Алексис Леке

Хроника обыкновенного следствия

Публикуется в журнальном варианте

«Студенческий меридиан», март, 1992

1. Первый допрос обвиняемого

Человек, который вот-вот войдет в мой кабинет, существо по обычным меркам, особо гнусное. В нашей профессии ни у кого нет права — таково моё мнение — питать предубеждение против того, с кем вам предстоит встреча, но попробуйте забыть о деле, в котором собрано несколько десятков страниц и фотографий, обвинительный результат предварительного дознания.

Я встречаюсь уже не с первым убийцей, простите, предполагаемым убийцей. И перед каждым первым допросом испытываю необычное ощущение пустоты и ожидания. Те шумы, которые издает мое тело и на которые я обычно не обращаю внимания, вдруг становятся заметными. Сердцебиение, потрескивание суставов, звон в ушах.

Отнять жизнь у живого существа, тем более у человеческого существа! По-моему, ничто не может оправдать подобный акт.

А потому, когда я встречаю и допрашиваю убийцу — предполагаемого убийцу, — мои вопросы прежде всего отражают непонимание, бешеное желание найти, отыскать скрытое побуждение. Причину, вернее, механизм мысли, который позволяет одному человеческому существу убить другое.

… Всё в полном порядке. Мадам секретарь сидит перед машинкой за маленьким столиком. Закрытая папка с делом передо мной. Мне даже не придется открывать ее. Сегодня первая явка, чтобы ознакомить подозреваемого с его правами и предъявить ему обвинение.

Я переглядываюсь с секретарем. Её глаза за стеклами очков сверкают.

— Мадам, пожалуйста, попросите ввести обвиняемого.

Охранники стоят по обе стороны от заключенного. По моему знаку они освобождают его от наручников и сажают на одно из кресел, постоянно стоящих перед моим столом. Еще один знак, и они удаляются.

В деле лежат его черно-белые и цветные фотографии, они точны, и я обязан признать его. Лицо не фотогенично. Его трудно описать. Ни большое, ни маленькое, ни толстое, ни худое, среднее по всем данным. Средний человек. Средний убийца.

У него очки с почти квадратной оправой, короткие темно-каштановые волосы, жесткие и непокорные — прическа вступающего в юность мальчугана, а не сложившегося человека, а ему ведь тридцать восемь лет. Худые сильные руки с длинными пальцами. Эти темные загорелые руки не похожи на руки убийцы. Руки трудяги, а не интеллектуала. Ничего нового для меня. По профессии он архитектор по ландшафтам, и, похоже, талантливый. Любитель помастерить. Он, кстати, приложил все свои способности, чтобы уничтожить тело, и так постарался, что бригаде судебных экспертов пришлось совершить настоящий подвиг, чтобы восстановить часть трупа, хотя они и не очень преуспели в этом. Они, в частности, не смогли установить точную причину смерти, хотя у нашего нового судебного медика настоящий талант.

В течение положенных по закону двадцати четырех часов содержания под стражей он ни в чем не признался. Он смотрит на меня спокойно и задумчиво, лоб его слегка нахмурен. Из-за очков внимательный и умный взгляд. Симпатичен. У меня сложилось такое впечатление, и я не отбрасываю его.

Весь этот осмотр занял не более полминуты.

Теперь обязательные формальности. Таковы требования статьи 114 уголовно-процессуального кодекса. Уточнение личности обвиняемого. Перечисление вменяемых ему проступков. Предупреждение, что он имеет право воздержаться от любых заявлений. Выбор адвоката. Предъявление обвинения. Вручение предписания о продолжении содержания под стражей.

Конец. Он таращится со слегка удивленным видом.

— Хочу кое-что заявить, — говорит он, когда я собираюсь позвать охрану.

— Слушаю, но ничто не заставляет вас делать какое-либо заявление, — напоминаю я ему.

— Ваш секретарь может записать, — начинает сидящий напротив человек, наклоняясь вперед. — Заявляю, что убил свою жену.

Жду продолжения, но оно не последовало. Обвиняемый поудобнее усаживается в кресле, на его губах плавает легкая улыбка.

— И все? — спрашиваю я.

— Всё, — повторяет он. — Всё на сегодня. Продолжение в следующем номере.

Сообщаю, что его заявление занесено в протокол, что оно очень серьезно, что оно может стать одним из решающих элементов для исхода его процесса. Советую ему не считать свое положение легким. И вдруг соображаю, что разозлен, хотя такое со мною не случается или почти не случается.

Поразмыслив, понимаю, что злость моя вызвана его гамбитом. С одной стороны, своим спонтанным признанием он посадил себя в лужу, но одновременно и выбил почву у меня из-под ног. Я знаю такой типаж. Несмотря на добровольное признание, он вовсе не желает облегчить мне задачу. Напротив, он меня еще помурыжит. Он может затянуть следствие на долгие месяцы, выдавать изредка то одно, то другое признание, потом упрямо молчать три недели, превращая своего адвоката в козла отпущения, меняя показания, бомбардируя прессу и адвоката заявлениями, объявляя голодовку. Такому типу любые средства хороши, чтобы сохранить инициативу. В душе они веселятся, как чокнутые. Будто убивая, преследовали лишь одну цель — пойти под суд. Они — шуты и играют свою роль в жизни, привлекая следователей, адвокатов и журналистов в качестве герольдов. Моя задача — не быть втянутым в эту игру. Моя задача — не поддаваться на требования репортеров, свести все к строгой законности.

Я должен был бы испытывать ощущение триумфа. Полицейские за двадцать четыре часа непрерывных допросов его не раскололи, а после двадцати минут пребывания в моем кабинете он признался. Это может поразить всех остальных, но не моего секретаря и меня. Мы оба знаем, что я здесь ни при чем. Он признался, потому что выбрал данный момент. Точка.

Покидая Дворец правосудия, я испытываю небольшое раздражение. Физиономия убийцы и его короткое циничное признание занозой застряли в памяти и нудят в голове по дороге домой, в ванной, а затем и за столом.

Эмильена, моя супруга, говорит о своей галерее — это любимый конёк жены, и я не могу ее упрекать в этом. Она не уроженка этого города — ей пришлось проявить немало мужества и упорства, чтобы создать с подругой галерею искусств и превратить ее в место обязательных встреч сливок общества департамента и даже региона.

Она красива, даже прекрасна, что предполагает некую величественную гармонию черт лица и фигуры; бедра у нее чуть тяжеловаты, хотя она и не рожала, но плоть под юбкой тверда, ягодицы круглы, шея гладка, а волосы блестят. Описывая ее, замечаю, что говорю о ней как о кобыле, но мне никогда не удавались описания, а кроме того, мне в ней всегда нравилось то, о чем и сказать нельзя. Мужчины, как и женщины, заглядываются на нее.

Слушая о её новом художественном открытии, я вдруг осознаю, что провожу свою жизнь — приятную жизнь — меж двух молодых женщин привлекательной наружности. С одной живу в некоем профессиональном симбиозе, исключающем любой физический контакт, со второй завтракаю, почти ежедневно ужинаю и значительно реже сплю. Одна слушает и записывает, вторая говорит. Если забыть о ночах, то с первой я провожу в четыре или пять раз больше времени. Меня поражает несуразная мысль. А если их поменять местами? Эмильена станет секретарем, а мадам Жильбер — владелицей галереи? И через час я лягу в постель с мадам Жильбер?

Мое обычно ленивое воображение обретает крылья. Я вижу своего секретаря выходящей из ванной в одной из ночных сатиновых рубашек Эмильены, она скользит в постель, забрасывая ноги в сторону и не очень поднимая простыню, — перед моим взором мелькает соблазнительная белизна ее ляжек. Она спрашивает: «Вы ложитесь, господин следователь?»

Не знаю почему, но эта мысль веселит меня, несмотря на свою абсурдность. Если бы Эмильена была моим секретарем, а мой секретарь — женой, ей не надо было бы обращаться ко мне со словами «господин следователь», как не обращается Эмильена. Я не могу сдержать улыбки.

— Знаю, что наши проблемы должны казаться тебе тривиальными, — говорит Эмильена, — но не понимаю, почему последняя проделка старшины выглядит смешной.

Галерея Эмильены и Электры (Э&Э для знатоков) занимает первый этаж одного из самых респектабельных домов города. Ее подругу на самом деле зовут не Электрой, но по причинам снобизма и удивительного профессионального чутья она предпочитает, чтобы её не звали Мартиной.

Перестановки, которыми постоянно заняты обе владелицы в своей галерее, вызывают столкновения с другими совладельцами дома и их старшиной. Морально я поддерживаю их требования, хотя в душе не очень уверен в правоте женщин.

Я знаю, в городе Электру считают лесбиянкой (её поздний брак с директором банка не поколебал этой веры), и Эмильена изменяет мне с ней (особенно после смерти банкира). Я узнал об этом, поскольку подозревал, а потому и был особо восприимчив к завуалированным высказываниям и двусмысленным взглядам знакомых. Но вот уже некоторое время, по счастью или несчастью, знаю, что заблуждался. Не суть важно, лесбиянка Электра или нет. Эмильена изменяет мне, но не с ней. По правде говоря, она изменяет мне не с каким-то определенным человеком. Она спит с каждой своей последней находкой, художником или скульптором, и так было всегда, хотя узнал я об этом недавно.

Такая оплата в натуре, которую галерея (Электра и Эмильена — опасные деловые женщины) установила своим художникам, позволяет снизить стоимость авторских прав на продаваемые произведения. Во всяком случае, на данный момент.

Через несколько лет, десять или пятнадцать, молодые художники могут потребовать дополнительный процент, если их будут принуждать спать с Эмильеной. Но не будем жестоки. Сегодня жена моя весьма желанна, особенно если ей захочется проявить страсть, иными словами, завестись в момент любви, что снимает с неё все внутренние ограничения, но такие «приступы безумия» со мной с ней случались редко и много лет назад.

Естественно, что я узнал о связи — связях — Эмильены из анонимных писем, целой череды писем, предупреждений, написанных в разных стилях и с разным количеством орфографических ошибок.

Когда я думаю об Эмильене и ее любовниках — часто, но не всегда, — то ощущаю легкое головокружение и пустоту в желудке. Все это длится несколько минут. Ощущение, сходное со страхом.

Кроме этого неприятного — даже тягостного — для меня следствия связей Эмильены, есть и вторая неприятная сторона, хотя она и не имеет такого морального значения. Жена считает себя обязанной покупать у каждого из своих художников — а значит, и любовников — одно из их произведений, и эти так называемые шедевры постепенно заполонили нашу квартиру. Если быть честным, признаю, я не уверен, что она переспала со ВСЕМИ производителями художественных произведений, но сомнения, поселившиеся в моей душе, не в ее пользу.

Эмильена не знает, даже не подозревает, что мне известны ее похождения — весь город в их курсе. Она предпринимает всяческие предосторожности, и в городе побольше ни я, ни другие никогда бы не заподозрили ее в прелюбодеянии. Такая скрытность, забота о сохранении внешних приличий, даже безрезультатная, делает ей честь. Благодаря ее стараниям я веду сносную жизнь.

Эмильена собирается расширить галерею — эта тема вечернего разговора, как, впрочем, и прочих вечерних разговоров. Последний из её протеже создает с помощью пантографа столь объемные произведения, что при существующем положении дел их можно экспонировать лишь в лежачем положении. Это его не устраивает, а совладельцы здания решительно против поднятия потолка первого этажа, где расположена галерея. Гнев Эмильены вызван именно этим. Я охотно признаю, что сложилась безвыходная ситуация. У гигантизма есть и свои положительные стороны. Ни одно из этих произведений не уместится в нашей квартире.

— Я сегодня допрашивал убийцу, — по глупости роняю я, воспользовавшись паузой в стенаниях Эмильены.

Эмильена как-то странно откидывает голову назад, словно я вдруг сунул ей под нос что-то исключительно вонючее. Ее вилка замирает на полпути от тарелки ко рту.

— Не вижу связи, — произносит она.

Она абсолютно права. Я краснею. Какая муха меня укусила?

— А… каков он?

Странно, но она почти напугана. Я уже давно не говорил о своих профессиональных делах за ужином. Меня вдруг охватывает вдохновение. Слова теснятся в моей голове. Только бы она не потеряла интереса. Надо найти точное, резкое, жалящее слово, которое разом охарактеризовало бы моего героя…

— Симпатичный, — говорю я. — Хотя нагловат. Спокоен и уверен в себе. Вероятно, умен.

— Такими часто бывают параноики.

— Ничто не доказывает, что он параноик! — удивленно восклицаю я. — Ни шизофреник, и вообще ничего такого.

— Поскольку ты считаешь, что признаки сумасшествия можно прочесть на лице?

Мне на ум приходит ужасная мысль — наверное, необязательно быть сумасшедшим, чтобы возникло желание прикончить свою жену. Но я молчу. Конечно, надо быть сумасшедшим. Надо быть сумасшедшим, чтобы убить.

— Если его объявят сумасшедшим, — воинственным тоном заявляет Эмильена, — его запрут в психушку и забудут о нем, не так ли?

— Именно так, если только однажды его не сочтут здоровым и не выпустят. В таком случае он, конечно, может снова пойти на убийство.

— Отвратительно, — говорит Эмильена. — Отвратительно.

В её голосе звенит знакомая нотка, нотка презрения. И снова я не знаю почему, а потому не замечаю её.

— Не понимаю, как тебе может нравиться такое ремесло, — заявляет Эмильена.

Давно наши беседы не заканчивались подобным образом. Но и я давно не заговаривал о своей профессии дома. Тем хуже для меня. Мне нечего возразить, она права. Я не удовлетворен. Я никогда не бываю удовлетворен. И именно поэтому продолжаю жить, как жил.

2. Второй допрос

— Охрана, введите обвиняемого.

Он не изменился ни обликом, ни поведением. Усаживается в то же кресло, что и в первый раз. Дверь открывается снова. В шуршании черного платья возникает адвокат, хорошенькая загорелая блондинка, самый молодой сотрудник крупнейшей адвокатской конторы при префектуре. Назначена председателем суда, поскольку обвиняемого вопрос защиты совсем не волнует.

Обвиняемый косо смотрит на женщину, едва повернув голову в ее сторону. На его лице написано отвращение, словно от неё воняет (хотя такого просто быть не может). Она, похоже, в затруднении. Не знает, что делать с черным портфелем, и ставит его наконец у своих ног.

— Она мне не нужна, — заявляет обвиняемый. — Мне не нужен адвокат, особенно баба, а тем более баба в таком духе. Она напоминает мне первую жену. Гнусная зассыха.

— Прошу вас, — обрываю его я. — Умерьте ваш тон.

Он со смущенным видом улыбается. Мне вспоминается отчет психиатра. Нагл, потом смущен. Именно так. Что это значит?

Адвокат растеряна. Она трясет пальцами в кольцах перед своим лицом.

— Я не хочу её, — со спокойствием заявляет обвиняемый. — Я отказываюсь от помощи адвоката и сейчас, и на будущее. Можете записать в протокол. Я выражаюсь достаточно ясно?

Бросаю взгляд на мадам Жильбер — она уже внесла заявление в протокол.

— Увы, мэтр, я огорчен, но в подобных обстоятельствах…

Она подскакивает, будто ее укусили за задницу, щеки её горят…

— Если позволите, господин следователь, это почти… облегчение. Однако, если вы передумаете, — она поворачивает голову в сторону обвиняемого, но не смотрит ему прямо в лицо.

— Убирайтесь, — спокойно произносит он, не сводя взгляда с меня.

Адвокат исчезает.

— Сожалею, что был груб, господин следователь, — говорит обвиняемый, — но люблю ясность в деле. Просто бабы меня раздражают. Все подряд. Мне от них блевать хочется. Будь я еще гомосексуалистом… Увы.

— Вы ненавидите женщин, всех женщин?

Он наклоняется ко мне.

— Именно так, всех.

— На первом допросе вы заявили, что убили свою жену по имени…

— Эстелла, урожденная Мазуайе.

— Мне хотелось бы услышать описание причин и обстоятельств вашего поступка.

— Даже не знаю, с чего начать. В конце концов, убийство Эстеллы последнее в ряду…

— Скольких человек вы убили?

— Трех. Свою первую жену. Свою любовницу. Потом Эстеллу. Хотите, чтобы я начал с Эстеллы или с первой, Клодины?

— Если вас не затруднит, начните с Эстеллы Мазуайе.

Обвинение, а значит, и мое следствие касаются только этого убийства. По остальным дело должна начать или вновь открыть прокуратура.

— Как хотите, — заявляет обвиняемый. — Вы, наверное, правы. Пока воспоминания свежи…

Я внимательно рассматриваю его. Он не выглядит циником. Он не хвастается. Он, похоже, озабочен тем, чтобы помочь тонкой работе юстиции. Он поудобнее устраивается в потертом кресле, обитом черным пластиком. Я часто повторяю себе, что на лежанке психоаналитика свидетели и обвиняемые раскалывались бы быстрее. Каждый человек, даже самый скрытный, постоянно борется с желанием раскрыться, забыться, и чем проще окружение, тем легче обнажить свою душу…

— Прекрасно, — он округляет грудь. — Даже сегодня, господин следователь, во мне поднимается злоба только при одной мысли о ней. Мы были женаты четыре года. Четыре года мерзости.

— Есть развод, — замечаю я, чтобы вернуть его к конкретным фактам.

Он удивлен.

— Развод? Не согласен, господин следователь. Развод кончается тем, что люди расходятся, а кто-то получает алименты. Не понимаю, почему я должен содержать кого-то, кто отравлял мне жизнь целых четыре года.

У него логика безумца. Убив, он отравил себе жизнь до конца дней.

— Моя проблема, господин следователь, состоит в том, что бабы всегда берут верх надо мной. Но теперь этому пришел конец, настоящий конец. Как это происходит? Вначале я одинок. Однажды мне надоедает быть одиноким. Я встречаю женщину, которая мне нравится. Я сопротивляюсь, сопротивляюсь, ибо знаю их, знаю, на что они способны. К несчастью, воспоминания со временем тускнеют, и однажды либидо берет верх. Меня соблазняют против моей воли. Она ловка. Я почти убеждаю себя, что именно она отличается от других. Она разделяет мои вкусы, она достаточно независима, чтобы обеспечить мне определенную свободу. Она позволит мне жить своей жизнью, а в постели ведёт себя потрясающе…

Он бросает смущенный взгляд на моего секретаря.

— В конце концов, почему бы и нет. Я охвачен абсурдным ощущением, что если не решусь, дам ей уйти, то мне будет недоставать этой редкостной жемчужины, что никогда больше не встречу ничего подобного. И тогда я впускаю ее в свою жизнь. И тут же начинается ад.

— Ад?

— Ад, настаиваю на этом. Всё начинается немедленно. Либо вы мало занимаетесь ею, либо недостаточно зарабатываете, либо она хочет перестроить дом, либо собирается на отдых, когда у вас только-только начинает получаться работа.

Как обычно, даже больше, чем обычно, меня томит жажда отыскать тайную пружину, таинственную силу, которой сам лишен. Как можно убить? Тем более не неизвестного человека, не заимодателя, не гнусного соперника, а свою жену…

Мое удивление, несмотря на долгую практику, не поколеблено. Однако упреки в адрес покойной со стороны обвиняемого меня не просвещают, а если просвещают, то чуть-чуть. Все мужчины, в том числе и я, могут упрекать жену за те или иные поступки. Я на мгновение ставлю себя на его место, сажаю себя в кресло напротив: «Она не только обманывала меня со всеми этими художниками, господин следователь, но и навязывала мне их произведения — чаще всего отвратительные козявки или скульптуры в виде кучи дерьма, которые заполоняли мою гостиную…»

Я едва сдерживаю усмешку. Это почти хороший повод для убийства.

Я силой возвращаю себя к строгости.

— Месье, мне хотелось бы, чтобы вы вернулись к реальным фактам. В вашем первом заявлении вы признались в убийстве своей жены Эстеллы. Постарайтесь описать точные обстоятельства преступления.

— Точные обстоятельства? Господин следователь, именно этим я и занимаюсь. Расскажи я вам сразу, что сделал, вас бы это ужаснуло, вы могли бы не понять, как я дошел до такого. Но если вы действительно хотите…

— Когда вы убили жену?

— Между десятым и одиннадцатым мая этого года.

— Прошу прощения. Нельзя ли поточнее?

— Дело в том, что все происходило не так быстро, господин следователь. Именно на это я и намекал. Я постарался, чтобы она несколькими часами мучений заплатила за то, что я вынес в течение четырех лет. Я начал в девять часов вечера, а закончил это примерно в пять или шесть утра.

«Это». От указательной частицы пробирает дрожь. «Это». Я бросаю взгляд на мадам Жильбер. Уверен, она побледнела.

Я отдаю себе отчет, что до этого мгновения, хотя уже встречался с ним и выслушал его спонтанное признание, все же по-настоящему не верил в его преступление. Теперь — а он не добавил ничего нового — я полностью поверил в убийство. Если он тем же тоном признается, что прикончил полсотни женщин, а не трех, я ему поверю…

Я ошибся. Безумно ошибся! Никакое препятствие, никакое гигантское произведение не может остановить Эмильену. Вернувшись вечером домой, я увидел гигантскую, наполовину распакованную штуковину, царящую в малой гостиной на месте моего любимого кресла. Это был некий тотем из бетона с литыми барельефами в виде гримасничающих лиц и переплетенных лиан. Даже для человека со столь мало похотливым складом ума, как у меня, сексуальная символика бросается, если можно так сказать, в глаза. Это — гигантский фаллос, ни больше, ни меньше, чья округленная вздутая головка едва не касается высокого потолка (3,17 м) гостиной.

В моем мозгу возникает инстинктивная и оскорбительная параллель. Я не могу не спросить себя, пропорциональны ли размеры созданного художником предмета — у меня язык не поворачивается назвать это произведением — его собственным причиндалам. Сколько раз Эмильена принимала в себя уменьшенное, но все же внушительное подобие сего чудовищного тотема в то время, как я сидел за своим письменным столом? И не об этом ли будет думать она каждый раз, когда ее взгляд упадет на эту штуковину?

В душе растёт чувство бессильного возмущения, и меня бросает в дрожь. Еще немного, и я заплачу. Слава богу, Эмильены дома нет. Её мерзость опередила её. Я запираюсь в ванной и погружаюсь в горячую воду, чтобы найти облегчение. После купания чувствую себя лучше, намного спокойнее.

Иногда я задаюсь вопросом, не испытываю ли удовольствия от смирения, удовольствия, которое является, быть может, противовесом удовольствия, которое получает Эмильена, унижая меня, даже если её поступки (уверен в этом) не сознательное и обдуманное действие с её стороны, а просто проявление гадкой натуры.

Горячая ванна или печальные мысли настолько уменьшили размеры моего пениса, что мне приходится задуматься о тайных причинах поведения Эмильены. До сегодняшнего дня я никогда не задавал себе вопроса, нормален ли я физически. Я никогда не страдал комплексом неполноценности. Не могу похвастаться исключительными размерами, но они и не смехотворны. Военная служба, где происходит закалка мужчин, подтвердила это. Но, может быть, природа исключительно расщедрилась на художников, чтобы компенсировать их глубочайший эгоизм? В этой мысли есть что-то отвратительное. Я не могу поверить в то, что пенис следователя ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ меньше, чем у художника или скульптора. А вдруг это так? Равенство, как и справедливость, не относятся к природным явлениям. Это абстрактные, произвольные построения, созданные умами, которые отрицают природные законы, жестокие и далекие от равенства. Равенства в природе не существует, а потому люди действуют так, чтобы компенсировать свои недостатки. Большинство диктаторов были или есть импотенты.

Неужели Эмильене нужен пенис больших размеров, чтобы получить удовольствие? Эта мысль, навеянная присутствием чудовищного тотема и моей растерянностью, до безобразия вульгарна. Однако я видал вещи и похуже. Я — следователь. И мне известны всякие гнусности. Ну нет. Я тронулся. Не Эмильена. Не она. Она никогда не жаловалась на размеры моего пениса. Устройство её органов не требует излишне большого инструмента, чтобы она испытала удовольствие. Более того, во время ее редких «приступов безумия»… Или я убаюкиваю себя иллюзиями. Быть может, за долгие годы она ощутила необходимость быть распятой, растерзанной на ложе? Нет, я не могу поверить, что корень моего несчастья кроется в физиологии. Это было бы слишком просто.

Почему мне никогда не удается использовать в своей частной жизни таланты и опыт уголовного следователя? Когда я думаю о нас, то перестаю рассуждать и двигаюсь вслепую, блуждаю в потемках. Нельзя быть следователем и обвиняемым одновременно, но есть и кое-что еще. Я столь же бессилен, как и человек, пришедший со стороны. И, может быть, бессилие мое больше, поскольку я осознаю его.

Вернувшись домой, Эмильена взглядом предупреждает меня, чтобы я воздержался от критики её приобретения. Ужасно. Я уже представлял себе, какие упреки выскажу или, по крайней мере, несколькими тяжелыми взглядами, безжалостными намеками сумею выразить свое неодобрение, а сам оказываюсь смешным, подавленным, даже виноватым. Ограниченный мелкий буржуа, не понимающий искусства. В чем я ее могу обвинить? Как перейти в наступление? «Вижу, твоя гигантская висюлька заняла место моего любимого кресла». Невероятно.

А кроме того, я боюсь выдать себя при малейшем возражении — она догадается, что истинные мотивы заключены в другом, что я знаю все о её изменах. Разразится громкий скандал. Предпочитаю промолчать. Сделать вид, что ничего не заметил. Так легче.

Однако я, похоже, выбрал (невольно) наилучшую тактику. Мое молчание настораживает её. Быть может, она ждала комплиментов?

— Ты и пары слов не произнес после моего прихода, — бросает она, садясь за стол. — Из-за своего убийцы?

Я должен был бы возразить, что нет, что это из-за отвратительной штуковины, которую она приволокла в мою малую гостиную.

— Да, — отвечаю я, — мы выслушали подробный рассказ о его убийстве, во всяком случае, о том, за которое его арестовали.

Эмильена наклоняется вперед.

— Как он убил? Пулей в лоб? Прикончил дубинкой?

Её презрительный тон относится как бы к моему обвиняемому, но на самом деле она презирает не убийцу, а меня, поскольку я вынужден общаться с убийцами.

Меня охватывает какое-то странное возбуждение, и, хотя я знаю, что вскоре пожалею о своих словах, промолчать не в силах.

— Нет, не совсем так. Он тщательно связал ее в погребе, изнасиловал, надругался, помучил, а потом разрезал на мелкие кусочки и уложил их в банки для варенья. Это заняло у него девять часов, с девяти вечера до шести утра. Можно сказать, что ночь у него прошла не впустую.

Эмильена икнула. Оттолкнула тарелку и закашлялась в салфетку. Я безжалостно продолжаю:

— Своего рода художник. В конце концов, мы с тобой занимаемся одним и тем же. Мы общаемся с художниками.

И про себя добавляю, что со своими художниками не сплю и не наполняю дом произведениями их творческого воображения. Однако маленькая красивая грудка в банке из-под варенья равноценна гигантскому фаллосу в гостиной.

— Прости меня, — говорю я Эмильене, — я забыл кое-что важное.

Я встаю из-за стола и отправляюсь за оставленной в ванной записной книжкой, лежащей в кармане черного пиджака. Записываю: «Почему банки?» Если расшифровать, это означает — не забыть спросить у обвиняемого, по какой причине он выбрал банки для варенья, чтобы упаковать свою жену.

Когда я возвращаюсь в столовую, Эмильена с застывшим взглядом цедит свой кофе, движения её холодны, точны, что предполагает самое худшее. Увидев её, я вдруг поражаюсь еще одной мысли. Эмильена обильна плотью, а для жены обвиняемого, даже если она была худа, потребовалось бы огромное количество банок.

Я вдруг соображаю, что Эмильена обращается ко мне. Впервые за долгие годы я позволил себе заниматься работой дома. Возраст, наверное. Я вскидываю на неё виноватый взгляд.

— Эдуардо согласился выставить свои самые маленькие произведения, за исключением МАТЕРИ (она руками показывает, сколь огромен этот предмет в ширину и в высоту). Мы установили МАТЬ на террасе перед галереей.

— Её никто не украдет?

Эмильена не в силах ощутить иронию, особенно если эта ирония исходит от меня.

— Нет, она весит полторы тонны.

Эдуардо. Значит, огромный пенис зовется Эдуардо.

— А… штуковина в малой гостиной? — спрашиваю я.

В ее глазах появляются слезы.

— Эдуардо согласился одолжить мне свое главное произведение на время выставки. Это… это прекрасно. К несчастью, через десять дней оно уйдет.

Десять дней! Я покачнулся от радости. Эта гнусность здесь всего на десять дней! А затем она уйдет! Я бы расцеловал этого Эдуардо. Чтобы скрыть смущение, я задаю первый пришедший мне в голову вопрос:

— А как это называется?

— Конечно, ОТЕЦ, — роняет Эмильена с уничижающим презрением.

Конечно. Мог бы и сам догадаться. Я не осмеливаюсь предположить, на что похожа МАТЬ. Так ли Эдуардо отличается от моего убийцы? Один раскладывает свою жену по банкам, сидит в тюрьме и останется там надолго. Второй отравляет жизнь сограждан гротескными изображениями своих видений, его носит на руках местная элита, и к тому же он трахает — слово вульгарно, но я на нем настаиваю — жену местного судебного чиновника. Если и есть подлинный художник, так это мой убийца. Он дошел до предела своих навязчивых идей, не притворяясь, ни на что не претендуя, не играя в светскость. Быть может, истинные художники те, но создают нечто уникальное, не сознавая этого.

— Чтобы отблагодарить его, я сочла необходимым сделать ему подарок, — произносит Эмильена. — Успокойся, ничего ценного. Пустяк, почти ничто.

— Ты хорошо поступила! — восклицаю я в приступе радости. — Что это?

— Художники — народ странный. Прямо дети. Он счел, что твое кресло выпадает из общего стиля гостиной и к тому же продавлено. Я не могла сделать ничего иного, как отдать его ему.

3. Третий допрос

— Сколько банок вы использовали? — спрашиваю я обвиняемого.

Он с легким удивлением смотрит на меня. Он явно не ожидал столь прозаического вопроса, заданного в лоб.

— Не помню. Те, что нашли полицейские. Штук двадцать.

— Полицейские нашли восемнадцать банок. Тело женщины не может уместиться в восемнадцати банках.

— Конечно, нет. Остальное я захоронил, как и раньше похоронил двух первых. То есть тех женщин.

— Почему банки из-под варенья?

— Если можно сказать, по эстетическим соображениям, господин следователь.

Я вглядываюсь в него. И он опять, похоже, не издевается надо мной. Мадам Жильбер склонилась над машинкой так низко, что я не могу видеть выражения её лица, мне остается судить о её чувствах по лихорадочному стаккато пальцев по клавиатуре.

— Вы находите это… красивым? — спрашиваю я.

Он слегка пожимает плечами. В кабинете сухо и жарко, в горле пересохло, но ему твидовый пиджак, похоже, не мешает. Он сидит, скрестив ноги, будто рассказывает врачу о легком недомогании.

— Под эстетическими соображениями я понимаю философскую концепцию, — тихо произносит он. — В этимологическом смысле, если вам будет угодно. Наука чувств.

— Чувств? — повторяю я в недоумении.

— Наверное, лучше было сказать ощущений. Ощущение полноты, которое испытываешь, к примеру, когда восстанавливаешь нарушенное равновесие. Такое в моей профессии случается часто. Деталь, которой не хватает до полного совершенства, до воцарения гармонии. В отношении Эстеллы эти восемнадцать банок являются частью равновесия.

Я вдруг соображаю, что позволил увлечь себя дальше, чем хотел. Я подаю мадам Жильбер условный знак (хватаюсь за ухо и чешу кончик носа), чтобы она не заносила в протокол последний вопрос и ответ. В какой-то мере у меня возникает чувство (опять чувство…) понимания того, что он хотел сказать, но уверен, если это занести в протокол в виде вопроса и ответа или хуже того — в виде монолога, заявление обвиняемого может сойти за рассуждения сумасшедшего. А я все более и более сомневаюсь, что он сошел с ума.

— На сегодня достаточно, — говорю я.

Мне надо поразмыслить. Чем дальше, тем больше поведение обвиняемого кажется мне подозрительным, несмотря на его спонтанное признание. У меня возникает ощущение, что я погружаюсь в зыбучий песок.

Я вручаю мадам Жильбер небольшой список свидетелей, которых хотел бы выслушать, чтобы она выписала повестки. Думаю, мне хватит на них одного дня.

Пока она печатает формуляры, я не свожу глаз с пустого кресла обвиняемого. Я не в силах определить, откуда возникло это ощущение, но у меня складывается все более четкое впечатление, что он ведет себя со мной вызывающе, что он издевается надо мной, но так тонко и скрытно, что это замечаю только я. И дело не в его речи и не в его жестах… А в чем? Я в недоумении.

Неужели на меня, подействовал вид пустого кресла? Меня вдруг захлестывает волна печали при мысли, что я больше не увижу своего кресла, унесенного Эдуардо при недостойном сообщничестве Эмильены. Если он увидел кресло и украл его, значит, входил ко мне в дом. Странно, но до этого мгновения я не думал об этом, поглощенный переживаниями из-за потери. Зачем он приходил? Задать вопрос — значит ответить на него.

Пока я сижу у себя в кабинете, слушая ритмичный стук машинки мадам Жильбер, Эдуардо обладает Эмильеной, быть может, в моей постели. Если он это делал вчера, у него нет причин не повторить это сегодня. Меня вновь охватывает головокружение с пустотой в желудке. Надеюсь, что слабость моя быстро пройдет и мадам Жильбер не оторвется от своей машинки, чтобы задать глупый вопрос. Мои мысли все дальше и дальше убегают к внепрофессиональным заботам. Теперь я вспоминаю о ритуале, который требует соблюдать Эмильена, когда мы занимаемся любовью. Она лежит на спине, а я её ласкаю — вещь сама по себе приятная, но не вызывающая ответной реакции. Остается только взять её или отказаться, и я, конечно, беру. Она даже кончиками пальцев не шевельнет. Лишь дыхание чуть-чуть ускоряется, и она соглашается едва раздвинуть ноги, словно хочет до конца владеть ситуацией, словно желает быть уверенной в том, что отпихнет меня своими мускулистыми ляжками, если я слишком глубоко проникну в её естество.

В начале нашей супружеской жизни, во время коротких «приступов безумия» (мы так их называем, хотя безумием здесь и не пахнет), она выступала с такой раскованностью (или мне так казалось), что говорить об этих сеансах было бы богохульством. Это время давно ушло — по крайней мере, для меня. Теперь любовными приступами пользуются Эдуардо и прочие.

Головокружение так сильно, что я зажмуриваюсь и хватаюсь за край стола. Проходит несколько секунд. Мадам Жильбер ничего не заметила. Я тихонько отодвигаю кресло от стола, встаю и иду к окну, расположенному за спиной мадам Жильбер. Вид из него — три ската крыши, кусочек парка, уголок улицы образуют пейзаж — никого не вдохновит. И все же ощущение пустоты постепенно проходит, я снова чувствую твердость в ногах.

Когда я возвращаюсь домой, ОТЕЦ стоит на том же самом месте, безмолвный и тайно усмехающийся, уменьшая гостиную и её мебель, излучая свою тлетворную ауру — он торчит на тяжелом округленном постаменте. Нечто полусферическое, обеспечивающее стабильность статуи и с клинической точностью воспроизводящее двойные раздутые тестикулы. Статую не зря назвали ОТЦОМ.

И вдруг, охваченный смесью святотатственного ужаса и нечистой радости, я хватаю ключи и ввожу самый длинный в щель в статуе. Бетон не выдерживает и крошится. Щель превращается в отверстие. Если быть понастойчивей… Пару ударов молотком в нужное место и хоп… ОТЕЦ исчезнет… За несколько часов гнуснятину можно превратить в кучу гравия… А потом вызвать мусорщиков… Кресла не вернуть, кроме того, поступок будет стоить мне жены, но какое облегчение…

Я держу ключи в руке и мечтаю… И подпрыгиваю от щелканья замка. Эмильена! Боже, какая муха меня укусила? Если она догадается, что я сделал… Ногой загоняю крошки бетона под ковер.

Эмильена не одна. Её сопровождает Электра, которую я не видел со времени последнего вернисажа — она нисколечко не изменилась. Высокая, угловатая, синие отсветы в крашеных волосах, слишком наштукатурена, на шее и щеках глубокие морщины, которые вот уже десять лет не может скрыть никакой макияж, отсутствующие губы, полноту которым придает кроваво-красная помада. Электра — карикатура на бразильского травести. Мой взгляд только скользит по ней. Женщины стоят по бокам третьего человека — низкого мужичонки с брюхом, плотной бородой и завитыми волосами. Хитроглазое существо затянуто в потертый черный бархатный пиджак, у которого отсутствуют две пуговицы из трёх. Интуиция подсказывает мне — Эдуардо. Обе женщины на полголовы выше его, сладострастная и вулканическая Эмильена, мрачная, изломанная и стареющая Электра. У парня морда мошенника, но он не антипатичен. Он широко улыбается мне. У него неровные, почерневшие от никотина зубы. Он протягивает мне маленькую полную руку, руку, больше похожую на руку карточного шулера, чем на длань скульптора.

— Что, милый, замечтался? — бросает Эмильена с широкой нежной улыбкой, которой она одаривает меня на людях или будучи в отличном расположении духа. Она поворачивается к гостю с очаровательной улыбкой и неизвестно зачем представляет меня. — Эдуардо, это — мой муж.

Глаза Эдуардо вспыхивают. Что такого смешного она порассказала ему обо мне? Быть может, то, что я склонен к легким приступам паранойи, или это улыбка обласканного любовника, снисходительно разглядывающего рогатого мужа.

— Для Электры, как всегда, сухой гленфидиш, для Эдуардо — портвейн, а для меня — пока не знаю. Бегу принять душ и переодеться, — бросает она, исчезая.

Подавая напитки, я краем глаза разглядываю Эдуардо, который окидывает гостиную взглядом владельца. Неужели он замышляет кражу еще одного предмета мебели…

Его толстые ручонки с любовью ощупывают шедевр. Они с Электрой забыли обо мне и обмениваются техническими деталями.

— Вы разве не должны быть в галерее, Мартина? — спрашиваю я.

Электра ненавидит, когда я называю ее Мартиной. Но не может не ответить. Нас в комнате трое, и вопрос адресован не Эдуардо.

— Мы ждем клиента-голландца, — невозмутимо отвечает она. — С минуты на минуту. А потом сразу отправимся на вернисаж.

Клиент. Квартира — моя квартира — превращается в филиал галереи. Вот как Эмильена разрешила проблему слишком низкого потолка.

Раздается звонок в дверь. Мы не успели и двинуться с места, как возникает Эмильена в неизвестном мне черном платьице, коротеньком и с огромным декольте. Она держит в руке туфли на высоком каблуке, которые судорожно натягивает на ноги перед тем, как открыть. Я стою слишком далеко и слышу лишь шепот. Чувствую, как напрягаются Электра и Эдуардо. Клиент. Час истины. В то мгновение, когда голландец возникает в проеме двери позади Эмильены, гостиная действительно становится крохотной. Розовокожий гигант с бледно-рыжими волосами и бровями. Похоже, даже ОТЕЦ сморщился в присутствии потенциального покупателя.

Нас представляют. Ван Шпруц или Ван Шпрум, что-то в этом духе. Эдуардо в присутствии великана совсем незаметен. В некотором смысле я доволен.

Голландец хватает ладошку Эдуардо, с чувством трясет, царственным жестом похлопывает по произведению, затем по сухой заднице Электры, лицо которой искажает гримаса ужаса, потом поворачивается к Эмильене и галантно целует ей руку. Судя по приготовлениям, он сейчас извлечет чековую книжку. Молчание. Какое-то смущение, которого я не могу объяснить.

Эмильена бросает на меня разъяренный взгляд. Вдруг я понимаю, что стал лишним. А потому исчезаю.

4. Четвертый допрос

Я пытаюсь сосредоточиться на деле — заслушать свидетелей на будущей неделе, а сегодня постараться уточнить, что двигало убийцей.

— Почему банки для варенья? — задаю я ему вопрос, как только он оказывается передо мной.

— Разве вы не задавали мне этот вопрос вчера? — удивляется он.

— Вы правы, но, на мой взгляд, в вашем ответе не хватало точности.

— Прекрасно, — с удовольствием соглашается он. — Предпочитаю, чтобы вы задавали точные вопросы, если хотите получать точные ответы.

Его пожелание вполне законно. Я киваю и бросаю взгляд на мадам Жильбер, показывая, чтобы она при необходимости вела сокращенную запись.

— Откуда банки? Вы их купили?

— Нет, они стояли в подвале. Там всегда есть чистые, готовые к употреблению банки. Моя жена часто варила варенье. Тоннами. Чаще всего из того, что собирала в саду. Она превратила часть парка в огород. Ревень, земляника, яблоки, айва. Сахар она покупала десятками килограммов, в доме воняло вареньем неделями, месяцами… Честно сказать, дом вонял вареньем целый год. А я всегда ненавидел варенье. Не люблю сахар. Она и сама не очень ела из боязни потолстеть, а потому раздавала его. Стоило нам отправиться в гости, как она брала с собой две-три банки. И первую четверть часа говорила лишь о варенье.

— Почему восемнадцать банок? — спрашиваю я. — На фотографиях видно множество пустых банок на нижней полке.

Обвиняемый устало пожимает плечами.

— Я отличаюсь от неё. И не стремлюсь к идеалу. Мне просто надоело после десятка банок. Я не учился на мясника.

— Продолжим. Расскажите подробно, как вы действовали.

Он снова пожимает плечами.

— Вы спрашиваете про банки? Довольно просто. Банки стояли передо мной. Жена лежала почти бездыханная. Я вооружился своими инструментами…

— Погодите! — я прерываю его, подняв руку. Мадам Жильбер подпрыгивает на месте.

— Когда вы говорите, что поставили банки перед собой, это было до или после убийства?

Он на секунду задумывается.

— До. Я даже показал их ей и сказал, что на этот раз варенье буду делать я. Свое собственное варенье. И поставил банки перед ней.

— Она поняла, что вы понимаете под этим?

— Я ей все объяснил. И кроме того, она видела инструменты.

Однако мне не нравится заминка обвиняемого перед ответом. Либо он показал пустые банки жене перед убийством, либо не показал. В обоих случаях ответ должен был быть немедленным. Почему он задумался? Почему колебался? Я чувствую, здесь что-то не то.

По ходу допроса возвращаюсь ко многим фактам и деталям. Он ни разу не противоречит себе, ни разу не колеблется перед ответом. Несмотря на его ум, это слишком прекрасно. В этом ужасном и абсурдном убийстве есть некоторое абстрактное совершенство, и оно смущает меня. Объясняется все, кроме главного. Я не могу допустить, что можно убить жену столь изощренным и жестоким способом из-за излишней любви к вареньям. Это преступление не невозможно. Доказательство в том, что оно имело место. Мне оно кажется попросту невероятным. Я вспоминаю о парадоксе, принадлежащем перу католического писателя-философа Честертона, — он утверждал, что легче поверить в невозможное, чем в невероятное. С этим убийством то же самое. Теоретически в нем нет ничего невозможного, но кое-что не стыкуется. Не знаю почему.

— Можно задать вопрос? — спрашиваю я мадам Жильбер, как только обвиняемого увели. — Что вы думаете об этом человеке?

Она легонько вздрагивает.

— Чудовище. Выше моего понимания.

— Иными словами, вы не верите в то, что он совершил преступление, или не понимаете, как можно было опуститься до него…

— Именно так. Выше моего понимания.

Видно, что ей не хочется затрагивать эту тему.

— Вы знаете, мадам Жильбер, я часто спрашиваю себя, что делал бы без вашей интуиции. Хорошенько подумайте над вопросом, который задам.

Она машинально собирается и проводит рукой по волосам. Укладывает бумаги на столе.

— Можете ли вы представить, чтобы убивали так, как сделал этот человек, и по тем причинам, которые он выдвигает?

— Не знаю, — тихо отвечает она, поворачиваясь ко мне на своем вращающемся кресле. — Вероятно, он сумасшедший, господин следователь, но одновременно… Кто хоть раз в жизни не мечтал сделать то, что он сделал, или что-то похожее?

Она задала вопрос, глядя мне прямо в глаза. О себе или обо мне говорит она?

— Я, — отвечаю я с удивляющей меня самого твердостью. — Не думаю, что мечтал о совершении ужасного проступка. Я не могу причинить зла женщине — любой женщине, — тем более нарезать её на куски.

Мадам Жильбер отвечает таинственной улыбкой и вновь поворачивается к машинке.

Эмильены дома еще нет, но статуя стоит не шелохнувшись, и я успокаиваю себя, что ей остается стоять здесь всего несколько часов. Зачем ждать конца выставки, ведь публика все равно не видит ее. Голландец увезет её с собой. Что ему ждать? Деньги заплачены. Как удалось уговорить этого миллиардера приобрести такую уродину, хотя при его средствах он может купить бесчисленное множество прекрасных вещей?

Если не считать разочарования, день прошел в общем неплохо, с удовлетворением отмечаю я, погружаясь в ванну с горячей водой. Допрос обвиняемого, даже если я не полностью им удовлетворен, протекает без сучка и задоринки, ОТЕЦ вскоре исчезнет благодаря богатому дураку. Я уже почти перестал злиться на Эдуардо за кражу моего любимого кресла. Оно было изъедено шашелем. Надеюсь вскоре отыскать подобное и в лучшем состоянии. И только выиграю от этого. Эмильена и без моих слов поймет, что зашла слишком далеко. Такой тонкий вид упрека мне нравится. Но заметит ли она новое кресло? Это самое ужасное с Эмильеной. Когда мне кажется, что я совершил блестящее действо, она ничего не видит, а в других случаях с исключительной резкостью реагирует на слова и акты, которые я считал совсем безобидными. Это невыносимо, но, быть может, именно эта вечная неуверенность, в которой она заставляет меня жить, и привлекает меня к ней, хотя я и страдаю от этого.

Я не умею действовать, не рассчитав последствия. А поскольку чаще всего они губительны, я остаюсь в бездействии. Даже будучи следователем, я не могу судить, обвинять, я способен только расследовать.

Поглощенный размышлениями, я бросаю взгляд на белую эмаль умывальника. Вернее, на кучерявые волоски, которыми усыпан фарфор. Прислуга взяла выходной, и это тут же отражается на чистоте в доме. Я уверен, эти волоски принадлежат не мне. И не Эмильене. Ни у нее, ни у меня нет рыжих волос.

Как ни странно, но истина доходит до меня не сразу: любовник Эмильены вовсе не самодовольный карлик Эдуардо — или не только он, — а голландский миллиардер.

А я еще задавал себе вопросы, как галерея обеспечивает сбыт! Святая простота. Стоя перед умывальником, я пытаюсь мыслить логически. Впрочем, какая разница, спит она с художниками или с клиентами? Ну, нет. На мой взгляд, есть огромная разница между этими двумя видами измены. За долгие годы я привык (почти) к её постоянной неверности, если она касается только её протеже. В каком-то смысле её многочисленные похождения приучили меня, что она спит с искусством, а не с художниками. Я ошибся. И только что выяснил, Эмильена спит со всеми. Если только это ей что-то дает. У нее своя диалектика. И свой вид искусства. Боже! Эта рыжая спаржовина со свиным рылом! Как она смогла!

Руки мои дрожат, и я не могу унять их дрожь. Я всё еще не привык. И ощущаю себя, как в первый день, в первую минуту, когда узнал, что более четырех пятых жизни моей супруги скрыто от меня и останется скрыто навсегда. Чтобы успокоиться, я должен принять еще одну горячую ванну. Но мне вдруг становится противно. Никакой горячей ванны. Надо сделать другое. Нечто ИНОЕ. Голова перестает кружиться. Я впадаю в состояние замешательства или возбуждения. Какая-то слепая ярость, наплевательское отношение к последствиям и твердое убеждение, что успокоить меня могут лишь решительные действия.

Зачем одеваться перед тем, что я собираюсь сделать. Я иду в кухню, охваченный какой-то странной эйфорией. Быть может, в груди растет приятное ощущение, что я голым расхаживаю по собственной квартире и готовлюсь совершить чрезвычайный и непоправимый поступок. Наверное, похожее чувство охватывало камикадзе, когда они направлялись к своим начиненным динамитом самолетам. Банзай!

Я достаю из ящика кухонного стола тяжелый молоток, закругленный с одного конца и заточенный с другого. Идеальный инструмент, удобно лежащий в руке.

— Ты отжил свое, мой миленький, — бормочу я, направляясь в гостиную.

Первый удар почти не дает результата, отбит лишь кусочек цоколя. Но у меня достаточно времени. Лучше того — чем дольше и труднее будет выполнение поставленной задачи, тем полнее будет месть. Если надо, буду молотить по статуе всю ночь.

В замочной скважине поворачивается ключ. Я даже не оборачиваюсь. И продолжаю наносить размеренные удары. Хлопает дверь. Я слышу крики, ругательства, чувствую, как Эмильена бьет меня.

— Черт подери, вы с ума сошли! — за моей спиной раздается хриплый вопль. Голоса я не узнаю.

Я в растерянности оборачиваюсь. Это не Эмильена, а Электра. Ее выпученные глаза безостановочно перебегают со статуи на мое орудие, потом на мою обнаженную плоть.

— Черт подери, — повторяет она, — что вы делаете? Что с вами случилось? Вы хоть представляете, сколько дали за это произведение? Вы хотите нашего разорения?

Такими аргументами меня в чувство привести нельзя. Наверное, она понимает это, делает шаг вперед и пытается отнять молоток.

— Ну ладно, малышка Жан, успокойтесь, отдайте молоток.

Не знаю, что раздражает меня больше, ее осуждающий тон или желание указывать мне, что я обязан делать или не делать. Я действую инстинктивно, влепив ей левой рукой сильнейшую пощечину. Она с воем падает на спину, рот у нее в крови. Тонкие ноги, обтянутые почти коричневой кожей, бьют по воздуху, как паучьи лапы. Когда я наклоняюсь над ней, она выставляет вперед острые локти, защищая грудь и лицо. Я сажусь ей на грудь. Странно ощущать, как колотится ее сердце в груди под дорогим сатином платья. Я всем весом нажимаю ей на диафрагму. Она пытается меня оттолкнуть, бьет кулаками, упирается коленями мне в спину, дергает животом. Глупо и бессмысленно. Продвигаюсь немного вперед, зажимаю ее руки меж колен. Стараюсь поймать её взгляд. Она похожа на старую ощипанную ворону. Безжизненные пустые груди свисают по бокам, как гребень обезглавленного петуха. Глаза налиты кровью, черные десны. Она отчаянно хватает ртом воздух. Наконец-то естественная реакция. Она уже не боится за свой кошелек. Она боится за свою жизнь.

Поняв это, я прихожу в себя. И вдруг вижу весь ужас ситуации глазами следователя. Я совсем голым сижу на груди компаньона и лучшей подруги жены, старой сводни, способной испустить дух, если я не встану. Головокружение и возбуждение исчезли, на мои плечи обрушивается неимоверная усталость. Теперь всё кончено. Эмильена. Моя карьера. Моя жизнь. Я тяжело поднимаюсь, Электра хрипло каркает, конечности ее судорожно дергаются.

— Я огорчен, — начинаю я, ходя вокруг нее. — Приступ безумия. Я заплачу за испорченную одежду. Хотите воды или чего-нибудь покрепче?

Я говорю. Произношу любые слова, хотя уверен, что она не слышит меня. Она пытается приподняться. Я не решаюсь ей помочь, чтобы еще больше не напугать ее, но видя, как она теряет равновесие, протягиваю ей руку.

— Не трогайте меня! — визжит она.

Вопль меня успокаивает. Она не так уж пострадала. Но прижимает руки к телу, глаза расширены от ужаса или нехватки воздуха.

— Я огорчен, — повторяю я, — не знаю, что со мной случилось… Клянусь вам, всё кончено. Если хотите, я вас провожу.

— Я знала это, — хрипло бормочет она то ли в ужасе, то ли в ярости. — Я знала, что вы безумец. И всегда предупреждала Эмильену! «Будь осторожнее, он безумен!» Безумец и преступник! Вам достанется, когда я все расскажу! Вот увидите!

Меня загнали в угол.

— Прошу вас. Всё, что хотите, только не это. Умоляю вас.

Злая усмешка искажает её лицо. Она готова к мести.

Мне не поможет дальнейшее унижение перед ней. В моей голове проносятся самые дикие мысли. Бетонная скульптура пуста внутри, иначе она уже давно бы продавила пол. А если засунуть Электру внутрь? Грузчики увезут её далеко отсюда… Быть может, ее никогда не отыщут. Но она должна умереть… Даже в таком паническом состоянии духа я отступаю перед радикальным решением вопроса. Будь я еще в состоянии возбуждения… Но с удобством расположить ее в этой штуковине можно, если прежде… Мой взгляд останавливается на молотке, лежащем на полу между мной и этой женщиной.

Слишком загорелые щеки её сереют. Она сжимается, сидя на коленях.

— Убийца! — бессильно шипит она. — Убийца!

И тут у меня в голове вспыхивает дикая, сумасшедшая мысль. Нет, ничего не выйдет. Не могу поверить, что дело выгорит. А вдруг выгорит? Я знаю, что не могу её убить. Но у меня нет иного выхода, приму, я или нет безумное решение.

Я вдруг совершенно успокаиваюсь. Удивительно. Какой-то божественный мир снисходит на меня. Я чувствую себя столь крепким, неуязвимым и опасным, как и бетонное дерьмо, царящее в моей малой гостиной.

— Вы правы, Электра, — холодно подтверждаю я. — Я сейчас вас убью. Но если позволите, сначала отдеру вас в задницу.

Мне трудно произносить эти слова, но я заставляю себя произнести их вместо «содомизации». Это — часть плана.

— Будьте любезны развернуться лицом к стене, я затем встать на карачки, — предлагаю я. — Всё произойдет быстро, обещаю вам. Вы безумно возбуждаете меня. Еще ни разу эта сука Эмильена не приводила меня в подобное состояние.

Безгубый рот Электры открывается, потом конвульсивно захлопывается. Ей мало воздуха, её вот-вот хватит удар. Я делаю шаг вперед. Она отступает, её каблуки задевают за ковер, она едва не падает, с трудом удерживается на ногах, поворачивается и с пронзительным воем бросается вон. Хлопает дверь. Кончено. На время.

Я рассматриваю щербины на бетоне. Они едва заметны. Это устраивает меня. Электра, слава богу, застала меня в начале разрушительной работы. Кстати, а зачем она сюда явилась? Почему Эмильена дала ей ключ?

Прежде всего надо одеться, как можно быстрее и как можно изысканнее.

Едва я успел завязать галстук, как раздается звонок в дверь. Я очень спокоен. Это не Эмильена, у нее есть ключ, а если бы она звонила, то не спускала бы пальца с кнопки.

Два грузчика. Начинаю понимать. Эмильена поручила Электре заняться перевозкой скульптуры, пока она обделывает свои делишки вместе с Эдуардо, а может быть, и с жирной голландской свиньей.

— Господа?

Рабочий пониже подносит палец к каскетке.

— По поводу предмета, — говорит он.

— Вы имеете в виду скульптуру господина Эдуардо?

Они переглядываются.

— Вот именно. Пожалуйста, сюда.

Они входят, разматывая веревки и широкие ремни. Рабочий покрупнее присвистнул, увидев ОТЦА. Второй сглотнул слюну.

— Разве не вы заносили ее сюда?

— Нет, друзья. Они предупредили, но все же…

Я от всего сердца жалею их, но не показываю вида.

Невозмутимо наблюдаю, как они укрепляют веревки, ощупывают каждый выступ гнусной штуковины, потом укладывают ее на бок, рыча от напряжения.

— Успеха вам, господа, — говорю я, прикрывая дверь за ними.

Веником и совком убираю с поцарапанного пола крошки бетона, кладу на место молоток, возвращаюсь в малую гостиную и наливаю себе виски с содовой, чтобы отпраздновать убытие гнусного творения. В конце концов, всё складывается как нельзя лучше. Сажусь, открываю газету. Мне даже удается с интересом прочесть новости.

Я собираюсь налить себе новую порцию виски, когда слышу, как открывается дверь. Кричу.

— Эмильена, это ты? Налить тебе чего-нибудь?

Эмильена медленно возникает на пороге. Статуя Командора. Горящий взгляд, раскрасневшиеся от гнева щеки, сжатые кулаки. Нет, не Командор, она слишком прекрасна. Юнона на тропе войны.

Я удивленно вскакиваю на ноги.

— Что случилось? У тебя такой странный вид. Надеюсь, ничего страшного не произошло?

Глаза её светлеют.

— Я только что видела Электру, — грозно восклицает она. — И едва не сошла с ума! Какая муха тебя укусила?

Я недоуменно мотаю головой.

— О чем ты говоришь? При чем здесь муха? Боюсь, мы не понимаем друг друга. У себя в кабинете я готов слушать самые странные вещи, но не здесь! Пожалуйста, объяснись. Что произошло между тобой и Электрой, объясни, что я сделал, а я попытаюсь спокойно и логично ответить тебе. Ты готова?

Видя мое спокойствие, она немного расслабляется. Электра наговорила ей кучу ужасов, но Эмильена видит перед собой Жана таким же, как каждый вечер, спокойного и любезного. Она роняет сумочку, в три шага добегает до бара, наливает себе джину, забыв разбавить его вермутом.

— Похоже (это «похоже» звучит добрым предзнаменованием, но я молчу, сдерживаю себя. Слушаю с серьезным и внимательным видом, словно сижу за столом следователя лицом к лицу с главным свидетелем). Похоже, придя сюда, она застала тебя голым… ты колотил молотком по… ОТЦУ… А когда она заговорила, ты бросился на неё, пытался ее задушить, потом сказал, что вначале хочешь её… её… И что я… я сука и что…

Она краснеет, от волнения у нее перехватывает дыхание.

— А что я вначале хотел? — спрашиваю я. — Эмильена, мне надо знать все. Ударить ее? Изнасиловать?

— Содомизировать, — выдыхает она. — Как она утверждает, ты произнес другие слова.

Я молчу и потираю виски.

— Даже не знаю, что тебе ответить, — наконец произношу я. — Бывают правдоподобные обвинения, которые ты всегда готов более или менее сознательно опровергнуть, и другие… которые даже никогда не приходят на ум… Что я могу тебе сказать? Действительно, Электра явилась как раз перед приходом двух грузчиков за скульптурой… Нет смысла и говорить, что я вовсе не был голым… Хотя в этом ничего удивительного не было бы, ведь я не ждал ее, а она вошла, воспользовавшись ключом, и не звонила…

— Электра не сумасшедшая и не мифоманка! — возмутилась Эмильена. — Не представляю себе, что произошло. Галлюцинация? Зачем лгать, придумывать… Это не в её характере…

— Неужели? — в моем тоне звучит нужная толика иронии.

Эмильена взвивается, как укушенная оводом корова.

— Что ты хочешь сказать этим «неужели»?

— Ничего.

— Как так ничего? Я знаю тебя! Я твоя жена или нет?

Смотри-ка. Сегодня она вспомнила, что замужем. Но не время говорить ей об этом. Я принимаю сконфуженный вид. Кстати, мне это не так трудно сделать. Ненавижу лгать или ломать комедию. Это не в моих привычках, и такое удаётся только в определенных обстоятельствах.

— Электра… — сдержанно начинаю я.

— Что Электра?

Я поражен, открыв в себе талант лгуна.

— Электра, быть может, — по крайней мере частично — не такова, как ты считаешь, Эмильена.

Эмильена вспыхивает. Я клевещу на её подругу? Пусть. Но принимать её, Эмильену, за горшок без разумения, нет уж.

— Прости? Ты хочешь сообщить мне, кто есть та женщина, с которой я постоянно общаюсь вот уже десять лет?

— Нет, я вовсе не претендую на это. Я хочу сообщить тебе пару-тройку пустячков об этой женщине. Она уже несколько лет пытается переспать со мной, а я несколько лет отказываю ей в этом.

— Вранье! — вопит Эмильена.

— Нет, не вранье! — кричу я в свою очередь. — А вранье то, что я голым бросился на неё, пытался… содомизировать, задушить, а тебя обзывал сукой.

Эмильена недоуменно трясет головой.

— Прошу прощения, твои слова столь абсурдны… Я никак не могу подумать… представить себе… Мне кажется, что все вокруг меня рушится…

Она созрела, чтобы я выложил козырной туз.

— Должен признаться, что не сообщил тебе… всей правды. — В ее прекрасных глазах зажигается смертельный огонек. Юнона еще не сдалась. Эмильена, эх, Эмильена, неужели тебя так легко обвести вокруг пальца?

— Я предложил ей выпить. Правда, она отказалась… Но на этом ничего не кончилось… Она в энный раз спросила меня, не можем ли мы… Ну, сама понимаешь…

— Я тебе не верю! — снова кричит Эмильена.

— Увы. Это доказывает лишь одно. Ты слишком честна, чтобы поверить, что не все на тебя походят. Могу повторить ее точные слова. Хочешь?

Она в замешательстве кивает. Я закрываю глаза, словно пытаясь сосредоточиться.

— Подожди, а вот: «Если вы думаете, что Эмильена смущается? Вы уверены, что в данный момент она не лежит в постели с другим мужчиной?» Ты догадываешься, что я ей ответил…

— Что ты ей ответил? — выдавливает из себя Эмильена.

— Я не стал ни отрицать, ни защищать тебя. Это было так низко. Считаю, ты выше этого. Я ответил ей: «Эмильена делает то, что ей хочется и когда ей хочется. Я ей полностью доверяю». Она начала издеваться! Мне хотелось, чтобы ты слышала её! «Представляю себе, что это взаимно? Она, конечно, говорит вам все, каждый раз сообщает, что трахается с художниками или выгодными клиентами? Она предупредила вас, что в данный момент трется о бороду этого толстого, набитого деньгами голландца?»

— Замолчи! — вскрикивает Эмильена. Лицо её посерело. — Молчи! Молчи, умоляю тебя! Сволочь, поганая сволочь! Думаю… думаю, я прикончу её! И после этого говорить мне, что ты… О, боже! О, боже! И ты, конечно, поверил ей?

— Никогда в жизни! За кого ты меня принимаешь? Я понял, что она ненормальна.

— Боже, милый мой! — рыдает Эмильена, снова охватив голову руками. — Боже, это ужасно! Я больше не желаю её видеть! Она сошла с ума! Она опасна!

Я принес Эмильене еще один джин. Она проглатывает его одним глотком, не открывая глаз. Затем берет меня за руку и уже не отпускает.

У нее странное желание считаться верной женой вопреки очевидности. Зачем ей хочется выглядеть в моих глазах именно такой?

— Дорогой, — бормочет она и приникает мокрыми губами к моему рту… — Если бы ты знал, как я люблю тебя… Если бы ты знал…

5. Допрос свидетелей

Первым свидетелем оказалась хорошо сохранившаяся женщина средних лет.

Сообщив свое имя и профессию, женщина, сотрудница обвиняемого, буквально воспела своего бывшего шефа. У меня возникло впечатление, что перечитываю отчет психиатра суду.

Вежливый, предупредительный, заботливо относящийся к своим сотрудникам, умный, работоспособный…

— Вы в него влюблены? — я неожиданно прерываю её.

Чувствую удивление мадам Жильбер. Я еще не приучил её к подобному, тону. Свидетельница слегка краснеет, опускает глаза.

— …Нет, — произносит она после недолгого колебания. — Чтобы быть влюбленным, нужна взаимность… Он никогда не позволял себе ни единого сомнительного словца или двусмысленного выражения…

— Говорил ли он вам о своей жене?

— Очень мало. Иногда одно слово, горький намек… Похоже, он не был счастлив в браке… Но подумать, что… Невозможно!

— Если бы он был понастойчивей, вы бы ему уступили?

Мадам Жильбер поднимает глаза от машинки. Свидетельница краснеет.

— Я… Я была замужем, — говорит она. — Я живу отдельно от мужа. Я… я думаю, что довольно хорошо знаю мужчин. Да, думаю, я бы ему уступила, как вы выражаетесь, господин следователь.

— А вам никогда не казалось странным, что обвиняемый не был настойчивым по отношению к вам, особенно если он вас так ценил, а вы чувствовали, что он несчастен в браке?

— Не знаю, — она отрицательно качает головой. — Нет… Да… (чувствуется, что она и раздражена, и обеспокоена). Вы знаете, господин следователь, главное — работа, была работа. Время на вольности было крайне ограниченным.

Я настаиваю.

— Однако вам все же показалось странным или, по крайней мере, любопытным, что он оставался… на отдалении от вас, не так ли?

Она медленно кивает и несколько секунд разглядывает кончики пальцев.

— Быть может, — соглашается она.

— У него были любовницы?

— Нет… Да… И все же нет. Я ни разу не слышала, чтобы он вел по телефону странные разговоры, он никогда не отдавал предпочтения какому-либо звонку…

Бесполезно. Все бесполезно. Куда ни ткнусь, повсюду натыкаюсь, на стену.

— Благодарю вас, мадам. Мой секретарь составит резюме нашего разговора, вы его прочтете и, если согласны, подпишете.

Вторым свидетелем проходит сосед. Он возглавляет небольшое предприятие и часто работал с обвиняемым. Приземистый усач с обвисшими чертами лица и брюхом, не привыкший носить пиджак с галстуком. Он в еще большем замешательстве, чем первая свидетельница, но знаю по опыту, это не означает, что он что-то скрывает или имеет проступок на совести. Он просто смущен, как любой человек, столкнувшийся с судебным ведомством. Повестка в его руке подрагивает.

Он судорожно протягивает её мадам Жильбер, та с серьезным выражением лица берет бумажку и кладет рядом с машинкой. Когда он уйдет, она выбросит её в корзинку для бумаг.

С первых же слов, если не считать робости, я догадываюсь, что он испытывает симпатию к обвиняемому. Он её и не скрывает. Как и первая свидетельница, он не допускает и мысли о случившемся.

Хотя мнение усача мало что значит (он знает обвиняемого меньше, чем первая свидетельница, к тому же и не столь умен), я позволяю ему говорить целых четверть часа.

Надо было вызвать его жену. Я узнал бы больше.

— Спасибо за сотрудничество, мсье, — говорю я. — Всё.

Он оторопело вскакивает на ноги.

На пороге он вдруг поворачивается к нам и с какой-то робкой агрессивностью восклицает, положив руку на сердце:

— Вы знаете, что бы он ни сделал, я его люблю. Уверен, что он не подлец. Все выяснится, вы увидите.

Два следующих свидетеля (владелец теплиц и последний клиент обвиняемого) не сказали ничего нового. Один и тот же трёп.

Я возвращаюсь домой не без страха. Сегодня вечером должен пробить час истины. Эмильена и Электра успокоились. И в конце концов сговорятся за моей спиной. Бывали и более удивительные повороты судьбы.

Первый сюрприз, не знаю, добрый или худой, но Эмильена уже дома. Я пытаюсь разглядеть на её прекрасном лице признаки ненависти или отвращения, но ничего не замечаю. Сомнениям надо положить конец. Лучшая защита — нападение.

— Я не переставал думать о твоей подруге весь день, — говорю я с обеспокоенным лицом (мне не надо насиловать себя). — Никак не пойму, почему она так внезапно свихнулась…

Эмильена потягивает вермут — непонятно, сколько джина она туда добавила, но уровень в бутылке сильно понизился. Она непроницаемым взглядом рассматривает меня.

— Она отправилась на лечение сном, — наконец бросает она замогильным голосом. — Я больше желаю говорить об этой сволочи.

— Не стоит так драматизировать. Никто не застрахован от внезапного приступа безумия.

— Ты так говоришь всегда, когда тебе приводят я убийцу или насильника?

Ай-я-яй. Эмильена не в том, совсем не в том расположении духа, что вчера. Конец поцелуйчикам, конец приступам эротического безумия. Она, наверное, сильно испугалась, но испуг долго не длился. Еще немного, и она разозлится на меня.

— А если нам пообедать где-нибудь? — спрашиваю я, чтобы разрядить напряжение.

— Было бы прекрасно, но сегодня не могу. Мы должны были отпраздновать продажу ОТЦА вместе с Электрой, Эдуардо и голландским клиентом. Дела продолжаются, праздник состоится в сокращенном составе… Но сам знаешь, необходимо… Спектакль должен продолжаться. Дела. Я должна идти. Но одному богу известно, как мне не хочется…

— Конечно, конечно.

Удивительно. Неужели я выгляжу таким круглым дураком? Ей же известно, что я следователь, что целыми днями разбираюсь с людьми, с их делами, с мотивами их деяний. И она не идиотка. Что она ответит, если напрямик спрошу, с кем из двух мужчин она собирается переспать сегодня вечером? И смутится ли она?

— Пойду приму ванну, — говорю я. — Приятного вечера.

Удалось ли мне вложить каплю иронии в последние слова? Перед уходом она забегает в ванную и целует меня в губы, глаза её влажны и полны обещаний, которых она не сдержит.

Итак, ничего не изменилось, печально говорю я себе, погрузившись в воду. Узнаю себя. Я едва не совершил невероятного поступка, мир едва не разверзся у меня под ногами, но на самом деле ничего не изменилось. Я каждый вечер размокаю в своей горячей ванне, пока Эмильену трахает каждый встречный, а она даже не подыскивает никаких оправданий.

Дзинь.

Кого еще несёт? Сосед, ошибка?

Открываю, даже не нагнувшись к глазку.

Электра. Глаза её неестественно расширены и блестят, на ней странная одежда. Вместо изысканного туалета бесформенная бежевая пижама из джерси и тапочки.

Я делаю шаг в сторону, она спотыкается, покачиваясь, направляется в малую гостиную и буквально падает на софу.

— Хотите что-нибудь, Электра? — спрашиваю я спокойным тоном, хотя сердце у меня готово выскочить из груди.

Я не боюсь, а перевозбужден — абсурдно, но меня охватило ощущение, что эта женщина именно в данную секунду станет моим спасением, что благодаря ей я смогу освободиться от морального гнета Эмильены и навести порядок в хаосе, в который превратилась моя жизнь. Я сгораю от любопытства. Что же мне уготовило будущее?

— Жан, я хочу знать, — наконец решается она. — Мне надо знать, не сошла ли я с ума. Не знаю, что подумать. Была уверена, что, войдя и увидев вас, пойму, приснилось мне все или нет, действительно ли вы пытались меня… меня…

— Убить?

— Ну да. А теперь не знаю. Всё смешалось. К тому же меня опоили кучей лекарств…

— Я действительно огорчен тем, что с вами произошло.

Она нетерпеливо трясет головой. Она колеблется, не зная, стоит ли мне говорить. И решает, что нет никакого смысла страдать ей одной. Но поверю ли я и не сочту ли её окончательно свихнувшейся? В конце концов, она решает сообщить мне секрет полишинеля.

— Я… Я смудила. Мне надо возвращаться, — бормочет она. — Я так устала, вызовите такси.

Я вдруг принимаю решение. А может быть, я принял его давно. Не знаю.

— Лучше, если я вас провожу. Не имею права бросить вас одну в таком состоянии. Только оденусь.

— Жан! — восклицает она в момент, когда я переступаю порог спальни.

Встревоженный ее тоном, я оборачиваюсь.

— Жан, мне хотелось бы… Вы можете оказать мне последнюю услугу, — спрашивает она, глаза ее лихорадочно блестят.

— Если это в моих силах…

— Прошу вас. Снимите халат прямо сейчас. Я хочу вас видеть таким, как видела, вернее, как считала, что видела, чтобы знать, приснилось мне все или…

Я улыбаюсь ей. Могу и отказаться. И у неё никогда не будет уверенности и никаких дополнительных подозрений. Ведь именно в моем характере отказать бывшей лучшей подруге жены и не показываться ей обнаженным. Что за демон мной верховодит?

Я развязываю пояс и широко распахиваю полы халата.

— Боже! — восклицает она, поднося руку ко рту. — Мне не приснилось. Я ничего не придумала! Я не могла придумать этот небольшой светлый шрам. Господи!

Она начинает бурно рыдать, а я отправляюсь одеваться. Когда я возвращаюсь, она уже почти успокоилась. Удивительно, как быстро к ней вернулись силы, когда она обрела уверенность в том, что не сошла с ума.

— Вы со мной сыграли отвратительную шутку, Жан. Отвратительную, не нахожу другого слова. Какая муха вас укусила?

Она почти восхищена. Я не отвечаю.

— Думаю, знаю, — продолжает она, закуривая сигарету. — Она превратила вас в осла. Вы ведь все знаете? Художники, клиенты… Вначале этим занималась я, а потом настал её черед… Что хотите, привилегия возраста и красоты…

— Вы хотите сказать, что не можете заполучить ни одного известного художника, ни одного стоящего клиента, не подсунув Эмильену в нужную постель?

— Конечно, но это было бы слишком утомительно, вынужденно и, наверное, не столь выгодно. Вы, похоже, понимаете, Жан, что ей нравится это. Я не могу злиться на вас, но никак не возьму в толк, почему вы так долго ждали и не взорвались раньше?

— Я не все знал, — глухо отвечаю я. — Я думал, ей хватало художников.

Она истерически хохочет и шумно сморкается перед тем, как раздавить сигарету в пепельнице.

— Значит, есть две меры и два веса? Вы готовы терпеть художника, но не выносите просто буржуа? Потрясающе! Объясните мне логику вашего поведения.

— Боюсь, не могу, Электра, — я совершенно откровенен. — Если вы готовы…

Она встает, переступает тощими ногами, встряхивает головой со смесью удивления и жалости. Это невероятно, учитывая состояние, в котором она была четверть часа назад.

— Куда вас отвезти? — спрашиваю я её в гараже. — Домой или в клинику…

— Домой! Зачем мне лечение сном. Я не сумасшедшая.

В машине она откидывается на сиденье, закрывает глаза и глубоко дышит.

— Вы очень сильны, Жан, — наконец вздыхает она. — Вам почти удалось превратить меня в сумасшедшую. Конечно, нервы у меня сейчас не те, но всё же… Вам удалось провести и вашу потаскуху, а она родилась не вчера… Ну вот мы и приехали… Не выпить ли по стаканчику, чтобы отпраздновать примирение?

— Нет, пить я не буду. Я устал и хочу домой. Но прежде доведу вас до двери. Не хочу отвечать даже по недосмотру за другой… несчастный случай. В вас влили слишком много дряни.

Она со смехом опирается на мою руку.

— Вы знаете, чем занимается Эмильена в данный момент? — бормочет она, нащупывая замочную скважину ключом. — Знаете? И могу вас уверить, она исполняет сейчас это не по работе. Почему бы вам не зайти ко мне? Я уже не та, что была, но сделаю вас счастливым, таким счастливым, что вы не можете себе представить, мой милый Жан. Мне кажется, лекарства превратили меня в другого человека. Я обратилась в комок ощущений, никакая женщина-змея не сравнится со мной. Я лучше всех до самого Урала, не пожалеете!

— Мне действительно жаль, — говорю я, входя вслед за ней.

Удар набитым землей чулком приходится именно туда, куда надо, чуть выше уха (так считают судебные эксперты). Электра тяжело, но без шума валится на бухарский ковер. Она в нокауте. Если верить специалистам, она очнется минуты через две, а в голове у нее просветлеет чуть позже.

Как раз хватает времени, чтобы укрепить веревку на крюке люстры, сделать петлю, перетащить Электру в центр гостиной, надеть на шею петлю и вздернуть ее. Она начинает биться, когда её колени отрываются от пола. Руки инстинктивно хватаются за веревку. Но ей удается только оцарапать шею своими ведьминскими когтями. В те несколько секунд, пока ее ноги конвульсивно отплясывают джигу, наши глаза — её навыкате и мои, исполненные ужаса от собственного поступка, — буквально впились друг в друга, и мне кажется, что, кроме боли и смертной тоски, я читаю в них какую-то смиренную признательность, даже понимание и прощение. Но, думаю, здесь я преувеличиваю.

Когда носки её кривых ног замирают в тридцати метрах от пола, я двойным узлом привязываю второй конец веревки к ручке двери. Веревка держи, крюк тоже. Хотя теперь всё равно.

Я опрокидываю испанский табурет рядом с носками её ног, стараясь ни до чего не дотрагиваться и ничего не стирать. Только протираю ручку двери — единственное, до чего коснулся в этом доме.

Но сделано еще не все. Дома я высыпаю в цветочный горшок землю, взятую из него, простирываю чулок и кладу в грязное белье вместе со вторым. Выбрасываю окурок в мусорное ведро, мою стакан и пепельницу.

Но только усевшись в горячую воду понимаю, что всё кончено и что я стал убийцей. Я задрожал и облился потом, но вода успокоила меня, смыв предательский пот. Зрение вновь стало острым, я вновь обрел способность рассуждать и заниматься самоанализом.

Я только что совершил предумышленное убийство, как бы на него ни смотреть. Простая и очевидная истина. Однако то, что я говорил Электре, такая же истина — я ненавижу насилие и не могу совершать акты насилия. Скажем, почти не могу.

Я уверяю себя, что взорвался, как адское устройство, по воле обстоятельств — ревность, ненависть к похождениям Эмильены, вторжение ОТЦА, моя неспособность действовать, вмешательство Электры, её невыносимое шипение, острое осознание того, что она в первый и последний раз в жизни находилась в моей власти, её бесстыжие приглашения (нет, будем честными, когда она предложила себя, то была уже приговорена), угроза, которую она всегда представляла бы для меня.

Нет, и это не все. Смерть Электры была делом случая. Не приди она сегодня вечером, она была бы жива. Она умерла вместо Эмильены. Я хотел убить Эмильену, а не Электру. Но Эмильены в нужный момент под рукой не оказалось, и я заменил её первой же встречной — первой встречной, бывшей абсолютным символом всего того, что ненавижу в Эмильене. Боже! Я не могу удержаться от смеха. И смех оставляет горечь во рту. Я ничего не стою и в качестве убийцы. Не в силах прикончить жену, следователь убивает её лучшую подругу. Можно сдохнуть от смеха. И после этого я еще осмеливаюсь выпытывать у своих возможных преступников рациональные мотивы их поведения, вызнавать, почему они убили! С ума сошли не убийцы, а следователи, если считают, что можно убивать рационально, по известным мотивам, по логике, по ощутимым понятным причинам, которые легко занести в протокол допроса.

Несмотря на преступление и отсутствие Эмильены, я засыпаю, как ребенок.

Но спать долго не пришлось. В два часа ночи меня будит встрепанная взволнованная Эмильена.

Мой первый рефлекс абсурден — меня охватывает панический страх. Мне кажется, что надо мной склонилась Электра и кричит прямо в ухо. Этот страх не лишен основания. Сегодня ночью Эмильена похожа на Электру, Электру молодую, с гладкой и аппетитной плотью, с некрашеными темными волосами. Через несколько лет Эмильена станет копией своей подруги, и эта ночь уже наградила ее сходством, усиленным землистым цветом лица, налитыми кровью глазами, искаженным ртом и подрагивающими веками.

— Электра умерла! Электра умерла! — повторяет она. — Проснись, Жан, проснись!

Словно Электра оживет, если я проснусь. Наконец я повинуюсь, сажусь и даже спускаю ноги с кровати.

— Сядь и объясни мне все спокойно, — говорю я, протирая глаза. — Что еще случилось?

Она рассказывает путано и с повторами, но главное сказано — по крайней мере, мне так кажется вначале. Она нашла Электру в 11.30 вечера (мы разминулись на полчаса), потеряла сознание, потом явилась полиция, задержала её на два часа, а потом отпустила. К ужасу, что она нашла Электру повесившейся на люстре, примешивается негодование, что её, жену следователя, держали целых два часа, несмотря на гневные протесты.

— Надо было предупредить меня сразу после вызова полиции, я бы тут же вмешался.

— Полицию вызвала не я! Кажется, этим занялись соседи. Когда я увидела её висящей на люстре — она так её любила, — то, похоже, закричала и упала… Это, наверное, переполошило соседей… Другого объяснения не нахожу.

Меня взяло сомнение.

— Почему столь поздний визит?

— Не знаю, хотелось поговорить с ней, объясниться…

— Но ты мне сама сказала, что она находится на лечении сном. Как ты вошла к ней?

— У меня есть ключ, как у нее мой! Мы давно так уговорились. Ах нет, в действительности я хотела показать господину Ван Шпрунтцу Ван Донгена Электры. Он обожает голландскую живопись.

— Значит, ты была с ним?

— Ну да, я же тебе сказала.

Это меняет всё. Зная, что ее подруга в полном отпаде в клинике, Эмильена не находит ничего лучшего, как потрахаться со своим голландцем в пустой квартире. Неудача, она натыкается на труп подруги. Потом прибывает полиция.

— Но тебя полиция отпустила, и ты вернулась домой.

Она распрямляется, как пружина.

— И это все, что ты можешь сказать? Электра умерла при ужасных обстоятельствах, полиция допрашивает меня целых два часа, Ван Шпрунтц задержан…

— Послушай, — говорю я, вставая и направляясь в ванную. — В этот час ничего сделать нельзя. Вернее, одно. Проглоти это и запей водой. А завтра решим, как быть.

6. Пятый допрос

Являюсь на работу с опозданием из-за посещения комиссара и короткого разговора с прокурором Республики. Недовольные выражения их лиц красноречивее слов сообщают о неприятностях, связанных с этим делом. Подозрительное самоубийство. Компаньон находился на месте преступления с клиентом-любовником. Отягощающее обстоятельство — полицию вызвали не моя жена, не Ван Хренятина, а соседи.

Полицейские нашли покойную на полу — Ван Штрумпф снял её с люстры (неловкий поступок, который свидетельствует о его невиновности, подчеркиваю я, не встретив ни малейшей поддержки), — а Ван Донген лежал на кровати в спальной (что также ничего не доказывает, сообщил я тем же добродетельным тоном, хотя кое-что это доказывает — Эмильена и Ван Штукен понеслись прямо в спальню, даже не заглянув в гостиную, где висела Электра).

Грязное дело, весьма грязное дело, свидетельствуют выражения лиц облеченных властью чиновников. Каждый из них с жалостью и едва скрытым презрением смотрит на меня. Я их понимаю. Не очень-то подходит следователю быть женатым на женщине, замешанной в гнусном убийстве, закамуфлированном под самоубийство. К тому же, сообщает мне комиссар, свидетели рассказывают о жуткой ссоре компаньонов накануне, причина которой неизвестна.

Уходя из дома, я не стал будить Эмильену. Пробуждение у нее будет тяжелым.

Возвращаюсь к работе. Обвиняемый смотрит на меня со спокойным вызовом, который мне так еще и не удалось принять. В конце концов, клиент у меня не такой уж неприятный. Непонятный, но не неприятный. Никаких заявлений прессе, никакого адвоката, никаких неоправданных требований. Что он сказал бы, узнав о моем поступке? А мадам Жильбер… Я сдерживаю улыбку. Вчера я еще был невиновен. Происшедшее кажется мне адской махинацией. И самое худшее в том, что я здесь в общем ни при чем… Кто мог предвидеть, что Эмильена и её толстый мудак-голландец понесутся трахаться к Электре? Наверное, я… Я знаю Эмильену. Выбор места был ограничен. Эмильена любит устраиваться с удобствами…

Честно говоря, обстоятельства сложились очень странно, а главное — сами по себе.

Мадам Жильбер покашливает. Я с извинением улыбаюсь обвиняемому и секретарю и возвращаюсь к прошлому.

— Скажите, — спрашиваю я обвиняемого, наклонившись вперед, — когда вы убили свою жену, вы действительно хотели её убить?

Мой вопрос застает его врасплох.

— Конечно. Ведь она была моей женой!

Конечно. С одной стороны, ему сопутствовала удача там, где она отвернулась от меня, поскольку я убил двойника Эмильены. С другой стороны, он в тюрьме, а я нет.

— Не скрою, мы допросили ваших знакомых. Все они без исключения описывают вас как человека здравомыслящего, уравновешенного, любезного, умного. Доклад психиатра рисует вас таким же. Однако ваша сотрудница намекнула на супружеские трудности, хотя ничего не уточнила. Похоже, вы жаловались, не произнося ни слова жалобы.

— У меня нет привычки хвастаться своими неприятностями перед публикой, — гордо заявляет обвиняемый.

— Однако вы сделали именно это, разложив жену по банкам для варенья.

Ибо мы постоянно возвращаемся к одному тому же. Издевательства, пытки — это бывает. Ужасно, но не так уж редко. Но почему банки? Почему бы их не припрятать получше? В этой театральной постановке кроется тайна. Она частично рассеялась, но я по-прежнему не знаю, почему совершил убийство он.

Со вчерашнего вечера, с прошедшей ночи мне кое-что открылось. Даже психически здоровый человек может убить без особых причин, просто и объяснимо. Я стал посвященным. УБИТЬ НЕ ТРУДНО. Мы с обвиняемым разделяем тайное знание. Хотя он и не знает этого, но частично стал моим сообщником.

— Вы должны были её сильно любить, чтобы обработать таким способом, — говорю я.

Мой вопрос приводит его в легкое замешательство.

— Скажем так, обработка, которой я её подверг, соответствует моему разочарованию.

Опять стена. Он больше ничего не скажет.

— Вижу необходимость прибегнуть к тщательному обыску вашего жилища, — заявляю я.

Его замешательство еще больше, чем от предыдущего вопроса.

— Вы всё перевернете вверх дном! К тому же это вам ничего не даст! Что вы собираетесь найти? Орудие преступления? Доказательства тому, что я сделал? Напоминаю, я вам все сказал, предоставил все доказательства. Что вам может дать обыск?

— Мне одному предоставлено судить о его своевременности, — холодно произношу я.

Он покорно пожимает плечами.

— В конце концов, если это вас развлекает… Это называется выбрасыванием денег налогоплательщиков в окно.

Впервые он шипит. Он ищет столкновения. Интересно. В какую болевую точку я попал, сам того не ведая? Любопытна эта внезапная интуиция, родившаяся во мне после того, как я совершил убийство. Не могу объяснить причины, по которым я решил провести обыск. Однако покорность обвиняемого меня не обманывает. Похоже на неумелое и запоздалое желание скрыть подлинное беспокойство. Каких открытий в саду или подвале он опасается? Новых трупов? Но разве не он сам сообщил об убийстве других женщин, хотя не удалось найти ни малейшего подтверждения этим преступлениям.

Когда я собираюсь отправиться домой, раздается телефонный звонок. Прокурор Республики просит меня зайти к нему в кабинет.

Он принимает меня без свидетелей и с участием в голосе сообщает, что открыто следствие против X. по поводу подозрительной смерти Электры и что он поручил вести его одному из моих коллег, следователю Брийару.

— Превосходный выбор, — киваю я. — Кроме того, должен заявить, господин прокурор, что ни я, ни моя жена не потерпим никакой снисходительности. Напротив, мое особое положение требует от меня строжайшего подчинения Закону.

— Это делает вам честь, — торжественно подчеркивает прокурор.

Он почти смущен тем, что вызвал меня.

— Я в полном распоряжении господина Брийара, — добавляю я.

— Не сомневаюсь, дорогой, не сомневаюсь. Из достоверных источников знаю, что он пока не собирается предъявлять обвинение. Ваша жена и её, гмм, клиент будут допрошены в качестве свидетелей. И всё до производства вскрытия.

— Понимаю, — говорю я тоном ничего не понимающего человека. — Мое почтение, господин прокурор.

— Насколько я знаю по слухам, — сообщаю я Эмильене по возвращении домой, — тебе обвинения предъявлено не будет. По крайней мере, сейчас.

Она дрожит то ли от ярости, то ли от страха. Не знаю. Со вчерашнего вечера произошли странные изменения и в физическом облике Эмильены, и в чувствах, которые я питаю к ней. Ее сходство с Электрой оказалось не обманом, не миражем, вызванным её паникой и моим сонным состоянием. В одну ночь, на моих глазах, она переступила роковой барьер сорока лет. Однако она по-прежнему хороша — полные сладострастные формы, тонкие черты лица, кожа… Изменения, которые я наблюдаю, относятся к пустякам. Слишком застывший взгляд, какая-то неловкость верхней части тела и лица, излишний макияж, чтобы скрыть бледность.

— Невероятно, — бормочет она. — Моя лучшая подруга кончает самоубийством, а меня отправляют в тюрьму.

— Ты не в тюрьме, — тихо напоминаю я.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Просто я уверен, что ты никак не замешана в смерти Мартины, прости, Электры. Но у меня нет уверенности в твоем так называемом бизнесмене. Я его не знаю.

— Этот так называемый бизнесмен является известным арматором, дарителем произведений искусства музею Гронинген. К тому же он абсолютно честный человек.

— Тем лучше. В этом случае ему не составит никакого труда обелить себя. Но совет свой не снимаю. Даже если он тебя трахал, побыстрее отойди в сторону.

— Даже если ЧТО? — я не узнаю голоса Эмильены в этом вопле.

— Даже если он тебя трахал, — повторяю я. — Я понимаю, что ты считаешь меня дураком, это полное твое право, но будет ошибкой считать таковыми следователя и полицейских. Выслушай меня внимательно. Я даю тебе свой самый лучший совет. Не лги им. Особенно если ты невиновна. Никогда не лги.

— И ты…

— Помолчи. «Да, господин следователь. Я поддерживала внебрачные связи с Ван Штрумпфом. Ну и что? И с Эдуардо, и с прочими. Об этом известно всем. И ничего не значит. Есть женщины, которые улыбаются и обмениваются пожатием рук, а я раздвигаю ножки, это почти так же быстро, а приносит куда больше».

Несмотря на кажущееся спокойствие, я вынужден замолчать, в груди у меня тесно, в висках гудит. Мне надо несколько секунд, чтобы отдышаться. Эмильена не шелохнулась. Она растерянно смотрит на меня, губы её побелели.

— Боже, — наконец шепчет она. — Боже. Электра ничего не придумала. Это была правда. Всё, что она рассказала, было правдой. Теперь я знаю это. И когда думаю…

— Перестань думать об Электре, — прерываю я её почти нормальным голосом. — С Электрой покончено. Подумай о себе. Только о себе.

Я встаю и выхожу из комнаты спокойным шагом, пытаясь совладать с головокружением. Закрыв дверь, я буквально бросаюсь в ванную и наливаю себе горячей воды. Мне надо прийти в себя. Она в шаге, в шажке от истины. Я увлекся, а теперь, считая, что ситуация у меня под контролем, снова оказался в непредсказуемом положении. У Эмильены немало недостатков, но она далеко не идиотка, если не считать заблуждения по поводу меня. Она увидела, вернее, подметила во мне кое-что, чего не знала, о существовании чего даже не подозревала (ничего удивительного, потому что несколько дней назад и я не подозревал об этом кое-чем). Старый парадокс о невероятном и невозможном. В это мгновение попытка задушить и содомизировать Электру не кажется ей столь невероятной. Стоит поэкстраполировать, и можно домыслить остальное.

Неприятность в том, что Эмильена, всегда считавшая меня ни на что не способным, теперь считает способным на всё. По-человечески понятно, но меня не устраивает.

Она входит в ванную, я оставил дверь приоткрытой. Мне трудно прочесть, что написано у неё на лице, оно совершенно невозмутимо, но по правде, мне все равно, ибо я знаю, что за мысли роятся в её всё просчитывающей голове. Страх, гнев, любопытство. Стыд? Нет, я захожу слишком далеко.

Она садится на край ванны и скрещивает руки под грудью. Я снова вижу Эмильену, прекрасную и желанную Эмильену, чуть-чуть вызывающую, с нежностью в устремленном вдаль взоре.

— Я никогда никого не убивала, — тихо произносит она.

Значит, она сообразила. Я улыбаюсь ей.

— Боже, — говорит она, вновь бледнея. — Я надеялась, что ты отрицательно покачаешь головой, обругаешь меня, изобразишь удивление, возмущение… Это правда? Ты её убил?

— Правда или нет, если ты веришь в это, какой смысл протестовать. Самое интересное то, что ты считаешь меня способным на это.

Она задумчиво опускает голову.

— Я никогда не видела ничего более ужасного, — продолжает она. — Я не могу поверить, что это сделал ты. Это так дико… и так бесполезно.

Она сама находит логические доводы в подтверждение своей интуиции. Она на верном пути.

— Да, почему?

Мы долго смотрим друг на друга, не произнося ни слова.

— Этот кто-то мог быть лично зол на Электру. Он мог убить ее, чтобы свалить вину на другого. К примеру, на меня.

— Действительно, — киваю я. — Это возможно.

— Но кто мог знать, что я направляюсь к ней? Я и сама не знала этого. Я действовала буквально по вдохновению.

— Быть может, кто-то знает твои вдохновения, — в моем голосе звучит недоумение.

Глаза её сверкают. Она хмурит брови.

— Не доводи меня до крайности! — вдруг вопит она, теряя сдержанность. — Трус! Нет, я не верю, что ты мог убить мою дорогую Электру, но хорошо тебя знаю — ты вполне способен воспользоваться её смертью, чтобы помучить меня! Таков твой способ мщения. Жалкий и мелочный, как и все, что исходит от тебя. Ты мне отвратителен, отвратителен! Погляди на себя в этой горячей воде! Не будь ты жалким типом, думаешь, мне захотелось бы искать, с кем переспать?

Вопрос требует размышления, хотя и задан в запале гнева. Требовал бы размышления, если бы я давно не ответил на него.

— Откровенно говоря, да, — говорю я. — Я долго думал, что это из-за меня. Теперь я знаю, ты создана таковой, а я здесь ни при чем. Ты бы поступила так же с любым мужчиной. Единственна разница между мной и остальными состоит в том, что я остался. Что превращает меня, как ты правильно подметила, в жалкого типа.

Она вдруг вскакивает, словно я ударил её. Я думал, она выскочит из ванной, хлопнув дверью, но она схватила электробритву, которой я почти не пользуюсь, включила её в розетку и наклонилась надо мной, держа в нескольких сантиметрах о воды.

— Что произойдет, если я её брошу? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Я умру, ты будешь обвинена и осуждена.

— В каком-то смысле ты опять бы выиграл, — говорит она, включая и выключая бритву кнопкой. — Может, и стоит так сделать.

— Нет, — мой голос спокоен. — Ты слишком любишь уют. А тюрьмы вовсе лишены уюта. Но конце концов, если сердце тебе подсказывает…

Я вырываю бритву из ее рук и делаю вид, что опускаю в воду. Она испускает пронзительны вопль.

— Погоди!

Я отпускаю бритву. Она раскачивается на проводе у стены, до странности напоминая Электру.

— Боже, — стонет Эмильена, падая на колени ванны. — Что случилось? Если тебе было плохо, почему ты не сказал об этом раньше? Почему ты меня так ненавидишь?

Ответ настолько банален, что я молчу. Впрочем, возможно, я уже не тот безвольный влюбленная дурак, каким всегда был. Однако я до странности взволнован, видя, как она растеряна.

— Я очень зол на себя, если разочаровал тебя, — произношу я, почти не шипя. — А теперь хочу, чтобы ты оставила меня. Завтра предстоит тяжелый день. И тебе, и мне.

Самое странное в том, что мы не меняем привычек. Мы спим рядом друг с другом, как все или почти все ночи последние десять лет.

Среди ночи я вдруг просыпаюсь. Я вдруг прозрел. Думал, что она дорожит мною, когда с ужасом вскрикнула, увидев, как я готовлюсь бросить бритву в воду. Невероятная ошибка в суждении. Не мысль о моей смерти ужаснула ее, а мысль с оказаться в тюрьме.

7. Подготовка обыска

Почти всё утро посвящаю изучению плана дома обвиняемого от подвала до чердака, не забыв и об огромном саде.

Если обыск ничего не даст, приступлю к точному воспроизведению обстоятельств убийства, но прежде всего хочу набрать побольше козырей, чтобы отбросить недоговорки, ложь и выпады обвиняемого. Хоть я и стал убийцей, но не перестал быть следователем.

Мадам Жильбер горит большим желанием, чем я, посетить дом обвиняемого. Её толкает не патологическое любопытство — уверен в этом. Она, как и я, ненавидит кровь и насилие. Тогда почему? Она чувствует, что следствие подходит к решающей точке.

Сразу после полудня меня вызывает прокурор.

— Брийар только что сообщил мне результат вскрытия, — говорит он, — и мне хотелось — с его согласия — ознакомить вас с ним.

— Доклад окончательный?

— Да, почти окончательный. По всему, похоже, речь действительно идет о самоубийстве.

— Есть что-нибудь подозрительное?

— Нет, ничего, кроме этого синяка… Шея немного поцарапана.

— Она пыталась освободиться от петли?

— Да, но вы же знаете, это ничего не значит. Рефлекторный акт. Кстати, он только подтверждает предположение о самоубийстве. Если она оцарапала себя, значит, руки у нее были свободны, и она находилась в сознании в момент, когда оказалась… подвешенной.

— Справедливо. Значит, самоубийство. Это успокоит жену.

— Ладно, дружище, — говорит он, похлопывая меня по руке и плечу и провожая до двери кабинета. — Ну ладно, позвольте сказать, что я восхищен вашим… хладнокровием.

— В наши времена общего падения нравов тот факт, что замужняя женщина имеет любовников, не обязательно доказывает, что она убийца, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

Он скромно краснеет.

— Я не заставлял вас это говорить, не заставлял.

Вторая половина дня тянется как резина. Я занимаюсь мелкими делами, привожу все в порядок, допрашиваю мошенника, болтаю в коридоре, готовлю новый допрос обвиняемого — подготовка сведена до минимума, поскольку мне неизвестен результат обыска.

Возвращаюсь домой, так и не дождавшись звонка полицейских. Эмильена сидит дома вместе с Эдуардо.

Вид у них обоих далеко не веселый. Отлично их понимаю. Радоваться нечему — Эмильене, возможно, предъявят обвинение, а голландец сидит под стражей. К тому же их мучит смерть Электры, ведьмы их крохотного мирка.

— Я принес вам утешительные вести, — произношу я.

Эмильена розовеет и вскакивает, лицо и тело у неё подрагивают. Очаровательное и почти девственное видение, напоминающее мне о прошлых днях. Скорчившийся в углу софы Эдуардо приподнимает тяжелые веки. И я снова не могу не удивиться: неужели Эмильена переспала с этим!

— То, что я скажу, пока еще секрет. Надеюсь на вас, никому ничего не говорите до официального сообщения. Согласно докладу медэксперта сомнений в самоубийстве бедняги Электры нет. Вашего клиента вскоре освободят, а следователь закроет дело по отсутствию состава преступления.

Эдуардо возвращается к жизни. Может, он надеется продать миллиардеру очередную гнусность. Я бы на его месте особых иллюзий не питал.

— Я устал, — говорю я. — Долгий день. Пойду приму ванну.

Я бросаю красноречивый взгляд на дверь. Эдуардо ничего не замечает — он снова во власти надежд. Мне не хочется быть грубым, но терпению моему пришел конец. Эмильена обрела сверхчувствительность, понимает мое состояние и выпроваживает карлика без особых церемоний.

— Увижу вас завтра в галерее, Эдуардо, — говорит она, буквально волоча его к двери. — Не волнуйтесь. Всё устроится.

Эмильена является ко мне, когда я уже сижу в воде. Это становится привычкой.

— Мне не очень нравится выражение твоего лица, — сообщает она. — Похоже, ты лопаешься от смеха, зная что-то, что никому не известно.

— Ничего нового, Эмильена. Вот уже долгие годы, как меня одного смешат многие вещи. Просто сейчас ты очень восприимчива к состоянию моего духа.

— Это правда, что мне больше нечего бояться?

В это мгновение раздается телефонный звонок.

Она выходит, чтобы снять трубку. Я встаю, вытираюсь, надеваю халат. Либо ее голландец, либо…

— Тебя, — говорит она, протягивая мне трубку.

Чиновники префектуры. Они что-то нашли в доме.

— Где?

— В маленьком погребе, под грудой дров. Оригинально.

— Еду.

— Ты уезжаешь? — спрашивает Эмильена.

— Ненадолго. Час или два. Ужинать буду дома. А ты?

— Конечно, дома. Почему ты думаешь, что я поступлю иначе?

— Ничего. Пустяки.

Как только я уеду, она бросится к своему голландцу. Не потому что она втрескалась в него, в этом я уверен, просто у него на руках главный козырь — чековая книжка. Разве мне, глупенькому следователю и любителю классики, сравниться с ним?

План дома обвиняемого, исполненный на миллиметровке, мало соответствует истине. Дом велик и очарователен. Длинный, трехэтажный, увитый плющом. Он растворяется в природе. Место, где приятно провести старость в окружении детишек и любящей жены. У архитектора по ландшафтам бездна вкуса, но я не ожидал увидеть такое чудо. И это сказочное местечко никак не вяжется с убийством и банками для варенья.

Полицейские проводят меня через дом в погреб и показывают узкую яму.

Поленья отодвинуты в сторону и уложены вдоль стены.

— Это было там, — слова полицейского излишни.

Что можно увидеть в этой неглубокой яме, длина и форма которой говорят, что здесь лежало тело крохотных размеров.

В погребе пахнет сыростью, древесиной и селитрой. Ничего зловещего.

— Это всё? — спрашиваю я.

— Пока больше ничего. Похоже, речь идет лишь об одном теле. Сначала решили, что кое-что есть и в парке. Но это оказалась собака. Мы нашли челюсть.

— А здесь было… что-нибудь… что можно определить?

— Конечно, — отвечает один из полицейских. — Сразу стало понятно, речь идет о женщине. Не хватало рук, части лица, грудей, половых органов и кое-чего еще, но остальное было, если можно так сказать, в полной сохранности.

— Идентифицировать можно?

— Безусловно, господин следователь. Цвет волос, рост, примерный возраст… Это, конечно, жертва.

— Благодарю вас, господа. Если можете, поищите в бумагах обвиняемого все, что относится к жертве.

— У вас есть какая-то идея, господин следователь?

— И да, и нет. Ощущение…

Когда я возвращаюсь, Эмильена дома. Она даже успела снять макияж, вероятно, чтобы я поверил в то, что она не выходила из квартиры. Не могу не спросить себя, добилась ли она цели, посетив голландца, хотя теперь её хитрости и уловки почти не трогают меня.

— Иди сюда, — говорит она, хлопая ладонью по софе рядом с собой. — Нам надо поговорить. Со вчерашнего вечера и после всех этих ужасов у меня возникло ощущение, что между нами кое-что изменилось. К лучшему, как я считаю.

Ну и ну. Я вижу лишь одну причину её оптимизма. Голландец уступил. Эдуардо и Эмильена добыли чек.

Я сажусь и скидываю обувь. В конце концов, почему бы не закончить на приятной ноте?

Её ладонь бродит по моему бедру.

Потом дает понять, что ей хочется заняться любовью, но предпочитает, чтобы инициативу проявил я. Чтобы доказать ей, насколько я привязан к ней, даже если не верю в её ложь. Быть может, у меня совсем извращенные мысли, но чья здесь вина? А может, ей хочется увериться в силе своего обаяния, в своей власти надо мной? Откуда мне знать?

Я совершенно не в силах ответить на ее призыв. Не могу отогнать от себя посторонние мысли. Цинизм и лицемерие имеют свои границы. Меня переполняют видения, накладываясь друг на друга. Яма в погребе, последние подрагивания Электры, стонущая под громадным голландцем Эмильена, получающая удовольствие от его розовой кожи и рыжих волос.

— Увы, — говорю я наконец. — Я выжат, как лимон. Лучше отправиться спать…

8. Шестой допрос

Обвиняемый вроде по-прежнему выглядит хорошо и нормально. Но меня не обмануть.

— Почему вы солгали по поводу тела? — я задаю вопрос в лоб.

Он улыбается со смущенным видом.

— Истина в том, что мне не хотелось, чтобы в мои владения врывались десятки полицейских с бульдозерами. Вы видели мой дом? Вы должны меня понять.

Действительно. Даже если объяснение не отражает правды, оно выглядит правдоподобно.

— Должен вас успокоить. Ваш дом и парк в полной неприкосновенности, за исключением нескольких ям в земле диаметром не более двух сантиметров.

— Я вам очень признателен, господин следователь.

— Не за что. Наши службы работают по последнему слову науки и техники. Вы продолжаете утверждать, что убили ее именно тем способом, о котором заявляли раньше?

Опять кивок головы.

Некоторые исследования по психологии поведения подчеркивают, что большинство людей (во всяком случае, правшей) смотрят влево, когда лгут. Главное в моей работе — выслушивать ложь, но такое поведение никогда не казалось мне истинным. Некоторые чешут кончик носа, другие моргают, третьи то закидывают ногу на ногу, то ставят их нормально, бросают взгляды на адвоката (даже если он сидит справа), а некоторые не выдают себя никакими движениями.

Обвиняемый относится к последней категории лжецов. Однако во мне растет убеждение — обвиняемый лжет. Но никак не могу понять, какова причина этой лжи.

— Вам известно, что вскрытие установит точную причину смерти?

— Может быть, да, господин следователь, а может быть, нет.

— Закончим на сегодня. Я вызову вас, как только получу результаты вскрытия и в зависимости от этих результатов. Вы хотите что-нибудь добавить?

Он смущен, готов что-то сказать. Но его колебания долго не длятся. Он берет себя в руки, подписывает протокол, составленный мадам Жильбер, не читая и даже не глянув на него, затем выходит в сопровождении охраны.

Некоторое время я продолжаю сидеть за столом, мысленно вспоминая, как развивалось дело. Целая череда странностей и противоречий. Не считая еще не поступившего отчета эксперта. Я подозреваю, что психиатр попал в расставленную обвиняемым ловушку, что с экспертами случается довольно часто, когда приходится сталкиваться с более умными клиентами, чем они сами. Поступки сумасшедшего, которые разоблачает человек спокойный и уравновешенный? Эксперт, похоже, ждет, что у обвиняемого начнется характерный приступ безумия, чтобы снять все сомнения, но я понимаю всё иначе. Мне нужен этот доклад. Я отказался от того, чтобы составить собственное мнение. Мне нужно решение постороннего специалиста…

Несмотря на вчерашний вечерний звонок, прокурор не смог принять меня утром. Он ждет меня в кабинете в три часа дня. У него недовольное лицо. Снова на столе лежит доклад о вскрытии Электры — я узнаю его по желтой обложке. Но он, похоже, толще, чем в прошлый раз. Может, мне кажется.

— Боюсь, что вчера был слишком оптимистичен, мой дорогой, — сразу произносит он.

Я молчу, но пытаюсь придать физиономии столь же угрюмое выражение, что и у него. И чувствую, мне это удается без труда.

— Доклад… был не так полон, как я считал. Вы знаете нашего нового медэксперта?

— Которого?

— Ну этого, последнего, маленького гения, о котором все говорят…

— Да, конечно.

— Ему пришло в голову провести тщательный анализ земли с черепа… жертвы, и он наткнулся на кое-что странное. Земля вроде не относится к тем, что встречаются в округе. Точнее, она смешана в определенной пропорции с искусственными удобрениями, предназначенными для использования в бытовых условиях, эта земля из цветочного горшка.

— Значит, ей по голове ударили цветочным горшком?

— Нет, у нашего Шерлока Холмса иная идея — носок или чулок, что-то длинное, набитое землей могло послужить в качестве дубинки.

— Значит, ее ударили, когда она висела?

— Нет, она потеряла сознание от удара, поскольку, похоже, пришла в себя, когда её… вздергивали.

— Понятно.

— И тут мы подходим к главному в рассуждении нашего медэксперта. Этот молодой врач — автор известной работы о разрывах сухожилий и мышц. Он неоднократно наблюдал у множества повешенных, что мышцы шеи и сухожилия рвутся, надрываются и растягиваются по-иному в зависимости от того, что тело или… жертва бросается сама с лестницы, со стула или даже с табурета. Скажем так, отношение между растягиванием и разрывом волокон в каждом случае разное. Так мне сказали.

— Значит, было убийство, — твердо говорю я.

— Да, было убийство. Всё говорит об этом. Слишком мало разорванных и надорванных волокон. Следователь Брийар, получив результаты, сообщил мне о намерении предъявить два обвинения.

— Моей жене и её клиенту?

— Да. Я этим очень огорчен. Вы понимаете, что таким образом ваша жена соучастница, но это еще не говорит о её виновности…

— Я сам следователь, господин прокурор.

— Простите меня, — сказал он, пожимая мне руку. — Все это так неожиданно, так ужасно, так невероятно… У меня в голове все перепуталось. Чтобы такое произошло у нас…

Это еще хуже для него, и я понимаю его. Он разозлен на своего слишком блестящего медэксперта…

— Эти дураки снова арестовали Ханса! — сообщила мне растрепанная Эмильена.

— Ханса?

— Да, моего клиента!

«Наш» уже стал «мой». О бедняге Электре уже забыли. Неужели только я и Брийар будут еще помнить о ней?

— Я только что видел прокурора, — говорю я. — Следователь вскоре предъявит обвинение и тебе. Медэксперт установил, что было убийство. Электру убили.

— Неправда! — кричит Эмильена.

— К несчастью, правда. Все свидетельствует об этом. Не буду утомлять тебя деталями.

— Но кто же это сделал?

— Следователь считает, что это сделали вы с голландцем.

— Но почему? Почему? Зачем нам было это делать?

Она в растерянности хватается руками за голову.

— Ты требуешь от меня слишком многого. Хочешь что-нибудь выпить?

Она пожимает плечами и ходит по комнате кругами. Странно, что она перестала подозревать меня. Однако именно сейчас самый подходящий момент вспомнить о своих подозрениях. Быть может, она никогда всерьез не считала, что я могу убить Электру. В конце концов, она придет к этому. Чуть раньше, чуть позже… Полицейские явятся с обыском завтра. Когда адвокат скажет ей о том, что земля из горшка с геранью идентична той, которой оглушили Электру, или найдут грязный (или выстиранный) чулок, на котором остались частички этой самой земли… Тогда она поймет.

Я соображаю, что прокурор, сообщив результаты вскрытия, дал мне возможность действовать. Только я, хороший муж, могу высыпать землю из горшка или сжечь все чулки Эмильены… Хороший муж поступит именно так, чтобы уничтожить улики. А разве я не идеальный образец хорошего мужа?

Потом понимаю, что мысли прокурора были еще тоньше, — он дал мне право на выбор. Мне решать, либо я раз и навсегда избавляюсь от Эмильены (только ничего не трогать, словно он ничего мне и не говорил), либо отделываюсь от улик, чтобы сохранить Эмильену.

Странно, думаю я, наблюдая, как она в истерике мечется по гостиной. Наконец я добился желаемого. Стал абсолютным хозяином её судьбы, а одновременно и своей. Однако я далеко не удовлетворен. Во всём этом есть что-то незавершенное. Быть может, от того, что она не знает — пока, — с какой легкостью я могу уничтожить или спасти её, а когда узнает, будет уже поздно.

— Что со мной станет? — бормочет она, как бы подтверждая мои мысли. — Что со мной станет? Безумие! Безумие! А ты смотришь на меня и ничего не делаешь! Боже, что мне дает то, что я замужем за следователем!

— Если ты вышла за меня замуж с целью безнаказанно совершать преступления, — я буквально шиплю, — лучше было бы стать женой мафиози или адвоката по грязным делам.

— Прости меня, — говорит она униженно (она перестала быть сама собой), — ничего не знаю, ничего не понимаю… Ты должен мне помочь, Жан. Помочь понять. Я знаю, что не убивала, как, впрочем, и Ханс… Кто-то другой… Вор, бродяга… Не знаю. Твоя профессия видеть, что люди лгут, а ты видишь, я говорю правду!

— К сожалению, и я не безгрешен, — мой голос печален. — А с тобой я уже давно не знаю, чему верить… Но факт есть факт — мне не очень понятно, зачем тебе надо было убивать свою подругу…

— А, ты согласен!

— Что случится с галереей?

— Ты знаешь, она составляла всю её жизнь… Она несколько лет назад оформила у нотариуса какую-то бумагу, по которой ко мне отходило все, если с ней что-нибудь случится. У неё нет семьи… Тут никаких проблем не возникает.

— Напротив, проблема возникает. Для полицейских это подходящий мотив. Я знаю их. Им стоит только начать копать.

Она падает на софу.

— Боже, я никогда не задумывалась об этом! В бумаге отражен и обратный случай — если что-то случится со мной…

— Неприятность в том, что умерла Электра, а не ты.

Мне не удалось скрыть сарказма. Она вскидывает голову, в её глазах, несмотря на отчаяние, вспыхивает огонек любопытства.

— Мне очень жаль, — говорю я. — Я говорю тебе только то, что скажет следователь. Это самый верный способ вести следствие. Мы достигнем чего-то, если не будем прятать лица.

— Ты прав. Я должна быть готовой. Надо будет объяснить, что галерея всего-навсего визитная карточка, инструмент, а не счет в банке или страхование жизни… Больше забот, чем доходов… Без Электры мне одной не справиться.

Одной, нет. Но, быть может, со своим голландским миллиардером. Именно так подумает следователь. Я же киваю, словно полностью согласен с её суждениями.

— Они… они же не посадят меня в тюрьму?

— Ничего не знаю. Это зависит от следователя. Если он решит держать тебя в распоряжении следствия, твой адвокат может потребовать, чтобы ты оставалась на свободе до суда…

— Суда? Ты хочешь сказать — трибунала! Но это же дикость!

— Мы еще не дошли до этого. На твоем месте я бы постарался заснуть. Чтобы твоя встреча со следователем прошла в наилучших условиях. Поверь, первое впечатление на следователя играет важную роль. Если ты спокойна, логична, если его вопросы не приводят тебя в замешательство, возможно, ты убедишь его в своей правоте.

Она послушно встаёт, целует меня в щеку и отправляется в спальню. На пороге она оборачивается.

— Ты… ты не хочешь пойти со мной? — у нее голос девочки.

— Я скоро приду, — отвечаю я. — Мне надо еще подумать. Прими таблетку снотворного, если не поможет, прими две.

9. Седьмой допрос

Когда обвиняемого вводят, я еще не знаю результатов вскрытия его жены. Однако уверен, ответ решит дело, поскольку новый медэксперт уже доказал — он талантлив и кропотлив в работе.

Впервые обвиняемый выглядит по-настоящему обеспокоенным. Его реакцию можно понять. У него круги под глазами, кожа лица посерела. И хотя на нем та же одежда, она словно обвисла на его теле, потому что он держится по-иному.

Впервые мне не удается встретиться с ним глазами. Впервые у него облик виновного человека. Неужели из-за того, что найдены останки его супруги, ведь еще вчера он держался бодро? Я готов ему поверить.

В упор разглядываю его, чтобы смутить еще больше. Сегодня наконец я начинаю понимать, что за преступление он совершил. Пришлось самому стать убийцей, чтобы проникнуть в тайну этого человека. По крайней мере, мне так кажется. Вскрытие даст только подтверждение.

— Прежде всего хотелось бы услышать, ПОЧЕМУ вы солгали? — спрашиваю я его после нескольких минут молчания.

По выражению лица вижу, его раздирают самые противоречивые чувства. Наверное, берет верх чувство облегчения. Плечи опускаются. Лицо светлеет.

— Значит, вы знаете? — шепчет он.

— Да.

— Я и сегодня не могу объяснить, что на меня нашло… Однако…

— Однако?

— Тогда я ни о чем не думал. Вам трудно представить, как я был раздражен, как мне хотелось заставить ее заплатить… Я говорил вам о вареньях, но было столько всего прочего! Её манера есть за столом, манера наводить порядок в нижней гостиной, ма…

— Понимаю.

— А кроме того, у нее была скрытная, отвратительная манера унижать меня…

— У нее были любовники?

— Нет, так было бы лучше… К несчастью, её интересовал только я. То есть та личность, которую она считала мною. Я больше не мог терпеть. Не мог. Все, что я сказал по этому поводу, правда, чистая правда. Я почти уже решил убить её, когда все и произошло.

— Почти, но не совсем. Позвольте мне сказать, кто вы такой?

— Да, — удивленно сказал он. — Говорите. Кто я такой?

— Вы — ничтожество, жалкий мелкий мошенник.

Я вдруг вскочил, не обращая внимания на оторопелый взгляд мадам Жильбер, перегнулся через стол и влепил обвиняемому сильнейшую пощечину. Он так удивился, что не пытался защищаться.

Я был не в силах сдержать крик.

— Вы мне отвратительны! Мошенник! Вы не убивали ее! Вы не в состоянии кого-нибудь убить! Мне следовало понять это в первый же день! Вы — просто дырка от задницы!

Я хватаю его за ворот и трясу изо всех сил. И чувствую, как мадам Жильбер пытается вырвать его из моих рук. Мне кажется, что я продолжаю кричать. У него с носа упали очки, я потерял свои. В ушах гудит, похоже, слышны другие крики, какой-то смутный шум. Когда я прихожу в себя, обвиняемого в кресле уже нет. Мадам Жильбер стоит рядом. Она взволнована и протягивает мне стакан воды. Я хватаю его и залпом выпиваю.

— Боже, — то и дело повторяет она. — Боже (словно Боже причастен к этой истории). Я чувствовала, что вы устали, господин следователь, что вы переутомились. Боже. Вам надо вернуться домой и отдохнуть. Все кончено. Выбросите все из головы. Надеюсь, продолжения не будет. Он сказал, что не подаст жалобу. Он обещал. Сказал, что все понимает.

Я криво усмехаюсь. Он понимает. Что этот дурак может понимать?

— Отдохнуть, — говорю я. — Теперь у меня вся жизнь сплошной отдых, мадам Жильбер. Вы правильно сделали, что велели увести это собачье дерьмо. И плевать мне, подаст он жалобу или нет.

Она с трудом сдерживается, чтобы не возмутиться моей грубостью, потом опускает глаза и краснеет. Я показываю пальцем на дело.

— И пока вы здесь, выбросите это в корзину. Это следствие никому не нужно и безрезультатно.

Она тихо качает головой из стороны в сторону, не желая противоречить, как медсестра, выслушивающая бред больного.

— Вы считаете меня сумасшедшим? — спрашиваю я. — Думаете, что здесь каждого ожидает нервный припадок? Подождите результата вскрытия. Он поступит вечером или утром. И знаете, что в нём будет? Отсутствие события преступления и возврат дела полицейским. Если только эксперт не потребует заключения в психушку. Этот дурак способен на такое. Хотите пари?

— Отсутствие события преступления в убийстве жены и разрезании ее на куски? — восклицает мадам Жильбер. — Как вы можете утверждать такое, господин следователь?

Похоже, она раздражена, если осмеливается так говорить со мною.

— Вы не слышали, о чем я с ним говорил, мадам Жильбер? Вы думаете, я бредил? Вы не слышали слов обвиняемого? Он действительно нарезал ее на дольки, но НИКОГДА НЕ УБИВАЛ. Всё в этом. Он не способен убить жену, как, впрочем, и кого-либо другого. Это не убийца, а мошенник.

Она оторопело смотрит на меня.

— Да, да, — говорю я. — Это и была его тайна. Он хотел убить. Он медленно готовил свое преступление, но ему не хватило храбрости перейти к делу. Он колебался, колебался, он беспрестанно мечтал об этом убийстве. Надругание, насилие, пытки… Разом отомстить за четыре года унижений, вымышленных или действительных… Теперь вам понятно?

Она сглатывает, медленно кивает.

— Значит, можете понять, когда хотите… Быть может, однажды он бы и прикончил её. Быть может, он был уже готов к этому. И вдруг она внезапно умирает, лишив его разом и ненависти, и возможности совершить преступление. Ужасная, нечеловеческая фрустрация, внезапное исчезновение объекта ненависти… И тогда он убивает повторно. И убивает повторно с удесятеренной жестокостью, поскольку не смог убить её на деле — она ушла из его рук окончательно, нанеся напоследок еще одно оскорбление… Быть может, он уверил себя, что убил по-настоящему… А чтобы окончательно уверить себя в убийстве, постарался попасться, надеясь пойти под суд. Он воспользовался нами, чтобы влезть в шкуру вымышленного убийцы.

— Поэтому он и спрятал останки жены?

— Конечно. Но он был и остался ничтожеством. Даже здесь он не сумел сделать все, как надо. Он, сознательно или нет, оставлял себе дверь открытой…

— А статья 359?

— В этом случае статья 359 не применяется, мадам Жильбер. Сокрытие трупа считается преступлением, если человек умер вследствие убийства или от побоев и ран. Так называемая жертва скончалась либо от инфаркта, либо от чего-нибудь подобного. А в кодексе не предусмотрена статья о пытках трупа. Нет, здесь речь не идет о статье 359.

Через два часа — медэксперт работает не только блестяще, но и быстро — мне вручают отчет: никакого яда и никаких ран на трупе не обнаружено. Но исследование мозга показало, что она умерла от обширного инсульта, который нельзя вылечить, но легко определить, а увечья были нанесены после смерти. Забавная и гнусная деталь — обвиняемый вырвал у нее сердце, считая, что она умерла от инфаркта и что этим он скроет истинную причину смерти, если полицейским всё же удастся отыскать останки…

Когда я возвращаюсь домой, Эмильены нет. Уже нет, должен был бы я сказать. Наконец-то она не в постели художника или клиента, а в кабинете следователя Брийара или в КПЗ.

Наливая в ванну горячую воду, я думаю, что отныне и надолго мне не придется беспокоиться, где она находится.

Полицейские явились с обыском. Не знаю, нашли ли они чулок, но исчезновение горшков с цветами — факт красноречивый.

Завтра же выкину всю дрянь, сотворенную протеже Эмильены, за исключением двух-трех вещичек, к которым привязался. Я сладостно предвкушаю, как примусь разбивать молотком гнуснятину, царящую в гостиной и почти достойную резца Эдуардо. Смотри-ка, Эдуардо… этот карлик-мошенник еще услышит обо мне. Пусть вернет моё любимое кресло и побыстрее, иначе берегись.

Передо мною открывается новая жизнь. Хотя я почти и не изменю привычек. Даже схожу в тюрьму к Эмильене. Если она вдруг обвинит меня, притворюсь огорченным. Надеюсь, её адвокат отсоветует ей выдавать меня следователю Брийару. Донос меня не утопит, а ей может сослужить плохую службу.

И тут я задаю себе странный вопрос. Сделал бы я то, что сделал, не веди следствия по прекрасному, но ложному преступлению моего обвиняемого? Боже! Я, считающий себя ничтожеством, слабовольным человеком, который не осмеливается совершить истинный поступок, вдруг бросился очертя голову в ледяную воду — холодно, умело, талантливо и решительно убил, вдохновленный убийством, которого не было!

Быть может, именно от этого я едва не сошел с ума пару часов назад. Во мне растет невыносимое ощущение, что я обманут, оскорблен ложью подследственного. Я действовал под влиянием миража. Знай он… Быть может, он бы мне позавидовал? Мне, совершившему то, что он не осмелился сделать. А может быть, он бы не утешился тем, что его постигла неудача?

Когда я утром прошу встречи с прокурором, он выглядит удивленным и расстроенным. После того как я показал свою профессиональную цельность, он опасается внезапного разворота на 180 градусов.

— Итак, мой дорогой, — начинает он, — я по-настоящему огорчен. Глубоко огорчен. Вы даже не можете себе представить, как я огорчен. Я всю ночь не сомкнул глаз. Поверьте, я постараюсь сделать всё, что в моей власти…

— Прошу вас об одной вещи, господин прокурор. Запишите моё заявление: я сознаюсь в преступлении — я, и только я, виновен в смерти подруги моей жены.

— Простите? — он поражен.

— Подругу жены убил я.

Я вижу, как он мысленно пускается в сложные рассуждения.

— Я говорю не о косвенной ответственности, — уточняю я. — Хочу сказать, что явился к ней, оглушил, потом подвесил на люстру, пока, как говорят англичане, не последовала смерть. Готов повторить свое признание в присутствии следователя Брийара, объяснить ему мотивы и следствия.

Долгое молчание. Прокурор почти не удивлен, шок как бы поглотил всё. Щеки его медленно краснеют.

— Откровенно говоря, мой дорогой, — произносит он таким тоном, которым разговаривает только со своими подчиненными, — я вас решительно не понимаю. Кого вы пытаетесь убедить в столь неправдоподобной истории? Никто ни на минуту не примет вас всерьез. Никто. Я отказываюсь слушать, вам понятно? Отказываюсь. Ваша супруга уже попортила кровь судебному ведомству. Этого вполне достаточно.

— Я говорю чистую правду, господин прокурор.

— В каком-то смысле я знаю, вы делаете то, что считаете справедливым, — вздохнул он. — Вы продолжаете создавать себе образ, как бы не соответствующий вашему долгу. Ваша супруга зашла слишком далеко, мой дорогой, излишне далеко. Она сделала вас посмешищем, она уже долгие годы валяет вас в грязи. На этот раз она сделала неверный шаг. Возьмите себя в руки, мой дорогой. Сумейте отойти в сторону! Поверьте, здесь все вас жалеют и ценят. К вам относятся с невероятной симпатией, как к человеку, так и профессионалу. Вы молоды. Забудьте её. Перестройте вашу жизнь. Не торопитесь. Не оставайтесь на тупиковом пути. Есть роковые существа, сила которых в развращении и разрушении. Настоящее чудо, что вы вышли из испытаний живым и почти целым. С вами говорит старший по возрасту, и поверьте, мною движут чувства дружбы и уважения. Живите, черт подери! Живите!

Очень странно, думаю я, пока он провожает меня до дверей кабинета. В своем поучении он изложил мне от «а» до «я» все мотивы моего убийства — во всяком случае, самый понятный мотив: хитростью избавиться от Эмильены. Но это ему на ум не пришло. А если пришло? Неужели он старался доказать мне, что Эмильена со своим голландцем куда более удобные преступники, чем следователь? Кто знает? На пороге он снова пожал мне руку.

— Будьте мужественны, — бормочет он на всякий случай, если кто-то подслушивает по ту сторону двери. — Я всё знаю, я верю вам, я наблюдаю за вами долгие годы. Вы умны, прозорливы, настойчивы, совестливы. Вы выйдете из испытания с высоко поднятой головой. Держите голову гордо! Очень гордо!

Я не злой человек. И в глубине души моей горит чувство справедливости. Я считаю, что каждое преступление должно быть наказано. Преступно отнимать жизнь другого человека, даже столь ненужного и презренного, как Электра. Но, быть может, прокурор прав. За то, что причинила Эмильена — причинила мне, — она должна заплатить, даже если закон и уголовный кодекс не предусматривают наказания за это. Конечно, её голландец виноват куда меньше, но кто знает, какими путями он нажил свое состояние. К тому же он заслуживает жестокой кары за неумение выбирать (я говорю не об Эмильене, а об отсутствии вкуса в области искусства).

Выйдя от прокурора, я пошел в магазин и купил портативную пишущую машинку. Однажды, когда я сочту, что они, он и она, заплатили по счету, я вернусь с повинной и рассказом — своей исповедью, написанной так, чтобы у читателя не возникло ни малейших сомнений, будь это прокурор, следователь или полицейский. Эмильена выйдет на свободу, как и её голландец. Разразится еще один скандал. Через несколько месяцев. Или несколько лет. Справедливость должна восторжествовать, но чтобы справедливость восторжествовала, она никогда не должна поспешать.

Сегодня ночью я видел странный сон. Я стал владельцем галереи. Я назначил управляющего. Я бросил судебное ведомство. И занимаюсь только искусством. Галерея предназначена лишь для художниц. Женщин-живописцев. Женщин-скульпторов. И все они красивы. Я был счастлив.

Content

Алексис Леке
Хроника обыкновенного следствия

1. Первый допрос обвиняемого

2. Второй допрос

3. Третий допрос

4. Четвертый допрос

5. Допрос свидетелей

6. Пятый допрос

7. Подготовка обыска

8. Шестой допрос

9. Седьмой допрос