Таисия ПЬЯНКОВА

ПАМЯТЬ ВЫДУМКИ

От земли Адом

до земли Эдем

черной бурею

пронеслась беда.

То Горыныч злой

прилетел грозой

до заступницы

земли Эдема,

обережницы

добродетели

до Югоны-свет

раскрасавицы...

* * *

Чудеса многолюдья сторонятся, потому случаются в основном с теми, кто одинок да склонен перебиваться в жизни выдумкой.

Мечта, ежели здравая, она все знает. Она ведь, до появления хозяина своего на свет, успевает облететь весь мир, все оглядеть и все запомнить.

Готовому-то человеку только представляется, будто бы он сам что-то измышляет. Нет-нет! Это ему в часы одиночества открывается память выдумки. То, о чем она ему повествует, где-то в мироздании уже случалось. Ну, а поскольку вселенная бесконечна своей повторяемостью, то любая человеческая мечта способна образоваться наглядно. Хотя исключительная, но возможная эта редкость и воспринимается людьми как чудо.

Яся Пичуга с матерью своей, шаловатой Устенькой, до деревни Большие Кулики, что стояла на яру таежной реки, вроде как со внешней стороны прилеплена была. Годов тому за десяток, как случиться описанной тут оказии, Ясина мать, убегши, по ее словам, от грозного супружника, закатилась с дочкою за Васюганские болота, да только привиться до местного народу не сумела, поскольку оказала себя такою гуленою, которую прикуй до ворот - со столбами унесет. Нечистый, похоже, на ней где-то целыми неделями скакал, принуждая кидать на произвол судьбы малолетнюю дочку.

Конешно, люди стали в открытую говорить, что никакого супружника у такой шалавы не было и быть не могло. Насчет же дочки?.. Так в жизненной суете своей Устенька вряд ли разглядела, от кого ее поймала. Потому, видать, и получилась Яся какой-то как недосиженной. Ежели она и представлялась на белом свете живою, то разве что одними только глазами.

Да уж. Глаза у нее были - две утренние звезды на чистом небе.

А все остальное? Посдергивай, казалось, лохмотья, в кои рядила дочку разгульная мать, ежели найдутся под ними голые косточки, то и слава богу. К тому же бедняга эта даже имечка своего настоящего произнести не могла настолько была заиката. Иной раз до посинения заходилась. Когда кому с расспросами выпадало довязаться, так не хуже было бы лютой пыткою девку пытать. Потому к ней никто лишний раз и не приставал. Потому и сама она старалась ни до кого не касаться.

- Божевольная![1] - страдали за нее бабенки да шептались от нее в стороне: - А не всучена ли Устеньке нечистым духом мертвяка с чужими глазами?

Сносно заикатою выдыхалось одно только слово - "Я". Это "я" отдавалось ею с каким-то присвистом. Потому и стал народ называть ее Ясею.

Что там ни говорили о Ясе люди, а все жалели - не обижали. Разве что пацанье... Оно, поначалу, даже дразнилку придумало:

Яся, Яся, Яся, Ясь,

ты откелева взялась?

Не сталилась, не снеслась

с того свету поднялась...

Озорники - чего с них возьмешь? Дуракам закон не писан.

Жить шаловатая Устенька наладилась в мазанке недавно умершего бобыля Бореньки, невеликий двор которого сходился задами со двором большекуликинского санника - деда Корявы. Тот, с малков в подпасках бегаючи, все покрикивал на блукавых буренок - куды тя корява понесла?! Оттого на всю жизнь и остался Корявою, хотя, заусатившись, от гурта отошел и взялся гнуть полозья.

При нем, при Коряве, держался внук - Егорка, который с рождения светленьким, навроде седеньким, удался. За что и кликали его Серебрухою. Парнишка был вихревой, но жалостливый. Когда гулявая Устенька до Больших Куликов прибилась, ему годов двенадцать уже сравнялось. Лет на пяток опередил он в годах Ясю. Вот и взялся он опекать глазастую. Драться доводилось. А когда в ней проявилось умение узоры всякие выводить, то, радуясь тому, обещался:

- Плюй ты на чепуху ерундову. Подрастай скорейча. Я от деда как только полностью перейму ремесло, да как заделаюсь знатным санником шелков тебе накуплю, холста, бисеру. Знай красоту по узорам своим наводи...

Шить-вышивать Яся давно наровлялась, да только работа эта бабья привлекала ее постольку-поскольку. Больше тянулась она до изображения красками. Как минутку свободную выкроет, так и кидается неведомые цветы по стенам избы своей распускать, живые травы взращивать. К девичьим летам навострилась она столь отрадно красками владеть, что тот, кому выпадала переступить порог мазанки, оказывался как бы на лужайке посреди неведомого сада.

Для людей особо интересным было то, что, к примеру, стручок гороха, изображенный ею длиною в доброе полено, заставлял верить, что и на самом деле он таким случается. И вот еще какая заманка была в Ясином умении: каждому хотелось затаиться посреди ее сада, прислушаться - не бродит ли по-за стеною дивных посадок тот, от которого в жизни человеческой многое зависит?

Когда же деревенский люд малость попривык к Ясиным чудесам, ему одной только видимой красоты маловато сделалось.

- Благодать, конешно, несказанная, - взялись они указывать рисовальщице. - Но ежели ко всему да соловушку бы сюда заманить прямо-таки не жизнь, а малина сделалась...

- Уж так сразу и соловья тебе подавай. Хотя бы щегла или зяблика.

Разговоры эти в зиму поднялись: какие по снегу щеглы, какие зяблики? Одни воробьи да вороны остались.

Вот тогда и попробовала Яся сама научиться под стать любой птахе трели выводить.

Дело занялось с первыми зазимками, а уже к Рождеству заикатка такого соловья выдавала, что вконец обеспокоенная кошка начала припадать к половицам да подергивать хвостом.

Дальше - больше.

Прозванная за такие концерты Пичугою, Яся наметила себе попытаться повторить крик какого-нибудь иного живья. Начала с упомянутой кошки. И что вы думаете? Так ли замяукала, что хвостатая, с полатей сиганувши, выгнула спину хомутом и... заревела только что не тигром.

При людях случился фокус: кто засмеялся, а кому вспомнилась "мертвяка с чужими глазами" - потянуло перекреститься тайком.

Со временем Ясе придумалось еще и шум всякой непогоды освоить. В новой затее она точно так же достигла предельного сходства.

Должно быть, природа была определена ей неугомонная, потому как терпения хватило подладиться голосом и под шум речной гальки, и под наплыв тумана, и под солнечный восход, свет звезды пробовался ею напеться. И ведь получалось! И все у нее выходило так, вроде бы в момент достижения цели, она сама становилась тою же, допустим, галькою или звездой.

Вот она, какая штука!

Народ через Ясю стал понимать, что все как есть в мире имеет свой голос. Только уши к человеку приделаны слишком толстые...

Одним из большекуликинцев Пичугина особенность казалась божьим даром, другим - наоборот. Оно и понятно: нечистая сила в старые времена точно так же была придумана, да вот только к исполнению своих обязанностей она подходила куда как серьезней.

В одном лишь мнении сходились все насчет Пичуги - божевольная. Потому и оставалась она, как всякий непонятный человек, и одинокой, и беспомощной.

* * *

Раздымился Змий

чадом-копотью,

расщелкался Змий

огневым хвостом,

угнездился Змий

посреди небес,

располохнул пасть

окаянную,

клыкнул раз-другой

с языка его

сошла на Землю

Яга Змиевна...

* * *

Понятно, что не одним годом достигла Яся умения своего. Но оттого, что голосом вознеслась она в мир услады, сама Пичуга приглядней не сделалась. Всей и невесты из нее выросло - глаза да песня. Ну, еще доброта.

Вообще-то для человека столько иметь - об чем печаль? Но ведь нам надо не как пришлось, а чтоб сыпалось да лилось...

Однако молодость брала свое. И ежели говорить о любви, так, по сути, дружба с Егором Серебрухою и вдохнула в Ясю желание длить жизнь да во что-то еще верить. Кого ж ей было полюбить-то?

Надо отметить, что из Егора к тому времени выдул парняга - хоть на трон, хоть в заслон... И человек из него получился некорыстный, веселый. Делу своему взялся служить отменно: такие бегунки-розвальни, такие козырки излаживал, что во дворе деда Корявы всяким новым Егоровым саням устраивались смотрины, на кои налетывали ретивые купчики-голубчики. И затевались ярые торги. Но сколь ни хороши были проданные сани, очередные из-под Егоровых рук выходили того краше.

И опять собиралась ярмарка.

А что Яся? Она как была для Егора Пичугою, так и осталась. И даже те девчата, которые выкокечивались перед санником, смотрели на нее, как на забавную при ладном женихе безделушку. Они даже, заместо гармошки, зазывали ее на вечерки да посиделки. А и не шла, так не больно тужили.

- Подумаешь... королева из хлева! Ну, и сиди, дура, без закваски. Все одно не раздобреешь...

Гулять, с раздобревшими, Серебруха гулял, в кусты не прятался, но и Ясиной дружбою не пренебрегал; по душе ему была прежняя забава.

- Напой мне, Пичуга, каково живется пленнику на чужбине, - ласково спрашивал он ее чуть ли не всякий день. - А теперь, о том, как цыган от погони спасается...

Дед Корява беспокоиться стал:

- Обалдуй! Ты чего это с девкою игрованишь?! Она те чо? Одной только неуклюжестью взросла? Загляни-ка ей в глаза - каково в них бездонье! Через них до любой звезды добраться - раз плюнуть... На нее сердцем, а не кичливостью глядеть надо.

- Брось метелиться, дедуня, - заверил Егор. - Мы с Ясею, что брат да сестра.

- Сестра - посреди костра... Девка горит, а ты, обалдуй, греешься...

Как-то на новые торги Егоровых саней насыпалась целая свадьба народу. Наддатчиков налетело - один другого карманистей да крикливей.

Вот задириха неспустихе и тычет:

- Куда тебе с этакой мордой в Егоровы сани? Тебе ж бегать сзади...

А неспустиха оттыкается:

- А тебе передом - под ременным кнутом...

И разгулялся каленый спор.

В этот день возьми нечистый и принеси домой из долгого затемнения шалавую Устеньку. Узрела она во дворе соседей канитель, перемахнула через огородние прясла, оглядела Егоров товар и давай в сторону козырок пальцем тыкать. А сама до купцов тощей грудейкой пятится.

- Это ли сани? - допрашивает каждого. - У вас чо? - ухмыляется. - У вас деньга сорвана с пенька? Она у вас по колкам опятами растет? Вот я, признается она, - видела сани так сани! Руками Севергиных мастеров излаженные! Владычица в них безлошадно катается. А это разве сани?! Это же корыто с усами. В него и плюнуть-то зазорно.

Сама взяла и плюнула.

После до Серебрухи повернулась, оглядела его долгим взором и говорит:

- Смотри у меня!

И захохотала так ли раскоренисто, что и комары даже оцепенели.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна,

на Югону-свет

совой глядючи:

- Я, владычица

земли Адома,

озарение

вольна даривать,

от звезды к звезде

вольна летывать,

время за время

перекидывать...

* * *

Надо сказать, что теми временами разговор о Северге никому из жителей таежного края в диковинку не был. Народ тогда в основном промышлял лесом и случалось, конечно, терялся иной охотник либо шишкователь в смурых дебрях урмана. Бывало, что и грибница-ягодница, излишне добычливая, захаживала себя по ельникам да марям до полной потери.

Ну а нынче? Разве нынче никто нигде не теряется? Однако и в голову никому не приходит пенять на всякую там нечисть. В те же поры все таежные напасти сваливались на упомянутую Севергу, на владычицу какого-то жизненного провала. В народе верилось, будто бы ведьма эта время от времени всплывала из владений своих потуземельных через Шумаркову слоть[2], вылезала на плавник[3], который на мочажине той и поныне лежит не тонет, перекидывалась черной совой, перелетала ею топь да береговую недоступность, чтобы, колдовской волею своей, полонить заблудшего в урмане человека да приноровить его к нужному ей ремеслу.

Кое-кому удавалось обхитрить колдунью - к людям воротиться. Только вспомнить да рассказать, о чем бы надо, он не мог. Так себе: полохнет память ярким лоскутом и тут же выцветет. Иного же кого Северга сама гнала в три шеи: того, кто оказывал себя дурнее кривой сохи. До дому, однако, не доходил такой кривосоха. Становился в тайге лешим либо кикиморой.

Для забранного же владычицей человека выход из провала якобы имелся, только отворен он был совсем в иную жизнь. Где он находился тот выход? Какая за ним судьба поджидала полонянина? Северга про то никому не докладывала.

Народ ей необходим был якобы для того, чтобы с его подмогою творить ведьме во владениях своих какие-то секреты. Этих умозрений держались все таежники. Некоторые полагали, что владычица, среди уводимых ею людей, подыскивала всего лишь одного способника, который не вот бы взял и создал для нее секрет, а сподобился бы открыть готовую тайну, которая не давалась ведьме бог знает с каких времен.

Ну и вот.

Не то какой обидчивый лешак, досадуя на владычицу за свою попорченную жизнь, постарался перевстретить в тайге бывшего свояка да нашептать ему что почем? Не то кикимора болотная откровенничала с водяным да была подслушана кем-то случайным? Определи теперь. А только по народу, как рябь по воде, пошла и пошла нашептываться сказка о том, что Северга будто бы намерена, способностью подыскиваемого ею разумника, познать тайну Алатырь-камня.

Хотя смутно, да и теперь еще помнится таежными людьми заклинание, которое творилось стариками на случай пропажи в урмане охотного человека.

Как на море-океяне,

да на острове Буяне

Алатырь-камень лежит,

без огня камень горит.

Кто камень изгложит,

тот жизнь свою измножит;

кто скрозь него пройдет,

тот сам себя найдет...

И опять же... Где тот океян? Где тот остров? Какую для себя выгоду надеялась добыть владычица жизненного провала, познавши тайну Алатырь-камня? Кто нам возьмется все это объяснить?

* * *

Взговарилася

Яга Змиевна,

на Югону-свет

лисой глядючи:

- Пожелай, и ты,

моей выучкой,

озарение

станешь даривать,

от звезды к звезде

станешь летывать,

время за время

перекидывать...

* * *

Ну, ладно. Пущай покуда все остается как есть, а мы воротимся во двор деда Корявы.

Со слов ли, с хохоту ли шаловатой Устеньки, а вроде бы как все разом прозрели, а то наоборот - ослепли. Одним словом напала на людей какая-то душевная слабость: ну сани, ну стоят, ничего себе - хорошие сани. Только есть ли нужда рубахи из-за них рвать? Надо подождать, какими из-под Егоровых рук следующие козырки выпорхнут. Тогда можно будет и кошелем потрясти...

Вот по таким по гладким думам и разъехалась ярмарка. Серебруха же остатным вечером на дворе своем долго кормил разными санными боковинами да глянцевитыми полозьями прожорливый костерок. Смотрели сыздали на тот малый пожар большекуликинцы и невеселые думы свои перемалывали досадливыми языками:

- Это ему Устенька подладила - за дочкины муки.

- А так ему и надо: не пляши перед хромым...

- Так оно... не лезь и коза под образа... Егор ли повинен в том, что заикатка душу свою перед ним расстелила?

- Губа - не дура...

Вот чего на Сибири возами наскубили, так это присловий да поговорок: и что ни словцо, то копьецо.

Сладил Серебруха другие сани - опять ярмарка налетела.

- Ну, могё-ошь! Ну, ма-астер! Интерес берет поглядеть, на что ты дальше будешь способен? Вот тогда уж - по рукам...

На третьи сани какой-то хлюст глянул да и говорит:

- Пожалуй, мною чудо бы это купилось, да вот купило затупилось: не по нашим дорогам царя из себя выгибать. Ты, паря, чего бы попроще изладил... - Зачем попроще? Самокатки Севергины пущай изладит, - опять подсунулась со своей Колдуньей шалавая Устенька. - В них по любым дорогам, ровно по столешнице...

- Не самокатки - самолетки сотворю! - ударил кулаком в ладонь никогда прежде не ходивший в росхристях Егор.

- Фю-ю! - только и сумелось кому-то присвистнуть в толпе на Серебрухину посулу.

А кому-то прошепталось:

- Пропал человек...

И тут в голос ударились девчата:

- Ведьма проклятая! Нарочно придумала о Северге?!

- Вконец изурочит парня!

- Не сама ли она и есть - Северга?!

- Сщас проверим. Хватай шалавую!

Сообразив, что доигралась, Устенька бежать кинулась. Да вряд ли спасли бы ее от цепких рук не столь уж быстрые ноги, кабы шум скорой расправы не покрыло Пичугино пение. И хотя даже на песню не выделил ей создатель ни единого словечка, однако же голосом души своей сумела, смогла она донести до сознания взбудораженных людей такую истину:

что на слово сказанное,

как на семя брошенное,

отзовется зримое,

знамое откликнется

память первоголоса

переймет грядущее...

Поняли в тот день большекудикинцы, что искра человеческой мечты негасима. Сказанная словом она витает по умам. И не беда, что Егорово обещание не исполнится им самим. Придет в мир иной мастер. Серебрухино слово отыщет его и озаботит. И любая Северга со своими хитростями ничто против людской переимчивости, поскольку человек задумкою своей обязан только времени...

Внимали селяне Пичуге и диву давались: насколько, выходит, значим в этом безмерном мире каждый человек; и насколько он становится обобранней от неумения дослушаться до чуда того слова, которым говорит благая мечта...

Замолкла Яся, а люди, околдованные ее отповедью, занемели в желании осознать себя. Стоят, думою затекли. И тихо вроде, но очень внятно сказала в оцепенении шалавая Устенька:

- Ой, доченька! Откажись лучше от Серебрухи. Не здешней теперь он жизни человек. Не изладит самолеток - в думах загинет, изладит - Северге нужен станет.

- Ну, вы подумайте! - страшнее всякой Пичугиной кошки рванула которая-то из девах. - Мы стоим тут - ухи развесили, а они сговорились да принародно хомутают Егора!

Лесом подступила до Яси со всех сторон хула, точно, не окажись ее в деревне, всякой бы невесте по саннику досталось.

- Вы поглядите на нее! Чирию некуда прилепиться, а она чего-то там ишо для парня освобождает!

- В зад дунуть - голова отвалиться, а туда же!

Да уж... Языком болтать - не деньгой кидать. Столь густо была осыпана Яся лихими щедротами, что с неделю, больше, разгребала она шиповатую кучу - и носа на деревню не показывала.

Однако урожаистые на дурное слово серебрухины заступницы тем временем и до частушек довымудривались; подговорили пацанье орать на улице:

Ой, слышу - сто,

переслышу - двести:

Яся косточки считает

все ль они на месте?

Заикатая милашка

в санника влюбилася

до того дозаикалась

аж изба свалилася...

Егору-то Серебрухе некогда было вслушиваться в экое бесстыдство. Сутками взялся он иссиживать себя, морокуя, каким ему вывертом навести на новые сани резьбу, чтобы она не только не мешала на взлете, но еще и способствовала вспенивать воздух. Из камышин, рознятых на пластины, приступил он приращивать до козырок только что не теплые крылья: точно такой же хвост скоро оказался способным, по желанию мастера, хоть парусом подняться, хоть опорой распластаться по ветру, хоть послужить рулем.

Многие из большекуликинцев уже сбегали на веретью[4], что пологой горою шла вдоль берега реки, прикидывали на глазок сколь она высока, судачили:

- Така стремнина вскинет не только Серебрухины крылатки.

- И в простых санях я бы, придись, не рискнул с нее скатиться.

- Да-а! Соцедова безо всякой Северги в любой жизненный провал угодить - раз плюнуть.

В наступившую осеннюю непогодь заждавшиеся пацанята взялись сообщать друг дружке с крыльца на крыльцо:

- Бабка Луша сёдни обещалась, что по этой слякоти снега лягут.

- Глядеть пойдешь?

- Дурак я ли чо ли - не пойти.

Но не довелось, не выпало ни с дождем, ни со снегом на деревню Большие Кулики долгожданного восторга. Все, что мог, отдал Серебруха своим саням. Носовину гордую приладил в виде Индрик-зверя. По первому снегу, один, ночью, доставил крылатки на веретью, чтобы светлым утром раскинуть крылья над речной поймою - ежели не подведет ветер.

Ветер санника не подвел, да самолетки за ночь ровно припаялись до земли. А у Индрик-зверя на морде ехидная улыбка откуда-то взялась.

Хотел Егор спалить крылатки - мужики отстояли:

- Тебе от бога и нам немного... Ребятишки увидят, что ты красоту гробишь, подумают - и нам можно.

Так и осталась Серебрухина мечта стоять на веретье прекрасным чучелом.

На том Егор и забедовал - в думу кинулся. Все реже стал бывать в настоящих днях. Все чаще стал искать себя либо в ясном былом, либо в темном будущем.

И стал, как говорят, наш Клим - ни лапоть, ни пим; и сделался Клим хоть собакам кинь...

Ну а те, которые изводились частушками, принялись нашептывать Серебрухе:

- Эта безъязыковая ведьма со своей матерью загубила твою работу. Они и тебя самого на нет изведут.

Набрал Егор того шепоту полную голову и далось ему, что сам он к такому выводу пришел. Как-то на масляной выпил, перевалился хмельной головой через огородник прясла и давай шуметь:

- Ведьма! Перепой свою поганую песню. Не то я тебя самуё перепою...

Да. Язык - не камень. Он размашисто бьет - не отсторонишься...

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна,

на Югону-свет

зря соколицей:

- Я, владычица

земли Адома,

из воды могу

высекать огонь,

из огня того

своей волею

сотворить и смерть,

и дыхание...

* * *

С того дня все чаще стал переваливаться Егор через прясла хмельной головой, все чаще грозиться:

- Перепой песню!..

Кроме хулы-обиды, Яся принимала на душу еще и ту боль, которая скатывала Серебруху под гору жизни. И оттого еще лихорадило ее, что торопилась она прикинуть, как бы половчее опередить ей Егора, чтобы принять на себя окончательный его удар.

Давно бросила она разводить напевы. А ежели когда и подавала голос, тоска в нем была столь безысходной, что скотина и та впадала в беспокойство - вроде как надвигалось на небо полное затмение.

Один раз перетерпела деревня это затмение, другой раз переморщилась, а уж в третий раз - на месте Ясиного двора только чудом пустырь не случился.

Так и скончались Пичугины песни.

А тут как-то вышла она на крылечко - глянуть, не Егор ли спьяну кличет ее? Голос послышался. Вышла, а никого нету. Зима, над которой собирался Серебруха птицею взлететь, давно минула. На дворе лето красное, заря вечерняя; комар-толкунец хоровод затеял - так и норовит всем игрищем в глаза кинуться.

Стоит Пичуга, отмахивается от комара и примечает краем глаза: тень ее, что маковицей перекинулась через огородние прясла, голову подняла. Помедлила тень и вспорхнула на жердочку черной совою.

Повела Яся головой - тень как тень, лежит как лежала. Что за насыл!

Не хватало еще свихнуться.

Приотвернулась Пичуга - сама косится в сторону прясел. Опять вспорхнула тень совою, на колышек уселась и давай крылом звать: иди, дескать, девка, сюда - дело есть.

Ясе дурно сделалось: осела она на ступеньку. А сова манит. Насилилась девка, поднялась, не чуя ног, пошла на зов. Перьястая же махнула крыльями и... понесло ее в сторону реки. Сама оглядывается: не отставай, дескать.

Идет Яся, и такое у нее понятие о себе, точно успела она когда-то очутиться на том свете и нет нужды бояться, поскольку два раза никому еще помирать не доводилось.

Вот и ладно.

Совушка за реку и Яся за реку, черная в тайгу и Пичуга следом, та до шимарковой слоти и эту подгонять не надо.

Вот она и мочащина. А час поздний. Туман. Сова в туман и Яся вкруг болота не кинулась. Сошла, ровно сплыла с крутого берега. Только дивится тому, что ноги ее босые не топнут в трясине и даже охлады не чуют, вроде под нею стелется прослойка восходящего тепла. Вот он и плавник. Черная сова лупает с него глазищами, сама чего-то скубит.

Прислушалась Яся.

- Алатыр-рь, алатыр-рь, - повторяет, как спрашивает: знаешь ли ты, мол, о чем я речь веду?

Ну, а чего такого особенного могла знать Пичуга о том камне? Только и слыхала, как большекуликинские рукодельницы пели на девишниках:

Как на море-океяне

да на острове Буяне

Алатырь-камень полег...

Те слова и постаралась Пичуга оживить в уме. Перьястая ж наклонила голову так, словно прислушалась к Ясиному нутру.

"Нешто ей дано понимать, о чем я мыслю?" - подивилась Пичуга и давай знакомую песню дальше в себе вести:

Как летел Алатырь

море дыбилось,

как упал Алатырь

земля хрястнула...

Вовсе затаилась совушка. И тогда Яся попробовала взять представляемое голосом.

Вот она всею грудью выдохнула отдаленную, но оттого не менее страшную боль пораненной Земли. Совушка заклекала ответно, вроде чем горячим облили ей сердце, распахнула крылья и услыхала Яся человечьи слова, которые стали вещать о том, чего на девишниках она и слыхом не слыхала:

Во лесах-долах,

повалился зверь,

уравнялся пад

со вершиною,

из семи глубин

поднялась вода,

с семирядного

неба хлынула...

Трудно сказать, ведал ли в то время народ о Всемирном потопе? воспринимал ли его как наказанье господне? Может, и ведал. Но Пичуга не стала оспаривать черную. А попыталась она домыслить совушкину вероятность. Ведь жизнь наша такова, что в ней кто ложью прав, а кто правдой лукав... Рискнула Яся представлением своим пробиться глубже услышанного. И вот что пришло ей на ум тою минутой:

Отворилася

пропасть звездная,

опустилась ночь

вековечная...

Должно быть, угодила она совушке, потому как та с клекотом подхватила:

Разгулялась стужа

вселенская,

время с небылью

побраталися...

Хорошо, ловко пела черная! Но не лучше Пичуги. Всего хватало в ее повести: и стужи, и безысходности, и того, чего никакими знаками на бумагу не перенести. Не было одного - сострадания. А уж ликование в ее голосе и вовсе казалось неуместным. И вот еще какая задача выпала Ясе: не первый раз слышала она этот голос. А где? Когда? Убей - не вспомнила бы. Перьястая же не бросала задорить Пичугу - вела былое дальше:

Сто веков заря

занималась,

сто веков Земля

возрождалася...

Тем временем Яся поспешно думала: "Кем и во имя чего было запущено в Землю Алатырь-камнем?" Этими мыслями она устремилась к тому, кого представляла себе вселенским распорядителем. И... вроде бы кем ответным подсказалась ей догадка:

Истомилась Земля,

иззнобилася

человеком Земля

разрешилася...

Совушка вскрикнула, взмахнула крыльями, сорвалась с плавника, и мохового болотного настила коснулись уже не когтистые ступища черной неясыти - спружинили чоботы дрехлявой ведьмы.

Слыхала Пичуга о неприглядности Северги, но такую нелепицу даже представить себе не могла. Не особа высокого звания, а дерганая обезьяна с глазами все той же совы, стояла перед нею. Только не эта несуразь вновь озадачила Ясю: при всей нелепости вида, в обличии ведьмы сквозило, что-то невероятно знакомое... И все же не испуг - жалость окатила сердце Пичуги. Захотелось утешить вихлястую эту никчемность. Но глаза владычицы вдруг вспыхнули желтой злобою, отчего Ясе стало жарко.

Да огня того Северге, должно быть, показалось мало. Она вскинула руку к плечу и... над мочажиной воспламенела странная заря.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна,

на Югону-свет

зря голубкою:

- Пожелай и ты,

моей выучкой,

из воды начнешь

высекать огонь,

из огня, тобой

сотворенного,

создавать и смерть,

и дыхание...

* * *

Вскинула Северга раскрытую ладонь и... всякая травинка, всякий стебелек отдал в ночь собственным светом. Пичуга успела разглядеть на руке владычицы как бы впаянную запону[5], которая тут же утонула в кулаке ведьмы. Однако в глазах Яси еще долго стояла изображенная на тамге черная звезда.

Колдунья тем временем пытала Пичугу:

- Заслужить Егорову любовь желаешь?

И сама отвечала мысленным согласием заикатки:

- Еще бы!

- Через неведомое пойдешь?

И снова ответила:

- Посылай!

- Волю мою исполнишь?

- Приказывай!

- Ну! Смотри ж у меня! - пригрозила владычица и вновь что-то знакомое в лице ее потревожило Ясю.

Но не стала она вдаваться в память, а вся ушла во внимание, поскольку Северга продолжала говорить:

- Человек всегда мечтал о вездесущности и бессмертии. А ведь он и в самом деле, постигнув умение выходить сном из тела своего, обретет способность жить вне границ простора и времени. Но это случится с ним ой как не скоро. Однако в бесконечном мире уже есть люди, для которых такое возможно. Да только я превзошла всех! Я способна владеть не только своей жизнью, но и любой другой; была бы душа, подпавшая под мое влияние, согласна с собственным телом.

Ведьма улыбнулась с нелепой на лице ее задумчивостью, но глаза ее тут же обрели прежнюю зоркость.

- Сейчас, - сообщила она, - тело твое лежит на крыльце твоего дома. Ты же вольна пуститься в минувшую давность. Воротись обратно, познавши тайну, доверь мне ее и я исполню всякую твою волю.

Северга взяла Пичугу за руку и палец в палец сошлась с ней ладонью. Яся почуяла на руке своей липкий жар, который владычица сопроводила пояснением:

- Вот тебе и час, и путь, и дела суть.

С интересом глянула Яся на вручение; округлая серебристая тамга с черной звездой посередке представилась ее глазам. Она была как бы впаянной в кожу, однако никакого неудобства руке не доставляла. Северга же, растворяясь в тумане и телом своим, и голосом, успела на три раза повторить заклинание:

Под кладень-травой,

под сурмой-водой,

в камык вертепе,

в ледяном склепе[6]

лежит Алатырь,

молчит Алатырь.

Кому его взговорить

тому тайну открыть...

С последним звуком ее слов затих и прочий шум, сосны по краю болота сомкнулись, вознеслись утесами. На месте ж плавника вдруг восстал каменный тур. Чахлый по болоту ельник, а с ним и рогоза-осока пропали. Под ногами Пичуги, слегка подернутая ворсистым блином рыжеватой плесени, образовалась сквозная глубина, наполненная черным не то киселем, не то студнем.

По-прежнему чуя над собой опеку восходящей волны тепла, Яся напригляд определила, что оставайся она в своем обычном весе, пожалуй, теперь бы уже и отмучилась хлебать эту смурную саламату.

Куда ее занесло?

Может, когда-то успел уже случиться конец света? А может, волею владычицы, возродилось его начало? А то, может, Земля повернулась другой стороной и Яся попала в какое-нибудь заморье? На остров на дикий?

С этим гаданием пришел в голову Пичуги повет, спетый ею напару с Севергой:

Как на море-океяне

да на острове Буяне

Алатырь-камень полег...

Припомнились и слова напутственного заклинания, трижды повторенного владычицей:

Под кладень-травой,

под сурмой-водой,

в камык-вертепе,

в ледяном склепе

лежит Алатырь,

молчит Алатырь...

И решила Пичуга: конец ли света наступил, воспряло ли его зарождение, этот ли ворсистый мох имела в виду Северга, когда говорила о кладень-траве, назвала ли она черной водою болотный кисель, а каменную громаду тура - вертепом - кто подтвердит? Да только надо надеяться, что все это так и есть.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна,

на Югону-свет

зря гиеною:

- Я, владычица

земли Адома,

из червя могу

мудреца взрастить,

из пропащего

греховодника

воссоздать дитя

непорочное...

* * *

Какой бы легкой ни чувствовала себя Яся, возносимая над топью восходящей волной тепла, только выбравшись на каменную твердь, ощутила облегчение. Однако недолгое. Валуны тура громоздились перед нею столь неприступным капищем, рядом с которым разве что создатель не осознал бы себя жужелкой. Пожалуй, что и не следовало бы ей пялиться сюда топью. Разумней было бы попробовать выбраться из провала, да наверху поискать ответа на все вопросы. Да что поделаешь, ежели до нашего разума - семь суток разного...

Но исправить оплошность оказалось делом непростым: из-за скальной кромки котловины всползала на небо грозовая туча. Такой оказии никогда прежде Яся не видала. Иссиня-черная, плотная, как мокрая куделя, туча тяжело култыхалась только что не на земле. Ей, видать, тяжко было стоголовым чудищем всползти над провалом. Как бы спросонья неповоротливая, оголяла она в позевоте огненные глотки свои, просаженные клыками молний, и то урчала недовольная, то взревывала громами. Словно оголодавши за время долгого сна, она настраивалась разорвать в клочки и поглотить все, что копошилось перед нею на земле.

И вдруг, невесть откуда взявшиеся, полчища серых тварей, в палец величиной, хлынули на каменное подножие тура. Ясе не удалось подхватиться на какой-нибудь валун. Она лишь притиснулась к одному из них спиною. Но серая река, несмотря на поспешность, взялась обтекать ее. Даже, вконец осатаневшему от страха малому подросту и тому не удавалось проскочить невидимую помеху. Его множество наскакивало на незримую стену, которая окружала Ясю, оттискивалось ею прочь, грызлось и верещало. Яся отчетливо видела каждого из многих. Она была поражена разноликостью тварей. То отмечала она свинячий пятак, венчающий вполтела вытянутый нос; то поражалась языку, вылетающему из свирепой пасти и наносящему недругу кровавые раны; то дивилась пружинистым ногам, способным одним прыжком унести своего хозяина от посягателя...

Не уставая дивиться, Пичуга не обращала внимания на то, куда изливается река серых тварей. Лишь тогда, когда несколько приотставших особей проволокли мимо животастые, посаженные скорее на загребала, чем на ноги, тела, она хватилась выследить устье. Но его не оказалось. Вся разноликая прорва истекла в прострелы каменной кладки тура. Выходило, что валуны уложены не кучею, а скорее образуют некий шатер. Иначе бы ни в каких расщелинах такой армии живья не разместиться.

Гроза же тем временем поднималась. Пичуга и себе собралась отыскать какой-нибудь пролаз. Но вдруг такой ли молнией полоснуло по котловине, столь щедрый грохот ломанулся в провал, что и шатер каменный дрогнул. Яся раскинула руки, упала на один из валунов и... ее понесло вперед. Плашмя вытянулась она по настилу, который махрился под каменной укрывою вековой плесенью.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна,

на Югону-свет

глядя ярушкой:

- Пожелай - и ты,

моей выучкой,

из червя взрастишь

проповедника,

из пропащего

греховодника

воссоздашь дитя

непорочное...

* * *

Села Пичуга, осмотрелась: над нею стрельчатым сводом сходились стены остряка. Света хватало разглядеть, что нигде никаких тварей нет. И никакая булыжина не выдвинута из каменной кладки. Как была сплошная крепость, так и осталась.

Новое чудо хотя и подивило Ясю, но не настолько чтобы сильно долго от него отходить. Оно ведь с чудесами да странностями человек способен куда как скорее сживаться, нежели с осточертевшей обыденностью. Кроме того. Пичугу обеспокоила забота: сумеет ли она выбраться из этого могильника?

Поднялась она, встала, дотянулась до валуна, который пропустил ее под укрыву, - камень как камень. Тогда она чуток налегла на него руками и... утонула по самый локоть. Испуганно отдалась назад - все на месте.

Для проверки Яся повторила проделанное, затем шагнула вперед и очутилась под грозой, которая успела заполнить все небо.

Не поспеши она воротиться под укрыву, ее наверняка ухватил бы ветер, пушинкою сорвал бы со скользкой опоры и, кто знает, куда бы ее унесло...

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна,

на Югону-свет

зря волчицею:

- Я, владычица

земли Адома,

на сто дел умом

переброшена,

на века веков

перемножена,

снизошла к тебе

своей милостью...

* * *

За стенами остряка бесновалась непогода, но в полутьме Ясиного укрытия не просачивалось ни песчинки, ни капельки ее исступления. Зато тишина, похоже, сбежалась сюда со всей котловины да набилась под шатер столь плотно, что, казалось, продохни Яся путем, и приют ее не выдюжит рухнет.

Но долго оставаться косной Пичуга не могла: взялась прикидывать, куда подевалась этакая пропасть разноликой твари? Нет ли где проема, в который утекла живая река? Скоро под налетом плесени приметила она западенку, но сколь ни кружилась возле, сколь ни силилась ее поднять - только зря время провела. И тогда она вспомнила о Севергиной тамге, о словах владычицы, что вот тебе, мол, туда-сюда и час, и путь, и дела суть...

Вскинувши по-севергиному ладонь, она подумала: давай, дескать, отворяйся. И сразу же покрышка сделалась призрачной, затем вовсе пропала. Перед Ясею открылась округлая, серебристая площадка, посередке которой красовалась черная звезда.

Не долго думая, Пичуга ступила на означенный помост.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Не устала я

быть коварною

друга со другом

ложью стравливать,

рукой матери

истязать дитя...

Истомилась я,

искручинилась

жить убожливой,

неказистою...

* * *

Давно погасли над Ясиной головой всполохи молний, давно затихли раскаты грома, а ее все уносило и уносило в неведомую глубину.

Когда стало казаться, что пора бы ей выскочить на другую сторону земли, полет в слепоте замедлился, а там и вовсе наступил покой.

Вскоре забрезжила далекая заря.

Яся увидела, что она находится под сводами громадной пещеры, где закаменелые от стужи языки водопадов, в свете восходящей зари, начинают сквозить причудливыми узорами; огромные купола застывших на взлете пузырей наливаются живым огнем; жемчужным блеском проявляются из темноты высокие наледи; радужным многоцветьем вспыхивают пологи сосулек...

"Не здесь ли начинается жизненный провал? - подумалось Пичуге. - В этом царстве стужи и в самом деле способно жить только снам да привидениям..."

И вдруг она остро почуяла на себе чье-то внимание. Яся резво обернулась и лицом к лицу сошлась с бедою, от которой сама, было, закаменела навеки. Притуманенная мириадами крохотных пузырьков, из темноты закаменелой волны рвалась ей навстречу девушка невиданной красоты. Легкое белое платье обтекало тонкое тело, протянутые вперед руки напряжены, веки сомкнуты. Однако лицо хранило такой ужас, после которого человеку вряд ли заговорить когда-нибудь спокойно. Пичуге даже показалось, что именно этот ужас, некогда пережитый красавицей, достался и ей, после чего она сделалась заикою...

И тут, как бы одобряя ее мысли, красавица кивнула.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Все, чему сумел

научить меня

необузданный

разум вечности,

я с готовностью

передам тебе.

Но взамен должна

ты свою красу

на мое сменить

безобразие...

* * *

Сколько бежала Яся ледяным подземельем? У кого намеревалась отыскать спасения? Да разве человек в такие минуты способен соображать? Вроде глупого мотыля летела Пичуга на свет, который все сильнее разгорался в глубине ледяной кипени. Опомнилась она тогда, когда очутилась на краю пропасти, сотворенной из расхлестнутой небывалой силою и тем же моментом стужею закованной воды. Лопасти взрыва застыли налету чашей громадного цветка, в сердцевине которого, вроде кокона, покоился белый ребристый кристалл. Основание его было надежно впаяно в вечную мерзлоту. За гранями кристалла, расписанными изнутри морозными узорами, переливалась световая метелица. Вроде бы там дышала, выпариваясь, несообразная с земным представлением жизнь...

Перед столь важной загадкой Пичуга на ледяном лепестке осознала себя малой козявкой. Но "козявка" была велика своей думою. В себе ли самой, через себя ли, Яся вновь приступила испрашивать дотошным разумом всевластного, вседержащего: кому и для чего припала нужда отложить в земные недра столь громадную личину? какому чудищу должно вылупиться из нее? какими переменами чревато для земной жизни предстоящее нарождение?

Такие, близкие к тому вопросы задавала Пичуга душевному своему непокою - сумей теперь спросить ее. Одно понятно, не могла она в тот миг мыслить о том, какая наверху погода - слякотно или ведро. Не могла она не прикидывать, как добыть ей из "кокона" потребную Северге тайну. Не для того же снарядила ее владычица в провал, чтобы, воротясь, Пичуга доложила ей: да, мол, была-побывала, кой-чего повидала, а что видала, сказать не скажу - сама не разобралась. Да с таким ответом Северга и кикиморой не выпустит ее под ясное солнышко...

Только в том, что предстала она перед Алатырь-камнем, у Яси не было сомнения. Все приметы совпадали: и что бел-горяч, и лежит-молчит. Подходящим было и то, что пелось ею да Севергой на Шумарковой слотине:

Как летел Алатырь

море дыбилось,

как упал Алатырь

Земля хрястнула,

из семи глубин

поднялась вода,

с семирядного

неба хлынула,

отварилася

пропасть звездная,

опустилась ночь

вековечная...

Близкой к истине была и та правда, которая излагалась в народной притче.

Как на море-океяне

да на острове Буяне

Алатырь-камень лежит,

без огня камень горит...

Кто камень изгложет,

тот жизнь свою помножит,

кто скрозь него пройдет,

тот сам себя найдет...

И не заметила Пичуга того, как, думая о притче, подала с ледяного помоста до возможного в камне разума свой удивительный голос.

Ничем сразу не отозвался Алатырь. Разве что световая метелица в нем пригасла. Она как бы смутилась на бегу, и Ясе занемоглось докричаться до этого смущения. Усиливши голос, она поняла, что творит перед камнем не просто высокую музыку, а и слова - внятные, нежные слова слетают с ее ожившего языка:

Отзовись, Алатырь-камень,

откройся,

ты доверь мне свою тайну

вековую,

сокровение свое

осознать дозволь

не за тем ли ты меня

заманил к себе?..

Что еще могла предпринять Пичуга в своей малости?

И хотя молитва ее в стылом подземьи могла бы кому-то представиться шуршанием пойманного в коробок жука, однако счастье ожившего слова было в Ясе столь велико, что она не замечала тщеты своего старания.

Но вот голосок ее переливом весеннего ветра отпорхнул от тонких сосулек, восходом зари отозвался от стылых водопадов, громады наледей откатили его от себя многоголосьем проснувшейся земли. И... грянул, заплескался в пучине ледяного океана небывалый хорал...

За белыми гранями Алатырь-камня, только что морозный свет стал наливаться изумрудной зеленью, затем в него вплелись извивы золота, которые постепенно распалились до кумача... Скоро смена цветов утратила всякий порядок и царство вечного покоя ожило рассыпанной радугой...

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Ты пошто, краса

ненаглядная,

на мои слова

ухмыляешься?

Аль тебе зазор

по звездам летать?

ни к чему года

перекидывать?

без нужды творить

из воды огонь?

* * *

А Пичуга пела.

Когда разбуженное ее многоголосье достигло своей полноты, одна из граней камня отошла медленной лопастью от серебряного ядра, выгнулась, перекрыла собой глубину ледяной чаши и верхней кромкою выстелилась перед Ясею. Та не отпрянула от приглашения - ступила на любезный помось, который тут же начал подниматься. Одновременно он прогибался пологим желобом. И вот... словно со снежной горы, пичуга заскользила с высоты лопасти к ее основанию.

В страхе разбиться о крепость серебристого предела, у нее занялся дух. Но в стене ядра успел образоваться проем, в который она и впорхнула, словно бабочка в окно. За пределом Яся угодила в седельце, мягко осевшее под ее невеликой тяжестью. Круговая стена сомкнулась и она оказалась в пустоте глухой светелки...

Не прошло и минуты, как за стеною что-то зашелестело, запотрескивало, вроде бы кто-то неловкий плеснул водой на горячую плиту. Но скоро оказалось, что никакая ни вода исходит паром, а кипит и превращается в туман сама круговая преграда комнаты...

Недолгим временем Ясю окутала такая белая слепота, в которой, казалось, потонули даже ее глаза. Однако пугать ее долгой неясностью никто, видно, не намеревался: забрезжила видимость, возникли звуки. В мареве вечерней, утренней ли зари Яся разглядела, что оказалась она в саду. Но в каком!

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Али ты и тем

довольнешенька,

что в добре, как в море,

купаешься?

что красою ты

неповторная?

младостью своей

вековечная?

здравием своим

неизбывная?..

* * *

Гибкий весенний лист на упругом стебле качнулся перед Ясиным лицом. Из-под него, умытое росою, выглянуло не по времени спелое соплодие этакая снизка журавицы[7], каждая ягода которой представилась величиною в кулак младенца.

"Поди-ка с осени висит", - подумалось Пичуге. Но стоило ей присмотреться сквозь все еще густой туман, как она обнаружила на соседнем дереве ореховую гроздь. Зеленовато-молочные ядра, готовые вывалиться на землю, выглядывали из растрещин косматой лиловой кожуры. А вот издали показали ей аршинные язычища гороховые стручки. Они чудом удерживали в сахарных створках штук по семь горошин, которыми, высуши, можно было бы заряжать пушку...

Пичуга была готова ко всякому диву, но чтобы ожил выдуманный ею сад! Такому поверить сразу она не могла. Сколько бы она удивлялась невероятному - сказать трудно, когда бы вдруг за пологом со всех сторон обступившего ее чуда не послышались шаги. Кто-то стремительный мелькнул алым нарядом меж ветвей и стал удаляться. Он не продирался чащей, не ломал веток; Пичуга поняла, что не зверь по зарослям рыскает, а следует торной тропою человек.

Забывши о том, какой небылью очутилась она в дивном саду, Яся заспешила выбраться на дорогу. Надо было догнать уходящего, чтобы хоть немного определиться - куда она попала?

Увидевши впереди легкую алую накидку на стройной девушке, Яся забыла всякую робость и бегом припустилась догонять уходящую...

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Коль ответишь мне

несогласием,

я воздам тебе одиночеством;

красота тебе

станет карою,

молодость

тоской безысходною,

здравие

бедой вековечною...

* * *

За великим изобилием сада вдруг да сразу пустыня, уязвленная немалой впадиной, со всех сторон окруженной скалами. Два солнца висели над провалом. Одно краснощекое, привычное, теплилось в скором закате по ту сторону пропасти. Оно было смущено усталостью, но медлило уйти на покой, как бы страшась покинуть Землю на произвол небесного собрата, готового залить мир своим черным сиянием.

Тяжко пояснить, каким светом способна сиять чернота. Должно быть, имеется предел ее спелости, превысивши который, начинает она отдавать себя гибельными лучами...

Еще не подпавши путем под их влияние, Пичуга ощутила смуту - какую-то стыдливую тревогу: вроде бы она явилась воровать. Захотелось спрятаться от черного догляда.

Кто знает, как бы она поступила, когда бы краснощекое светило не улыбалось ей да полыхающая налету накидка девушки не манила ее за собой.

Но тут хозяйка алого наряда столь решительно ступила на край обрыва, что не успевшая догнать ее Пичуга вскрикнула: куда ты, дескать, упадешь! Девушка дрогнула, остановилась, помедлила оглядевшись, и, по высеченным в скале ступеням, стала спускаться в провал. Она не увидела Ясю, хотя простору меж ними было не так уж и много.

"Права Северга, - подумалось Пичуге. - Сном я вышла из тела своего, им и присутствую в этом мире. А кому дано видеть чужой сон?"

Не стала Яся другой раз окликать девушку, а молча последовала за нею в надежде, что со временем все объяснится само собой.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Коль и тут ты мне

воспротивишься,

я на твой Эдем

напущу огонь,

нагоню волну,

дуну стужею

сорока миров

все возьмется сном

и пустынею...

* * *

Следом за хозяйкою алой накидки Пичуга сошла в провал и там поняла, что снова оказалась в той самой котловине, посреди которой должен был громоздиться каменный тур. Но ни капища, ни покрытой плесенью черной глубины не оказалось. Под ногами покоилась надежная твердь и только.

Покуда Яся узнавала окрестность, хозяйка алой накидки отдалилась. Пришлось снова ее догонять. Вдруг там, где должно было бы выситься остряку, отворилось окно невеливого озера, которого Пичуга странно не заметила с высоты обрыва. Озеро поражало своей чистотой. Стебли подонной травы поднимались из глубины в такой проглядности, вроде бы их только что промытыми да оглаженными выставили напоказ очень старательные русалки. Необычных видов и расцветок сновали среди лощеной зелени рыбицы. Они как бы водили замысловатый хоровод...

Девушка определила себе место у самой воды и стала лицом к закатному солнцу. Яся же затаилась поодаль...

Как только краснощекое светило коснулось отражением кромки озерного берега, девушка вскинула к плечу ладонь. Но перемен никаких не случилось, ежели не считать того, что на воду лег отблеск луча. Яся потянулась удостовериться в своей догадке и чуть было не свалилась в воду. Но не знак черной звезды, впаянный в ладонь хозяйки алого наряда, поразил ее. Перед нею стояла та красавица, которая была погребена в ледяной волне.

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Что ж, красавица,

на себя пеняй:

за твою ли за

неуступчивость,

от твоей ли от

ненаглядности

быть душе твоей

отделенною,

чтоб в веках бродить

неприкаянно...

* * *

Словно кто со стороны подсказал Ясе, что, кинься она в новые бега, этой встречи ей все равно не избежать. Не лучше ли подождать, что же будет дальше?

Но кроме нарастающего в лице девушки отчаяния, ничего не менялось. Тогда Пичуга подумала - а не выпустить ли и ей солнечного зайчика?

Отданный от запоны луч метнулся и заиграл на воде светлым пятнышком. Красавица заволновалась, повела свой отсвет в сторону отраженного в воде светила. Яся догадалась последовать ей...

Когда оба луча слились на лике заходящего солнца, озеро нежданно высохло: вода в нем оказалась всего лишь игрою света. Только что колыхавшиеся стебли водорослей выстелились по сухому дну мозаичным изображением, а рыбицы прилипли до узорчатого настила дивными картинками. Однако и эта явность, стоило солнцу закатиться, потускнела и пропала. При озарении же черного света, дно озера и вовсе исчезло. Взамен его развергся широченный колодец...

* * *

Взговорилася

Яга Змиевна:

- Ей, душе твоей

неприкаянной,

сотни сотен раз,

через сотню лет,

навещать тебя

в живой небыли,

соглашать тебя,

угодивши мне,

дать ей маятной

отпущение...

* * *

Из кромешной тьмы колодца, на две трети видимой глубины, медленно поднялась в темно-синем блеске островерхая башня. Маковица ее столь же неторопливо раскрыла огненный зев и выпустила из нутра своего тотчас узнанный Пичугою Алатырь-камень. На этот раз камень не стал дожидаться голоса, и свет его морозный не рассыпался радугой. Наоборот. Волны метелицы взялись быстро перемежаться темными прорывами, которые множились, покуда напрочь не заполнили собой всю начальную белизну.

Накатила странная ночь, в которой проглядывалось все до последней мелочи. Но проглядывалось так, ровно с уходом красного солнца черное принялось вытягивать забранный землею дневной свет обратно. Как бы вымерзая, он обтекал мерцанием каждую встречную грань, каждый излом, чем и обнаруживал в темноте всякое явление.

Это марево скоро выявило на середине Алатырь-камня широкий блин подставы, на которой обрисовалось то, что можно было бы назвать царицею, не будь владычица...

Одним словом, в урмане, среди Шумарковой слоти, Северга не показалась Пичуге столь негодящей. Может, в сравнении с хозяйкою алого наряда так изрядно проигрывала она, только ведьмою на болоте владычица гляделась куда как сноснее, нежели теперешней государыней.

Первые же слова, коими она разрешилась, донесли до Ясиных ушей торжество ее победы.

- А-а-а! - в клокотании скорого веселья выпорхнуло из колодца. Явилась?! То-то же...

Пичуга, принявши на себя злой восторг, собралась было пояснить в глубину, что она и не настраивалась увиливать от обещанного. Да опередил ее горестный вздох красавицы, после которого послышался чистый голос:

- Явилась.

- Все-таки надумала меняться?

- Не меняться - смерти просить пришла я.

- Опять смерти! - загремела глубина и отдала шипением. - Да ежели ты и умудришься когда умереть, я тебя из праха подниму! Но чтобы не было мне лишней заботы, отныне и до срока телу твоему хранить для меня красоту свою, будучи ввергнутым в живое небытие. А душе твоей, отторгнутой в вечных муках, скитаться по чужим судьбам. И являться ей перед телом своим в столетие раз. Через ее стенания и жалобы красота твоя покорится мне!

- Вряд ли, - отвечала красавица. - Покуда на мне эта накидка, ее мольбы не дойдут до меня. Тебе же, стоит только прикоснуться к ней, развеяться в небыль ночным кошмаром. И тогда я вернусь в жизнь сама собою.

С этими словами девушка подалась вперед. Яся машинально кинулась удержать ее на краю колодца, да только алая накидка осталась у нее в руках...

Страшным хохотом разразилась Северга. Земля разверзлась от его раската. Из глубины вскипела вода. Она успела подхватить красавицу, вскинуть ее, как бы желая показать Ясе тот самый ужас, который она уже видела на лице ее, и поглотить несчастную. Черное солнце вдруг дохнуло с неба такою стужею, что даже Пичуга, окутанная восходящим теплом, почуяла ее жестокость. Другая волна, уже тяжелая, захватила оторопевшую Ясю, понесла куда-то, где вытолкнула из себя и закаменела на лету. В ее толще, притуманенной мириадами пузырьков, тут же обрисовалось тело красавицы.

* * *

Разразилась тут

Яга Змиевна

сокрушительным

смехом-хохотом.

Ей Горыныч-Змий

отокликнулся...

От того ли смеха

раскатного

раздалась Земля,

море вспенилось,

накатила стынь

сорока миров...

* * *

И на этот раз Пичуга вытерпела увидеть: девичье лицо ожило, тяжкий вздох пронесся по ледяному подземью. Стылые пределы отозвались тихим звоном, в котором услыхалось:

- Душа моя. Ты полюбила земного человека. Передай Северге: ради твоей высокой любви я уступаю ей...

"Что же это?! - подумалось Ясе. - Из-за того, чтобы ведьме стать красавицей, Егору придется полюбить дерганую обезьяну?!"

- Не-ет, - прошептала она. - Нет! - крикнула. - Никогда! Лучше я тут останусь... навеки...

* * *

По сей день тот смех

лихорадостный

по горам-долам

катит грозами;

по сей день красе

очарованной

от бессмертия

избавленья нет;

по сей день душе

неприкаянной

нет ни жизни,

ни погребения...

* * *

Ну, а в деревне Большие Кулики смута. Казалось бы, где уж там, а вот тебе на: шаловатая Устенька с ума съехала. Дочка-то ее Яся не захотела мириться с дурной судьбой и отравилась. Дед Корява видел из оконца, как вышла она на крылечко, попрощалась с белым светом и повалилась, и... нет ее.

Устенька в это время где-то моталась. Бабы успели и омыть Пичугу, и в саван обрядить. Тут и шалавая мать налетела. Всех повыгоняла из хаты и затворилась наедине с покойницей. И вот уж как трое суток Пичуга земле не предана. Стучали, вразумляли - не отзывается Устенька. И ни стону, ни причету... Спятила. Все верно: и для Жучки кутя родней царского дитя...

Ну вот... Люди в деревне были не такие, чтобы уж вовсе - полено с дубиною. Которые совестливые, те взмучились своей виной: угробили певунью; которые попроще устроены, те кинулись виноватого искать.

Нашли, конечно, - Серебруху Егора.

- Ишь ты, - накинулись, - летатель! Завихрил убогой головушку... Долетался, придурок самоделошный...

И взялись его костерить - кто во что горазд. Ведь попранному царю всякий каин - хозяин...

Но не нападки односелов главною мукой сказались на Серебрухе: с уходом Пичуги перед ним всею наготой открылся тот предел, об который, в падении своем, ему предстояло расшибиться. Тут и опомнился Егор. Три ночи знобило его, на четвертую встал-поднялся, пошел и стукнул в соседкино оконце.

- Тетка Устинья, - позвал. - Отвори. Дай мне рядом с Ясей помереть.

А ему, как бы ответно:

- Не-ет! Никогда...

И еще чего-то прибавилось - не разобрал. Только Серебруха и по двум словам понял, что не Устенька ему ответила - молодой голос отозвался.

Силы небесные!

Откуда взялась в нем ломовая крепость? Даже не разбегался, но дверь под его натиском располохнулась, будто на живую нитку прихваченная.

Влетел он в избу, а темнотища! Только парень и на этот раз сердцем смотрел: вконец, видно, обезумевшая Устенька дочку-то... подушкой прикинула... Пичуга ногами еще подергивает, а голоса уже не подает...

Тем временем дома дед Корява Егора хватился. Сообразил, куда тот мог ночью отправиться. Соседей поднял, свехнутые-то они ой как могутны. Однако Серебруха сам управился - спеленал Устеньку. Когда подмога подоспела, уж он с Ясею на руках из хаты вышел. И сразу вокруг них поднялся тихий галдеж:

- Видать, не дотравилась, бедолага...

- Вот спасибо-то Устеньке: не то похоронили бы девку живьем...

Доставил Егор Пичугу в свой двор. Ночь лунная, теплая. В избу не понес - на недосланное сено во дворе опустил. Только теперь всеми обратилось внимание на то, что поверх савана рдеет на ней алая хламида.

- Устенька, видно, донюшку свою обрядила, - решилось людьми и ими же отозвалось. - Душа-то, хоть и шалавая, а все материнская...

Пичуга на тех словах глаза отворила. Увидела народ - села порывисто. На Егоре взор остановила.

- Где Северга?! - спросила.

Серебруха не понял.

- Кто?

- Не мать она мне! Ведьма!

Сразу-то народ не сумел толком принять ее слова, а все головы в сторону Устенькиной хаты поворотили.

Ну, а ведьма и есть ведьма: она уже умудрилась выпутаться из Егоровых тенет...

Не больно-то прытко бегала Северга, но до веретьи успела первой доскакать. Там она впрыгнула в Егоровы крылатки и... ожили они под владычицей! Развернулись крылатки, на ловцов двинулись. Те - врассыпную, а ведьма в хохот... Одна только Яся не растерялась. Сорвала с себя накидку, махнула ею...

До-олго помнили большекуликинцы, каким ярым огнем полыхнула алая накрыва: Серебрухины крылатки под облака поднялись, готовы были за тайгою скрыться, а пламя над ними все веселилось. Когда же зарево погасло в далеком далеке, на оторопевших людей прямо-таки с неба опустился злой шепот:

- Я еще вернусь!

Легко было понять, кому грозила владычица. Все посмотрели на Ясю. Только вместо Пичуги увидел народ такую ли раскрасавицу, какой и придумать нельзя...

* * *

Жить в Больших Куликах молодые не остались - отселились в тайгу, за Шумаркову слоть. Пичуга, вишь ли, боялась, как бы Северга угрозы своей ни поторопилась исполнить, да ни досталось бы через нее и всей деревне.

Старые люди сказывали, что от Егоровой с Пичугою любви со временем целый народ образовался, который таежники за красоту чудью прозвали. Позднее эта самая чудь, испугавшись якобы нашествия Ермака Тимофеича, ушла под землю да и погребла себя заживо. Но ежели подумать, то и так рассудить можно: Ермак тут ни при чем. Северга ее спугнула. Шибко верила та чудь в Алатырь-камень, вот и ушла через него в неведомую жизнь.

Октябрь, 1990 г.

[1]

Божевольная - глупая, уродливая.

[2]

Слоть, слотина - вязкое болото с крытыми берегами.

[3]

Плавник - камень, плавиковый шпат.

[4]

Веретья - возвышенность.

[5]

Запона - знак, тамга, бляха.

[6]

Под мохом-травой, под черной водой, в каменной пещере, в ледяной могиле.

[7]

Журавица - клюква, веснянка, красница.

Content

Таисия ПЬЯНКОВА
ПАМЯТЬ ВЫДУМКИ