обдав меня на лету совершенно безумным взглядом. Наши протянутые друг к другу руки едва не соприкоснулись.

Тело пронеслось мимо так стремительно, что поднятый им воздушный вихрь вздыбил волосы на моей голове. Когда перед глазами возникли потерянные Светкой тапочки, я бросился животом на перила и успел проводить ее взглядом.

Хлоп! Это напоминало приглушенный взрыв. Брызги вперемешку с осколками вывороченных кафельных плиток взмыли вверх, опадая одновременно дождем и градом. Вокруг Светкиной головы во все стороны разбежались молниеносные зигзаги трещин, а поверх них легли последние кровавые мазки, завершившие картину.

Верка потащила меня за руку прочь, я покорно двинулся следом, не сопротивляясь.

Хорошо, что она догадалась молчать. Любое неосторожное слово могло вызвать целую лавину переполнявших меня эмоций…

Верка на время стала моим безмолвным поводырем, а я превратился в беспомощного калеку, ослепшего от горя. Хотя, наверное, со стороны мы выглядели взявшейся под руки парочкой, спешащей куда-то по своим делам.

2

– Осадок остался, – вздохнула Верка.

– Да, – согласился я. – Тяжелый осадок.

Проследив за моей рукой, которую я приложил к груди, она фыркнула:

– Я про вино говорю. Никакое оно не грузинское. Глянь на мой бокал: как будто краска в нем была налита.

– Точно, – согласился я. И мрачно уточнил: – Красная.

Мы сидели в душноватой кафешке полуподвального типа. Поскольку заведение носило название «Бригантина», у входа красовался самый настоящий якорь, над барной стойкой – липовый штурвал, а со стен свисали клочья рыбачьей сети, которые должны были изображать корабельные снасти. Плюс неудобные деревянные лавки, длинные столы, декоративные бочонки да аквариум во всю стену, в котором маялась, подыхая от скуки, маленькая черноморская акула.

Наряженная портовой девкой официантка уносила пустеющие столовые приборы куда проворнее, чем до этого метала их на стол. У меня прорезался зверский аппетит, я слопал даже блюдо розовых заморышей, выдававшихся в меню за креветок океанских, дальневосточных. Верка от меня не отставала, проворно работая ножом, вилкой и даже руками.

Бокалы я ей не успевал наполнять. Вино белое и красное, сухое и десертное. Эту диету прописал Верке какой-то ее знакомый хмырь с многозначительной кличкой Химик. Он знал толк и в подсаживании на кокаиновую «дорожку», и в спрыгивании с нее.

Химик, по словам Верки, экспериментировал со всей дурью, которая только существует на свете, и сумел избежать зависимости, потому что вовремя останавливался. Его рецепт был прост: клин клином вышибают. Ломку он изгонял похмельем. Теперь Верка спешила влить в себя прописанный ей ежедневный литр, и хотя она заметно не пьянела, я примерно представлял себе, какая головная боль ожидает ее после подобного возлияния.

Не переборщил ли Химик с литражом? – размышлял я. Честно говоря, не хотелось бы мне заполучить в подруги законченную алкоголичку вместо начинающей кокаинистки.

Между делом я рассказывал боевой подруге о всех своих злоключениях, начавшихся с золотистого шкафа «Текна». Ночной клуб «Мистер Икс» и господин Геворкян. Убитый вилкой квартиросъемщик и смерть помощника. Поездка в Новотроицк, возвращение в Курганск и побег из Дворца молодежи, завершившийся знакомством с Мариной и ее стервозной родственницей, вызвавшей милицию (Верка улыбнулась так польщенно, словно до сих пор считала эту проказу удачной). Когда я дошел до обмена заложниками, она забыла про фаршированную маслину, которую сунула в рот, и некоторое время держала ее в зубах, глядя на меня округлившимися глазами. Маслина исчезла, когда я перешел к истории нашего совместного рейда по геворкяновским угодьям. Но тут Верка поспешила: отчет о пожаре на бензоколонке привел к тому, что она подавилась, и мне пришлось выколачивать маслину из глотки увлекшейся слушательницы гулкими ударами по ее спине. Тем не менее и рассказ, и пиршество завершились вполне благополучно и почти одновременно.

Время обеденных посиделок еще не наступило, поэтому мы с Веркой были единственными посетителями затхлой таверны. Но подниматься не хотелось, когда следом за наспех утоленным голодом пришла сытая ленца.

– Удивительно, – пробормотал я, гоняя по тарелке последний ломтик картошки, который упорно не желал нанизываться на вилку. – Она как будто почувствовала, что Паши больше нет. Не захотела оставаться одна.

– Ты еще песню про лебединую верность спой, – посоветовала Верка, залихватски дымя сигаретой, которую придерживала двумя пальчиками, но не выпускала из язвительно искривленных губ. – Батя мой как нажрется, так сразу и горланит: ты па-ра-са-ти ми-аня люби-ы-о-мая-аа! – Заметив настороженно высунувшуюся из-за угла официантку, Верка понизила голос: – Только менту твоему поганому до лебедя, как свинье – до луны. Если с птицей его сравнивать, то только с совой пучеглазой.

– Хм! – Я одобрил сравнение, поскольку Паша Воропайло при жизни мне и самому напоминал филина.

Но Светка… Светка… Ее последний взгляд запал мне в душу и теперь терзал ее.

Внимательно посмотрев на меня, Верка сказала:

– Прежде чем горевать и убиваться по этой… своей бывшей жене, подумай, прислала бы она тебе хоть одну паршивую передачку в тюрягу, хоть один завалящий венок на могилу? А? То-то!

– Откуда ты знаешь? – угрюмо спросил я.

– Я ведь тоже женщина. – Прозрачные Веркины глаза, окрашенные в неопределенный цвет воды, слегка замутились, когда она сделала это признание.

– Спасибо за информацию. – Я усмехнулся. – Выходит, и ты сможешь точно так же?

– Ты имеешь в виду ее прыжок? Нет. Я бы лучше кого-нибудь другого вниз столкнула.

– Я имею в виду передачи и венки, – напомнил я сухо. Почему-то мне нужно было обязательно получить ответ на свой вопрос.

– Могу ли я предать? Сколько угодно. Кого угодно. Только… только не близкого человека.

– Это называется верностью?

– Это называется женской верностью, – подчеркнула Верка с пьяной значительностью. – Другой, между прочим, в природе вообще не существует.

– И у тебя он есть – любимый человек, которого ты никогда не предашь? – осторожно спросил я, с повышенным вниманием разглядывая картофельный ломтик, который все-таки уступил настойчивым домогательствам моей вилки.

– Ой, только не надо про любовь! – покривилась Верка то ли от изрядного глотка вина, то ли от того, что затасканное слово давно навязло у нее на зубах. – Терпеть не могу эти сентиментальные рассусоливания. Я – вот она, рядом с тобой, хотя понятия не имею, что будет дальше. И до этого была рядом, когда мы еще не знали, что доживем до посиделок в кабаке. Так? Вот и не приставай со своими дурацкими вопросами.

Честное слово, эта тирада тронула меня в тысячу раз больше, чем все признания в любви, которые когда-либо встречались мне в кино и книжках. А Верка, опустошив еще один бокал и вооружившись очередной сигаретой, невесело призналась:

– Хотела бы я тебе как-то помочь с жильем, но в голову ничего путного не лезет. Родители? Они нас обоих с дерьмом съедят. Подруги? Языки у них чересчур длинные, заложат.

– Послушай, – воскликнул я, неизбежно совершив мысленное возвращение в больницу. – А почему ты затеяла эту возню с героином? Добавила бы Паше еще пару раз по башке своим «перфектом», и дело с концом.

– О чем мечтал, то и получил, – коротко констатировала Верка. – И давай закроем эту тему. Пора решать, куда двигаться дальше.

– А я уже, кажется, решил. – Мне не пришлось слишком долго гадать, потому что вариантов у меня было раз, два и обчелся. Как у автомобиля без тормозов – ни свернуть, ни вовремя остановиться.

– Поделись, – предложила Верка, подпирая заинтересованную мордашку ладонью.

– Временно остановимся у моей бывшей учительницы, – заговорил я. – Думаю, она мне не откажет. Там нас никто не догадается искать. Затем я должен забрать свою дочь у Пашиных родителей, пока ее не определили в какой-нибудь сиротский приют.

– А дальше?

– Когда вернутся мои собственные предки, Светуля останется у них.

– Безупречный план! – Веркина оценка была насквозь пропитана сарказмом. – Главное, долгосрочный, что ценно.

– У тебя есть другой?

– Будет!

– И чего же ты хочешь сейчас?

– Больше всего на свете?

– Больше всего на свете.

– Тебя! – коротко сказала она.

3

Тамара Осиповна, моя бывшая классная руководительница, с которой столкнула меня судьба несколько дней назад, обнаружилась рядом со своим домом, у входа в универсам, осажденный парой десятков лоточников разного пошиба. Кто специализировался на сигаретах, кто – на кофейно-чайной продукции, кто кулечками грошовыми торговал, а кто канцелярскими принадлежностями. Тамара Осиповна в силу своей интеллигентности остановила выбор на прессе, наверняка с болью вспоминая те славные денечки разгула демократии, когда вся выписываемая ею периодика не вмещалась в почтовые ящики.

Изданий не стало меньше, но они поражали удручающим однообразием тем и обложек: почти обязательная полуголая девица, а рядом аршинные буквы: «БАБ любит баб»; «У расПУТИНА с ЭТИМ все в порядке»; «Стоять! Виагра грядет!»; «Целых три судебных исполнителя не смогли удовлетворить Татьяну Дьяченко». В скором будущем, подумал я, пробежавшись взглядом по таким заголовкам, надобность в пространных репортажах вообще отпадет. Картинка и короткая надпись. Комикс. Все равно толку от сопроводительной трескотни никакого.

– Бодров? – Тамара Осиповна подняла на меня глаза.

– Он самый, – подтвердил я, насторожившись на всякий случай. Это состояние успело стать для меня привычным.

– Зачем ты здесь? Тебя разыскивает милиция, я сама по телевизору видела.

Присмотревшись к старой учительнице, я без труда определил, что ее подавленное состояние вызвано вовсе не беспокойством за плохое поведение своего бывшего воспитанника, вернее, не только этим. Она говорила со мной, а сама прислушивалась к себе, к какой-то своей затаенной боли.

– Недоразумение, – уклончиво ответил я. – Возможно, поиски уже и прекратились. – Чтобы сменить тему разговора, я наугад взял из стопки детективную книженцию и зачитал ее название, словно Тамара Осиповна не могла сделать это без посторонней помощи: – «За тридцать сребреников». Про Иуду, что ли?

– А про кого сегодня писать, как не про иуд всяких? – Она брезгливо пожала плечами. – Как-никак, герои нашего времени.

– У вас что-то случилось?

– Это тебя девочка глазастая дожидается? – спросила Тамара Осиповна, пропустив мой вопрос мимо ушей.

Оглянувшись на спутницу, я признался:

– Да. Ее зовут Вера. Нам некуда идти.

– Она мне жеребенка напоминает, – слабо улыбнулась учительница. – Ножки длинные, тоненькие, так и кажется, что вот-вот подогнутся. Сейчас трудно выстоять, Бодров.

– У вас неприятности? – повторил я вопрос.

– Что ж, можете пожить у меня, – вздохнула Тамара Осиповна и занялась бесцельным перекладыванием своих газет и журналов. Она опять не ответила на мой вопрос.

– Давайте поступим так, – решительно заявил я. – Ваш товар, – моя рука небрежно прошлась над пестрым печатным ассортиментом, – я покупаю оптом. Потом вы приглашаете нас в гости, и мы рассказываем вам, почему вынуждены искать приют. Если после этого у вас не будет возражений, мы останемся. Но сначала я хотел бы узнать…

Тамара Осиповна слабо отмахнулась:

– Оставь свои купеческие замашки, Бодров. Они тебе совершенно не идут. Я свой кусок хлеба предпочитаю зарабатывать, а не клянчить, ясно? – Ее глаза сверкнули и тут же затянулись прежней ледяной коркой. – Что касается приглашения в гости, то милости прошу. Только не раньше восемнадцати ноль-ноль и не позже десяти минут седьмого.

– Почему так строго? – озадаченно улыбнулся я. – Просто какой-то дипломатический этикет получается.

Тамара Осиповна тоже улыбнулась – печально:

– Соседи перевели меня на осадное положение. Соорудили перегородку между нашими квартирами, установили дверь бронированную, как в банковском хранилище каком-то. Все, естественно, за свой счет. А посему ключами меня снабдить отказываются. Говорят, я их утеряю или ворам квартирным продам. Так что утром меня выпускают скрепя сердце, а вечером запускают обратно. Опоздания не допускаются. Эту ночь, например, я провела на лестничной площадке. В приживалку превратилась на старости лет. Полное одиночество, Бодров, оно делает нас еще более зависимыми, чем любая семья. Ты это обязательно запомни.

– Почему именно я, Тамара Осиповна?

– Потому что ты тоже одинокий. И никакие длинноногие девочки тебя от этого не спасут.

– Посмотрим! – Верка со своей непринужденной манерой повсюду развешивать уши была тут как тут: руки в карманах холодно блестящей куртки, голова запрокинута, подбородок вздернут.

– Добрый день, Вера, – сказала учительница. – Меня зовут Тамара Осиповна. Ты на меня не обижайся, я человек пожилой, могу позволить себе говорить, что думаю. Счастливое свойство либо очень молодых, либо старых. – В окончании педагогической сентенции слово «очень» было пропущено, словно таким образом Тамара Осиповна надеялась отсрочить неизбежное.

– Значит, мы обе можем позволить себе говорить то, что думаем, – лучезарно улыбнулась Верка. Учитывая ее вредность, это прозвучало довольно многообещающе.

– Родители тебя не хватятся? – заботливо спросила Тамара Осиповна. – Такая молоденькая девочка, а без присмотра, пропадаешь неизвестно где. – Надо полагать, это была замаскированная шпилька, без которых не обходится ни одна задушевная женская беседа.

– Родители обо мне и не вспомнят, у них давно старческий склероз, – ханжески вздохнула Верка и уточнила: – Пенсионеры ведь.

Коварный выпад был парирован учительницей с завидной невозмутимостью:

– Не завидую им. С поздними детьми сплошная морока.

4

Как вскоре выяснилось, соседи были дома, во всяком случае, глава семейства, ушедшего в глухую защиту от всевозможных жизненных неурядиц – его полуспортивного вида «Шевроле» напыщенно багровел у входа в подъезд.

– Он крупный бизнесмен, – предупредила меня Тамара Осиповна, представив мне иномарку соседа. Голос ее прозвучал так опасливо, словно речь шла про какого-нибудь кровожадного маньяка. Тем же полушепотом она добавила: – Магазин держит.

– Значит, не бизнесмен, а просто лавочник, – заключил я, первым поднимаясь по лестнице к лифту.

– Вообще-то да, – согласилась учительница. – В детстве мне довелось жить в оккупации, так вот, Бодров, признаюсь тебе честно, сейчас я чувствую себя ничуть не лучше.

– А меня в школе учили, что при фашистских захватчиках ужас что творилось, – сообщила Верка, замыкающая шествие.

– Все относительно, девочка. Когда-нибудь про наше смутное время тоже напишут в учебниках, и все будут ужасаться…

Так за разговорами мы незаметно добрались до третьего этажа, где нас ожидала та самая неприступная дверь, за которой обитал лавочник.

Никто на наши настойчивые звонки не отреагировал, если не считать мельком затемненный чьим-то недобрым взглядом глазок. Мы с Веркой занимали такую позицию, чтобы наше присутствие оказалось для затворников полной неожиданностью, а Тамаре Осиповне пришлось униженно топтаться на собственном пороге, бормоча что-то про неожиданный приезд родственников. Я наблюдал за ней, невольно вспоминая, какой властной и гордой была эта женщина в мои школьные годы, и помаленьку закипал. Заключение, сделанное мной по поводу поведения лавочника, прозвучало так:

– Медицине все ясно. Опасная патология. Необходимо лечить.

– Бодров! – возмутилась учительница. – Я же тебя предупреждала!

– Верунчик! – Мне пришлось притвориться временно глухим. – Смотайся вниз и хорошенько качни капот той красной тачки у подъезда. Судя по двери, хозяин помешан на безопасности. У него должна быть очень чуткая противоугонная сигнализация.

Верка помчалась выполнять поручение, а я, отыскав на стене телефонную проводку, одним рывком лишил соседей телефонной связи.

– Если уж они такие отшельники, то пусть будут последовательными до конца, – сказал я Тамаре Осиповне.

Но она опять взялась за свои увещевания:

– Бодров! Как тебе не стыдно!

Уэк! Уэк! Уэк! – донеслось снизу.

Дверь отворилась так стремительно, что едва не смела Тамару Осиповну, но я вовремя ее отстранил, а затем занял ее место сам, очутившись нос к носу с крайне встревоженным собственником.

– Пропустите! – потребовал он, поднимая руку, чтобы заставить меня попятиться.

Я посмотрел на него так, что он проворно попятился.

– Секундочку! – теперь в движение пришла уже моя рука, перехватившая его за галстук: золотисто-зеленое поле с розовыми ромбами. Добрая половина их сосредоточилась в моем сжатом кулаке.

– А в чем дело?

– Ты уже здесь, Верунчик? – осведомился я, не отрывая взгляда от пытающегося негодовать соседа. – Возьми у гражданина ключи от машины – видишь, к груди прижал, – и отключи сигнализацию, незачем народ попусту беспокоить. Я правильно говорю, гражданин? Ну-ка, брелочек сюда! А мы немножечко побеседуем.

Тут, небрежно уронив свой пакет на пол, я слегка вздернул соседа за галстук, напоминая, что терпение у меня не бесконечное, не такое железное, как его дверь. С ключами он расстался, но вместо благодарности за оказываемую услугу стал вдруг вырываться, шипеть и брызгать слюной.

Мы оба проникли в коммерческую келью: ее хозяин – пятясь, а я уж следом – лицом к нему. В прихожей он попытался ухватиться за раздвижную дверцу высокого черного шкафа, да так вместе с ней и ехал следующий метр пути, пока дверца не застопорилась, а ручка не осталась у хозяина в судорожно сжатом кулаке.

– В чем дело, Юра?! – взвизгнула коммерческая жена – коротко стриженная шатенка, одна грудь которой вызывающе вывалилась из атласного бюстгальтера. Являя собой пародию на воинственную амазонку, она стояла на пороге кухни и суматошно пикала клавишами телефонной трубки, которая никак не желала отзываться. – Что здесь происходит?!

– Пока ничего, – успокоил я ее. – Но сейчас произойдет.

– Ыть! – покряхтывал хозяин, подустав пятиться под моим напором. – Ы-ых!

Мы ввалились в кухню, слегка потеснив атласный лифчик заодно с голой грудью шестого размера. Здесь аппетитно пахло, здесь заманчиво шкворчало, разве мог я свернуть с прямого пути в святая святых каждого хлебосольного дома?

– Что на сковородке, Юра? – поинтересовался я.

– Бекон! – ответила с вызовом одногрудая шатенка. – А вам какое дело?

– И в самом деле, никакого, – легко согласился я. – Мне безразлично, что вы здесь жарите, для чего ходите дома в галстуках и тесных лифчиках, почему у одного носки дырявые, а у другого (я тактично не стал уточнять, у кого именно) давно не брито под мышками. Ваше полное право делать здесь все, что заблагорассудится. Но там, в перегородке, – не выпуская из рук Юрину рубашку и галстук, я мотнул головой в направлении прихожей, – там нейтральная территория, ничейная. И я хочу, чтобы вы никогда, – встряхнув Юру для пущей убедительности, я повторил: – никогда не забывали об этом!

– Вы мне за это заплатите! Ты и эта старая мымра!

Коммерсант до мозга костей, он даже в такой критический момент думал о плате. Напрасно! Ему следовало в первую очередь позаботиться о собственной заднице.

Поудобнее перехватившись, я резко поднял его над полом и, недолго продержав на вытянутых руках, с размаху усадил прямо на раскаленную сковороду, где плавали в жиру подрумянившиеся ломтики сала.

– Вау!!! – завизжал Юра.

– Ё-ё-ёй!!! – супруга поддержала его почему-то низким контральто, хотя до этого ее голос был ближе к писклявости.

Его жена вдруг перестала голосить и выпучила глаза. Оглянувшись, я понял причину ее неожиданной сдержанности: в двух шагах от нее застыла Верка, картинно держа в обеих вытянутых руках свой внушительный газовик.

Юра тоже проникся серьезностью момента. Морщась и ойкая, он поливал подкопченный зад водой из чашки, но никаких иных проявлений неудовольствия себе не позволял.

Таким образом, в моем распоряжении находилась небольшая, но очень внимательная, молчаливая аудитория, готовая воспринимать каждое слово моей коротенькой лекции.

– Вот что, птенчики. Если история с дверью повторится, или вы каким-нибудь другим образом станете ущемлять вашу соседку… – Выдержав паузу, я значительно подчеркнул: – Тамару Осиповну, то наше сегодняшнее знакомство покажется вам невинной шуткой. В перегородке я поселю самого злого и здорового кобеля, которого можно найти за деньги, и этот кобель…

– У нас маленький ребенок! – плаксиво сообщила гологрудая шатенка.

– Мы можем договориться, – быстро сказал Юра, удерживая руки за спиной.

– А разве мы еще не договорились? – я высокомерно выгнул брови.

– Конечно, конечно, – зачастил он. – Запасные ключи в прихожей на гвоздике висят.

– Сейчас, Юра, ты снимешь их с гвоздика и вручишь Тамаре Осиповне с наилучшими пожеланиями. Задача ясна? – Дождавшись двойного утвердительного кивка, я приглашающе похлопал Верку по плечу и двинулся к выходу.

5

Тамара Осиповна выделила нам отдельную комнату, в которой мы невольно притихли, словно оказались в музее старины. Доисторическая никелированная кровать с горкой подушек, древняя мебель, скорее всего сработанная еще из лесоповальной древесины гулаговских лагерей, бесчисленное множество групповых портретов выпускных классов. Свой я отыскал не без труда, а, опознав собственную физиономию, не смог удержаться от умиления:

– Полюбуйся, Верунчик, на этого нахального и самоуверенного типа!

– Можно подумать, ты очень изменился! – фыркнула она, скользнув взглядом по снимку.

Я продолжил обход комнаты, остановившись у странного шаткого сооружения из светлого полированного дерева, на полках которого покоились книги. Конструкция была увенчана бюстиком Ленина и вазочкой с пластмассовыми розами.

– Это называется этажеркой, – пояснила возникшая за моей спиной Тамара Осиповна.

– Точно! – обрадовался я. – Когда я был совсем маленьким, у нас была точно такая же.

– Когда-то у всех были одинаковые этажерки, – сказала учительница с легкой мечтательностью в голосе. – Одинаковая обстановка, одинаковая одежда, даже интересы и взгляды одинаковые. Теперь я понимаю, что это было самое настоящее равенство.

– Тогда на зоне тоже полное равенство, – заметила Верка. – Однотипные нары, роба и одна общая светлая мечта – нажраться от пуза!

Тамара Осиповна распрямила спину, точно перед ней находился целый класс учеников, и, набрав полную грудь воздуха, произнесла:

– Милая девочка, судить о достоинствах и недостатках социализма может только тот, кто…

Нельзя сказать, чтобы я испытывал такой уж зверский аппетит после пиршества в «Бригантине», но баловаться пивком в любом случае приятнее, чем слушать препирания двух женщин, представлявших собой абсолютно несовместимые эпохи. Социализм, капитализм… Пустые звуки, пустые хлопоты. В какой-нибудь Коста-Рике захудалой люди понятия не имеют, что за строй там у них на дворе, а живут же – и явно не хуже нашего.

Пока на кухне варилась картошка, нарезался салат и творились прочие кулинарные дела, я, спрятав Пашино табельное оружие среди пыльных томов на этажерке, занялся изучением материалов уголовного дела, которое имело ко мне самое непосредственное отношение.

«…сидит на стуле, поза непринужденная, если не считать связанных за спиной рук». Очень меткое замечание насчет позы, отметил я. «… Выйдя из вышеуказанной квартиры с трупом, гражданин Бодров позволил себе цинично подмигнуть в мой адрес, после чего…» Так, показания бывшей соседки, единственные мемуары, которые она оставит грядущим поколениям. Только ни с каким трупом я по подъезду не шлялся, это поклеп, хотя циничный жест действительно имел место.

«Вышеозначенный гражданин, не пожелавший назвать ф.и.о., угрозами вынудил меня следовать в Новотроицк, где подбросил в мое транспортное средство сумку черную, спортивного типа, создав тем самым конфликтную ситуацию с неизвестными лицами, которых я не рассмотрел по причине погодных условий». К делу было подшито также собственноручное заявление Лехи, зафиксировавшее его добровольное пожертвование в виде порошка белого, героиносодержащего.

Эта писулька была подкреплена актом экспертизы, преуменьшавшим вес содержимого злополучной сумки… ровно в сто раз. Однако я все равно попадал под действие статьи о незаконном хранении и перевозке особо крупных размеров наркотических средств, ввиду чего прокуратура одобрила милицейскую инициативу о взятии меня под стражу.

Дальше читать мне расхотелось, особенно когда я дошел до цветных снимков Сереги, голову которого высвободили из-под португальского стола.

– Кушать подано! – пропела Тамара Осиповна из кухни.

6

– Что тебе снилось? – спросила Верка.

В комнате царил полумрак, показавшийся мне почти осязаемым, словно я был глубоководной рыбой, очнувшейся на дне омута. Верка стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди.

– Конечно, ты, – ответил я.

– Попробовал бы ты сказать иначе!

– Иди сюда, – позвал я.

– Сам иди сюда, – потребовала она упрямо, и я понял, что для нее почему-то очень важно, кто из нас сделает первый шаг навстречу.

Пропели пружины кровати, прозвучали шаги моих босых ног, медленно ступающих по холодному гладкому полу.

– Я здесь.

Мои губы коснулись мочки ее уха, язык ощутил привкус золотой сережки, ноздри втянули все запахи, из которых была соткана безмолвная темная фигура. Совсем чуть-чуть сладости, много горечи, а все остальное – свежий ветерок, прилетевший из далеких краев, где на травы и цветы только что пролился дождь.

Руки, которые я хотел заставить быть нежными, не подчинялись мне, досадуя на грубую ткань, которая мешала им пережить то восхитительное ощущение, которое дает касание кожи к коже, нерв к нерву. Руки спешили, они искали любую лазейку, чтобы добраться до своей цели.

Она всхлипнула, став маленькой девочкой, которая заблудилась, но наконец нашлась. Она скрипнула зубами – хищница, едва сдерживающая порыв впиться в такую близкую артерию на моей шее. Она была всем: жертвой, изнывающей в ожидании терзаний; тьмой, предвкушающей, когда ее пронзит вспышка молнии; самой грозовой тучей, вобравшей в себя тысячи громов и молний, требующих немедленной разрядки. Она жаждала отдавать и обладать, властвовать и покоряться, и не существовало силы, которая могла бы помешать ей в этом.

Все, что мешало нам, лежало у наших ног, – нелепое тряпье, придуманное лишь для того, чтобы переступать через него в такие моменты.

Подчиняясь мне, она на мгновение приподнялась на цыпочках, а потом ноги перестали служить ей опорой, и она бессильно повисла на мне, удерживаемая сначала только моими руками, а потом не только ими. Она делала слабые попытки забраться по мне повыше, но снова и снова соскальзывала обратно, каждый раз втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

Мои руки переплелись с ее ногами, я прижал ее спиной к обоям и яростно навалился на нее, как будто бы стремился протиснуть ее сквозь стену.

И мы сползли по стене на пол, и ее слабое сопротивление перешло в покорность, а покорность сменилась неистовостью, и подо мной вдруг оказалась буйная одержимая, утихомирить которую можно было только одним-единственным способом.

Бесы, которых я изгонял из нее, завизжали, зарыдали, завыли на все голоса. Ее ноги едва не сокрушили все мои ребра, зубы впились в ключицу, а пальцы попытались содрать лоскуты кожи с моей спины, и мне пришлось на славу постараться, чтобы подавить этот приступ безумия, завершившийся полной капитуляцией.

Но уже обезумел я, и теперь ей самой пришлось усмирять меня, приговаривая мне на ухо какие-то ласковые слова, смысл которых дошел до меня не раньше, чем схлынула мутная волна, застившая мой разум.

– Миленький, родненький…

Я стал свидетелем чудесного превращения тигрицы в мурлыкающую кошечку, готовую тереться о мои ноги, когда я распрямился над ее распростертым телом. Если бы я в этот момент схватил ее за волосы и поволок к кровати, она сопротивлялась бы не больше, чем первобытная женщина, переселяющаяся в пещеру нового победителя.

Но я лишь улыбнулся ей благодарно. И с этого момента даже мысленно не называл ее Веркой. Для меня она стала Верой. А также надеждой и любовью.

Глава 12

1

– Показать тебе кое-что? – включив свет, Вера прошлепала босыми ногами ко мне.

– Что именно? – я сидел на кровати, прогнувшейся подо мной, как гамак.

– Вот, смотри. – Она остановилась прямо напротив меня, положив одну руку на бедро.

– Разве сегодня День святого Валентина? – пробормотал я, без особого вожделения пялясь на известный волосяной газончик, выстриженный в форме сердечка.

– Не туда смотри, а сюда! – На указательном пальце ее торжественно поднятой руки покачивался брелок с ключами от «Сааба». – Прихватила на всякий случай, – сказала она, довольная сама собой. – Так что мы на колесах. Ты ведь хотел забрать дочь? Сколько ей лет?

– Младше тебя, – успокоил я Веру. – Игрушки у вас будут разные, не подеретесь.

– Моя любимая игрушка…

– Погоди! – Я отвел ее протянутую руку, но она тут же взгромоздилась мне на колени, отчего сетка кровати растянулась чуть ли не до пола.

– Когда поедем, Игорь?

– Поздней ночью или даже на рассвете, – ответил я. – Паша говорил, что квартира его родителей охраняется. Проверю бдительность его подчиненных.

Вера поерзала задом, делая вид, что усаживается поудобнее, а на самом деле стараясь определить, последует ли продолжение так быстро закончившейся забавы. Не ощутив никаких встречных поползновений, она с разочарованным видом потянулась к папке с уголовной хроникой последнего этапа моей жизни.

– Оставь, – попросил я. – Не забивай голову всякой белибердой.

– Разве это белиберда? Вот увидишь, во что превратится вся эта писанина через пару дней.

– В детективный роман?

– Нет. – Напустив на себя загадочный вид, Вера покачала головой.

– В пособие для начинающих наркодельцов?

Она довольно засмеялась:

– Ни за что не догадаешься. Знаешь, а я классно рисую.

– Ну и что? – спросил я недоуменно.

– А то, что любой почерк подделать – мне раз плюнуть. Когда был жив Миша, я выправляла ему любые документы: справки, удостоверения – что угодно. Хоть ордер на вселение в квартиру, хоть разрешение на ношение оружия. Одних генеральных доверенностей выписала не меньше десятка.

– А печати?

– Сканер, цветной принтер. – Она пожала плечами. – Техника.

– Допустим. – Заинтересовавшись, я попытался принять деловитую позу, но с голой девушкой, сидящей на руках, это сделать не просто. – Что из этого следует? – осведомился я, покорившись необходимости терпеть игривые замашки этой егозы.

– Все протоколы начинаются стандартным бланком. – Вера ткнула пальцем в наугад открытую страницу. – Дальше идут обычные белые листы, которые можно заменить новыми. Было, к примеру… – склонившись над папкой, она зачитала вслух: – «Представившийся кумом потерпевшего, предъявленный мне на фотокарточке гражданин Бодров обманным путем проник на территорию бензоколонки, где между 11.30 и 11.45… угу, угу… террористическая акция… ущерб в сумме…» Тьфу! – Вера отшвырнула дело, как наскучившую книгу. – Мы все это отредактируем. Был Бодров, станет, к примеру, какой-нибудь Фуфлыжников или тот же Ворохудло, почему бы и нет?

– Воропайло, – машинально поправил я. – Только все это детские уловки. Думаешь, менты не помнят, что они там понаписали? Сразу обнаружат подлог.

– А вот и не сразу! – торжествуя, Вера несколько раз подпрыгнула на мне. – Одну копию выправленного дела мы отправим в генпрокуратуру, вторую – в ФСБ, третью – в редакцию любой центральной газеты. – Вера сияла. – Пусть потом они все с ментами разбираются, зачем те постановление о твоем аресте оформляли, почему за тобой гоняются, когда главный преступник – Ворухайло, который не только героин присвоил, но и обкололся им вусмерть! Ты только представь, Игорь, как и сколько им придется после этого отмазываться!

– Шитое белыми нитками дело, – задумчиво согласился я, – плюс его утеря, плюс огласка. Запросы, комиссии, внутреннее расследование. А если еще параллельно адвоката ушлого подключить? Ну да! Неслабая картинка вырисовывается, художница ты моя. Забыть обо мне не забудут, но в случае задержания прессовать поостерегутся, станут действовать в строгом соответствии с законом, а это такая канитель, что…

– Как-нибудь без задержания обойдемся, – возразила Вера. – Разворошим осиное гнездо, а сами под шумок смоемся. Не до нас ментам будет в ближайшее время. Сделаем тебе паспорт, изменим внешность, потом женим и сменим фамилию, чтобы окончательно следы запутать…

– Это на ком же? – я притворился удивленным.

– А ты не догадываешься?

– Понятия не имею!

– Ах так? Тогда держись!

Новая возня, затеянная нами, была такой шумной и долгой, что мы едва не пропустили возвращение Тамары Осиповны, о которой совсем позабыли, как, впрочем, и обо всем на свете.

2

Глухая ночь, слепые люди.

Мы шли вдоль улицы, редко озаряемой светом приближающихся фар, а еще реже – случайными проблесками окон. Мороз неожиданно смягчился, уши да носы не кусал, а лишь пощипывал.

– Представляешь, как взбеленится твоя любимая Мариночка, когда обнаружит исчезновение тачки? – Вера, незаметно для себя попав под мрачное очарование ночи, разговаривала негромко, почти шепотом.

– Она не моя любимая, – ответил я и тотчас поправился: – Не она моя любимая.

– А кто?

– Когда-нибудь скажу.

И вдруг я вспомнил Геворкяна: борода дымится, вокруг головы кровавый нимб. Его, по идее, должны были предать земле именно сегодня, в понедельник. Скорбные лица соплеменников, много пышных фраз, таких же красивых, как венки, покрывшие могилу. Тосты за поминальным столом, один другого надрывней. И клятвы отомстить, страшно отомстить убийце и всему его роду.

– Эй! – обиженно напомнила о себе Вера. – Куда ты так спешишь? Я не успеваю.

Не обернувшись и не замедлив шаг, я протянул руку назад, нашел ее ладонь и увлек за собой, вынуждая перейти на бег вприпрыжку.

– Да что с тобой?

Я ничего не ответил, я смотрел прямо перед собой и тащил Веру за собой, резко пресекая любые попытки притормозить хоть немного.

Сегодня утром не стало Паши и Светки, так что мстительные претензии им предъявлять бесполезно. Место моего обитания орлам Геворкяна неведомо, мои родители в отъезде. Кто остается? У меня все похолодело внутри.

Светуся, Светочка, Светик-семицветик. Паши Воропайло больше не было, следовательно, все его приказы и распоряжения потеряли силу. Негласное наблюдение за домом его родителей скорее всего было снято в тот самый момент, когда подчиненные узнали, что есть отличный повод нажраться водки за упокой родной милицейской души. А Светик осталась одна, если не считать дедушки с бабушкой, которые способны защитить ее разве что от простуды да соседских мальчишек.

– Бегом! – крикнул я.

Мы не сбавляли скорость до того самого момента, когда ворвались на платную стоянку, где я припарковал «Сааб» после возвращения из Новотроицка. Убрать заградительную цепь, подвешенную на крючочках, было делом нескольких секунд. Она еще бренчала всеми своими многочисленными сочленениями, когда мы с Верой одновременно достигли своей цели.

– Э! Э! – к нам поспешил заспанный охранник, камуфлированный под заправского десантника.

Поразвелось их в последнее время, словно собак нерезаных – не город, а джунгли какие-то. Хорошо еще, что морды не расцвечивают, как в боевиках. Хотя и без этого создают нервозную обстановку, приближенную к боевой.

– Чего тебе, парень? – спросил я, задыхаясь после пробежки.

– Хозяйка машины здесь была, заяву накатала, чтобы, мол, без ее ведома…

– Так тебе ее письменное разрешение требуется?

– Ну да! – обрадовался охранник моей понятливости.

– На!

Вместо бумажки я выдал ему справа. Его понесло прочь на слегка подогнувшихся, семенящих ногах, и он мог бы удалиться достаточно далеко, если бы не подвернувшийся капот машины, по которому он сполз на снег.

Пока прогревался двигатель «Сааба», боец вневедомственной охраны старательно притворялся неодушевленным предметом, а как только мы отчалили со стоянки, принялся скакать позади разъяренным Кин-Конгом, потрясая в воздухе кулаками. Таким образом, свой суровый долг он хотя бы наполовину выполнил.

Рассекая ночь фарами, «Сааб» помчался по улице. Заснеженные деревья вдоль тротуаров превратились в сплошную стену, отчего казалось, что мы находимся в гигантском тоннеле, ведущем вовсе не на свет, а в непроглядную тьму, которой нет ни конца ни края.

– Ты стонешь, – сказала Вера.

– Что?

– Ты все время тихонько постанываешь, как будто тебе снится страшный сон.

3

Во всех трех окнах квартиры воропайловских родителей горел свет. На общем беспросветном фоне это смотрелось как сигнал бедствия. Могло, конечно, случиться так, что безутешные старики оплакивали безвременную гибель сыночка, не смыкая глаз, только вряд ли они стали бы приобщать к всенощному бдению маленькую девочку, приходящуюся им хоть и не родной, но внучкой. Светочка, насколько я помнил, никогда не могла уснуть при свете, значит, она либо не спала, либо…

Я ударил кулаком по рулю, чтобы боль отрезвила меня, помогла вернуть рассудок, который стремился покинуть меня, упорно отказываясь воспринимать реальность.

Сплошная темень и три освещенных окна. Никогда не ожидал, что эта картина может вселить в меня такую панику и ужас.

– Давай я схожу туда, – предложила Вера. Видя мое состояние, она прониклась моей тревогой, и голос ее подрагивал, как она ни старалась вселить в меня уверенность.

– Ты останешься здесь!

– Но…

– Ты останешься здесь, – повторил я, цедя слова сквозь зубы.

Выйдя из машины, я осторожно прикрыл дверцу и направился к знакомому подъезду.

В детстве мы проводили в этом дворе много времени, я и Паша Воропайло. Его квартира была удобна тем, что находилась на втором этаже, вдоль которого тянулась толстая газопроводная труба. Жаркими летними днями, когда вся пацанва вооружалась пластиковыми бутылками с продырявленными пробками, поливая из них друг друга с утра до вечера, Пашина штаб-квартира служила нам местом пополнения водных боезапасов. Мы взбирались на козырек подъезда, перебирались по трубе на балкон и наполняли в квартире свои брызгалки, тогда как наши противники были вынуждены носиться с плоскогубцами по всей округе, выискивая краны, не забитые деревянными пробками.

Тогда было весело и жарко. Теперь все получалось наоборот. Но путь в Пашину квартиру от этого не изменился.

Обвив металлический столбик руками и ногами, я в два счета забрался на бетонный козырек, где снегу было почти по колено. Мои шаги были такими широкими, что позади осталось только два следа, когда я стоял уже на трубе, удерживаясь пальцами за выпуклые кирпичи и прижимаясь к ним спиной.

Я продвигался осторожно не потому, что боялся сорваться вниз – прыгнуть в сугроб с такой высоты было нестрашно. Но я не мог терять время на лишние акробатические трюки, я вообще подозревал, что времени у меня осталось совсем чуть-чуть, в обрез. Ведь если со Светочкой что-нибудь случилось…

«Заткнись!» – приказал я себе.

Перемахнув через перила, я прильнул к стеклу балконной двери, готовясь к любой неожиданности. Хотя комната была совершенно пуста, что-то в ней еще больше усилило мою тревогу. Что именно? Диванная подушка, валяющаяся на полу? Одинокий женский тапочек, перевернутый подошвой вверх? Газета на телевизоре, завесившая экран? Все вместе выдавало какую-то недавнюю суматоху или даже панику, с которой люди покидали помещение.

Я дважды ткнул пистолетом в двойное оконное стекло. Действовать пришлось не рукояткой, а стволом, чтобы открыть огонь в случае необходимости, и потому костяшки моих пальцев оказались рассечены до крови.

Хорошо еще, что додумался пустить в ход левую руку. Все остальное было плохо.

Восемь, девять, десять. Никто не явился на шум, никто не спешил встречать меня ни хлебом-солью, ни криками «караул!». Именно этого я поневоле и ожидал, именно этого и боялся.

Продолжая кровавить пальцы, я сунул освободившуюся руку в пролом и поочередно открыл обе задвижки, на которые была закрыта балконная дверь. Когда я ворвался в комнату вместе с потоком свежего зимнего воздуха, мои ноги волочили за собой желтые поролоновые полоски, выпавшие из щелей. Почему-то они напоминали мне серпантин, и от этого я чувствовал себя участником совершенно идиотского карнавала, устроенного таким образом, чтобы посильнее напугать меня и сбить с толку.

– Кто дома? – негромко крикнул я. После такого шумного возникновения все равно не было смысла заботиться о конспирации.

Мне ответила полная тишина. Слизывая языком кровь с ладони, я некоторое время стоял посреди освещенной комнаты, еще не понимая, что именно меня насторожило.

Озарение пришло одновременно с резким запахом. Чужие дома всегда встречают посторонних своей неповторимой устоявшейся атмосферой, которая редко кажется приятной. Но в воропайловской квартире ощущался не просто запах – настоящая вонь, смутно напомнившая мне что-то.

Выставив впереди себя пистолет, я двинулся туда, откуда струилась эта густая вонючая пелена. Нюх вел меня в запертую кухню, и по мере приближения к двери я уже с трудом сдерживал слезы в своих глазах, непроизвольно щурящихся от рези.

«Газ! – догадался я наконец. – Но при чем здесь газ?»

Первое, что я увидел в кухне – это лежащие на полу ноги, целый штабель самых разнообразных ног, как мне показалось от неожиданности. Лишь потом я сообразил, что конечностей передо мной ровно три пары – мужская, женская и детская.

– Светик!!!

Слава тебе, господи, она была жива, я понял это сразу, как только увидел блестящие глазенки, устремленные на меня. Дочурку обмотали скотчем так туго, что она напоминала маленькую спеленутую мумию. Сначала я пытался рвать путы зубами, но вскоре сообразил воспользоваться кухонным ножом, лезвие которого вспарывало клейкую ленту с шелестом и треском.

– Сейчас, сейчас, – приговаривал я, стоя на коленях. – Потерпи немножко, маленькая моя.

Кажется, по моим щекам покатились-таки слезы, а окровавленная рука пачкала Светочкин спортивный костюм, но я не замечал ничего, кроме ее глаз, таких больших и круглых, что они занимали почти половину ее бледного личика.

– Потерпи, моя хорошая.

Как только я с превеликой осторожностью избавил Светочку от наклейки на губах, боясь повредить их нежную кожицу, она тихо сказала:

– Свечка.

– Что, маленькая?

– Свечка. Погаси ее. – Дочуркины глаза указали мне направление, в котором следовало искать.

Безобидная на вид стеариновая свеча стояла на столе, и ее пламенный язычок трепетно лизал гремучую смесь пропана с бутаном, сочившуюся из всех конфорок и духовки кухонной плиты. Я поспешно дунул на пламя и, честное слово, мне показалось, что это было сделано в самый последний момент перед взрывом, который должен был стать салютом в честь покойного Геворкяна.

Потом мне стало не до размышлений. Я перенес Светочку на диван в гостиную, где запах газа уже выветрился, и тут у нее началась жесточайшая рвота, но я не мог оставаться с ней рядом, я уже мчался в кухню, где нужно было срочно распахнуть форточку и освободить угоревших стариков. Лишь когда они начали наперебой кашлять и со свистом вбирать в легкие кислород, я вернулся к дочери и присел рядом на одно колено, пряча от нее пистолет.

– Кто это сделал? – спросил я.

Ее губы пошевелились, но в этот момент Пашина мать заголосила навзрыд про сынушку-сыночка, который неизвестно на кого ее покинул, и я не расслышал все еще слабый Светочкин голосок.

– Кто? Повтори!

– Одноглазый. Я только его запомнила – из-за повязки. Остальных – нет. Напугалась очень.

– Карен, – пробормотал я.

– Ты его разве знаешь? – удивилась дочурка. – Откуда? Он же бандит!

– Твой так называемый папаша сам бандит! – взвизгнула Пашина мать. – Все из-за него, все из-за этого выродка проклятого!

Она сидела на полу, раскинув свои толстые ноги так, что на нее невозможно было смотреть без содрогания. Но, прежде чем отвести взгляд, я успел заметить микроскопические капельки крови на ее верхней губе – видать, скотч я отодрал вместе с темными усиками, которые она носила еще в сравнительно молодые годы.

– Как ты посмел явиться в наш дом! – вопила она с надрывом иерихонских труб. – Ты! Убийца!

– Он нас спас, бабушка, – напомнила Светочка, но возражать таким тихим голосом было все равно что перекрикивать поющую примадонну, вошедшую в раж.

Я видел, как Пашин отец зашелся в беззвучном кашле, оглаживая руками грудь, поросшую седой растительностью. Он тоже что-то говорил в перерывах между приступами, его глаза смотрели на меня с ненавистью, а губы кривились так, что ничего, кроме брани, они произносить не могли.

– У-бий-ца! – трубила его жена, перекрывая все остальные звуки. – Ты нам за все заплатишь, ты!

Подхватив Светочку на руки, я двинулся с ней к выходу. Впереди меня ожидало испытание пострашнее, чем провожающие нас обличительные вопли: неизбежный вопрос дочки о ее маме. Я не знал, что ей скажу. Я только чувствовал, как вздрагивает ее тельце, и молил бога о том, чтобы он позволил мне взять всю Светочкину боль на себя.

4

Восход робко обозначился в небе свинцовой серостью, и я привычно настроился на очередной пасмурный день, когда облака внезапно начали редеть и таять, как комья грязного снега в луже. Слева проглянул розовый солнечный диск, мелькающий за бесконечными тополями вдоль трассы. Солнце сопровождало нас в Новотроицк, рассчитывая полюбоваться там дальнейшими событиями, и чем ближе был конечный пункт нашего маршрута, тем более сияющим оно выглядело.

Я прибавил скорость, торопясь попасть в Новотроицк, где обосновались взрывоопасные парни, не щадящие ни женщин, ни детей. Сколько их там еще осталось: десяток, полтора? В первую очередь мне нужен был одноглазый Карен, носящийся с библейским девизом «око за око».

– Хороший девиз, очень даже актуальный, – процедил я.

– Это ты мне? – спросила Вера.

– Нет.

Карен и оба его подручных не стали дожидаться взрыва, от которого могли запросто сложиться два-три этажа. Запросто можно было попасть под гребенку, которой силовые структуры месяц за месяцем прочесывали кишащую паразитами страну.

«Одноглазый командовал, а эти двое во всем его слушались, – рассказала мне Светочка неживым голосом по пути к дому моей бывшей учительницы. – Он что-то крикнул им по-своему, и меня ударили ногой сюда, в бок. Это когда я сказала, что мой папа милиционер и им будет плохо».

После того как у Светочки вырвалась фраза про папу-милиционера, она неловко запнулась и замолчала, а я сделал вид, что мое ответное угрюмое молчание вызвано сосредоточенным управлением машиной.

Единственное, что я выдавил из себя при передаче дочурки на руки Тамаре Осиповне, это твердое обещание: «Им в любом случае будет плохо. Всем. Очень».

– Я боялась, что мне тоже отрежут ручки, – доверительно прошептала Светочка, дотянувшись до моего уха. – Я так испугалась, что чуть не уписалась от страха.

Вера, отличавшаяся острым слухом там, где не надо, высказалась в том духе, что некоторые типы, выдававшие себя при жизни за отцов маленьких девочек, от страха все же писались по-настоящему, а хорошо ли иметь папу в постоянно мокрых штанах? Папу, который, прежде чем напустить лужу, размышляет, как бы поскорее сплавить свою девочку в детдом, где сытыми бывают только крысы, питающиеся ушками и носиками бедных сироток.

– Но я же теперь и взаправду сирота, – подавленно произнесла Светочка, опечалившись так, словно только секунду назад окончательно осознала это.

– Теперь ты как раз никакая не сирота, – успокоила ее Вера. – Вот твой отец, настоящий. Он тебя никогда не бросит в беде.

– А мама? Где мне взять маму? Мне не нужна другая! Мне нужна моя! – Светочка приготовилась разрыдаться.

– Ты сильно ей была нужна? – спросила Вера таким жестким тоном, что маленькая собеседница вздрогнула и на время позабыла о намерении разразиться слезами. – Она предала тебя, бросила на произвол судьбы! Сбежала, вот как это называется. И можешь теперь плакать сколько душе угодно, но никогда не забывай об этом! Слышишь?

Когда я догадался сердито оттащить Веру от растерянной Светочки, бедняжка действительно заплакала. Я хотел броситься к ней, обнять, утешить, но Вера с неожиданной силой остановила меня и стала подталкивать к выходу, приговаривая:

– Пусть! Это злые слезы, самые легкие. Они быстро заканчиваются.

Не знаю как, не знаю почему, но вскоре я обнаружил, что сижу за рулем «Сааба», а Вера уверенно занимает место рядом и на все мои увещевания немедленно покинуть машину отвечает упрямыми взмахами головы: нет, нет и еще раз нет. Она сказала, что собирается остаться со мной до конца, неважно, каким он будет. «Мы теперь всегда будем вместе, – вот как она выразилась. И добавила: – Никуда ты от меня не денешься».

Вспомнив это своеобразное признание в любви, весьма смахивающее на угрожающий ультиматум, я, косясь на невозмутимый Верин профиль, спросил:

– Ручка и бумага какая-нибудь найдется? Поройся в бардачке.

– Ну? – деловито сказала она, вооружившись искомым. – Что ты хочешь?

– Продиктовать свою последнюю волю. – Я сурово смотрел прямо перед собой, усиленно работая желваками, чтобы не допустить на лицо преждевременную ухмылку.

– Какую такую последнюю волю? – насторожилась Вера.

– А вот какую. Хочу, чтобы в случае моей смерти нас обоих сожгли на одном погребальном костре – мой труп и тебя, живую. Ты ведь сама говорила, что мы теперь никогда не расстанемся, разве не так?

– Про погребальный костер ты здорово придумал, – одобрила Вера, зашвырнув канцелярские принадлежности обратно. – Очень прикольно. Похлеще Стоянова с Олейниковым.

– Это не я придумал. В Индии до сих пор кое-где сохранился такой обычай. Верные индуски добровольно обрекают себя на сожжение, чтобы доказать свою верность и преданность.

Недолго думая, Вера заключила с пренебрежительной миной:

– Полные дуры эти твои индуски.

– Вот именно! – обрадовался я проявлению такого здравомыслия. – Поэтому самое время тебе выйти из машины.

Вера меня не услышала.

– Они полные дуры потому, – продолжала она, – что позволяют своим мужьям умирать раньше себя. От меня ты такого подарка не дождешься.

Вместо того чтобы призадуматься о многообещающем подтексте этой фразы, я вдруг разулыбался, как последний идиот. Впрочем, разве у меня не было повода для оптимизма? По левую руку от меня находилось солнце, по правую – женщина, которая намеревалась никогда не исчезать с моего горизонта, и я ощущал тепло, исходящее одновременно с обеих сторон. То и другое было настоящим. Прошлое осталось позади, впереди маячила очередная цель, и если не это называется полноценной жизнью, то что тогда?

5

– О чем задумался, Игорь?

– О Светочке, – признался я. – Она такая маленькая, такая беззащитная. Я обязательно должен быть рядом.

Вера искоса посмотрела на меня и сказала:

– Не надо об этом думать. Нельзя. Станешь слабым и безвольным. Превратишься в тряпку.

– Это откуда же такие познания? – недовольно поинтересовался я, задетый сравнением. – Насколько мне известно, в женском батальоне ты не служила, воевать не воевала.

– Миша говорил, – спокойно пояснила Вера.

Обрадовавшись поводу поговорить, она даже отставила в сторону бутылку мадеры, к которой то и дело присасывалась далеко не с таким блаженным видом, как это делают младенцы, дорвавшиеся до соски. Ломок, насколько я знал, у нее после перехода на винную диету не наблюдалось, но похмельный синдром давал себя знать: круги, которые образовались у Веры под глазами, говорили сами за себя.

– У него что, медали за боевые заслуги имелись? – спросил я с таким кислым видом, словно меня самого заставили хлебать вино натощак.

– Медалей у него не было, – ответила Вера подчеркнуто ровным тоном. – Но уж он-то в этих делах разбирался, можешь не сомневаться.

Каждое упоминание о покойном бандите, которого я никогда в глаза не видел, коробило меня все сильнее, словно речь шла не о Верином брате, а о ее женихе.

– Про что же в такие моменты принято думать у господ бандитов? – продолжал я с неприкрытым сарказмом. – Про бренность всего земного?

– Нет. – Она покачала головой с таким серьезным видом, словно не замечала моего язвительного тона. – Нужно думать о том, как победить и выжить.

Я открыл было рот, чтобы возразить, однако пришлось возвратить челюсти в исходное положение, поскольку никаких контраргументов у меня не было. Победить и выжить. Все правильно. Если будут соблюдены эти два условия, то все остальное приложится.

«Сааб» стоял в конце заповедной улицы особняков, и с нашей позиции отлично просматривались ворота нужного нам дома. По причине раннего утра ворота оставались закрытыми. Одноглазый Карен, умаявшийся ночью вместе со своими более зоркими орлами, скорее всего теперь мирно почивал, и ожидание его пробуждения грозило затянуться надолго. Но я не возражал. Я готов был торчать здесь сколько угодно, потому что уже усвоил нехитрую заповедь любой, даже самой маленькой войны: нельзя оставлять врагов живыми. Это красиво, это благородно, но великодушные умирают раньше, чем успевают проникнуться своим благородством. И трофейный «макаров», покоившийся у меня на коленях, намеревался отстаивать мое мнение до последнего патрона.

Все чаще мимо нас проезжали дорогие иномарки, сияя солнечными бликами на своих дочерна затонированных стеклах – сильные мира сего лениво потянулись на свои рабочие места: кто в офис, кто в банк, кто в налоговую инспекцию или в прокуратуру. В обратном направлении двигалась пешим ходом публика попроще: домработницы с набитыми сумками, похмельные мастеровые, гувернантки с брезгливо вздернутыми носами, лохматые строители в обесцветившемся тряпье.

К десяти часам утра движение начало замедляться, а в одиннадцать прекратилось совсем. Прислушавшись к своим ощущениям, я запустил двигатель на холостые обороты и сделал это не только для того, чтобы прогреть салон.

– Тебе придется как следует держаться, – предупредил я Веру. – Но пристегиваться нельзя.

– Намечаются гонки на длинную дистанцию?

– На очень короткую. До ворот геворкянского дома. Потом, когда начнется стрельба, ложись на дно и не высовывайся. В случае чего назовешься моей заложницей. А еще лучше…

– Можешь дальше не продолжать, – отрезала Вера. – Все равно бесполезно.

– Ладно, потом не жалуйся.

– А я жаловалась? Хоть раз?

Крыть было нечем, поэтому я промолчал. И не раскрывал рта до того момента, как створки ворот, от которых я не отрывал взгляда, вздрогнули и стали медленно расползаться в разные стороны.

– Ну, держись! – предупредил я, включая первую скорость. – Держись как следует! – повторил я, когда «Сааб», подстегнутый переключением передачи и педалью газа, всхрапнул и бешено завращал колесами, устремившись всем своим обтекаемым корпусом вперед.

Моей целью было автомобильное рыло, высунувшееся из ворот наружу. Кажется, оно было фиолетовым, но это не имело ни малейшего значения. Мне было абсолютно все равно, какую машину таранить, потому что я собирался для начала устроить затор в воротах, чтобы с самого начала посеять суматоху и панику в стане врага.

– И-и-э-э-эх! – восторженно заорал я, когда до столкновения осталось всего ничего: шесть метров и четверть секунды.

И тут же металлический грохот заглушил мой боевой клич.

6

Тумп! Радиатор «Сааба» вмял подставленный бок чужой иномарки вместе с водительской дверцей, а противоположным боком впечатал ее в столб ворот. Еще до того, как на снег осыпалась шелуха ржавчины и краски, я сдал назад и, дождавшись, когда откроется задняя дверца, выпуская наружу чью-то торопливую ногу, повторил маневр.

Вероятно, кость анонимной голени хрустнула достаточно громко, но все перекрыл новый яростный звук столкновения двух колесниц.

– Справа! – закричала Вера, растопырившаяся на своем сиденье.

Прямо за ней снаружи маячил привратник с отчаянно перекошенным лицом. Он пялился на нас во все глаза, а потому никак не мог справиться с затвором своего автомата, обращенного стволом вниз.

Я опять заставил возмущенно дребезжащий «Сааб» попятиться, резко выворачивая руль, а когда привратник взял автомат на изготовку, ему было уже не до стрельбы – получив бампером по коленям, он сначала с размаху обрушился на капот, а потом исчез под ним, после чего нашу машину мягко подбросило вверх.

Это был уже двор, а я с пистолетом в руке находился снаружи и орал Вере, помогая себе жестом свободной руки:

– Назад, на улицу! Жди там!

Роняя какие-то детали и колпаки от колес, «Сааб» со скрежетом пополз назад, в то время как я, метнувшись к смятой иномарке, открыл ближайшую ко мне заднюю дверцу. Обе передние заклинило при столкновении, но эта, удар по которой был смягчен хрупкой человеческой костью, подчинилась мне без сопротивления.

Пострадавшим оказался толстый дядька с щегольскими усиками, страдальчески прихваченными нижними зубами. Из пятерых человек, набившихся в салон, он имел вид наиболее бледный и несчастный. Две женщины в черном, тоже сидевшие на заднем сиденье, пытались спрятаться от меня за его спиной и таращились одинаковыми перепуганными глазами, похожими на четыре перезрелые вишни.

Если не считать Арама, затравленно озиравшегося через плечо, все седоки иномарки были людьми мне незнакомыми, к тому же степенными, пожилыми и явно не склонными к агрессии. Передний пассажир вообще отказывался каким-либо образом реагировать на происходящее, уронив лысую голову на панель, прямехонько под округлой вмятиной, зияющей в лобовом стекле на манер серебристой паутины.

Перекрикивая гомон, мало-помалу переходящий внутри салона в шумный восточный базар, я заорал в помертвевшее лицо Арама:

– Прочь! Уматывай отсюда! Не останавливайся, пока бензин не кончился! Ты меня понял?

Я бросился во двор. Горе-автоматчик, отталкиваясь от земли руками, спешил убраться с моего пути, волоча за собой неподвижные ноги. Он смутно напоминал большущую ящерицу, но был вовсе не столь проворен, поэтому мне пришлось перенестись через него размашистым прыжком.

Два клыкастых пса скорее хрипели, чем рычали, натягивая цепи, на которые были посажены по причине скопления родственников. Они задыхались от злобы, и я мимолетно понадеялся, что оба удавятся в своих ошейниках к тому времени, когда я увижу их вновь. Если увижу.

Возможно, даже не коснувшись подошвами ни одной из ступеней, я взлетел на обширное мраморное крыльцо с колоннами. До приоткрытой входной двери оставалось не более двух метров, когда худенькая золушка, высунувшаяся из дома на шум, запоздало налегла на нее, намереваясь отгородиться от меня чересчур массивным для нее дубовым щитом.

– Стой! – взревел я.

Золушка провалилась внутрь дома вместе с дверью, которую я пнул выставленной вперед ногой. Дверные петли удар выдержали, а что там произошло с девичьими суставами да косточками, выяснять было совершенно некогда.

Ноги вынесли меня в просторный холл. Справа, темнея на фоне цветного витража во всю стену, визжала с короткими паузами какая-то толстуха, явно вознамерившаяся преодолеть ультразвуковой барьер. Слева кто-то бежал наутек, путаясь в пластмассовых стульях и столах, расставленных возле небольшого фонтанчика, мирное журчание которого показалось мне совершенно неуместным.

Прямо передо мной расстилалась широкая деревянная лестница, уходящая плавной дугой вверх, туда, где размещались жилые комнаты, в одной из которых должен был находиться Карен. Я спешил к этой лестнице, когда на ее ступенях над моей головой возникли человеческие ноги, мягко ступающие мне навстречу в теплых шерстяных носках.

«Макаров», заждавшийся своей очереди поучаствовать в шумной забаве, радостно вскинулся в моей руке. Был он раза в полтора легче своего немецкого собрата, к которому я успел приловчиться, а потому задрал ствол слишком высоко, поспешив с трескучим выстрелом еще до того, как я успел хорошенько прицелиться. Первая пуля тупо расщепила кусок резных перил, и лишь вторая, направленная обеими руками, подсекла крадущиеся ноги.

Негодующее бормотание устремилось мне навстречу одновременно с тарахтением покатившейся вниз бейсбольной биты. Далее следовал глухой стук пересчитываемых грузным телом ступеней. Не дожидаясь, пока подранок завершит свой шумный спуск, я ринулся наверх.

Второй этаж встретил меня хлестким выстрелом. Я не сразу сообразил, откуда он раздался, и вертел бы головой до самой смерти, если бы не уловил правым ухом хищное клацанье затвора. Стремительный поворот головы и полуприседание – вот и все, что я успел проделать. В то же мгновение направленный на меня из коридора карабин или помповик, точно не знаю, выплюнул ослепительный сгусток пламени. У виска точно взмахнули раскаленным прутом, норовя снести мне голову. К счастью, это оказалась не картечь, поскольку я по-прежнему стоял на ногах, а за моей спиной осыпались какие-то стекляшки.

Последний осколок не успел отзвенеть на полу, когда я сообразил метнуться в сторону, освобождая пространство для следующего свинцового гостинца. В глазах было темно, в носу свербило от пороховой гари, но я почти наугад послал в коридор три пули подряд, ориентируясь только на пятно вспышки, которое сияло в полумраке даже после того, как отзвучал сам выстрел.

– Ва-а-ай! – протяжный вопль без труда прорвался сквозь воздушные пробки, заложившие мои уши.

Потом был звук падения тела, а я уже развернулся в противоположном направлении – и очень своевременно, потому что в нескольких шагах от меня, в другом коридорчике, стоял совершенно голый парень, тоже с карабином наперевес. В зубах он держал патрон размером с окурок толстой сигары. Второй, точно такой же, трясущиеся пальцы вставляли в магазин.

Шарахнуть из своего оружия этот нудист все же успел, но, поскольку сначала моя пуля продырявила ему плоский живот, его выстрел прошил лишь пол под ногами, вывернув оттуда пару паркетин. Это был знатный заряд, составленный то ли из мелких шариков, то ли из рубленых гвоздей. От меня после такого картечного душа только клочки остались бы.

Голый снайпер пробормотал что-то, все сильнее клонясь головой вниз, туда, где еще клубилось сизое облачко дыма.

На месте его левой ступни образовался кровавый фарш, и карабин выпал из ослабевших рук. Дождавшись, когда раненый рухнет следом, я подскочил к нему, опрокинул на спину и крикнул:

– Карен! Где он?

Парень страдальчески морщился и держался за свой живот.

– Наверху. Мать его там. Не стреляй, а?

Я бросился к лестнице.

– Каре-е-ен! – орал я на бегу.

Все равно враг был предупрежден об опасности, а мой зов мог только воспрепятствовать его бегству, потому что, при всей моей ненависти к Карену, я чувствовал в нем некую пружину, способную распрямиться навстречу опасности.

Площадка третьего этажа тоже разветвлялась на два коридора, и белая повязка бросилась мне в глаза в дальнем конце одного из них. Я замер, целясь в неподвижную фигуру, затаил дыхание и плавно потянул спусковой крючок на себя.

Клик! После всех предыдущих раскатистых выстрелов слабый щелчок прозвучал довольно обескураживающе. Клик! Клик! С таким же успехом я мог расстреливать противника из собственного указательного пальца.

Карен был вооружен по-настоящему, но, вместо того, чтобы направить на меня свой собственный пистолет, он вдруг поднес свободную руку к лицу, а потом пренебрежительно взмахнул ею в воздухе, то ли приказывая мне немедленно убираться, то ли подзывая поближе.

Так полагал я до того самого момента, когда неподалеку от меня брякнулась на пол металлическая штуковина и покатилась по широкой дуге, норовя очутиться у самых моих ног. Округлая форма, ребристая поверхность. Еще до того, как в мозгу промелькнуло: «граната!», я машинально футбольнул предмет обратно.

Глок-глок-глок! Отпасованный мной яйцевидный предмет бойко покатился по ковровому покрытию коридора, подпрыгивая при столкновениях с плинтусами. Я бросился ничком на пол, умудрившись кувыркнуться поближе к спасительной стене, а когда за углом отгремел взрыв, переколотивший все, что было вокруг хрупкого и неустойчивого, обнаружил, что мой рот забит всякой дрянью, посыпавшейся с потолка.

Потом я шагал сквозь облако пыли и отчаянно плевался, пытаясь избавиться от крошева, хрустящего на зубах. Я шел, смотрел на извивающегося Карена и не удивлялся тому, что он выглядит таким уродливо укороченным: еще в самом начале пути перешагнул через обрубок ноги, обутый в чадящую кроссовку.

Но он был жив, когда я склонился над ним, он разнял бледные губы и произнес нечто, исполненное ненависти.

Легко разжав пальцы Карена, я отобрал у него пистолет, убедился, что он стоит на боевом взводе, и направил его в разом сморщившееся лицо.

– Сынок!

Подняв глаза, я увидел немолодую женщину в траурном одеянии. Придерживаясь за изрешеченную осколками дверь, чтобы не упасть, женщина смотрела не на Карена, а на меня, отчего казалось, что она обращается именно ко мне. Более того, заговорила она по-своему, но я сразу понял смысл произнесенного шепотом заклинания.

– Сынок! – повторила женщина умоляющим тоном. – Ради бога!

Она пока не плакала, однако я догадывался, что пролитых ею слез с лихвой хватит для того, чтобы растворить всю кровь, пролитую Кареном – его собственную и чужую.

Сжимая пистолет в опущенной руке, я выпрямился, коротко посмотрел в сухие глаза матери своего заклятого врага и пошел прочь.

Я спускался вниз по лестнице, которую взял штурмом, я переступал через гильзы и пятна крови и все это время смотрел себе под ноги, чтобы не видеть никого вокруг – ни живых, ни мертвых.

Вооруженный, я стал вдруг совершенно беззащитным, настолько уязвимым, что со мной мог бы справиться даже мальчуган, увязавшийся за мной на втором этаже. Если не считать этого безмолвного спутника, то огромный дом выглядел совершенно вымершим, ведь я на славу постарался, чтобы он стал таким.

Выйдя во двор, я и здесь не увидел ни единой живой души, лишь за воротами маячила Верина фигура, одинокая, как шахматная королева на пустой доске. Прежде чем сделать шаг ей навстречу, я выронил из руки пистолет, надеясь, что когда-нибудь сумею позабыть, каков он на ощупь, как азартно дергается во время стрельбы и что происходит после этого.

Лютые псы проводили нас сдавленным рычанием, а полноценным лаем разразились не раньше, чем мы скрылись с их глаз. И это была лишь маленькая толика той огромной ненависти, которой был пропитан воздух.

7

Три чайные ложечки дребезжали в трех пустых стаканах, сопровождая этим незатейливым аккомпанементом дробный перестук колес. Белая занавеска лишь наполовину скрывала ночь за вагонным окном. В купе было уютно и немного таинственно.

Меня радовало, что вино исчезло из нашего семейного рациона. Еще больше радовало, что наркотики и кровь, которые отныне превратились для меня в синонимы, остались в прошлом. Единственным напоминанием о событиях минувших дней служила мне небольшая заметка в газете с криминальным уклоном, которая служила скатертью на откидном столике. Я знал ее почти наизусть. Она называлась «Авторитет в юбке» и повествовала о некой Марине З., вдове известного курганского бандита, решившей продолжать дело своего покойного мужа. Ей инкриминировалось использование услуг профессионального киллера для сведения счетов с враждебной группировкой. «В деле фигурирует такое количество трупов, – говорилось в заметке, – что видавшие виды работники уголовного розыска и прокуратуры хватаются за голову. Крутая мадам не только передала в распоряжение убийцы свой личный автомобиль, но и укрывала его в собственной квартире до окончания кровавой бойни. Нанятый Мариной З. адвокат, однако, утверждает, что его клиентка сама стала жертвой бандитских разборок, превратившихся в привычную примету нашего времени».

От перечитывания газеты меня отвлек голосок Светочки, которая пожелала немедленно получить ответ на свой вопрос:

– Теперь, когда ты наполовину седой, ты считаешься стареньким, да?

Я машинально привстал, чтобы полюбоваться своим новым зеркальным отражением, к которому так и не смог привыкнуть за семь минувших дней.

– Зато ты молоденькая, – отшутился я.

– Я не молоденькая, я маленькая. Вот тетя Вера – молоденькая.

– Можешь не подлизываться, – сказала Вера. – Третьей шоколадки не будет.

– Будет! Иначе я спать не лягу и шушукаться вам не дам.

– Кто шушукается? – притворно возмутился я, быстро переглянувшись с Верой.

– Вы. Все время.

– А ты, значит, подслушиваешь? – осведомилась Вера с довольно кислой миной.

Светочка подумала-подумала и неожиданно призналась:

– Иногда. И я знаю ваш главный секрет.

– Неужели? – откликнулись мы хором.

– Ужели. Вы теперь муж и жена, я знаю. И что у папы теперь другая фамилия, я тоже знаю. Задро… Задор… – Светочка вздохнула и убежденно заключила: – Плохая фамилия, длинная слишком.

– Был бы человек хороший, – отрезала Вера.

– Он и так хороший. Даже если у него совсем никакой фамилии не будет.

После этой коротенькой характеристики я добрых полчаса сидел с блаженной улыбкой, не воспринимая ни единого словечка из какого-то глупого спора, затеянного двумя моими любимыми женщинами, большой и маленькой. То ли они свой ненаглядный сериал обсуждали, то ли последние модные веяния, а может быть, просто выясняли, кто из них главнее.

А потом мы опять пили чай, и Светуля умяла еще две шоколадки и уснула, и Вера уснула тоже, а я остался сидеть за мерно раскачивающимся столиком, разложив перед собой общую тетрадь, на первой странице которой было выведено: «Я проснулся и одним открытым глазом увидел свою домохозяйку».

Да, именно так все началось. Конца своей истории я пока что не знал, но ведь я выжил, и продолжал жить, и надеялся, что до конца было еще очень и очень далеко. Так что продолжение следовало!

Content

Сергей Донской
Наркомент

Глава 1

1

2

3

4

5

6

7

Глава 2

1

2

3

4

5

6

7

Глава 3

1

2

3

4

5

Глава 4

1

2

3

4

5

6

Глава 5

1

2

3

4

5

6

7

Глава 6

1

2

3

4

Глава 7

1

2

3

4

5

6

7

Глава 8

1

2

3

4

5

6

Глава 9

1

2

3

4

5

Глава 10

1

2

3

4

5

6

7

Глава 11

1

2

3

4

5

6

Глава 12

1

2

3

4

5

6

7