Эмилия Остен

Под пологом семейного счастья

Часть I

1

Тривиальность? Посредственность? Банальность?

Недостаток образования не позволял Алисон Браун увидеть различия между этими понятиями, поэтому, думая о своей дочери, она каждый раз перебирала их, пытаясь на слух определить подходящее слово.

Сейчас ей пришло на память еще одно – невзрачность. Ее дочь была именно невзрачной. Она не выглядела ни бледной, ни румяной, умеренно– каштановые волосы симметрично вились вокруг небольшого, чуть вытянутого личика, глаза самого скучного серого цвета ничуть не напоминали озера. Словом, ни внешность, ни нрав девочки не подходили под описание прелестной юной девы, могущее выйти из-под пера даже наименее восторженного из поэтов.

Дочь ближайших соседей Сара Долни, изумительно похожая лицом на лошадку деревенского почтальона, обращала на себя больше внимания, чем бедная Дженни, даже если бы той пришло в голову появиться на улице в костюме леди Годивы.

Да и какой ребенок мог вырасти у скромного священника с именем Джон Браун? Алисон с досадой одернула кружева на занавеске и отвернулась от окна. Всякий раз, когда она видела свою дочь прогуливающейся в их крошечном саду, миссис Браун снова и снова пыталась углядеть в Дженни что-нибудь яркое, необычное, какую-нибудь изюминку. И всегда страдали бедные кружева, превратившиеся за последние четыре года в подобие ошметков паутины, выметенной кухаркой из-за плиты.

На создание самой Алисон провидением был потрачен явно не один фунт изюма. Подвижная, но не суетливая, жизнерадостная, но не хохотушка, язвительная, но не желчная, она уже в двенадцать лет была способна удивлять подруг, покорять молодых джентльменов и очаровывать их престарелых родителей. Подобное описание достоинств юной леди принято дополнять ценными сведениями о том, насколько она успела развить свои природные дарования занятиями с гувернанткой, учителями музыки, рисования и французского языка. Однако в случае с мисс Алисон Грантли попытка присовокупить к ее талантам еще и умения оказалась бы тщетной. Причиной этого неприятного факта, так же как и отсутствия на балу по случаю ее шестнадцатилетия целой галереи достойнейших женихов, являлся банальный недостаток средств. Не было ни учителей, ни женихов, ни самого бала.

Унылая необходимость делить спальню с двумя сестрами, одна из которых из-за проблем с дыхательной системой неприлично громко храпела, закаляла нервы Алисон до шестнадцати с половиной лет, когда к ней неожиданно посватался преподобный Джон Браун, и его предложение было принято без особых раздумий.

Прагматичность юной леди глубоко поразила ее отца, совершенно неспособного распоряжаться имуществом, которым наградили его умершие родственники. Воспитанный как джентльмен, уважаемый Элиот Грантли не представлял, как именно управляться с фермой, доставшейся ему от тетки, в юные годы сбежавшей с фермером – арендатором ее отца. На взгляд возмущенной семьи, это был чистейшей воды мезальянс, но, вероятнее всего, именно этот поступок оказался самым разумным из тех, что совершила тетушка на протяжении жизни. Фермер так упорно трудился, что сумел разбогатеть и выкупить землю у своего близкого к разорению арендодателя, обеспечив жену не только свежими сливками и отборными яблоками, но и прилично наполненным кошельком. Овдовевшей в положенное время и бездетной тетушке не раз приходилось помогать семье как плодами трудов мужа (а позже нанятых на ферму работников), украшающими скудный стол ее спесивых родственников, так и деньгами на приданое и образование юных племянников и племянниц. Помощь неблагодарной родне, до конца ее жизни попрекавшей благодетельницу за неравный брак и тем не менее пользовавшейся ее средствами, никак не назовешь разумным поступком. Но тетушкина доброта простерлась еще дальше, ибо ферму тетя завещала одному из племянников, Элиоту, строго соблюдая традиции наследования имущества в порядке первородства.

Во все времена среди аристократии чрезвычайно популярно такое явление, как «тетушка». Если бы у шалопаев-племянников не было состоятельных тетушек, множество любовных историй, браков, дуэлей не украсили бы собой быт и не обогатили бы нравы сельской Англии.

Будучи старшим сыном и наследником своего батюшки, Элиот не помышлял о каком-нибудь занятии, приносящем доход, всецело надеясь прожить на средства, получаемые с поместья отца и тетиной фермы. В результате, как это часто бывает, его младшие братья, вынужденные искать себе пропитание, устроились в жизни гораздо лучше, чем если бы у них вовсе не было старшего брата. Алан сделал карьеру священника, заполучив удачный приход, и даже издал книгу проповедей, отличающуюся недопустимым чувством юмора и вольнодумием и, как следствие, успешно продающуюся, ибо скандал всегда привлекает к себе внимание, невзирая на событие, которым он был вызван. Перигрин поставил целью своей жизни выгодный брак и преуспел в этом направлении настолько, что каждая из трех его жен оказывалась богаче предыдущей. Последней супруге, Джозефине, удалось-таки пережить его, чему немало способствовала солидная разница в возрасте.

Мы уделяем так много внимания родственникам нашей героини по причине их важного, пусть и кратковременного, участия в ее судьбе. Если отец всего лишь помог ее появлению на свет и этим, видимо, настолько утрудил себя, что перестал интересоваться дочерью, так же как и другими своими отпрысками, то дядя Алан сыграл важную роль в устройстве брака Алисон, а Джозефина сильно облегчила бремя ее семейной жизни, о чем подробно будет рассказано ниже. По справедливости, мы в своем повествовании должны также найти место и для супруга Алисон, который без малого двадцать лет прожил бок о бок с ней, по мере сил и средств разделяя ее радости и печали, и который достоин как минимум двадцати строк в нашем повествовании, хотя бы по одной на год.

В те далекие годы, когда нашей героине едва минуло шестнадцать, преподобный Джон Браун обладал двумя несомненными достоинствами – добрым сердцем и недавно приобретенным собственным домом. Многим может показаться, что этого недостаточно для того, чтобы молодая прелестная девушка отдала ему руку и сердце, поскольку в остальном он был ничем не примечательным немолодым человеком. Но Алисон отличалась от большинства своих сверстниц редким здравомыслием, основанным, как мы вынуждены признать, скорее на обстоятельствах ее жизни, чем на природном даровании. Родись девушка в богатой семье, возможно, это качество не проявило бы себя до положенного возрастом времени, уступив место более подобающим юной леди восторженности и романтичности.

Но все случилось так, как ему суждено было случиться: священник прибыл погостить в поместье Грантли в качестве однокашника и друга дяди Алана и неожиданно для всех, и в не меньшей степени для себя самого, сделал предложение старшей дочери Элиота Грантли. Повлияло ли на его решение дружеское поддразнивание Алана, не упускавшего случая подшутить над старым холостяком, каковым вот уже много лет считался преподобный Браун, или очаровательное лукавство Алисон было принято им за более глубокое чувство – кто знает… Так или иначе, предложение было сделано и принято если не с радостью, то с признательностью.

Нельзя сказать, чтобы юная леди не замечала восхищенных взглядов гостя ее дядюшки, но в ее классификации он был ближе к категории отцов тех молодых людей, которым она могла бы отдать свое сердце и руку, буде они ее попросят. Тем не менее к моменту, когда преподобный решился на столь выдающийся поступок, она уже слышала от дядюшки, что Брауну «чертовски повезло получить наследство от одной старой карги, при жизни третировавшей этого недотепу своими придирками к проповедям, а после смерти решившей обеспечить себе место в раю таким простым способом». К богохульствам из уст дяди-священника Алисон привыкла с детства, а потому пропустила их мимо ушей, оставив в памяти главное – упомянутый Браун владеет домом, который после его смерти не будет отобран приходом, а по праву перейдет к его наследникам. Она также отметила доброе отношение преподобного к детям и домашним животным, что, особенно при сравнении с ее батюшкой и дядьями, сильно возвысило его в глазах девушки.

На тот момент сердце Алисон затронула только одна более или менее глубокая симпатия – к кузену Бертраму, сыну дядюшки Алана. В бойкого и веселого юношу годом старше Алисон, такого же вольнодумца и шалопая, как его отец, при этом не отягощенного сутаной, были влюблены все три сестры Грантли, включая младшую, девятилетнюю Дору. Бертрам держался со всеми своими кузинами одинаково покровительственно и насмешливо-добродушно, хотя Алисон иногда казалось, что он выделяет ее не только как старшую, но и по какой-то другой, более лестной для нее причине.

Тем не менее ей было известно, что дядюшка Алан счел пример своего брата Перегрина достойным подражания и уже подыскал для обоих своих сыновей, Бертрама и Джонатана, весьма и весьма достойных с точки зрения приданого невест, дочек тех почтенных дам, что с удовольствием раскупали его книгу проповедей и цитировали особенно удачные места в своих салонах. Бертрам, похоже, не имел никаких возражений против решения батюшки – ни предложений сбежать и тайно обвенчаться, ни даже сетований на несправедливость судьбы Алисон от него так и не услышала, а поскольку не надеялась встретить в своем окружении кого-то, кто понравился бы ей больше, предложение Брауна оказалось как нельзя более кстати. Возможность покинуть унылый родительский дом и одновременно оказаться подальше от милого ее сердцу кузена добавила привлекательности жениху, и дело было решено в течение пары недель, которые понадобились родителям Алисон, чтобы осознать непреклонность ее выбора и подготовить праздничный завтрак, ибо на обед денег у них не имелось.

На описание свадьбы и последовавших за ней двадцати лет супружеской жизни Браунов можно потратить буквально несколько слов в нашем повествовании, поскольку ничего особенно примечательного в эти годы не случилось. Едва ли не наибольшее потрясение Алисон испытала вскоре после венчания, когда супруг сообщил ей о своем намерении открыть в унаследованном им доме школу для приходских детей и привлечь ее к организации этого благого дела. Новоиспеченная миссис Браун использовала все способы, которыми молодая супруга может добиться желаемого от мужа, прежде чем уговорила преподобного Брауна отнестись к полученному наследству как к своей собственности, без сомнений и оговорок. Самым же действенным средством оказался упрек в том, что Джон Браун собирается лишить своих будущих детей даже того малого, что он может им дать. Упоминание о собственных детях смутило и обрадовало преподобного настолько, что он, пусть и не без колебаний, уступил требованию молодой жены и поселился вместе с ней в новом доме, открыв школу в небольшом строении, выделенном приходом для нужд священника.

Алисон постаралась обустроиться в жилище со вкусом, насколько это позволяли имеющиеся в ее распоряжении средства, весьма невеликие, но дополненные тем, что могло достаться ей даром: обилием полевых цветов в округе, а также собственноручно созданными предметами интерьера, причем ее не смущало, что многим видам рукоделия ей пришлось учиться с самого начала. Прошло несколько лет, прежде чем миссис Браун начало удаваться плетение кружев, приготовление блюд, благотворительные лотереи и прочие труды, коим обычно посвящает свою жизнь супруга сельского священника.

Через два года после свадьбы в семье Браунов появилась дочь, малютка Дженни. Необходимость кормить еще один рот помогла Алисон уговорить супруга использовать средства из кружки для пожертвований не только на нужды прихода, но и для пополнения собственной кладовой. По этому поводу между супругами всегда возникали жаркие споры, неизменно заканчивавшиеся слезами для миссис Браун и сделкой с совестью для преподобного Брауна. Мысли о том, как улучшить свой быт, посещали Алисон регулярно, и она неустанно изыскивала новые способы разнообразить меню и свои туалеты, не забывая каждые семь лет обновлять и сутану супруга. Приношения от наиболее усердных дочерей церкви, которых всегда найдется две-три в каждой деревне, Алисон принимала с должным почтением, но без ложной скромности, предоставляя возможность краснеть и смущаться своему чрезмерно неприхотливому супругу. С момента ее вступления в брак прошло не так много времени, а она уже стала на удивление рачительной хозяйкой, хотя, по совести говоря, нынешняя жизнь доставляла ей не так много радостей, как хотелось бы в девятнадцать лет. Заботы о ребенке, муже, доме и приходских делах, которые она ни за что бы не передала в руки непременного попечительского совета, занимали день Алисон с раннего утра и до позднего вечера, не позволяя предаваться мечтаниям о том, как могла бы сложиться ее жизнь, будь Бертрам более решительным или она сама – солидно обеспеченной.

В последующие годы хлопотливую, но довольно однообразную жизнь миссис Браун сотрясли только три события, сыгравшие роль трех китов, на которых зиждется сюжет нашего повествования и которым поэтому, как ни хотелось бы уже покончить с делами минувшими и перейти к нынешним, мы обязаны посвятить еще немного времени нашего драгоценного и терпеливого читателя.

Первое из этих событий должно было принести в дом Браунов величайшую радость и укрепить их семейные узы, как обычно бывает в семьях, где на свет появляется ребенок. Однако рождение второй дочери, двумя годами позже первой, повлекло за собой немало бессонных ночей, которые супруги провели у кроватки малютки в разговорах о том, как им прокормить двоих детей. Преподобный Браун редко впадал в уныние, кротко снося все, что ему было предопределено Господом, Алисон с юных лет черпала силы в своей жизнерадостности, но в следующие четыре года им действительно пришлось туго. Малютка Полли росла здоровой и всегда уверенно стояла на толстеньких ножках, в отличие от худышки Дженни, чихающей даже от ветерка, поднятого пробежавшей через комнату кошкой. Алисон старалась быть заботливой матерью, пообещав себе никогда не забывать той пренебрежительности, которую выказывали к ней собственные родители, из Джона Брауна получился самый преданный отец, какого можно пожелать, но этого было недостаточно. Деревушка Бернсли, где располагался приход, не могла похвастать ни богатым покровителем, как это зачастую случалось с более удачливыми коллегами преподобного Брауна, ни честолюбием священника, который не мечтал о карьере епископа даже в более молодые годы, когда еще не поздно было что-то предпринять в этом направлении.

Подарком судьбы или, как покажет будущее, скорее каверзой провидения явилась жена почившего недавно Перегрина Грантли, которая, оставшись бездетной и обеспеченной вдовой, решила разнообразить свою жизнь заботой о какой-нибудь несчастной малютке и очень своевременно вспомнила о племяннице. После замужества отношения Алисон с родственниками свелись к переписке с младшей сестрой Дорой и, очень редко, с матерью, находившей, что старшая дочь устроила жизнь по своему разумению, а потому не нуждается ни в советах, ни в утешениях. От тетушки Джозефины и дядюшки Перегрина Алисон изредка получала весомые подарки, подкрепленные кратким пожеланием всяческих благ, так как к эпистолярному жанру ни тетушка, ни дядюшка не были склонны. Предложение тети Джозефины взять на воспитание одну из девочек Браунов, дать ей приличное образование и приданое не показалось Алисон вопиющим покушением на ее право материнства. Честно говоря, она охотно рассталась бы с обеими дочерьми, найдись желающий обеспечить им счастливое детство и безоблачное будущее.

Бедный отец колебался гораздо дольше: отдать свое родное дитя в чужие руки казалось ему нарушением всех заповедей, которые он вот уже четверть века проповедовал своим прихожанам. Но Алисон и тут сумела настоять на своем, нарисовав неотразимую картину будущего, которое ждет одну из девочек. Да и они сами в этом случае смогут немного сэкономить и собрать достойное приданое оставшейся дома дочери. Тетушка Джозефина часто путешествует, у нее добрый нрав, и, хотя она немного шумная и бесцеремонная, это не мешает ей осознавать ответственность, которую она собирается на себя принять.

В очередной борьбе между супругами произошло еще несколько раундов, из которых преподобный Браун, как обычно, вышел побежденным. Тетя Джозефина сама приехала за девочкой и, осмотрев хозяйство Браунов и убедившись, что приняла верное решение, забрала с собой Полли, сразу же покорившую родственницу своим обаянием. Следующие двенадцать лет оставили после себя несколько шкатулок переписки между родителями и дочерью, которая по мере взросления выказывала признаки живого ума и острого язычка, что не могло не радовать мать и не беспокоить отца, характеру которого была более близка скромность и покладистость Дженни.

Другим обстоятельством, изменившим жизнь семейства, стал переезд на новое место жительства. Дядюшка Алан прознал о кончине одного священника из тех, с кем учились он сам и Джон Браун, и порекомендовал на его место своего друга. Поскольку к Алану Грантли прислушивались в определенных кругах и даже немного боялись его едких проповедей и критических замечаний, рекомендацию незамедлительно рассмотрело церковное руководство. С облегчением обнаружив, что скромный Браун ничем не походит на приятеля-вольнодумца, кандидатуру одобрили во всех необходимых инстанциях, и преподобный Браун с женой и десятилетней дочерью переехал из маленькой деревушки Бернсли в селение побольше, Риверкрофт. Не сказать, чтобы новый приход был намного богаче предыдущего, но и тот малый привесок, каковой он мог дать к средствам Браунов, порадовал хозяйку дома и позволил ей мечтать о кое-каких маленьких женских радостях для себя и дочери. Кроме того, несомненным плюсом была удачная расположенность селения – вокруг находилось несколько солидных поместий, с которыми следовало установить дружеские связи, да и сам Риверкрофт оказался более привлекательным, чем прежний приход, в смысле местного общества.

Мы наконец подходим непосредственно к началу нашей истории, поскольку последние восемь лет семья мирно проживала в Риверкрофте в собственном домике, приобретенном вместо предыдущего: Алисон упорно не желала жить в приходском доме, который ей пришлось бы со временем неминуемо освободить. Время это наступило несколько ранее, чем она предполагала, так как за три недели до начала нашего повествования преподобный Браун скоропостижно скончался от опухоли печени, никак не проявлявшей себя в предыдущие годы. На похороны отца прибыла Полли, чтобы отдать последний долг усопшему, а заодно и погостить немного у родных и заново познакомиться с ними. И надо сказать, не к чести нашей героини, но справедливости ради, что приезд дочери взволновал Алисон намного больше, чем смерть человека, с которым она прожила большую часть своей жизни. Почему так случилось, будет понятно в дальнейшем.

Итак, мы оставили нашу героиню в тот момент, когда она отвернулась от окна, чтобы перенести свое внимание с одной дочери на другую.

2

Полли обнаружилась там, где, по ее собственному мнению, ей и надлежало быть после завтрака, – на кухне, за столом у окна, перед тарелкой свежих кексов и с чашкой горячего шоколада.

Шоколад был непозволительной роскошью в доме Браунов, но Полли, за прошедшие недели успевшая разобраться в ситуации, внесла немало разнообразия в домашний уклад из своего содержания, судя по всему, весьма щедрого. Алисон не очень приятно было питаться на деньги дочери, а фактически – тети Джозефины, но по мере сближения неловких моментов становилось все меньше, а привязанности с обеих сторон – все больше.

Сейчас Алисон вполне ощущала, что Полли ее родное дитя, замечала общие черты во внешности и характере, но впечатления от первой встречи навряд ли когда-нибудь изгладятся из ее памяти.

Полли приехала накануне похорон преподобного Брауна, преодолев громадное расстояние в кратчайшие сроки, что было бы невозможным для менее состоятельного путешественника. Алисон ждала ее только на следующий день, а в тот момент к ней явились дамы из попечительского совета, чтобы утешить раздавленную горем вдову и обсудить детали похорон. Особенно усердствовала миссис Хорсмен, крупная пожилая дама с суровым выражением лица и давно состарившимся черным зонтиком, который она доставала из кладовой только по случаю похорон кого-либо из соседей. В деревне этот зонтик называли «умертвляющим», так как во время траурных церемоний почтенная дама неизменно тыкала его острым концом тех из присутствующих на похоронах, кто, по ее мнению, вел себя неподобающим образом. Чаще всего доставалось детям и легкомысленным молодым людям, поэтому зонтик не пользовался популярностью среди молодежи, так же как и его обладательница. Явилась в дом священника и тощая миссис Пич, неизменно устраивавшая в своей маленькой гостиной чаепития с обсуждением воскресной проповеди, и наиболее приятная из трех дам, мисс Форест, добродушная старая дева, рыхлая и студенистая, как чайный гриб. Все три столпа попечительского совета окружили Алисон и хором высказывали свое мнение по поводу ее траурного платья, когда в натопленную только по случаю гостей гостиную словно ворвался весенний сквозняк. Дамы встрепенулись и с изумлением уставились на высокую полную девушку в черном платье, влетевшую в комнату и сбившую по дороге пару ваз и колченогий столик подле дверей. Гостья ненадолго замешкалась, быстро осмотрела по очереди всех четырех женщин и, широко улыбнувшись, бросилась к Алисон с радостным вскриком:

– Мама, дорогая моя, это же я, Полли!

Три почтенные дамы торопливо убрались с дороги, едва успев подобрать платья, как Полли уже обнимала и целовала мать с такой естественностью, словно они расстались месяц, а не двенадцать лет назад.

– Я приехала, мама, и буду опорой во всем тебе и сестрице! Бедный батюшка, но он ведь был совсем старый, не так ли! Ах да, дорогие дамы, прошу простить меня, я не представилась – меня зовут Полли Браун! – На всю эту тираду ей хватило одного вздоха обширной груди.

Алисон трудно было сбить с толку, но такого даже она не могла ожидать. Если она и рисовала Полли в своих мыслях, гадая, какой выросла девочка, то перед глазами ее всегда появлялась более живая и подвижная копия Дженни, образ, ничем не напоминающий существо, которое предстало сейчас перед ней и называло себя ее дочерью. Непослушные каштановые волосы, едва сумевшие удержаться от того, чтобы называться рыжими, маленькие темные, блестящие, как маринованные оливки, глазки, вздернутый веснушчатый носик, явно борющийся за свое место со сдавливающими его с двух сторон румяными щечками, и, наконец, большой яркий рот, форму которого трудно было определить, так как он значительную часть времени находился в движении. И в довершение ко всему – необычайно полная фигура, подошедшая бы скорее почтенной матроне, чем шестнадцатилетней девушке. Высокий рост спасал Полли от того, чтобы выглядеть шарообразной, а необъяснимое обаяние – от того, чтобы вызывать смешки или сочувственные взгляды.

– Давай же сядем, мама, и ты расскажешь мне все, что я должна знать! – Полли потянула мать за собой и с размаху плюхнулась на стоявший неподалеку диванчик. Тут же раздался неприятный хруст и одновременно вопль ужаса.

– Похоже, я села на чью-то вставную челюсть! – воскликнула Полли, торопливо вскакивая с места и оглядываясь.

Не успевшая присесть Алисон с неподдельным интересом обернулась к миссис Хорсмен, которая и издала тот самый вопль, похоже, лишивший ее дара речи на какое-то время, ибо она застыла, вытянув вперед руки и с отчаянием взирая на остатки «умертвляющего» зонтика, которые извлекла Полли из глубин диванчика.

– К счастью, это не челюсть, а какая-то рухлядь, – с облегчением заметила девушка, и это оскорбление, нанесенное предмету ее гордости, вернуло миссис Хорсмен способность двигаться и говорить.

– Осмелюсь заметить, юная леди, – сладко-свирепым тоном начала она, – вы сломали мой лучший похоронный зонтик! Я уж не говорю о вашем бесцеремонном появлении и неуместном в столь горький час веселье, – старая дама по мере своей речи повышала и повышала голос, пока он не перешел во что-то похожее на рев.

Многолетнее общение с тетушкой Джозефиной, еще более крупной и громогласной, видимо, приучило Полли смело смотреть в глаза любой старой даме, как бы устрашающе та ни выглядела.

– Простите меня, мадам, я не знала, что это ваш зонтик, то есть что это вообще был чей-то зонтик, – спокойно, с легким оттенком сожаления произнесла Полли, без труда перекрыв своим глубоким голосом негодующее клокотание миссис Хорсмен. – Я обязательно куплю вам новый, из самого модного зеленого атласа, с фисташковыми лентами.

– Вы что, не слышите меня, мисс?! – на сей раз уже просто возопила миссис Хорсмен. – Я тридцать лет берегла его, он просто необходим мне для похорон, и вы уничтожили его своим… своей… – Воспитание не позволило пожилой даме перейти непозволительную черту, но гнев ее был столь велик, что она принялась яростно потрясать остатками зонтика в непосредственной близости от лица Полли, угрожая попасть той в глаз.

Девушка слегка отодвинулась и оглянулась, словно бы в поисках орудия защиты от надвигающейся на нее фурии. Не найдя ничего подходящего, она снова повернула свой величественный стан в направлении миссис Хорсмен и миролюбиво произнесла:

– Еще раз прошу прощения, мадам, я не знала, что вы собираетесь быть похороненной с зонтом. Конечно, в этом случае зеленый не подойдет, тогда я подарю вам черный с фиолетовыми лентами, как наряд епископа. Полагаю, это будет достаточно торжественно.

Алисон изо всех сил сжала кулаки, чтобы сдержать рвущуюся из нее лавину смеха. Она уже не сомневалась – Полли будет необыкновенно популярной персоной в Риверкрофте и на многие мили вокруг, ведь две другие дамы, присутствующие в гостиной, вскорости распространят по округе подробнейшее описание событий, не упустив ни одной детали и даже дополнив его колоритными подробностями.

Все это время миссис Пич, несмотря на многолетнюю тесную дружбу, не жаловавшая миссис Хорсмен, наблюдала за происходящим с выражением невиданного доселе наслаждения на узеньком личике. Похоже, ее никогда и никто так не радовал, и Алисон твердо уверилась в том, что в лице миссис Пич Полли всегда будет иметь преданную защитницу и покровительницу. Робкая мисс Форест стеснялась откровенно выражать свою радость по поводу кончины «умертвляющего» зонтика, но ей пока удавалось прятать улыбку в складках подбородка. Надо заметить, что от погибшего зонта иногда доставалось и ей, так как она склонна была отвлекаться от траурной церемонии и размышлять о последующем поминальном обеде, что вызывало на ее лице совершенно неуместное, с точки зрения владелицы зонтика, мечтательное выражение.

Миссис же Хорсмен интуитивно чувствовала, что ей необходима передышка, ведь впервые в жизни она не могла найти слов, хотя бы в малой степени могущих выразить весь ее гнев на безобразную девчонку. Развернувшись на месте и не удостоив взглядом никого из присутствующих, она вылетела из гостиной почти так же стремительно, как пятнадцатью минутами раньше в нее влетела Полли, разметав на ходу остатки разбитых ваз и покореженного столика. Ничуть не устрашенная Полли с улыбкой повернулась к матери:

– Кажется, ей не нравятся фиолетовые ленты. Придется купить без лент. Надеюсь, у вас не вошло в моду хоронить людей с зонтиками, я бы не хотела, чтобы батюшка выглядел в гробу неженкой, боящимся хлябей небесных.

Раздавшийся в комнате хохот был по силе своей подобен этим самым хлябям небесным. Прошло не менее получаса, прежде чем дамы вспомнили о печальном поводе, ради которого они собрались здесь. Гостьи перезнакомились с Полли и все четверо наконец уселись за чайный стол, чтобы прояснить прибывшей кое-какие особенности жизни в Риверкрофте.

С того дня и по сию пору Алисон так и не смогла понять, когда же Полли шутит, а когда говорит серьезно. Девочка, несомненно, обладала значительным умом, но при этом часто произносила не то чтобы глупости, а скорее какие-то несуразности, которые она умудрялась логически обосновывать и выдавать с самым невозмутимым видом. Подобным образом могли шутить образованные мужчины с чувством юмора, про которых дамы любят говорить, что они «ироничные», но никак не шестнадцатилетняя девушка с домашним образованием.

В данный момент Алисон намеревалась поговорить с дочерью безо всяких шуток, она и без того уже неделю откладывала этот разговор.

– Полли, почему бы тебе не переместиться со своими кексами в гостиную, где мы можем спокойно побеседовать? – начала она.

Алисон сумела за прошедшие годы обрести душевную мудрость, которая позволила ей принять выросшую дочь такой, какая она есть, не пытаясь бороться ни с отсутствием светских манер, ни с неумеренным аппетитом девочки. Конечно, воспитание тети Джозефины оставляло желать много лучшего, но коли уж мать отдала ребенка другой женщине, предъявлять претензии она может теперь только себе самой, а изводить себя Алисон было несвойственно. Поэтому она благоразумно закрыла глаза на поедание кексов в неположенное время, тем более что они были оплачены из средств Полли. Девушка без возражений подхватила тарелку и чашку и направилась вслед за матерью в гостиную, где обе уселись у маленького столика перед незажженным камином.

– О чем ты хотела со мной поговорить? Вероятно, об очередном письме тети Джозефины. – Полли отличалась прямотой, что всякий раз смущало Дженни, чьи манеры были на удивление безупречны для дочери сельского священника, у которой к тому же не было гувернантки.

– Дорогая моя, мы с Дженни очень рады, что ты снова с нами, твоя поддержка в это время очень важна для нас, но ты, конечно же, понимаешь, что много лет назад я приняла решение позволить тете Джозефине заменить тебе семью, и отрывать тебя от нее сейчас жестоко и несправедливо. Она прислала уже третье письмо за последние две недели, и я не имею права удерживать тебя здесь долее, как бы мне ни хотелось, чтобы ты осталась.

Полли подняла на мать проницательные темные глазки:

– Скажи, тебе действительно хочется, чтобы я осталась? Я причиняю много беспокойства и не являюсь замороженной клюквой, какой, по мнению света, должна быть барышня в нашем возрасте.

– Ты намекаешь на бедную Дженни? Поверь же, Полли, она очень чувствительная девушка, и у нее большое любящее сердце, просто с виду она немного… вялая. Таким же был ваш отец, и с этим ничего не поделаешь, – к своему удивлению, Алисон впервые оправдывала Дженни. – Что касается моих слов – я действительно хотела бы, чтобы ты жила с нами. Ты похожа на меня больше, чем это может показаться вначале, к тому же с тобой интересно, несмотря на некоторую… непривычность твоих манер. Но я по-прежнему уверена, что не совершила ошибки, позволив забрать тебя из дому, и должна следовать своему решению и далее, не проявляя неблагодарность к женщине, которая помогла нам в трудные времена.

Полли с ранних лет знала, что ее семья бедна, тетушка Джозефина не считала нужным скрывать от девочки обстоятельства ее жизни или воспитывать в ребенке неприязнь к родным, отдавшим ее в чужие руки. Воспоминания четырехлетнего ребенка отрывисты, она не забыла лиц матери и отца, однако отсутствие игрушек и красивых платьев не сохранилось в ее памяти. Сейчас же девушка в полной мере осознала, насколько малообеспеченна ее семья и какой удачей было предложение тети Джозефины. Из писем родителей всегда следовало, что они живут скромно, но достойно, радуясь тому, что имеют, однако в действительности отец и мать просто не хотели перекладывать на ребенка бремя забот и огорчений. Судя по внешнему виду Дженни, все тяготы бедности легли на ее детские плечи, и Полли намерена была исправить каким-нибудь способом несправедливость, причиненную сестре, не имевшей и половины тех радостей, которыми было украшено ее детство. Жизнь у тетушки не давала повода жаловаться на однообразие, но Полли всегда хотелось посмотреть на других своих родственников, и сейчас она вовсе не спешила возвращаться.

– Я уже ответила тете Джозефине, что хотела бы пробыть здесь еще два-три месяца, а если ей придет охота меня повидать – пускай приезжает сама!

Три месяца! Алисон тут же представила себе, сколько понадобится денег, чтобы прокормить Полли, а уж если сама тетушка Джозефина заявится сюда, позор неминуем. Прямота была лучшим способом общения с Полли, и матери пришлось прибегнуть к этому средству в ущерб своему самолюбию:

– Полли, как бы ни был разговор о деньгах неуместен в хорошем обществе, я вынуждена объяснить тебе, что средства, оставшиеся нам от твоего батюшки теперь, когда у нас не будет даже его скромного жалованья, едва смогут покрыть расходы на дом и кухарку. Служанку нам придется уволить, и я не делаю этого только потому, что ты гостишь у нас и мне хочется обеспечить тебе хотя бы чистоту в доме, если уж я не могу дать большего.

Увидев, что дочь собирается возражать и уже набирает для этого воздуха, Алисон торопливо продолжила:

– Да, я знаю, что ты платишь за свежее мясо, муку и шоколад, но мы не можем бесконечно пользоваться твоей добротой, ведь ты тратишь деньги тети Джозефины.

Полли встала так стремительно, что крошки от кекса долетели с ее платья до самой двери:

– Мама, но я все уже решила! Я останусь здесь и ничего не буду вам стоить! На день рождения тетя подарила мне достаточно денег, которые я просто не знала как потратить, и они совершенно и определенно мои. Можешь увольнять служанку, я попрошу свою горничную приехать сюда, и она будет прислуживать также тебе и Дженни. Это самое малое, чем я могу поддержать вас, прозябавших в этой дыре в то время, как я ездила с тетушкой по курортам и театрам!

– Ну, не такая уж это и дыра! Дом, в котором ты родилась, скромнее и не так элегантно обставлен… – Спорить с Полли оказалось гораздо труднее, чем с покойным мужем, это Алисон уже успела понять, но ей совершенно необходимо было настоять на своем.

– Прости, матушка, тут очень уютно даже по меркам тети Джозефины, но теснота дома и удаленность деревни от Лондона и других крупных городов не идут на пользу ни тебе, ни Дженни. Почему бы нам в таком случае не поехать к тетке всем вместе?

– Потому что она не приглашала нас. Она знает и любит только тебя, а мы с Дженни для нее чужие, и нам вполне достаточно тех знаков внимания, которые она присылает к Рождеству и на дни рождения. – Алисон начала уставать от этого спора, чувствуя, как все ее доводы разбиваются о банальное желание Полли поступать, как ей хочется, без всяких обоснований.

– Тетя всегда знала, что когда-нибудь мне захочется повидать вас, и не отговаривала меня, только предлагала подождать, пока я вырасту и буду жить своим умом. Сейчас самое подходящее время для этого, тем более что тетушку пригласила на воды ее кузина. Пару месяцев они будут набухать от целебной воды, как весенний луг после паводка, а потом мы подумаем, как жить дальше. В одном я уверена – так надолго я больше не уеду!

После этого решительного высказывания Полли подхватила чашку и тарелку и покинула поле брани, направившись, как заподозрила Алисон, на кухню за второй порцией.

Что ж, раз уж все пошло в доме иначе, надо приспосабливаться к новым обстоятельствам и извлекать из них выгоду. Что-что, а приспосабливаться Алисон умела на диво хорошо. Надо только все как следует обдумать.

3

Октябрьский ветер мало что оставил от летней палитры сада, но теперь пышная зелень не мешала рассмотреть, с какой тщательностью спланированы клумбы, вскопаны грядки и размечены дорожки. Видно было, что ими занимались с любовью и прилежанием. Несмотря на крошечные размеры, в садике было все, что необходимо для приятных прогулок и мечтаний: маленький прудик с одной золотой рыбкой, каменная скамья под молодым дубком, несколько ухоженных розовых кустов. По узеньким дорожкам прохаживалась восемнадцатилетняя девушка, чью внешность мы увидели глазами ее матери в самом начале повествования. К этому критическому взгляду следует сделать несколько дополнений, не отягченных субъективным подходом: ласковое, задумчивое выражение лица, нежная кожа, стройная фигура, изящество движений.

В целом облик девушки был гораздо более приятным, чем виделось ее родительнице, до сих пор не замечавшей несомненного сходства между собой и дочерьми и приписывающей все, чем она была в них недовольна, влиянию отцовской наследственности. Только если силуэт Дженни казался портретом матери, на который смотришь словно бы сквозь прозрачную вуаль, то Полли, наоборот, могла бы быть отражением в кривом зеркале, какие случаются в ярмарочных балаганах, гротескно увеличивающем одни черты и преуменьшающем другие.

В опущенной руке Дженни держала книгу, другой заслоняла себя от последних попыток осеннего солнца покрыть загаром ее матовое личико. Грусть, не оставляющая ее ни на минуту, прочертила неглубокие морщинки вниз от уголков рта, локоны тоже словно бы поникли под тяжестью владевшего девушкой горя.

Из всей семьи Дженни более всего скорбела о смерти Джона Брауна. С отцом ей всегда было намного легче, чем с матерью, ему она задавала свои первые вопросы о солнце, небе, облаках, о Боге и людях, с ним делилась детскими радостями и горестями. Вместе они копались в саду, гуляли, играли в шахматы, сочиняли письма Полли. Мать казалась Дженни слишком хлопотливой и занятой, чтобы приставать со своими детскими глупостями, а повзрослев, девочка начала побаиваться ее ядовитых высказываний. Алисон была для сентиментальной дочери слишком жизнерадостной, шумной, требовательной к себе и людям. Не то чтобы Дженни не любила свою матушку, она никогда бы не смогла представить себе, как можно не любить родителей, но это была скорее почтительная привязанность, тогда как с отцом ее соединяла нежная дружба, подкрепленная общностью интересов и качеств характера.

Алисон была поражена внезапной смертью мужа, но ее чувство более походило на ощущение потери чего-то привычного и необходимого, чем на сердечную утрату. Полли слишком мало знала отца, хотя его письма всегда были полны доброты и ласковых сожалений об их разлуке, и его смерть огорчила ее настолько, насколько девушка вообще могла огорчаться при ее жизнелюбивой натуре, умевшей находить за обеденным столом утешение от любой печали.

Дженни скучала по отцу, даже когда он ненадолго отлучался из дома по делам прихода, сейчас же ее тоска была огромна и необорима. Ей казалось, что теперь так будет всегда, несмотря на заверения матери и друзей в том, что время утихомирит горе и оставит только нежную память об отце. Впрочем, смерть батюшки была не единственной причиной ее одиноких прогулок по осеннему саду, где она могла предаваться своим печалям и несбыточным надеждам.

Вот уже две недели она не видела Марка. Последний раз они встречались на проповеди, куда все жители Риверкрофта и окружающих его поместий явились послушать нового священника, присланного руководить приходом вместо почившего Джона Брауна. Мистер Бродвик произнес очень пафосную проповедь, впечатлившую дам вроде миссис Хорсмен и позабавившую просвещенных аристократов. Но Дженни почти не слышала ее, рассеянно скользя глазами по привычному убранству церкви, переставшей со смертью отца быть ее вторым домом, и то и дело посматривая на модно постриженный затылок Марка, сына и наследника графа Рэдволла, чье семейство уже лет триста восседало на самой первой скамье.

Если в конце восемнадцатого века еще встречается любовь с первого взгляда, которую ныне многие образованные умы приписывают исключительно пылкому неблагоразумному Средневековью, то чувство Дженни к молодому Рэдволлу было именно таким.

Вскоре по приезде Браунов в Риверкрофт покойный ныне дед Марка, старый граф Рэдволл, нашел в преподобном Брауне приятную компанию для посиживания в библиотеке после обеда и обсуждения политических новостей. Брауну было любезно предложено пользоваться этой самой библиотекой, весьма обширной даже для такого солидного поместья, чем не преминули воспользоваться все члены его семьи. Дженни обожала читать, и Алисон, на своем примере ощутившая все минусы необразованности, регулярно дарила дочери на Рождество, наряду со скромным прибавлением к туалетам, книги по истории, пособия по домоводству или хорошим манерам. В собрании Рэдволлов же юная мисс Браун с удовольствием обнаружила сначала множество сказаний и мифов, а несколькими годами позднее – большой набор романов и поэтических сборников.

Именно в библиотеке ее однажды застал кудрявый темноволосый мальчуган, забежавший туда в попытке спрятаться от своего учителя. Бедный учитель никогда бы не стал искать мальчика в этой части дома, так как чтение, увы, занимало в ряду пристрастий Марка последнее место, много уступая охоте, рыбной ловле, спортивным играм и всяческим проказам. Мальчишка был сильно удивлен, узрев среди книжных шкафов незнакомую фигурку, выгодно отличавшуюся от его рослых надменных сестер, которые считали себя уже слишком взрослыми для того, чтобы играть с братом. Знакомство состоялось незамедлительно, и простодушная галантность мальчика до того покорила Дженни, что она почти сразу перестала стесняться и охотно согласилась покинуть библиотеку и принять участие в походе на крышу голубятни, тем более что Марк предложил ей взять выбранную книжку домой.

Невинная привязанность детей переросла, как это часто бывает в подобных случаях, в подростковую влюбленность Дженни и покровительственную дружбу со стороны Марка. Девочки, как известно, взрослеют намного быстрее, а в случае с Дженни этому способствовало воспитание и семейный уклад вкупе с серьезным, вдумчивым характером. Марка же никто не торопил примерять на себя обязанности молодого лорда, и даже сейчас, когда ему минуло девятнадцать, а отец его уже четыре года как принял графский титул, Марк по-прежнему оставался в глазах соседей «милым мальчиком», ни в чем не знавшим отказа, а потому не выросшим завистливым или недовольным жизнью. И к Дженни он относился так же, как в десять лет, видя в ней подругу, почти сестру, и делясь с ней своими умозаключениями относительно соседей и их дочек, в каждую из которых он по очереди бывал влюблен последние три года. Дженни неизменно оправдывала оказанное доверие, ничем не показывая, как горько ей слушать признания Марка в страсти к другой девице. Горечь эту скрашивало осознание того, что влюбленность в Мэри или Люси скоро рассеется, а доброе отношение Марка к ней сохранится, и кто знает, может быть, когда-нибудь он признает, что она способна составить его счастье лучше, чем кто-либо другой, кто не так хорошо знает и понимает его. Но и этих скромных радостей Дженни с некоторых пор была лишена.

После смерти старого графа его вдова, которую теперь стали называть «старая графиня», в память о муже продолжила покровительствовать семейству Браун и даже близко сошлась с Алисон, найдя в ней остроумную собеседницу, когда хотелось посплетничать, и благодарную слушательницу, когда надо было пожаловаться на невестку, новую графиню Рэдволл, спесивую холодную женщину, воспитавшую трех себе подобных дочерей и только из сына не сумевшую искоренить живость души.

Алисон подробно передала Дженни содержание разговора, который состоялся у нее с графиней Рэдволл в один из рождественских праздников, когда молодежь танцевала, а люди постарше благосклонно взирали на это зрелище из удобных кресел.

– Моя дорогая миссис Браун, вы очень обяжете меня, если уделите малую толику вашего драгоценного внимания, – подобная манера обращения сразу же насторожила Алисон, уже догадывавшуюся, что только важный повод заставил миссис Рэдволл заговорить с ней.

– Безусловно, я буду только рада услужить вам, леди Рэдволл, – оставалось ответить Алисон, после чего они с графиней вместе отошли к окну, подальше от кружка сплетничающих у камина дам.

– Мой покойный свекр очень тепло отзывался о вашем супруге, который, несомненно, заслуживает всяких похвал как деревенский священник. Ныне, почитая его память, моя свекровь продолжает оказывать вашей семье внимание, совершенно, на мой взгляд, необязательное, ибо вы, конечно же, понимаете, что только дружба графа и вашего супруга понуждала вас вращаться в обществе, к которому вы не привыкли ни по рождению, ни по состоянию.

– Ваша светлость изволит заблуждаться относительно обстоятельств моего рождения, – начала Алисон, с трудом удерживаясь от того, чтобы не обозвать графиню ехидной жабой, как метко окрестила ее собственная свекровь.

– Прошу прощения, я не имела намерения оскорбить вас, дорогая миссис Браун, – издевательски-любезным тоном продолжила графиня, – кажется, я что-то слышала о вашем дядюшке Грантли и еще о ком-то из вашей родни, но вы, судя по всему, в очень юные годы оставили поместье вашего батюшки ради замужества. Я отнюдь не хочу сказать, что брак со священнослужителем принижает достоинство девушки из хорошего общества, если это брак с обеспеченным человеком. В данном же случае, невзирая на все достоинства вашего уважаемого супруга, его наследие не позволяет вам вести образ жизни, подобающий семье джентльмена, равно как и лишает вашу дочь шансов на брак с человеком, стоящим выше ее по положению.

«Вот оно!» – подумала взбешенная Алисон. С самого начала графиня подводила именно к этому – к Марку и Дженни. Всякий, видевший молодых людей рядом, мог приметить обожание в глазах Дженни, и Алисон уже не раз задавалась вопросом, как долго графиня позволит продолжаться этой дружбе. Судя по всему, только авторитет свекра мешал ей прервать всякие отношения с семьей Браун.

Ей не раз в своей жизни приходилось осаживать зарвавшихся кумушек, не выходя за рамки приличий, но на сей раз оскорбление было слишком жалящим, ведь речь шла о возможном счастье ее дочери. Однако она ответила со всей возможной сдержанностью:

– Как вы сами заметили, иметь в качестве родителей леди и священнослужителя не кажется в глазах света преступлением, непростительно только отсутствие приданого. Вы, возможно, не слышали о том, что моя тетя Джозефина Грантли, весьма состоятельная дама, уговорила нас с мужем скрасить ее вдовство, отправив погостить к ней на некоторое время нашу вторую дочь, Полли. Разумеется, эта достойная дама примет участие в устройстве будущего Полли и не забудет всю нашу семью в своем завещании, что позволит обеим моим дочерям выбрать себе мужей по их склонностям, – эту спасительную ложь Алисон придумала сразу по переезде в Риверкрофт, чтобы оправдать в глазах соседей отъезд Полли, а бедному ее супругу пришлось поддержать жену и в этом обмане.

– О, вы действительно обрадовали меня столь благополучным будущим, ожидающим ваших дочерей. Однако вам придется подождать, пока ваша тетушка не исполнит обещанного, скончавшись и оставив после себя именно то, на что вы имеете удовольствие рассчитывать. В этом случае вы, вероятно, приищете им мужей подальше от нашей скромной провинции, которая вряд ли может похвастаться обилием достойных их дарований молодых людей.

Намек трудно было выразить яснее, и Алисон ничего не оставалось делать, как любезно раскланяться с графиней и строго запретить дочери приближаться к дому Рэдволлов даже в отсутствие там Марка, ради посещения библиотеки.

– Не видясь с тобой, он скорее поймет, насколько ты дорога ему, Дженни. А тебе я советую прекратить всякие отношения с этой семьей до тех пор, пока Марк не выразит своих намерений вполне однозначно. Не хватает еще, чтобы семье священника отказали от дома Рэдволлов потому, что их дочь бегает за графским сыном! Такого позора твой отец не переживет.

С этих пор Дженни видела Марка только в церкви и в те дни, когда он сам наносил визиты в дом Браунов. Алисон встречала его не слишком приветливо, опасаясь пересудов в деревне, и Марк вскоре перестал приезжать, недоумевая, с чего бы к нему вдруг так изменилось отношение. Ему в голову внезапно пришла мысль, что за Дженни ухаживает кто-либо из соседей и его присутствие может помешать планам семьи.

Насколько мысль об этом опечалила юношу, трудно было сказать, ибо он всегда был в наилучшем расположении духа, даже когда страдал от очередной мнимой влюбленности. Остается фактом то, что он присылал Дженни книги со своими обычными шутливыми комментариями по поводу бесполезности такого занятия, как чтение, любезно здоровался в церкви и приглашал ее на танец, если они оба оказывались где-то на приеме. Никаких других действий от него не следовало уже два года, и Алисон, и раньше-то не особенно надеявшаяся на этот брак, стала подумывать о возможной партии для Дженни, исходя из их нынешних обстоятельств.

Оставим теперь Дженни грустить над розовым кустом, то и дело заглядывая в томик Шекспира, подаренный Марком на день рождения, и вернемся к Полли. Ее мать не ошиблась, предполагая, что девушка продолжит подкрепляться перед обедом, но это занятие вскоре прискучило Полли, так как кексы закончились, а ничего более вкусного до обеда не предвиделось. Не желая вступать в пререкания с матерью по поводу отъезда, барышня решила отправиться на прогулку. Полли любила ходить далеко, несмотря на ее комплекцию, она довольно быстро передвигалась по дорожкам или лесным тропинкам до тех пор, пока не начинала запыхаться. Тогда девушка выбирала красивый или любопытный вид, усаживалась на что придется и начинала разглядывать пейзаж и напевать что-нибудь веселое до тех пор, пока у нее не появлялись силы двигаться дальше. На этот раз она забрела в весьма искусно спланированный парк, где у пруда, наполовину заросшего, стояла старинная скамейка с чугунными подлокотниками. Не задумываясь, кто и для чего поставил ее сюда, Полли уселась и уставилась на пруд, где сонм лягушек обреченно квакал, провожая последние теплые деньки.

4

Из всей своей многочисленной семьи Марк Рэдволл больше всего любил свою бабку, старую графиню. Розамонд Блэйкет происходила из богатой, хотя и не родовитой семьи и с детства пользовалась всеми благами большого достатка. Красавица, любимица престарелых родителей, Розамонд ни за что бы не стала кого-либо о чем-либо просить, при этом всегда получая желаемое. Когда ей захотелось выйти замуж за графа Рэдволла, случайно оказавшегося гостем в доме ее родителей, она прямо сообщила графу о своем желании, оставив тому только необходимость немедленно принять решение, составит ли она его счастье, или их пути навсегда разойдутся. Граф не колебался ни минуты, в силу ли врожденного благородства, не позволяющего отказать даме, или был уже настолько влюблен, что не мог и помыслить о расставании, – не так уж важно. Как бы там ни было, если он и жалел когда-либо о своем выборе, он благоразумно помалкивал об этом все тридцать пять лет, что они прожили вместе, до самой своей кончины оставаясь изредка бунтующим подкаблучником. Тем тяжелее было после его смерти старой графине отдавать свое право первенства в доме невестке, нынешней графине. До сих пор она умудрялась сохранять власть над сыном в такой степени, что его жене пришлось довольствоваться только титулом и мелкими уколами в адрес свекрови. Именно благодаря покровительству бабушки Марка до сих пор не заставили ни поступить в университет, ни выбрать себе жену, подходящую ему во всех отношениях.

Сегодня Марк возвращался с тайной прогулки с дочерью соседей мисс Дорис Мэй, уверенный, что очередная его любовь растаяла, как утренний иней на листве, и он, свободный и счастливый, может направить свои стопы куда-либо в другое место. Увидев у пруда знакомую фигуру, он немедленно направился к ней и заговорил, не дойдя до скамьи десяток футов:

– О чем размышляете, бабушка? Не возражаете, если ваш непутевый внук немного посидит с вами?

– О том, как французы умудряются готовить лягушек – в них же не наберется и полфунта мяса, – незнакомые интонации в голосе не успели удивить Марка, так как к нему тут же повернулось личико, далекое от портрета его бабушки.

Растерянный юноша попытался вспомнить, где он видел эту величественную фигуру, и через пару мучительных для его самолюбия минут преуспел в этом:

– Прошу прощения, мисс Браун. Ведь вы младшая мисс Браун, не так ли? Мы встречались на похоронах вашего батюшки, но я не имел чести быть вам представленным. Вы отдыхаете на любимой скамейке моей бабушки, и я, не рассмотрев хорошенько в тумане, принял вас за нее. Разрешите представиться, мое имя Марк Рэдволл, и еще раз умоляю о прощении.

– Вам нет нужды ссылаться на туман, мистер Рэдволл, – легкая насмешка в голосе Полли еще больше смутила бедного юношу, – я видела вас и вашу бабушку на похоронах отца и могу согласиться с тем, что ее фигура очень схожа с моей, а так как я надела шляпку, скрывающую волосы, вы вполне могли ошибиться. Надеюсь, ваша бабушка не будет в претензии, что я сижу на ее скамье. А теперь лучше присядьте, не очень-то удобно смотреть на вас снизу вверх, солнце мешает.

– Слушаюсь и повинуюсь, мисс Браун, – последняя фраза девушки так напоминала бабушкины выражения, что Марк сразу же перестал испытывать неловкость и запросто уселся рядом с Полли, благо скамья была достаточно широкой для них двоих. – Итак, вас интересуют наши лягушки, – продолжил он после того, как удобно устроился рядом с Полли.

– Исключительно с гастрономической точки зрения. В остальном, по-моему, это премерзкие твари. У меня была одна знакомая, которая находила удовольствием наблюдать за ними и даже держала их дома в аквариуме. Однако же французы известны своей кухней, и раз они готовят лягушек, может быть, они хотя бы на что-то годятся. – Полли произносила все это с самым невозмутимым выражением лица, точь-в-точь как его бабушка, когда начинала распекать внучек за то, что они своей игрой на фортепьяно скорее отпугнут женихов, чем привлекут их.

– Если вы желаете отведать лягушек, я прикажу повару приготовить их в достаточном для небольшого пикника количестве и пришлю вам приглашение. Надеюсь, вы примете это в качестве извинения за то, что назвал вас бабушкой, – Марк и сам не ожидал, что выпалит такое странное предложение, но Полли, похоже, не усмотрела в нем дерзости.

– Очень мило с вашей стороны, особенно если повар у вас – француз. Англичане навряд ли умеют готовить лягушек.

– Боюсь вас огорчить, но я ни за что не потерплю в своем доме лягушатника, – раздался за спиной у молодых людей звучный голос.

Марк немедленно вскочил и повернулся к бабушке, неторопливо приближавшейся к скамейке. Полли тоже приподнялась и с интересом уставилась на старую графиню, которая привлекла ее внимание еще на похоронах отца тем, что затмила своим величием и голосом даже миссис Хорсмен. Последняя, мало того что лишилась «умертвляющего» зонтика, так еще и вынуждена была уступить право распоряжаться более высоко стоящей особе.

– Ну что ж, юная леди, моя молодая подруга миссис Браун может гордиться тем, что вырастила двух таких славных дочерей. Еще на похоронах вашего батюшки мне захотелось познакомиться с вами поближе, но возможности для этого, конечно же, не было. Я люблю общаться с молодежью, старые дамы вроде меня думают только о религии и о своем ревматизме.

– Вы очень любезны, госпожа графиня, – как могла учтиво ответила Полли.

– Надеюсь, отсутствие повара-француза не помешает вам выпить с нами чаю, юная мисс? – вопрос, скорее, содержал утверждение, с которым Полли охотно согласилась.

Вся троица направилась в дом, попутно обсудив гастрономические достоинства не только лягушек, но и голубей и жаворонков, а также другой пернатой живности, наполняющей сад хлопотливым чириканьем, предвещающим сборы в дальние края.

Проходя мимо одной из гостиных на первом этаже, компания услышала оживленные голоса, при звуке которых старая графиня презрительно скривилась, и выражение лица ее смягчилось только после того, как она уселась за чайный стол.

– У матушки нынче тоже гости к чаю? – поинтересовался Марк.

– Сначала к нам явилась жена нового священника, как там его зовут, такая же несносная, как и ее муж. Вообразите, дорогая Полли, этот Бранвик осмелился сделать мне замечание – дескать, во время его проповеди я читала письмо! А что мне еще оставалось делать? Не слушать же его выспренние самовосхваления и перечисление всех его планов по возвращению паствы к первозданной невинности! Воистину, мы здесь привыкли к речам скромным, но искренним.

Полли благодарно кивнула, поняв намек графини на достоинства ее батюшки, но пожилая дама не нуждалась в поощрении, чтобы продолжить злословить по поводу пасторской семьи.

– Его жена не отходит от моей невестки, двадцать минут кряду восторгалась ее кружевами, как будто это самое величайшее из всего, что только может сотворить Господь! Такой прилипалы я не видела с тех пор, как померла старая миссис Пинчон, вечно таскавшаяся за мной, как хвост за лошадью. А уж когда явилась миссис Хорсмен и стала просить денег на свои благотворительные дела, я больше не смогла выносить этот водопад глупостей и отправилась прогуляться.

Полли полностью разделяла мнение графини и по поводу нового священника, и относительно миссис Хорсмен, о первой встрече с которой она со вкусом рассказала собеседникам. Пожилая дама и ее внук от души посмеялись над кончиной «умертвляющего» зонтика и даже выпили за упокой его по рюмочке бренди, без которого графиня не садилась за стол.

– Все же, должен признать, сестра миссис Бродвик, мисс Корделия, очень недурна собой, – заметил Марк справедливости ради.

– Конечно же, ты и в темном чулане приметишь смазливое личико, – добродушно усмехнулась графиня, с которой Марк делился своими любовными переживаниями с тех пор, как его наперсницей перестала быть Дженни. – Она действительно симпатичная девушка, но, боюсь, не блещет умом. Да и откуда ему взяться? Уж если ро-дители назвали одну дочь Августина, а другую – Корделия, навряд ли это были разумные люди.

– Кажется, эта Корделия считает себя первой красавицей в Риверкрофте, по крайней мере, она смотрит на Дженни как на какую-то замарашку, а нас с Сарой Долни вообще не замечает, – вставила свое слово Полли.

– Хорошо-хорошо, перед таким сплоченным фронтом я вынужден сдаться! – со смехом воскликнул Марк. – Пускай все семейство Бродвик живет спокойно вместе с миссис Хорсмен и перемывает косточки нам, как мы это сейчас делаем касательно их.

– Тебе, как мужчине, тут нечем хвалиться, – осадила внука старшая из дам. – Лучше будет, если мисс Полли расскажет нам о себе побольше, из появившихся в деревне новых особ она, несомненно, самая приятная.

Что Полли и сделала, выразительно описав тетю Джозефину, их совместные поездки в разные места и походы по магазинам, стоившие седых волос не одному приказчику. Истории гостьи чрезвычайно понравились старой графине, которая усмотрела в тетушке Джозефине много общего с собой, что подтвердила и сама Полли.

В целом компания премило провела время, обсудив множество вещей, одинаково интересных как старшему поколению, так и младшему, равно мужской и женской остроумной ее части.

Хозяева и гостья расстались, весьма довольные друг другом, и Полли даже получила приглашение отобедать в покоях старой графини вместе с матерью и сестрой, как только они сочтут свой траур не настолько строгим, чтобы не бывать в обществе. Девушка тут же заверила хозяйку, что их скорбь гораздо быстрее пройдет, если они будут общаться с милыми их сердцу друзьями, чем сидя дома в компании кухарки и служанки.

– Вот это совершенно верное замечание, мисс Браун. Уж насколько я любила своего покойного мужа, но у меня и в мыслях не было запираться от света на три года и рвать на себе волосы в домашней часовне, как это предлагали мои подруги. Никому от этого не станет легче, а помянуть добрым словом вашего батюшку в хорошей компании – самое что ни на есть христианское действо.

После ухода Полли графиня спросила Марка:

– Ну, как ты находишь младшую мисс Браун? На мой взгляд, это очень милая девушка, такая непосредственная и честная. По части манер она, конечно, уступает сестре, но я всегда была уверена, что доброе сердце и веселый нрав стоят всяких реверансов.

Сама пожилая дама сроду не делала ни перед кем реверансов, так что ее слова стоило принять на веру.

– Я нахожу, что ее нельзя назвать красавицей, но с ней очень забавно разговаривать. Неудивительно, что она вам понравилась, ведь у вас с ней очень много общего. Вероятно, в молодости вы были такой же веселой, – с улыбкой ответил Марк, ласково погладив бабушку по пухлой руке, на которой совсем не было заметно признаков возраста.

– В молодости я, по правде сказать, была намного красивее и несколько стройнее, но в остальном ты прав.

– Вы и сейчас невероятно красивы, мадам. Что касается стройности, так я со спины принял ее за вас и немного оконфузился.

– Ты всегда был натуральным подлизой, – притворно возмутилась польщенная бабушка. – А теперь ступай-ка к себе, мне надо написать соседям, чтоб приглашали Браунов на вечера и ужины. Полли права, нечего им сидеть в этом крошечном домишке, когда можно приятно провести время в обществе.

Рекомендации графини Рэдволл всегда неукоснительно исполнялись соседскими семействами, так что вскоре благодаря обаянию Полли Алисон смогла вывозить обеих дочерей на балы и в гости.

Пока Полли знакомилась с соседями, Дженни делилась своими печалями с подругой, Сарой Долни, которая, невзирая на невзрачную внешность, была тем не менее помолвлена, а потому могла себе позволить быть свободной от зависти к красоте подруги и посочувствовать ее несчастьям.

Их матушка же, сидя у себя в комнатке, строила планы на будущее. Поскольку стремление выдать подросших дочерей замуж не менее сильно в их матушках, чем страсть к охоте у их батюшек, дамы предаются поискам женихов для дочек с азартом и изобретательностью, которой могут позавидовать кандидаты в парламент. Алисон также не считала для себя зазорным сделать несколько шагов по этой тропе, так как другого способа поправить свои дела, кроме как удачно пристроить дочерей, она не видела. Сама бы она переезжала из дома одной дочери в дом к другой, время от времени навещая собственное жилище, и была бы вполне счастлива. Ее немало удручали размышления о препятствиях, могущих встать на пути ее планов: отсутствие приданого и постоянство влюбленности у Дженни, а со стороны Полли – характер и внешность, далекие от идеальных представлений о молодой леди.

Будущая жизнь Полли могла быть изрядно обеспечена тетей Джозефиной, что само по себе было очень приятно осознавать ее матери. С другой стороны, ее еще очень юный возраст позволял хотя бы не терять всякую надежду на ее возможное замужество. Кто знает, может быть, к семнадцати годам девочка еще выправится и похудеет, а ее обаяние поможет ей покорить какого-либо достойного джентльмена, пусть и старше ее годами или даже вдовца. Мысль, что Полли вряд ли выйдет замуж по воле матери, против собственного представления о браке, Алисон упорно отгоняла. Полли поддается убеждению, надо только найти к ней правильный подход.

Гораздо острее стоит вопрос о Дженни. Девушке уже минуло восемнадцать, ее матово-розовый цвет лица годам к двадцати может превратиться в желтизну, а безответная страсть к этому беспутному Рэдволлу высушит ее душу. В момент подобных размышлений перед Алисон вставал во весь рост портрет ее средней сестры, типичной старой девы, которую она видела всего несколько раз после своей свадьбы, и каждая последующая встреча заставляла все меньше желать будущей.

Значит, необходимо срочно заняться устройством Дженни. Возможно, а Алисон очень хотелось в это верить, ее влюбленность не так уж сильна, это просто затянувшаяся детская привязанность, не сменившаяся другим чувством ввиду отсутствия достойного объекта. Может быть, если в поле зрения Дженни окажется приятный молодой человек с приличным доходом, начитанный и галантный, девочка тут же забудет свое увлечение необразованным повесой и с благодарностью примет ухаживания. Надо только обеспечить ей возможность почаще встречаться с подходящими кандидатами в женихи.

Октябрь принесет сезон охоты, когда множество неженатых молодых людей будет разъезжать по домам своих друзей и родственников в поиске развлечений. Не страшно, даже если Дженни будет встречаться в обществе с Марком – его матушка не сможет углядеть в этом ничего предосудительного, а на фоне более утонченных кавалеров Рэдволл может показаться Дженни не таким уж привлекательным.

К тому же со смертью супруга миссис Браун обрела множество свободного времени, так как делами прихода теперь распоряжалась миссис Бродвик. Для Алисон утрата этих обязанностей, раньше часто казавшихся обременительными, оказалась весьма болезненной. Столько лет она занималась, пусть и с помощью попечительского совета, устройством школы и приюта, благотворительными базарами, увещеванием заблудших овец (которые предпочитали более мягкие наставления жены священника, чем суровые отповеди миссис Хорсмен) и прочими подобными делами. К тому же кружка для пожертвований была в пределах ее досягаемости.

Теперь, когда Алисон лишилась целого пласта жизни, образовалась пустота, которую необходимо было чем-то заполнить. Пока мысли Алисон не заходили дальше устройства дочерей, но она знала, что может потерпеть неудачу, и тогда ей придется думать о гораздо менее радужных вещах.

Зарабатывать деньги шитьем или трудом гувернантки она не могла по причине отсутствия необходимого образования, хотя на это вполне годилась Дженни. Однако в голове у миссис Браун уже пару раз мелькал приветливый пейзаж небольшой уютной фермы, которую она, продав домик, могла бы попробовать взять в аренду. Это был крайний случай, ибо она прекрасно помнила, как относилась ее семья к тетушке-фермерше. Лишить своих дочерей благородного общества Алисон пока не была готова, хотя сама она не видела ничего зазорного для себя в том, чтобы заняться каким-либо трудом или даже торговлей.

Вернувшаяся с прогулки Полли очень ободрила мать рассказом о своем знакомстве с пожилой графиней и о любезном приглашении на обед. Это известие показалось Алисон добрым предзнаменованием для исполнения ее замысла, и она поделилась с Полли своими матримониальными планами – в конце концов, ей может понадобиться помощь, а от Дженни в этом вопросе проку никакого. Мысль о ферме была на время отодвинута в дальний угол ее сознания. Единственное, чего Алисон не рассказала дочери, это историю влюбленности Дженни в младшего Рэдволла – Полли говорит, что думает, а в таком деликатном деле от ее несдержанности может выйти какая-нибудь неловкая ситуация. Полли обещала подумать над тем, как поскорее раздобыть для Дженни кавалера, брак с которым устроил бы всех: и родных девушки, и семью молодого джентльмена, и, наконец, самих жениха и невесту.

5

В доме мистера Бродвика готовились к празднику по случаю первой удачной охоты старого сэра Дримстоуна, который вот уже лет двадцать по окончании осеннего сезона боялся не дожить до следующего октября и ежегодно в начале сезона отмечал свое присутствие на этом свете роскошным балом, следовавшим за охотой, на которую созывались все ближние и дальние соседи. Лорд Дримстоун был одиноким стариком с причудами, но у него в доме всегда толпилось множество гостей и родственников по боковой линии, каковые пребывали от октября до октября в ожидании письма от поверенного с известием о кончине старого лорда и доставшемся им наследстве. Сообщение все не приходило и не приходило, и любящие родственники не могли усидеть дома и удержаться от того, чтоб поехать и убедиться самолично в том, что старик в полном здравии.

Нынешний год не стал исключением, и бал обещал быть еще пышнее, чем прежде, ведь на нем собиралась присутствовать мисс Корделия Марч, признанная красавица, сопровождающая важную особу – свою сестру Августину Бродвик, супругу священника, которая, в свою очередь, надеялась удостоиться чести сопровождать саму графиню Рэдволл. Мистер Бродвик был призван в комнату Корделии, чтобы выступить судией в таком важном деле, как выбор цвета платья – голубое или фуксии. Сестры не смогли прийти к согласию в этом вопросе, но они были едины в другом – местному обществу необыкновенно повезло, что Корделия почтит его своим вниманием, ведь достоинства молодой леди вполне могут поставить ее на одну ступень с графинями и даже более высокопоставленными особами, которых, впрочем, на балу и не ожидалось.

Мистер Бродвик высказался в пользу белого, заметив, что он наиболее уместен в одеянии юной девы, но сестры хором опровергли это суждение, заявив, что белый цвет «простит» внешность мисс Марч, к тому же все девицы, наверное, будут в белом, кроме сестер Браун.

– Вы хотите сказать, мои дорогие дамы, что обе мисс Браун будут присутствовать на балу? – от возмущения у преподобного Бродвика даже затрясся намечающийся второй подбородок.

Его жена поторопилась внести ясность по этому вопросу:

– Разумеется, мой дорогой супруг, их мать превзошла все мыслимые пределы в своей наглости, выезжая в свет спустя только месяц после смерти мужа, да еще и вывозя дочерей. Ею попраны все правила приличия, в чем ей необдуманно потакает старая графиня Рэдволл и еще несколько дам, против которых даже ее светлость нынешняя графиня и ее благовоспитанные подруги не могут поднять свой голос!

– На месте девиц Браун я бы осталась дома, среди гостей в своих траурных платьях они выглядят мухами в фруктовой вазе, – добавила певучим голоском мисс Корделия, оправляя черные кудри перед зеркалом.

– Пожалуй, тебе стоит надеть все же платье цвета фуксии, этот оттенок необыкновенно моден в Лондоне в этом сезоне, а здесь его еще никто не носит. Что касается Дженни Браун, ее можно только пожалеть, она никогда не найдет себе жениха без приданого и связей, а ее матушка и сестра не стоят того, чтобы о них говорить. Уважающие себя дамы вроде миссис Хорсмен уже натерпелись от них, и наш долг, как семьи пастыря, показать пример остальным, облив презрением этих недостойных женщин! – Этой тирадой миссис Бродвик завершила беседу, противореча сама себе, как это часто с нею бывало.

С одной стороны, она утверждала, что не желает говорить о семействе Браун, с другой – для нее было бы истинным горем, не имей она возможности вести пересуды о своих знакомых. На ее счастье, она принесла мужу достойное приданое, что позволило им вести образ жизни, сходный с соседями-аристократами, а сан ее супруга казался ей не менее значительным, чем самый почетный титул.

Сравнение гостей с корзиной с фруктами оказалось весьма удачным, если учесть, что оно вышло из уст мисс Марч. Парадная зала в доме лорда Дримстоуна была заполнена дамами в нарядах самых разнообразных оттенков, впрочем, как и предсказывала миссис Бродвик, большая часть девиц явилась в белом. Мать и дочери Браун, в элегантных черных платьях, пошитых на деньги Полли, и вправду выделялись среди толпы, но это, скорее, шло им на пользу, так как на них обращали внимание не только соседи, знакомые с обстоятельствами этой семьи, но и прибывшие из других мест гости. В частности, им пожелали быть представленными несколько молодых людей, которых привлекла изящная фигура Дженни, в темном наряде выглядевшей эффектнее, чем обычно. Да и Полли черное платье делало стройнее, чему помогал и ее высокий рост. Среди новых знакомых наших героинь был весьма приятный на вид молодой человек по имени Стюарт Квинсли, приехавший погостить к лорду Дримстоуну по праву внучатого племянника.

Алисон, сидевшая с дочерьми подле Розамонд Рэдволл, немедленно выслушала от старой дамы весьма лестную характеристику молодого человека:

– Из всех вертопрахов, что прохаживаются тут неподалеку, внимания заслуживают только два или три, и Стюарт Квинсли в их числе. Он любимец старика Дримстоуна, так как ничего у него не просит, имея собственный достаток, и как раз поэтому получит от лорда приличную сумму. Дримстоун сам говорил мне, что из полусотни его родственников Стюарт – самый толковый, раз на его состояние еще не наложили руку разные там дядюшки и тетушки. А значит, и деньги старика юноша сумеет сберечь.

– К тому же он симпатичный, не правда ли, Дженни? – Попытка матери привлечь внимание девушки к милому молодому человеку не увенчалась успехом, так как именно в этот момент в залу вошел Марк Рэдволл с повисшей на его руке мисс Дорис Мэй.

Всякий, взглянувший на выражение лица Марка, мог понять, что его склонность к указанной леди прошла, и только мисс Мэй оставалась в неведении, горделиво вышагивая рядом с наследником Рэдволлов. Завидев бабушку в компании дам Браун, Марк с облегчением направился в их сторону, и мисс Мэй, не без основания побаивавшаяся старую графиню, которая однажды назвала ее старшую сестру глупой курицей, вынуждена была отпустить руку Марка и направиться в другой конец зала.

– Миссис Браун, Дженни, мисс Полли, сердечно рад видеть вас здесь, – радостно приветствовал юноша своих старых и новых знакомых.

Дамы любезно раскланялись с юношей, и Марк незамедлительно пригласил Дженни на танец, с одной стороны, сочувствуя ее измученному виду, с другой – опасаясь внимания мисс Мэй.

Алисон хмуро наблюдала за тем, как просияло личико Дженни, едва она оказалась под руку с Марком. Единственным, что могло ее утешить, было приглашение на следующий танец от Сюарта Квинсли, которое он сделал Дженни сразу же после знакомства. Еще более кислое выражение лица было у матери Марка, графини Теодоры Рэдволл, восседающей в кружке дам из попечительского совета.

В правление короля Георга III по всей Англии распространилось огромное количество благотворительных организаций, занимающихся устройством приходских школ и приютов, лотерей в пользу бедных и других столь же полезных мероприятий. Любая дама из общества могла проявить себя на этом поприще, вне зависимости от своего достатка. Женщины малообеспеченные – своими трудами, состоятельные дамы – крупными пожертвованиями. Вокруг последних всегда образовывался хлопотливый кружок из первых, почтительно внимающих каждому слову и готовых возвысить или заклеймить позором любого, на кого укажет сиятельная длань.

Поэтому не стоит удивляться, что графине Рэдволл было достаточно надменно скривиться в сторону Дженни, чтобы миссис Хорсмен, миссис Бродвик и другие дамы сочли девушку и всю ее семью едва ли не личными врагами. Миссис Хорсмен тут же припомнила, сколь мало усердна была Алисон на ниве трудов дамского попечительского совета Риверкрофта, и едва ли не намекнула на злоупотребления в части расходования приходских средств. Напрасно мисс Форест подавала свой слабый голос в защиту семейства Браун, все остальные дамы, включая предательницу миссис Пич, хором ополчились против нее, заодно не обделив своим вниманием и старую графиню Рэдволл, так как уже заметили, сколь приятно это было ее невестке.

А когда кто-то из них упомянул о том, что мисс Полли так безобразно воспитала из милости тетка, миссис Грантли, вперед выдвинулась миссис Бродвик:

– Не состоит ли эта миссис Грантли в родстве с неким священником Аланом Грантли?

– Ну конечно, дорогая моя миссис Бродвик, эта дама – вдова брата этого самого Грантли, а миссис Браун – его родная племянница. Мы слышали, что его проповеди несколько… свободны в выражениях? – поспешила просветить подругу миссис Хорсмен.

На это миссис Бродвик злобно затрясла завитыми желтоватыми локонами:

– Да его проповеди просто непристойны! Он обращается к Богу как к своему поверенному! Мало того, он осмелился критиковать моего досточтимого мистера Бродвика на какой-то там ассамблее, очень иронично отозвался о его трудах и о других не менее достойных пастырях! Теперь мне понятно, откуда растут корни дерзости миссис Браун и ее дочек, вся эта семья – вопиющее воплощение безнравственности и… и… – от негодования она не смогла продолжать, не передохнув, но сказала достаточно, чтобы другие дамы согласно закивали.

– Не в моих правилах судить о людях предвзято, но, похоже, эта семья действительно недостойна упоминания в хорошем обществе. Конечно, родителей не выбирают, и дочерям миссис Браун можно только посочувствовать, но я, как мать, беспокоюсь прежде всего о благополучии своего сына, – весьма прозрачно намекнула графиня Рэдволл.

Это заявление вызвало новый поток злобных излияний по отношению к Браунам, ибо до сих пор дамы не знали, как относится графиня к дружеским отношениям между ее сыном и мисс Дженни Браун, а потому чаще всего обходили ее в своих инсинуациях. Теперь же разрешение было получено, и Дженни досталось не меньше, чем до того ее матери и сестре. О манерах девушки им нечего было сказать, но ее внешность подверглась самому строгому и недоброжелательному разбору, после чего дамы переключились на ее нравственные качества, обозвав корыстной охотницей за выгодным женихом.

– Посмотрите, как ее мать любезничает со Стюартом Квинсли, не иначе как решила прибрать к рукам и его, устраивая младшую дочь, после того как выдаст свою старшую за мистера Рэдволла. Да она просто сводница! – заливалась миссис Пич, чьим дочерям всерьез грозило остаться старыми девами.

Графиня Рэдволл любезно обратилась к мисс Корделии, которая только что подошла к их компании после очередного танца:

– Мисс Марч, как вам нравятся наши увеселения? Не правда ли, наше скромное общество может удовлетворить самый взыскательный вкус, за исключением некоторых заблудших овец, коих следовало бы, ради их собственной пользы, отделить от остального стада.

Мисс Корделия сразу же поняла, какие овцы имеются в виду, и почтительно закивала, польщенная ласковым обращением графини. В это время к дамам приблизился Марк с намерением пригласить на танец мисс Марч. Корделия приняла приглашение с таким самодовольным видом, словно ничего другого и не ожидала, но Марка, похоже, занимала только внешняя красота девиц, которыми он давал себе труд увлечься. Душевного расположения ему вполне было достаточно со стороны собственной бабушки и Дженни.

Его мать с улыбкой предложила ему протанцевать с прелестной мисс Марч не один, а два танца, ведь мисс Марч еще не успели пригласить, на что Марк ответил:

– Я очень сожалею, что не могу воспользоваться такой удачей, но на следующий танец я уже пригласил мисс Полли Браун.

На несколько мгновений в кружке дам воцарилась тишина. Все замерли в ожидании грозы, но графиня была слишком хорошо воспитана, чтобы устраивать публичные разбирательства с сыном:

– Ты очень добрый мальчик, Марк, и я горжусь, что вырастила тебя таким. Твое сочувствие горю семейства Браун вызывает восхищение, но, право же, ты достаточно выказал им свою поддержку, удостоив танца мисс Дженни Браун. Никто не упрекнет тебя в бездушии, если ты этим и ограничишься, тем более что мисс Полли не похожа на девушку, которая умеет танцевать, тогда как мисс Корделия уже продемонстрировала нам необыкновенную грацию.

– Дорогая матушка, отменить приглашение значило бы бросить тень на знаменитую галантность Рэдволлов, но вот к нам приближается мой приятель, Стю Квинсли, и я думаю, с явным намерением быть представленным мисс Марч.

Стюарт и вправду немедленно после представления пригласил на танец мисс Марч, которая еще больше похорошела от радости, что у нее будет два столь замечательных кавалера. Во время танца с Марком Корделия проявила все возможное кокетство, но и на долю мистера Квинсли его хватило с избытком.

Марк же танцевал с Полли, и присутствующие могли убедиться, что двигается девушка споро и задорно, если уж не может похвалиться высокими прыжками и легкостью. Между молодыми людьми к тому же постоянно велся оживленный разговор, к еще большей досаде графини.

Алисон также не отказала себе в удовольствии протанцевать пару раз с достойными джентльменами, и даже сам сэр Дримстоун прошелся пару кругов в вальсе с одной из своих молоденьких родственниц. В целом праздник вполне удался, если не считать недовольства некоторых леди другими дамами.

6

Подобный бал был не единственным в следующие несколько недель, и увлечение Марка Рэдволла мисс Корделией Марч становилось все более заметным, так же как и интерес мистера Квинсли к мисс Дженни Браун. Алисон привечала молодого человека настолько, насколько позволяли приличия, всячески расхваливала его перед Дженни, и ей даже начало казаться, что она преуспевает в этом деликатном деле.

Дженни заметно повеселела, так как выезды из дому отвлекали ее от скорби по отцу и давали возможность видеть Марка чаще, а мисс Марч не казалась ей настоящей соперницей, как и многие другие девицы до нее.

Однако обе миссис Рэдволл начали подозревать, что склонность их сына и внука на этот раз серьезнее, чем прежде. Марк часто ускользал из дома, на людях общался только с мисс Марч, уделяя другим девицам, и даже Дженни, очень мало внимания. Если бабушке не нравилась мисс Марч сама по себе, представляясь в глазах старой графини пустоголовой кокеткой, то мать девица не устраивала в силу своего невысокого происхождения и не особенно большого, хотя и существенного, на взгляд многих, приданого.

Миссис Теодора Рэдволл удачно отдала замуж дочерей, не выдающихся ничем, кроме имени и приданого, и теперь ей оставалось только потешить свое честолюбие браком сына с какой-нибудь титулованной особой. В этом качестве мисс Марч выступить ну никак не могла, хотя в остальном графиня симпатизировала ей и ее сестре. Одновременно Теодоре не давала спокойно спать мысль о том, что наследник лорда Дримстоуна будет пойман в сети мисс Браун и ее матушки. Именно эти два соображения и помогли ей составить план, с помощью которого она намеревалась добиться сразу двух целей – избавиться от мисс Марч в качестве невестки и помочь своей протеже удачно устроиться в жизни.

Обсуждение деталей плана проходило за закрытыми дверьми в будуаре графини, военный совет состоял из самой графини, миссис Бродвик, миссис Хорсмен и мисс Марч, так как в этом деле чем меньше посвященных – тем больше толку. Причем графиня поделилась со своими наперсницами только одной из двух целей, которую преследовала в этом деле. В ближайшие же дни план был приведен в исполнение, однако эффект от его реализации оказался не вполне таким, как ожидали дамы.

Мистер Стюарт Квинсли в хорошем настроении возвращался к деревенской гостинице, в которой оставил свою лошадь на все время, что он пил чай в гостях у миссис Браун и ее дочерей. Как ни странно, очарование этих дам гораздо полнее раскрывалось перед молодым человеком, когда они были все вместе, дополняя друг друга. Рассудительная и практичная миссис Браун в своем доме могла позволить себе общаться с дорогими ей гостями запросто, шутить и смеяться не меньше, чем ее младшая дочь, и Стюарт иногда забывал, что находится в компании представительниц двух поколений, воспринимая мать своих юных приятельниц как их старшую сестру. Остроумные, а подчас парадоксальные реплики Полли немало смешили юношу, а ласковая вдумчивость Дженни с ее редкими, но милыми замечаниями в обрамлении матери и сестрицы выглядела еще более привлекательной.

Юноша как раз думал о том, почему он не обратил внимания на Дженни Браун во время визита к сэру Дримстоуну в прошлом году, когда его окликнули:

– Здравствуйте, мистер Квинсли! Какая удача, что вы встретились на моем пути! Надеюсь, вы окажете мне любезность и поможете отнести в приходскую школу эту тяжелую корзину с продуктами для учителя, молодой человек очень беден, и мы помогаем ему по мере наших ничтожных возможностей. – Миссис Хорсмен изо всех сил старалась выглядеть приветливой, и юноша поторопился помочь старой даме, взяв в одну руку корзину, а другую предложив спутнице. – Я вижу, вы принимаете большое участие в семье Браун, как и всякий добросердечный человек, знающий об их страданиях, – начала умильным тоном миссис Хорсмен.

Молодой человек был даже несколько смущен столь высоким мнением о нем этой почтенной особы, так как, по правде говоря, его интерес к некоей даме из этой семьи был более корыстным, чем просто утешение печалей.

– Право же, мадам, вы преувеличиваете как мое добросердечие, так и страдания миссис Браун и ее дочерей. Конечно, они потеряли мужа и отца, но, сколько я слышал, он уже был в весьма преклонном возрасте, и это печальное событие, хоть и явилось неожиданно, все же не стало ошеломляющим, как бывает с родственниками, если на тот свет уходит более молодая особа.

– Дорогой мой мистер Квинсли, вы абсолютно правы! Но потерей кормильца горести этой семьи не ограничиваются. Вы, верно, заметили, что их достаток оставляет желать лучшего, и бедной Алисон Браун теперь придется еще быстрей крутиться, чтобы вести светский образ жизни, да тут еще это несчастье с Дженни… – миссис Хорсмен внезапно замолчала, словно бы сказав лишнее.

– Несчастье с мисс Дженни? – встревоженным тоном повторил Стюарт, нетерпеливо ожидая продолжения.

– Прошу простить меня, мистер Квинсли, – чопорно ответила миссис Хорсмен, принимая на себя неприступный вид, – но есть вещи, о которых чем меньше знают, тем лучше.

– Вы сами сказали, миссис Хорсмен, что я принимаю участие в этой семье, и если есть что-то, что я бы мог для них сделать, – только намекните, и я приложу все усилия, сохранив дело в тайне.

Молодой человек немедля вообразил ужасные события, страшные болезни и другие ужасы, от которых страдала Дженни, и себя в роли рыцаря-спасителя, удостоенного хотя бы ласкового взгляда, если уж не поцелуя.

Миссис Хорсмен, весьма довольная произведенным впечатлением, продолжила, однако, упираться, по всем правилам заманивая жертву в расставленные сети:

– Прошу вас, не настаивайте, мистер Квинсли! У этих бедных девочек достаточно друзей, которые готовы поддержать их и не требуют от бедняжек исповедоваться. Я знаю, что вы благородный молодой человек, ваш дедушка часто рассказывает, как вы печетесь о нем, делая это не из корыстных побуждений, а исключительно из сыновней привязанности.

Уже окончательно запутанный Стюарт хотел было воскликнуть: «К черту дедушку!», так как совершенно не понимал, для чего старая ведьма приплела к разговору о Браунах еще и пожилого лорда. «Может, они одолжились у него и теперь не могут возвратить деньги?» – подумалось юноше, и он вознамерился во что бы то ни стало выпытать у старухи всю правду. Тем временем они дошли до приходской школы, около дверей которой стояла деревянная скамья. На нее-то Стюарт и опустил наконец ношу и смог повернуться к собеседнице и продолжить разговор, глядя ей в глаза:

– Мадам, вы убедили меня в своей щепетильности относительно хранения чужих тайн, но, поверьте, я способен держать доверенные мне секреты при себе! Даю вам слово джентльмена, что все, сказанное между нами, не пойдет от меня далее. А теперь вы очень обяжете меня, если объясните, какого рода несчастья приключились с мисс… с семьей Браун и могу ли я как-то им помочь, если не лично, то хотя бы через вас, оставшись неизвестным доброжелателем.

«Вот ты и попался!» – усмехнулась про себя миссис Хорсмен. Она прекрасно знала, что такой человек, как Стюарт Квинсли, высоко ценит понятие «слово джентльмена» и ни за что не нарушит его, какими бы неприятностями ни грозило ему молчание.

– Ну что ж, видит Бог, я сделала все, что могла, и, раз уж вы дали слово, я расскажу вам, какого рода печаль владеет этим семейством, и сделаю это только ради вашего спокойствия – вы убедитесь, что ничем не сможете тут помочь, кроме дружеского участия и сохранения секрета от других, менее порядочных людей.

– Прошу вас, миссис Хорсмен, – взмолился юноша, испытывавший в последние десять минут едва одолимое желание схватить старуху за шиворот и трясти до тех пор, пока вместе со шпильками из нее не вылетят все необходимые слова.

– Как вы уже, вероятно, знаете, у дорогой Алисон есть чрезвычайно богатая тетка, миссис Грантли, до последних дней занимавшаяся воспитанием мисс Полли.

– Да, я слышал об этом. – Стюарт не вполне понимал, при чем здесь какая-то тетка, но надеялся, что миссис Хорсмен начала-таки двигаться в нужном направлении.

– Она также принимает участие в ее матери и старшей сестре. Пока что это участие заключается в весомых подарках по случаю различных праздников, но в будущем тетушка пообещала обеспечить обеих девочек достаточными средствами, закрепив их права в своем завещании, – продолжила миссис Хорсмен, как бы смущаясь деликатностью темы, которую она вынуждена была обсуждать с посторонним джентльменом. – Некоторое время назад она внесла обещанные поправки в завещание, обозначив, однако, некоторое условие, и явившееся в итоге причиной всех горестей.

– Какое условие? – все более и более взволнованный тон юноши показывал рассказчице, насколько глубоко он принимает к сердцу ее рассказ.

– Обе девочки должны выбрать себе мужей не иначе как с одобрения миссис Грантли, иначе ни они, ни их матушка не получат ничего, и даже те блага, которыми она до сих пор наделяла Полли, будут у нее отобраны.

На короткое время Стюарт почувствовал облегчение:

– Едва ли это невыполнимое условие, миссис Хорсмен. Посудите сами, обе мисс Браун обладают, в числе прочих достоинств, и несомненным здравым смыслом, а значит, выберут себе женихов среди людей уважаемых, которые должны будут понравиться их тете. И потом, что будет, если она умрет раньше, чем они окажутся замужем?

– В этом случае они также получат значительный капитал, остальная же часть ее состояния достанется их матери. Вы были бы правы в своем суждении, если б девушки стали выбирать себе женихов теперь, когда они знают о поставленном условии. Но как быть, если одна из них уже помолвлена и не желает изменить своему намерению?

– Помолвлена? – растерянно повторил Квинсли. – Но… которая же из них? Прошу вас, миссис Хорсмен, ответьте мне как можно скорее!

По волнению юноши миссис Хорсмен поняла, что они с подругами очень своевременно начали действовать. Еще немного, и мистер Квинсли мог бы сделать предложение Дженни, и тогда прибегать к их уловке было бы уже поздно, да и неизвестно, чем бы все это закончилось. Она продолжила говорить приторно-сочувственным тоном, словно бы не замечая нервного трепета молодого человека:

– Около года назад Дженни встретила и полюбила одного скромного юношу, младшего сына сквайра, который вот-вот должен был стать священником. Должна вам заметить, что Дженни с юных лет не представляла себе иной судьбы, кроме как брак со служителем церкви, настолько глубоко было ее уважение к отцу, а через него и ко всем людям, облеченным саном. К несчастью, молодой человек так и не получил приход, поскольку вызвал неудовольствие могущественного дяди миссис Браун, мистера Грантли, разошедшись с ним во мнениях относительно догматов нашей церкви. Так как мистер Грантли очень дружен со своей золовкой, маловероятно, чтобы мистер Томлинс понравился Джозефине Грантли. Поэтому молодым людям только и остается, что хранить все в секрете до тех пор, пока либо юноше не удастся втереться в доверие к Алану Грантли, либо тетушка не отойдет в мир иной, оставив уже упомянутое завещание.

Ошеломленный Стюарт Квинсли не уловил, однако, в рассказе старой дамы самого главного для себя, а потому с трепетом осмелился задать вопрос:

– Все, что вы рассказали, очень печально и трогательно, но пока мисс Дженни свободна, все еще может измениться, даже ее выбор.

– Мисс Дженни весьма постоянна в своих привязанностях, и преподобный Томлинс подходит ей во всех отношениях, полностью разделяя ее склонности к книгам и садоводству. Не думаю, чтобы она способна была переменить свое решение. Разумеется, в деревне мало кто знает об этом, но мы, члены попечительского совета, как никто, близки с этой семьей и всячески поддерживаем ее, несмотря на то что иногда не одобряем поступки кого-либо из них. Не будь мистер Томлинс священнослужителем, я первая выказала бы Дженни свое порицание, но против сана я ничего не могу возразить.

– Да, мадам, вполне понимаю. А теперь прошу простить меня, я вспомнил, что час, в пределах которого я обещал зайти за своей лошадью, уже давно миновал, и я вынужден вас покинуть, – юноша чувствовал острое желание остаться одному и обдумать как следует все услышанное.

– Разумеется, я и так отняла у вас довольно времени, мистер Квинсли. Премного благодарна вам за помощь, но меня уже, вероятно, заждались в школе, – заторопилась и миссис Хорсмен, боящаяся дальнейших расспросов, в ходе которых молодой человек мог уличить ее во лжи.

К сожалению, Стюарт не заметил никаких шероховатостей в ее рассказе, напротив, теперь ему показалось, что он понял, почему не заметил Дженни в обществе в прошлом году – вероятно, она была там, где могла хотя бы изредка видеться со своим женихом. Поэтому он поспешил еще раз заверить миссис Хорсмен в своем полном молчании, пообещав также не тревожить расспросами и сочувствием семью Браун, и наконец откланялся.

Последующие несколько дней он избегал общества мисс Дженни Браун, пытаясь разобраться в своих чувствах и определить, насколько сердце его задето. Он не испытывал никакой досады на мисс Браун, напротив, теперь ему стали понятны некоторые странности ее поведения, меланхолия и задумчивость. Он перестал также удивляться дружбе между Дженни и Марком Рэдволом, которую считал до сих пор удивительным явлением, настолько мало были схожи во взглядах и привычках эти двое. Вероятно, Марк был посвящен в историю Дженни и ее жениха, а возможно, даже был с ним дружен и мог позволить себе в открытую поддерживать мисс Браун, на правах друга детства не вызывая подозрений. В то время как мистер Томлинс, скорее всего, пытался сделать себе карьеру где-нибудь в другом месте. Навряд ли, проживай жених Дженни неподалеку, молодые люди смогли бы сохранять невозмутимый вид в обществе, они наверняка выдали бы себя каким-либо неосторожным словом или взглядом.

К началу ноября Стюарт убедил себя, что не был пылко влюблен, так как испытывал лишь сожаления, не перешедшие в глубокие страдания, но все же решил по мере возможностей сократить общение с семьей Браун, так как еще полагал сердце свое в некоторой зависимости от нежного взгляда мисс Дженни.

Регулярные приглашения на обеды и чаепития в дом Бродвиков, а также на званые вечера к графине Рэдволл, последовавшие вскоре после разговора с миссис Хорсмен, мистер Квинсли принимал без особого трепета, но не считал необходимым отказываться, тем более что Браунов не звали ни к тем, ни к другим. Несколько удивило юношу явное благоволение леди Рэдволл к мисс Корделии, которую графиня отмечала постоянно, то и дело расхваливая рисунки мисс Марч или ее игру на фортепьяно. Однако Стюарт упорно не приходил в восторг от талантов мисс Корделии, предпочитая выступать в роли слушателя, а место компаньона в дуэтах с мисс Марч уступая другу Марку. Прелестная девушка не смогла затронуть душу мистера Квинсли, так как он еще не совсем оправился от одной привязанности, истинной или воображаемой. Имел значение и тот факт, что юноша счел повышенное внимание друг к другу между Марком и мисс Корделией началом чего-то большего, чем просто знакомство, и не собирался становиться на пути у приятеля. Ко всему прочему, его визит к дедушке несколько затянулся, о чем ему уже неоднократно напоминала в письмах мать.

В середине ноября графиня Рэдволл, как обычно, собрала небольшой кружок в своей гостиной, подальше от язвительной свекрови и вялого, так и не вышедшего из-под материнской опеки супруга. Графиня с царственным видом восседала на уютном диване, перед которым мисс Марч, стоя на коленях, расчесывала белоснежную шерсть любимой кошки хозяйки. Марк, только что возвратившийся с долгой прогулки, расположился у камина, рисуя в своем воображении поединок на зонтиках между своей бабушкой и миссис Хорсмен и с удовольствием представляя посрамление последней. Миссис Бродвик и миссис Пич играли в лото за маленьким столиком, мистер Бродвик в уголке внушал двум молодым леди, мисс Мэй и мисс Сторкинс, недопустимость чтения романов и красочно расписывал вред, который они наносят женской натуре, падкой до всяких безрассудных поступков.

Появление Стюарта Квинсли немного оживило компанию, графиня тут же усадила юношу рядом с собой и стала спрашивать, отчего он явился так поздно и что могло его так задержать.

– Вы упустили чудесную возможность послушать, как мой сын и мисс Марч поют арию из новой оперы, надеюсь, это послужит вам достаточным наказанием за опоздание.

– Вы правы, ваша светлость, это действительно большая потеря для моего эстетического вкуса, тем более что мне не скоро теперь доведется послушать столь приятное пение, по крайней мере в этом составе, – ответил Стюарт с поклоном в сторону мисс Корделии.

– Что это означает, мистер Квинсли? – тут же осведомилась графиня, а другие дамы отвлеклись от своих занятий, и только Марк, просвещенный уже относительно намерений друга, продолжал полеживать в кресле, чему-то улыбаясь.

– Я должен сообщить вам, ваша светлость, а также и вам, дорогие дамы, что вскорости покину ваше очаровательное общество и направлюсь домой, в Винчестер, где меня ожидает матушка. Мне остается только со всем пылом моей души поблагодарить вас за несказанно любезный прием, оказанный мне всеми членами местного общества. Никогда еще я не гостил у лорда Дримстоуна с такой приятностью, – учтивость юноши не рассеяла разочарование, которое испытала графиня при этих словах.

– Ваш сыновний долг, разумеется, должен быть исполнен так скоро, как этого требуют обстоятельства. Но по вашему обществу здесь будут так скучать… – графиня выразительно посмотрела в сторону Корделии, которая продолжала возиться с кошкой, словно бы не произошло ничего необычного.

– Я также буду глубоко огорчен расставанием, мадам, но матушка настойчиво требует моего присутствия дома по важному делу.

– Я уверена, что она смогла бы обойтись без вас еще некоторое время, а лучшее, что она может сделать, – пожаловать в наши края лично. Я однажды встречалась с вашей матушкой, мистер Квинсли, и нашла ее общество невыразимо приятным.

– Боюсь, миссис Рэдволл, ее приезд в настоящее время не представляется возможным. Дело в том, что сразу же по моему возвращению домой между мной и дочерью наших соседей, мисс Спиритс, будет заключена помолвка, и матушка не хочет долее откладывать это радостное событие.

Графиня, не сдержавшись, охнула, ее примеру тут же громогласно последовали другие дамы, за исключением мисс Марч, которая восприняла известие довольно равнодушно, ведь Марк-то Рэдволл никуда уезжать не собирался.

Графиня засыпала Стюарта вопросами и упреками – как он смел так долго скрывать от друзей столь важную новость? Стюарт отвечал, что родители его и молодой леди сговорились о будущей помолвке еще много лет назад, а сейчас невеста достигла самого благоприятного возраста для вступления в брак, которого так ожидают две семьи.

Мистер Квинсли не стал упоминать о позволении, которое дали родители обоим молодым людям – если до наступления двадцати одного года кто-либо из них изъявит желание вступить в брак по собственному выбору, семьи не станут чинить им в этом никаких препятствий. Еще недавно Стюарт собирался воспользоваться своим правом, но сейчас, пережив неудачное увлечение мисс Браун, решил выполнить взятое некогда на себя обязательство. Он не любил свою невесту, но был привязан к ней по крайней мере не меньше, чем Марк Рэдволл к Дженни, а этого уже вполне довольно для счастливого брака.

Вскоре после своего объяснения Стюарт откланялся, сославшись на необходимость собираться в дорогу, и Марк отправился вместе с другом, чтобы проводить его и пожелать счастья. Оставшиеся гости некоторое время увлеченно обсуждали новость, за исключением графини, перед которой снова возникла опасность в лице ее дорогой мисс Марч.

7

Тем же вечером Полли вошла в кабинет мистера Брауна, ставший теперь пристанищем для Алисон, где она размышляла или подсчитывала убытки. Миссис Браун сидела за стареньким письменным столом и сердито рассматривала записи в расходной книге, вероятно, надеясь, что от ее взгляда они испуганно скорчатся и статьи расходов окажутся гораздо меньше.

– Добрый вечер, матушка! – Голос Полли, как всегда впечатляющий насыщенностью оттенков, едва не напугал Алисон, и она с досадой уставилась на дочь, нарушившую ее уединение.

– Что-то случилось, Полли, дорогая, почему ты еще не в своей комнате? Дженни уже, наверное, легла в постель.

– Наверняка она в очередной раз проливает слезы над этими бестолковыми Ромео и Джульеттой, а у меня есть дела и поважнее, – решительное неприятие дочерью великого наследия Шекспира всегда вызывало у Алисон улыбку.

– Ну и какие же у тебя дела? Тетя Джозефина прислала очередную гневную эпистолу?

– Нет, моя новость касается наших здешних знакомых. Я знаю теперь, почему мистер Квинсли перестал посещать наш дом.

– Твое известие очень своевременно! Я уже третью неделю горю желанием посмотреть ему в глаза и спросить, как он смог так легко отказаться от обретенных друзей, но молодой джентльмен, похоже, нарочно избегает нас. Как тебе удалось узнать, в чем тут дело?

– Я бы предпочла умолчать об источнике и сразу перейти к главному, – обычно предельно откровенная, на этот раз Полли что-то скрывала, но Алисон была слишком встревожена долгим отсутствием мистера Стюарта, чтобы обращать внимание на капризы девчонки.

– Ну говори же, Полли! Мне начинает казаться, будто Квинсли совсем не увлечен нашей Дженни, тем более что она так мало поощряет его, несмотря на все мои намеки.

– Я вынуждена сообщить нерадостную новость. Мистер Квинсли уезжает к себе домой, в Винчестер, и женится на соседке, с которой помолвлен с юных лет.

– Вот уж воистину неудачный день. Мало того что мы задолжали за мясо и черный шелк на шляпки, так еще рушатся все мои планы относительно устройства Дженни!

– Ну, за шляпки и мясо я охотно заплачу из своих денег, а что касается замужества сестрицы, нам придется искать другие варианты.

– Как будто это так легко! – в сердцах воскликнула Алисон. – Почти месяц я устраивала обеды и чаепития, которые мы не можем себе позволить, старалась приодеть и причесать Дженни как можно красивее – и все напрасно! Вот они, нынешние молодые люди! Начинают ухаживать за девушкой, позволяют всем поверить в серьезность их намерений – и вдруг внезапно исчезают без всяких объяснений. Признаюсь, я была лучшего мнения о Стюарте Квинсли. Ну что ж, по крайней мере, его поведению есть объяснение, а я уж было заподозрила графиню Рэдволл и ее приживалок в какой-нибудь мерзкой интриге, – добавила она после некоторой паузы.

Как мы с вами знаем, миссис Браун была не так уж далека от истины, но знать это ей и ее дочери было не дано. Полли почувствовала, что мать растеряна и крах ее ожиданий, к тому же подкрепленный финансовым ущербом из-за дополнительных трат на приемы, на какое-то время лишит ее способности в ближайшее время придумать новый план. А значит, действовать должна она, Полли.

– Матушка, я думаю, мне стоит попробовать приискать мужа для себя. Дженни еще слишком печалится о смерти нашего отца, и ее меланхоличный вид отпугивает кавалеров. Я же, выйдя замуж, буду иметь собственные деньги и смогу помогать вам, не опасаясь вызвать упреки тети Джозефины и поставить вас с Дженни в неловкое положение.

– Девочка моя, твое стремление заботиться о семье, конечно же, похвально, но я не думаю, что найти обеспеченного мужа для тебя нам будет проще, чем для твоей сестры. И, раз уж ты заговорила о тете Джозефине, думаю, тебе пора собираться домой, два месяца, о которых мы сговаривались, уже на исходе, и тетушка не потерпит дальнейшего промедления.

– Не думаю, что тебе стоит хлопотать обо мне, дорогая мама. Я сама способна позаботиться о своем будущем, вот увидишь! Что же касается тети Джозефины – если до Рождества я не буду помолвлена, обещаю тебе, я вернусь к ней и буду паинькой.

Миссис Браун была поражена уверенностью, сквозившей в речах Полли, но не хотела разочаровывать девушку напоминанием о ее не слишком подходящей внешности. Зато Полли сама определила свой срок пребывания в Риверкрофте, и у Алисон появилась возможность поймать ее на слове.

– Ну что ж. Пусть так и будет. Если ты не сможешь завоевать руку и сердце какого-либо славного молодого человека, ты отправишься назад к тетушке Грантли и постараешься заслужить ее прощение. Думаю, настало время и мне быть понастойчивее в родственных связях, после твоего отъезда я напишу ей и попрошу пригласить нас на Пасху. Смена обстановки ободрит Дженни, у твоей тетушки наверняка множество знакомых, и, возможно, кто-то из них окажется вполне подходящим для более длительного общения.

Полли видела, что миссис Браун не верит в возможность ее помолвки, да еще в столь краткие сроки, но не стала пытаться переубедить мать, и обе разошлись по комнатам, оставшись каждая при своем мнении.

Вечерняя молитва сегодня выпадала из памяти Алисон. Виной этому был не только разговор с младшей дочерью и удручающее состояние расходных книг, но и последняя встреча за чаем со старой графиней Рэдволл.

Откровенная с друзьями, пожилая леди без всяких церемоний завела с Алисон беседу о будущем ее семьи:

– На правах доброго друга позвольте мне спросить, как вы планируете жить дальше? Не настала ли пора обратиться к вашей тетушке и попросить выделить Полли отдельное содержание, раз уж она живет теперь с вами?

– Я признательна вам за беспокойство о нас, но, надеюсь, Полли отбудет назад к миссис Грантли, как только убедится, что мы перестали глубоко горевать о смерти моего мужа. Что касается просьб о деньгах, это совершенно невозможно, моя тетушка уже сделала для нас столько, что было бы вопиющей неблагодарностью просить еще. К тому же, я надеюсь, Дженни удастся найти достойного жениха и устроить свою жизнь.

– Я рада, что вы сами заговорили об этом, дорогая Алисон. Боюсь, вы выдаете желаемое за действительное. Мы обе с вами знаем, как привязана Дженни к моему внуку, и навряд ли вы сможете заставить ее вообразить, что она любит кого-то другого.

– Вы правы, но у нас нет другого выхода. Оставшихся от мистера Брауна средств нам хватит ненадолго, а Полли слишком молода и несколько… своеобразна, чтобы надеяться на скорейшую партию, – Алисон неловко было говорить это, но графиня была ее единственным другом.

– Почему же нет? А вы не думали, что теперь, когда вы свободны, вам следует подумать о собственном устройстве? Вы, осмелюсь заметить, красивее, чем ваши дочери, и еще вполне в том возрасте, когда можно строить планы. Я не говорила бы этого, если б не была уверена, что ваша привязанность к мистеру Брауну не выходила за рамки дружеской, – проницательно заметила старая дама.

– О моем устройстве? – Алисон рассмеялась. – Вряд ли это возможно.

– Почему же? Вы всегда были уверены в себе и своих силах, откуда теперь такие сомнения?

– Я – бедная вдова с двумя взрослыми дочерьми. Вряд ли другие мои качества перевесят это горестное обстоятельство в глазах джентльменов. Впрочем, я никогда не думала о такой возможности, – добавила миссис Браун.

– Разумеется, вы слишком недавно овдовели, чтобы такая мысль могла прийти вам в голову. Но почему бы не подумать теперь? Я знаю нескольких мужчин подходящего возраста и положения, которые охотно ввели бы в свой дом красавицу жену, которая умеет рачительно вести хозяйство, а дочери только украсят его. Я не пытаюсь убеждать вас, моя дорогая, но поразмыслите о моих словах на досуге, и вы поймете, что это не самый худший вариант развития событий.

На этом дамы расстались, и Алисон была слишком занята, чтобы вспоминать о разговоре. Но полчаса перед сном были единственным временем, когда она могла поразмышлять о самой себе, а не только о дочерях и хозяйстве.

И в самом деле, дамы ее возраста иногда выходят замуж. И не обязательно за вдовцов с кучей ребятишек. Но брак означал утрату самостоятельности, ведь кто даст гарантию, что Алисон дважды повезет с покладистым безобидным мужем?

Не лучше ли вернуться к мыслям о ферме? Там она будет сама себе хозяйкой, и нашу героиню совершенно не пугало осознание того, что она совершенно ничего не знает о том, как организовать подобное мероприятие.

Уставшая от дневных хлопот, Алисон легла спать, решив оставить все как есть и подождать будущего года – на некоторое время ее средств хватит на жизнь, но на всякий случай следует навести справки, не сдается ли где-нибудь небольшая ферма за приемлемую плату.

Последний месяц перед рождественскими праздниками всегда был в Риверкрофте самым скучным временем в году. Наохотившись вволю, гости разъехались по домам, зачастую прихватив с собой и хозяев, наиболее солидные семейства отбыли в Лондон, пройтись по модным лавкам и показаться в театрах в новых туалетах, и только с середины декабря опустевшие дома начинали готовиться к возвращению своих обитателей, балам и другим зимним увеселениям.

Нынешний год не стал исключением, что, по правде говоря, не так уж опечалило Браунов. Старая графиня осталась дома, в то время как ее сын с невесткой отправились погостить у замужних дочерей. Марк на этот раз не поехал с родителями, сославшись на растянутую во время охоты лодыжку. Как он умудрился сделать это, охотясь верхом, никто так и не понял, но факт остается фактом, и недовольная графиня отбыла вместе с мужем, оставив бабушку и внука наслаждаться свободой и общением с друзьями, выбранными ими самими.

Разумеется, в числе наиболее часто приглашаемых гостей были дамы семейства Браун. Алисон махнула рукой на поиски жениха для Дженни, так как в округе все равно не осталось достойных кавалеров, к тому же было жестоко оставлять ее дома, когда девушка так расцветала при виде Марка. Присутствие в компании Полли не позволяло молодым людям проводить время наедине, так что повода для беспокойства по поводу репутации Дженни у Алисон не имелось. Старая графиня охотно беседовала как с матерью, так и с младшей дочерью, предоставляя старшей мисс Браун вволю играть на шикарном фортепьяно, а Марку – переворачивать ей ноты. Впрочем, Марк зачастую пускался в пляс с Полли, вызывая у старших дам настоящие приступы смеха, настолько комично молодые люди выглядели рядом.

Так, с приятностью, протекло время, и вот уже первые кареты с обитателями Риверкрофта потянулись домой, возвращая своих хозяев и новых гостей на положенное им место.

– Мои дорогие мисс Браун, – сказал как-то утром Марк, неожиданно наведавшийся в домик Браунов с утра пораньше, да еще и в компании приятеля, Томаса Притчарда, – а не устроить ли нам на Рождество какую-нибудь проделку, о которой будет судачить весь Риверкрофт до самого лета? Рождество в наших краях уже давно перестало быть по-настоящему веселым праздником, эти, осмелюсь сказать, престарелые колдуньи, миссис Хорсмен и Пич, с разрешения моей матери превратили наше общество в сборище унылых ханжей. А в этом году к ним прибавился еще один образец косности и чванства – мистер Бродвик, о его почтенной супруге, миссис Бродвик, я умолчу только из уважения к ее сестрице мисс Марч.

У Полли нашлось бы что сказать о мисс Марч, но она не стала отвлекаться от главного:

– Устроить хорошую шутку было бы, право же, достойным завершением этого года, но что конкретно вы предлагаете, мистер Рэдволл?

– Мы с Томом уже посоветовались и вспомнили о старой доброй традиции нашего детства – устраивать на святки домашние концерты или даже постановки. Мы как будто не слишком выросли, чтобы с презрением относиться к развлечениям такого рода, не так ли, дамы?

Дженни готова была одобрить все, что бы ни предложил Марк, но сейчас ее одолело некоторое смущение:

– Мистер Рэдволл, вы забываете, что мы находимся в трауре по батюшке. Уместно ли нам с Полли принимать участие в развлечениях, когда прошло столь мало времени с его кончины?

– Дорогая Дженни, вы знаете, как глубоко я уважал вашего досточтимого батюшку и сколь тепло и снисходительно он относился ко всем моим проказам. Сам человек серьезный, он никогда не возражал против допустимого веселья, понимая, что всякому – свое: молодежи – песни и танцы, людям пожилым – карты и сплетни. Думаю, его память не будет оскорблена, ведь наше представление не пойдет далее узкого круга дорогих друзей и близких соседей.

– Поверьте, мисс Браун, мы не будем заставлять вас делать ничего такого, что могло бы нанести урон вашей репутации или памяти вашего батюшки, – вступил в разговор мистер Притчард, долговязый и нескладный, но достаточно обаятельный юноша. Он был третьим сыном в семье, и это обстоятельство мешало заботливым мамашам рассматривать его как выгодную партию, но его общество считалось в Риверкрофте вполне приемлемым.

– Не будь ханжой, Дженни, в самом деле! – высказывания Полли, как всегда, отличались большой решительностью. – Эти господа не пришли бы к нам, имейся в этой затее что-нибудь плохое. Тебя никто не заставляет изображать богиню охоты, как там ее зовут, Диана? – с луком и в одной лишь накидке из листьев плюща!

Бедная Дженни пришла в ужас только от одной мысли о подобном нарушении приличий, но она не смогла устоять перед столь единодушным нападением, тем более что ее уговаривал сам Марк Рэдволл.

– Ну, если вы считаете, что матушка позволит…

– Разумеется, она позволит, Дженни! Она всегда говорит, что ты слишком много времени проводишь за книгами и слишком мало – гуляешь и развлекаешься. Марк, скажите же ей, что это вредно для ее здоровья! – обращение к наследнику Рэдволлов просто по имени изумило Дженни, хотя она уже начала привыкать к манерам сестры и почти перестала краснеть всякий раз, когда Полли говорила или делала что-либо, идущее вразрез с общепринятыми правилами.

– Ох, мисс Полли! Я твержу ей об этом с десятилетнего возраста, и только в редких случаях мне удавалось выманить ее из нашей библиотеки. Дженни, если вы желаете, я сам переговорю с миссис Браун, но я уверен в ее полном согласии. В отличие от вас, она женщина жизнерадостная и любит хорошую шутку, к тому же ее несомненным достоинством является полное равнодушие к мнению этой банды из попечительского совета.

– Не говорите так, Марк, прошу вас! Папенька глубоко уважал миссис Хорсмен, ведь, несмотря на суровые манеры, они делают много хорошего в нашем приходе! – Только в минуты волнения Дженни называла Марка по имени, ее следование приличиям не могла поколебать даже многолетняя дружба.

– Поверьте, я и сам втайне обожаю миссис Хорсмен, но пусть уж она занимается своими делами, а мне оставит заниматься своими, – Марк продолжал дурачиться, но видно было, что он уверен в своей победе.

И Дженни сдалась. Она даже задала животрепещущий вопрос:

– А какие именно произведения вы намерены использовать в спектакле или концерте? Вы уже думали об этом?

– Несколько баллад и стихов мы с Томом уже подобрали и, разумеется, запланировали коллективное исполнение рождественского гимна учениками приходской школы – это будет дань миссис Хорсмен и ее приятельницам. А вот что будет кульминацией программы, мы без вас решить не смогли. Это должна быть пьеса, я полагаю, не слишком длинная и нравоучительная, чтобы гости не заскучали, и достаточно свежая, чтобы соседи не смогли заявить, будто видели ее в прошлом году у Аткинсов или Перкинсов. Итак, ждем вашего мнения, дорогие дамы!

Полли, видевшая немало пьес в театре, но не слишком увлекавшаяся их чтением, всерьез призадумалась, в то время как не расстающаяся с книгой Дженни робко произнесла:

– Мне кажется, история о двух благородных влюбленных будет подходящей к Рождеству. Она, конечно, содержит любовный сюжет, но в то же время не совсем уж легкомысленная, ведь в святочные дни мы должны пребывать в возвышенном настроении, не забывая о том, что именно мы празднуем.

Негодование, которое обрушилось на Дженни, тут же заставило ее пожалеть о том, что она вообще согласилась ввязаться в это дело. Начала, разумеется, Полли:

– Да ты с ума сошла, Дженни, ей-богу! Твои Ромео и Джульетта своими страданиями вгонят в гроб всех гостей, и нас закидают объедками пирожных и вставными челюстями! Нет уж, проливай над ними потоки слез в своей спальне, а на праздник мы придумаем что-нибудь повеселее.

Марк постарался быть более тактичным:

– Не сердись, Дженни, но мисс Полли в чем-то права, хотя и высказалась несколько категорично. Монтекки и Капулетти хороши во время поста, когда у всех от недостатка сладостей меланхоличное настроение, а Рождество, с его пудингами с заварным кремом и зимними яблоками, не располагает к унынию. Но про Шекспира ты правильно вспомнила, он сейчас не в моде в театральной сфере и может показаться довольно свежим нашим гостям. Только надо выбрать какую-нибудь комедию. Может быть, «Сон в летнюю ночь» подойдет?

– Его ставили, и очень посредственно, на прошлые именины мисс Линкольн в Линкольн-холле, и нам не избежать сравнений, – заметил Томас Притчард.

– Я не был на том празднике, но тогда, конечно, не стоит браться за эту пьесу. Если мы сделаем лучше, гости скажут, что мы постарались превзойти соседей и посеять зависть, а если хуже – что мы бездарные подражатели.

– Ты просто не любишь Линкольнов, потому что мисс Линкольн осталась равнодушна к твоему красноречию, – рассмеялся Томас, – а что вы думаете насчет «Двенадцатой ночи»?

– А что, эту идею, пожалуй, стоит рассмотреть, – оживился Марк, проигнорировав замечание друга насчет мисс Линкольн.

Он вскочил с места и принялся расхаживать по комнате, вслух перебирая достоинства пьесы: во-первых, это комедия, во-вторых, не слишком длинная, в-третьих, не требует особых приготовлений и костюмов, и, в-четвертых, в ней есть характерные роли, которые могут подойти присутствующим и их друзьям. Полли и мистер Притчард одобрили все его суждения, и только Дженни испуганно взмахнула руками:

– Нет-нет, я ни за что не буду играть в этой пьесе, и не уговаривайте! Она слишком откровенно насмехается над добропорядочностью и трудолюбием, а также над верностью чувств!

– Ты говоришь о Мальволио? Не худо было бы и нам сыграть подобную шутку с миссис Хорсмен, – Марк уже настолько загорелся идеей, что не собирался теперь от нее отказываться. – Если ты не хочешь участвовать в спектакле, Дженни, мы поймем твои чувства и не будем тебя заставлять. Лучшее, что ты можешь сделать, – это сопровождать нашу игру музыкой. Так ты поможешь нам скрыть свои огрехи и подскажешь зрителям, когда надо плакать, а когда смеяться, если они сами не догадаются.

– К тому же публика не уснет во время спектакля, – заметила Полли, не слишком-то жаловавшая игру сестры на фортепьяно.

Дженни, которая обучалась игре у гувернантки сестер Марка, хотела было обидеться, но юноша тут же поспешил сгладить бестактность ее сестры:

– Никто не сможет сказать ничего худого о твоем исполнении, Дженни, пусть у тебя и не было настоящего учителя. Но твои старания привели к высокому мастерству, которого никогда не смогли бы достичь мои сестры. Вспомни, как они тебе завидовали, хотя ты намного моложе их, а уже в тринадцать лет играла лучше, чем Энн в восемнадцать!

Дженни немного успокоилась, так как слова Марка были полны дружеской заботы, совсем как в те годы, когда он отвлекал сестер, предоставляя Дженни возможность посидеть за фортепьяно. В целом постановка «Двенадцатой ночи» была одобрена, и дело дошло наконец до распределения ролей:

– Герцогом Орсино буду, конечно, я. Ты, Томас, полагаю, великолепно исполнишь роль шута. Мисс Дорис Мэй сойдет за Марию, а жених мисс Долни, этот напыщенный Фоксли, – вылитый Мальволио. Виолой, я думаю, займется мисс Полли, – Марк улыбнулся и подмигнул Полли, ничуть не смущенной этим вольным жестом.

– Как, Полли? – Дженни не смогла понять, шутит Марк или говорит серьезно.

– Конечно, а что в этом странного? На роль Себастьяна мы пригласим Бертрама Тайгера, они с Полли, да простит меня мисс Браун, одинакового сложения и почти одного роста, к тому же оба рыжеватые, так что на расстоянии вполне могут сойти за близнецов.

Полли, отнюдь не стеснявшаяся упоминания о своей величественной фигуре, с восторгом приняла идею Марка, Томас, добродушно усмехаясь, согласился с доводами друга, так что мнение Дженни, не участвующей непосредственно в спектакле, значения не имело.

Вскоре между молодыми соседями и их вновь прибывшими гостями были распределены и другие роли, за исключением одной из главных героинь. На это прискорбное упущение наконец обратил внимание мистер Притчард:

– Друзья мои, а как же Оливия? Про нее то мы и забыли! Какая из наших достойнейших соседок гордо примет на себя бремя первой красавицы и звезды нашей постановки?

– Разве я не сказал? – вроде бы удивился Марк. – Разумеется, мисс Корделия Марч. Кто, кроме нее, достоин обоих этих титулов?

– Ах ты, мошенник! – вскрикнул Томас. – Ты сразу же это придумал, как только вызвался быть герцогом Орсино! И как это я не догадался сразу, болван я этакий!

– Умерь силу своих выражений при дамах, Том. К несомненной красоте мисс Марч добавляется еще и родство с семьей священника. Если мы не хотим разгневать попечительский совет, о чем переживает наша Дженни, лучшего способа, чем пригласить родственницу мистера Бродвика, я не вижу. Его одобрение наложит печать молчания на рты всех этих дам во главе с миссис Хорсмен.

– Твое коварство безгранично, Рэдволл! Но ничто не убедит меня, будто ты выбрал мисс Корделию не потому, что должен будешь играть влюбленного в нее героя. Представляю, какими пылкими будут ваши репетиции, – рассмеялся Томас, не подозревая, сколько огорчения приносит этими словами старшей мисс Браун.

– Как бы там ни было, ты не должен забывать, что женится-то он в конце концов на Виоле, то бишь на мисс Полли, – улыбнулся и Марк, снова подмигивая последней.

Полли ответила ему тем же, когда в комнату вошла Алисон, вынужденная отвлечься от ее расходных книг из-за громких возгласов и смеха из гостиной. Марк тут же добавил к своим манерам весь присущий ему запас галантности и такта, который извлекал на свет по мере необходимости, и с легкостью заручился одобрением миссис Браун, хотя последняя была несколько удивлена ролью, отведенной ее младшей дочери. Впрочем, в комедийном таланте Полли сомневаться не приходилось, и матери оставалось только надеяться, что его блеск заставит зрителей забыть о пухлых щеках и объемной талии девушки. Другим преимуществом подобного развлечения в глазах Алисон было участие в подготовке к концерту значительного числа молодых людей из достойных семей, которое могло привести к сближению одной из ее дочерей с кем-нибудь из них.

Ей даже стало казаться, что Полли уже знала о готовящемся вечере в тот момент, когда с такой уверенностью говорила о своей будущей помолвке. Возможно, Алисон недоглядела, и дочь увлеклась кем-либо из соседей, и даже не исключено, что она питает надежду на взаимность. В таком случае, кроме приятно проведенного времени, спектакль принесет неоспоримую выгоду ее семье, а упускать выгоду Алисон не намеревалась. Поэтому она охотно пообещала всячески содействовать в успехе задуманного мероприятия, пригласила молодых людей проводить репетиции в ее скромном жилище и даже согласилась принять участие в подготовке мужского костюма для Полли, так как он единственный требовал шитья.

Она же предложила дочерям на время праздников снять черные платья, чем порадовала Полли и привела в ужас Дженни, которая, впрочем, была уже настолько под влиянием настроений компании, что не осмелилась возражать громко, про себя пообещав, что ее наряд по своему виду не будет сильно отличаться от траурного.

8

Подготовка домашних постановок и концертов – едва ли не единственное дозволенное развлечение, во время которого молодежь может свободно общаться друг с другом без особого присмотра старших. Неудивительно поэтому, что идея мистера Рэдволла и его друзей была более чем восторженно принята теми из соседей, кого пригласили поучаствовать в этой затее. Те же, кого не позвали, не сочли возможным отклонить приглашение на праздник, назначенный на вечер двадцать пятого декабря, но корни обиды пустили ростки не в одном доме. Предприятию было бы не миновать дурной славы, если бы не красноречие Марка Рэдволла, лично объехавшего обойденных вниманием знакомых и сумевшего внушить им незаменимость их в качестве зрителей. Он так пылко расписал все тяготы, павшие на плечи артистов, и так красочно обрисовал потребность в доброжелательных зрителях, которым предстояло распространить хвалебные отзывы по всей округе, что никто не смог отказать ему в такой малости. Особенно легко поддались на уговоры молодые леди, каждая из которых уже представила себя в креслах перед сценой, где красавец Марк Рэдволл исполняет арию влюбленного только для нее одной.

Будущий мировой судья мистер Фоксли сначала было усомнился в чести, оказанной ему ролью всеобщего посмешища Мальволио, но Полли вместе с его невестой мисс Долни убедили молодого человека, что фигура Мальволио на самом деле содержит гораздо больше величия и трагизма, чем привыкли думать обыватели, и единственно талант Фоксли вполне может вознести эту роль на заслуженную высоту.

Из мисс Корделии сперва получалась совершенная Оливия. Она с таким бесподобно надменным видом принимала посланца влюбленного в нее герцога Орсино, что наблюдательному зрителю становилось понятно – в эту сцену она вложила все свое недоброжелательное отношение к мисс Полли, изображающей вестника несчастного воздыхателя. Дальше дела пошли не столь хорошо, мисс Марч никак не могла правдоподобно изобразить страсть к Себастьяну, что, по правде говоря, можно было понять – плотный улыбчивый Бертрам Тайгер и впрямь напоминал Полли и никак не мог явиться идеалом мужской красоты для такой девушки, как мисс Корделия. Напротив, она словно бы позабыла, что должна отталкивать Орсино, и одаривала Марка не в меру нежными улыбками. Весь его талант режиссера не мог ничего тут изменить, и оставалось только снова и снова репетировать с мисс Марч, чего она, собственно, и добивалась.

Как и ожидалось, Полли в обеих своих ролях блистала красноречием, удивительно быстро запоминая текст. В свою очередь, ей особенно хорошо удавалось изобразить равнодушное, если не сказать больше, отношение к Оливии.

Остальные участники постановки если и не демонстрировали выдающихся способностей, то хотя бы компенсировали недостаток умения большим энтузиазмом.

Неожиданным открытием явилось то, что приходский учитель оказался невероятно стеснительным. Его полная неспособность выступать перед высокой публикой чуть было не лишила детский хор возможности поучаствовать в представлении, и только вдруг обнаружившиеся в мисс Форест таланты дирижера спасли рождественский гимн от краха.

Словом, как бы ни прошло само представление, уже одна идея его устройства так оживила всю округу, что Рождества стали ожидать с утроенным нетерпением как пожилые, так и молодые жители Риверкрофта.

Сидящая на диване в своей гостиной старая графиня наблюдала за внуком, который безудержно метался по комнате, принимая самые причудливые позы и издавая непонятные восклицания, что в глазах молодого человека являлось репетицией его признания Оливии.

– Как по-вашему, мадам, сегодня эта сцена удается мне лучше? – юноша наконец выдохся и обернулся к авторитетному судье, надеясь втайне на горячее одобрение.

– Лучше бы ты вовсе выбросил эту сцену из постановки! Мало того, что ты безбожно перевираешь Шекспира, так еще доведешь до неврастении всех наших служанок!

– Как, почему? – Марк знал, что бабушка не упустит возможности покритиковать его, но подобного принижения его гения он не ожидал.

– Вчера ко мне в слезах явилась Кэтти-Энн и сказала, что хочет уволиться, так как ее подозревают в воровстве, а она честная девушка. После долгих уговоров мне удалось вытянуть из нее, что мистер Марк обвинил ее в краже чего-то, чего она и в глаза не видела. Что ты скажешь на это?

Ошеломленный Марк развел руками:

– Я ничего ей не говорил, она хорошая девушка и, конечно же, не заслуживает никаких упреков. Правда, она заходила в бильярдную, где я репетировал, но не помню, какое из моих высказываний могло навести на столь странные мысли.

– Ты не помнишь, так я тебе напомню. По словам девушки, когда она вошла в комнату, чтобы переменить цветы в вазах, ты набросился на нее с криком: «Верни мне то, что ты украла!» Отвечай немедля, было такое?

Марк смущенно почесал нос:

– Я как раз проходил свидание с Оливией, но репетировать такие эмоциональные сцены одному скучно и не вызывает такого вдохновения, как при наличии партнера, и приход Кэтти-Энн с охапкой цветов показался мне удачным случаем. Когда обращаешься к кому-то, все слова выглядят убедительнее. Ну да, я и произнес что-то, видимо, то самое выражение, которое она вам передала. Я, конечно же, имел в виду похищенное Оливией сердце, и я бы объяснил ей, что репетирую, но эта глупышка бросила цветы и с рыданием выбежала вон. Пока я собирал всю эту зелень, ее и след простыл. Я не знал, что она отправилась прямиком к вам.

– Хорошо, что она не направилась к твоей матери! Так напугать девушку, и к тому же в пьесе нет ничего подобного! – продолжала громыхать престарелая дама.

– Некоторые выражения Шекспира немного устарели, и я заменяю их более современными, – пытался оправдаться Марк. – А Кэтти-Энн я куплю веер или зонтик, и она меня простит.

– Они все тебя прощают, негодник. И до каких же это пор, интересно, ты будешь порхать вокруг девушек, как беспечный мотылек?

Марк поморщился – неожиданная смена темы была привычным делом в разговоре с бабушкой, но до сих пор она и его отец не заводили разговора о женитьбе, тогда как его матушка восполняла этот пробел за троих.

– Ты же знаешь, я восхищаюсь красотой всех девушек, которые встречаются на моем пути. Выбрав какую-нибудь одну, я утрачу безвозвратно всех остальных.

– Это говорит о прискорбном недостатке здравого смысла. Надеюсь, это у тебя не по моей линии.

– Разве чувство прекрасного называется глупостью? – Марк любил спорить с бабушкой даже и ради самого удовольствия потягаться с столь сильным противником, а в данном случае он еще и чувствовал свою правоту.

– Ты видишь только внешнюю красоту, а их душевные качества тобой полностью игнорируются. Тогда как, и тебе это уже много раз говорили, для семейной жизни важнее всего внутренняя сторона супругов, а внешняя красота долго не продержится. Взять хотя бы твою последнюю пассию, мисс Марч. Она прелестно выглядит и была бы еще прелестнее, если бы раскрывала рот только для того, чтобы поесть или спеть песенку. Так ведь нет же. Кто-то, вероятно ее сестра, внушил ей, что она лучше привлечет внимание, если будет говорить всякие глупости, – резкая отповедь старой графини скорее позабавила Марка, чем огорчила, так как он знал о лучших побуждениях, владеющих его престарелой бабушкой.

– Вы ошибаетесь, мадам, если думаете, что я не замечаю той малости душевных качеств, которыми обладает мисс Марч. Об этом я вам и говорю, дорогая бабушка, – я преклоняюсь перед красивым личиком и не рассчитываю на большее. Кто вам сказал, что я женюсь на мисс Марч?

– Твоя мать уже третий месяц с тревогой ожидает этой новости.

– Я не буду разочаровывать ее чаяний, иначе она тут же начнет искать мне невесту.

– Но ты же собираешься когда-нибудь образовать семью? – На самом деле бабушка беспокоилась об этом больше, чем хотела показать внуку, и даже облегчение от того, что Марк не планирует женитьбы на мисс Марч, не рассеяло тревогу.

– Когда-нибудь, несомненно. Но я женюсь только на женщине, с которой, помимо очарования от ее красоты, мне будет нескучно. Мои родители разговаривают только о деньгах и о погоде, и их пример отбивает у меня всякую охоту выбирать себе невесту из тех молодых леди, на которых все время указывает матушка. Ах, если б я мог найти девушку, похожую на вас! – последнее восклицание шло из глубины души молодого человека.

– Навряд ли твоя мать потерпит в доме еще одну сварливую особу с дурными манерами. Да и где ты такую найдешь? – Графиня Розамонд была польщена, но старалась скрыть это от внука.

– У вас доброе сердце, бабушка, и вы говорите то, что думаете. Ни с кем мне не бывает так весело болтать, как с вами и Полли Браун.

– Тебе тоже нравится эта девушка? – миссис Рэдволл улыбнулась, как всегда при воспоминании о задорном блеске темных глаз девушки.

– О да. Она не такая тихоня, как Дженни, но так же хорошо умеет слушать. И тоже говорит то, что думает.

– Кстати о Дженни, ты не хотел бы, чтобы твоя жена походила на нее? – Если Марк и почувствовал подвох в этом вопросе, то никак не показал этого.

– Дженни – самое славное существо из всех, кого я знаю, и мое детство не было бы и вполовину таким счастливым, если бы я с ней не встретился. Признаться, я обменял бы всех своих трех сестер на нее одну, но в качестве жены она, наверное, лучше подойдет кому-либо, похожему на покойного мистера Брауна. Я не увлекаюсь чтением, кроме стихов и пьес, я не люблю тихие беседы и безмолвное созерцание какого-нибудь садика или прудика, так что и ей я не подхожу. Она была бы несчастна со мной, а этого я не допущу.

Старая дама в очередной раз всерьез задумалась, не настало ли уже время объяснить Марку, что без него Дженни будет гораздо несчастнее, но появление самой девушки помешало ей изменить ход нашей истории.

Дженни, порозовевшая на холодном воздухе, вошла с папкой нот, чтобы окончательно утвердить репертуар, который ей предстоит играть по ходу пьесы, и графиня удалилась, оставив молодых людей увлеченно обсуждать, какой ноктюрн подходит к какой сцене.

9

Вечером двадцать третьего декабря все участники концерта, включая сирот из приходской школы, были приглашены в дом Рэдволлов на последнюю репетицию представления, за которой должен был последовать ужин. Для того чтобы настроить участников на нужный лад, детей послушали первыми. Гимн в их исполнении звучал нежно и трогательно, а мисс Форест в роли дирижера превзошла самое себя. Получив заслуженные аплодисменты, детишки в сопровождении стесняющегося учителя и пунцовой от гордости и смущения мисс Форест отбыли в малую столовую подкрепиться, а оставшиеся члены компании небольшими группками разошлись по комнатам, чтобы прорепетировать сначала отдельные сцены, а после ужина – пьесу целиком.

Дженни Браун, отыграв еще раз все этюды, долженствующие сопровождать ход спектакля, распрощалась и отправилась навестить Сару Долни. Мисс Сара сильно простыла и вот уже три дня лежала в постели, заливаясь слезами, так как болезнь практически лишала ее шансов увидеть триумф своего жениха на подмостках сцены. Добросердечная Дженни в который раз собиралась утешать подругу и обещать после спектакля немедленно явиться к ней и во всех подробностях рассказать о происходившем.

В большой гостиной молодая графиня Рэдволл, будучи не в настроении от того, что ей приходилось находиться в одном доме с миссис Браун и ее дочерьми, которых она не выносила, сидя за столиком у окна, торопливо подписывала приглашения тем из вновь прибывших к ее соседям гостей, кого считала достойными чести быть приглашенными в ее элегантный дом. Граф Рэдволл спрятался от суеты и шума в курительной комнате, где играл в шахматы с мистером Бродвиком. Последний безнадежно проигрывал, но тем не менее изображал из себя знатока.

Старая графиня вспоминала развлечения своей молодости, по мере сил помогая Алисон доделывать костюм Полли и не без злорадства наблюдая, как кривятся лица миссис Пич и миссис Хорсмен, когда она употребляла выражения, несовместимые в глазах общества со словом «леди».

Коротко говоря, каждый был занят своим делом до того момента, как был подан сигнал к ужину, и молодежь потянулась в гостиную, чтобы затем направиться в большую столовую, чинно и благопристойно, следом за молодой графиней, которая очень тщательно следила за соблюдением подобных ритуалов. Присутствие старой графини сегодня лишало ее возможности главенствовать за столом, но порядок должен был соблюдаться неукоснительно. Вскорости в комнате собрались почти все участники представления, и в этот момент мисс Марч спросила, обращаясь ко всем сразу:

– А где мистер Рэдволл?

Томас Притчард поспешил ответить на этот вопрос, так как участники компании начали озираться, пытаясь определить, все ли собрались – задержка могла вызвать неудовольствие графини.

– Они с мисс Браун отправились репетировать в библиотеку, у них не очень получается одна сцена, и мисс Полли просила позвать их, когда будет пора садиться за стол, – исчерпывающее объяснение юноши вызвало ревнивую досаду на лицах миссис Теодоры Рэдволл и мисс Корделии, но они не успели каким-либо образом выразить свое отношение к этому факту.

– Ну что ж, библиотека как раз на пути в столовую, мы позовем их по дороге, а сейчас самое время отправляться, иначе кое у кого заурчит в животе, – высказывание старой графини вызвало одновременно веселые смешки и неодобрительное перешептывание в обществе.

Тем не менее, пропустив вперед хозяек дома, гости парами и тройками высыпали в широкий коридор, ведущий в открытую по случаю сборища большую столовую. Проходя мимо библиотеки, Розамонд Рэдволл небрежно распахнула дверь с намерением позвать внука и Полли, и той части компании, которая следовала сразу за старой дамой, открылась сцена, способная во все времена привести в сильнейшее волнение родственников молодого человека и юной девушки.

Два томика Шекспира лежали рядышком на полу, а парочка, сидя на ковре перед камином и точно так же прильнув друг к другу, самозабвенно целовалась, являя пример полного погружения в выбранное занятие, ибо шум растворившейся двери никоим образом не дошел до органов их чувств.

Старая графиня хмыкнула, выражая таким образом заинтересованность в происходящем, ее невестка же, схватившись за сердце, истерично выкрикнула:

– Марк!

Шедшей следом Алисон показалось, что пол под ней скакнул в сторону, и она ухватилась за дверной косяк, чувствуя, как напирает сзади толпа любопытствующих гостей, уже сообразившая, что вызвано какой-то серьезной причиной. Кто-то, мисс Мэй или мисс Марч, громко ахнул, и молодые люди наконец прервали свое увлекательное занятие. Повернувшись к толпе в дверях, Марк улыбнулся и слегка укоризненно заметил:

– Надо было постучать.

Полли скромно потупила взгляд, однако Алисон успела заметить на ее лице полное отсутствие какого-либо смущения.

– Что ты делаешь, Марк?! – еще более визгливо выкрикнула графиня, с трепетом опираясь на руку подоспевшей миссис Бродвик.

– Матушка, бабушка, дорогие гости! – самым торжественным тоном начал молодой Рэдволл, и только хорошо знавшие его могли уловить веселье в голосе юноши. – Мои чувства к мисс Полли Браун возобладали над благоразумием, и я, почтительно призывая всех вас в свидетели, прошу ее стать моей женой.

Вот так Полли Браун получила предложение руки и сердца, сидя на ковре в библиотеке графа Рэдволла.

С торжествующей улыбкой Полли вложила пухлую ручку в руку Марка и согласно наклонила голову:

– Я признательна вам за предложение, мистер Рэдволл, и с радостью приму его.

Никогда еще она не выражалась так правильно и учтиво, и мы осмелимся предположить, что это был первый и последний пример хороших манер, продемонстрированный Полли за всю ее жизнь, прошлую и будущую.

Чувствуя, что должна что-то сказать, вне себя от ужаса, смятения и даже гнева, Алисон воскликнула, отлипая от косяка:

– Мигрень на оба ваши дома!

Потом она и сама не могла понять, почему именно эта фраза была ее первой реакцией на замужество дочери. Вероятно, Шекспир, владевший последние две недели умами всей округи, оказал и на нее свое благотворное влияние, и только недостаточное знание предмета не позволило ей произнести свою реплику без ошибок.

– Наши дома, моя дорогая Алисон, поскольку теперь, как я понимаю, мы с вами станем родственниками, – не замедлила ответить старая графиня.

– Нет, Марк, нет, ты не можешь говорить это серьезно! – продолжала истерику молодая графиня, уже смутно чувствовавшая, что непоправимое случилось.

Марк тем временем поднялся на ноги и помог встать Полли, проявившей неожиданную для всех грацию движений, какая бывает у толстых людей, только если они совершенно здоровы и полны жизни.

– Я джентльмен, мама, и не беру обратно своего слова. Разумеется, я говорю совершенно серьезно, и я женюсь на мисс Браун, с вашего благословения или без оного.

Графиня вовремя вспомнила, что за ее спиной волнуется не менее дюжины зрителей, а значит, необходимо выдержать удар с достоинством, поэтому только обессиленно кивнула, сдаваясь на милость горькой судьбы.

Полли подошла к старой графине, обойдя по пути молодую, и, почтительно склонившись перед нею, произнесла:

– Вы позволите теперь называть вас бабушкой?

Пожилая дама ласково привлекла к себе девушку и одобрительно сказала:

– Ну конечно же, дорогая моя девочка. Лучшей внучки я для себя и не пожелала бы. Но, ах, какие же вы шельмецы оба! Так умело все скрывать! Не застань мы вас врасплох, когда мы бы узнали о вашей новости?

По лукавому блеску сияющих глазок над плечом бабушки Алисон внезапно ясно поняла, что вся сцена была тщательно спланирована Полли, по крайней мере, уж ее-то никто не застал врасплох. Она бы не поручилась, что Марк принимал участие в этой затее, но Полли явно не случайно попросила мистера Притчарда зайти за ними в библиотеку, хотя там хорошо был слышен гонг, призывающий к столу.

На этот вопрос молодые люди предпочли не отвечать, что добавило Алисон уверенности – Полли ловко подтолкнула молодого человека к действиям, заставив его скомпрометировать себя подобным образом.

Гости принялись хором поздравлять парочку, Марк по очереди обнимал мать и бабушку, а Полли подошла к матери:

– Я сдержала свое обещание найти жениха до Рождества, матушка. Но ты, кажется, не рада за меня?

– Дорогая моя, я просто очень сильно удивлена таким поворотом событий. Конечно же, я поздравляю тебя с обретенным счастьем, но как мы скажем об этом Дженни?

К чести миссис Браун, это была главная мысль, занимающая ее последние пять минут и отодвинувшая на задний план ожидаемую радость от будущего счастья и богатства младшей дочери перед лицом непоправимого горя старшей.

– Как, разве Дженни не будет рада за нас? – недоумение на лице Полли сказало старой графине, прислушивавшейся к разговору, что Полли не знала о влюбленности сестры, а именно это единственно и смущало бабушку в отношении к будущей внучке.

Пожилая дама не хотела верить, что девушка хладнокровно игнорировала чувство сестры ради собственного благополучия, но, похоже, Дженни не была открытой книгой для людей, знавших ее не так долго, как родители и старые друзья. Однако Розамонд Рэдволл про себя от души посочувствовала старшей мисс Браун и этим ограничилась, так как ее сейчас занимали заботы собственной семьи. Не дав Алисон времени ответить дочери, она провозгласила:

– Нечего стоять тут как стадо баранов! Отправимся немедля в столовую и выпьем за помолвку моего единственного внука! Все обсуждения можно оставить на потом.

Ее речь была принята аплодисментами со стороны молодежи, публика постарше сгрудилась вокруг графини Теодоры, поддерживая и ободряя ее, и Алисон ничего не оставалось, как поздравить будущего зятя и под руку с ним направиться в столовую.

Граф Рэдволл был извлечен из курительной, где они с мистером Бродвиком задремали над шахматной доской, чтобы благословить молодых и выпить бокал шампанского. Убедившись, что мать его одобряет решение Марка, граф с облегчением произнес положенные слова, и вся компания наконец уселась за стол.

Аппетита лишились только молодая графиня и мисс Марч, вздыхавшие над полными тарелками, а все остальные радостно произносили тосты за молодых, не забывая обильно закусывать. Пример подавала старая графиня, дамы из попечительского совета, несмотря на полное неодобрение случившегося всеми, кроме миссис Пич, от нее не отставали, и молодежи оставалось только следовать за старшим поколением.

О репетиции после ужина речи уже не шло, так как мисс Марч сослалась на головную боль и гордо удалилась в сопровождении мистера и миссис Бродвик. Следом и мисс Мэй с кислым видом поздравила Полли и также отправилась домой, намереваясь по дороге заскочить к нескольким соседям, не желая упускать возможность стать вестницей поразительной новости. В этом стремлении от нее не собирались отставать миссис Хорсмен и миссис Пич, да и молодые люди тоже, так что вскоре и оставшаяся часть гостей покинула гостеприимный дом, радуясь, что вечер, от которого они ждали только веселой репетиции, превзошел все их ожидания и принес с собой столько интересного.

Будущие родственники остались наконец в одиночестве в огромном холле, и Марк, придерживая под руку невесту, повернулся к Алисон:

– Я думаю, мы в полной мере выполнили долг перед соседями, боюсь, даже наш спектакль не превзойдет по силе произведенного впечатления сегодняшний вечер. А теперь пора уже обрадовать Дженни, ведь больше всего я хочу поделиться своим счастьем с ней, да и Полли, я думаю, тоже. Она всегда была мне ближе, чем родные сестры, а теперь станет ею по праву.

Молодая графиня Рэдволл скорчила злорадную гримасу, словно страдания Дженни хотя бы в малой степени должны были пролить бальзам на ее рану, старая графиня сочувственно покачала головой, но на этот раз у нее не нашлось слов. Алисон повернулась к молодым людям и медленно произнесла:

– Прежде чем мы отправимся домой, я хотела бы поговорить с вами обоими.

– Что-то случилось, матушка? Мне показалось, что ты весь вечер только делала вид, что довольна нашей помолвкой. – Полли была бы уже обижена на равнодушие матери, если бы не тревожилась из-за ее озабоченного выражения лица.

– Думаю, вам надо пойти и выслушать вашу матушку, дитя мое. Если позволите, Алисон, я бы хотела поприсутствовать при вашей беседе, – вмешалась пожилая дама.

– Вы очень обяжете меня, миссис Рэдволл, если поддержите во время этого нелегкого разговора. Должна признаться, я в полной растерянности.

– Ах, полноте, миссис Браун! Вы давно поняли, что ваша старшая дочь не прельстит моего сына, и решили подсунуть ему младшую! – Молодая графиня сдерживалась весь вечер, но больше терпеть она не могла.

– Что-о?! – хором воскликнули Марк и Полли.

Старой графине и Алисон оставалось только беспомощно развести руками. Если обе они и хотели тактично рассказать Марку о давней влюбленности в него бедняжки Дженни, то после слов леди Рэдволл об этом можно было забыть. Теперь надо было говорить прямо, но пожилая женщина не собиралась спускать невестке такой грубости в отношении своих друзей:

– Теодора, я бы попросила вас уважать выбор вашего сына. В отличие от вас, он живет сердцем, и это самый правильный путь. Посмотрите наконец, куда завела вас ваша чопорность и мнимое благонравие! Ваш муж избегает вас, ваши дочери несчастливы с мужьями, которых вы выбрали им, вокруг вас собралось общество ханжей и лизоблюдов! Нет уж, покалечить еще и жизнь моего внука я вам не позволю! А теперь оставьте нас, все, что вы могли испортить, вы уже испортили! Сайлас, не стой столбом и проводи свою жену в ее комнаты!

Присутствующие были шокированы. Старая графиня время от времени резко отзывалась о поступках и характере своей невестки, но никогда она не была столь уничтожающе откровенна. Сын ее, так и не научившийся подавать голос в семейных делах, послушно подхватил под руку задыхающуюся от рыданий жену, с извиняющимся видом поклонился Алисон и повлек супругу в сторону лестницы. Теодора не могла выдавить из себя ни одного внятного слова, ее губы шевелились, как бывает у выброшенной на берег камбалы, но оттуда вырывались только неясные звуки, не могущие, впрочем, обмануть присутствующих относительно их смысла.

На лице Марка и Алисон отражались неловкость и сожаление, и только Полли, будущая графиня Рэдволл, и Розамонд, графиня бывшая, были вполне удовлетворены посрамлением нынешней обладательницы титула.

– Ну что ж, теперь никто не помешает нам обсудить ситуацию, – пожилая дама направилась в библиотеку, и остальные послушно потянулись за ней.

После того как все расселись вокруг большого стола, купленного бог знает каким по счету графом Рэдволлом, Алисон, понимая необходимость начать откровенный разговор первой, медленно произнесла:

– Полли, есть одно обстоятельство в жизни твоей сестры, о котором мы тебе не рассказали. Она – в силу своей стеснительности, я – потому что не хотела обсуждать эту тему. Виной всему мое молчание, но теперь уже слишком поздно пытаться что-либо исправить, поэтому нам остается только поддержать Дженни и уповать на то, что она скоро утешится.

Движением руки прервав попытки Полли что-либо спросить, Алисон продолжила:

– Потерпи, Полли, я закончила вступление. Секрет Дженни состоит в том, что она уже много лет безответно влюблена в мистера Рэдволла, и тот факт, что он этого действительно не замечал и видел в ней только сестру, не смягчит ее горя. Я буду переносить ее утрату вместе с ней, и, вероятнее всего, нам лучше куда-нибудь уехать на время. Вид вашего счастья помешает ей вернуть душевное равновесие.

Молодые люди были поражены известием – откуда угодно они могли ожидать препятствий, но не со стороны Дженни.

– Бабушка, неужели ты знала об этом? – с мукой в голосе вскричал молодой человек, перед взором которого, вероятно, проносились картины его признаний Дженни в своих многочисленных увлечениях.

– Разумеется, мой дорогой, это мог узнать каждый, кто дал бы себе труд присмотреться повнимательнее к Дженни, когда ты находишься рядом с ней. Возможно, мне следовало раскрыть тебе глаза и спросить о твоих планах, раз этого не хотела делать твоя мать, но я думала, ты сам все поймешь со временем, и только твоя молодость и беспечность пока мешают тебе. Кто же знал, что все так изменится и тебе по сердцу придется Полли…

– О, матушка! Тебе надо было рассказать мне, – от искреннего огорчения лицо Полли враз побледнело и осунулось.

– Разве это что-нибудь изменило бы? – Алисон пристально вглядывалась в глаза дочери, пытаясь понять, насколько сильна ее привязанность к жениху.

– Конечно, нет. – Ей показалось или небольшая заминка в ответе все же была?

На этот вопрос Алисон так и не смогла найти ответа. Обычно искренняя, Полли оказалась весьма сдержанной в описании развития своего романа с Марком Рэдволлом. Молодой человек был более откровенен, но на его суждения она привыкла смотреть с иронией и не принимать его бесконечные влюбленности всерьез.

Однако на сей раз дело дошло до помолвки, и юноша, похоже, был настроен решительно. То, что Полли смогла настолько увлечь его, никак не укладывалось в голове Алисон, и только много позже она осознала простой факт – мужчина обычно ищет жену, походящую на его идеал женщины. Чаще всего это бывает мать, но в данном случае воплощением всех необходимых достоинств являлась бабушка, а Марку вряд ли суждено было встретить еще какую-либо девушку, так напоминающую Розамонд Рэдволл, как Полли.

Сейчас же миссис Браун оставалось признать, что сказанного и сделанного уже не изменить, и надо теперь постараться смягчить удар для Дженни.

– Оставайтесь здесь, я сама попробую переговорить с дочерью. Полли, возможно, тебе не надо пока являться перед ней, а твоему жениху и тем более. Пусть она немного успокоится, и вы поговорите как сестры. Что касается мистера Рэдволла, думаю, ему не стоит показывать Дженни, что он знает о ее привязанности. Хотя бы самолюбие ее не будет страдать от унижения.

Миссис Рэдволл одобрила решение Алисон и предложила ей не откладывать неизбежное:

– Поспешите к ней, моя дорогая. Наши соседи мгновенно разнесут новость на тридцать миль в округе, и гораздо хуже будет, если Дженни узнает обо всем от чужих людей. Она может не сдержать эмоций и потом до конца жизни мучиться от стыда. А с вами, молодые люди, мне есть о чем поговорить.

Алисон почувствовала страх при мысли о миссис Хорсмен или миссис Бродвик, которые могли причинить ее девочке излишнюю боль, и немедленно отправилась домой. Марк же и Полли остались отвечать на вопросы пожилой графини, которая непременно хотела знать, как это им удалось так долго всех обманывать.

Часть II

10

– Она что-нибудь съела сегодня? – Задав этот вопрос, миссис Джозефина Грантли положила себе на тарелку еще грудинки.

Почтенная дама, сидящая за обильно накрытым столом в обширном утреннем одеянии, украсила бы собой жанровую сценку одного из великих голландцев. За неимением последних ее большой портрет в стиле Гейнсборо украшал стену столовой, приличествующей формами и убранством для трапез столь важной персоны. Изображение ее покойного мужа Перегрина Грантли, гораздо меньших размеров, приютилось в коридоре между гардеробной и будуаром как единственное в доме напоминание о том, что он существовал в этом мире.

– Она съела пончик, тетушка, – ответила Алисон, стоящая у окна и наблюдающая за вялым мартовским дождем, который настолько же отличался от живительного майского, как сама стройная, подвижная Алисон от внушительной тети Джозефины.

– Этого недостаточно, заставь ее! – скомандовала миссис Грантли, не представляющая себе, как можно ограничиться пончиком в таком важном деле, как завтрак.

– Боюсь, это бесполезно, тетя. Она прибавила после болезни три фунта, и доктор говорит, что этого пока достаточно, мы не должны давить на нее.

– Доктора вообще утверждают, что чем вкуснее еда, тем больше надо от нее отказываться! Дженни и так уже превратилась в мумию, подобную которой недавно выставляли в Британском музее. Моя подруга Роз Корниш затащила меня посмотреть на нее, и я чуть не умерла от отвращения. Что уж тогда говорить о мужчинах, которых по жизни ведет желудок! Ни один из них ни за что не посмотрит на такую худышку!

Сейчас, после двух месяцев проживания под крышей тетушки Джозефины, Алисон отчетливо понимала, на каких устоях держится мир тети и как они повлияли на внешность и привычки Полли. Если в этом случае ничего поделать было уже нельзя, то за Дженни Алисон вполне могла побороться:

– Я не буду ее принуждать, дорогая тетушка. Она и дома никогда не ела много по утрам. Вечером, после театра, она проголодается и сама покушает то, что захочет.

Тетушка еще немного поворчала и вернулась к грудинке, а ее племянница – к созерцанию дождя за окном. Бездеятельность угнетала Алисон, но она готова была потерпеть ради выздоровления дочери.

Этажом выше Дженни также глядела в окно, и унылый дождь казался ей очень подходящим спутником в ее горе. Девушка сидела в оконной нише, опираясь спиной на подушки и время от времени перелистывая сонеты Шекспира, неизменно выискивая среди них самые печальные. За последние два месяца тетя Джозефина уже не раз бесцеремонно отбирала книгу, но Алисон удавалось вернуть ее дочери, так как она не желала отнимать у бедняжки и это слабое утешение. На первой странице еще можно было рассмотреть закапанную слезами расплывшуюся надпись: «Дорогой малышке Дженни от Марка. Читать не более одного сонета в день».

Чтобы не томить неизвестностью нашего читателя, вернемся на три месяца назад, в суетливые предновогодние дни, наполненные радостными хлопотами для всех, кроме семейства Браун.

Как ни стремилась Алисон оградить дочь, ей не удалось первой переговорить с Дженни о помолвке ее сестры. Мистер Фоксли сразу же после приснопамятного ужина устремился в дом своей невесты, чтобы с присущей ему скрупулезностью изложить все детали произошедшего в доме Рэдволлов. На беду Дженни, она задержалась у Сары Долни дольше, чем собиралась, так как больная подруга все не отпускала ее от себя, обещав позже отправить домой в карете.

– Дорогие дамы! Я рад, что вы обе здесь, так как мое известие касается в большей степени мисс Браун, – едва войдя в комнату Сары, начал мистер Фоксли.

При его внушительной фигуре и серьезных манерах, по правде говоря, как нельзя более подходящих к роли Мальволио, чем к должности мирового судьи, столько в них было напыщенности и искусственности, подобная торопливость речи и движений удивила даже его невесту, не говоря уже о Дженни, которая втайне не понимала, что могла хохотушка Сара найти в этом господине. Впрочем, вряд ли Саре с ее личиком озорного жеребенка удалось бы заполучить другого жениха, а целеустремленность молодого человека, чьи предки регулярно занимали высокие посты в графстве, позволяла надеяться на исполнение его планов и вознесение миссис Фоксли на небывалые высоты в обществе. Сейчас же Сара удивленно приподнялась на подушках и уставилась на жениха:

– Дорогой мистер Фоксли, что вы имеете нам сказать?

Дженни с не меньшим интересом поворотилась к вновь пришедшему, опасаясь, как бы мать Марка не запретила устраивать спектакль или не произошло другого несчастья, по разрушающей силе своей сопоставимого с отменой представления, в котором, по правде говоря, ей уже хотелось участвовать.

Не имея сил сдерживать рвущуюся наружу новость, а возможно, и опасаясь прибытия конкурентов, мистер Фоксли выпалил:

– Марк Рэдволл прилюдно сделал предложение мисс Полли вступить с ним в брак! Что вы скажете на это, кто бы мог ожидать такого?

Сара сдавленно пискнула, нервно смяв у шеи кружева своей ночной рубашки, и с испугом уставилась на Дженни. Как верная подруга, она скрывала от жениха подробности сердечных чувств мисс Браун и, будь у нее такая возможность, постаралась бы предупредить мистера Фоксли, чтобы он придержал свою новость, и как-то подготовить к ней Дженни.

Но известие обрушилось на нее так же стремительно, как и тремя часами ранее на гостей Рэдволлов, и сейчас мисс Долни в тревоге оборотилась к подруге, со страхом ожидая обморока, истерики или вообще смерти от разрыва сердца.

Дженни сидела в кресле у постели Сары, и это положение позволило ей не упасть от нанесенного удара. Она побледнела и откинулась на спинку кресла, в то время как дружеская рука Сары ободряюще сжала ее ладонь.

– Как вы сказали, мистер Фоксли? – слабым голосом спросила она.

– Я говорю – поздравляю вас, мисс Дженни, ваша сестра выходит замуж за Марка Рэдволла. Право же, удачная партия! Осмелюсь заметить, вашей семье очень повезло. Признаться, некоторые думали, что все могло сложиться немного иначе, учитывая вашу дружбу с мистером Рэдволлом… Но все вышло наилучшим образом, и ваша матушка, должно быть, счастлива необычайно, ведь она так близка со старой миссис Рэдволл!

Мистер Фоксли еще долго мог бы продолжать в том же духе, если бы Сара не прервала его:

– Дженни, дорогая моя, вы так побледнели, вам нехорошо?

Дженни на самом деле выглядела не лучшим образом, но Сара скорее преследовала цель прервать излияния жениха, так как не сомневалась, что мисс Браун очень и очень нехорошо. Одновременно она сильней сжала руку Дженни, пытаясь хоть как-то намекнуть ей о необходимости соблюдать приличия и втайне желая, чтоб мистер Фоксли провалился куда подальше со своей новостью.

До Дженни, видимо, дошли либо слова мисс Долни, либо ее дружеский жест, по крайней мере, ее замерший взгляд принял осмысленное выражение, и она осторожно, словно боясь упасть, поднялась на ноги, не выпуская руки Сары.

– У меня разболелась голова, наверное, здесь слишком жарко натоплено. Прогулка по свежему воздуху вернет мне румянец, прошу вас, не провожайте меня.

О головная боль! В скольких щекотливых ситуациях ты выручаешь наших дам, сколько разнообразных мотивов ты маскируешь, сколько тайн самоотверженно скрываешь! Если бы тебя не существовало в мире, женщинам пришлось бы тебя изобрести.

Сара понимала, что подруга желает остаться одна, но тревога за душевное состояние бедняжки заставила ее уговаривать Дженни взять карету. Однако мисс Браун так умоляюще посмотрела на свою наперсницу и так робко попросила позволить ей настоять на своем, что мисс Долни не посмела удерживать ее. Тем более что идти было не так уж и далеко, ночь стояла звездная, и сбиться с исхоженного за много лет пути Дженни ну никак не могла.

Мистер Фоксли проводил Дженни до передней и раскланялся, желая поскорее остаться вдвоем с невестой и подробно пересказать ей все случившееся в доме Рэдволлов. Сара разрывалась между любопытством и намерением подбодрить подругу, и, как и следовало ожидать в подобной ситуации, любопытство взяло верх.

Вернувшаяся домой Алисон стремительно обежала все комнаты, но присутствия Дженни не обнаружила. Предчувствие беды было новым для миссис Браун состоянием, тем не менее она доверилась ему, внезапно вспомнив, что дочь должна была быть у мисс Долни, куда наверняка устремился мистер Фоксли в то время, как сама она беседовала с обрученной парочкой в доме Рэдволлов.

Не мешкая, Алисон направилась к соседям, однако матушка мисс Долни сообщила, что Дженни уже довольно давно отправилась домой, вероятно, чтобы отпраздновать в кругу семьи столь радостное событие. Миссис Браун пришлось сделать вид, что она разминулась с Дженни, направившись от Рэдволлов сразу к друзьям, чтоб забрать дочь и вместе пойти домой. Торопливо поблагодарив миссис Долни за поздравления, Алисон бросилась назад, гадая, где может быть Дженни. Худшие опасения ее подтвердились – все семейство Долни уже знало о помолвке Полли и Марка, и Дженни присутствовала при объявлении новости.

Домой Дженни все еще не вернулась, зайти к кому-то она не могла, так как не была настолько близка с кем-либо из девушек в округе, кроме Сары, чтобы поделиться своей печалью. Некоторое время Алисон кружила по улице, растерянно оглядываясь и отрывисто поругиваясь в адрес Полли и Марка, которые, пусть и непреднамеренно, заварили такую кашу.

Наконец миссис Браун вспомнила про садик, где Дженни обычно размышляла, и, обойдя дом, с облегчением увидела на любимой скамейке мистера Брауна сжавшуюся в комочек фигурку. Луна придавала невыразимую грусть открывшейся перед глазами картине, но Алисон некогда было любоваться пейзажем, подскочив к дочери, она принялась тормошить ее, уговаривая немедленно подняться и вернуться в дом.

– Дженни, Дженни, милая, ты простудишься, идем скорее в тепло! Я здесь, с тобой, теперь все будет хорошо! – Когда-то девушка много бы отдала, чтоб услышать такие слова не только от отца, но и от матери, но сейчас наивная вера в силу родительской любви оставила ее.

– Ах, матушка, вы не понимаете! У меня разрывается сердце. – Дженни казалось, будто в грудь ей положили замерзшую птичку, одну из тех, что они с отцом часто приносили домой в холодные зимы, чтобы отогреть и выпустить на волю.

Но сейчас некому было вдохнуть жизнь в маленькое тельце, и этот ледяной комок давил, давил на нее, сталкивая куда-то в холодную тьму.

Когда часом позже Полли наконец вернулась домой, более или менее удовлетворив любопытство старой графини относительно своего романа, Дженни уже бредила в горячке, разбуженная кухарка была отправлена за доктором, а сама Алисон не находила места от тревоги. Вот когда она особенно остро ощутила, как ей не хватает спокойной уверенности мужа, его помощи и безграничной веры в доброту Господа. Возвращению Полли мать обрадовалась так сильно, что не стала ни в чем упрекать девушку, благодарная провидению за то, что она теперь не одна.

Болезнь сестры, вызванная, несомненно, душевным потрясением, к которому прибавилось переохлаждение, стала первым настоящим горем за всю жизнь Полли. В силу разности характеров она не успела сблизиться с Дженни так, как с матерью, но Полли чувствовала некоторое даже благоговение перед нежностью и чистотой сестры, и сейчас ей невыносимо было знать, что она является причиной смертельной опасности, нависшей над Дженни.

Всю ночь женщины не спали, сидя по обе стороны постели больной и слушая ее жалобный лепет, в котором ясно улавливался столь несвойственный Дженни ропот на несправедливость судьбы.

– Почему, о почему? Марк, ты не вернул мне сонеты… неправда, Полли… ноктюрн не выходит, я не могу… зачем она приехала… скажи ей, Марк, – много чего в таком роде пришлось выслушать Полли, чьи заплаканные щеки практически утопили в себе припухшие глазки.

Утром Марк прислал записку, в которой спрашивал разрешения приехать и повидать их, но ему был отправлен категорический отказ от имени Алисон. Полли, впрочем, кратко объяснила причину и приписала, что позже встретится с ним на заветном месте у пруда.

Многочисленные соседи, как назло, с самого утра сочли необходимым являться с поздравлениями, и даже те, кто пренебрежительно относился к Браунам раньше, теперь, когда они так возвысились, собрались завязать с этой семьей самую тесную дружбу. Алисон пришлось собрать все силы, чтобы отвечать хотя бы вежливо, оставив больную дочь на Полли и доктора, с явным любопытством вслушивающегося в бормотание несчастной.

Обеспокоенная рассказом внука о болезни Дженни, сама старая графиня явилась в дом Браунов, чтобы ободрить ее родных и дать им возможность немного отдохнуть, пока она посидит у постели страдающей девушки. С ее присутствием ко всем, включая перепуганного ее деловитостью врача, казалось, вернулись силы, и даже Дженни стала вести себя поспокойнее, подолгу замирая в забытьи, но хотя бы перестав бредить.

Наконец во второй половине дня доктор смог утешить дам, сообщив им, что кризис миновал, и Дженни поправится, но очень не скоро. Еле передвигаясь после бессонной ночи, Полли тем не менее отправилась поговорить с Марком, а Алисон, вняв настояниям старшей приятельницы, прилегла отдохнуть.

Полли вернулась в обществе взволнованного жениха, на лице которого тоже были заметны следы бессонницы и мучительных размышлений. Он еще раз потребовал у доктора заверений в том, что Дженни поправится, и напомнил дамам о проблеме, которая совершенно не занимала их в последние сутки, – завтра наступит Рождество, а с ним и долгожданный день спектакля. Теперь представление следовало отменить, что наверняка ввергло бы в очередную истерику его мать, которую единственно и держало на ногах ожидание приема. Не будь она озабочена тем, чтобы праздник прошел на уровне самого высшего общества, графиня Теодора уже неминуемо с громкими стенаниями легла бы в постель и всячески демонстрировала сыну, как он вгоняет ее в могилу.

Не сговариваясь, обе женщины выступили в пользу устройства спектакля. Так как жизнь Дженни вне опасности, ее семье остается теперь защитить честь и репутацию девушки. Ни к чему давать соседям повод для злорадства и сплетен о том, что мисс Браун умирает от страсти к чужому жениху, а значит, миссис Браун и Полли должны выглядеть ослепительно, ничем не показывая, какая драма разворачивается в их доме. Легкая озабоченность болезнью дочери и сестры – единственно допустимый след на их лицах.

Дженни навещала больную мисс Долни и могла заразиться – вот прекрасная возможность объяснить ее внезапный недуг, и этой версии следует неукоснительно придерживаться. Марк и Полли согласились с решением старших, пообещав приложить все усилия, чтобы их игра выглядела веселой и естественной. На этом Рэдволлы удалились, и мать и дочь остались вдвоем.

– А теперь, я думаю, настало время и мне кое о чем спросить тебя, – начала Алисон.

Больше всего Полли хотелось пойти к себе и лечь в постель, но она чувствовала, что должна хотя бы сейчас послушаться матушку.

– Я не буду попрекать вас обоих за все случившееся, тебя вполне оправдывает незнание и твоей вины тут нет, чего я не могу сказать о Марке Рэдволле. Впрочем, многие мужчины бывают слепы, и его легкомыслие в отношении к чувствам Дженни не больше, чем он проявил к другим девушкам, за которыми ухаживал. Однако мне хотелось бы знать – ты любишь его?

– Пока я могу сказать, что он очень нравится мне, матушка, и я знаю – я буду с ним счастлива. Он любит меня, и со временем я смогу полюбить его почти так же сильно, – уверенность Полли остудила желание Алисон отговаривать дочь от опрометчивого поступка, тем более что и сама она вышла замуж не по любви.

– Тебе нет еще и семнадцати, и другая мать наверняка стала бы просить тебя подождать несколько лет – вдруг ты встретишь кого-либо, кого полюбишь гораздо сильнее, но я не стану этого делать. В твоем возрасте я тоже уже была замужем, и если мне и приходилось иногда об этом сожалеть – это останется в моем сердце. Моя радость за вас была бы гораздо полнее, если бы на месте Марка был какой-нибудь другой юноша, но раз уж все случилось так – я сделаю все, что смогу, чтобы не позволить твоей свекрови тиранить тебя, а покровительство и любовь старой графини тебе уже обеспечены.

По улыбке дочери Алисон поняла, что Полли сама мысль о тиранстве со стороны кого угодно кажется забавной, но она обязана была это высказать, продемонстрировав дочери всю любовь и поддержку, не полученную Полли в течение предыдущих двенадцати лет. Отчасти в своей речи Алисон лукавила – другая мать немедленно стала бы заказывать дочери свадебное платье, боясь упустить столь удачную партию, но простим нашей героине этот самообман.

– И ты должна немедленно написать обо всем тетушке Джозефине. Неблагодарностью было бы держать ее в неведении после того, как она столько времени была твоей семьей.

– Конечно же, я сделаю это вечером, только сначала немного отдохну. Думаю, тетя будет сердиться, но они с графиней-бабушкой наверняка понравятся друг другу.

– Или наоборот, им будет слишком тесно в одном помещении, даже если это окажется кафедральный собор в Лидсе. А теперь ступай, а я посижу с Дженни. Надеюсь, она скоро придет в себя, но тебе пока не следует показываться ей на глаза.

– Я надеюсь, она когда-нибудь простит меня и Марка.

– Конечно, она простит тебя, у бедняжки такое доброе сердце. Что касается Марка, надеюсь, ее любовь перерастет в сестринскую привязанность, но нам потребуется немало времени для этого. У нас с Дженни не сложилось доверительных отношений, как с тобой, она всегда была ближе к отцу, и сейчас, когда она потеряла в лице Марка самого близкого друга, ее одиночество будет еще острее.

– Может быть, вам стоит поехать к тетушке Джозефине или другим твоим родственникам на время, до нашей свадьбы?

– Оставить тебя здесь одну я не могу, это было бы нарушением всяких приличий, хотя, видит бог, вы и так уже их понарушали, но я что-нибудь придумаю позже.

– Я могу погостить у графини Розамонд, – уныние Полли заметно уменьшилось, как только она стала строить планы действий.

– Этого никогда не потерпит графиня Теодора, и тут я с ней соглашусь. До свадьбы ты не будешь жить в этом доме, и лучше было бы, если бы ты вообще пореже бывала там.

В похвалу Полли надо заметить, что она обладала интуицией как минимум в том смысле, что знала, когда следует промолчать. Убедившись, что мать настроена непреклонно, Полли не стала спорить, расцеловала Алисон и понеслась к себе в комнату по жалобно ухающей под ее шагами узкой лесенке.

Миссис Браун вернулась в комнату Дженни, где и задремала в кресле, не в силах противостоять усталости, несмотря на множество беспокойных мыслей, снующих в ее голове в совершеннейшем беспорядке.

В это время наш читатель может ненадолго оторваться от сопереживания нашей героине и поразмыслить, почему обстоятельства сложились именно так, а не иначе. Ничто так не утешает нас в наших горестях, как осознание, что у кого-то ситуация обстоит еще хуже.

Вся жизнь миссис Браун состояла из хлопот и забот по устройству достойной жизни, но настоящего горя на нее до сих пор не сваливалось. Сейчас же муж покинул ее, дочь находилась при смерти, и даже ожидаемое всеми счастье другой дочери казалось туманным.

Алисон не могла не одобрить ловкость, с которой Полли сумела завлечь Марка Рэдволла, во времена своей молодости она поступила бы точно так же, будь в поле ее зрения достойный объект, и благополучно прожила бы со своим избранником до старости, решительно отбросив сожаления, как она смогла изъять из своей памяти мысли о кузене Бертраме. Но Полли гораздо более склонна к порывам и не сможет смириться с супружеством, если не полюбит мужа глубоко и искренне. Алисон была уверена, что ее дочь способна на какой-нибудь скандальный шаг, и упорно не желала видеть того, что уже заметил читатель: поступки ее дочерей – это плод ее собственных упущений или небрежения, допущенного при их воспитании. А нам остается только наблюдать за тем, как она идет своим путем, обходя или преодолевая преграды, в зависимости от того, что принесет большую выгоду, и надеяться, что ее ошибки не лягут тяжким грузом на ее дальнейшую жизнь.

11

Рождественский спектакль состоялся, как и планировалось, и не был омрачен никакими происшествиями. Артисты-любители играли не хуже профессионалов, как охотно признались доброжелательно настроенные, но взыскательные зрители. Даже кислое лицо мисс Корделии Марч было приписано публикой особенностям исполняемой роли, а не душевному состоянию исполнительницы.

Восторженным отзывам немало помогло громадное количество пунша, выпитое за здоровье главных героев спектакля, оставшихся главными героями вечера и после ухода со сцены. Кто-то остроумно заметил, что финал пьесы есть своего рода репетиция свадьбы Орсино и Виолы, то бишь Марка и Полли, и эта фраза разнеслась на многие мили вокруг.

Матушки влюбленных весь вечер просидели рядом с до приторности любезными лицами, только время от времени ища поддержки у бдительно расположившихся позади них старой графини и миссис Хорсмен. Граф Сайлас был как никогда оживлен, угощал всех пуншем и, кажется, несколько завидовал сыну, которому в браке явно никогда не потребуется проводить дни в курительной в обществе шахмат и зануды-соседа.

Утром этого дня у Марка состоялся с матерью еще один неприятный разговор, который мы не будем здесь приводить, дабы читатель не чувствовал неловкости за некоторых представительниц прекрасного пола. Надо только сказать, что единственной уступкой, на которую согласился послушный сын, было назначение даты свадьбы на первое июня. Надежды графини за предстоящие пять месяцев как-нибудь да расстроить этот брак несколько подняли ей настроение к предстоящему вечеру, но им не суждено было исполниться, так как женитьба на Полли была именно тем, чего желал Марк больше всего на свете.

В будущем у нас, возможно, не останется на это времени, поэтому заметим здесь, несколько забегая вперед, что Марк, в отличие от своего отца и даже деда, ни разу в жизни не пожалел, что вступил в брак, повинуясь увлекшему его порыву.

Тридцатого декабря Дженни пришла в разумное состояние настолько, чтобы вспомнить и осознать случившееся с нею несчастье. Милосердная природа не даровала ей забвения событий последних дней, и крах ее и без того слабых надежд вызвал обильные потоки слез на исхудавшем личике.

Мать уговаривала ее со всей возможной мягкостью успокоиться и попытаться принять как данность все случившееся, уповая на волю божью. Против такого искусно выбранного аргумента девушка не нашлась, что возразить, и к вечеру попросила позвать к ней Полли. Алисон опасалась, что Дженни больше никогда не захочет видеть сестру, но, как читатель мог уже догадаться, она во многом недооценивала свою старшую дочь, при этом безоговорочно впустив в свое сердце младшую со всеми ее недостатками. Но женская натура – самая таинственная выходка Творца, и случившееся с Дженни несчастье повлекло за собой хотя бы одно хорошее последствие – мать и дочь устремились навстречу друг другу.

Непривычно молчаливая Полли робко присела на кровать сестры, но Дженни не собиралась ссориться и упрекать ее в вероломстве. Она кротко сказала, что не держит на Полли зла, так как между самой Дженни и мистером Рэдволлом не было никаких договоренностей, и, конечно же, она понимает, что оба не имели целью причинить ей боль. А теперь она сердечно поздравляет Полли и просит никогда больше не упоминать о ее отношении к Марку иначе, как в связи с понятием сестринской любви. Полли пообещала выполнить любое ее желание, и Дженни захотела остаться одна, чтобы отдохнуть после длинной речи.

Алисон, опасавшаяся, что размолвка между сестрами может затянуться на многие годы, немного успокоилась и начала обдумывать, как поскорей вылечить Дженни физически и начать врачевать ее сердечные раны. Лучшим лекарством был бы отъезд на курорт или в столицу, где новые люди и развлечения должны были бы смягчить горечь утраты, а время и отсутствие перед глазами предмета ее огорчения довершили бы остальное. Но на поездку негде было взять денег, и оставалось только написать родственникам и напроситься в гости, чего Алисон не делала двадцать лет и не горела желанием делать теперь.

Последний день года ознаменовался в доме Браунов очередным неожиданным происшествием. Алисон едва встала из-за стола и собиралась отнести завтрак Дженни, как в гостиную, бывшую и столовой, гордой поступью вошла сама тетушка Джозефина Грантли.

– Наконец-то я добралась до вас, дороги просто отвратительные! – заявила она с порога вместо приветствия.

Будучи пятнадцатью годами моложе, тетя Джозефина и впрямь во многом походила на старую графиню Рэдволл, только в своем тиранстве она больше руководствовалась собственными капризами, чем уверенностью в том, что поступать по ее желанию окружающим лучше для них самих. В то же время она умела надевать на себя маску благопристойности в обществе, особенно среди людей, связи с которыми считала для себя полезными, графине же чуждо было всякое лицемерие. Более всего тетушка Джозефина не любила скуку, а также когда люди поступали наперекор ее желаниям. В хорошем настроении она бывала добродушна, в плохом – брюзглива и придирчива. Неудивительно поэтому, что она обратилась к Полли со следующей тирадой:

– Так вот вы где, молодая леди! Нашла, значит, себе графского сыночка, пока я прозябала одна в этих купальнях! Как ты посмела так поступить со мной! Со мной, которая только и делала, что баловала тебя все эти годы! Воистину, мне не надо было брать тебя к себе!

Судя по виду девушки, Полли не в первый раз получала подобную отповедь, поэтому просто кротко ждала, пока тетя выплеснет свой гнев, однако на сей раз проступок превосходил все совершенные ранее, и тетка никак не хотела успокаиваться, грозясь страшными карами на голову неблагодарной девчонки.

Алисон, сочувствовавшую тетушке поначалу, постепенно стали раздражать оскорбления, наносимые ее дочери, а через нее и ей самой. И она решила вмешаться:

– Тетушка Джозефина, я полагаю, вы устали с дороги и охотно выпьете чаю. Ваш упрек справедлив лишь в той части, в какой Полли не поставила вас, впрочем, как и меня, в известность о том, что принимает ухаживания мистера Рэдволла. В остальном же она не сделала ничего дурного. Каждая девушка должна найти себе мужа, и родственники не вправе запрещать ей это, если молодой человек не содержит никаких изъянов. Поэтому прошу вас немного умерить свое негодование, тем более что наверху лежит в постели моя другая дочь, только три дня назад бывшая на волосок от смерти.

Во время этой фразы тетя Джозефина смотрела на Алисон с весьма злобным выражением лица, готовая обрушить свой гнев на женщину, посмевшую возражать ей, но упоминание о больной дочери немного смягчило ее. Не удостоив Полли взглядом, она повернулась к племяннице:

– Я не держу зла на тебя, Алисон, так как за три месяца ты навряд ли смогла бы повлиять на характер этой своенравной девицы, и я вполне склонна поверить, что она обделала свое дельце у тебя за спиной. Но она не дождется моего прощения, пока я жива. А также свадебных подарков и всего того, на что она могла рассчитывать ранее. Теперь же проводи меня туда, где я могла бы умыться и переодеться перед тем, как сяду за стол. После этого ты расскажешь мне, что случилось с Дженни.

Удар оказался тяжелым в своей неожиданности. Конечно, состояние Рэдволлов было такой величины, что ни Полли, ни ее дети и внуки не стали бы ни в чем нуждаться и даже более того – могли позволить себе любую роскошь. Но, как известно, наследство никогда не бывает лишним, и угроза тетушки Джозефины лишить Полли всего обескуражила Алисон. Она постаралась сохранить на лице невозмутимо-любезное выражение, когда заметила, как Полли подмигивает ей из-за спины тети. Этот жест показал миссис Браун, что Полли не впервые слышит подобную угрозу и не воспринимает ее всерьез, но Алисон предпочла бы не измерять пределы гнева миссис Грантли, после преступления которых она таки сдержит данное сгоряча обещание.

Тетушка была сопровождена в комнату Алисон, так как единственную гостевую спальню занимала Полли, и оставлена там в обществе горничной, которую привезла с собой. Полли благоразумно куда-то скрылась, вероятнее всего, на прогулку с женихом. Сама же Алисон отправилась в комнату Дженни. Девушка была обеспокоена шумом внизу, и ей следовало рассказать о приезде тети Джозефины. Алисон едва успела это сделать, как явилась сама тетушка, не пожелавшая садиться за стол в одиночестве.

– Ну, юная леди, чего это вам вздумалось болеть в праздничные дни? – начала она, вполне по-родственному, впрочем, расцеловав Дженни.

– Она навещала больную подругу и, вероятно, заразилась, – поспешила ответить миссис Браун, не желая раскрывать несдержанной даме истинную подоплеку болезни дочери.

– Подругу? – насмешливо переспросила миссис Грантли. – Держу пари, тут замешан молодой человек. Сестра-то обскакала тебя, правда ведь? Ты, наверное, ждала предложения от кого-нибудь, а Полли тебя и опередила. Вот ты и зачахла. А может, тебе нравится женишок Полли? Помнится, в письмах вы всегда упоминали этих Рэдволлов?

Если тетя намеревалась таким образом пошутить и поднять Дженни настроение, то преуспела она как раз в обратном. Ее нечаянное попадание прямо в цель, вызванное в равной степени проницательностью и удачей, повлекло за собой поток горьких слез у Дженни и не менее горьких упреков у ее матери:

– Тетушка, как вы можете говорить такие вещи! Дженни лежала без памяти в горячке все эти дни, а сейчас вы так жестоко подшучиваете над бедняжкой! Болезнь заставила ее пропустить все праздничные развлечения, и конечно же, она огорчена тем, что не могла отпраздновать с нами помолвку сестрицы.

– Полно, дорогая моя! Я ведь вижу – у нее на лице все написано. Как бы болезнь ни расшатывала нервы, здесь дело в другом. Бедняжка страдает от несчастной любви, и ты меня в этом не разубедишь.

Тем не менее упреки достигли своей цели, и тетя обернулась к Дженни и обняла ее:

– Не печалься, голубка, я ведь не хотела тебя обидеть. Девица завсегда смущается, когда с ней говорят о кавалерах, и влюбляются юные девушки почти так же часто, как пьют или едят. Пусть ее, эту Полли. А тебе мы найдем кого-нибудь получше. Как только ты поправишься, мы все вместе поедем в Лондон или в Брайтон, ты окрепнешь и вновь повеселеешь.

Она повернулась к племяннице:

– Я не злюсь за тебя на это неподобающее обращение к старой женщине, ты борешься за своих дочерей, и это меня радует. Когда ты отдавала мне Полли, ты была молодой вертушкой, а сейчас, похоже, из тебя получилась степенная женщина и хорошая мать.

Спорить не было никакого смысла, тетушка вбила себе в голову то, что хотела, и разубеждать ее означало биться о кирпичную стену. Поэтому Алисон предложила тетке спуститься вниз, а Дженни – утереть слезы и почитать что-нибудь из новых книжек, которые ей подарили на Рождество.

– Не бойтесь, дорогие мои, от меня ни одна живая душа не узнает, что творится в сердечке у Дженни. А Полли я не прощу, как бы она ко мне ни ластилась!

Вот так и вышло, что месяцем спустя, когда Дженни смогла без посторонней помощи выходить на улицу, тетушка вместе с Алисон и ее дочерью отбыла в свой лондонский дом. Из щекотливой ситуации остающуюся в одиночестве Полли выручила мисс Форест, пригласившая девушку погостить в свой домик.

Старая графиня и Марк Рэдволл настаивали на переезде мисс Браун в их дом, но Алисон твердо намеревалась соблюсти приличия ради Дженни, незапятнанная репутация которой была сейчас как никогда важна. В Лондоне мать надеялась не только излечить ее от тоски по Марку, но и приискать подходящую партию, в чем активно обещала помочь тетя Джозефина.

Отъезд Дженни был одобрен всеми ее друзьями, которые знали о сердечной тайне девушки. Много слез пролила мисс Долни, чувствовавшая на себе вину за болезнь подруги, так как не смогла остановить словесные излияния своего жениха вовремя, да еще и отпустила Дженни одну в зимнюю ночь. Для всех остальных соседей желание поправить здоровье вдали от дома, под крылом состоятельной тетушки, показалось вполне естественной причиной для отъезда Браунов. Миссис Хорсмен со своими дорогими миссис Бродвик и мисс Марч не отказали себе в удовольствии просплетничать несколько вечеров кряду у камина о секретах семьи Браун, после чего внезапно ухудшившееся здоровье лорда Дримстоуна и возможные претенденты на его наследство отвлекли внимание почтенных дам от гораздо менее значительных Браунов.

Возвратиться Алисон с дочерью собирались в начале мая, чтобы успеть совершить все приготовления к свадьбе Полли. Тетя Джозефина все еще не сменила гнев на милость, но не собиралась пропускать венчание, являя собой немой укор неблагодарной воспитаннице. Как и предполагала Алисон, тетушка со старой графиней не стали подругами, после двух встреч найдя непримиримые различия во взглядах решительно на все стороны жизни, но сила духа друг друга вызвала у обеих взаимное уважение.

Уже почти два месяца Алисон наслаждалась непривычным комфортом в доме миссис Грантли, посещала спектакли и концерты. Что касается Дженни, она послушно направлялась туда, куда ее вели, говорила с теми, кто задавал ей вопросы, и танцевала с кавалерами, которые приглашали ее, не замечая, в сущности, ничего из перечисленного.

Как с удивлением отмечала ее мать, болезнь, как ни странно, изменила внешность Дженни в лучшую сторону. Девушка похудела, что делало ее взрослее, на фоне осунувшегося личика глаза стали казаться больше, а волосы – ярче, и Алисон уже не могла припомнить то слово – «невзрачная», которым охарактеризовала девушку полгода назад. Молодые джентльмены проявляли к Дженни немалый интерес, привлеченные в равной степени ее привлекательностью и свежестью для общества. Никто из новых знакомых не выглядел подходящей парой для Дженни, но Алисон не собиралась отчаиваться. Она старалась разбудить интерес девушки к светской жизни, преувеличенно расписывая ей, какой успех она имеет у мужчин.

До сих пор совершенно не склонная к тщеславию, Дженни нашла удивительной мысль, что она может нравиться молодым людям, с которыми ее не связывает многолетняя дружба, и этот вывод ее позабавил. Ее мать втайне желала, чтобы Дженни увлеклась (временно, конечно) любым, даже неподходящим юношей, лишь бы выбросила из головы Марка Рэдволла.

Тетя Джозефина, вышедшая замуж за Перегрина Грантли только для того, чтобы отомстить ему за то, что он не женился на ней раньше, когда у нее не было полученного в наследство состояния, не понимала, как можно так долго страдать от неразделенной любви, и пыталась расшевелить Дженни в соответствии со своим разумением.

В отсутствие матери еще в первые дни пребывания Браунов у нее тетя прибегла к такому простому способу, как призыв к чувствительной совести девушки. Дженни поначалу отказывалась выезжать, и тетушка однажды фурией влетела в комнату бедняжки:

– Как вам не стыдно, юная леди! Ваша мать и я бьемся из последних сил, стараясь развеселить вас и вернуть вам здоровье, а вы капризно отворачиваетесь от всех наших попыток! Это ли не пример эгоизма и черной неблагодарности?

Дженни, которую никто и никогда не обвинял в эгоизме, пустилась было проливать слезы, но тетя еще более резко запретила ей это делать, упирая на то, что она подрывает здоровье своей матери, у которой и без того много огорчений. Метод подействовал, и Дженни стала покорно выполнять все, что от нее требовали. Не подозревающая об истинной причине подобной покладистости Алисон решила, что в девушке пробуждается желаемый интерес к светской жизни, тем более что Лондон являлся для этого благодатной почвой.

Возвратимся теперь к тому мгновению, когда мы оставили каждую из трех дам заниматься своим делом: тетушку подкрепляться, Алисон смотреть в окно, а Дженни – грустить над сонетами Шекспира.

12

Покончив с грудинкой, тетя Джозефина налила себе еще кофе и снова обратилась к Алисон:

– Полагаю, нам следует проехаться по магазинам и подновить туалеты.

Алисон, которая за последние два месяца обновила гардероб в большей степени, чем за двадцать лет перед этим, удивилась, но возражать не стала. Не иначе как в пику лишенной ее благосклонности Полли тетя решительно настояла, что все расходы по пребыванию дам Браун у нее в доме берет на себя, и Алисон легко позволила себя уговорить, сочтя материальные блага приемлемой компенсацией за необходимость тесно общаться с тетушкой.

На какое-то время светские хлопоты заняли ее мысли, хотя отсутствие необходимости самой вести хозяйство и принимать решения вызывало у нее некоторое чувство ностальгии. Иногда, особенно устав от бесцеремонности тетушки, Алисон с сожалением думала о своем несостоявшемся фермерстве, которое перестало быть возможным даже в отдаленном будущем – ее дочь, в перспективе графиня, не должна давать соседям повод для насмешек или стыдиться своей матери-фермерши.

Сейчас же Алисон просто поинтересовалась, какой повод потребовал от них очередных трат на наряды.

– Нас пригласили на бал к венскому посланнику, он когда-то был дружен с Перегрином. Там будет весьма приятное общество, и, хотя в моем возрасте не очень хочется бегать по балам, ради вас я согласна претерпеть такие неудобства, как несвежая ветчина и сквозняки в залах.

Алисон улыбнулась – миссис Грантли навряд ли пропустила бы бал и без наличия гостей, но она охотно потакала желанию тетушки в полной мере вкусить прелесть самопожертвования ради блага родственников. Поэтому она тут же направилась одеваться и поторопить Дженни. Если для дочери бал был лишь докучной необходимостью, то мать ее словно вновь обрела молодость, не окрашенную к тому же унылой бедностью. Алисон с удовольствием танцевала и веселилась, благо в обществе всегда достаточно джентльменов, которые не прочь поухаживать за хорошенькой вдовой, тем более что траурное платье было оставлено дома, в Риверкрофте. Даже Дженни под давлением тетушки сняла черный наряд и выглядела теперь сообразно возрасту и внешности.

Бал оказался великолепен. Решительно не к чему было придраться ни в части устройства бальной залы и буфета, ни в отношении блестящей публики, являвшей собой гармоничный букет из брильянтов и кружев для того, кто мог бы наблюдать за ней сверху. Оглядевшись, Алисон с облегчением убедилась, что они с дочерью не выглядят замарашками по сравнению с остальными дамами. Украшения их были весьма скромными, но платья соответствовали моде и случаю, а в меру кокетливые прически сделаны искусной служанкой тети Джозефины. Тетушку очень любезно принял сам посланник, пожелавший представиться ее очаровательным родственницам и даже пригласивший Алисон на танец.

Дженни, по обыкновению, собралась приютиться где-нибудь в уголке, но ее остановила миссис Конни Кастом, племянница тетушкиной подруги Роз Корниш. Они познакомились с Конни месяц назад, и молодая женщина сразу же приняла Дженни как лучшую подругу:

– Мисс Браун! Вы опять собираетесь прятать за колонной свое прелестное личико? – со смехом обратилась она к Дженни.

– Право же, я… – большего от девушки не требовалось, подруга готова была поддерживать разговор за двоих.

– Ваша матушка уже танцует, и вам просто необходимо последовать ее примеру, вы сегодня просто обворожительны. Глядя на вас, никто бы и не подумал, что недавно вы были больны.

Для Дженни прошедшие с ее болезни два месяца не показались такими уж краткими вне ее дорогого дома, но спорить с миссис Кастом она не захотела, настолько та была мила и приветлива.

– Я попрошу Джона представить вам каких-нибудь достойных молодых людей, – сама недавно вышедшая замуж, миссис Кастом внезапно обнаружила прелесть игры в поиск женихов для своих подруг.

– Благодарю вас, миссис Кастом, я не стою такой заботы, – вежливо ответила Дженни.

– Конни, дорогая моя, меня зовут Конни. Бабушка настояла, чтоб меня назвали Констанс, но это имя слишком французское, и все зовут меня Конни. А вот и Джон. Дорогой мистер Кастом, ступайте и приведите того джентльмена, с которым вы только что беседовали. Мисс Браун будет очень красиво смотреться в танце с таким изящным кавалером, если только у него не кривые ноги – в профиль я этого не разглядела.

Такой же молодой и веселый, как его жена, Джон Кастом поклонился Дженни, заверил супругу, что у молодого джентльмена, которого зовут Роберт Доэрти, ноги в должной степени прямые, и отправился за своим приятелем. Дженни смотрела на юную пару со смешанным чувством восхищения и грусти. Они были так хороши в своем счастье, что за них просто не могла не радоваться такая добрая и романтичная душа, какая была у Дженни, но ее наполняла болью мысль, что сама она никогда такого счастья не обретет.

Джон не замедлил привести молодого человека, которого непонятно как заприметила в этой толпе Конни, и тут же представил его своей жене и мисс Браун. Юноша обладал резкими чертами лица, что вкупе с черными волосами делало его похожим на француза или испанца. Необычная внешность обращала на себя внимание гостей, особенно молодых дам, и на Дженни и миссис Кастом уже поглядывали с завистливым любопытством.

Как выяснилось, Джон учился вместе с Робертом Доэрти, после чего тот несколько лет провел в Европе, совершенствуя свое образование для продвижения по дипломатической лестнице. Как и мисс Браун, он был новичком в этом обществе, ведь за несколько лет свет напрочь забывал о тех, кто его покинул, поэтому встреча с однокашником обрадовала юношу, а знакомство с его женой и мисс Браун оживило серьезное лицо.

– Окажите мне любезность, мисс Браун, и потанцуйте со мной два-три танца. Мой отчим, секретарь парламента, привел меня сюда поприсутствовать при его разговоре с посланником, но посланник танцует вон там с элегантной дамой, и батюшка ушел в курительную, оставив меня в толпе кровожадных скорпионов, готовых наброситься на новичка.

– Чудесное сравнение! – захлопала в ладоши Конни. – Ну конечно же, мисс Браун потанцует с вами, она ведь тоже впервые в лондонском свете, а после этого присоединяйтесь к нам с Джоном в буфетной, у посланника всегда подают чудную венскую выпечку.

После этого заявления Дженни оставалось только подать руку мистеру Доэрти и устремиться с ним в толпу танцующих. Каждая строчка каждого романа, прочитанного Дженни, буквально вопила о том, что с мистера Доэрти списаны все роковые герои, коварные и опасные для восторженных героинь. Мисс Браун не могла уже, пережив столь тяжелое разочарование в любви, считать себя восторженной барышней, а потому опасности в мистере Доэрти не увидела. Какое-то время они танцевали раздельно, но в следующей фигуре появилась возможность переговорить друг с другом. Начал, разумеется, кавалер:

– Прошу прощения, мисс Браун, мне показалось или вас гнетет какая-то тайная тоска?

– Мой батюшка недавно скончался. – Дженни чувствовала себя неловко, приписывая причины своей грусти смерти отца, но открывать душу перед незнакомым человеком было совершенно невозможно.

– О, примите мои искренние соболезнования. А мне, признаться, показалось, что ваша печаль скорее сердечного характера. Какое счастье, что я ошибся! – Речь молодого человека была наполнена искренностью и даже каким-то вдохновением.

Дженни не знала, что ответить на эту догадку, и к тому же отчаянно боялась покраснеть и тем выдать себя. Следующая часть танца снова разлучила их, а когда они оказались рядом, мистер Доэрти с большим пылом произнес:

– Смею надеяться, вы простите мне эту вольность, мисс Браун. Но сам я совсем недавно понес тяжелую сердечную утрату, и ваш вид, полный возвышенной печали, заставил меня подумать, что я нашел родственную душу в этой чуждой толпе.

Дженни смутилась еще больше, однако ее сострадательная натура тут же откликнулась на излияния молодого джентльмена:

– Может ли быть так, чтобы вы были несчастны в любви, сэр?

– Отчего же нет, мисс Браун? – удивился юноша. – Хотя бы раз в жизни любой человек переживает несчастливую сердечную склонность. Сегодня я оказался на пути у безжалостной судьбы, завтра окажется кто-то другой…

– Как вы правы! – с неожиданной силой откликнулась Дженни.

Молодой человек с новым интересом стал поглядывать на нее, и девушка уже пожалела, что высказалась так решительно. Чтобы как-то замять неловкость, она обратилась к мистеру Доэрти с вопросом на другую тему:

– Мистер Кастом говорил, что вы недавно при-ехали из Европы. Какие страны вам удалось посетить?

Но Роберт Доэрти явно не собирался отвлекаться от животрепещущей темы, подобно больному, который любит пересказывать домочадцам утомительные подробности о протекании недуга.

– О да, я видел много столиц, но ни одна из них не излечила меня ни от тоски по родине, ни от несчастной влюбленности. Я вернулся, но и здесь меня не ждут ни покой, ни утешение.

Дженни внимала каждому его слову с удивленной радостью – впервые она встречалась с человеком, который испытывал те же чувства, что и она сама, и не стеснялся говорить о них, не пытался предать забвению то, что мучило его. Выходит, он не согласен променять свою печаль на сладость забвения? Так, может, и ей не надо стремиться бежать от самой себя? Теперь уже она горела желанием продолжить столь трепетную тему. Танец закончился, начался следующий, и Дженни сама вернулась к разговору:

– Может быть, домашний уют и добрые друзья помогут вам излечиться?

– Вы очень добры, мисс Браун, но, боюсь, мне не суждено познать домашние радости. Предмет моей страсти, бесконечно прекрасная юная леди, предпочла знаки внимания моего сводного брата моим пылким признаниям.

Дженни не смогла удержаться, чтобы не ахнуть – настолько поразительным было совпадение ее истории с обстоятельствами мистера Доэрти.

– Что с вами, мисс Браун? Вам дурно? Позвольте я отведу вас на балкон освежиться немного. Впрочем, там еще слишком холодно, пройдемте в зимний сад, посмотрим на персики посланника.

Дженни послушно дала увлечь себя в оранжерею, чего раньше никогда бы не позволила себе с незнакомым человеком. Впрочем, в деревне все молодые люди были знакомы ей с детства либо являлись родственниками или гостями последних, и о каждом из них ей сразу же могли рассказать дюжину сплетен и пару-тройку правдивых историй. О мистере же Доэрти она не знала ничего, кроме того, что он сам рассказывал, и ее заинтересованность извиняла некоторое нарушение правил.

В зимнем саду персики только цвели, по дорожкам прохаживались небольшими группами гости, и появление еще одной пары никого не удивило, хотя и привлекло внимание благодаря внешности кавалера. Найдя незанятую скамью, мистер Доэрти усадил Дженни, а сам примостился на краешке бордюра, отделявшего дорожку от густых зарослей чего-то тропического.

– Позвольте спросить вас, что именно в моей обычной, в сущности, истории так огорчило вас? Ведь вы огорчены, не пытайтесь отрицать это. Мои несчастья сделали меня знатоком человеческой природы, мисс Браун, и я умею распознавать чувства и эмоции по малейшим жестам или даже взмахам ресниц.

Дженни сидела, устремив взгляд в гравий на дорожке и торопливо соображая, как поудачнее ответить на этот щекотливый вопрос.

– Я думаю, сэр, рассказ о ваших горестях не может оставить равнодушным даже самое черствое сердце. С вами поступили жестоко, но вы ведь простили? Простили? – этот вопрос занимал ее сейчас более всего.

– Я простил его, ведь если я влюбился в эту леди, то это не значит, что ее не может полюбить другой мужчина. А вот ее я простить не смогу.

– Но почему, точно так же и она ведь могла полюбить другого! – Дженни порадовалась, что его мысли совпали с ее собственными относительно соперника, но она до сих пор не знала, как встретится с Марком и сможет ли принять его как брата.

– Она знала, что я влюблен, и одаривала меня знаками внимания, которые позволяли надеяться… – После паузы юноша продолжил более холодным тоном: – А мой брат просто оказался более выгодной партией, она ничуть не увлечена им, я уверен. Это предательство невозможно простить.

Дженни призадумалась, почти забыв о своем кавалере. Нет, все же ее ситуация не столь трагична, ее-то поддерживали и опекали все, кто знал о ее несчастливой склонности к Марку Рэдволлу, а бедного мистера Доэрти совсем некому было пожалеть.

– На самом деле я уже не заслуживаю той жалости, которую вижу в ваших глазах, мисс Браун. Ведь у меня так неожиданно появился друг, который понимает меня. Ведь мы друзья?

Вопрос показался Дженни совершенно естественным в данной ситуации.

– Я буду рада стать вашим другом, мистер Доэрти, и если я только могу чем-нибудь вам помочь…

Молодой человек с признательностью поднес к губам руку Дженни, после чего поднял на нее пылкий взгляд больших, непрозрачно-черных глаз. Таких глаз девушка никогда ни у кого не видела, и огонь этого взора поразил и напугал ее. Вежливость не позволила ей отдернуть руку, которую все еще держал в своей Роберт, и убежать из оранжереи. Однако он уже заметил ее смущение и ласково произнес:

– Наверное, мои манеры кажутся вам вызывающими. Я с ранних лет проводил много времени, пытаясь обуздать свой темперамент, но не слишком в этом преуспел. Не пугайтесь, я не такой страшный, каким могу показаться.

Теперь уже Дженни пришлось убеждать юношу, что она вовсе не напугана, и вскоре молодые люди почувствовали, что им понемногу становится проще говорить друг с другом. Их беседа перешла на более легкие темы касательно оранжереи, венской кухни и лондонских развлечений, когда их наконец обнаружила Конни Кастом и, чрезвычайно довольная увиденным, утянула за собой подкрепиться знаменитым лакомством Габсбургов – венским штруделем.

13

– Почему я никогда не видел вас на наших приемах, мадам? – посланник чуть склонил набок красивой формы седовласую голову.

– Потому что я впервые имею удовольствие присутствовать здесь, сэр.

Алисон наслаждалась танцем с хорошим партнером, радуясь, что, несмотря на редкую возможность упражняться в этом виде развлечений, она двигается вполне прилично, в соответствии с музыкой и движениями своего кавалера.

– Надеюсь, теперь я буду видеть вас постоянно, миссис Браун, – господин Хильфер говорил по-английски почти без всякого акцента.

– Боюсь, не могу утвердить вас в этом мнении. Мы с дочерью задержимся в Лондоне самое позднее до начала мая.

– Та прелестная молодая леди – ваша дочь? Миссис Грантли говорила мне, что у нашей малышки Полли есть сестрица, но я и думать не мог, что две столь разные девушки могут быть родными сестрами. И уж тем более нельзя предположить, что такая молодая и очаровательная дама, как вы, может оказаться матерью столь взрослых барышень.

Сидя перед зеркалом в своей спальне, Алисон с каким-то новым интересом прокручивала в голове разговор с посланником, который продолжился в том же духе и после танца. Нельзя сказать, чтобы ей не говорили комплиментов со времени ее замужества, но она воспринимала их скорее как стремление друзей сделать ей приятное. Хлопотливая домохозяйка в платье, которое почти всегда не дотягивало до моды нынешнего сезона, могла вызвать уважение и симпатию, но восхищение мужчин ей было недоступно. Так, по крайней мере, думала Алисон. Хотя ей на память не раз за эти месяцы приходил разговор со старой графиней, предлагавшей ей больше подумать о собственной судьбе, чем о дочерях.

Как все-таки внешняя оболочка женщины может повлиять на ее внутреннее состояние! Сейчас отражение в зеркале выглядело молодым и беззаботным. Или почти беззаботным. Пока у Дженни все не наладится, Алисон не будет чувствовать себя спокойно.

Дженни… Весь вечер девушка провела с импозантным кавалером, которому посланник дал очень выгодную характеристику как подающему большие надежды дипломату. Юноша не был особенно состоятельным, овдовев, его мать вышла замуж вторично, и его отчим довольно богат, но на эти средства мистеру Доэрти рассчитывать не приходится. Однако он обладает силой и обаянием, которые должны ему помочь сделать блестящую карьеру.

Правда, рядом с Дженни он выглядит волком, изловившим ягненка, но внешний вид наверняка достался юноше по наследству от норманнских предков, а его характер еще следовало изучить. В любом случае Роберт Доэрти – первый из молодых джентльменов, который заинтересовал Дженни, и это шаг на пути к излечению ее любовного недуга.

Алисон улыбнулась своему отражению и пересела за маленький столик, чтобы написать обнадеживающее письмо Полли. Девочка прекрасно проводила дни в компании жениха и группы молодых людей, которые успели сильно сдружиться в процессе подготовки спектакля, и Алисон не хотела, чтобы угрызения совести из-за страданий сестры отравляли Полли чудесное время помолвки.

В последующие дни Роберт исправно появлялся у тетушки Грантли, а также в тех местах, куда ездили наши дамы. Тетя Джозефина восприняла дополнение к их компании с полным одобрением, полагая, вероятно, что для мистера Доэрти нет большей радости, чем подносить ей веер или отыскивать шаль. Алисон гораздо меньше доверяла молодому человеку: то ли неудача с мистером Квинсли сделала ее подозрительнее, то ли Роберт казался ей неподходящим для Дженни, она и сама еще не знала. Но жизнь ее дочери стала много разнообразнее, и это было очень отрадно.

В сопровождении супругов Кастом и мистера Доэрти Дженни выезжала на прогулки по весенним паркам, на выставки и концерты. Алисон оставалась с тетей Джозефиной, все больше недоумевая, как Полли столько лет могла выносить тетушку и вырасти при этом такой добродушной. Видно было, что миссис Грантли скучает по своей воспитаннице, и Алисон где-то даже жалела ее, но ей самой гораздо ближе была старая графиня Рэдволл. А может, все дело в том, что в тот момент, когда Дженни перестало тянуть домой, вернуться захотелось Алисон. К свом друзьям, заботам и маленьким радостям, которыми она жила все эти годы. К тому же Алисон боялась, что слишком привыкла к роскошной жизни у тети и ее скромный домик покажется теперь убогим и заброшенным. Но до мая оставался еще целый месяц, от которого она ждала каких-нибудь новостей, увы, не для себя, для Дженни.

Обе они непрестанно думали о мистере Доэрти, мать – оценивая, подходит ли он на роль жениха, а дочь – пытаясь понять, насколько он ей нравится. При этом Дженни не могла избавиться от сравнения его с мистером Рэдволлом.

О, Роберт другой, совсем другой. Если шутки Марка в адрес соседей всегда были добродушными, то высказывания мистера Доэрти об их общих знакомых временами казались Дженни полными цинизма. Она объясняла это тем, что Роберт старше, повидал мир и имеет больше прав судить о нем, а также его злостью на весь белый свет из-за постигшего его предательства.

Не прошло и трех недель с момента их знакомства, как Алисон перестала узнавать дочь. Кажется, ей бы надо радоваться – молодой Рэдволл занимает теперь мысли Дженни разве что после завтрака, до появления мистера Доэрти, но стремительность, с которой Дженни подпадала под влияние молодого человека, пугала мать. Однажды утром она не увидела на подушке дочери томика сонетов, подаренного Марком, и решила, что настало время поговорить:

– Дженни, дорогая моя, в последнее время ты проводишь очень много времени с Кастомами и мистером Доэрти. Твои щечки порозовели, ты немного поправилась, и это очень радует твою матушку. Но скажи мне, мистер Доэрти за тобой ухаживает?

– Матушка, право же, вы ошибаетесь! Мистер Доэрти не так давно пострадал от вероломства его возлюбленной, вы ведь уже слышали об этом! Мы с ним сдружились, это правда, но он очень интересный и начитанный джентльмен, он был в разных странах и может рассказать о них много занимательного… Мне нравится общаться с ним, но уверяю вас, у него и в мыслях нет обращать на меня внимание как на предмет ухаживаний!

– Дружба между молодой леди и джентльменом может быть понята превратно, и я уже сталкивалась с подобного рода ситуацией. – Алисон не хотела намекать дочери на ее отношения с Марком, но девочку следовало остеречь. – К тому же мистер Доэрти в последние дни вовсе не выглядит убитым горем, что ему идет гораздо больше, чем мрачная физиономия аскета. Тем не менее я должна задать тебе вопрос: насколько он нравится тебе и что бы ты ответила, будь его намерения серьезными?

– Вероятно, вы разбираетесь в таких вещах гораздо лучше меня, дорогая матушка, но я все-таки не думаю, что у мистера Доэрти есть какие-то намерения. У него не осталось в Лондоне близких друзей, кроме Джона Кастома, а мы неразлучны с Конни, вот и получается, что мы часто видимся. Но Роберт не мог так быстро позабыть свою возлюбленную, это просто невозможно!

– Ты не должна судить о людях по себе, Дженни. Ты права, я лучше знаю человеческую природу, ведь даже в нашей деревне есть множество образцов самых разных характеров, и мужчины более склонны забывать, поверь мне, дорогая. К тому же бывают увлечения, которые только кажутся глубокими привязанностями, а на самом деле это мимолетные симпатии, проходящие в разлуке с их объектом быстрее, чем уляжется пыль под колесами кареты. Как бы там ни было, я рада, что ты обрела новых друзей и не скучаешь в обществе меня и тетушки Джозефины, только прошу тебя, будь осмотрительнее и не раскрывай свое сердце слишком быстро!

– Матушка, прошу вас! Мое сердце никогда никому не будет принадлежать, но теперь оно хотя бы меньше болит, и за это я в равной степени благодарна вам и моим новым друзьям. Разумеется, я буду помнить о необходимости высоко нести репутацию нашей семьи, тем более что теперь мы будем в родстве с семьей Рэдволл.

Алисон сочла добрым знаком, что девушка не старается избегать упоминания о Рэдволлах в разговоре, а ее пошатнувшаяся вера в благоразумие дочери приняла свое обычное положение. Если уж Дженни столько лет любила Марка и ни он сам, ни многие другие не догадались об этом, настолько она была сдержанна в поведении, то мистеру Доэрти надо совершить что-нибудь необыкновенное, вроде того, что натворил Ромео, чтобы заставить Дженни изменить правилам приличия. А на Ромео этот молодой человек походил меньше всего, скорее уж на Тибальта, как его представляла себе Алисон, не особенно хорошо знакомая с творчеством Шекспира.

Конни Кастом тоже была крайне заинтригована обстоятельствами дружбы своей дорогой мисс Браун и милейшего мистера Доэрти. Вечером в театре она отвлекала внимание Дженни, нашептывая ей на ушко различные версии развития событий:

– Неужели он тебе совсем не нравится? Вспомни, каким угрюмым мы его встретили и как любезен он сейчас! Это ты сотворила с ним чудо, не отпирайся!

– Конни, прошу тебя, сейчас будет самое интересное!

– Ну конечно, признание в любви этого кривоногого героя-любовника интереснее тебе, чем собственное будущее!

– Конни, пожалуйста!

– Я не оставлю тебя в покое, пока ты не ответишь мне – он тебе нравится? Джуди Лайтсон говорит мне, что миссис Ченсуик, мать Роберта, заставляет его жениться на богатой девушке, если он немедленно не уедет в Вену, куда отчим устроил его в наше посольство! А он все не едет и не едет, интересно, кто тому причиной? Ты не знаешь?

Добродушное лукавство Конни не смягчило раздражения подруги:

– Конни, умоляю, я ничего не слышу! На нас уже оглядывается тетушка!

– Потому что ей тоже интересно! Подумай, ведь он явно питает к тебе склонность! И ты должна поощрить его, если не хочешь, чтоб он уехал или женился на богатой старухе!

– Как я могу поощрять его, если не испытываю к нему ничего, кроме дружеской привязанности!

– Перестань, Дженни, когда Джон стал посещать наш дом, мне тоже казалось, что я испытываю к нему симпатии не больше, чем к другим моим знакомым. И тогда матушка дала мне дельный совет. «Конни, – сказала она, – представь себе, что мистер Кастом уедет и ты его больше не увидишь. Что ты при этом будешь чувствовать?» И как только я представила, что расстанусь с ним, я поняла, что ни за что не соглашусь на это. Теперь я даю тебе этот материнский совет: посиди и подумай хорошенько про мистера Доэрти.

– Обещаю, что подумаю, Конни. А сейчас, бога ради, давай досмотрим спектакль!

14

Сидя на диване в гостиной Кастомов, Алисон наблюдала за дочерью, играющей на фортепьяно. Роберт Доэрти переворачивал ей ноты, то и дело бросая насмешливые взгляды на чету Кастом, которые пытались петь дуэтом, но больше веселились, чем старались справиться со сложными местами.

Дженни внезапно прервала песенку и начала играть что-то прерывистое, бурное, пальцы ее словно расплывались в воздухе, локоны подпрыгивали, глаза потемнели, как будто обычный пасмурный день вдруг сменило буйство стихии. Такой мать ее еще никогда не видела.

Конни и Джон с недоумением посмотрели на девушку, затем миссис Кастом перевела взгляд на Роберта и понимающе улыбнулась. Ему определенно ближе была подобная музыка, скрывающая чьи-то тайны и муки.

Задремавшая было тетушка Грантли изумленно распахнула глаза, поморгала, неуклюже выпрямилась и изрекла:

– Дженни, детка, ты играешь просто великолепно! Куда делась твоя обычная вялость? Немного изменить репертуар, и можно выступать перед публикой. Жаль, что у тебя такой слабый голос, ты могла бы сделать карьеру музыкантши.

Дженни, словно бы опомнившись, уронила руки на колени. Пальцы скользнули по клавишам, издав жалобный звук, и в наступившей тишине Роберт преувеличенно бодро воскликнул:

– Замечательная мысль, миссис Грантли! Почему бы нам не устроить концерт, на котором мисс Браун блеснет своими талантами? Помещение здесь приличное, инструмент прекрасный, Конни, думаю, вы не будете возражать, если на Пасху мы немного повеселимся у вас в доме? Может быть, даже сыграем две-три сценки из последних постановок?

Алисон не надо было обладать особой проницательностью, чтобы понять, какие эмоции вызовет у Дженни это предложение – концерт, постановка, Марк и Полли… Она не успела ничего ответить мистеру Доэрти, как Дженни уронила голову на клавиши и расплакалась. Конни бросилась к ней, а Роберт с недоумением повернулся к миссис Браун:

– Я чем-то обидел мисс Дженни? Если она так стесняется выступать на публике, конечно же, мы не будем ее заставлять.

Миссис Кастом, дружески приобняв Дженни за талию, вывела девушку из комнаты, тетя Джозефина неодобрительно посмотрела им вслед и обернулась к оставшимся:

– Это просто нервы. Она устала играть и к тому же не вполне оправилась от болезни. Джон, распорядитесь насчет чая, он ее успокоит, а заодно и нам не помешает подкрепиться.

Мистер Кастом послушно взялся исполнять ее поручение, а Алисон подозвала к себе Роберта:

– Думаю, нам пора поговорить, мистер Доэрти.

Молодой человек без церемоний уселся рядом с миссис Браун. По его невозмутимому лицу трудно было понять, волнует ли его предстоящий разговор и есть ли у него какие-либо догадки по поводу темы беседы.

– Я весь внимание, миссис Браун, и, если я сделал что-то не так, прошу вас, ответьте мне!

– Вы неумышленно расстроили Дженни, мистер Доэрти, так как не могли знать некоторых обстоятельств ее прошлой жизни. Вам не в чем винить себя, и я не собиралась долее обсуждать с вами эту тему. Конни поможет ей успокоиться и вернуться к нам, и лучше всего, если мы не будем поминать тему домашних спектаклей и концертов.

– Разумеется, миссис Браун, я поступлю в этом вопросе согласно вашему совету. Но, осмелюсь спросить, о чем тогда вы хотели говорить со мной?

Алисон отметила желание молодого человека произнести все формальные фразы, невольно подумав, что Марк Рэдволл не стал бы изображать неведение, а высказался прямо. Впрочем, к несчастью, у мистера Доэрти не было такой замечательной бабушки.

– Сэр, я хотела бы затронуть очень деликатный вопрос, и, полагаю, вы поможете мне преодолеть неловкость.

– Я сделаю все, что в моих силах, мадам, – ответил юноша, – и не более того.

Алисон поняла, что он не имеет намерений помочь ей продвинуться, но чем мотивирована такая сдержанность, она не могла разобрать, уж очень тщательно молодой человек строил фразы и сохранял бесстрастное выражение лица. Не иначе продвижение в карьере дипломата помогало ему в нужных случаях усмирять природный темперамент.

– Я весьма признательна вам, мистер Доэрти, за дружескую заботу о моей дочери. Последние полгода были для нее временем нелегких испытаний, и сейчас ее выздоровление продвигается гораздо быстрее, чем это было зимой. Однако я, как мать, в полном своем праве беспокоиться и о будущем дочери. Вы оказываете ей знаки внимания, которые она, не приобретя в деревне необходимого опыта светского поведения, может неправильно понять и счесть чем-то большим, чем есть на самом деле.

Роберт не мог не догадываться, о каком предмете пойдет речь, и все-таки слова Алисон задели его и заставили отвечать немного эмоциональнее, чем он начал:

– Мадам, при всей моей почтительности, вы не можете знать, как оно есть на самом деле! Безусловно, мисс Дженни не обманывается относительно преданности моей дружбы и даже, к сожалению, недооценивает ее, но, как только в моем отношении появится какая-то перемена, вы будете первой, кто об этом узнает. Даю вам слово джентльмена.

– Вы очень обяжете меня, мистер Доэрти, если не будете думать, будто я хотела нанести вам оскорбление. Моя материнская тревога извиняет некоторое нарушение заведенных правил.

– Я вполне понимаю вашу тревогу, точно так же беспокоится о моем душевном здоровье и моя матушка, и, в свою очередь, прошу вас простить, что именно я явился причиной ее возникновения.

Появление молодых леди прервали череду этих взаимных извинений, к облегчению Алисон, которой нелегко было тягаться со стремительным и хитрым умом дипломата. Однако при дальнейшем размышлении она почувствовала, что ответы молодого человека не удовлетворили ее, оставшись на уровне неясном и туманном. Но если он нравится Дженни – что ж, так тому и быть.

Спустя несколько дней Дженни начала подмечать в поведении своего друга какие-то новые странности: он то впадал в большую, чем обычно, меланхолию, то бывал чрезмерно весел и оживлен, внезапно начинал декламировать стихи или напевать популярные арии. Всем своим видом он словно бы напрашивался на вопрос – в чем причина таких перемен?

Разумеется, Дженни не удержалась. Когда они неторопливо прогуливались по картинной галерее, Джон и Конни, соскучившись, давно ушли вперед, туда, где маячила удобная скамейка. Дженни собиралась все внимательно рассмотреть, а вместо этого больше наблюдала за своим спутником.

Остановившись около самой незначительной картины, где не было публики, мистер Доэрти хмуро ответил:

– Я недоволен собой, мисс Браун, и мое несовершенство гнетет меня сегодня более, чем обычно.

– Но в чем же дело? – Дженни готова была всерьез обеспокоиться.

– Вы будете сердиться, Дженни, и я сам сердит. – Юноша определенно хотел заинтриговать собеседницу как можно сильнее.

– Для того чтобы я рассердилась, нужна серьезная причина, и вы это знаете, Роберт. Прошу вас, не мучьте меня неизвестностью и расскажите же, что заставляет вас терзать себя.

– Понимаете ли, я боюсь показаться в ваших глазах бессовестным лгуном, так как в последнее время с удивлением обнаружил, что не испытываю более тех чувств, о которых говорил вам раньше.

– Не испытываете? Что это значит? – Дженни была сбита с толку, так что молодой человек мог считать цель достигнутой.

– Вы, вероятно, помните, как еще три недели назад я рассказывал вам горестную повесть моей любви…

– Разумеется, я помню, Роберт. Вы хотите сказать, что сейчас ваши страдания уменьшились? Так это же чудесно, значит, вы скоро сможете обрести душевный покой! – Девушка не могла понять, отчего джентльмен недоволен тем, что приблизился к цели, которой недавно так страстно желал.

– Боюсь, я невнятно излагаю свои мысли, мисс Браун. Мое состояние далеко от покоя, так сильно на меня подействовала перемена в моих чувствах. Поймите, Дженни, я уже не испытываю прежней влюбленности, не горю желанием обрести счастье с этой дамой или как-то отомстить ей за мое несчастье. Мне начинает казаться, что я и вовсе не любил ее, что все это было каким-то временным ослеплением, сродни помутнению рассудка, какое случается после долгого дня на солнце.

Дженни не сразу нашлась, что ответить. Откровенность молодого человека поразила ее и даже обидела – столько дней она считала его своим товарищем по несчастью, сочувствие ему помогало ей преуменьшить свое собственное горе, и вот, оказывается, Роберт вовсе не так уж страдает, как утверждал вначале.

По выражению лица девушки мистер Доэрти вполне мог читать ее мысли, и сейчас он с горькой улыбкой кивнул, словно бы она оправдала его худшие ожидания:

– Вот видите, вы осуждаете меня, мисс Дженни, вы уверены, что я злоупотребил вашей дружбой и вашим доверием… А ведь вы не спросили меня, есть ли какая-то причина для перемены во мне.

Упрек был справедлив, и девушка покраснела и виновато наклонила голову.

– Я не хотел расстроить вас, мисс Браун, прошу простить мне эту дерзость, но я так надеюсь на вашу поддержку, так привык к словам ободрения, идущим из глубины вашего искреннего сердца, что мне будет больно потерять такого друга.

Мистер Доэрти был готов сказать что-то еще, если бы не Джон, вернувшийся за ними, чтобы поторопить, – у Конни заболела голова, и было решено отправиться на свежий воздух.

Днем позже в этой же галерее Алисон и миссис Грантли неожиданно повстречали одного знакомого, чей цветущий вид пробудил в миссис Браун не слишком приятные воспоминания о несбывшихся чаяниях.

Мистер Стюарт Квинсли любовался картинами в обществе молодой супруги и нескольких друзей и был весьма рад отвлечься от живописи и обменяться парой любезных фраз с миссис Браун и ее тетушкой.

Миссис Квинсли, высокая, гибкая белокурая леди, выглядела полной здоровья и жизненных сил. Она решительно проходила мимо пасторальных сценок, но задерживалась для тщательного осмотра картин, изображающих охоту с собаками и натюрморты с дичью. Алисон уже издалека заслышала ее звучный, но мелодичный голос, когда она критически разбирала посадку всадников и стати собак, а ее муж поддакивал и вставлял одобрительные замечания, как только ему удавалось вклиниться между ее репликами.

Как выяснилось из дальнейшей беседы, миссис Квинсли была азартной охотницей и любительницей всякого рода подвижных игр, в которых только могла себе позволить участвовать леди, и презирала рукоделие и чтение романов.

Алисон с изумлением слушала, как миссис Квинсли со смехом говорит, что из сборников стихов, хранящихся в библиотеке ее родителей, получится замечательный костер для копчения дичи, а ее муж улыбками и кивками подтверждает сказанное.

Видно было, что они оба не придают особого значения своему внешнему виду – шляпка на леди сидела набекрень, лихо, но неуместно в городе, а ее муж не уделял особого внимания своим бакенбардам, но зато оба сильно загорели и явно проводили гораздо больше времени на лоне природы, чем в салонах и гостиных.

Обменявшись приглашениями навестить друг друга, компании уже было собрались расходиться, когда Стюарт попросил передать привет мисс Браун и припомнил, что видел ее в парке, в обществе молодой пары и джентльмена.

Ее мать ответила, что Дженни проводит много времени со своими друзьями, и мистер Квинсли понимающе кивнул, бросив при этом опасливый взгляд на миссис Грантли. Алисон не поняла значения этого взора и рассталась с четой Квинсли не без удовольствия.

Она была поражена тем, как сильно изменился молодой человек. От его одухотворенного вида не осталось и следа, и сейчас он менее всего годился в пару для Дженни. Что ж, раз так, о нем не стоило и сожалеть.

Миссис Браун не знала, явились ли перемены в Стюарте следствием влияния жены, или он всегда был расположен больше к развлечениям, чем к глубоким беседам и серьезному чтению, но, так или иначе, со временем он неминуемо превратится в веселого полного джентльмена, бродящего по поместью с ружьем в сопровождении кучи собак и оставляющего на коврах в гостиной следы от охотничьих сапог.

Не такого мужа пожелала бы она для Дженни, даже если он был добродушен и легок в общении. Возможно, при другой супруге и он стал бы другим человеком, вернее, остался бы прежним Стюартом, которого они знали в Риверкрофте, но легкость, с которой мистер Квинсли поддается влиянию, не могла импонировать нашей героине, решительной и упрямой. Вероятно, сейчас он вызывает еще большую симпатию у старого лорда Дримстоуна как истинный его наследник – примерно так подумала Алисон напоследок о мистере Квинсли и выбросила его из головы.

Молодой джентльмен и не подозревал, что столь низко пал в глазах миссис Браун. Он был рад увидеть знакомых дам в городе, приятное известие о женитьбе Марка Рэдволла на мисс Полли уже дошло до него, а мужчина, который так открыто катался в коляске с мисс Дженни Браун, не мог быть не кем иным, как ее женихом.

Правда, для бедного священника мистер Томлинс показался ему чересчур светским и холеным, но, судя по благодушной физиономии миссис Грантли, она сменила гнев на милость, и в скором времени, вероятно, молодые люди смогут пожениться. Это порадовало Стюарта, и он также оставил мысли о мисс Браун и ее родных, полностью сосредоточившись на рассказе жены о новых образцах охотничьих ружей, которые они собирались пойти посмотреть после посещения галереи – занятия бесполезного, но весьма модного в этом сезоне.

Оставим пока и мы его, хотя ему еще отведена небольшая роль в этой истории, и возвратимся к нашей героине и ее семейству.

Вечером, ложась спать, Дженни некстати припомнила, что остается немногим более месяца до их возвращения домой. А это значит, что она расстанется со своими новыми друзьями, с Джоном и Конни. И с Робертом – шепнул ей внутренний голос. Насколько ей будет его не хватать?

Еще более некстати Дженни припомнила разговор, который состоялся у них с Конни в театре. Точнее, болтала Конни, а сама она пыталась как-то утихомирить подругу и не отвлекаться от спектакля. Миссис Кастом говорила тогда, что надо представить, будто больше не увидишь кого-либо из своих знакомых, и тогда поймешь, что же ты к нему чувствуешь.

Дженни послушно попыталась представить, как она вернется в Риверкрофт, как будет подружкой невесты на свадьбе Полли, как увидит Марка, называющего ее сестру своей женой… В глазах защипало, и Дженни торопливо вообразила себе загадочный взгляд Роберта Доэрти. Вот, она последовала совету Конни, и что? И ничего, только расстроилась.

В следующую неделю Дженни не имела возможности узнать подробнее о новых обстоятельствах в жизни мистера Доэрти, так как вместе с матерью и тетей Грантли отправилась погостить у знакомых тетушки, семейства Смолланд, в небольшое селение рядом с Лондоном.

Молодое поколение Смолландов было представлено дочерью хозяев Кэтрин и сыном Патриком, так что, по мнению тетушки Джозефины, Дженни не должна была скучать об оставленных в Лондоне друзьях. Алисон нашла себе приятную компанию в лице миссис Смолланд, а также гостивших у нее кузенов, один из которых, вдовец по фамилии Добриж, выказывал миссис Браун чрезвычайное внимание с первых минут знакомства.

Миссис Грантли предупредила племянницу, что достойный джентльмен приискивает мать для троих своих отпрысков, и если Алисон готова взять на себя такую ответственность, – дело можно устроить еще до отъезда их в Риверкрофт.

Алисон, переживающая немало забот с двумя дочерьми, пришла в ужас при мысли еще о трех детях, которые вряд ли будут послушны мачехе и чьих характеров и склонностей она не знает. К тому же состояние мистера Добрижа было недостаточным для того, чтобы обеспечить миссис Добриж требуемое при таком большом числе домочадцев количество прислуги, так что он смог заинтересовать миссис Браун только в той степени, в какой был любезным в общении джентльменом. Миссис Грантли одобрила ее решение остаться вдовой, так как сама никогда не испытывала желания вступить в повторный брак, и намекнула миссис Смолланд, чтобы остерегла кузена от матримониальных планов в этом направлении. Мистер Добриж не был настолько влюблен, чтобы горевать, к тому же он не сделал предложения, отказ на которое мог задеть его честь, так что он продолжал оставаться приятным господином и украшал собой компанию без смущения либо неловкости.

Кэтрин Смолланд сперва не понравилась Дженни, так как была излишне болтлива и вертлява, к тому же чрезмерно любопытна. В первый же вечер она начала изводить Дженни вопросами относительно ее сердечных склонностей, не забывая, впрочем, хвастаться и своими победами над сыновьями соседей и гостями из Лондона. Через два часа общения с Кэтрин Дженни почувствовала себя настолько усталой, что испросила разрешения отправиться к себе в комнату, где поневоле еще долго сидела и мысленно сравнивала новую подругу с дорогими ее сердцу Сарой и Конни.

Впрочем, Кэтрин не была ни лжива, ни высокомерна, и на следующий день Дженни уже научилась видеть в ней положительные черты, тем более что им оставалось пробыть вместе всего шесть дней. Сегодня к их компании присоединился брат Кэтрин, Патрик, оказавшийся копией своей сестры – уверенный в своей неотразимости, он счел мисс Браун достойной быть его обожательницей и откровенно посетовал, что ничтожное приданое Дженни не позволяет ему немедленно просить ее руки. Впрочем, если миссис Грантли будет щедрой…

Даже кроткая Дженни после такого невероятного проявления самонадеянности и развязности довольно резко ответила молодому человеку и удалилась пожаловаться матери, прося ее поскорее вернуться в дом тетушки Джозефины. Алисон немало посмеялась над незадачами, выдающимися одна за другой при знакомствах ее дочери с молодыми джентльменами, и с сожалением припомнила безупречные манеры мистера Квинсли.

– Тебе вовсе не надо беспокоиться об этих Смолландах, дорогая моя. Мы не будем нарушать приличия, покидая их прежде оговоренного времени, и ты должна вспомнить все свои философские изречения и проявить мужество и терпение, к которому призывала дома, где ничто не давало тебе возможности для испытания этих качеств.

Дженни была обижена такой малой поддержкой матери, но Алисон продолжала увещевать ее:

– Я всегда считала, что в нашем окружении достаточно характеров, чтобы получить представление о разнообразии человеческой натуры, но, видно, я преизрядно в этом ошибалась. Даже наша дорогая мисс Марч уступит высокомерием и стремлением привлечь к себе всеобщее внимание любой здешней девице, такова уж, вероятно, столичная жизнь, где каждый должен рвать себе жилы, лишь бы произвести впечатление. Тебе полезно посмотреть на всех этих людей для приобретения жизненного опыта и научиться противосто-ять грубости и фальши.

– Но есть же здесь и приятные люди, вот, например, Джон и Конни…

– Ну конечно же, есть, дорогая моя девочка. Ты не назвала мистера Доэрти, полагаю, в сравнении с Патриком Смолландом он кажется гораздо приятнее, не правда ли?

Дженни слегка покраснела, но не стала кривить душой:

– Признаюсь, мне ближе его сдержанность, пусть и несколько угрюмая, чем развязная жизнерадостность мистера Смолланда и даже его сестры.

– Видно, таковы уж они все, их матушка вполне поощряет манеры своих детей, считая это признаком образованности и умением держать себя в обществе, а ее кузены и другие родственники так же точно уверены в собственной неотразимости, что не мешает им оставаться приветливыми и забавными людьми. Наша тетушка Грантли тоже не являет собой образец всех достоинств, но мы учимся любить ее такой, какая она есть.

– Но ведь никто не заставляет нас любить Смолландов!

– Разумеется, никто не требует от тебя такой жертвы, дорогая моя. Скоро мы вернемся в Лондон, и тем дороже тебе покажутся оставшиеся там друзья.

С этим утверждением Дженни от всего сердца согласилась, и ожидание встречи с Кастомами, а может быть, и кое с кем еще помогло ей пережить оставшиеся дни в гостях, а установившаяся наконец сухая погода сделала их еще приятнее, так как дала возможность много гулять среди просыпающейся после зимнего оцепенения природы.

15

Март уже готовился уступить место апрелю, когда карета тетушки Джозефины остановилась у ее дома, и молодые гостьи с большой радостью вернулись в привычную среду, пожелав себе пореже встречаться со Смолландами.

Дома они нашли приглашение от Конни на обед, после которого избранные гости могли немного потанцевать и скоротать время за картами. Разумеется, на вечере присутствовал и мистер Доэрти, проводивший у друзей едва ли не больше времени, чем у себя дома, где, по его словам, все напоминало ему о понесенной утрате.

Сегодня он был более мрачен, чем в их последнюю встречу, и Дженни начала уже тяготиться таким общением, когда собеседник молча сидит на диване, время от времени поднося к губам чашку кофе. Поэтому она не стала отказываться, когда один из друзей Джона пригласил ее на танец, но время от времени бросала взгляды в открытые двери зала, сквозь которые был виден диван. В какой-то момент она увидела, как на колени мистера Доэрти вспрыгнула комнатная собачка Конни, и молодой человек отшвырнул ее так грубо, что бедняжка перевернулась в воздухе и исчезла из поля зрения Дженни. Девушка была поражена этим поступком не меньше, чем Алисон, в это время вошедшая в гостиную сквозь другие двери.

В следующий раз Дженни заметила в проеме дверей, как Алисон с холодным выражением лица что-то говорит стоящему перед ней Роберту, а молодой человек с виноватым видом, судя по всему, оправдывается в своем прегрешении.

Проступок этот был вскоре забыт Дженни, но надолго остался в памяти ее матери. У мисс Браун в тот же вечер появились другие причины для глубоких раздумий, связанные с мистером Доэрти. Вскоре после танца она уселась за рояль, чтобы дать потанцевать игравшей до нее барышне. Роберт оказался неподалеку под предлогом помочь Дженни справиться с нотами, а на самом деле чтобы отвлекать ее от игры своими обычными загадочными репликами.

– Вам понравился ваш последний партнер по танцам? Он смотрел на вас, словно вы – пудинг, которого ему хочется отведать.

– Что вы такое говорите, мистер Доэрти!

– Вы сами знаете, что он за вами ухаживает, и вам это приятно, так что отпираться бессмысленно.

– Как вы можете утверждать это, когда знаете, что я вижу его всего лишь в третий раз! До этого мы встречались в театре и на балу у Гринсхиллов и едва обменялись десятком слов.

– Как хорошо вы, однако, помните, где и когда с ним встречались, – ехидным тоном отозвался молодой человек.

Взволнованная, Дженни играла все быстрее и быстрее, так что танцующие едва успевали за ней, с недоумением переглядываясь друг с другом. В конце концов Алисон, не сомневавшаяся, кто стал причиной такой бурной манеры исполнения, подошла к роялю и довольно прохладно попросила мистера Доэрти переворачивать ноты медленнее, ибо ноги танцоров уже почти не касаются земли, а это чревато увечьями. Роберт поспешно извинился, а Дженни, прекрасно понимая, что упрек относится к ней, покраснела и продолжила играть в нужном темпе, стараясь не обращать внимания на слова джентльмена, которые задели ее сильней, чем она ожидала.

Если бы она хоть на миг заподозрила, что его отношение к ней постепенно выходит за рамки дружеского участия, она бы наверняка опознала в его поведении банальную ревность, но Дженни все еще упрямо отрицала очевидное и сейчас была обижена резкими словами и откровенной насмешкой.

Закончив играть, мисс Браун молча перешла в другой конец комнаты, не имея желания разговаривать с мистером Доэрти и едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Он также больше не приближался к ней, развлекая группу молодых барышень, столпившуюся у чайного столика. В целом Дженни сочла прошедший вечер отвратительным, и, хотя другие гости оказывали ей внимание, она то и дело прислушивалась к веселым голосам, среди которых слышался и смех Роберта Доэрти, враз утратившего свою мрачность.

Дженни даже попыталась определить, какой из молодых леди он оказывает наибольшее предпочтение, внезапно сообразив, что его недавние слова о перемене чувств могут быть вызваны появлением новой привязанности. Ей показалось, что он излишне внимателен к мисс Элейн Страттон, статной красавице с манерами мисс Марч, и это открытие настолько испортило Дженни настроение, что она попросила матушку отправиться домой по причине, разумеется, головной боли.

Алисон, уже заметившая, что между ее дочерью и мистером Доэрти вышла какая-то размолвка, а также не упустившая из виду его внезапную живость и галантность по отношению к другим леди, встревожилась еще больше, если только это возможно. В карете она хотела заговорить о молодом джентльмене, но Дженни была так огорчена, что мать, жалея ее, сдержала свое любопытство.

Оказавшись каждая в своей комнате, дамы дали волю своим мыслям, предметом которых являлся один и тот же мужчина.

Миссис Браун думала о том, насколько сердце Дженни затронуто на этот раз и отдает ли она себе отчет в том, что юноша ей небезразличен. С точки зрения матери, это было именно так, но она опасалась, что при попытке поговорить дочь будет все отрицать, отчасти из неуверенности в себе, отчасти из боязни показаться непостоянной, так как слишком быстро отвлеклась от мыслей о прежнем возлюбленном.

На следующий день принесли письмо для мисс Браун. Тетя Джозефина и Алисон только переглянулись, когда Дженни попросила разрешения удалиться к себе, чтобы прочесть послание. До сих пор она получала только сообщения от мисс Долни или Конни Кастом и никогда не покидала комнату, чтобы прочитать их. Судя по всему, это письмо от джентльмена, и не надо долго мучиться в догадках, чтобы понять, от кого оно.

Едва закрыв за собой дверь, Дженни развернула лист бумаги, исписанный острым, четким почерком, свидетельствующим о характере автора.

«Мисс Браун!

Обращаясь к вам письменно, прошу вас простить мне и эту дерзость, как до того прощали некоторые отступления от правил приличий, и хотя бы дочитать это письмо до конца, прежде чем порвать его.

Надежда на ваше дружеское отношение еще живет во мне, несмотря на мое несносное поведение вчера вечером. Признаюсь вам, в основе моей непочтительности и дурных манер лежит обыкновенная ревность. Это признание не красит меня, но может послужить мне хотя бы небольшим извинением.

Вчера я намеревался продолжить начатый ранее разговор и открыть перед вами свои страхи и опасения в надежде на ваше доброе участие и разумный совет, но, пока я собирался с духом, вы упорхнули танцевать с этим хлыщом, недостойным даже открывать перед вами дверцу кареты. Вот, опять я впадаю в этот грех, пытаясь очернить молодого джентльмена, который не сделал мне ничего худого; но я знаю его как легкомысленного юношу, ни в коей мере не способного понять, сколь прекрасна и глубока ваша натура. А потому я имею смелость считать его недостойным вашего внимания.

Но оставим его и вернемся к нашему с вами разговору, который так неудачно прервался. Я готов понести любое наказание, только не лишайте меня вашей дружбы! Отчаянно надеясь не потерять ее, я осмелюсь изложить на бумаге то, что не смог выразить словесно.

Я говорил вам, что в моих чувствах к некоей леди произошла перемена, благоприятная для моего сердца, но тягостная для моей натуры, ибо я почитал себя человеком более постоянным. Однако после долгих и мучительных размышлений я уверовал, что причиной моего охлаждения к прежней даме является сравнение ее качеств с совершенствами другой леди. Познакомившись с истинной добротой и преданностью, мог ли я смотреть прежними глазами на непостоянство и мнимое добродушие, узрев совершенную простоту и невинность, мог ли я продолжать восхищаться лицемерием и кокетством?

Вы не осудите меня, если я отвечу – не мог! Все мои прежние склонности исчезли, уступив место трезвой оценке, хоть и не сразу. Пусть томительно долго я искал свет, но я нашел его!

Я вижу теперь, что в той даме нет ничего, кроме внешней прелести, достойного моей любви. Не буду более очернять ту, которая причинила мне столько страданий, ей судья один лишь Бог, и теперь я могу по совести ответить на ваш давний вопрос – да, я прощаю ей!

А моя любовь к ней умерла, не вынеся беспристрастного сравнения с идеалом, к которому единственно и должно стремиться благородное сердце.

Льщу себя надеждой, что вы уже догадались, кого я подразумеваю под своим добрым гением, кого готов воспевать в стихах и прозе, отстаивать перед целым светом убежденность в том, что только вы, мисс Браун, помогли мне излечиться!

Боюсь, я не стану уже вполне прежним романтиком, но моя вера в вашу доброту настолько сильна, что я осмелюсь даже после этого откровения надеяться на ваше прощение и сохранение хорошего мнения обо мне, хотя бы отчасти.

Теперь, когда я объяснился, в своем восхищении вами зайдя так далеко, как только может позволить себе джентльмен, я оставляю вам решать, будет ли наша дружба продолжаться в прежнем русле или перейдет во что-то более значительное.

Со своей стороны я готов немедленно просить вас составить мое счастье, ибо не сомневаюсь, что мое преклонение в скором времени перерастет в глубокую нежную привязанность, основанную на союзе разума и сердца, которые в первый раз пребывают между собой в полном согласии.

Я не смею просить вас ответить мне в письме, так как уже достаточно нарушил приличия, и пусть кара за это падет только на меня. Но надеюсь, мы в скором будущем увидимся с вами, и вы хотя бы словом или жестом дадите мне понять, могу ли я надеяться на счастливые перемены в моем будущем или напрасно извлек себя из глубин меланхолии.

Остаюсь преданным вашим слугой, Роберт Доэрти.

Двадцать девятое марта сего года».

Надо ли говорить читателю, какое впечатление произвела на Дженни эта эпистола? Перемена в его чувствах поразила ее не так сильно, как то, что она сама явилась причиной этой перемены. Обладая такой добродетелью, как подлинная, непоказная скромность, Дженни слишком долго не могла поверить, что сумела изгнать любовь к другой женщине из сердца столь блестящего кавалера, каким выглядел мистер Доэрти.

Довольно долго она пробыла в состоянии растерянности, читая и перечитывая письмо до тех пор, пока Алисон, не выдержав неизвестности, не поднялась к ней, чтобы под предлогом сборов в театр попытаться узнать о содержании послания.

Она нашла дочь настолько расстроенной, что о театре и речи идти не могло, но Дженни, стыдясь признаться, что мать с самого начала была права, и боясь ее насмешливых реплик, отказалась обсуждать полученное известие, попросив разрешения остаться этим вечером дома, чтобы все обдумать. Алисон не стала настаивать, взяв с дочери обещание не утаивать ни хороших, ни дурных новостей, как только она будет готова их обсуждать.

Дженни недолго удалось побыть в одиночестве, так как к ней явилась Конни Кастом, которой миссис Браун сообщила и о письме, и о нервическом состоянии Дженни. Уверенная, что подруге дочь расскажет больше, чем ей самой, Алисон попросила миссис Кастом немедля отправиться к Дженни и попытаться выяснить, что так взволновало ее, и помочь ей добрым советом, буде в том возникнет надобность.

– Дорогая моя, как ты себя чувствуешь? Надеюсь, твой бледный вид не вызван дурными новостями или болезнью? – Конни, подобно тетушке Грантли, сочла прямоту необходимой в таком деле, как это, и с таким человеком, как Дженни.

– Тебе уже что-то успела рассказать моя матушка? – Мисс Браун не умела скрыть свое недовольство вмешательством в ее дела.

– Только то, что сегодня ты получила письмо, которое чрезвычайно тебя обеспокоило. По словам твоей матери, когда она уезжала, ты находилась едва ли не на грани истерики, и мои глаза это подтверждают. Прикажи подать чаю, и мы сможем поговорить спокойно.

Дженни знала, что от миссис Кастом будет нелегко избавиться, поэтому покорилась натиску и отдала соответствующее распоряжение. Когда обе девушки уселись за стол и Конни убедилась, что руки ее подруги не дрожат более, удерживая чашку, а глаза не наполняются слезами, она сочла возможным продолжить разговор:

– Дженни, дорогая, ты не из тех людей, кому не принесет вреда держать все свои мысли и чувства при себе, тебе непременно надобно поделиться с кем-нибудь, и никто лучше меня для этого не годится. Я не твоя мать и тем более не твоя тетушка, которые с высоты своего возраста могут дать тебе мудрые, но устаревшие советы, могущие только все испортить. Если ты будешь молчать, твои огорчения могут привести к мигрени, припадку или чему-то еще похуже, может быть, даже лихорадке. Прошу тебя, облегчи свою душу!

Конни говорила так проникновенно и искренне, что бедняжке ничего не оставалось, как молча достать письмо Роберта и протянуть ей.

– Ты позволяешь мне прочесть?

– Конечно, ты убедила меня, что мне лучше поделиться этим с тобой, а у меня нет сил пересказывать то, что в нем написано. К тому же я невольно могу исказить смысл.

Конни углубилась в чтение, а ее подруга пыталась по выражению ее лица понять, какое впечатление производит на ту содержимое письма. Пару раз миссис Кастом ухмыльнулась, вызвав недоумение у Дженни – уж она-то не разглядела в письме ничего смешного, но, закончив читать, Конни некоторое время задумчиво вертела письмо в руках, не говоря ни слова.

– Пожалуйста, скажи же что-нибудь! Неужели это все может быть правдой?

– То, что он разлюбил ту леди, или то, что он влюбился в тебя? – К подруге в полной мере вернулось ее прежнее лукавство, ибо, признаться, Конни опасалась гораздо худших известий, например, что мистер Доэрти навсегда уезжает или женится на какой-нибудь герцогине.

– Разумеется, и то и другое кажется мне в равной степени невероятным! – Дженни начала терять терпение, как и всякий раз, когда Конни приходила охота подурачиться.

– И все же замечательно, что письмо доставило такие благие вести. Глядя на тебя, можно было подумать, что он болен или покидает нас или что случилось еще какого-нибудь рода несчастье.

– Ты находишь в нем благие вести???

– Ну конечно же! Разве не прекрасно, что он перестал изводить себя, а заодно и тебя своими страданиями, настоящими или воображаемыми, и обратил наконец свои устремления туда, где его ждут?

– Но возможно ли, чтобы он увлекся мною, когда вокруг столько прелестных дам?

– Твоя неуверенность отдает тщеславием, Дженни. Ты, похоже, желаешь, чтобы тебя снова и снова убеждали в том, что ты достойна любви такого человека, как Роберт Доэрти. Мне это уже начинает надоедать, а посему я закончу вопросом – что, по-твоему, в тебе есть гадкого, дурного, чтобы в тебя не могли влюбиться достойные джентльмены, только потому, что один из них предпочел другую?

После этой фразы девушки какое-то время молчали. Дженни обдумывала слова подруги, а миссис Кастом слегка беспокоилась, не была ли слишком сурова в своей отповеди. Наконец Дженни собралась с духом и задала еще один вопрос:

– Ты думаешь, его не потянет прочь из тихой гавани нашего супружества к новым опасностям и страстям?

– Ему не менее двадцати пяти лет, раз он учился с Джоном, и, хотя мы не можем быть ни в чем уверены, мне все же кажется, что он довольно испепелил свою душу, чтобы снова бросаться в огонь, когда рядом есть прохладный родник, возле которого он может обрести свой рай. И слова о том, что сердце и разум его пришли наконец в согласие, говорят об этом. Так же, как и суть его признания к тебе – он уверен в том, что это будет долгая нежная склонность, ничем не омрачаемая. Так что довольно грустить, и давай подумаем, когда лучше назначить дату венчанья.

– Но я еще не сказала, что принимаю его предложение!

Конни, едва успевшая обрадоваться тому, что ее красноречие имело успех у подруги и можно покончить с тягостными объяснениями и перейти к приятным хлопотам, ошеломленно уставилась на Дженни:

– Что ты хочешь этим сказать? Ты намерена отказать ему и тем самым ввергнуть его в пучину отчаяния? Почему, хотела бы я знать?!

– Он объяснился, пусть и в столь необычной форме, но разве я говорила, что люблю его?

– Ты не говорила и обратного. Но неужели – Рэдволл и только Рэдволл?

– Ах, нет. Я уже не страдаю так, как раньше, от того, что Марк женится на моей сестре. Но это не означает, что я готова кинуться в объятья первого джентльмена, предложившего мне руку!

На этом Конни решительно поднялась с намерением покинуть эту упрямицу и оставить ее обдумывать так и этак свое будущее. Дженни удержала ее, умоляя не гневаться и побыть еще немного, пока она не успокоится и не сможет прислушиваться к разумным советам приятельницы. Миссис Кастом была слишком добросердечна, чтобы продолжать сердиться, и девушки некоторое время говорили о погоде и общих знакомых, только бы не упоминать о главном, что беспокоило их обеих.

В конце концов Конни ушла, еще раз попросив напоследок Дженни хорошенько подумать, что она теряет и что приобретает вместе с таким супругом, каким был бы Роберт Доэрти. Ведь у его жены будет возможность повидать белый свет, узнать так много нового, завести многочисленных знакомых, в конце концов, ей никогда не будет скучно с мужем, и у них наверняка родятся очень красивые дети.

Вероятно, именно напоминание о детях заставило Дженни всерьез призадуматься об открывающихся перед ней возможностях, и после ухода подруги она еще долго сидела, погруженная в свои мысли. И если бы кто-нибудь заглянул в них, он увидел бы, что это скорее грезы, и отнюдь не неприятные.

16

В последующие три дня Дженни не отказывалась выезжать вместе со своими родственницами, и, хотя ее сердце трепетало каждый раз перед входом в театр, на выставку или в гости, мистер Доэрти никак себя не обнаруживал. Наконец Конни сообщила ей, ссылаясь на слова Джона, что Роберт уехал на несколько дней в поместье своего отчима навестить захворавшую матушку.

Предлог был вполне благовидный, но Дженни настолько оказалась склонна к мнительности и печальным фантазиям, что сразу же усмотрела в отъезде джентльмена несколько несчастливых для нее знаков – Роберт не желает с ней видеться, напротив, он уехал, чтобы еще раз повстречаться с предметом своих былых устремлений и испытать себя. И кто знает, не вспыхнет ли его страсть с новой силой при виде той леди?

За эти дни Дженни едва замечала, что пьет и ест, и сделалась ровно такой, как была три месяца назад, после известия о помолвке Марка и Полли. Ее мать не знала, радоваться или огорчаться такой явной склонности дочери к мистеру Доэрти, тем более что Конни по секрету передала ей содержание полученного Дженни письма и подробности разговора, состоявшегося между подругами.

Алисон припомнила, как некоторое время назад она мечтала, лишь бы дочь увлеклась кем-то, кто не будет Марком Рэдволлом, а теперь, когда это случилось, новая симпатия опять приносит Дженни одни огорчения. Сетовать на несправедливость судьбы было бессмысленно, и миссис Браун решила подождать еще немного – всем их друзьям известно, что после первого мая они возвращаются в Риверкрофт, и к этому времени джентльмен должен будет так или иначе прояснить свои намерения.

Наступил апрель, а вместе с ним пришли и хлопоты по покупке тканей, шляпок, лент и всего прочего из последних модных товаров, предназначенных для того, чтобы на свадьбе Полли семейство Браун выглядело как подобает. Дженни не была настолько модницей, чтобы отвлечься от своих переживаний ради новых нарядов, но послушно примеряла все, что предлагали ей мать и Конни, ставшая неизменной спутницей в их поездках по магазинам.

Видя, насколько укрепилась дружба между ее дочерью и миссис Кастом, и в преддверии того, что Сара Долни выйдет замуж и покинет Риверкрофт, оставив Дженни без единственной подруги, Алисон пригласила Конни и Джона приехать на свадьбу Полли, с которой они были знакомы, и задержаться еще на месяц. За неимением у тех вполне определенных планов или других договоренностей приглашение было с радостью принято, и Конни усердствовала вдвойне, желая помочь подруге и принарядиться самой, чтобы выглядеть в провинции истинно столичной дамой, тем более что Алисон не преминула в красках расписать местное общество, включая мисс Марч, к которой Конни уже заочно прониклась отвращением.

Один из первых апрельских дней оказался настолько теплым и солнечным, что его жаль было тратить на блуждания по модным лавкам, и Конни быстро удалось собрать компанию молодежи для выезда на настоящий весенний пикник.

Миссис Браун осталась дома, чтобы написать наконец приглашения на свадьбу дочери своим родственникам, что очень долго откладывала, и Дженни отправилась с Конни и Джоном. Ее переживания были наконец вознаграждены присутствием на пикнике только что вернувшегося мистера Доэрти, который без каких бы то ни было намеков со стороны миссис Кастом уселся рядом с мисс Браун, чтобы ухаживать за ней, а также иметь возможность беспрепятственно поговорить.

Компания, однако, подобралась такая шумная и веселая, было затеяно столько игр и шуток, что ни у одной пары гостей, сидящей рядом, не было возможности разговаривать только друг с другом. После того как все поупражнялись в остроумии и как следует подкрепились, настало время размять ноги, и часть гостей принялась за подвижные игры, а другие, разбившись на группки, направились прогуляться.

Мистер Доэрти сумел изловчиться и увести мисс Браун подальше от тех и от других, направив свои стопы в наименее живописную часть парка, которую никто не захотел избрать местом своей прогулки. Скрывшись из виду друзей за группой кустов, начинавших покрываться нежной зеленью, Роберт живо обернулся к спутнице и начал свою пламенную речь:

– Мисс Браун, прошу вас, не терзайте меня долее неизвестностью! От природы своей вы не жестоки, и даже если сердитесь на меня за мою дерзость, прошу вас, выскажитесь прямо!

Несмотря на то что молодой человек так стремился поскорее узнать вердикт, он довольно долго не прекращал своих речей, не позволяя Дженни вставить хотя бы слово и дать наконец столь долгожданный ответ.

– Скажите же, вы согласны? И я тотчас объявлю о нашей помолвке!

– Ах, нет, прошу вас! – Мысль о всеобщем внимании еще более напугала девушку, чем бурные излияния молодого человека.

– Так, значит, вы прогоняете меня?! – Тон юноши можно было бы назвать даже угрожающим, если бы мы не знали, что слова эти обращены к предмету его любви.

– Нет, нет же, Роберт, мистер Доэрти! Позвольте мне сказать вам…

Юноша замер, понимая, что надо наконец дать возможность даме собраться с духом и дать ответ, и некоторые признаки в поведении леди дали ему возможность думать, что ответ этот не будет для него разрушительным.

– Друг мой, – своей мягкостью Дженни хотела немного утихомирить его, – я нимало не сержусь на вас за это трогательное признание. Глубина вашего чувства пугает меня единственно тем, что я не могу ответить на него с той же силой. Вы знаете мои обстоятельства, но я не так сильна духом, как вы, и, боюсь, до сих пор не изгнала из своего сердца болезненной привязанности.

– Так позвольте мне помочь вам в этом, моя дорогая! Уверяю вас, вы забудете обо всех своих горестях, столько нового и радостного смогу я привнести в вашу жизнь, – не удержался юноша.

– Почему вы не хотите подождать, Роберт? Я не смогу справиться с чувством вины, зная, что вы любите меня больше, чем я вас! – Дженни боялась заплакать.

– Так, значит, вы меня все же немного любите? Поверьте, Дженни, этого мне более чем достаточно. Я старше вас и готов принять свою судьбу такой, какой я выбираю ее сам. Поверьте, ждать – не самый лучший способ излечиться, время помогает нам только в начале пути, а потом мы сами должны ему помочь. Обретя друг друга, вы поможете мне, а я – вам!

Ну что же, не будем долее терзаться любопытством. Читатель, она согласилась!

Молодые люди вернулись к друзьям, уже будучи помолвленными, и Дженни даже без труда уговорила жениха не объявлять о перемене в их обстоятельствах до тех пор, пока он не поговорит с ее матушкой. Победив в главном, джентльмен охотно уступил в малом, пообещав на следующее же утро явиться пред очи миссис Браун. Роберт только попросил свою нареченную не предупреждать о его приходе, чтоб сохранить хотя бы видимость соблюдения традиции сначала просить руки леди у ее родителей, а затем уже, заручившись их согласием, умолять и ее принять его руку и сердце.

Алисон едва успела позавтракать, как служанка доложила о приходе мистера Доэрти, который просит позволения переговорить с ней наедине. По тому, как побледнела, а затем внезапно залилась румянцем Дженни, миссис Браун догадалась о причине визита молодого человека. С беспокойно бьющимся сердцем она попросила провести юношу в кабинет покойного мистера Грантли, где после его смерти никто никогда не бывал, кроме уборщиц. Тетя Джозефина с ухмылкой посмотрела на Дженни, но девушка, не дожидаясь тетушкиных комментариев, выбежала из комнаты и спряталась в маленькой гостиной в ожидании новостей.

– Прошу вас, мистер Доэрти, – Алисон внешне выглядела спокойной и деловитой, намереваясь придерживаться правил игры.

– Мадам, я хотел бы переговорить с вами, после чего вы убедитесь, что я всегда держу свое слово.

17

«С почтением приветствую вас, миссис Рэдволл!

Я довольно долго не сообщала в своих письмах новостей о Дженни, ожидая известных событий, которые должны были наступить и дать мне возможность известить вас о переменах в ее жизни. Не далее как сегодня утром молодой джентльмен, мистер Роберт Доэрти, попросил у меня ее руки. Я дала свое согласие, так как он, судя по всему, успел заручиться ее положительным ответом, что она и подтвердила впоследствии, изъявив желание выйти за него замуж.

Я намеренно не писала вам об обстоятельствах нашего с ним знакомства, так как не хотела вызывать в вашей добросердечной душе ложные надежды. Теперь же я с открытым сердцем изложу вам все свои материнские тревоги и чаяния.

Мы познакомились с этим юношей на балу у венского посланника, который отозвался о нем как об одаренном будущем дипломате. Состояние молодого человека невелико, но его честолюбие и стремление возвыситься вкупе с его способностями несомненно позволят ему достичь определенных высот в карьере.

Мы привыкли жить более чем скромно, и я уверена, Дженни сумеет разумно распорядиться любыми средствами, обеспечив достойное ведение дома и ничем не опозорив ни нашу семью, ни своего будущего супруга и его родственников. Его отчим, секретарь парламента, весьма уважаемый человек, не оставляющий Роберта своими заботами. Таким образом, с этой стороны к юноше не может быть никаких претензий.

Его внешность и манеры также если и не безупречны, то очень приближены к этой характеристике – он хорош собой, хоть красота его несколько экзотична, и держится с уверенностью, проявляя уместную галантность с дамами и любезность в обращении с джентльменами, без заискивания и чрезмерного преклонения перед вышестоящими.

Но есть нечто в его поведении и характере, что беспокоит меня, хотя я не могу найти своим тревогам логического объяснения. По словам Дженни, юноша некоторое время назад пережил жестокое разочарование в любви, сходное с тем, что перенесла она сама. Этим можно объяснить некоторую меланхолию, которую он выказывал в начале нашего знакомства, но чем дольше оно длилось, тем веселее и непринужденнее он становился и тем больше внимания оказывал Дженни.

Вначале она пыталась убедить меня, что их отношения не выходят за рамки дружеских и полезны им обоим, так как помогают излечиться от владеющей ими печали, но месяц спустя она уже не могла этого утверждать, так как всем стали очевидны его ухаживания, простирающиеся далеко за рамки той дружбы, какая, к примеру, была у Дженни и вашего внука.

Разобраться в ее чувствах мне до сих пор очень сложно, и я не уверена, что сильно в этом продвинулась. Во всяком случае, мысли о мистере Марке занимают теперь гораздо меньше времени в ее жизни, и увлечение мистером Доэрти если еще не переросло во влюбленность, то сделает это в самом скором времени.

При таком состоянии ее души я предложила ей повременить со свадьбой, но она уверена, что чем раньше вступит в брак, тем скорее излечится от прошлой привязанности, как это уже сделал мистер Доэрти. Было бы жестоко настаивать на своем, и я согласилась скрепя сердце, так как что-то тревожит меня, не позволяя увериться полностью в ее будущем счастье.

Он обещал беречь и заботиться о ней, как только можно, но молодые люди всегда говорят это, становясь женихами, и тем не менее мы имеем немало случаев несчастливых браков, когда мужья забывают о своих словах так же легко, как выбрасывают театральную программку. Мне в этом отношении повезло с супругом, в будущем муже Полли я уверена, как в себе самой, но в мистере Доэрти я увериться пока не могу.

Несколько раз я наблюдала его грубое, почти жестокое отношение к людям, которые ему прислуживают, а также к живым существам, обитающим в доме его друзей Кастомов и долженствующим радовать своих хозяев ласковыми заигрываниями. Этих заигрываний мистер Доэрти не приемлет, и я даже была однажды вынуждена сделать ему замечание. Он при этом просил прощения за свою несдержанность, объясняя нелюбовь к комнатным собачкам тем, что в детстве одна из них едва не лишила его глаза, но осадок от этого небольшого происшествия все-таки остался, по крайней мере у меня и миссис Кастом.

Тетя Джозефина, впрочем, вполне оправдала молодого человека, заявив, что все джентльмены любят своих собак и лошадей, а мелкую живность не выносят ввиду ее бесполезности, но я не вполне успокоилась.

Однако решение принято, и мне остается только надеяться, что он будет ласков и добр со своей женой, а она сумеет укротить его дикие порывы, буде они станут проявляться в той или иной ситуации.

После того как я поведала вам все это, очень бы хотелось надеяться, что вы выскажете свое справедливое мнение и облегчите мои тревоги, моя дорогая подруга и наставница.

Остаюсь преданно любящей вас, Алисон Браун.

PS: Боюсь, мое письмо вышло слишком взволнованным, и я позабыла передать привет Марку и нашим дорогим друзьям, но вы, будучи заботливой матерью и бабушкой, вполне поймете и простите меня.

5 апреля сего года».

«Дорогая Алисон!

Без лишних церемоний, ненужных между старыми друзьями, хочу рассказать вам о новостях, разнообразящих нашу жизнь в деревне. Ваши столичные развлечения, конечно, затмевают наши скромные радости, но я надеюсь, вы еще не совсем позабыли нас, равно как и дату события, которого мы все ждем с таким нетерпением. Думаю, пора вам уже собираться в дорогу, если вы хотите еще немного побыть матерью незамужней дочери.

Вследствие этого имею сообщить вам, что приготовления к свадьбе проходят без лишней суеты, все будет подготовлено в срок, и мой внук ждет не дождется, когда назовет себя счастливейшим из смертных и бессмертных тоже, по его собственному выражению. Изрядное количество гостей уже уведомлено о предстоящем торжестве и непременно обещалось быть.

Полли выглядит очаровательно, с наступлением весны она еще похорошела, и Сэмюэльс закончил наконец ее портрет на фоне моего пруда. Из-за картины у нас с Марком вышел спор, никак не можем прийти к согласию, куда бы ее повесить. Марк, впрочем, получил еще миниатюру невесты и должен бы этим удовольствоваться и уступить право решать мне. Но мой внук упрям, как известное животное.

Главная новость в Риверкрофте, впрочем, уже не свадьба Марка и Полли. Старый лорд Дримстоун наконец отдал богу душу, умудрившись начудить и после смерти. Не думайте, будто смерть старого приятеля не огорчает меня, невольно задумаешься, много ли осталось еще на этом свете… Но я твердо намерена дождаться правнуков.

Все ожидали, что наследником Дримстоуна объявят известного вам Стюарта Квинсли, и всеобщее разочарование в этом вопросе повлекло за собой множество споров и пересудов. Почувствовав себя плохо, Дримстоун наконец добрался до бумаг своего отца, которые уже лет тридцать как собирался разобрать. На этот раз он довел дело до конца, так как побоялся, что в них содержатся какие-то важные указания, коих он так и не выполнил. Он не сильно почитал своего папашу – тирана, каких мало бывает на свете, к счастью для их близких, и поэтому, вероятно, ему так долго претила мысль притронуться к этому наследию, состоящему из целой коробки дневников и записей. Но желание предстать перед Господом с чистой совестью пересилило, и месяц кряду Дримстоун изучал эту рухлядь.

По мне, так лучше бы он и не делал этого вовсе. Именно там он почерпнул сведения, повлиявшие на выбор наследника. Не знаю, к чему все это приведет, но нам остается только ждать и надеяться, что он не совершил непоправимую глупость, отдав состояние не в те руки.

Так вот, как выяснилось, предыдущий лорд Дримстоун с помощью каких-то нечистоплотных судейских обошел в процессе наследования одного родственника, присвоив то, что ему не полагалось. Нынешний лорд решил, что этот постыдный факт бросает тень на славное имя Дримстоунов – как будто кто-то, кроме него, об этом знает! Из ныне живущих так уж точно никто бы этого не вспомнил.

И наш друг не придумал ничего лучше, чем оставить почти все свое состояние наследнику этого обделенного господина, кажется, его внуку или уже правнуку. Молодого человека зовут Джеймс Уайтинг, и он действительно очень молод и к тому же из весьма скромной семьи. Недавно умер его отец, а матушка скончалась уже довольно давно, так что юноша остался сиротой. Конечно, в его унылых обстоятельствах любая помощь была бы уместна, но совсем необязательно оставлять ему все. Молодой джентльмен может оказаться не готов к таким переменам в своей жизни, а растранжирить то, что годами собирали Дримстоуны, значит не дать им успокоения на том свете.

Впрочем, лорд Дримстоун все-таки совершил и один разумный поступок – назначил опекуном наследства сына одного своего старого приятеля, майора Генри Дилана, человека несомненно честного и разумного. Вскоре майор с его подопечным приедут, чтобы вступить в свои права, и мы сможем наконец их увидеть.

Как вы понимаете, молодой человек будет лакомым кусочком для наших мамаш, боюсь, его станут буквально раздирать на части. По слухам, мисс Марч уже шьет новые туалеты, и Теодора наверняка будет способствовать устройству своей любимицы. Надеюсь, опекун сумеет защитить юношу от посягательств на его руку и кошелек хотя бы до достижения им возраста двадцати одного года, когда полное право распоряжаться всем переходит к нему. Юноше недавно исполнилось девятнадцать, он только на три месяца старше нашей Дженни.

Миссис Хорсмен сломала лодыжку, слезая с чердачной лестницы, – не иначе как хотела сосчитать гусей мисс Форест. Надо бы, по совести, проявить христианское милосердие, но я уповаю в этом вопросе на Теодору, в отношении миссис Хорсмен моей невестке его хватит на нас двоих. Я же могу с чистой совестью порадоваться, что эта дама какое-то время не будет топтать мои ковры и выносить суждения о том, как правильно жить на свете. К тому же теперь и остальные участницы попечительского совета проводят время у нее, дабы не лишить подругу новостей и пищи для сплетен, что также не может меня не вдохновлять. Теодора либо катается с миссис Бродвик и мисс Марч, либо поправляет подушки миссис Хорсмен, чему несказанно радуемся мы с Марком, да и Сайлас чаще вылезает из своей курительной и даже репетировал перед нами речь, которую собирается произнести на свадьбе.

Теперь, когда я написала обо всем, что хотела сообщить о наших знакомых, можно перейти и к вопросу, касающемуся непосредственно вашей семьи. Известие о предложении, сделанном Дженни, сперва чрезвычайно меня обрадовало, тем более что малышка, похоже, оправилась от перемены чувств моего непутевого внука, но, по здравом размышлении, я припомнила кое-какие факты, о которых считаю необходимым поставить вас в известность. Вы знаете, как близко к сердцу я принимаю все, связанное с Дженни, и наша с вами обязанность – удержать ее от непоправимой ошибки, пусть даже и против ее воли.

Сколько я помню, миссис Аманда Ченсуик, единокровная сестра моей невестки Теодоры, в первом своем браке носила фамилию Доэрти. Мистер Доэрти погиб во время несчастного случая на охоте, и Аманда довольно быстро утешилась, выйдя замуж за достойного мистера Ченсуика. Насколько я поняла из рассказов Теодоры, она бы рада и вообще позабыть о первом браке.

Единственное, что ей осталось, это сын, точная копия покойного батюшки – лживый, коварный, жестокий. В детстве он третировал сводных братьев, а в юности после какой-то неприятной истории мистеру Ченсуику стоило большого труда замять скандал и заставить его пойти учиться. Впрочем, способности у него оказались блестящие, а карьера дипломата, пожалуй, единственное поприще, где он сможет найти применение своим душевным качествам. После учебы его отправили в Европу, где он, если мне не изменяет память, женился на молодой особе неясного происхождения, подвизавшейся на сцене. Сам по себе этот факт не является чем-то из ряда вон выходящим, по крайней мере для нынешних нравов, но полгода назад эта экзальтированная особа покончила с собой, якобы в припадке ревности к своему обожаемому супругу, надо сказать, ревности обоснованной. Он избежал расследования, но ему пришлось вернуться в Англию.

За несколько лет свет забыл о нем, тем более что мистер Ченсуик приложил к этому значительные усилия. Средства, оставшиеся молодому человеку после смерти отца, ничтожны, единственная его надежда – это успешная карьера, но при его привычках любого жалованья будет недостаточно. Вероятно, его нынешняя цель – выгодная женитьба. Вы спросите меня, каким образом это относится к Дженни, и я рада, что владею сведениями по этому поводу.

Подробно рассказать об этом неприятном деле я не смогла бы, так как, вы понимаете, Теодора не слишком распространяется о тех из своих родственников, которые не отвечают ее идеалам. Я бы и вовсе ничего не узнала, если бы на Пасху миссис Ченсуик не приезжала к нам погостить на неделю и я кое-чего не услышала.

Разумеется, Аманда была поражена помолвкой Марка, и Теодора, чтобы придать ей значимости, сообщила сестре некоторые преувеличенные подробности ваших взаимоотношений с миссис Грантли. Вероятно, она выдала ваших дочерей за богатых наследниц, лишь бы родня не подумала, что ее сын женится под влиянием искренних чувств – этого в Лондоне просто не поняли бы.

Я не стала разубеждать Аманду, так как болтовня Теодоры только посмешила меня, но, похоже, миссис Ченсуик донесла эту историю до сына, еще преувеличив ваше будущее наследство, так как она является точной копией сестры.

Дорогая моя, после всего сказанного вы не будете удивлены, что я прошу вас приложить все усилия, чтобы удержать Дженни от этого брака. Вероятно, молодой человек сочинил какую-нибудь красивую историю, чтобы завлечь ее доверчивую душу, но он может обмануться сам относительно приданого жены. И тогда его месть падет на ее бедную голову. Я очень встревожена, милая моя, поэтому прошу вас немедленно предпринять необходимые действия, а лучше всего было бы увезти Дженни домой. Если она проявит упрямство, покажите ей мое письмо, а дома уж я сама переговорю с нею.

Остаюсь вечно преданной вам,

Розамонд Рэдволл

Тринадцатое апреля сего года».

Часть III

18

Над свадебным платьем Полли модистке пришлось немало постараться, отрабатывая солидный гонорар, но получилось оно в итоге грандиозным. Полли выглядела то ли сказочной феей-великаншей, то ли майской королевой. На солнце ее локоны казались почти золотыми, веснушки, украсившие ее некоторое время назад, привлекали внимание к ее носику, делая его заметнее на румяном личике. Счастьем и довольством светилась девушка, когда дедушка, мистер Элиот Грантли, вел ее к алтарю, чтобы передать в руки такого же счастливого жениха.

По случаю необыкновенно удачной партии Полли в Риверкрофт прибыли почти все родственники миссис Браун, внезапно воспылавшие любовью к этой ветви своего семейного древа, а потому не отклонившие приглашение. Из них всех Алисон была рада видеть только свою сестру Дору и преподобного Алана Грантли. Последнего, как мы должны пояснить читателю, отнюдь не в силу родственной привязанности, хотя дядюшка и не снискал ее неодобрения ни в чем, а скорее по другой причине.

Полли непременно хотела, чтобы ее венчал столь известный клирик, как ее дядя, одновременно не желая видеть рядом с собой у алтаря ханжескую физиономию мистера Бродвика. Дядя Алан охотно согласился на просьбу племянницы приехать и обвенчать ее дочь с весьма достойным юношей, тем более Алисон в письме вскользь упомянула, что приход принадлежит мистеру Бродвику, крайне мало уважаемому преподобным Грантли.

Дядюшка счел недурной шуткой пошуровать в чужом курятнике, и Алисон с удовольствием предвкушала, как вместе с дядей и старой графиней будет любоваться на гримасы мистера Бродвика, которые он отчаянно будет пытаться замаскировать под нервный тик. Впрочем, известие о приезде мистера Грантли повлекло за собой настоящую бурю в доме Бродвиков, едва не вызвав разлитие желчи у миссис Бродвик, горячо переживавшей дела мужа.

Все эти мысли помогали Алисон сдерживать волнение. Мало того что она отдает замуж дочь, с которой успела побыть вместе четыре первых года и только три месяца сейчас, так еще Дженни в роли подружки невесты беспокоила ее чрезвычайно, не говоря уж о надменности некоторых ее родных. Особенно выделялся батюшка Алисон.

Графиня Теодора вынуждена была признаться себе, что никогда бы не подумала, будто у такой малопривлекательной особы, как Алисон Браун, может оказаться столь импозантный отец. Да и другие родственники, против ее ожиданий, выглядели внушительно. Вместо свадебных подарков молодым, обновив собственные туалеты, Грантли являли собой респектабельное среднее дворянство, породниться с которым было куда приятнее, чем с вдовой какого-то малоизвестного Брауна.

Эти утешительные мысли помогли графине пережить церемонию и даже скупо поздравить вновь обретенную невестку. Впрочем, Полли оставалась верна себе, гораздо больше отмечая свою новую бабушку, чем кого-либо из многочисленной старой и новой родни.

Миссис Аманда Ченсуик также явилась на свадьбу вместе со своим супругом и двумя сыновьями, одного из которых, мистера Доэрти, вряд ли ожидали увидеть некоторые из присутствующих. Впрочем, он держался поодаль от Браунов, уделяя внимание симпатичным молодым леди, которых всегда бывает достаточно на свадьбах.

Алисон и старая графиня решили вести себя как ни в чем не бывало, однако обе испытывали ставшее уже привычкой беспокойство за душевное состояние Дженни.

Она же, ощущая рядом с собой дружеское плечо Сары Долни, чувствовала себя вполне сносно. После пережитого недавно ей казалось, что любовь к Марку стала чем-то размытым, неясным, словно зеленеющий сад за пеленой дождя. Она сознавала, что скорее жалеет себя, чем тоскует по нему, а это казалось ей проявлением эгоизма и зависти к чужому счастью, но уже не любви. И мы не можем не предположить, что она была недалека от истины, учась постепенно разбираться в себе.

Что касается мистера Доэрти, Дженни его едва замечала, поглощенная происходящим. Это стоило ей немалых усилий, но свадьба Полли была сейчас гораздо важнее письма, полученного сегодня утром.

Тетушка Джозефина, как и следовало ожидать, приняла Полли как блудную дочь, которая вернулась в родительские объятья, и шумно сморкалась во время церемонии, с умилением глядя на свою замечательную девочку, утершую нос вон тем спесивым выскочкам, и вон тем, и еще вот этим – наблюдательная тетя сразу вычленила недоброжелателей в толпе гостей.

Мисс Долни, чья свадьба должна была состояться только через три недели, была весьма довольна, что еще может побыть подружкой невесты. Не приглашенная, мисс Марч сперва не хотела идти на венчание но графиня Теодора уговорила ее, указав на то обстоятельство, что своей красотой мисс Марч не только затмит невесту – это-то не подлежит сомнению, но и всех остальных дам. А среди вновь прибывших гостей вполне могут оказаться ценители ее добродетелей. Теперь мисс Марч сидела рядом с сестрой и ее супругом, то и дело стреляя глазами по сторонам в ожидании восхищенных взглядов, но, к ее разочарованию, гостям гораздо интереснее было полюбоваться на венчающуюся столь необычную пару, чтобы потом во всех подробностях пересказать друзьям и знакомым все, что произошло в церкви и на праздничном обеде.

Конни Кастом, приглашенная Дженни, горячо сожалея, что не может быть подружкой невесты, тем не менее нашла все чрезвычайно милым и намерена была веселиться от души, в чем ее неизменно поддерживал сидящий рядом молодой супруг. Джон очень быстро накоротке сошелся с Марком Рэдволлом, Томасом Притчардом, Бертрамом Тайгером и другими столь же веселыми и открытыми молодыми людьми из местного общества.

В целом свадьба удалась на славу. Не считая десятка недовольных, гости разъехались в приподнятом настроении, молодые удалились в небольшой домик, принадлежавший Рэдволлам и находившийся на границе графства, чтобы провести немного времени вдвоем и вернуться как раз к свадьбе мисс Долни и мистера Филсби.

Накануне сестры долго просидели на скамейке в садике Браунов, и Алисон решительно запретила кому-либо из родственников прерывать их задушевный разговор. Сама она то и дело подходила к окну гостиной, будто бы для того, чтобы одернуть злополучные кружева на занавесках, а на самом деле чтобы приглядеть за дочерьми. Она заметила, что обе девушки всплакнули, но вернулись они, обнимая друг друга за талии, и явили собой вид полной гармонии и сестринской любви. Каждая из них впоследствии передала матери часть разговора, так что у Алисон появилась возможность восстановить в памяти его детали так точно, как если бы она сама при нем присутствовала.

– Ты правда не сердишься на меня, Дженни? – в который уже раз спрашивала Полли.

Будь на месте Дженни ее мать, она обязательно спросила бы: «А что это изменит?» – ибо Полли в любом случае не намерена была отступать от исполнения своего плана. Но Дженни была слишком добра и великодушна, чтобы задумываться о разных смыслах этого вопроса:

– Ну конечно же, Полли! Я уже говорила тебе и еще раз повторю – я не держу на тебя зла. Я много думала и пришла наконец к выводу, который много лет был очевиден для всех, кроме меня: Марк никогда бы не отнесся ко мне иначе, чем как к любимой сестрице. Когда я смогла принять этот факт не только рассудком, но и сердцем, мне сразу стало легче. Но, по совести говоря, мне было бы гораздо больнее, если бы он влюбился не в тебя, а в кого-то другого, например в мисс Марч. Скажи, ты очень любишь его, Полли?

Не моргнув глазом, Полли кивнула, на ее лукавом личике отразилось облегчение – кроме огорчения сестры, она не видела других препятствий для своего счастья.

– А этот мистер Доэрти… Мама очень мало говорила о том, что случилось между вами. Ты ведь не была в него влюблена?

– Думаю, нет. Он и правда понравился мне настолько, что мне показалось, будто я смогу быть с ним счастлива. Он вел такие обольстительные речи, якобы восхищаясь моими душевными качествами, написал мне столь трогательное письмо, без сомнения, тщательно продуманное так, чтоб ни одно слово не оставило меня равнодушной! И я закрыла глаза на некоторые странности в его поведении. Но мама с помощью графини Рэдволл просветила меня относительно его характера и достоинств. Он увлек меня рассказом о своих любовных горестях, и я поверила ему и преисполнилась сочувствия. Как выяснилось, он знал о том, что со мной случилось, и выдумал всю эту историю, будучи уверенным, что такая наивная глупышка, как я, тут же попадется на крючок. Вот я и попалась…

– Ты вовсе не глупышка! – горячо перебила Полли. – Просто есть люди, которые умеют манипулировать другими людьми. А тебе этого не дано, и слава богу!

Действительно, в семье Браунов Дженни этим даром наделена не была.

– И ты разорвала помолвку. Как хорошо, что вовремя! А тебя не смущает, что он посмел приехать на свадьбу?

– Я вполне собралась с силами, чтобы встретиться с ним лицом к лицу безо всякого смущения. К тому же я не думаю, что он сам пожелает общаться со мной.

– Он был очень огорчен тем, что его план не удался?

– Он был скорее зол, но меня поддерживала уверенность, что я поступаю правильно, и я не испугалась его гнева.

– Еще бы он не злился! Потерять такую добрую и покладистую невесту, как ты! Тем более он не знает до сих пор, что тетя Джозефина не объявляла никого из нас своими наследницами.

– Хотя он вел себя неподобающе, придумав эту ужасную ложь, во всем этом есть и моя вина. Я позволила ему ухаживать за мной, несмотря на предупреждения матушки, и, вероятно, дала ему основания полагать, что отвечаю на его чувства.

– Чувства! Его единственное чувство – жажда денег. Если бы я была рядом, я бы сразу раскусила его и не позволила даже приблизиться к тебе! Но тебе понадобилось много сил, чтобы перенести все это.

Дженни улыбнулась самонадеянности младшей сестры, уверенной, что безошибочно разбирается в людях. Впрочем, судя по тому, как удачно она добивалась желаемого, ее утверждения были небезосновательными.

– Мама сама поговорила с ним, мне пришлось только подтвердить свое решение разорвать помолвку. Ты только представь, он не поверил матушке на слово, решил, будто она меня к этому принудила! – Дженни была возмущена и испытывала стыд при воспоминании о сцене, произошедшей в доме тетушки Грантли. – Давай больше не будем говорить об этом, Полли. За последние месяцы жизнь преподала мне больше уроков, чем за предыдущие восемнадцать лет, и я надеюсь, что хорошо усвоила их и больше не доставлю моим близким проблем.

– Ты права! Завтра свадьба, и мы хорошо повеселимся, у тебя не будет отбоя от кавалеров, а мистеру Доэрти останется только завидовать. Хотя было бы недурно сыграть с ним какую-нибудь шутку в том же роде.

– Неужели ты совсем не волнуешься перед таким важным событием?

– Если бы тебе пришлось пересказывать тете Джозефине историю завоевания Британии норманнами, когда ей однажды приспичило проверить, насколько хорошо мой учитель отрабатывает свой хлеб, ты бы уже никогда не волновалась, – засмеялась Полли, как обычно отвечая полушутя-полусерьезно. – Я стану волноваться, когда выходить замуж будешь ты.

– Навряд ли это когда-нибудь произойдет, Полли. Когда выходит замуж младшая сестра, старшая сразу же становится в глазах окружающих старой девой.

– Кто внушил тебе эту чушь?! Разумеется, ты выйдешь замуж, а перед этим влюбишься, я уверена.

Дальнейший разговор не представляет интереса для читателя, так как состоит из взаимных заверений в любви и нежности, которых хватило бы на все пропущенные годы.

19

На самом деле Полли не стала настаивать на дальнейших подробностях, так как Алисон уже успела поделиться с ней всеми обстоятельствами, сопутствовавшими прекращению отношений между Дженни и мистером Доэрти.

– Какую же ошибку я допустила, Полли, когда позволила этому молодому человеку так часто беседовать с Дженни вне пределов моего слуха! – гнев Алисон в равной степени распространялся на мистера Роберта и на себя саму. – Бог знает, что он наговорил ей и какими бреднями увлек ее бедное сердечко! А теперь она страдает из-за этого негодного мужчины!

– Не стоит казнить себя, по твоим словам, сначала он казался вполне благородным, а ошибиться может каждый. К тому же она не была слишком сильно влюблена, так что эти огорчения вскоре забудутся, – увещевала Полли.

– Ты права, но мне надо быть осмотрительнее, Дженни излишне доверчива, а я не догадалась проверить как-нибудь правдивость его рассказов и узнать побольше о его семействе, так впечатлил меня вполне достойный отчим мистера Доэрти.

– Но что он все-таки сказал тебе? Как жаль, что меня не было с вами в Лондоне, уж я бы нашла, что ответить этому интригану! – бушевала Полли.

Возьмем на себя смелость пересказать подробности этой встречи из боязни, что наша героиня может не сдержать эмоций и употребить слова, могущие очернить леди в глазах читателя, а ее дочь – заставить оказаться излишне пристрастной в своей реакции на рассказ матери. Итак, вернемся в тот весенний день, когда миссис Браун получила письмо от своей старшей подруги, в котором столь подробно излагались все известные ей сведения о мистере Доэрти.

Ужас и гнев, овладевшие Алисон, заставили ее несколько раз лихорадочно обойти просторную гостиную миссис Грантли, и она изрядно запыхалась, когда наконец уселась на прежнее место, чтобы перечитать письмо и подумать, что ей теперь делать.

– Как он посмел! О негодяй! – подобные и более сильные высказывания помогли ей выплеснуть эмоции. – Впрочем, чему удивляться, если он племянник графини Теодоры, – добавила она, несколько успокаиваясь.

Вопросов перед ней стояло три, и все надо было решить деликатно, но твердо. Во-первых, сообщить Дженни о коварстве ее жениха, во-вторых, поставить в известность тетушку Грантли, которая может отреагировать самым неожиданным образом. И наконец, переговорить с самим молодым человеком и бесповоротно прервать с ним всякое общение.

Алисон была твердо уверена, что не должна позволять впредь Дженни встречаться с ним – неизвестно, какие аргументы могут быть у этого человека без совести и как он может повлиять на чувства Дженни или даже заставить ее поступить вопреки собственной воле и желанию ее родных.

Начать Алисон решила с тетушки Грантли, как можно более укоротив историю, рассказанную старой графиней, и выставив молодого человека просто охотником за богатством. К счастью, тетя обошлась без излишних охов и ахов, вместо этого ограничившись несколькими словечками из лексикона своего покойного мужа. После этого она высказала свое полное одобрение планам племянницы и пожелала отбыть вместе с ней и ее дочерью в Риверкрофт сразу после того, как мистер Доэрти навсегда исчезнет из их жизни. Она предлагала написать молодому человеку письмо и ограничиться этим, но Алисон была уверена, что так просто он не откажется от своих планов и им придется выдержать серьезный бой.

Оставив тетушку предаваться громогласным угрозам и сладостным мечтам относительно того, как можно отомстить негодяю, а также клясть всех коварных мужчин, включая покойного мужа, миссис Браун поднялась к дочери.

Дженни, по обыкновению, сидела с книгой у окна, однако не читала, а думала, и мысли ее, судя по выражению лица, отнюдь не были похожи на счастливое ожидание радостного события. Став невестой, Дженни ничуть не оживилась, напротив, выглядела более нервной и беспокойной, и это нездоровое возбуждение нравилось ее матери не больше, чем унылая меланхолия предыдущих месяцев.

Укрепившись во мнении, что делает благое дело, миссис Браун присела напротив дочери и начала с вопроса, который следовало бы задать в тот день, когда Дженни и Роберт обручились:

– Дорогая моя, скажи, ты сильно любишь мистера Доэрти?

Девушка боялась задавать этот вопрос даже самой себе и была очень благодарна матери, которая просто приняла ее решение как данность, без уговоров и душеспасительных бесед. Теперь же она сразу почувствовала, что возникла какая-то причина для того, чтобы мать спросила об этом именно сегодня, и не нашла в себе силы солгать.

– Я не знаю, матушка. Он очень нравится мне, с ним интересно, и мы хорошо понимаем друг друга. Наверное, со временем я полюблю его так же, как он меня.

– До сих пор и я так думала и полагала, что этого достаточно для счастливого брака. К тому же твой… мистер Доэрти сказал мне то же самое, он не обольщается насчет твоих чувств, но уверен, что они станут сильнее. Я была обеспокоена тем, что ты выходишь замуж не по любви, но сама в свое время поступила так же, и твой отец старался не дать мне повода жалеть об этом. – Алисон старалась избегать упреков в адрес мистера Брауна в присутствии Дженни. – Но сейчас я узнала нечто неприятное, что вынуждена сообщить тебе вместе с настоятельным советом разорвать вашу помолвку.

Дженни побледнела, но явно готова была выслушать новость до конца. Миссис Браун пересказала уже известное читателю содержание письма старой графини Рэдволл своими словами, по возможности избегая сильных выражений.

Как и следовало ожидать, Дженни разрыдалась, но Алисон не могла избавиться от ощущения, что в этих рыданиях слышится и некоторое облегчение. Поспешно принятое решение явно тяготило Дженни, хотя она и боялась в этом признаться даже себе самой. Ее поступок был похож на скоропалительное бегство из одной привязанности в другую, но мистер Доэрти не тот человек, который может предоставить девушке тихую гавань как приют для будущего счастья.

Жалея дочь, Алисон тоже всплакнула, а когда Дженни прекратила рыдать и была готова к продолжению разговора – не раньше, чем выпив чашку успокоительного чая, – миссис Браун спросила, что она думает обо всем этом.

Бедная девушка горячо поддержала мысль о разрыве помолвки, ее мучили обида и стыд, к которым примешивался страх перед грядущим объяснением. Любящая матушка очень утешила ее, пообещав сама переговорить с мистером Доэрти, которому тотчас написала коротенькую сухую записку с просьбой пожаловать к вечернему чаю.

Сначала она хотела объясниться утром, но Дженни была уверена, что не уснет, не покончив с позорной помолвкой. Бог знает, какую боль пришлось испытать этой девушке, заслуживающей подлинного счастья, но судьба не выбирает, кому посылать испытания, и иногда случается, что ее удары настигают одну и ту же цель дважды или трижды.

Теперь ей оставалось только мерить шагами свою комнату, перебирая в памяти все признания и обещания вероломного юноши, в то время как Алисон величественно восседала в гостиной, мечтая, чтобы все это поскорее закончилось и обе они отправились наконец прочь из коварного города, сулящего всякие радости и приносящего лишь боль и разрушение.

Роберт явился в назначенный час, довольный собой и успехом своих замыслов. Записка ничуть не удивила этого самонадеянного господина, возможно, он считал, что миссис Браун желает обсудить детали свадьбы или пригласить его сопровождать их в Риверкрофт на венчание другой своей дочери с его кузеном. К тому же ему неминуемо нужно было сознаться в своих родственных связях, и приглашение миссис Браун было для этого вполне подходящим моментом. Читатель может быть уверен, что у него имелось наготове объяснение, почему он так долго скрывал свое родство с Рэдволлами.

– Я счастлив видеть вас, мадам, – начал он с очаровательнейшей из своих улыбок. – Надеюсь, с мисс Дженни все в порядке?

«Разумеется, добавил немного беспокойства в интонацию», – подумала Алисон, настроенная видеть в каждом слове юноши только ложь и притворство.

– Она в полном порядке, сэр. Должна вам сказать, что это ваши дела не в порядке, – сарказму ее позавидовала бы сама графиня Теодора.

– Прошу вас объясниться, мадам, – терпением молодой человек явно не отличался.

– Мне не доставляет удовольствия разрушать ваши планы, но я вынуждена сообщить вам, что моя дочь разрывает помолвку, заключенную ею необдуманно, под влиянием сиюминутной слабости, и приносит вам свои искренние извинения. Поскольку об этом факте знали всего несколько человек, ваша репутация не пострадает. Если это необходимо, мы готовы взять на себя всю вину и предоставить удобное вам объяснение.

Удар был неожиданным, и мистер Доэрти, судя по его перекосившемуся лицу, едва сдержал гневные или даже оскорбительные слова. Его богатый прошлый опыт помог ему овладеть собой хотя бы внешне и придать голосу более или менее спокойную интонацию:

– Могу я спросить у мисс Браун, чем вызвано ее решение и является ли оно добровольным? Полагаю, я своим пламенным искренним чувством заслужил ее собственное признание!

– Пламенным чувством! – Наглость молодого человека не переставала удивлять Алисон с момента получения ею письма от старой графини. – Боюсь, ваше пламенное чувство обусловлено величиной приданого Дженни.

– По-моему, миссис Браун, с момента нашей помолвки я еще не заводил речи о приданом вашей дочери, – его угрожающий тон действительно был способен напугать впечатлительную натуру, но наша героиня пока держалась мужественно.

– Разумеется, вы почерпнули эту информацию у вашей тетушки, графини Рэдволл. Равно как и печальную историю несчастной влюбленности моей Дженни в ее сына. – Не дав ему продолжить, Алисон решила одним разом выплеснуть все свое негодование. – Что помогло вам измыслить историю, которая неминуемо должна была привязать мою дочь к вам, учитывая ее доброту и сострадание. Трагическая судьба вашей первой жены служит достаточным примером, чтобы любая мать стала остерегать свое дитя от брака с вами, сэр!

Надо было слышать, как она добавила это «сэр»! Но, как читатель уже может понять из характера мистера Доэрти, он не собирался так легко отказываться от цели, на достижение которой потратил столько времени и сил.

– Миссис Браун, ваши речи оскорбительны для джентльмена! Мисс Браун дала мне слово, и только перед ней я обязан держать отчет в своих чувствах! До тех пор, пока она не объяснится со мной лично, я считаю ее своей нареченной невестой.

– Ваша интрига недостойна джентльмена, сэр. – Алисон почувствовала, что избавиться от него будет не так-то просто. – Если вам угодно, я попрошу Дженни спуститься и подтвердить свое самое горячее желание более не иметь с вами ничего общего.

– Я бы хотел встретиться с ней наедине, – ледяным тоном ответствовал дерзкий юноша.

– Об этом не может быть и речи, – с той же интонацией заявила Алисон. – Я не позволю вам причинить Дженни еще какие бы то ни было огорчения. Достаточно того, что вы задели ее чувствительную натуру лживыми признаниями, и бог знает, как скоро она оправится от этого предательства. Единственное, что я согласна сделать, это не посвящать в подробности вашей биографии миссис Грантли, под кровом которой эта история началась и должна закончиться.

Противостояние этих двух характеров должно было закончиться победой миссис Браун, это мистеру Доэрти пришлось признать, поскольку угроза была на самом деле серьезна. Он достаточно узнал тетушку Джозефину, чтобы представить, как громогласно она будет на всех перекрестках возвещать о его низости и подлости, разрушая образ благопристойного серьезного юноши, который он сумел построить с помощью своей матери. Поэтому он удовольствовался только мрачным созерцанием бледного личика Дженни, которую позвали в гостиную.

– Мне горько услышать от миссис Браун о вашем решении прекратить нашу помолвку. Прошу вас еще раз подумать о том, сколь счастливы мы могли бы быть!

«Он еще смеет не терять надежды», – подумала Алисон с досадой.

– О каком счастье вы говорите, сэр? – тихонько промолвила Дженни. – Прошу простить меня, но это совершенно невозможно. Я очень виновата перед вами, но я не могу принять вашу руку. А теперь прошу простить меня еще раз, я должна уйти.

«Умница, про сердце она не сказала, только про руку, – заметила про себя миссис Браун. – Моя золотая девочка, как она была корректна – ни упреков, ни разбирательств. В ней гораздо больше благородства, чем нужно девушке в Лондоне. Надо срочно возвращаться домой».

Проводив взглядом заплаканную Дженни, стремительно выскочившую из комнаты явно из опасения, что мистер Доэрти будет удерживать ее, она повернулась к молодому господину:

– Надеюсь, вы убеждены в ее намерениях, сэр. Уверяю вас, они не имеют ничего общего с капризами влюбленной девушки. Прошу вас оставить нас и не пытаться более вступать в переписку или какое-то другое общение с моей дочерью.

Взбешенный, едва поклонившись, Роберт вылетел из комнаты, уже на лестнице дав волю выражениям, половину из которых миссис Браун никогда не слышала, а уж Дженни вообще бы ничего не поняла.

Алисон без сил прилегла на диван, с одной стороны, радуясь, что все закончилось так быстро, с другой – чувствуя непомерную усталость. Только сейчас ей пришло в голову, что можно было избавиться от неугодного жениха гораздо более простым способом – донести до него известие о несостоятельности надежд на деньги миссис Грантли. Вероятно, тогда он сам бы изыскал способ разорвать помолвку и направил свои стопы куда-либо в другое место.

Но под влиянием эмоций Алисон оказалась не готова к хладнокровному плану мести, к тому же она была уверена, что инициатива, исходящая от самой Дженни, гораздо менее расстроит ее, чем пренебрежение, которое может выказать ей этот бессердечный господин.

Вот так мистер Доэрти остался в убеждении, что лишился богатой невесты из-за сплетен о его прошлом, которые как-то дошли до семьи его невесты, и ему оставалось только ломать голову, кто из посвященных в его обстоятельства мог уведомить Браунов. Несомненно, это был кто-то из его родни, но кто именно – Роберт мог только догадываться, досадуя на них всех, вместе взятых.

Оставим его покуда вынашивать новые планы по наилучшему устройству в жизни и вернемся в счастливое утро, когда мисс Полли Браун собиралась примерить на себя графскую корону.

20

Как уже говорилось, утром, незадолго до венчания, Полли для мисс Дженни доставили письмо, на которое ее родные в предпраздничной суете не обратили никакого внимания. Если бы не знакомый почерк на обороте письма, Дженни, вероятно, раскрыла бы его тут же, сочтя запиской от кого-то из приятельниц, но, едва взглянув на письмо, она побледнела и поспешила укрыться в своей комнатке.

Какое-то время девушка сидела, держа письмо на коленях и боясь раскрыть его, но время уходило, и скоро ее неминуемо должны были позвать вниз, полюбоваться на свадебный наряд сестрицы.

Дрожащей рукой девушка развернула бумагу, чувствуя холодящий пальцы страх – чего еще ей ждать от этого человека?

«Дорогая мисс Браун!

Счастливое обстоятельство свело нас в одном месте, и с моей стороны было бы ошибкой не попытаться поговорить с вами свободно, без участия ваших родных, чье давление, я уверен, лишило нас возможности стать самой счастливой парой на свете.

Вчера вечером я прибыл в дом своей тетушки, чтобы присутствовать на свадьбе кузена с вашей сестрой, и это радостное событие я вижу добрым предзнаменованием для нашего примирения. Мы станем родственниками, но, к счастью, не настолько близкими, чтобы не иметь возможность соединить свои судьбы в будущем.

Я горячо прошу у вас прощения за обман, вернее, за то, что не рассказал вам сразу подробностей моей прошлой жизни. Это не было ложью, я просто несколько преуменьшил действительные ужасы, которые мне пришлось пережить, чтобы не напугать вас, и готов дать исчерпывающие объяснения и ответы на все вопросы, буде они у вас останутся после моей откровенной исповеди.

Что касается моего чувства к вам – я не солгал ни в чем, и недостойные мысли о вашем приданом не посещали меня, что бы вам ни говорили ваши близкие. Я готов поклясться в этом и смиренно прошу вас уделить мне немного времени после венчания мисс Браун и мистера Рэдволла. Во время праздника никто не обратит внимания на ваше отсутствие, и я уверен, что сумею найти возможность приблизиться к вам, не вызывая подозрений и нареканий.

Горячо молю вас, мисс Дженни, вспомнить, как приятно мы проводили время вместе, и подумать о том, сколько радостей сулит нам будущее, если только вы не станете относиться ко мне с предубеждением, которое вам внушили, и позволите загладить свою вину.

Остаюсь преданным вашим слугой и по-прежнему горячо влюбленным, с неизменным уважением к вашим добродетелям, превыше которых ценю вашу сострадательность и здравый смысл, которые не позволят вам бросить меня в горе и тем самым отказаться от собственного счастья.

Роберт Доэрти».

Будь на месте Дженни ее сестра или мать, они бы нашли слова, которыми можно охарактеризовать это послание. Мисс Браун же прежде всего испугалась, что мистер Доэрти не оставит ее в покое своими домогательствами, а немного позже ощутила, как гнев и возмущение захватывают ее. Даже она уже не способна была усмотреть в этом послании хотя бы небольшую долю искренности, и мы надеемся, наш читатель также не обманулся относительно намерений, лелеемых мистером Доэрти.

Так и не решив, что именно она скажет бывшему жениху, Дженни откликнулась на призывы родных и направилась в гостиную, предварительно убедившись, что выражение ее лица в зеркале соответствует моменту и ее бледность можно приписать исключительно радостному волнению.

Венчание так сильно увлекло ее, что только настойчивый взгляд мистера Доэрти, которым он преследовал Дженни, когда она шествовала следом за молодоженами из церкви, напомнил ей о досадном утреннем происшествии.

Дженни постаралась держаться поближе к матери и Конни Кастом, которая, будучи посвященной миссис Браун в последствия помолвки Дженни, возненавидела Роберта всем сердцем. Однако в любой толчее всегда наступает момент, когда кто-либо из гостей остается без внимания, и мистер Доэрти дождался своего часа после того, как кто-то отвлек дам, с которыми прогуливалась Дженни в саду Рэдволлов.

Он тут же оказался поблизости и попытался увлечь девушку в сторону садового лабиринта, горячо нашептывая ей мольбы о прощении. Убедившись, что на этот раз никто не поможет ей избавиться от него, Дженни сжала кулачки и резко повернулась к молодому человеку, взметнув оборки праздничного платья. Не стремясь говорить тихо, так как только опасение огласки могло отпугнуть его, она решительно заявила:

– Прошу вас оставить меня, мистер Доэрти! Мы с вами более не друзья, и ваше присутствие тяготит меня. Все, сказанное вами…

– Умоляю вас, тише, почему бы нам не продолжить разговор вот там, в сени деревьев? – мистер Доэрти обеспокоенно оглянулся, но Дженни не намерена была ему подыгрывать.

– Я совершенно не нахожу, что наш разговор должно скрывать или что у нас есть дальнейшие темы для беседы. И прошу вас не преследовать меня более, – продолжила она, не понижая голос.

Мистер Доэрти смерил ее злобным взглядом и, слегка поклонившись, направился в сторону группки молодых леди, среди которых выделялась мисс Корделия. А что ему оставалось? Третья попытка переубедить Дженни могла вызвать негодование ее родных, и теперь, когда у мисс Браун появился старший брат, могущий встать на ее защиту как мужчина, мистеру Доэрти могло не поздоровиться.

Больше он не побеспокоил Дженни, и долгое время семейство Браун ничего не слышало об этом господине, предпочитая не вспоминать о нем по доброй воле.

21

Июньские дни приходили и уходили, и в один не по сезону прохладный день новоиспеченный лорд Дримстоун в сопровождении опекуна прибыл, чтобы обозреть свои владения и начать обживаться на новом месте.

Первым визит ему нанес на правах священника мистер Бродвик, тем самым проторив дорожку для дам из попечительского совета, а за ними уж ринулись посмотреть на диковинку и остальные соседи.

Дамы мистера Бродвика забросали его вопросами относительно достоинств молодого человека, но его характеристика оказалась не особенно благоприятной. По словам преподобного, мистер Уайтинг был худым близоруким юношей, все больше скромно помалкивавшим, предоставив говорить своему опекуну. А уж майор Дилан мистеру Бродвику понравиться никак не мог, ибо непрозрачно намекнул, что не намерен разбрасывать средства подопечного направо и налево, потакая под видом благотворительности всяким лентяям в их безделье.

Дамы во главе с миссис Хорсмен сообщили мисс Марч и миссис Бродвик более лестные сведения, ибо им повезло застать молодого лорда в отсутствие опекуна. Юноша был приветлив, с большим пониманием отнесся к нуждам прихода и выделил для этого небольшую сумму из своих карманных денег. В целом почтенные матроны сочли, что опекун лишает молодого человека той свободы, которая положена ему в его возрасте и положении, и вывели Дилана чуть ли не тираном, заставив мисс Марч сочувственно ахать и охать.

Мисс Корделия интересовалась внешними данными молодого человека, а также его умением держать себя в обществе. На тот и другой вопрос мисс Форест дала положительный ответ, миссис Пич похвалила внешность, но не заметила особенных манер, а миссис Хорсмен постановила, что молодой человек – никудышный во всех отношениях, но при должном руководстве вполне может выправиться.

Последнее замечание очень утешило мисс Марч, которая не сомневалась, что смогла бы взять на себя тяготы этого самого руководства. Оставалось только как-то смириться с существованием майора Дилана. Впрочем, дамы надеялись, что он не станет постоянно проживать в Дримстоун-парке, ведь есть же у него где-то свой собственный дом.

Было уже известно, что майор до сих пор холост, что ему тридцать девять лет и он вышел в отставку по просьбе старого лорда Дримстоуна специально, чтобы заботиться о его наследнике в память дружбы, которая связывала старика с его отцом. Подобное благородство дамы скорее объяснили корыстными мотивами, и ничего не подозревающий майор стал объектом неприязни со стороны людей, о существовании которых даже не знал.

Отправив гостей по домам, Брауны вернулись к привычному распорядку, который царил в доме до приезда Полли. Юная графиня Рэдволл решительно настояла, чтобы ее близкие приняли хотя бы половину из щедрых свадебных подарков, и получившаяся сумма позволяла Алисон с дочерью весьма разнообразить свою жизнь, тем более что новые платья им пока не требовались. Тетя Джозефина отбыла последней, направив свои стопы на морской курорт и предварительно взяв с родственниц обещание приехать к ней осенью. Она также оставила приличную сумму к предстоящему в июле дню рождения Дженни, и Алисон снова смогла нанять служанку и покупать более изысканные продукты.

Девятнадцатого июня Полли и Марк вернулись из свадебного путешествия, чтобы заселиться в специально отделанные по приказу старой графини комнаты, где бы они могли принимать гостей и развлекаться по-своему. Молодая чета выглядела настолько довольной жизнью, что у любящих родственников не осталось никаких сомнений в божьем промысле, споспешествовавшем этому союзу.

Графиня Теодора приняла с невесткой холодно-сдержанный тон, убедившись, что никакие колкие замечания не могут задеть Полли. К тому же Марк был готов защищать супругу от целого света, и старая графиня, и даже его отец полностью его в этом поддерживали. Таким образом, внешне казалось, что все тревоги в доме Рэдволлов улеглись и наконец там воцарились мир и согласие.

Если в девичестве Полли не считала необходимым вести себя, как подобает благовоспитанной молодой леди, то наивно было бы предполагать, что после замужества она превратится в солидную матрону. Подобных надежд Полли не подавала. Ни сейчас, ни через двадцать лет.

На следующий день после свадьбы Сары Долни и мистера Филсби Полли решила устроить прием в честь молодоженов, куда были приглашены сначала только близкие друзья, но графиня Теодора так настаивала на сборище большого числа гостей, чтобы продемонстрировать всем благополучие в своем доме, что молодожены решили уступить ей в этом вопросе, рассчитывая, что брюзги вроде миссис Хорсмен не посмеют в присутствии старой графини испортить праздник.

В числе приглашенных были и обитатели Дримстоун-парка, которые незадолго перед тем нанесли визит Рэдволлам. Молодой лорд узнал от пожилого дворецкого все необходимые сведения о соседях и пожелал засвидетельствовать свое почтение тем из них, о ком его престарелый родственник, со слов дворецкого, отзывался одобрительно. Майор Дилан прибыл вместе с лордом и весьма понравился старой графине, которая охарактеризовала его как человека действия, не склонного к бессмысленным расшаркиваниям, когда надобно высказаться прямо. Сэр Джеймс показался ей несколько сонливым юношей, и графиня предложила внукам попытаться вовлечь его в какие-нибудь летние забавы, чтобы молодой человек быстрее освоился с новым обществом и положением. Полли и Марк всегда были рады приобрести еще одного товарища, и приглашение было незамедлительно отослано.

Венчание мисс Сары прошло на должном уровне, и, хотя общество было не столь блестящим, как на свадьбе Полли, оно искупало недостаток родовитости солидным кошельком и внушительным видом. Следующий день должен был доставить Саре возможность повеселиться в кругу своих ровесников, и она ждала его едва ли не больше, чем самого бракосочетания.

Вечер приема наконец наступил, и довольные новобрачные встречали прибывающих гостей вместе с не менее довольной четой Рэдволл.

Алисон с любопытством наблюдала весь день, как Дженни собирается на праздник – то она была беззаботно весела, предвкушая танцы и веселье, то впадала в меланхолическую задумчивость, так как видеть Марка с Полли все еще было для нее непростым испытанием. Но уже одна способность девушки смело идти навстречу грядущему вселяла в ее мать благоприятные надежды. Миссис Браун гораздо тяжелее, чем Дженни, перенесла историю с мистером Доэрти, которая на неопределенное время отбила у нее охоту искать для дочери жениха.

В самом деле, Дженни не испытывала непереносимых душевных мук, их благосостояние позволяло провести в довольстве по меньшей мере предстоящую осень и часть зимы, а загадывать дальше у Алисон не было никакого желания.

Поэтому сама она с удовольствием ожидала бала, что будет давать ее дочь впервые в жизни, а также множество приемов, которые соседи собирались устроить в честь влюбленной пары, как это было заведено после возвращения молодых из свадебного путешествия. Словом, им предстояло веселое безмятежное лето, и это намного превосходило те ожидания, которые лелеяла Алисон под Новый год.

Подъехав к освещенному парадному входу в карете с графским гербом, Алисон начала ощущать себя тещей будущего графа. Обычно она входила в этот дом через боковые двери, идя сразу в покои старой графини, сейчас же они с дочерью неторопливо поднимались по главной лестнице, на вершине которой им уже улыбалась сияющая молодая миссис Рэдволл, ибо мы вынуждены отныне лишить графиню Теодору этого титула.

– Матушка, Дженни! Как вам нравится украшение зала? Я придумала сплести цветочные гирлянды не из тепличных, а из полевых цветов с добавлением садовых. По-моему, это выглядит очень элегантно и символично!

– И что же это символизирует? – улыбнулась Алисон неиссякаемой изобретательности дочери.

– Ну конечно, то, что в выспренное графское древо влился такой цветочек, как я! – На смех Полли хохотом отозвался ее муж, успевший поцеловать руку теще и ласково пожать пальчики Дженни.

– Что еще за выдумки, любовь моя! Такой цветущей розой, как ты, не может похвастаться ни одно древо в центральной Англии! А теперь давайте поздравим мистера и миссис Филсби!

Забывшая о второй супружеской паре, семья Рэдволлов-Браунов повернулась к новоявленной чете, спеша проявить любезность. Учитывая возможности ее внешности, Сара выглядела прелестно, мистер Филсби был весьма горд своей супругой и поспешил похвалиться перед гостями должностью, которую в качестве свадебного подарка предложил ему родственник-судья.

Увлеченная беседой, компания едва не позабыла о других гостях, о чем им бесцеремонно напомнила появившаяся графиня Розамонд:

– Довольно болтать на пороге, за вами скоро соберется целая толпа, да и Дженни может простудиться на этом сквозняке!

– Прошу прощения, это я немного задержал всех, – торопливо извинился Марк, поворачиваясь к новым гостям, в то время как Алисон и Дженни прошли в зал.

Мисс Форест тут же подошла к ним, чтобы поздороваться и похвалить их наряды, но быстро ретировалась, испуганная суровым видом старой графини, которая последовала в помещение за своими молодыми приятельницами.

– Вы ведь еще не знакомы с молодым лордом Дримстоуном? Он прибыл незадолго перед вами, и им сразу же завладели моя невестка и мисс Марч. Я не сильно ошибусь, если предположу, что мисс Корделия всерьез намерена не упустить хотя бы этот шанс, а Теодора будет изо всех сил стараться ей помочь.

Алисон и Дженни медленно обернулись в ту сторону, куда указывала старая дама. Графиня Теодора сидела в высоком кресле, рядом с ней на небольшой банкетке грациозно расположилась мисс Марч, а чуть сбоку и сзади – неизменная свита из членов попечительского совета. Прямо перед ними сидел на тонконогом стульчике молодой человек в элегантном костюме.

При взгляде на него Алисон почувствовала нечто сродни озарению – вот вторая половинка для Дженни! Окончательно и бесповоротно, тут нет никаких сомнений!

Юноша был симпатичен, но черты лица его не отличались большой выразительностью, уголок книжки маленького формата, торчащей из его кармана, а также то, как он щурил близорукие глаза, выдавали в нем любителя чтения, застенчивость во взгляде сразу же вызывала симпатию и сочувствие, особенно когда он находился в обществе таких искушенных охотниц, как графиня Теодора и мисс Корделия. Словом, он подходил Дженни, как левая и правая перчатка подходят друг другу – одинаковые по сути, но чуть разные по виду.

Миссис Браун едва собралась предложить Марку представить их его новому приятелю, как ее взгляд словно натолкнулся на подозрительный взор холодных, словно стальных, глаз. Их обладатель расположился неподалеку от описанной выше группы и внимал чему-то, что рассказывал стоящий спиной к Алисон граф Сайлас Рэдволл. В то же время он критическим взглядом окидывал каждого входящего гостя, а если говорить точнее, гостью. Штатский костюм не скрывал выправки военного, и миссис Браун сообразила, что это, должно быть, майор Дилан, чересчур бдительно охраняющий своего подопечного. Несомненно, мужчина заметил интерес, который она позволила себе проявить в отношении юного Джеймса, а стоящая рядом с ней Дженни ясно выдавала причину этого интереса. И похоже, майор записал ее в свои личные враги. Раздосадованная, Алисон отвернулась, чтобы поздороваться с подошедшими к ней знакомыми, но еще успела заметить такой же взгляд, брошенный майором на мисс Корделию, наклонившуюся к мистеру Уайтингу с весьма кокетливым видом.

Похоже, от идеи соединить Дженни и Джеймса придется отказаться, майор явно не намерен позволять охотницам за состоянием найти брешь в его обороне и подобраться к юному наследнику ближе, чем на расстояние выстрела его ледяных глаз. А жаль, право, жаль…

Волей-неволей Алисон вспомнила, что еще сегодня утром не собиралась предпринимать никаких действий по поиску женихов, оставив это промыслу Божьему, как учил и верил ее покойный супруг.

Гости наконец все собрались, и блестящий праздник начался с поздравлений молодых супругов и заздравных тостов. А дальше, по традиции, приверженцы разных видов отдыха разбрелись по комнатам, чтобы найти себе занятие по душе – карты, танцы, кулинарные изыски графского повара…

В большой гостиной у рояля молодые таланты демонстрировали свои умения. После того как Дженни уговорили сыграть и наградили заслуженными аплодисментами, Марк и Джон Кастом выступили с народной песенкой, которую тщательно репетировали перед этим:

Я песню вам сейчас спою,

Печальный менестрель,

Как шут украл любовь мою.

А вы нальете эль.

С шутом дружил я много лет,

Веселый менестрель,

Немного каждый шут – поэт,

Немного – дуралей.

Красотку рыжую узнал.

Когда звенел апрель,

Забыл, где ел, забыл, с кем спал

Влюбленный менестрель.

Вздыхает день, тоскует ночь,

Пыхтит, как старый шмель,

И друга попросил помочь

Наивный менестрель.

– Ступай к красавице моей,

Прочти мой мадригал,

Мой голос был бы понежней,

Когда бы не дрожал.

Вернулся шут, принес ответ

Возлюбленной моей.

– Ей по душе я или нет,

Друг, говори скорей!

– В лесу, у старого пруда

Растет кривая ель,

Ты в полночь приходи туда,

Красавчик-менестрель.

– Ура тебе, мой друг, ура, —

Воскреснул менестрель, —

Ты в кабаке пей до утра

За мое счастье эль!

Напрасно ночь под елью ждал

Замерзший менестрель,

В камине угольки считал

С красоткой дуралей.

– Лютня без струн, душа в крови,

Брожу по кабакам,

Мой вам совет – в делах любви

Не верьте дуракам…

Песенка имела шумный успех, а Конни Кастом так натурально изображала роковую красотку, что зрители покатывались со смеху, глядя на обескураженное лицо Джона, явно открывшего новые грани в своей супруге.

Лорд Дримстоун столь увлеченно хлопал в ладоши и выглядел при этом таким живым, что Полли решила обратиться к нему:

– Сэр Джеймс, а вы не хотите блеснуть перед нами своими талантами? Сыграть, спеть или, может быть, продекламировать стихи?

Юноша, до крайности смущенный тем, что его застали врасплох в момент, когда он сбросил маску сдержанности, принялся отнекиваться, но от Полли не так-то легко было ускользнуть.

– Прошу вас, не стесняйтесь, мы здесь все хорошие друзья и охотно примем вас в наш кружок, как только узнаем получше. Так не лишайте нас этой возможности, лорд Дримстоун!

Молодой человек, как и многие до него, не смог устоять перед обаянием Полли и произнес довольно легкомысленную фразу, показавшую, что и он не лишен чувства юмора:

– Я уступлю вам, прекрасная дама, только если вы обещаете не обращаться ко мне «лорд Дримстоун». Это имя слишком большое для такой незначительной личности, как я. По крайней мере сейчас, пока я не отрастил усы и бороду, какой обладал мой покойный родственник.

– Вряд ли вам пойдут усы, сэр Джеймс, – вмешалась мисс Марч, уже успевшая пожалеть, что первой не попросила мистера Уайтинга выступить перед публикой.

Полли, не обращая на Корделию никакого внимания, с улыбкой кивнула молодому джентльмену:

– Хорошо, я даю вам такое обещание, но с оговоркой – я буду называть вас лордом всякий раз, как вы заслужите мое неодобрение. А теперь – что вы нам исполните?

– Несчастье заслужить ваше неодобрение, боюсь, будет угрожать мне много месяцев, прежде чем я освоюсь в местном обществе. – Юноша повернулся к мисс Марч, не желая оставлять ни одну даму без ответа. – Если вы так считаете, я повременю с изменением своей внешности, мисс Корделия.

Затем он снова обратился к Полли:

– Я не наделен умением петь, но очень люблю стихи. Раз уж молодые джентльмены использовали в своем выступлении тематику народной сказочной поэзии, я продолжу ее, вспомнив колыбельную из книги с необыкновенными историями, которую я читал в детстве. Она называлась «Рассказы Тома Пика».

И мистер Уайтинг очень приятно прочел небольшое стихотворение, простое, но проникающее в глубь сердца, как это часто бывает с творчеством бедного люда:

Спрятался день в поднебесный ларец,

Первая звездочка ночь приведет,

Стайкою сны потекли во дворец.

Только Принцесса никак не заснет.

Старая нянька напрасно грозит —

Мол, заберет желтобрюхий дракон.

Небо светлеет – Принцесса не спит.

Сказки ее растревожили сон.

Хочется ей в лес волшебный пойти,

Ведьму хромую спросить про судьбу,

На пояске за собой привести

Зверя белейшего с рогом во лбу.

Просит старуху – еще говори!

Смог ли от тролля портной убежать,

Веретена почему «не бери!»

Ей говорила покойная мать.

Булочки стынут на чайном столе,

Нянька усталая в кресле храпит

С нежной улыбкой на юном челе

Грезит Принцесса… а может быть, спит…

На этот раз громче всех аплодировала Дженни. Стихотворение было близко ей по настроению, к тому же она много раз перечитывала истории Тома Пика в графской библиотеке и могла поручиться, что ничего подобного там не было. А это означает, что молодой человек, скорее всего, является автором стихотворения, но стесняется в этом сознаться.

22

Перед ужином Марк без намеков и понуканий со стороны жены представил лорда Дримстоуна дамам Браун, и Дженни сочла уместным выразить восхищение декламаторским талантом сэра Джеймса.

– В свою очередь хотел бы вернуть комплимент – ваша игра на рояле была очень нежной и легкой, как будто эльф пробежал по клавишам, – любезность молодого человека была искренней и от того вдвойне приятной.

– Вы любите сказки про эльфов? – оживилась Дженни. – Историями Тома Пика я зачитывалась даже в том возрасте, когда пора уже читать серьезную литературу.

– О, вы знакомы с этой книгой? – Джеймс определенно смутился, но Дженни не собиралась выдавать его секрет.

– Да, это одна из моих любимых книжек. А вы читали…

Дальше последовал обмен мнениями о некоторых произведениях, которые понравились им обоим, но появление майора Дилана с одной стороны и миссис Бродвик – с другой прервали столь познавательную беседу.

Миссис Бродвик объявила сэру Джеймсу, что графиня Теодора желает, чтобы он повторил свое выступление в малой гостиной, так как до нее уже дошла молва о том, как он блеснул перед публикой, а майор собирался напомнить своему юному другу, что он обещал пригласить графа Сайласа посмотреть недавно купленных охотничьих собак.

Полли поторопилась спасти буквально раздираемого на части молодого человека:

– Прошу прощения, но мистер Уайтинг никак не может сейчас проследовать с вами, так как оказал мне честь, пригласив на следующий танец.

Майор поклонился, признавая весомость аргумента, а миссис Бродвик с кислым видом удалилась, попросив Дилана напомнить юноше, что после танца его ждут в малой гостиной.

Марк собирался танцевать с Конни Кастом, а Дженни пригласил мистер Тайгер, так что Алисон осталась в одиночестве наблюдать за молодежью, слегка постукивая ножкой в такт музыке.

– Мадам, вы позволите мне проявить себя дерзким и пригласить вас на танец, будучи непредставленным? В любом случае, благодаря нашим друзьям мы оба знаем, кто вы и кто я, – заявление майора поразило Алисон, но она не видела повода отказываться.

Танцевал Дилан превосходно, по крайней мере лучше, чем молодой лорд. Однако речи его были не слишком вдохновляющими для того, чтобы желать с ним более близкого знакомства.

– Как вам нравится в наших краях? – с этого вопроса, разумеется, надлежало начинать беседу с вновь прибывшим.

– Будучи военным, мадам, я побывал во многих местах и могу ответить, что здесь, как и везде, есть худое и хорошее, – ответ майора не обескуражил Алисон, но как полагалось ответить на подобную реплику – она не знала, а потому начала с другой стороны:

– Думаю, вашему менее искушенному подопечному у нас понравится больше. Похоже, он уже нашел себе добрых друзей среди нашей молодежи.

– Боюсь, именно в силу его неискушенности ему все нравится больше, чем следовало бы. И кто знает, сколь много счастья ему это принесет.

– Вы полагаете, майор Дилан, ему было бы лучше оставаться просто мистером Уайтингом?

– Я полагаю, миссис Браун, каждому лучше было бы оставаться в той среде и заниматься тем делом, для которых он был рожден.

– Я слышала, что мистер Уайтинг происходит из небогатой семьи, и теперь вы боитесь, что внезапно приобретенное состояние вскружит ему голову?

– Скорее я боюсь, что оно вскружит головы некоторым из его новых знакомых. – Прямота майора могла понравиться, пожалуй, только такой даме, как старая графиня Рэдволл. – Он вырос в бедной семье и должен был самостоятельно зарабатывать себе на жизнь в должности помощника школьного учителя, и не стоит удивляться, что сейчас он несколько растерян и не вполне справляется с собой.

– И ваша задача, как опекуна, помочь ему освоиться в новой жизни? – улыбнулась Алисон, не удивляясь после этого объяснения привязанности мистера Уайтинга к книгам – Дженни тоже в недавнем прошлом всерьез подумывала устроиться куда-нибудь учительницей.

– Думаю, с этим он справится и сам. Мою же задачу я вижу в том, чтобы не позволить корыстолюбцам воспользоваться неопытностью Джеймса и теми или иными способами завладеть его достоянием или его частью. – Высказывание было вполне определенным, и честность этого господина могла бы даже понравиться Алисон, не будь у нее уверенности, что под корыстолюбцами он подразумевает, в частности, и ее.

– А вы не слишком суровы в исполнении своих функций? У многих сложилось впечатление, что вы ограничиваете свободу юноши в том возрасте, когда ему необходимо немного… пошалить, скажем так.

– Какими методами я намерен исполнять возложенные на меня обязанности – позвольте решать мне, мадам. Мнение соседей в этом вопросе не может не быть пристрастным, – на этой резкой ноте и закончился их танец.

Алисон поклонилась Дилану и направилась на поиски старой графини, чтоб поделиться с ней своими наблюдениями относительно этого человека, а майор, уверенный, что ему удалось донести свою мысль до ушей этой решительной мамаши, направился в малую гостиную, чтобы оградить своего юного друга от посягательств мисс Марч.

За прошедшие несколько вечеров, что майор провел в местном обществе, он успел сделать вполне определенные и не слишком лестные выводы относительно своих соседей.

Когда-то, в бытность молодым лейтенантом, Дилан и сам являлся объектом повышенного интереса со стороны молодых леди среднего достатка, а также их мамаш, в глазах которых он, со своим небольшим состоянием, мог считаться выгодным женихом. Благодаря его внешности, достаточно привлекательной и выгодно подчеркнутой военной формой, на него заглядывались и богатые наследницы, тщательно оберегаемые заботливой родней. Тогда старый полковник, которого Дилан по сию пору вспоминал с благодарностью, просветил молодого человека относительно корыстолюбия женщин, в значительной мере превосходящего, с точки зрения опытного вояки, страсть к наживе, присущую некоторым мужчинам.

С годами Дилан повысил свою опытность в подобного рода наблюдениях и смог уже сам давать советы более молодым и наивным товарищам относительно того, как надлежит вести себя с незамужними леди, чтобы не попасть в ситуацию, из которой может быть только один выход – венчание. Сам майор счастливо избежал этой опасности, оставшись ценителем женской красоты из разряда тех мужчин, кто любуется ею с некоторого расстояния и без ущерба для своего кошелька.

Привыкший серьезно заниматься любым делом, за какое бы ни брался, Дилан собирался уберечь своего подопечного от скоропалительного брака с особой, которой юноша по неопытности мог увлечься, не прояснив сперва искренность ее чувств к нему лично, а не к его владениям.

До этого вечера среди соседей, на взгляд майора, наибольшую опасность представляли мисс Марч с заботливой сестрой, так как им явно благоволила графиня Теодора, а также мисс Дорис Мэй со своей матушкой и мисс Барбара Черстон при поддержке двух незамужних теток.

По малейшим намекам в их манере держаться, говорить, поворачивать голову он распознал охотниц за выгодным женихом и изо всех сил старался убедить юношу поменьше общаться с этими леди, чтобы не дать никому из них повода заподозрить, будто он – легкая добыча.

Конечно же, он не собирался запрещать юноше сочетаться браком с дамой, в которую тот мог влюбиться со всем пылом юной души, но надеялся отсрочить этот день хотя бы до момента, когда юноша не только достигнет совершеннолетия годами, но и разумом своим станет вполне взрослым человеком, умеющим распоряжаться самим собой и своим достоянием.

Майор невзлюбил по той же причине и попечительский совет, но если Джеймсу приходила охота проявить добросердечие к ближнему, Дилан не препятствовал юношеским порывам, стараясь только сдерживать их в рамках разумной благотворительности.

Достойный опекун приветствовал сближение лорда только с молодыми супружескими парами, так как у джентльменов юноша мог поучиться умению держать себя и участвовать в подобающих его положению развлечениях, а замужние леди не представляли опасности для его сердца и кошелька.

Семейство Рэдволл майор нашел весьма занимательным, такое разнообразие характеров они представляли. Пожилая опора семьи сразу же заняла место в числе немногих людей, кому он симпатизировал искренне, с графом Дилан нашел о чем поговорить, снисходительно отнесясь к бедному подкаблучнику. Его решительная жена являла собой достаточно распространенный типаж и представляла интерес только как покровительница несносной мисс Марч. Зато приехавшая недавно супружеская чета, о которой он уже наслушался столько противоречивых мнений, его не разочаровала.

В Марке Рэдволле он увидел достойного товарища для своего лорда, веселого и доброжелательного, а в его молодой жене разобраться оказалось трудновато. Сегодня Дилан видел ее всего второй раз и не мог понять, дурачится девушка под стать своему супругу или ее голова устроена совершенно отлично от всех молодых леди, которых он перевидал на своем веку. В любом случае наблюдать за ней было забавно, и майор невольно улыбался чаще, чем обычно, вслушиваясь, какими приветствиями Полли одаряет своих гостей.

Однако его веселье продлилось только до тех пор, пока не прибыли очередные гости, среди которых, как понял майор по их взаимному приветствию, была матушка молодой графини и ее сестра.

Похоже, в этом семействе еще было чему удивляться – Дилан был уверен, что родительница Полли окажется ее более взрослой копией, однако элегантно одетая дама, возле которой уже собрался кружок молодежи, была настолько далека от полноты, насколько вообще возможно в ее возрасте. Впрочем, приглядевшись, майор обнаружил фамильные черты во внешности как Полли, так и стоящей рядом молодой девушки, в ком вынужден был признать ее старшую сестру. Он едва успел подумать, что дамы Браун выглядят весьма приятно, в подтверждение доброжелательного отзыва о них старой графини, как миссис Браун окинула взглядом зал и задержала его на Джеймсе, которого незадолго перед тем подозвали к себе графиня Теодора и мисс Марч.

Не надо было обладать острым зрением майора, чтобы не расшифровать смысл этого взгляда – миссис Браун опознала в молодом лорде стоящую добычу и тем самым перестала быть в глазах майора приятной леди. Он сразу же решил оберегать Джеймса от этого знакомства, хотя и понимал, что это будет трудновато, учитывая родственные связи между семьей Марка и этой дамой. Правда, дочь миссис Браун, мисс Дженни, против ожидания не обратила на юного лорда никакого внимания, в отличие от мисс Корделии, донимавшей смущенного юношу вопросами и требованиями признать, что голубой цвет лучше розового, и все в таком же духе.

Впрочем, майор не был успокоен равнодушием мисс Браун. Если она с первой минуты не начала кокетничать, это еще не означает, что она не наверстает свое после того, как молодые люди будут представлены. За показной скромностью могло скрываться множество коварных замыслов, в этом Дилан был твердо уверен, а потому поспешил причислить Браунов к самым опасным охотницам, потеснив на этом пьедестале перечисленных выше дам.

Читатель может удивиться, как такой разумный взрослый человек способен делать столь скоропалительные выводы? Поспешим успокоить его хотя бы тем, что во всех остальных областях жизни майор проявлял гораздо больше рассудительности и осмотрительности, но в вопросе женского характера был склонен к преувеличениям. То ли оттого, что сам никогда не был женат, то ли оттого, что какая-то из представительниц прекрасного пола нанесла ему в далекие, покрытые туманом неизвестности годы тяжелый удар по сердцу или хотя бы самолюбию, – пусть останется тайной. Биография майора для нас интересна только в той степени, в какой она касается наших героинь.

Как бы там ни было, Дилан проявлял себя столь же ревностным опекуном, сколь и бескорыстным – пока еще он не потратил на свои нужды ни одного фунта из состояния молодого лорда сверх того, что требовалось на его проживание в доме Дримстоуна. И это при том, что ради исполнения воли покойного лорда он вышел в отставку, полагаясь в дальнейшем только на свои небольшие средства. Довольно много времени майор проводил, изучая все нюансы доставшегося Джеймсу наследства, с тем чтобы не допустить в будущем таких неприятных ситуаций в отношении других родственников, какая сделала Уайтинга лордом. Недовольство всех тетушек и кузин, которое посыпалось на голову юноши вместе с просьбами о деньгах и чаяниями будущих благ, которые молодой наследник просто обязан был удовлетворить, майор пресекал, пожалуй, даже еще жестче, чем происки мамаш, мечтающих стать тещей Джеймса. Из всей родни Дилан только Стюарта Квинсли счел достойным стать другом юного лорда, а всем остальным через поверенного были направлены письма с требованием не беспокоить более Джеймса заверениями в вечной дружбе и проч. и проч. Таким образом, проведя всю эту томительную неблагодарную работу, майор не успел вздохнуть свободно, как уже оказался под прицелом очаровательных и не очень, карих, голубых, зеленых глаз молодых и не слишком молодых леди.

Если бы не армейская закалка, майор был бы, вероятно, так же растерян, как его воспитанник, однако он испытывал лишь некоторое раздражение, усиливавшееся, впрочем, по мере его знакомства с местным обществом. Джеймс же охотно предоставил единственному ныне близкому ему человеку решать подобные морально-материальные проблемы, всецело полагаясь на мнение опекуна в отношении пожилых леди. Что касается юных прелестниц, молодой человек никак не хотел углядеть в них хотя бы намек на коварство или корыстолюбие и неизменно бывал любезен и мил, насколько ему хватало смелости и умения держать себя. Впрочем, как читатель уже мог понять из выступления юноши перед публикой, новоиспеченный лорд довольно быстро учился, имея перед глазами такие замечательные примеры для подражания, как опекун и его новые молодые друзья.

Поэтому он, протанцевав с Полли, счел необходимым отложить на более позднее время беседу с графом Сайласом о собаках и незамедлительно предстать пред очами графини Теодоры, чтобы прочесть свое стихотворение и получить заслуженные аплодисменты и улыбки мисс Марч. Майор неохотно последовал за ним, сознавая, что выглядит со стороны как сторожевой пес, но не придавая этому особенного значения.

Мисс Корделия, которую графиня Теодора, раздосадованная неудачной попыткой пристроить свою протеже за мистера Квинсли, убеждала в необходимости не упустить молодого лорда, а главное, не позволить семейству Браун и тут обойти ее, так мило расточала комплименты исполнению и исполнителю, что Джеймсу ничего не оставалось, как пригласить ее на танец. Правда, любезности мисс Марч не заходили дальше выражений вроде «какая прелесть, чудесно, изумительно», а во время танца она поразила юношу еще и вопросами относительно того, кто такой единорог, невольно заставив его припомнить, с каким пониманием сути произведения говорила о нем мисс Браун.

Майор последовал в проявлении хороших манер за своим подопечным, пригласив на танец саму графиню Теодору, что та приняла за выражение глубокого восхищения.

23

Битвам при Азенкуре или Гастингсе счел необходимым посвятить хотя бы несколько строк любой уважающий себя историк и романист, но никто до сих пор не удосужился запечатлеть все изящество и низость войн, которые ведутся в светских салонах между тайными и явными соперницами. Наступательные движения и тактические маневры наших дам не уступят в изобретательности действиям лучших стратегов, а жестокость и хладнокровие их сравнимы разве что с завоеваниями норманнов.

Графиня Теодора уже дважды чувствовала себя побежденной миссис Браун, в первый раз, когда не сумела устроить мисс Марч за мистера Квинсли, и во второй, еще более унизительный, когда ей пришлось уступить собственного сына. В третий раз она твердо намерена была одержать победу, и майор Дилан казался ей тем средством, которое поможет ей выиграть войну.

Она, безусловно, уже успела заметить, с каким предубеждением он взирает на женский пол, и это наблюдение помогло ей выбрать верную тактику. Танцуя, графиня напустила на себя озабоченный вид и даже пару раз сбивалась с ритма, с тем чтобы ее кавалер не мог не спросить о предмете ее рассеянности.

– Дорогой друг, я думаю, вы с пониманием отнесетесь к страдающему сердцу матери, так как теперь к моим личным переживаниям примешивается и вопиет желание избежать несправедливости в отношении другого человека, к которому вы имеете самое близкое касательство.

– Я готов от души посочувствовать вашему материнскому горю, мадам, хотя и не понимаю его причины. И тем более прошу вас объясниться, чем более ваши слова затрагивают Джеймса, ведь, безусловно, вы имели в виду его? – Майор был озадачен, похоже, он переоценил предсказуемость графини.

– Отдать сына такой женщине, как моя невестка, – разве это не непоправимое горе для любой матери? А видеть теперь, как ее сестра и мать строят планы, как завлечь в сети другого юношу, столь же наивного и доброго, сразу вызывающего симпатию и сочувствие в любом, кто с ним знакомится, к тому же сироту, за которого некому вступиться, – разве это не может нанести удар чувствительному сердцу? – Графиня как будто едва сдерживала слезы.

– Вы знаете, мадам, что за Джеймса есть кому вступиться, но ваши слова, хоть и стали для меня немного более ясными, все же по своей сути остаются покрытыми мраком. Миссис Полли Рэдволл, на мой взгляд, приятная девушка, хотя и несколько необычно ведет себя. Но я уверен, у нее доброе сердце. Что касается ее сестры, я не заметил, чтобы она проявила излишнее внимание к моему подопечному. – Майор намеренно умолчал о миссис Браун, желая выслушать сперва мнение графини.

В душе он был встревожен сильнее, чем до сих пор, – ведь если даже женщина, хорошо, по-видимому, знающая миссис Браун, говорит о ней как об интриганке, значит, его собственные поверхностные наблюдения как нельзя более верны.

– Вы, как и всякий мужчина, не способны понять мотивы, движущие нами, и неявные намеки, понятные любой другой женщине, остаются для вас сокрытыми за семью печатями. К счастью, я питаю к вашему юному другу особое расположение и ради его благополучия готова раскрыть вам глаза. Сейчас не лучшее время для подобной беседы, но завтра я прошу вас пожаловать к чаю, и, если роль наперсника не претит вашей натуре военного, я поделюсь с вами своими опасениями, поскольку, видит бог, есть слишком мало людей, готовых поддержать меня, и никого – в моем собственном доме.

После этого Дилану пришлось заверить ее в полной своей преданности, и, хотя он чувствовал, что им начали ловко манипулировать, был слишком заинтригован, чтобы отказаться узнать истину, и слишком уверен в превосходстве своего ума, чтобы бояться стать пешкой в чужой игре.

Остаток вечера прошел приятно для всех, кроме этих двух персон.

Графиня Теодора успела шепнуть мисс Марч, чтобы та не слишком явно оказывала предпочтение мистеру Уайтингу, дабы не вызвать больше подозрений в его охранителе, и мисс Корделия охотно начала дарить свое внимание другим молодым людям. Тем более что, надо заметить, юноша казался ей слишком невзрачным и не стоящим внимания. Если бы они встретились в его прошлой жизни, она сочла бы его недостойным даже расстелить свой плащ, чтобы она могла перейти по нему через лужу. Однако не только шрамы и кривые ноги, но и титул лорда весьма украшает мужчину, особенно подкрепленный соответствующим достатком. Тем не менее в зале было достаточно поклонников мисс Марч, ни одного из которых она, впрочем, не выделяла особо.

Алисон отлично провела время, обсуждая Дилана со старой графиней, которая склонна была на этот раз занять позицию, противоположную мнению молодой подруги. На ее взгляд, майор за суровостью скрывал не столько заботу о юном лорде, сколько собственное смущение, свойственное людям, вырванным из привычной среды и вынужденным выполнять новые и не слишком приятные обязанности. Миссис Браун не стала оспаривать эту точку зрения, и разговор перешел на другое.

Дженни не нашла больше случая поговорить с мистером Уайтингом, но он запечатлелся в ее памяти как приятный и начитанный молодой человек. А Полли и Марк просто радовались гостям, молодости и своему счастью.

В указанное время майор Дилан был препровожден в покои графини, которая приняла тщательные меры, чтобы ее домочадцы не узнали об этом визите: молодые уехали на пикник, граф Сайлас отправился смотреть собак Дримстоуна, а старая графиня, утомленная вчерашним праздником, дремала в своей гостиной.

Желая выглядеть под стать собранности майора, Теодора сразу перешла к делу, не забывая, однако, делать вид, что ее мужество стоит ей многих усилий.

– Я не хочу показаться в ваших глазах женщиной, чернящей свой пол, но семья Браун – не слишком удачное приобретение в качестве близкой родни. Безусловно, Полли могла бы быть славной девушкой, даже несмотря на свое дурное воспитание, но по женской линии в этой семье передается дурная наследственность. И это не может не беспокоить меня… Остается надеяться, что у них будут рождаться сыновья, иначе наше родовое древо пустит гнилые отростки.

Если Дилан ожидал от нее банального злословия в адрес своей невестки и ее семейства, то он был разочарован. Действительно, ход графини оказался более тонким, а удар более точным, чем можно было предполагать, судя по впечатлению, которое она производила – женщины светской, но неглубокой.

– И в чем же, позвольте вас спросить, проявляется это… наследие? – Подобное известие могло отодвинуть на второй план любые переживания по поводу корыстолюбия некоторых женщин.

Графиня Теодора решила прибегнуть к испытанному уже приему и, прежде чем поделиться с майором волнующими новостями, взяла с него обет молчания под предлогом нежелания публично чернить семью, с которой вынуждена была породниться. Джентльмен не усмотрел в этом стремлении ничего странного, ибо уже усвоил привычку женщин покрывать любые низости и подчас даже преступления, лишь бы не выносить сор за пределы собственного семейства. Сам не желая участвовать в пересудах, он без колебаний пообещал держать их беседу в тайне, и графиня продолжила свое повествование с видом тягостного раздумья:

– Видите ли, в семье миссис Браун женщины зачастую страдают нервическим недугом, влияющим, разумеется, и на их физическое здоровье. Одна из ее сестер так и не смогла найти себе мужа, ибо внезапные вспышки ярости оттолкнули от нее даже преданных друзей. Сама миссис Браун пока не проявляет признаков семейного проклятия, хотя, по слухам, преждевременная смерть ее уважаемого супруга вызвана не только заболеванием, но и переживаниями из-за постоянных скандалов, которые учиняла ему жена из-за недостаточности средств, которые он мог ей предложить… – Как мы видим, графиня умело сплетала факты и вымысел. – Что касается ее дочерей, на них природа вполне проявила свою жестокость. Вы видели Полли – мало того что она неуравновешенна и взбалмошна, так еще страдает нездоровой полнотой, точь-в-точь как ее тетка, к которой мать буквально сослала ее в раннем детстве, поскольку девочка третировала сестру и была уже тогда маленьким ненасытным чудовищем.

Разумеется, графиня умолчала, что тетушка Грантли не является Браунам родной по крови, а майор не настолько хорошо еще знал эту семью, чтобы обнаружить несоответствия.

– Другая сестра, Дженни… – Ее светлость сделала паузу, прекрасно понимая, что из всех Браунов именно она может больше всего заинтересовать майора. – Девушке, увы, передалась худоба матери и истеричность ее тетки. Вы, возможно, уже слышали, что она мечтала выйти замуж за моего сына?

Не дав ошеломленному собеседнику ответить, Теодора продолжала плести паутину из правды и лжи:

– Младшая сестра опередила ее, и это вызвало у бедняжки сильнейшие нервические припадки, перешедшие в горячку. Более месяца она была больна, ее жизнь и рассудок оставались в опасности, после чего мать увезла ее в Лондон во избежание скандалов между сестрами. Хотя до конца Дженни так и не оправилась. – И в завершение добавила: – Вы здесь человек новый, но добрая половина Риверкрофта может подтвердить мои слова.

Майор, как воспитанный человек, тут же принялся заверять графиню в излишестве данной меры, в душе будучи убежденным, что такое высказывание делается только человеком, полностью уверенным в своей правоте. На это, собственно, и был расчет у графини, так что собеседники, по крайней мере на первый взгляд, прекрасно поняли друг друга. Единственное, что оставалось узнать Дилану, это характеристика миссис Браун, которую графиня Теодора не замедлила представить.

По ее словам выходило, что бедная миссис Браун под давлением тяжелых материальных обстоятельств вынуждена была искать для дочерей выгодных женихов путем плетения интриг и других действий, не подобающих леди. Миссис Рэдволл красочно описала собеседнику, при каких обстоятельствах произошла помолвка Марка и Полли, напирая на то, что всю сцену подстроила именно мать девушки. Дальше она упомянула о мистере Квинсли как о человеке, который почти завоевал сердце бедняжки мисс Марч, но был коварно завлечен в ловушку опять же при участии миссис Браун, и только своевременное вмешательство родных юноши удержало его от непоправимой ошибки.

Ну и напоследок пребывание дам Браун в Лондоне было описано с использованием разных пикантных подробностей, почерпнутых графиней из своей памяти, цепкой до светских сплетен даже двадцатилетней давности.

При этом она словно бы проявляла доброту и сочувствие к несчастной женщине, изображая этакое христианское смирение перед обстоятельствами, что не могло обмануть майора, уверенного в мстительности этой дамы, побуждавшей ее рассказать ему все это. Но для графини Теодоры достаточно было, что он обманулся во всем остальном.

В завершение беседы ее светлость легкими штрихами дорисовала портрет Алисон как исключительно корыстной дамы, тщательно скрывающей свои семейные тайны, и заметила, что мистер Уайтинг наверняка покажется ей подходящим объектом для матримониальных планов как человек, ничего не знающий об их жутких секретах.

Майор покинул дом Рэдволлов, убежденный, что ему надо держать своего подопечного как можно дальше от этой семьи. Ему действительно понравилась Полли, и теперь Дилан испытывал разочарование в девушке – оказывается, веселость – только одна сторона ее натуры, а есть и другие, гораздо более мрачные. Он понимал, что несправедливо винить людей в наследственности, полученной от предков, и это не может считаться грехом, но тщательность, с которой они маскируют ее за внешне благопристойным фасадом с целью обманом добиться желаемого, вызывала в нем глубокое отвращение.

24

– Ты напрасно не поехала с нами, было так весело! – щебетала Полли, заглянувшая навестить мать и незаметно убедиться, что ее семье всего хватает. – Жаль только, что Дженни, как всегда, мало развлекалась. После того как Кастомы уехали, она не подружилась ни с кем из здешних девиц. В этом я ее поддерживаю, они почти все противные воображалы, но, боюсь, сестрице с нами скучно. Весь день она просидела в тенечке с этим Уайтингом, обсуждая какого-то там короля, умудрившегося вытащить саблю из камня и страшно этим гордившегося.

– Меч, – машинально поправила Алисон. – Это история о короле Артуре. Ваш батюшка очень любил читать ее Дженни, а она обожала слушать ее снова и снова, так что и мне пришлось ее выучить.

Она осеклась, некоторое время осмысляя услышанное от дочери, потом спросила более взволнованным тоном:

– Ты хочешь сказать, Дженни разговаривала с лордом Дримстоуном?

– Какое там разговаривала! Я же говорю – они весь пикник просидели голова к голове и прообсуждали, кто какие книжки читал об этом самом Артуре и его неверной жене.

– Полли, дорогая моя, так это же просто замечательно! Дженни нашла себе товарища по интересам, и кто знает, к чему это может привести… – Алисон уже была готова зайти в мечтах непозволительно далеко, но дочь решительно оборвала ее:

– Неужели ты хочешь, чтобы Дженни вышла замуж за Джеймса? Он, конечно, лорд и довольно милый, но такой боязливый и скучный! Если бы он умел рассказывать занятные истории так же хорошо, как он способен говорить об этих давно истлевших героях! Или скакать на лошади так же блестяще, как Марк. Хотя он и лошади-то боится! Ну хоть бы подшучивать над всеми, как Бертрам Тайгер!

Мать покачала головой:

– То, что плохо для тебя, еще не значит, что это не понравится Дженни.

– Конечно, но ей же нравился Марк! – У Полли всегда был наготове ответ.

– Не будем об этом, Полли. Марк был товарищем ее детства, и, за неимением других, она просто не могла в него не влюбиться первой подростковой любовью, хотя он совершенно ей не подходит. Что касается Джеймса, он совсем другой, скромный, добрый, начитанный – это как раз те качества, которые может оценить Дженни. Скорее, чем езду на лошади или умение пить, не пьянея, как этот твой дружок Тайгер.

– Не говори так, Бертрам очень славный. И пьет совсем немного! К тому же он обещал совсем перестать это делать, когда женится.

– Учитывая его обстоятельства, вряд ли это случится скоро. – Алисон, как всегда, начал утомлять этот спор с дочерью, отвлекающей ее от главной темы разговора.

– Как бы там ни было, даже если сейчас Дженни и нравится обсуждать с Джеймсом всю эту чепуху, это еще не повод выходить за него замуж. Тетушка Грантли всегда говорила, что если каждый день читать стихи, скоро заболят зубы. И, возможно, она права. Но если он приглянулся Дженни…

– Вот именно, если он нравится Дженни – мы должны этому радоваться. После истории с мистером Доэрти я все время беспокоюсь о ее душевном состоянии. Бедняжка, похоже, уже утратила всякую надежду быть счастливой. – Алисон помедлила и продолжила более решительным тоном: – К тому же не стоит забывать, что мистер Уайтинг – это лорд Дримстоун, и он может воспользоваться своим богатством для того, чтобы путешествовать, повидать мир. К его услугам всевозможные развлечения, и жизнь его супруги вряд ли можно будет назвать скучной.

– Ты уже строишь такие планы? – лукаво улыбнулась Полли. – Не забывай, что, даже если они и полюбят друг друга, у него есть опекун, про которого говорят, что это настоящий цепной пес. Счастье, что его не было вчера с нами на пикнике – дядюшка Сайлас договорился с ним о встрече заранее, иначе бедный был бы Джеймс…

– Скорее уж наша Дженни. Майор, похоже, выражается весьма резко и наверняка напугал бы ее своей грубостью. – Алисон стало нехорошо, когда она представила себе эту сцену.

– Ну что ты, уж я бы ни за что не дала Дженни в обиду, будь это сам римский папа! – Тут Полли можно было верить, первосвященник навряд ли смутил бы ее. – К тому же майор Дилан хоть и суров, но джентльмен и не стал бы публично ругаться, а просто запретил бы Джеймсу приезжать к нам.

– Боюсь, вскорости так оно и будет. – Алисон усилием воли приказала себе не питать каких-либо надежд в этом направлении, как бы ей ни хотелось.

– Но кто посмеет иметь что-нибудь против нашей Дженни? Она просто не может не нравиться, она же не я. – Как может убедиться читатель, Полли иногда бывала самокритичной.

– Кто? Например, твоя свекровь. И мисс Марч со своей сестрицей. И кто угодно из тех, кто оценивает леди по наличию приданого, – с горечью добавила миссис Браун, игнорируя тот факт, что сама была не прочь относиться к джентльмену в прямой зависимости от его состояния.

– Ерунда, теперь, когда я стала графиней, никому не придет в голову, что Дженни останется бесприданницей. Мы с Марком дадим ей столько, сколько нужно. И больше не подпустим к ней охотников за приданым!

– Навряд ли тебе позволят растрачивать состояние Рэдволлов на свои капризы. И прежде всего бабушка, она здравомыслящая женщина. – Но скептицизм матери, как обычно, не смог остудить пыл юной миссис Рэдволл.

– Ничего подобного! Марк всегда считал Джен своей младшей сестрой, а приданое сестры – прямая забота ее брата! Надо просто распустить слух, что Дженни больше не бесприданница, и майор не будет мешать их счастью.

– Тогда, боюсь, ее будут осаждать мистеры Доэрти, – озабоченно заметила Алисон.

– Ну и пусть, Дженни уже не проведешь так легко, да и мы все время будем рядом, чтоб дать ей разумный совет. И, если уж на то пошло, я согласна и на Джеймса, по крайней мере, если она ему понравится – то бескорыстно.

Алисон от души согласилась с младшей дочкой, но решила вмешаться в ход событий только в том случае, если майор Дилан будет вести себя угрожающе по отношению к счастью Дженни. А до тех пор, пока отношения молодых людей сводятся к обсуждению старинных книг, не стоит торопиться с выводами.

Мудрость такого подхода ей вскоре суждено было проверить на практике.

Мисс Марч не была приглашена на приснопамятный пикник, но откуда-то узнала о том, что мисс Браун и мистер Уайтинг, похоже, сильно сдружились. Слухи, как это обычно бывает, преувеличили и приукрасили истину, и мисс Корделия в крайней досаде явилась к графине Теодоре жаловаться на сводничество ее невестки.

– Дорогая моя, прошу вас, успокойтесь. Нет вреда в том, что молодые люди поговорили полчаса, находясь при этом на людях. К тому же вы сами сказали, что речь шла о книгах. Ну скажите мне, дитя, если молодой человек интересуется леди, будет он говорить с ней о такой ерунде? – Графиня действительно верила в то, что говорила.

– Вы правы, ваша светлость, но вдруг от книг они перейдут к стихам, а от стихов к любовным признаниям? – Мисс Корделия плаксиво скривилась, вмиг перестав быть ослепительной.

– Так выучите пару сонетов, милая, и заговорите с ним о поэзии! Калленди устраивают обед в тот самый день, когда моя невестка хотела с сестрой и матерью собирать вишню в нашем маленьком поместье, и на обеде их не будет. А лорда Дримстоуна, разумеется, пригласят – у миссис Калленди дочь и недавно овдовевшая невестка, которые, конечно, уступают вам в красоте и обаянии. Проявите его в полной мере, и мистер Уайтинг забудет об этом мышонке Дженни. Я, конечно же, заручилась приглашением для вас.

– О, спасибо, спасибо, мадам! – Мисс Корделия готова была расцеловать свою благодетельницу, но ее сдерживало почтение к графскому титулу.

Вечером она пересказала их разговор сестре, вместе с миссис Бродвик посетовав, что титул достался такому невзрачному кавалеру, который никак не может отбросить свои учительские замашки. Все знали, что Джеймс на свои средства снял местному преподавателю более приличное жилье и пополнил городскую библиотеку, в коем начинании ему не препятствовал даже майор Дилан.

Остаток вечера мисс Корделия провела, перелистывая два имеющихся в доме Бродвиков поэтических сборника, прикидывая, чем может поразить воображение лорда. Оторвавшись от книг, она, прежде чем лечь спать, некоторое время воображала себе более блестящего кавалера с томными черными глазами и изящными манерами, которому так пошел бы титул лорда Дримстоуна.

Сейчас ее очень утешала мысль, что она не стала женой мистера Квинсли. Учитывая, что наследником оказался другой, она была бы очень разочарована в своей судьбе и супруге. Видно, что ни делается – все к лучшему.

Мы не станем описывать обед в семействе Калленди, чтобы не нагружать внимание нашего читателя незначительными сценами и персонажами, которым не суждено сыграть заметную роль в нашей истории. Скажем только, что мисс Марч блистала среди бывших на обеде дам и мистер Уайтинг всего три раза поправил ее, когда она забывала слова в сонете, который успела кое-как затвердить утром. В остальном графиня Теодора могла порадоваться своему успеху – майор Дилан, также бывший в гостях у Калленди, нашел мисс Корделию гораздо более приятной, чем дам – хозяек дома. Деланое доброжелательное спокойствие, которое она выказывала теперь к молодому лорду, и количество ее поклонников могли позволить сделать вывод об отсутствии опасности с ее стороны – такая очаровательная леди наверняка не нуждается в немедленном поиске жениха, всегда имея возможность выбирать между двумя-тремя кавалерами. К тому же ее средства в глазах майора были несколько преувеличены все той же графиней.

Будучи всего лишь мужчиной, Дилан подумал даже, что Джеймсу очень повезет, если он когда-либо сможет покорить подобную красавицу со своим застенчивым видом и неумением, по крайней мере пока, ухаживать за дамами с необходимой в его положении галантностью. Если только эта красавица не окажется слишком жадной. Но мисс Корделия всячески старалась избежать подобного впечатления и преуспела в этом в глазах майора и даже хозяек дома, дам Калленди, которые сочли ее весьма глупой, раз она не делала попыток стать леди Дримстоун.

Джеймса пригласили запросто бывать у Бродвиков, и он согласился поучаствовать в ближайшем заседании попечительского совета и послушать, куда потрачено его пожертвование. Это сборище, по удивительной случайности было назначено на девятнадцатое июля – день рождения Дженни Браун.

25

С утра в маленьком домике все были поглощены праздничными хлопотами: заставить именинницу примерить новые украшения – подарок сестры и брата, нарвать и расставить цветы, не дать Полли раньше времени отведать именинного торта, вынести из гостиной лишнюю мебель и внести дополнительные стулья…

Полли предлагала устроить торжество в доме Рэдволлов, но Дженни решительно отказалась, желая провести этот день только с близкими людьми. Приятным сюрпризом для нее оказался приезд Кастомов, до этого гостивших у родственников неподалеку.

Конни и Джон так привязались за последние два месяца к Риверкрофту, что даже хотели купить маленький домик у миссис Пич, переезжавшей вместе с домочадцами к старшей дочери, наконец нашедшей себе мужа. Вся округа жалела беднягу, но миссис Пич твердо вознамерилась возместить труды, положенные на воспитание дочери до двадцати семи лет, заботой своего зятя.

После дня рождения Кастомы собирались как следует осмотреть дом, чтобы, по наущению Полли, не позволить миссис Пич обмануть себя насчет его истинной стоимости. Сейчас же они расположились у Рэдволлов, и вечера в старом поместье наполнились смехом и весельем уже двух пар и часто присоединявшихся к ним старой графини и ее сына, к ярости ее светлости Теодоры.

Полли предлагала сестре позвать в гости и Джеймса, но Дженни отказалась, мотивируя это тем, что мистер Уайтинг, безусловно, приятный молодой человек, но не является ее близким другом.

Следующая встреча Дженни и мистера Уайтинга состоялась в библиотеке Рэдволлов. Нельзя утверждать с уверенностью, что Полли не была к этому причастна, но мистер Джеймс приехал посмотреть собрание книг именно в тот день и час, когда мисс Браун явилась, чтобы взять что-нибудь из исторических трудов и заодно немного поэзии для отдохновения после серьезного чтения.

Джентльмен попросил ее провести экскурсию по библиотеке, поскольку, как заверил его Марк, за последние десять лет никто лучше Дженни не изучил ее содержимое. После чего молодых людей смело можно было оставить одних, погруженных в необъятный мир литературы.

Юношу угораздило очень лестно отозваться о мисс Браун дома, и это мгновенно насторожило его опекуна. До сих пор молодой джентльмен утверждал, что в округе множество прелестных леди, никому не отдавая первенства, даже мисс Марч, которая, правду сказать, немного пугала его.

Майор попытался предостеречь беднягу против женского коварства, как делал уже неоднократно, и обычно Джеймс либо отделывался шуткой, либо добросовестно внимал старшему товарищу. На этот раз он горячо вступился за честь и достоинство леди, чем еще больше огорчил наставника:

– Сэр, я, безусловно, доверяю вашему авторитету в подобных вопросах, но мы оба знаем, что счастливые исключения встречаются в любом правиле. Мир не был бы таким, какой он есть, не будь в нем истинно достойных людей, как леди, так и джентльменов. И мои покойные родители – тому пример.

– Я был далек от мысли чернить ваших родных, они вырастили порядочного и доброго сына, а значит, несомненно, были замечательными людьми. Но в так называемом светском обществе корысть и зависть встречаются неизмеримо чаще, чем вы можете себе представить на основании опыта вашей прошлой жизни. Ваши родственники со своими требованиями денег подтверждают мою правоту. Я не говорю, что в местном обществе нет людей, которым нельзя доверять, но, касательно семьи Браун, очень прошу вас воздержаться от дальнейшего сближения. Я не могу открыть вам причину, но, поверьте, она у меня есть. И действую я исключительно в ваших интересах.

Но на этот раз юноша был намерен действовать по своему собственному разумению.

– Дорогой друг, я ни в коей мере не хотел бы показаться неблагодарным за вашу заботу, но ведь и вы можете быть несвободным от предубеждений или ошибочного толкования чьих-то слов, не так ли? Я не так хорошо знаю местное общество, и в нем наверняка есть все те качества, о которых вы упомянули, хотя, признаюсь, я их пока не замечал. Но мисс Браун – просто ангел, со своей скромностью, добротой и нежным обликом. К тому же она – самая начитанная девушка, которую я встречал до сих пор, да еще и умеющая верно судить о прочтенном. Нет ничего дурного в том, что мы с ней говорим о книгах!

– За ангельским обликом нередко скрываются дьявольские замыслы, просто прошу вас помнить об этом. Я понимаю, что ваши книжные пристрастия требуют собеседника, с которым вы могли бы поделиться своими выводами. Граф Сайлас Рэдволл, например, весьма развитый в этом плане человек, чего, к сожалению, не скажешь о его сыне. Вы могли бы больше беседовать с ним, а Марк – прекрасный товарищ для охоты и развлечений, к которым, как мне кажется, ваша тяга постепенно растет.

– Граф Рэдволл, конечно, очень умный человек, но меня немного смущает его титул и возраст. С мисс Браун я чувствую себя обычным учителем, каковым остаюсь по сути, и мне гораздо легче высказывать свое мнение, когда собеседник не подавляет меня своим превосходством.

Майор, не ожидавший такого упорного сопротивления, решил прибегнуть к другой тактике:

– Я вполне понял ваши устремления, и они больше не вызывают во мне особой тревоги. К тому же мисс Дженни Браун – не единственная приятная леди в округе, осмелюсь заметить, она выглядит несколько… нездоровой, – данное слово не позволяло Дилану раскрыть сведения, полученные от графини, но он честно старался предостеречь Джеймса. – А что вы скажете о мисс Марч и мисс Мэй? Они, несомненно, превосходят ее красотой и умением подать себя.

Юноша удивился, так как до сих пор слышал от майора только скептические отзывы об этих леди. Дилан был слишком джентльменом, чтобы подавать молодому человеку пример и отзываться о дамах дурно, но Джеймс уже достаточно изучил своего опекуна, чтобы быть способным разобрать подтекст его высказываний.

– Мисс Корделия – самая красивая девушка из всех, которых я видел и, возможно, каких мне предстоит увидеть. Но она чересчур надменна и самоуверенна, она пугает и смущает меня. И, кажется, я ей не нравлюсь, потому что не умею вести себя как джентльмен.

– В последнее время вы значительно продвинулись на пути приобретения светского лоска, вам просто не хватает уверенности в себе. Впрочем, как я понимаю, покорить сердце мисс Марч не входит в ваши намерения, – заметил майор. И продолжил: – Я предлагаю вам небольшой эксперимент, который покажет, как на самом деле относятся к вам обитатели Риверкрофта и ваши соседи.

Мистер Уайтинг готов был согласиться на что угодно, лишь бы опекун перестал увещевать его в отношении мисс Браун, и майор Дилан высказал свою мысль, по простоте и хитроумию одновременно не уступающую затеям его наперсницы графини Теодоры:

– Дамы часто прибегают к распусканию слухов, выгодных для них или очерняющих их соперниц. Почему бы нам с вами не воспользоваться их же оружием и не придумать небольшую… мистификацию?

Джеймс молча кивнул, и его собеседник продолжил:

– Я думаю, что не будет вреда, если мы сообщим двоим-троим знакомым, что вы помовлены с одной молодой леди, которая в данный момент находится за границей. Таким образом, мы сразу избавимся от охотниц за вашим состоянием и уясним, кто питает к вам подлинно дружеские чувства.

Юноша, которому чужда была всякая ложь, был весьма поражен неожиданным предложением майора, но тот привел еще несколько аргументов, против которых молодой лорд не смог устоять. К тому же Дилан убедил его, что всегда можно будет заявить о том, что либо помолвка расторгнута, либо произошла ошибка и кто-то что-то не так понял. Главное – правильно выбрать тех, кому будет доверено разнести новость по округе, и майор не знал никого более подходящего для этой цели, чем дамы из попечительского совета.

Джеймс задал вполне оправданный вопрос – почему тогда он сразу по приезде на новое местожительство не объявил о том, что несвободен?

На это у его опекуна уже был заготовлен ответ – у леди были затруднения в семье, и помолвка заключена втайне, сейчас же ничто не препятствует их браку. Более возражений со стороны юноши не последовало.

На следующий же день, выходя из церкви и оказавшись поблизости от шушукающихся миссис Хорсмен, миссис Пич и миссис Бродвик, майор намеренно громко обратился к юноше:

– В конце сентября мисс Лоу возвращается из Франции, и вы наконец сможете обвенчаться. Не стоило заключать помолвку в столь раннем возрасте, но что сделано – то сделано. В конце концов, два года – не столь уж долгий срок.

Джеймс молча кивнул, не желая прибегать к явной лжи, а майор одобрительно усмехнулся, наблюдая искоса, как замерли в изумлении дамы, на полуслове прервав свою оживленную беседу.

– Похоже, теперь нам ничего не остается делать, кроме как ожидать реакции местной публики. – Дилан был чрезвычайно доволен, а юноша, случайно встретившись взглядом с мисс Браун, подумал, что ему не стоило принимать участие в этом заговоре.

– Негодяй! Как этот нищеброд посмел нас так обманывать! А я еще тратила на него свое время! – бушевала мисс Марч, и ни сестра, ни миссис Хорсмен не могли ее успокоить. – Эта его невеста наверняка работает какой-нибудь гувернанткой или горничной, а теперь мы должны будем называть ее леди Дримстоун!

– Успокойтесь, милая, это не пойдет на пользу вашим нервам. Мы должны немедленно сообщить эту новость ее светлости, нельзя допустить, чтобы наша покровительница узнала о помолвке мистера Уайтинга от кого-то другого, – заметила миссис Бродвик, и дамы горячо ее поддержали.

Даже мисс Марч согласилась взять себя в руки, и все трое направились к графине Теодоре.

Здесь мы должны напомнить читателю, что майор Дилан недооценил таланты графини Рэдволл. Выслушав поразительное сообщение ее верных соратниц, графиня некоторое время раздумывала, потом с улыбкой обратилась к мисс Корделии:

– Дитя мое, вам совершенно не о чем беспокоиться. Разумеется, никакой мисс Лоу не существует.

Сделав театральную паузу, во время которой ее собеседницы являли собой разную степень недоверия и изумления, ее светлость продолжила:

– Недавно у меня состоялся задушевный разговор с майором Диланом, в ходе которого я открыла ему глаза на некоторых наших соседей. После этого, я уверена, он и придумал эту помолвку, чтобы уберечь юношу от козней кое-каких дам.

Не надо было долго раздумывать, чтобы понять, каких соседей имела в виду ее светлость. Разумеется, речь могла идти только о Браунах. Поразмыслив, дамы вынуждены были согласиться, что вся эта история в высшей степени странная, а жизненный опыт графини вполне вызывает доверие, и она вряд ли могла ошибиться в таком серьезном деле.

Мисс Марч, немного успокоенная, все же питала еще некоторые сомнения, но миссис Рэдволл утешила ее, предложив свой план, как ответить на интригу майора:

– Даже если мы на секунду допустим, что этот вымысел может быть правдой, помолвка – это еще не женитьба. Мы зачастую видим, как помолвки заключаются и расторгаются по самым разным причинам. Ваши достоинства, я уверена, не идут ни в какое сравнение с прелестями этой предполагаемой мисс, ведь раньше молодой человек вряд ли имел возможность встретить настоящую леди в своем окружении. Но я уверена, что все это – чистейшей воды выдумка мистера Дилана. Вам же я советую вести себя так, как будто вы ничуть не огорчены новостью, и относиться к лорду по-дружески, как будто вы вполне одобряете его и желаете ему счастья.

– Но зачем, ваша светлость? – с недоумением спросила юная леди, еще не так искушенная в коварстве, как ее старшая подруга.

– Майор наверняка хочет убить двух зайцев: уберечь мистера Джеймса от осады и посмотреть, как общество отреагирует на его помолвку. Те, кто станут относиться к нему по-прежнему, будут сочтены неопасными, и тогда настанет наше время нанести удар. А те, кто отвернется от юноши, проявит ревность или недовольство, навсегда станут врагами в глазах его опекуна.

Мудрость графини была признана всеми дамами неоспоримой, и заговорщицы разошлись, вполне довольные друг другом и уверенные в своей недалекой уже победе.

26

Семейство Браун узнало удивительную новость от мисс Форест, иногда навещавшей их, как была уверена Алисон, втайне от миссис Хорсмен и прочих дам из совета.

Выслушав ее, миссис Браун покачала головой:

– Необдуманно было заключать помолвку так рано, ведь ему было тогда всего семнадцать лет!

– Вы сами вышли за батюшку в столь же юном возрасте, – заметила Дженни, на лицо которой набежала легкая тень – не более.

– Зато он был намного старше, – возразила мать. – Вероятно, им следовало ждать, когда юноша так или иначе встанет на ноги, а теперь для свадьбы нет никаких препятствий. Надеюсь, она приятная девушка. Теперь понятно, почему опекун так оберегает его. Возможно, невеста – какая-нибудь его родственница или знакомая.

– В любом случае они сохранили верность своей любви, находясь в разлуке, и теперь обретут заслуженное счастье, – романтичное настроение Дженни, похоже, не могли поколебать никакие жизненные перипетии.

Мать, убедившись, что ее дочь не будет страдать из-за несвободы мистера Уайтинга, слегка посетовала, что еще один подходящий, несмотря даже на майора, вариант снова ушел из рук, и решила окончательно смириться с судьбой и перестать искать жениха для дочери. Возможно, сама судьба пошлет ей того, кто будет ее счастьем, но кто знает, когда это случится. А пока можно не торопиться – невзирая на сопротивление матери и сестры, Полли помогала родным из своих денег на расходы, и призрак нищеты покинул дом Браунов.

Майор Дилан мог быть доволен успехом своего плана – новость не только мгновенно разнеслась по округе, но и вызвала именно такую реакцию, какой он ожидал. Леди вроде мисс Мэй и их родные начали выказывать Джеймсу чрезвычайную холодность, так же как до этого были с ним чрезвычайно любезны. Только мисс Марч и мисс Браун разочаровали майора, оставшись верны себе.

Больше всего мистеру Уайтингу досталось от молодой миссис Рэдволл – Полли бесцеремонно потребовала у него объяснений и подробностей, пеняя на скрытность молодого человека, даже с лучшими друзьями не поделившегося своими обстоятельствами. Спас юношу все тот же майор, довольно резко заявивший Полли, что она все узнает в свое время.

Находившаяся тут же Алисон сочла нужным вступиться за дочь, впрочем, в том вовсе не нуждавшуюся:

– Ваш подопечный уже вышел из детского возраста и вполне способен сам отвечать на вопросы окружающих. Тем более что это люди, тепло к нему относящиеся.

Джеймс покраснел, а невозмутимый майор холодно ответил:

– Мадам, когда я вижу, как человек робкий не может противостоять напору людей бестактных, я считаю необходимым вмешаться, будь это мистер Уайтинг или кто-либо другой.

Ничуть не смущенная, Полли заявила в ответ:

– Сэр, отсутствие такта с моей стороны гораздо, я полагаю, простительнее, чем все эти пересуды о матримониальных планах лорда Дримстоуна, которыми полна наша деревня и все соседние поместья. Я же просто хотела узнать правду из его собственных уст, а не от миссис Хорсмен, которая вполне способна приписать ему четырех жен, по одной в каждом графстве.

Дилан, уже вполне настроенный против семейства Браун, не нашел ответа, не выходящего за рамки поведения джентльмена, а донельзя смущенный Джеймс попытался перевести разговор на другую тему, радуясь хотя бы тому, что при этом неприятном разговоре не присутствует мисс Дженни, занимающаяся музыкой с приютскими детьми, часть из которых выказали весьма большие способности.

Лорд Уайтинг сам купил инструменты для приходской школы, а потому считал возможным регулярно наведываться туда, чтобы узнать, как продвигаются уроки. Летом других занятий не было, и школьный учитель проводил время на реке, предоставив мисс Браун муштровать детей так, как ей вздумается. Деревенские оркестры еще пользовались популярностью в провинции, и многие папаши были бы рады, если б отпрыски могли заменить их во время тяжелого святочного периода, когда после посещения трех-четырех домов оркестранты уже с трудом попадали в такт от принятого согревающего.

Дженни обучала детей игре на фортепьяно, а помощник викария – на духовых инструментах, и дело пошло так хорошо, что Полли намеревалась устроить настоящий концерт школьного хора с оркестром на праздник начала охотничьего сезона. Она с легкостью убедила Джеймса Уайтинга, что ему непременно надлежит продолжать традиции покойного лорда, отмечавшего этот день с небывалым размахом. Подготовка ко всяческим праздникам занимала все время у местной молодежи, что вызывало протест у мистера Бродвика и дам из попечительского совета, считавших, что все юные умы слишком много отдаются мирскому и слишком мало думают о духовном.

Но их мнение ничуть не волновало сплотившийся вокруг Марка и Полли кружок, готовый с пылом предаваться любым развлечениям, не выходящим, впрочем, за рамки дозволенного.

Джеймсу в тот день удалось ускользнуть от опекуна, затащенного графом Сайласом в курительную, чтобы обсудить международную политику Британии.

Юноша направился прямо в школу, зная, что занятие вот-вот закончится и мисс Браун следует проводить домой. Его смущало доброжелательное сочувствие, с которым девушка относилась ко всем слухам и домыслам, бурлящим вокруг его персоны. Уже несколько раз он порывался раскрыть Дженни секрет, но не знал, как сделать это, не очернив в ее глазах майора и самого себя.

Дженни едва успела попрощаться с последним учеником и закрыть крышку фортепьяно, как появился сэр Джеймс. Она улыбнулась и приветствовала его, своим нежным голоском осведомляясь, как его самочувствие после того, как вчера он промок, возвращаясь с пикника во время грозы.

Юноша ответил, что пришел узнать о том же, поскольку организм леди гораздо более хрупок, чем у джентльменов, и молодые люди дружно направились в сторону дома Браунов, не чувствуя на себе злобных взглядов миссис Бродвик и миссис Хорсмен, следивших за ними из окна гостиной пастора.

– Похоже, майор стал манкировать своими обязанностями, слишком уж часто молодой лорд оказывается один или в недостойном обществе, – кисло заметила миссис Бродвик.

– Действительно, уже который раз мы видим его рядом с Дженни Браун, а это может привести бог знает к чему. Наверное, нам необходимо как-то намекнуть мистеру Дилану, что прямо у него под носом творятся эти безобразия, – согласно закивала миссис Хорсмен.

– Удобно ли это? Он был откровенен только с ее светлостью, а мы не настолько близки с ним, – усомнилась достойная леди.

– Вы, как супруга пастора, как никто должны стоять на страже приличий! Помолвленному молодому человеку не следует разгуливать по улице с девицей, и вам вполне удобно будет ненавязчиво сделать майору замечание.

Это было осуществлено через два дня, когда все общество встретилось по случаю приезда старшей дочери Рэдволлов, всегда радующейся найти повод оказаться подальше от своего родовитого, но не слишком приятного мужа.

Майор едва смог найти в себе силы, чтобы поблагодарить жену свяшенника за заботу, и поскорее отошел подальше от всех, стараясь сдержать праведный гнев. Мало того что такие люди, как эта напыщенная курица, дают ему советы, как вести себя с вверенным ему юношей, так происки миссис и мисс Браун уже явились поводом для сплетен!!!

Алисон, как назло, оказалась неподалеку, и мистер Дилан, ослепленный гневом, решил немедленно поговорить с ней со всей прямотой и откровенностью, оставив словесные фигуры для салонных бесед.

– Мадам, не окажете ли вы мне честь прогуляться вон к тому пруду? – Напряжение мужчины бросалось в глаза, и обеспокоенная миссис Браун только кивнула и проследовала за ним к любимой скамейке старой графини.

Миссис Бродвик удовлетворенно наблюдала за удаляющимся майором, в полной уверенности, что сейчас этой выскочке не поздоровится. Ее неприязнь к семейству Алисон перешла в ненависть со времени свадьбы Полли, когда эти Брауны осмелились пригласить на венчание заклятого врага ее мужа, преподобного Грантли! И ее супруг должен был уступить свою собственную церковь этому отщепенцу и вероотступнику на глазах у всех! Даже счастье сестры отошло для нее на второй план, уступив жажде мщения.

Алисон не сомневалась, что ничего хорошего ждать от майора не приходится, и была настроена дать решительный отпор возможной грубости, хотя и не видела особых причин для гнева этого господина. Тем не менее начало его речи не оставляло сомнений в том, что она сама либо ее близкие в чем-то серьезно провинились перед почтенным джентльменом:

– Миссис Браун, с самой первой нашей встречи я так или иначе давал вам понять, что для меня нежелателен контакт моего подопечного с некоторыми лицами. Вы проигнорировали мои намеки, и сегодня я намерен говорить откровенно и решительно, поступившись некоторыми правилами приличия.

– Правила приличия не позволяют только молодой девице первой откровенно признаваться кавалеру в своей любви к нему. Во всем остальном, насколько я знаю, искренность не является проступком. Поскольку вы не молодая девица, думаю, вы можете продолжать спокойно, не опасаясь преступить грани хорошего тона, если только к вашей откровенности не добавится что-то еще, граничащее с недостойным поведением, – отпарировала Алисон, едва майор сделал паузу, чтобы перевести дух.

«Похоже, эту женщину ничем не смутить. А значит, настало время ей услышать все, что я о ней думаю», – решил майор, не ожидавший, что с самого первого слова миссис Браун будет возражать ему.

– Что ж, будем считать, что я подготовил вас к той неприятной новости, которую я вынужден вам сообщить. – Опасаясь, что Алисон опять скажет что-нибудь, что собьет его с мысли, майор торопливо продолжил, с трудом, но сохраняя еще более или менее ровный тон: – Риверкрофт заполонили сплетни относительно вашей дочери и мистера Уайтинга!

Ни удивленного возгласа, ни возмущения не последовало, вместо этого Алисон спокойно произнесла:

– Которой моей дочери?

– Разумеется, о вашей старшей дочери, мисс Браун! – Дилан начал терять терпение, в то время как дама была невозмутима, и подобная смена ролей устраивала его тем меньше, чем больше он злился.

– Риверкрофт всегда жил сплетнями, и его более состоятельные соседи не гнушаются этим развлечением. – Миссис Браун, кажется, забавлял этот разговор. – Я спросила, о которой из моих дочерей идет речь, потому что, если бы речь шла о Полли, мне бы стоило забеспокоиться.

– Но ведь она замужем! – едва не возопил ошарашенный майор.

– Вот именно. Сплетни о замужней женщине разрушают ее репутацию. Что касается разговоров, которые старухи из попечительского совета ведут о молодежи, поочередно приписывая того или иного кавалера той или другой барышне, на них не стоит обращать внимания. Мистер Уайтинг здесь пока еще новый и очень интересный объект для наблюдений, со своей-то необычной историей. Не беспокойтесь, как только появится свежий предмет для пересудов, о нем забудут. Тем более что, как все теперь знают, он помолвлен.

Джентльмен чувствовал, что проигрывает в этом споре, но уже не мог вернуться к обычной холодной вежливости:

– Мадам, то, что он помолвлен, и делает слухи неприличными. Молодая леди не должна принимать ухаживания джентльмена, если знает, что он несвободен! В противном случае либо эта леди не дорожит своей репутацией, либо в своем корыстном воображении тешит себя мыслью, что сможет заставить юношу порвать со своей невестой! Если первое должно волновать исключительно леди и ее семью, то второе касается меня, и я намерен положить этому конец!

Терпение Алисон истощалось с каждым словом мистера Дилана:

– Прежде всего это касается джентльмена. Если он позволяет себе ухаживать за другой дамой, значит, его отношение к невесте изменилось. И я полагаю, ваше чрезмерное беспокойство это подтверждает. Что касается корыстолюбия – я осмелюсь предположить, что эта мисс является вашей родственницей и вы печетесь о том, чтобы состояние Дримстоунов не уплыло из ваших рук!

Это было невероятно! Майор даже представить себе не мог, до чего может дойти фантазия этой женщины. Из обвинителя он превратился в обвиняемого, и собственный замысел обратился против него. Ведь если миссис Браун так думает, вполне вероятно, что мысль о его заинтересованности в деньгах Джеймса уже поселилась в головах и других его знакомых.

– Вы ошибаетесь, мадам! Моя забота о Джеймсе вызвана исключительно чувством долга и справедливости, нежеланием допустить, чтобы им воспользовались в своих интригах недостойные люди! Даже родной отец не сделал бы для него столько, сколько стараюсь сделать я! – Майор все повышал голос, и Алисон беспокойно оглянулась, не желая превращать частную беседу в публичный скандал.

– Вот именно, родной отец скорее бы задумался о том, что нужно для счастья его сына, а вас заботит только проявление собственной воли! Вашему самолюбию претит, что юноша осмеливается иметь другое, отличное от вашего, мнение, и ваш гнев увеличивается одновременно с тем, как тает ваша власть над ним! А теперь прошу вас, прекратим этот оскорбительный для нас обоих разговор.

Не дав Дилану ответить, она резко развернулась и направилась по дорожке к беседке, откуда доносился молодой задорный смех.

Мужчина в бешенстве упал на скамью и некоторое время созерцал пруд, пытаясь прийти в себя. Никогда еще никто не был так силен, чтобы противостоять его воле, подкрепленной внутренней силой и логическими доводами. Эта женщина осмелилась прервать беседу, и майор так и не успел добиться от нее обещания запретить своей дочери общаться с мистером Уайтингом, к чему он и собирался подвести разговор. Вместо этого они обменялись злобными выпадами, и каждый остался при своем мнении. Это было если и не поражение в войне, то, по крайней мере, крупный проигрыш. Тем более что майор не сумел сохранить присущее ему хладнокровие. Теперь ему оставалось только успокоиться и подумать, как быть дальше. Мысль позволить Джеймсу делать то, к чему он стремится, к сожалению, не пришла в голову мистера Дилана.

27

После приятного дня явилась душная ночь, предвещающая грозу, какие часто бывают в августе, и Дженни не могла уснуть. Накинув шаль, она спустилась в свой маленький садик и присела на скамью, глядя, как луна то появляется из-за быстро несущихся облаков, то снова кутается в их растрепанную ткань.

На душе у нее было спокойно и немного грустно. Джеймс Уайтинг стал для нее хорошим другом, и она от всего сердца желала ему счастья, но иногда ее охватывала печаль. Молодой человек был не похож ни на Марка, ни тем более на мистера Доэрти, ни на кого из ее знакомых, если только немного на мистера Квинсли, которого Дженни уже почти позабыла.

Общаться с Джеймсом оказалось так легко и интересно, он был скромен, благороден и добр и любил то, что составляло смысл ее жизни, – музыку и книги. И она не могла не полюбить его.

Медленно, постепенно, незаметно для нее самой это случилось. И радость от того, что она впервые по-настоящему любит, пересиливала горечь осознания факта, что и на этот раз она вынуждена отступить. Он женится и будет счастлив, а о ней станет вспоминать как о добром друге и собеседнике. И этого должно быть ей вполне достаточно. Ни одним намеком, ни взглядом она старалась не показать, что ее отношение с некоторых пор отличается от его дружеского расположения к ней.

С каких пор – день, два, неделя, она не могла понять. Их знакомство длилось два месяца, а ей казалось – два года или два дня.

Налетевший ветер едва не сорвал с нее платок, и Дженни встала и направилась к дому. Все остальное неважно, главное, что она смогла полюбить снова, а ведь полгода назад она считала, что это невозможно. И пусть они не будут вместе, ее сердце живо и больше не одиноко.

Миссис Браун тоже не спала. Поставив локти на расходную книгу, она оперла на руки подбородок и задумчиво смотрела в темное окно на пустынную дорогу.

Ее злость не прошла, но она сумела обуздать ее, и подсчет расходов оказался лучшим лекарством от раздражения. Не оставалось сомнений, что майор – худший враг их семьи, чем даже вся деревенская уния во главе с графиней Рэдволл. Как он поступит теперь – догадаться было несложно. Скорее всего, под любым предлогом увезет юношу подальше от Риверкрофта и от Дженни.

Для нее самой это была небольшая потеря, никогда больше не видеть этого наглого самоуверенного вояку – ее заветная мечта, но что будет чувствовать Дженни?

Вот в этом требовалось разобраться. Алисон почему-то испытывала робость, когда думала, что надо просто прийти и спросить дочь о ее отношении к мистеру Уайтингу. После всего, что перенесла девочка за этот год, надо было проявлять особую деликатность. К тому же ее не следовало пугать, возможно, она сама еще не разобралась в своем сердце, слишком мало они были знакомы с лордом Дримстоуном.

Хотя она знала мистера Доэрти столько же времени, когда согласилась выйти за него замуж, а Алисон меньше всего хотела повторения подобной истории.

Дженни не рассказала матери о поползновении мистера Доэрти в ее сторону в день венчания Полли из опасения, что матушка устроит ему скандал, и миссис Браун не подозревала, что ее дочь может и сама проявлять решительность и твердость.

Жаль, что Конни уехала и не может помочь подруге советом и поддержкой, а Полли не настолько тактична, чтобы выяснить этот вопрос без того, чтобы смутить или даже рассердить Дженни. Сама же Алисон, хотя и сильно сблизилась с дочерью за прошедшие со смерти мистера Брауна месяцы, не могла позволить себе торопить Дженни с выводами, которые могли причинить ей много боли, ведь нельзя забывать, что Джеймс уже предназначен другой.

Словом, деятельная миссис Браун не знала, как ей поступить. Самой увезти Дженни в Лондон к тетушке Грантли? Или попросить Конни пригласить ее погостить? Но это значит – уступить поле битвы майору Дилану!

«Я уже начала думать военными терминами, вот что значит связаться с майором!» – усмехнулась она своим мыслям.

Алисон никогда не любила военных, считая их людьми не слишком умными, зато с большим самомнением. Они полагают, что за одну выправку и умение звучным голосом отдавать нелепые команды их все должны обожать и трепетать перед ними. Один такой полковник еще в годы ее детства приезжал погостить у отца, изводя всех домочадцев требованиями дисциплинированно и едва ли не строем спускаться к столу, что в доме мистера Элиота Грантли было совершенно не принято. К тому же полковник грубо и непонятно шутил, и лишь много позже Алисон стала понимать смысл этих шуток, неуместных в приличном обществе, и тем более при дамах и детях.

Майор Дилан в этом отношении был корректен, но во всем остальном казался миссис Браун более мелкой копией того полковника, как и все военные вообще. Поэтому она и взяла с ним резкий тон сразу же, опасаясь, что первоначальная уступка даст ему повод считать свой авторитет неоспоримым. И даже хорошее мнение старой графини не развеяло ее уверенности в том, что майор – самодовольный павлин, радующийся случаю покомандовать хоть кем-нибудь, раз уж ему пришлось выйти в отставку. И если бедного Джеймса ему оказалось мало, пусть не надеется, что она сама и ее дочь будут подчиняться его воле.

Почувствовав, что в ней снова начинает просыпаться злость, Алисон поднялась и направилась в спальню, твердо намеренная не позволить майору приблизиться к Дженни и как-нибудь обидеть девочку.

В доме лорда Дримстоуна вечер тоже не был спокойным. Взбешенный майор вернулся рано, не в силах дольше оставаться в поместье Рэдволлов и наблюдать, как Дженни подбирает музыку для стихотворения, написанного Джеймсом. Даже сходство их имен казалось майору дурным знаком, и он долго ломал голову, как раскрыть юноше глаза, не нарушая обещания, данного графине Теодоре.

Юноша вернулся домой, против ожидания, в плохом настроении, и суровое лицо его опекуна отнюдь не прибавило молодому человеку благодушия. Не дожидаясь, когда майор заговорит с ним, мистер Уайтинг начал сам:

– Сэр, я хочу уведомить вас о намерении известить своих друзей о том, что моя помолвка – всего лишь вымысел. Мне больше нестерпимо обманывать людей, которые доверяют мне и сочувствуют моим обстоятельствам.

– Под друзьями вы подразумеваете мисс Браун? – ледяным тоном осведомился майор.

– Не только ее, а также Рэдволлов, Тайгера и других. К тому же я давно хотел спросить вас, что же вы все-таки имеете против мисс Браун? Однажды вы упомянули о каких-то причинах, но скрыли их от меня. Я хочу узнать правду!

Похоже, выбора у мистера Дилана не оставалось.

– Я узнал, совершенно случайно, но сведения мои достоверны, о некоторых фактах, касающихся этой семьи. Данное слово не позволяет мне раскрыть все обстоятельства, но одна из причин, побуждающих меня удерживать вас от слишком тесной дружбы с мисс Браун, – наследственное заболевание нервного характера, поражающее женщин ее семьи.

– И только? Но мисс Браун, так же как и ее сестра и матушка, по-моему, вполне здорова.

– Вы не так много знаете о женщинах, мой друг, и то, что скрыто за завесой благопристойности, может оказаться жестоким ударом для вас. Вы же не хотите, чтоб ваша жена была истеричкой, склонной к припадкам? – Майор уже понял, что его новость не произвела на юношу впечатления.

Джеймс с удивлением посмотрел на старшего товарища:

– Конечно же, я не хочу, чтобы моя жена страдала тяжелым недугом, который я не смогу ей облегчить. Но пока речь шла только о моей дружбе с соседями, а не о женитьбе!

Майор почувствовал невероятное облегчение и досаду от того, что забежал так далеко вперед и приписал Джеймсу намерения, которых он, по крайней мере пока, не имел.

– Вы правы, но зачастую дружба может быть понята леди превратно, и я бы посоветовал вам пока не раскрывать наш секрет относительно существования мисс Лоу. Хоть я и убежден, что обе сестры Браун являют собой нервический тип женщин, я не врач и не буду утверждать наверное, насколько их поведение обусловлено болезнью, а насколько – свойствами характера. Но есть и другие причины.

Юноша внимал своему опекуну, думая при этом, что ни за что бы не назвал мисс Браун истеричкой, а молодую миссис Рэдволл – тем более.

– Знаете ли вы, что мисс Браун была серьезно увлечена мистером Марком Рэдволлом? – Такого юноша, конечно, не ожидал. – И что ее сестра явилась ее соперницей и вышла замуж за будущего графа, невзирая на чувства мисс Дженни? И знаете ли вы, что после этого старшая мисс Браун несколько месяцев была тяжело больна нервной горячкой, а после выздоровления мать увезла ее подальше отсюда, чтобы не провоцировать семейные скандалы?

Это действительно был ошеломляющий удар. Конечно, Джеймс слышал, что мисс Браун болела зимой и провела довольно много времени в Лондоне, но не более того. Главные участники этой истории не были с ним столь откровенны, а соседи могли лишь в той или иной мере догадываться о случившемся. К тому же после этого произошло столько событий, что жители Ривекрофта легко переключились на проблемы с наследством старого лорда, свадьбу Полли и, наконец, персону самого Джеймса, а так как мисс Браун не выглядела смертельно несчастной, о ней и говорить не стоило.

– Может ли быть… возможно ли это… она так невозмутима и приветлива с сестрой и братом, – растерянно бормотал Джеймс.

– Я не советую вам так сильно огорчаться по этому поводу. Для этих людей важно внешнее благополучие, на котором они надеются построить благополучие финансовое. Я слышал, что единственной целью существования миссис Браун является поиск мужей для дочерей, и после того как ее стараниями ее младшая дочь вышла замуж в ущерб чувствам старшей, главным предметом ее забот стала мисс Дженни.

Джеймс, который находил миссис Браун еще весьма молодой привлекательной женщиной и добрым другом для своих дочерей, должен был обдумать все эти поразительные и неприятные сведения. Он попросил позволения удалиться к себе, и опекун не стал его задерживать, надеясь, что уж теперь-то юноша придет к правильным выводам.

Однако майора, похоже, с некторых пор преследовали сплошные неудачи на пути познания человеческой природы. Мистер Уайтинг уже настолько был убежден в искренности мисс Браун, что просто не мог заставить себя приписать ей какое-нибудь лицемерие или своекорыстие.

Идя по самому простому пути, как это часто бывает с людьми, он решил для себя этот томительный вопрос следующим образом. Даже если в слухах есть доля правды, Дженни как была, так и останется в его душе чистым ангелом, а все грехи следует переложить на миссис Браун.

Исходя из этого, он легко уверился, что мисс Браун пусть и пережила несчастливую привязанность, вполне овладела собой, чтобы раскрыть сестринские объятья для молодой четы Рэдволлов. Такое мужество и благородство еще больше восхитили его, и мисс Дженни была вознесена на недосягаемый пьедестал идеальной женщины.

Справедливости ради мы должны отметить, что Дженни Браун более чем все ее знакомые заслуживала этой чести, хотя и не была вполне свободна от мелких недостатков, свойственных даже самым очаровательным леди.

Так что и в этом отношении мистер Дилан потерпел неудачу, не сумев отвратить юношу от дамы, чьими достоинствами тот, вопреки всем измышлениям, восхищался все больше и больше, и только неуверенность в себе мешала ему перейти от нежной дружбы к ухаживаниям. Теперь к этой робости примешивалось чувство вины за обман, в который вовлек его опекун. Джеймс не сердился на майора, так как сам согласился на его план, но не знал, как с достоинством выйти из этой ситуации.

Ко всему прочему, действия опекуна привели к появлению у молодого человека таких качеств, как скрытность и недоверие. Юноша больше не стремился к откровенности в общении со старшим другом, справедливо подозревая, что она вызовет негативное отношение сурового опекуна.

Но Джеймс испытывал настоятельное желание посоветоваться с кем-либо. Слишком много сложностей появилось в его жизни этим летом, чтоб он мог справиться с ними самостоятельно. Его старые друзья остались в маленьком городке, где он вырос, да и они не смогли бы разобраться в запутанных перипетиях жизни местного общества. А в Риверкрофте мистер Уайтинг не находил человека, который смог бы доброжелательно и беспристрастно растолковать, что ему теперь надлежит делать.

У него мелькнула было мысль поговорить с мисс Браун, рассказав свою историю как жизнь другого человека, которому нужна помощь. Но подобный обман таил в себе опасность быть разоблаченным, и Джеймс попал бы еще более в неловкую ситуацию, а мисс Дженни навряд ли осталась бы его другом.

Марк Рэдволл и Бертрам Тайгер не подходили для роли наперсников по причине своей насмешливости – Джеймс просто не вынес бы подшучиваний в таком настроении. А вспыльчивая Полли могла бы закатить скандал майору, едва узнав о его отзывах в адрес своего семейства.

Словом, даже известие о внезапно свалившемся на его голову наследстве не повергло юношу в такое смятение, какое он чувствовал сейчас, последовав чужой воле и пожиная плоды собственной безотвественности, ибо, как не уставал повторять себе Джеймс, он слишком легко и с удовольствием переложил все заботы на опекуна.

28

И все же Джеймс родился под счастливой звездой. Как нередко случается с робкими людьми, когда выхода, казалось бы, не видно, он внезапно находится там, где его никто и не ожидал обнаружить.

За два дня до праздника, затеянного лордом Дримстоуном в продолжение традиций, юный лорд обсуждал последние детали с Марком и Полли, после чего остался на чай.

Старая графиня, неизменно принимавшая участие в чаепитиях своих обожаемых внуков, уже некоторое время наблюдала озабоченное лицо молодого человека, к тому же ей, как и всем остальным, хотелось узнать подробности о его будущей женитьбе из первых уст. Как и миссис Браун, поначалу она утвердилась во мнении, что Джеймс, как никто, подходит в спутники жизни для Дженни. По мере того как раскрывались способности юноши, а его манеры приобретали уверенность и шарм, графиня убеждалась, что покойный лорд Дримстоун волею случая сделал неплохой выбор, и она наконец простила старого друга за то, что он обошел в своем завещании ее любимца Стюарта Квинсли.

В последние две-три недели молодой человек выглядел почти таким же потерянным и напуганным, как в первые дни после приезда на новое местожительство. И это было как-то связано с его помолвкой, графиня не сомневалась. Похоже, мистер Дилан ничем не мог ему помочь со своим практически отцовским руководством, а значит, пришла пора материнских советов. И пожилая дама решительно велела Джеймсу проводить ее в будуар под предлогом желания показать ему миниатюру старого лорда, полученную на память от давнего друга незадолго до его кончины.

Полли с Марком только переглянулись, не сомневаясь, что повод слишком ничтожен и бабушка наверняка замышляет что-то, но были чересчур озабочены предстоящим празднеством, чтобы беспокоиться о друге, попавшем в цепкие руки старой дамы.

Расположившись в уютном кресле, графиня велела юноше сесть напротив и начала расспрашивать его с прямотой, свойственной ей в той же мере, что и ее недавно обретенной внучке:

– Итак, мистер Уайтинг, я не думаю, что портрет вашего покойного дядюшки, или кем он там вам приходился, настолько интересен молодому человеку, тем более что в поместье вы наверняка видели его большое изображение. Я же имею намерение переговорить с вами совершенно по другому поводу.

Джеймс послушно наклонил голову, ожидая продолжения: Полли и Марк вкупе с собственными наблюдениями убедили его, что с миссис Рэдволл лучше спорить как можно меньше, да и то лишь когда речь идет о жизни или смерти.

– Для вас не секрет, что уже несколько недель вся округа обсуждает вашу будущую женитьбу. Вы были и остаетесь самой популярной личностью в Риверкрофте с начала лета, даже если вас это не слишком радует.

Юноша снова согласно кивнул, уже подозревая, о чем пойдет разговор дальше. Графиня одобрительно улыбнулась, немногословие молодого джентльмена ей нравилось – какой смысл отрицать очевидное, с ним остается только смириться и переждать волну слухов, и парень, похоже, решил так и сделать.

– Однако примерно столько же времени я наблюдаю, как растет ваше уныние. Поскольку вы уже явно успели привыкнуть к нашему обществу со всеми его пороками, досужая болтовня не может огорчить вас настолько, чтоб это было заметно мало-мальски наблюдательному человеку. А значит, причиной вашей подавленности является предстоящий брак.

Лорд Дримстоун не посмел оспаривать сказанное перед лицом такого авторитета и только покраснел, мучительно желая оказаться подальше от этой комнаты и ее хозяйки. В то же время в голове его мелькнула спасительная мысль поискать покровительства у старой леди – может быть, она научит его, как разрубить этот гордиев узел?

Поэтому он терпеливо дожидался, когда графиня закончит свою речь и потребует у него ответов на вопросы. Ждать осталось совсем недолго – миссис Рэдволл готова была перейти к роли слушательницы:

– Итак, мы с вами подошли к главному – ваша помолвка делает вас несчастным, а это недопустимо для такого славного молодого человека, как вы. Ваш опекун, безусловно, достойный наставник, но в силу его долгой холостой жизни он вряд ли способен дать совет, как вести себя на любовном фронте. У вас нет любящей матери, которая могла бы выслушать и утешить вас, и я охотно возьму это на себя. Со мной вы можете и должны поделиться вашим горем, и ручаюсь вам, мы вместе найдем выход.

Как мы видим, старая леди не оставила юноше выбора, кроме как последовать ее совету-требованию. Джеймс начал было благодарить собеседницу за ее доброту, но она оборвала его, заметив, что для славословий время еще не настало, а когда она действительно поможет ему разрешить его трудности, можно будет уделить время и благодарственным речам. Джеймс глубоко вздохнул и начал рассказ, содержание которого сводилось к идее мистера Дилана, как уберечь его от охотниц за состоянием.

О мисс Браун не было пока сказано ни слова, поэтому мы не будем повторять нашему читателю все, что он уже знает из предыдущих глав нашего повествования.

– Ох, хитрец, – улыбнулась графиня, с удовольствием представляя, как отреагировали на эту новость мисс Марч и ее собственная невестка. – Что ж, план был весьма неплох, но вы оба не задумались о последствиях своей выдумки. Ваш опекун, если я правильно понимаю, не предложил никакого решения, заготовленного на случай, когда у вас возникнет желание действительно вступить в брак.

– Это так, мадам. Мы действительно не думали об этом, так как мистер Дилан не видел надобности в скорейшем раскрытии тайны.

– А сейчас надобность возникла, не так ли? – проницательно заметила леди.

По тому, как еще больше смутился юноша, графиня поняла, что попала в точку. Теперь ей оставалось только узнать, соответствует ли склонность молодого человека ее сокровенным чаяниям.

– Я не могу ответить на ваш вопрос, ваша светлость. Пока я не решу, что мне теперь делать с моей придуманной невестой, не может быть и речи о каких-то прожектах.

– У вас есть несколько способов избавиться от нее, – усмехнулась графиня. – Вы можете убить ее или приписать ей любовника, а лучше двоих, или сказать, что она нашла мужа на континенте. Наши дамы тут же начнут вас жалеть, охать и ахать, и вы из опального донжуана превратитесь во всеобщего любимца. Страдающий герой всегда мил женскому сердцу, и у вас не будет отбоя от утешительниц, что приведет в ужас достопочтенного майора.

– А как поступили бы вы, мадам? – Юноше показалось, что графиня посмеивается над ним.

– Я всегда предпочитала правду, даже если иногда она бывает мучительной. Те, кто вас любит, вас поймут и примут, а до остальных вам не должно быть дела.

– Вы правы, я сам думал так, но не знал, с кем посоветоваться, – с облегчением отозвался юноша, довольный, что его мнение совпало с позицией графини, и уже готовый принять решение.

– Главное, не торопитесь и хорошенько продумайте, что и кому вы скажете, чтобы не очернить майора. Он не заслуживает той волны гнева, которая прольется на него со стороны моей невестки и ее приспешниц.

– Майор и я были удивлены, но ее светлость графиня, мисс Марч и их дорогие подруги не стали относиться ко мне суровей. Вероятно, это известие их не задело – я слышал, что сердце мисс Марч несвободно.

– Надо же, вы хотите сказать, что у нее есть сердце? – Сарказм графини вполне объясним, учитывая ее отношение ко всей этой компании. – Это весьма странно, на самом деле моя невестка должна была в гневе сокрушить Дримстоун-холл, а мисс Марч – сплясать на ваших костях. Если только…

Ее светлость задумалась, и Джеймс не посмел прервать размышления своей вновь обретенной наставницы, которую готов был полюбить как родную бабушку, ведь ее у него никогда не было, так как обе они ушли из жизни еще до его рождения.

– Если только она не догадалась или не была посвящена в тайну вашим опекуном, – наконец произнесла старая дама.

– Нет, это совершенно невозможно! Майор Дилан не стал бы говорить кому-либо о нашей идее! – с уверенностью возразил юноша.

– О своей идее, хотите вы сказать. Что ж, возможно, ее интуиция интриганки помогла ей понять истину, и мисс Марч успокоена и намеренно проявляет к вам дружеские чувства, не опасаясь более слабых или недогадливых конкуренток.

Джеймс согласился с утверждением графини, что, если один человек измыслил что-то, другой всегда способен раскрыть план путем наблюдений и рассуждений. Но ее светлость Розамонд Рэдволл не собиралась уделять много внимания графине Теодоре или мисс Корделии, если только последняя не составляла центр помышлений молодого человека. Это пожилая дама и намерена была выяснить немедленно.

– Оставим их плести свою паутину и вернемся к вам. Самый лучший способ прервать игру – сделать заявление во время будущего праздника. Для этого стоит привлечь мою внучку и Марка – вы можете разыграть спектакль с прибытием воображаемой невесты, нарядив в женское платье кого-либо из их друзей и обставив все в виде недурной шутки. Гости посмеются, автором замысла сочтут Марка или Тайгера, а вы будете выглядеть только исполнителем их дьявольских замыслов, не устоявшим перед их убедительностью.

– Возможно ли, что я так легко отделаюсь? – недоверчиво переспросил мистер Уайтинг.

– Разумеется, они уже прославились своими забавами, а вы, в силу скромности, не могли устоять. Вас обвинят разве что в излишней покладистости, а майор вообще останется ни при чем. Разве что вы хотели бы признаться в этой невинной лжи не публично, а рассказать кому-нибудь приватно? Кому-нибудь, кому неловко будет услышать новость в большой компании?

Сэр Джеймс только обреченно кивнул – каждая фраза графини была исполнена проницательности, какую дают только прожитые годы наблюдений за людьми.

– Что ж, вам ничего не мешает рассказать ему… или ей завтра, накануне праздника, к тому же – рассказать все как есть.

– Вы думаете, она простит меня? – Юноша не имел более желания скрывать свои мысли, так вдохновила его идея графини.

– Если вы не сделаете этого – вы и не узнаете. Вперед, и не страшитесь, если она – та, о ком я думаю, она вас простит, она просто не умеет не прощать. А теперь ступайте к моим внукам и договоритесь с ними об изменениях в ходе вашего праздника.

Джеймс с благодарностью поцеловал руку старой даме и вышел, гадая, кого из леди она имела в виду – судя по озвученной характеристике, их мысли совпали. Значит ли это, что его интерес заметен и другим, и самое главное – графиня Розамонд не сказала, как, на ее взгляд, относится к нему эта юная барышня, но все же немного ободрила. Ему даже показалось, что, прощаясь, графиня ему подмигнула.

Рассказать все Полли и Марку ему теперь было совсем просто. Молодое поколение Рэдволлов пришло в полный восторг, и новый план они тут же продумали со всеми деталями. По словам Марка, так не веселился даже старый лорд Дримстоун, и Джеймс будет его достойным преемником. Покинув друзей, мистер Уайтинг направился в сторону приходской школы, на ходу раздумывая, не лучше ли ему объясниться письменно – вроде бы на сегодня ему уже достаточно откровенных разговоров. Но ведь она может счесть его еще большим трусом, боящимся посмотреть ей в глаза, а этого нельзя допустить.

И лорд Дримстоун решительно распахнул дверь в помещение, откуда слышна была нежная мелодия. – отпустив учеников, мисс Браун играла для себя.

29

Гости лорда Дримстоуна находили праздник превосходным, даже те, кто в последнее время не слишком привечал хозяина дома. Джеймс выглядел сияющим, Полли и Марк, как главные помощники, успевали и веселиться, и хлопотать вокруг самых привередливых гостей, чтобы вовлечь их то в какую-нибудь игру, то в задорный танец.

Майор Дилан выглядел равнодушно-приветливым, и только пристальный взгляд заметил бы, насколько он недоволен. Впрочем, обществу было не до того, чтобы интересоваться майором, и только одни внимательные глаза следили за ним с насмешливой тревогой – миссис Браун.

Алисон знала о многом и кое о чем догадывалась, и то и другое, в ее представлении, не могло доставить мистеру Дилану радости. Он не приближался к ней, но все время находился в поле зрения, так как круг людей постарше старался держаться подальше от компании молодежи из боязни быть вовлеченными в их забавы, не подобающие почтенному возрасту.

Старая графиня в нетерпеливом ожидании поглядывала на часы, испытывая волнующие чувства заговорщицы, делающие ее моложе и веселее.

Наконец подали сигнал к началу концерта, и большая часть гостей собралась в обширной зале, с удобством расположившись на множестве сидений, принесенных со всего дома. Выступление приходских детей было принято с умилением, Джона Кастома и Марка на бис попросили исполнить балладу о шуте и менестреле, уже ставшую их визитной карточкой, но роль красотки на этот раз досталась польщенной мисс Марч, тогда как Конни Кастом в зале не было видно. Мистер Уайтинг исполнил под невесомый аккомпанемент Дженни парочку своих стихов, уже не скрывая их авторства, чем заслужил аплодисменты и просьбы некоторых леди записать их им на память.

После ряда других номеров, более или менее удавшихся, гости, уже несколько утомленные музыкой и пением, стали подумывать о том, что хорошо бы перейти в столовую.

Переждав аплодисменты, поощрившие выступление очередной леди, перед публикой появился Марк Рэдволл. Его таинственный вид сразу ободрил зрителей, знавших, что от юноши можно ожидать чего-нибудь поинтереснее, чем ода или романс.

Приветствовав публику легким поклоном, Марк одной своей лукавой, предвкушающей улыбкой прекратил новый гул аплодисментов, добившись абсолютной тишины в зале.

Будущий граф после женитьбы выглядел гораздо счастливее, чем его отец, и был так молод и хорош собой, что не одна леди завистливо вздохнула, покосившись на диванчик, где вольготно располагалась его супруга, отнюдь не ставшая стройнее после свадьбы, несмотря на активный образ жизни. Но, надо заметить, легкий вздох мисс Браун не присоединился к общему хору.

Убедившись, что внимание аудитории принадлежит ему безраздельно, Марк произнес:

– Уважаемое собрание! Я позволил себе занять место выступающих лишь на пару минут и потом готов уступить его нашим талантам, но перед этим позвольте мне сообщить вам преприятнейшую новость.

Дамы постарше воззрились на Полли, пытаясь определить, стала ли ее обширная фигура за прошедшие три месяца еще круглее, молодежь замерла в ожидании приглашения на бал в поместье Рэдволлов, но оратор обманул ожидания и тех, и других:

– Как некоторые из вас, безусловно, слышали, наш радушный хозяин, лорд Дримстоун, – Джеймс поклонился, стараясь сохранять выражение лица под стать Марку, – собирается в скором времени вступить в брак с дамой, помолвка с которой длится вот уже довольно большой промежуток времени. Серьезные препятствия не позволяли двум любящим сердцам соединиться, но они сумели их одолеть, и сегодня мы с вами имеем честь познакомиться с мисс Лоу, которая, надеюсь, в скором времени украсит собой этот замечательный дом.

Тут Марк предусмотрительно умолк, так как удивленные возгласы и перешептывания были им ожидаемы. Особенно поражена оказалась графиня Теодора, а также мисс Марч со своими старшими наставницами, до сих пор свято верившими в прозорливость ее светлости.

– Мой друг слишком скромен, чтобы представить невесту здешнему обществу, членом коего он сам является так недавно, и я вместе с оказавшей нам такую любезность миссис Кастом взял эту приятную обязанность на себя, – молодой человек слегка поклонился в сторону двери, и все головы разом обернулись назад, а Полли прикусила губку, чтобы не рассмеяться.

По проходу медленно шествовала Конни в обществе леди в ярко-малиновом платье и головном уборе в виде тюрбана того же цвета с прикрепленной к нему вуалью, спадающей на лицо. Первым впечатлением большей части гостей было, что мисс Лоу – сестра-близняшка молодой миссис Рэдволл, так похожи они были фигурой и осанкой. Вторым – главным образом у дам – что будущая леди Дримстоун отвратительно вульгарна, коли осмелилась надеть подобное платье.

Дамы неспешно прошествовали по проходу к Марку, рядом с которым уже стоял взволнованный Джеймс, мысленно представляющий себя где-нибудь миль за пятьдесят отсюда. Верный друг с невозмутимым видом взял за руку «невесту» и подвел ее к пылкому влюбленному. Полная леди наконец повернулась к нетерпеливо ожидающему собранию, до того наблюдавшему ее лишь в профиль, и приподняла вуаль, явив миру весьма набеленное и нарумяненное личико.

Публика замерла, шокированная этим обликом, подходящим скорее продажной женщине, чем леди, и лишь миссис Бродвик в наступившей тишине отчетливо издала уничижительное хмыканье. Мисс Лоу улыбнулась, сделала книксен, и тут Томас Притчард воскликнул:

– Да это же Бертрам Тайгер!!!

«Мисс Лоу» улыбнулась еще шире, и зал наполнил громогласный хохот старой графини Рэдволл, прилагавшей до этого столько усилий, чтобы сдержаться, но теперь собиравшейся как следует вознаградить себя за терпение. К ней через мгновение одновременно присоединились Полли и Джон Кастом, затем сама «мисс Лоу» и, наконец, большая часть публики.

– А что, недурную мы сыграли шутку? – выкрикнул Марк, пытаясь донести свой голос до собравшихся. – А теперь – праздник продолжается, все идем танцевать!

Друзья тут же полезли обнимать шутников, Томас Притчард хлопал по плечу Джеймса, который был страшно рад, что главный момент позади, и старался не смотреть на своего опекуна, а Джон Кастом пустился в пляс с Тайгером, неумело изображавшим женскую партию.

– Вот негодяи, – пробормотал себе под нос майор Дилан, поневоле начавший улыбаться, глядя на ужимки очаровательной «леди».

Ее светлость Теодора решительно объявила о своем желании прогуляться по саду, попросив мисс Марч и миссис Хорсмен сопровождать ее. Мистер Бродвик, не осмеливаясь громко высказывать свое неодобрение, но крайне уязвленный тем, что явился объектом насмешки, пусть даже и в компании не менее пятидесяти гостей, вышел в другую дверь под руку с женой.

Значительная часть гостей столпилась группками и принялась наперебой обсуждать показанный им спектакль, вслух гадая, существует ли все-таки настоящая мисс Лоу, тогда как Джеймс предложил руку мисс Браун и отправился с ней в бальную залу, а за этой парой потянулись и другие.

Пожилая графиня одобрительно кивала, то и дело повторяя улыбающейся миссис Браун:

– Ну, молодцы, ну, выдумщики! Старик Дримстоун был бы доволен – в этом году в его доме звучит не меньше смеха, чем всегда, да еще и отсутствуют попрошайки-родственники, которые своими потрепанными штанами засиживали ему все диваны. Спасибо, майор, как я полагаю, это ваша заслуга, – заметив проходящего мимо Дилана, старая дама решила вовлечь в беседу и его, ибо если что и вызывало еще ее любопытство, так это его реакция на случившееся.

– Благодарю вас, ваша светлость, я действительно приложил некоторые усилия, чтобы облегчить жизнь моего подопечного до тех пор, пока он не научится сам защищать свои интересы. Похоже, это время наступило раньше, чем я ожидал, – с горечью заметил майор.

Графиня Розамонд улыбнулась:

– Не надо сердиться на него, мистер Дилан. Наличие мисс Лоу стало тяготить его, и сэр Джеймс решил избавиться от нее таким оригинальным способом, не ставя под удар ничью репутацию.

Если майор и понял намек, то проигнорировал его, повернувшись к Алисон:

– И в этом замысле ему, вероятно, помогли более осведомленные в светских премудростях люди.

Пожилая дама поспешила вмешаться, пока ее дорогая подруга не начала обмениваться с майором привычными колкостями:

– Боюсь, этот грех мне стоит взять на себя, майор Дилан. Волею случая мне довелось дать юному мистеру Уайтингу неплохой совет, которым он был так любезен воспользоваться.

Изумленный джентльмен перевел свой взгляд на нее, а старая графиня невозмутимо продолжила:

– А теперь, с вашего позволения, я хотела бы направиться к карточному столу, мой давний партнер доктор Соддервиль уже машет мне. А вам почему бы не присоединиться к молодежи и немного не потанцевать до того, как нас позовут к столу? Миссис Браун грацией не уступит своим дочерям, да и ваша осанка украсит группу танцующих джентльменов.

Это прозвучало как настоятельное предложение, и майору ничего не оставалось, как подать Алисон руку и с обреченным видом перейти в следующий зал. Довольное выражение лица его партнерши действовало на Дилана так раздражающе, что какое-то время он танцевал молча, но позже все-таки счел нужным произнести:

– Вероятно, скоро вас можно будет поздравить – вы добились цели?

– Какой цели, сэр? – Даже он не мог сегодня испортить настроение Алисон.

– Выгодно выдать замуж дочерей, разумеется. Или у вас есть и другие цели? – Сарказм майора не выходил за рамки приличий, но видно было, что он охотно преступил бы их, если б мог.

– Но одна моя дочь еще не замужем, и, насколько я знаю, не имеет таких намерений. К тому же не помню, чтоб мы с вами обсуждали смысл моей жизни, майор. Конечно, только этими, безусловно, важными планами она не ограничивается. Например, я могу возмечтать и сама выйти замуж за какого-нибудь вдового герцога.

Джентльмен не был расположен шутить и ответил весьма резко:

– Эти ваши планы навряд ли касаются моего подопечного, поэтому не занимают меня. Что касается благополучия Джеймса, я сделал все, что мог, чтобы уберечь его, но потерпел поражение. Если он еще не попросил руки вашей дочери, он сделает это в самое ближайшее время.

– В самом деле? Что ж, я охотно приму в свою семью такого сына, как мистер Уайтинг. – Ее улыбка стала еще более радостной, майор же дернул плечом, нетерпеливо ожидая окончания танца.

– Как лорд Дримстоун, хотите вы сказать. Осмелюсь заметить, между этими двумя именами – большая разница.

– Если вы подразумеваете состояние Дримстоунов, то напомню вам, что еще почти два года вы будете являться опекуном Джеймса. Судя по всему, карманных расходов, которые вы ему выделяете, навряд ли хватит на содержание семьи, так что от этого брака моя дочь ничего не выигрывает, – благодушное настроение Алисон мало-помалу начало таять.

– Зато через два года она обретет состояние, о котором вы в вашем положении не могли и мечтать, – отпарировал майор. – К тому же я не допущу, чтобы Джеймс жил на средства жены, если таковые вообще существуют!

– Ваше предубеждение против моей семьи уже перестало удивлять меня, сэр. Прошу вас, оставьте коварство и скупость на мою долю и поверьте, что Дженни – самое нежное и бескорыстное существо на свете. А мое положение вдовы священника, я полагаю, не может бросить на мою дочь тень стыда.

Музыка смолкла, и миссис Браун, слегка присев, отвернулась от майора с намерением встречаться с ним только по мере необходимости. К сожалению, если Джеймс и впрямь решится просить руки мисс Браун, необходимость таковая будет возникать какое-то время довольно часто, но ради Дженни Алисон готова была стерпеть и кое-кого похуже, вроде миссис Бродвик.

Однако мистер Дилан не собирался оставлять за этой женщиной последнее слово и догнал ее у выхода из залы:

– Я не хотел очернить память вашего супруга, мадам. В части происхождения мисс Браун не вызывает никаких нареканий, но часто поступки людей оставляют пятна и на самых невинных из их родственников.

– И какие мои поступки кажутся вам страшным клеймом на репутации моей дочери? – Алисон старалась говорить тише, так как чувствовала спиной заинтересованные взгляды сидящих на диване миссис Хорсмен и миссис Пич.

– Если вы хотите, чтобы это было произнесено вслух, – извольте. Вы обманом женили мистера Рэдволла на вашей младшей дочери, хотя его желала для себя старшая! А теперь всячески поощряете молодого лорда к браку с ней, возможно, даже против ее воли!

– Обманом? – Наша героиня едва удержалась от того, чтобы спросить джентльмена, в своем ли он уме. – И в чем, по-вашему, заключался этот обман?

– Мадам, эта семья достаточно давно знакома с вами, чтобы питать иллюзии относительно ваших финансовых возможностей, но вы скрыли от юноши наследственное заболевание, которым страдают женщины в вашей семье! И теперь будущий граф рискует остаться без здоровых наследников!

– Заболевание? Кто сказал вам эту чушь? – Изумление Алисон невозможно было подделать, и даже майор понял это.

– Неважно, главное, что мне об этом известно, – ответил он на полтона ниже.

– Полагаю, сэр, что вас намеренно ввели в заблуждение. И даже нетрудно догадаться, кто именно и зачем. – Миссис Браун про себя записала еще одно очко на ее счет к графине Теодоре.

– Вы всерьез полагаете это возможным? – усмехнулся Дилан, скрывая некоторую растерянность.

– Вы считаете меня лживой, так не отказывайте в этом таланте и другим леди! Впрочем, если вам угодно оставаться в ослеплении – сделайте милость. А теперь прошу меня простить, я предпочла бы выйти в сад. – Алисон хотелось схватить стоявшую около двери вазу и запустить ею в майора, а другую – в сторону дивана с сидящими на нем шпионками ее светлости Теодоры.

– Позвольте предложить вам руку, сударыня. Я не готов закончить наш разговор на этой ноте. Если есть что-то, в чем я не прав, я всегда готов это признать, ибо ни один военный не добьется победы, если не научится отступать.

Миссис Браун не было никакого дела до военной науки, но она уже сообразила, что лучше прояснить все сейчас, чем позволить майору пойти с вопросами в попечительский совет. Вместе они вышли в сад, где прохладную ночь ранней осени озаряли разноцветные фонари, как это бывало всегда на празднике у лорда Дримстоуна.

– Итак, вы хотите сказать, что я ошибся относительно проблем вашего семейства, – снова начал Дилан.

– Я хочу сказать, что вы охотно поверили тому, что вам рассказали, не подумав о том простом факте, что, как вы сами сказали, мы уже более восьми лет проживаем в Риверкрофте и тесно общаемся с соседями. И то, что известно графине Теодоре, неминуемо должно было стать достоянием всего общества!

Майор был вынужден признаться себе, что не подумал об этом простом факте – мать наверняка предупредила бы Марка еще до свадьбы. Проницательность миссис Браун, сразу назвавшей имя его осведомительницы, была ему неприятна вдвойне. Мало того что он оказался обманут, так это, судя по всему, очевидно с первого взгляда. Ее светлость поставила его в неловкое положение, а эта женщина еще усугубила ситуацию, своей насмешливой логикой заставив почувствовать себя глупцом.

– Вероятно, вы правы. У меня не было оснований не верить… – задумчиво произнес майор.

– И у вас была тысяча оснований не верить мне, – улыбнулась миссис Браун. – А по поводу женитьбы Марка и моей дочери – Полли не знала о том, что Дженни питала к нему детскую привязанность, а я, в свою очередь, не была посвящена в их внезапно завязавшийся роман. Вы можете получить подтверждение моим словам у старшей графини.

Мистер Дилан был более благороден, чем это можно было подумать по его словам, и немедленно заверил миссис Браун, что не нуждается ни в каких подтверждениях.

– И напрасно, сэр. Если бы вы обратились к ее светлости Розамонд Рэдволл сразу же, это прискорбное недоразумение было бы раскрыто немедленно. Поэтому советую вам все же поговорить с ней, тем более что она принимает в сэре Джеймсе большое участие, а мои слова вы вряд ли примете на веру.

Эта последняя шпилька заставила майора принести извинения, но он дал понять, что его отношение к возможной женитьбе мистера Уайтинга на мисс Браун не изменилось. После чего оба собеседника разошлись каждый в свою сторону. Майор поднялся к себе, чтобы все обдумать, а Алисон нашла случай отвлечь свою подругу от карточного стола и кратко пересказала ей содержание очередной интриги ее невестки.

30

Розамонд испытала желание немедленно придушить эту змею, а заодно уж и мисс Марч с сестрой, но миссис Браун удержала ее, убедив, что лучше будет подождать и посмотреть, как будет вести себя Джеймс. Она была уверена, что майор сообщит юноше об ошибочности своих высказываний о семье его возлюбленной, но все-таки продолжит отговаривать его от женитьбы.

– И вы будете дожидаться, когда ему это удастся? Моя дорогая, на этот раз мы с вами не должны допустить ни одной ошибки – парень действительно нравится нашей голубушке Дженни, это заметно каждому, кто даст себе труд присмотреться. И он, похоже, находит ее привлекательной, но больно уж застенчив. Надо бы его как-то подтолкнуть, пока эта бесстыжая мисс Марч не потащила его под венец!

– Я от всего сердца благодарна вам за заботу о нас, однако я дала себе слово встрять в это дело, только если майор будет представлять угрозу для душевного состояния Дженни. Но ему, к счастью, достало такта не тревожить девочку. А в остальном – пусть все идет так, как предрасположено судьбой. Я пыталась помочь ей согласно своему разумению, но сейчас ситуация, как мне кажется, такая хрупкая, что любое вмешательство может все испортить. Если их чувство подлинно – рано или поздно они оба прозреют и обретут друг друга, а если для кого-то это лишь иллюзия – второй не должен пострадать от давления третьих лиц.

– Я не соглашусь с вами, наша задача, дорогая Алисон, как старших наставников, не только оберегать, но и направлять молодежь на пути к счастью. Что бы вы ни говорили, нам лучше знать, что им полезней, – почтенная леди не собиралась менять своих убеждений. – Но это ваша дочь, и вам решать, как поспособствовать ее устройству.

Объекты этой дискуссии танцевали, не обращая внимания ни на что вокруг, все их ощущения сводились сейчас к восприятию музыки и сияющих глаз партнера. Мы проявим деликатность и не будем рассказывать читателю об объяснении, случившемся между ними накануне в жалком классе приходской школы, которое в тот момент казалось им парящим в небесах замком Фата-Морганы. Так много переживаний выпало на их долю за время нашего повествования, слишком долго о них говорили, на них смотрели, над ними насмехались, что они заслужили возможность хотя бы к концу нашей и их истории немного побыть вдвоем, в стороне от пристального взора нашего читателя. Достаточно будет сказать, что они обрели опору друг в друге, и на следующий день после праздника Джеймс намеревался явиться в дом миссис Браун, чтобы попросить у нее руки Дженни.

Мисс Браун, правда, робко предлагала ему потерпеть несколько месяцев, чтобы проверить свои чувства хотя бы полугодовым знакомством, но джентльмен резонно спросил, для чего нужна эта проверка, неужели мисс Дженни не уверена в себе или в нем?

В ответ ей оставалось только правдиво ответить, что ее уверенность зиждется на чем-то более глубоком, чем простое осознание необходимости его присутствия рядом, которая не пройдет ни сейчас, ни через год, ни через пятьдесят лет. Джеймс чувствовал то же самое, и они нашли смелость дать этому глубокому и едва осознанному имя – любовь.

Миссис Браун, как и обещала майору, охотно раскрыла материнские объятья Джеймсу, хотя как сын ей всегда оставался ближе Марк, более созвучный своим нравом с ее. Зато доверяла Алисон гораздо больше именно Джеймсу, не сомневаясь, что он гораздо более способен ценить то, что даровало ему милостивое провидение.

Венчание Дженни было не таким пышным, как у Полли, но тетушка Грантли так же шумно сморкалась, а его преподобие Алан Грантли проводил обряд с видом глубочайшего удовлетворения, дважды посрамив преподобного Бродвика.

За неделю до свадьбы в Риверкрофт срочно прибыл мистер Стюарт Квинсли, обеспокоенный полученным от Джеймса приглашением на его венчание с мисс Джейн Браун.

Стюарт собирался предостеречь своего молодого родственника о существовании мистера Томлинса и намеревался строго спросить с мисс Браун за обман, заодно удовлетворив и собственное самолюбие, некогда жестоко уязвленное равнодушием Дженни. Не будем осуждать его за некоторую мстительность, ведь без его участия в нашей истории остался бы пробел, а мы задались целью к концу ее раскрыть все тайны и загадки.

Изумление и растерянность наших героев вскоре уступили место гневу на изобретателей этой интриги, каковой Полли выразила так подробно и тщательно, что миссис Хорсмен две недели не показывалась на улицах Риверкрофта, припоминая все выражения, которыми наградила ее молодая леди с явным намеком на свою свекровь.

Получив отчет миссис Хорсмен, ее светлость Теодора была так удручена и разочарована, что уехала поправить нервы, а заодно и печень в Бат, пригласив с собой не менее разочарованную мисс Корделию. Ее сестра со своим супругом последовали за ними, сочтя совершенно невозможным для себя оставаться и снова наблюдать, как нечестивый Грантли попирает своими сапогами вытертый пол их церкви.

Марк и Полли уговорили молодоженов вместе с ними съездить в путешествие по Франции, пока между этой страной и Англией нет очередной войны, со смехом повторяя, что они могут повстречать там мисс Лоу. Бертрам Тайгер согласился сопровождать их, чтобы в дороге придумать множество новых забав и шуток, которыми можно будет порадовать друзей по возвращении.

За время приготовлений к свадьбе миссис Браун и майор Дилан обменивались дюжиной едких замечаний при каждой встрече, и оба так привыкли к этому почти ежедневному развлечению, что ощутили тягость домашнего уюта, когда надобность в общении отпала с отъездом молодых.

Последняя их перепалка случилась на пикнике, устроенном Полли и Марком в честь брата и сестры на следующий день после их венчания.

Молодежь подставляла радостные лица последним лучам осеннего солнца, смеясь и поддразнивания многочисленных молодоженов этого сезона, а старшее поколение сидело под тентом с грелками в ногах и с удовольствием подкреплялось всяческой снедью. На этот раз старая графиня послужила невольной причиной пикировки между нашей героиней и ее несгибаемым оппонентом.

– Как приятно посмотреть на них, не правда ли, майор, ваш подопечный и его юная супруга выглядят такими счастливыми?

– Возможно, мадам, – флегматично ответил майор Дилан, с напускным равнодушием посмотрев на резвящуюся на лужайке компанию.

– Возможно? Вы так говорите, сэр, как будто отнюдь в этом не уверены!

На беду, к возмущению графини присоединилась и Алисон, не упускавшая случая уколоть Дилана, если только он адресовал свои критические заявления в адрес Джеймса и Дженни:

– Майор просто не знает, как выглядят счастливые лица. Вероятно, в его окружении их никогда не было, – пояснила она графине Розамонд с самым доброжелательным видом.

– И вы, по всей видимости, полагаете, что на это есть причины, – не удержался майор.

– Причины есть для всего, об этом говорят философы, но я с ними очень мало знакома. Однако не надо быть ученым, чтоб не понимать, что ваш суровый вид сам по себе способен изгнать радостные улыбки окружающих.

– Видимо, не всех окружающих, ваша улыбка становится радостнее день ото дня, – сухо заметил майор.

– Ну, меня-то не напугаешь мрачной миной, – усмехнулась Алисон. – Мои дети счастливы, счастлива и я. Что еще нужно матери!

– Не имею понятия.

– Разумеется, вы-то никогда не были отцом, да и не будете, – вырвалось у начавшей раздражаться миссис Браун.

– Дорогая моя, не будьте такой ироничной, майор еще может удивить нас, – вмешалась пожилая дама.

– Бывают люди, которые попросту не способны удивлять окружающих, – возразила ее молодая подруга. – Они всегда одинаково брюзгливы и при этом остаются столпами общества.

– Я и не думал претендовать на звание столпа. – Майор был задет; надо отметить, наша героиня в разговоре с ним едва не переходила за рамки приличий. – Тем более общества, которое покрывает корыстолюбие вуалью мнимого добродушия.

– Вы все еще склонны обвинять меня в корыстолюбии? – на этот раз Алисон возмутилась по-настоящему. – Даже теперь, когда убедились в счастье лорда Дримстоуна?!

– Ему не так много надо для счастья – красивые глаза и умение читать стихи. И если даже он нашел взаимность, это простая случайность, улыбка судьбы, которой могло бы и не быть, и тогда ему грозила бы участь многих джентльменов, ставших жертвой женского коварства.

– Ваше замечание в адрес моей дочери оскорбительно, сэр. Ее благородство и душевную красоту признают даже недоброжелательно настроенные люди, а ваша слепота обусловлена нежеланием видеть истину и незнанием женской натуры!

– Теперь вы обвиняете меня в слепоте! Вероятно, я погрешил против истины, не перечислив всех достоинств миссис Уайтинг, но тогда мне придется добавить, справедливости ради, что она очень мало походит на вашу дочь.

– Когда же вы прекратите свои бессмысленные ссоры? – Даже графиня пресытилась этими словесными дуэлями. – Дженни действительно чудесная девушка, и вы оцените ее, как уже оценил Джеймс.

– Прошу прощения за несдержанность, мадам. – Майору все время приходилось извиняться перед графиней Розамонд, но Алисон не собиралась этого делать. – Надеюсь, вы правы, и когда я смогу убедиться в этом, я охотно возьму назад все свои скептические замечания в ее адрес.

– А также и в адрес ее матери, – лукаво усмехнулась пожилая леди. – Дженни не выросла бы такой, воспитывай ее другая женщина.

В этом майор ни за что бы не согласился с миссис Рэдволл, а потому предпочел сосредоточиться на книге об охоте, которую вот уже десять минут пытался показать ему граф Сайлас.

Алисон поморщилась в ответ на последнее замечание своей приятельницы – вряд ли ей стоило ожидать от Дилана доброе слово в течение ближайших пятидесяти лет, так как только столь длинный период счастливого брака мистера Уайтинга может убедить майора переменить свое мнение.

С отъездом молодых майор и наша героиня встречались только на празднествах у общих знакомых, стараясь находиться подальше друг от друга, так как стоило им оказаться неподалеку у чайного стола или за картами, как Алисон находила выражение его лица чересчур скептическим, а Дилан не упускал случая упрекнуть ее в излишней веселости, основанной на удачливости в плетении интриг.

31

Туманным ноябрьским вечером в гостиную миссис Браун, в одиночестве размышляющей над изображениями хорошеньких домиков, которые оставили ей дети с наказом выбрать что-либо для себя как подарок к Рождеству, зашел мистер Дилан, и оба тут же почувствовали заметное оживление, предвкушая очередную перепалку.

Как Алисон с недоумением отмечала, когда все ее стремления сбылись, благостная жизнь оказалась довольно скучной, и ни книги, ни рукоделие не могли занять ее мысли надолго. Она уже всерьез начала задумываться над возвращением к благотворительной деятельности, желательно, правда, в другом приходе. В таком настроении визит мистера Дилана оказался очень кстати, ведь даже после того, как их споры заканчивались, она еще долго перебирала в памяти сказанное, изобретая новые колкости и предвкушая, как она заденет его в следующий раз.

Однако майор твердо намерен был сначала решить один вопрос, а потом уже перейти к обмену любезностями:

– Мадам, во время прошлых свиданий в гостиных наших соседей мы с вами весьма разнообразили наш досуг, измышляя различные эпитеты друг для друга и таким образом занимая свой ум и тренируя остроумие.

Не понявшая, к чему вся эта речь, Алисон согласно кивнула, добавив, что они, несомненно, служили украшением для любой гостиной, так как большинство их друзей настолько хорошо изучили друг друга, что уже перестали находить темы для разговоров после обеда или во время чаепития.

– Воистину так, мадам, и ныне, когда мы лишили их этого удовольствия, они прозябают в скуке и скоро совсем отупеют от бесконечного просиживания на диванах.

– Вы правы, сэр, но у нас есть собственные гостиные, и мы вовсе не брали на себя почетную обязанность вечно увеселять наших друзей, – улыбнулась Алисон, в душе подмечая, что и сама она тупеет, сидя на новом диване.

– Само собой разумеется, и в этом отношении мы были весьма несправедливы к нашим гостиным, лишив их удовольствия созерцать беседы между нами. – После паузы майор прибавил чуть серьезнее: – И я намерен исправить это досадное упущение.

– Каким же образом, сэр? – Миссис Браун невольно тоже перестала улыбаться.

– Я предлагаю вам продолжать наш остроумный обмен репликами в нашей общей гостиной без ущерба для вашей и моей репутации, хоть я, увы, и не вдовый герцог.

Припомнив брошенную ею на празднике у лорда Дримстоуна фразу, миссис Браун с легким трепетом вопросила:

– Что вы хотите сказать этой загадочной репликой, сэр?

– В последний месяц у меня было достаточно времени, чтобы подумать о том, почему в вашем присутствии я не мог вести себя с достоинством, подобающим мужчине и офицеру.

Алисон оторопела – как ей трактовать подобное заявление?

– И на какие же недостойные поступки я вас вдохновляла, сэр?

Майор уже и сам понял, что начало было не слишком удачным и попытался исправиться:

– Я не имел намерения обидеть вас сейчас, миссис Браун. Я только хотел сказать, что всегда был уверен – джентльмен не должен ни при каких условиях принимать участия в бесполезных спорах с дамой. И все время я изменял собственному принципу, опускаясь до уровня ворчливого брюзги, как вы меня справедливо упрекнули однажды.

– Ну что вы, иногда вы бываете очень остроумным, – возразила еще более сбитая с толку Алисон.

– И тем не менее я был не в силах пресечь ваши колкости холодным равнодушием. И только теперь я наконец понял, какое чувство заставило меня поступиться своими убеждениями. Должен ли я назвать это чувство, или вы в своей женской проницательности уже догадались о нем, быть может, раньше, чем я сам?

– Боюсь, сэр, мы с вами слишком мало понимали друг друга до сих пор, чтобы сейчас я была уверена, что разгадала ваш намек. – Простим нашей героине это лукавство.

– Что ж, я не привык говорить подобные вещи и даже хотел объясниться письменно, но честь не позволяет мне отступиться и смалодушничать. Мадам, я испытываю к вам глубокую привязанность и смиренно прошу у вас прощения за то, что моя любовь так долго проявляла себя столь странным образом. Если вы не чувствуете ко мне слишком большой неприязни, прошу вас принять мои руку и сердце.

Алисон могла гордиться тем, что оказалась той женщиной, которая сподвигла Генри Дилана на подобное высказывание. Но сейчас ей было не до этого наблюдения.

– Мистер Дилан, в данном случае я должна жестоко упрекнуть свою женскую проницательность, не подсказавшую мне до сих пор, почему мне так не хватает наших с вами маленьких сражений. Я не раз задумывалась об этом, впрочем, безрезультатно, пока ваше признание не открыло мне глаза на стремления собственного сердца. Они давали о себе знать в такой же странной форме, побуждая меня искать вашего общества снова и снова… – Миссис Браун впервые, со времени своей детской влюбленности в кузена Бертрама, испытывала такое волнение при беседе с мужчиной.

Майор, напротив, весьма ободрился и продолжил гораздо более уверенно:

– В таком случае, дорогая миссис Браун, мы с вами являем образец идеальной пары, ибо наши устремления в отношении друг друга совершенно одинаковы, так же как и наша общая недогадливость, столь долго мешавшая нам наслаждаться своим счастьем.

– Вы полагаете, мы можем быть счастливы, при том что всегда найдем, чем попрекнуть друг друга? Вы меня – жадностью и коварством, а я вас – слепотой и упрямством?

– Не попрекнуть, а всего лишь поддразнить. Я подмечал у каждой супружеской пары свои особенности в общении, у кого-то это чрезмерные нежности, у кого-то – постоянные споры по каждому пустяку, а у нас с вами это будут дружеские подшучивания. И это не самый худший вариант, поверьте мне, дорогая миссис Браун… Алисон.

Через полчаса наших героев можно было увидеть сидящих рядышком на диване и со смехом перебирающих в памяти подробности самых удачных острот, которыми они обменялись за последние несколько месяцев. Перед этим они попытались убедить друг друга, что не обладают теми недостатками, в которых упрекали друг друга, но вскоре пришли к выводу, что им не следует до конца обелять себя, оставив хотя бы несколько поводов для дальнейших упражнений в остроумии.

Наконец майор вернулся к тому, с чего начал свой столь удачный визит:

– Теперь, когда вы признали, что я бескорыстно заботился о Джеймсе, а я подтвердил, что мисс Дженни следует только велениям собственного сердца, мы наконец пришли к согласию. Наши друзья, я думаю, будут наносить частые визиты, чтоб порадоваться нашему счастью и получить удовольствие от наших маленьких поединков.

– Мне начинает казаться, что старшая графиня Рэдволл подозревала что-то подобное, слишком уж понимающе она улыбалась, слушая нас все это время.

– Ее светлость очень наблюдательна, моя дорогая, в ее годы вы тоже будете чувствовать любовную интригу за три месяца до ее развития. Нам обоим есть за что благодарить графиню, и она станет частой гостьей в нашей гостиной, которая будет свидетельницей наших сражений и примирений, так же как и столовая, кухня, конюшня и сад. – Майор не мог рассуждать иначе, чем как военный, а миссис Браун быстро училась военной науке.

– Вы не упомянули спальню, сэр. Полагаю, она тоже заслуживает внимания.

– Безусловно, заслуживает. И ваш дядюшка, мистер Грантли, кажется, гостит тут неподалеку, так что мы вполне можем призвать его назад и попросить осенить своим благословением наш обоюдно приятный союз, – галантно заявил мистер Дилан.

– Не сомневаюсь, что он будет приятным, – ответила будущая миссис Дилан.

Еще один пункт, по которому они быстро пришли к согласию, касался Джеймса и его жены – лорд и леди Дримстоун еще так молоды и неопытны, что совершенно не способны разумно управлять своим состоянием. А следовательно, им необходима помощь наставников, роль которых мистер и миссис Дилан скрепя сердце согласны взять на себя на неопределенное время, добровольно продлив полномочия майора как опекуна. Алисон с большим рвением готова была взвалить на свои хрупкие плечи этот тяжкий труд, чтобы предоставить своему супругу больше времени для отдыха. По крайней мере, до тех пор, пока на свет не появится маленький Генри или маленькая Розамонд Дилан, на каковое событие, учитывая возраст Алисон и майора, они вполне могли надеяться.

Обе пары молодоженов, извещенные письмом, немедленно покинули Францию и прибыли в Риверкрофт к началу декабря, чтобы успеть подготовиться к рождественским праздникам, одним из украшений которых должно было стать венчание майора и миссис Браун.

По дороге они заехали в Лондон за четой Кастом, и Конни с большим удовольствием поделилась с друзьями удивительной новостью, полученной ею из Бата от своей подруги мисс Джуди Лайтсон.

Мистер Роберт Доэрти, приехавший погостить к своей дорогой тетушке Теодоре, настолько не хотел расставаться с ней, что неожиданно для всех тайно обвенчался с мисс Корделией Марч. Все были настолько поражены известием, что едва не потеряли дар речи, кроме Полли, которая, похоже, не нашла в этом событии ничего особенно необычного.

Пожилая графиня тут же заметила эту странность и потребовала от внучки объяснений, которые та охотно и дала, к вящей радости слушателей. Еще до своей свадьбы она говорила сестре, что неплохо было бы сыграть с мистером Доэрти шутку в его собственном духе. Дженни не обратила на эти слова особого внимания, поглощенная собственными переживаниями, но во время свадебного торжества Полли улучила время и потихоньку сказала Роберту, что мисс Марч получила большое наследство, а сестра и мистер Бродвик всячески препятствуют ее браку, желая сохранить богатство в своих руках подольше. Иначе такая красавица, как она, давно бы уже нашла себе мужа.

Довод показался джентльмену настолько неоспоримым, что он не упускал случая говорить мисс Марч комплименты и даже ко времени своего отъезда добился разрешения вступить с ней в переписку, что умудрилась подслушать новобрачная миссис Рэдволл.

Вероятно, поэтому мисс Корделия так слабо проявляла свои чары по отношению к мистеру Уайтингу – более блестящий кавалер с прекрасным будущим, к тому же племянник ее покровительницы, занимал ее мысли гораздо сильнее. Теперь они вступили в брак, нанеся урон репутации преподобного Бродвика, и мистера Доэрти ждет немалое разочарование по поводу отсутствия ожидаемого наследства, а приданое мисс Марч вряд ли долго сможет покрывать его аппетиты.

Вся компания восхитилась в очередной раз изобретательностью Полли, кроме Дженни, которой хватило доброты пожалеть их обоих.

– Они будут счастливы ровно настолько, насколько этого заслуживают, моя дорогая, – мудро заметила графиня Розамонд. – Всем нам теперь придется смириться с приобретением прелестной родственницы.

– Аминь, – подвел итог Марк, и все большое счастливое семейство направилось к столу.

А нам больше нечего добавить к этому повествованию, и без того уже достаточно обширному, и остается только предложить читателю последовать примеру наших героев и перейти из библиотеки в столовую. Ведь постоянство его внимания к нашей истории заслуживает достойной награды, не меньшей, чем хороший ужин.

Content

Эмилия Остен
Под пологом семейного счастья

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть II

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть III

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31