Сергей Донской

Умри сегодня и сейчас

Глава 1

С корабля на бал

Бондарь поднял воротник куртки. Утром, когда он покидал санаторий «Дубрава», солнце припекало чуть ли не по-летнему, но погода резко испортилась, как только на горизонте замаячила Москва. Теперь же, когда Бондарь был на подходе к самому знаменитому зданию на Лубянке, и вовсе хлынул проливной дождь.

Март вечно преподносит сюрпризы, и приятных среди них мало. То же самое можно сказать о начальстве. Сначала тебя силком выпихивают в отпуск, а потом так же бесцеремонно выдергивают обратно. Кому такое может понравиться?

Ругаясь про себя, Бондарь ускорил шаг. Несмотря на то, что его ботинки были куплены совсем недавно, ему казалось, что он шлепает по лужам босиком. Вот тебе и первый день весны!

У перехода пришлось отпрянуть от дороги, по которой на всех парах промчался громадный тонированный джип гангстерского вида. Водитель умышленно держался впритирку к бордюру, обдавая пешеходов потоками мутной воды. Самое противное, что облитые граждане не грозили вслед джипу кулаками и вообще не проявили ни малейших признаков негодования. Отряхнулись, утерлись и молча поплелись дальше. Такое поведение было вызвано не столько страхом, сколько многолетней привычкой к унизительной покорности судьбе.

А дождь не просто лил – хлестал, и окружающее выглядело в лучшем случае серым или бурым, а в общем и целом – просто бесцветным, но при этом непременно мокрым и грязным.

Все это не способствовало хорошему настроению, и Бондарь вошел в управление с такой мрачной физиономией, что проверка документов заняла в два раза больше времени, чем обычно. Надо полагать, дежурные прапорщики заподозрили в нем чуть ли не террориста-смертника, приготовившегося распрощаться с жизнью.

Расчесывая мокрые волосы перед зеркалом в вестибюле, Бондарь заставил себя разгладить вертикальную морщину, пролегшую между бровей, но выражение его лица не стало от этого менее суровым. Серо-голубые глаза даже на собственное отражение глядели неприязненно. А подбородок, помеченный белым шрамом, по-прежнему был вскинут на пару сантиметров выше, чем полагалось по чину капитану Евгению Николаевичу Бондарю, оперуполномоченному оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ России.

Чем вызван его досрочный вызов к начальнику отдела? Надо полагать, не представлением к правительственной награде. Две недели назад Бондарь вышел на организаторов взрыва в ночном клубе «Приход» и даже добился признательных показаний от главаря. Но руководство осталось недовольным чересчур решительными действиями капитана. Очень уж много шуму он наделал в многоквартирном элитном доме, где проживали некоторые весьма влиятельные персоны. Эхо той пальбы до сих пор аукалось в средствах массовой информации. В итоге никакого повышения по службе, а лишь очередная «черная метка» в личном деле. Так что неурочный вызов к начальству не сулил ничего хорошего. Приготовившийся к очередному нагоняю Бондарь вошел в кабину лифта.

Опередивший его пассажир оказался знакомым сотрудником отдела информационной безопасности. В сокращенном варианте название службы звучало не слишком благопристойно, особенно, когда оибовцев распекали на селекторных совещаниях: «ОИБ, вашу мать, вы там уснули, что ли?!» За глаза эту публику называли «оибнутой»; опера недолюбливали повернутых на электронике хиппарей. Вечно небритые, нечесаные, в глазах сплошная виртуальная муть, с языка не сходит то ли наркоманский, то ли хакерский жаргон. Вот и встретившийся Бондарю оибовец не придумал ничего лучше, чем развязно пошевелить пальцами:

– Салют, командор. Как делишки на тайном фронте? Лишней лицензии на убийство не найдется? А то теща вконец заколебала.

Парень заржал, воображая себя необыкновенно остроумным. Из его левой руки торчала половинка бережливо потушенной сигареты с фильтром, пахнущей ничем не лучше любого обслюнявленного «бычка».

– Тебе не платят зарплату? – поинтересовался Бондарь, неодобрительно косясь на окурок.

– Наоборот, только вчера три штуки накинули, – похвастался парень.

– Так что же ты тогда крохоборничаешь, Гоша?

– Я Геша.

– Не вижу особой разницы, Гоша, – признался Бондарь. – Стыдно. Взрослый человек, а ведешь себя, как пацан.

– Это же настоящий «Честерфилд», – обиделся парень, демонстрируя фильтр. – Фирменный, а не наш, самопальный. Сигареты в лондонском Сохо куплены. Такие курил сам…

Не дослушав, Бондарь вышел из лифта.

* * *

На этаже было тихо и безлюдно. Стремительно шагая по ковровой дорожке, Бондарь дошел до приемной начальника оперативного отдела, толкнул дверь и переступил порог.

Алтынникова, личная секретарша полковника Роднина, оторвала взгляд от монитора и расщедрилась на обворожительную улыбку. Здороваясь, Бондарь постарался улыбнуться так же приветливо. Секретарша симпатизировала ему, и он отвечал ей взаимностью. Старался отвечать по мере сил и возможностей.

Ей недавно исполнилось сорок, но она была совершенно седая. В свое время, после излишне активного отдыха на лыжном курорте, ей пришлось перенести трепанацию черепа, и, когда сбритые волосы отросли, они оказались уже не светлыми, а белыми. Сначала Алтынникова комплексовала по этому поводу, а потом обнаружила, что серебристые локоны не только придают ей неповторимое очарование, но и молодят ее лучше всяких патентованных средств.

Бондарь сделал вид, что любуется ее синим жакетом в голубую полоску:

– Отличная обновка, Светлана Афанасьевна, – он выбросил вверх большой палец. – Вам идет.

Она засмеялась, качая головой:

– Ах, Женя, Женя! То же самое вы говорили мне в прошлый раз. И в позапрошлый.

– Значит, вы всегда выбираете красивые вещи, – не растерялся Бондарь.

– Дело в том, что я проходила в этом наряде всю зиму, – в глазах Алтынниковой промелькнула печаль. – Но все равно спасибо, Женя. Кстати, раз уж мы заговорили об одежде… Василий Степанович велел, чтобы вы сначала наведались к Саше Беляеву, а потом уж добро пожаловать на ковер. В преображенном, так сказать, виде.

– В каком именно? – нахмурился Бондарь.

– Беляев знает. Ему были отданы соответствующие распоряжения.

Так бы и трахнул кулаком по столу, чтобы всякая канцелярская дребедень подлетела до потолка!

– А поконкретней можно, Светлана Афанасьевна?! – сладко осведомился Бондарь, предусмотрительно сцепивший руки за спиной.

В ответ Алтынникова невинно захлопала ресницами, сделавшись похожей на Мэрилин Монро:

– Василий Степанович хочет посмотреть, как вы будете смотреться рядом.

Бондарь помотал головой, как человек, заподозривший, что все происходящее ему только снится.

– Рядом с кем? – спросил он, досадливо морщась.

– С напарницей, – тонко усмехнулась Алтынникова.

– Та-ак! Откуда она взялась? Кто такая?

– Понятия не имею. Но интуиция мне подсказывает: эта дамочка из бывших.

– Из дворянок, что ли?

– Зачем из дворянок? – удивилась Алтынникова. – Из путан, разумеется. Наши лучшие женские кадры куются на панели. Я имею в виду агентурную сеть, – поспешно поправилась она.

На щеках секретарши проступил румянец, но в данный момент цвет ее лица волновал Бондаря меньше всего.

– Старик что, спятил? – рявкнул он. – И куда же он собирается меня запихнуть с этой б… с этой б-бывшей?

Алтынникова, тайком покровительствовавшая Бондарю, опасливо огляделась по сторонам и понизила голос.

– Я думаю, – заговорщицки прошептала она, – что вы отправитесь к Балтийскому морю. Я сегодня с самого утра готовлю справки по Эстонии. У меня от этих дурацких названий уже голова раскалывается, – пожаловалась Алтынникова, кокетливо прикоснувшись к белоснежным локонам. – Знаете, как называется эстонский парламент? Рийгикогу – не больше не меньше. А их министр внутренних дел? Его зовут Сиймсаар Мунамяги, уму непостижимо! Скажите, Женя, вы бы смогли сохранить серьезность, обращаясь к нему по имени? – Алтынникова прыснула. – Здравствуйте, господин Сиймсаар Мунамяги, как прошла ваша деловая поездка в Йыэсуу, не правда ли, крыша полицейского участка в селении Пюхайыэ требует срочного ремонта?

Глядя на хихикающую секретаршу, Бондарь помрачнел еще сильнее. Лично ему ситуация вовсе не казалась ни смешной, ни даже просто забавной.

– Терпеть не могу Прибалтику, – с чувством произнес он.

– Ну-ну, Женя, не расстраивайтесь, – воскликнула Алтынникова, ободряюще прикоснувшись к его рукаву. – Как бы то ни было, морской воздух пойдет вам на пользу. Не хочу показаться навязчивой, но по-моему вы слишком злоупотребляете алкоголем и никотином. Вредно ведь. Глупые вы все-таки, мужчины.

Она смотрела на Бондаря по-матерински заботливо. Почти по-матерински заботливо.

– Мы пьем, чтобы утолить жажду, – грубовато сказал он, – а курим, когда больше нечем руки занять.

– С такой спутницей, которую вам подыскали, – многозначительно произнесла Алтынникова, – вы всегда найдете, чем занять руки, уверяю вас.

– Знаете, Светлана Афанасьевна, будь вы помоложе, я бы не посмотрел, что вы женщина! – окончательно рассвирепевший Бондарь направился к выходу, но на полпути обернулся. – У кое-кого, кажется, на следующей неделе день рождения? Вот вернусь из Эстонии – так оттаскаю именинницу за уши, что мало не покажется.

Алтынникова задорно улыбнулась:

– Посидите на диете из балтийской селедки пряного посола, тогда посмотрим, кто кому уши надерет. И потом, – она опять перевоплотилась в скромницу а-ля Мэрилин Монро, – боюсь, предстоящая командировка потребует от вас полной самоотдачи, Женя. Вряд ли у вас хватит запала на скромную секретаршу сорока с лишним лет.

Бондарь скрипнул зубами и пулей вылетел из приемной.

Глава 2

Искусство перевоплощения

При виде Бондаря Беляев вожделенно облизнулся.

– Добро пожаловать, вояка.

Несмотря на более чем солидный возраст, Беляев оставался для большинства сотрудников просто Сашей, и редко кто называл его Александром Романовичем. Такие мужчины всю жизнь остаются мальчиками. Лишенные детских игрушек, они изобретают реактивные велосипеды, стреляющие авторучки, эффективные средства для развязывания языка или капсулы с цианистым калием.

Все эти шпионские штучки окружены целым ворохом легенд, слухов, догадок и намеренной дезинформации. Большинство образцов сверхсекретных изобретений, фигурирующих в детективах и боевиках, всегда являлось лишь плодом богатого воображения авторов. В арсенале ФСБ не было ни спортивных автомобилей на воздушных подушках, ни магнитных часов «Ролекс», изменяющих траекторию пули, ни миниатюрных имитаторов голосовых алгоритмов. Тут интересовались исключительно теми приспособлениями, реальность которых подтверждалась подробными техническими описаниями либо опытными образцами.

Впрочем, некоторые свои смертоносные идеи конструкторы черпали в литературе и кинематографе. В давние времена, например, была очень популярна шпионская комедия «Бей первым, Фредди!». Один из ее героев закуривал сигару с сюрпризом, которая неожиданно взрывалась, и зрители дружно хохотали над незадачливым курильщиком с закопченной физиономией и перепуганными глазами. Некоторые остряки даже наловчились начинять сигареты серными головками спичек, угощая взрывоопасным куревом приятелей. Но спецслужбы пошли дальше, разработав миниатюрные мины, действующие по принципу забавной шутихи. Их вставляли в сигары, мундштуки трубок и даже в сигаретные фильтры. Взрывчаткой служила щепоть тетрила или азида свинца. Замаскированный фитиль загорался одновременно с табаком. Сила взрыва была такова, что жертва лишалась не только глаз, но и лица. Вред от такого курения был столь очевидным, что разведчики перестали угощаться чужими сигаретами, а при виде извлеченного собеседником портсигара хватались за оружие.

Одним из виновников таких панических настроений был знаменитый конструктор Стечкин, создавший убойный портсигар ТКБ-506А. Внутри корпуса монтировались три стволика и спусковое устройство с клавишей в виде защелки. Любезно протягивая такой портсигар противнику, можно было уложить его наповал. Хотя стволики были значительно короче, чем у пистолета (всего 25 миллиметров), патроны с усиленным зарядом пороха не оставляли жертве ни малейшего шанса.

Нет ничего удивительного в том, что стреляющий портсигар был одобрен и принят на вооружение агентуры КГБ. Очень скоро его оснастили четырьмя стволами и специальными бесшумными патронами, а пули наполнили цианистым калием. Сколько вражеских шпионов полегло от этой смертоносной «игрушки», одному богу известно. Когда портсигары вышли из моды, разведчики облегченно перевели дух, но, как вскоре выяснилось, совершенно напрасно. Потому что в ход пошли зажигалки.

Сначала в них прятали выкидные лезвия и баллончики с ядовитым газом, потом зажигалки превратились в однозарядные стреляющие устройства. Это было очень удобно. От зажигалки можно было дать человеку прикурить или уложить его выстрелом в упор. Практиковалось и то, и другое. Причем в любой последовательности.

Всполошившиеся специалисты ЦРУ разработали секретное оружие ответного удара, представлявшего собой семисантиметровую сигарету с крохотным стволом, заряженным такой же крохотной пулей. Испытания она прошла, но в реальной обстановке оказалась абсолютно непригодной. Чтобы произвести выстрел, сигарету следовало взять в правую руку, левой рукой или зубами выдернуть небольшую чеку, затем указательным и большим пальцами повернуть «фильтр» против часовой стрелки – так взводился ударник. Несколько американских суперменов было уничтожено уже на этом этапе, не успев привести в действие спуск, тоже вмонтированный в фильтр. При этом вооруженную руку предписывалось держать как можно дальше от себя, поскольку отдача вырывала сигарету из пальцев, и она могла запросто впиться в глаз стрелку.

Не слишком преуспели и немецкие конструкторы, снабдившие своих агентов стреляющими перочинными ножами, в рукоятке которых скрывался миниатюрный многозарядный пистолет. Правда, в сложенном виде ножик не действовал. Для применения следовало откинуть на шарнире блок лезвий, который превращался таким образом в рукоятку оружия, затем выдвигался складной спусковой крючок и вставлялся многозарядный коробчатый магазин. Лишь после этого можно было открывать огонь по противнику… давно успевшему отреагировать на подобные действия. Кстати, российские стреляющие ножи, созданные тульскими умельцами, действовали быстро и безотказно, как обычные пистолеты. Выпущенные из них пули с расстояния 25 метров пробивали миллиметровую титановую пластину плюс пятнадцать слоев кевлара, то есть стандартный бронежилет.

Возиться с опасными приспособлениями подобного рода было главной страстью Саши Беляева, во владениях которого оказался Бондарь.

– Как ты думаешь, что это такое? – спросил Беляев, протягивая вошедшему мобильный телефон с логотипом фирмы «Нокител».

Тот осторожно предположил:

– Компактный детектор лжи?

– Бери выше! Это кошмар полицейских Европы и Америки! Новое оружие скрытого ношения, взятое на вооружение многими террористами. Вместо электронной начинки в корпус встроены четыре ствола калибра 5,6 миллиметра, – Беляев приосанился, словно изобретение принадлежало лично ему. – Для выстрела достаточно нажать на любую из четырех клавиш, от «пятерки» до «восьмерки».

– И далеко бьет? – заинтересовался Бондарь, внимательно рассматривая чудо-телефон и испытывая непреодолимое желание ткнуть в одну из названных кнопок.

– Убойная сила до двадцати метров. – Беляев отобрал мобильник и отложил его подальше. – По нашим сведениям, изделия штампуют где-то на Балканах. Теперь представь себе панику среди бодигардов высокопоставленных персон или охранников аэропортов. Не станут же они брать на мушку каждого, кто держит в руке сотовый телефон?

– Не станут, – согласился Бондарь, после чего кивнул на мобильник. – Это для меня?

– Нет, к сожалению, – погрустнел Беляев, но, мгновенно оживившись, потащил гостя к включенному компьютеру. – Смотри! – он щелкнул пальцем по монитору. – Как тебе это?

– Экран излучает что-то вроде лучей смерти? – догадался Бондарь, держась на всякий случай чуть сбоку.

– Что за нелепая идея! На снимок смотри. Нравится?

С экрана смотрел угрюмой наружности мужчина лет тридцати. Щетина, покрывающая нижнюю половину его лица, была такой же густой и короткой, как та, которая топорщилась на голове. Чуть раскосые черные глаза глядели по-волчьи, между бровями пролегла глубокая складка.

– Мрачный тип, – прокомментировал наклонившийся к монитору Бондарь.

– Это ты! – торжествующе воскликнул Беляев.

– У меня нет залысин.

– Сейчас появятся. Соответствующие контактные линзы подобраны, уголки глаз подтянем с помощью несмываемого клея, – отступив на шаг, Беляев сверил копию с оригиналом. – Это просто замечательно, что ты явился небритым. Будешь в точности, как наш типаж. – Новый щелчок по фотографии на экране.

Бондарь пожал плечами, не разделяя восторгов Беляева. Было нетрудно представить, какое угнетающее впечатление он станет производить на окружающих после перевоплощения. Вот он входит в комнату, а присутствующие, только что ведшие оживленную беседу, моментально замолкают. Прохожие, к которым он обращается на улице, цепенеют, как кролики перед удавом, детишки прячутся за спины родителей, женщины спешат отвести взгляд.

Нечто подобное происходило полтора месяца назад, когда Бондарь был раздавлен обрушившимся на него горем. Его семья погибла в автокатастрофе, и смириться с этим было все равно, что свыкнуться с ампутацией жизненно важных органов. Теперь Бондарь немного оклемался, но не совсем. Девушка, пробывшая рядом с ним два дня, уехала из санатория, грустно признавшись на прощание: «Знаешь, я начинаю тебя бояться. Ты не человек, а робот. У человека не бывает всю жизнь одинакового выражения лица».

А если человек потерял любимую жену и четырехлетнего сынишку?

– К такой физиономии напрашивается траур, – заметил Бондарь, неодобрительно посматривая на фотографию.

– Ошибаешься, – заявил Беляев. – Костюмчик тебе подберем яркий. Сыграем на контрасте, а?

– Как знаешь.

Ответом был взгляд, полный упрека. Беляев не одобрял подобного безразличия. Ведь он привык уделять внимание каждой детали, каждой мелочи.

– Я должен тебя измерить, – буркнул он.

– Валяй.

Бондарь находил все эти ухищрения бесполезными. Внешним обликом нынче никого не введешь в заблуждение. Маскировка годится лишь в том случае, когда тобой не интересуются профессионалы. Но если они тобой не интересуются, то к чему маскарад? Лишь для того, чтобы потешить самолюбие тех, кто занимается планированием и подготовкой операций? Чтобы не нарушать общепринятые правила игры?

– Пиджак пятьдесят второго размера, брюки – сорок восьмого, – подвел итог Беляев, убирая портновский метр. – Третий рост. Оружие носишь слева?

– Естественно, – ответил Бондарь. – У меня «Вальтер», наградной.

– ППК?

– Кому нужно это старье? Р-99.

Беляев присвистнул. Он знал модель «Вальтера», о которой шла речь. Удобный, легкий, плоский пистолет, в трехсантиметровой рукоятке которого помещается магазин на шестнадцать патронов. Такую вещицу можно носить целый день, не привлекая к себе внимания.

– Дай подержать, – попросил Беляев.

– Он заряжен, – предупредил Бондарь.

– Ха, стал бы ты таскаться с разряженной пушкой! – Беляев перетаптывался на месте, как человек, нетерпеливо дожидающийся очереди в туалет. – Ну дай, будь другом. Я прежде «девяносто девятый» только в кино видел.

Бондарь неохотно протянул «Вальтер», держа его вперед рукояткой.

Резко скошенная под углом 110 градусов, она увеличивала общую длину пистолета до восемнадцати сантиметров, хотя сам ствол был почти вполовину короче.

– Очень удобно, – одобрил прищурившийся Беляев, переводя ствол с предмета на предмет. – Рука сама делает правильный захват, автоматически. То, что надо для скоростной стрельбы.

– Еще приходится целиться и время от времени нажимать на спусковой крючок, – заметил Бондарь, завладевая оружием и убирая его за пазуху.

Вздохнув, Беляев сходил в соседнюю комнату, принес ворох одежды и велел переодеваться. Пять минут спустя Бондарь предстал перед ним облаченный в лимонную «водолазку», великоватый серый пиджак в крапинку и черные брюки, собравшиеся внизу в гармошку.

– Не пиджак, а балахон, – проворчал он, набычившись перед зеркалом. – И расцветка какая-то рябокозельчатая.

– Считай это своим рабочим комбинезоном, – сказал Беляев.

– Для разгребания дерьма…

– Да уж не для выращивания цветочков.

Бондарь одернул полы пиджака, подвигал плечами, покрутил головой:

– И куда я теперь – в таком виде?

– Через дверь налево, – безмятежно ответил Беляев. – Глазки сменишь, причесочку. Потом прямиком ко мне. Щелкну тебя для документиков и выдам остальную экипировочку.

– Клоунский парик? Накладной нос? Ручной протез в черной перчатке?

– Такого добра не держим-с.

– Тогда о какой экипировке ты толкуешь? – взъярился Бондарь. – Тебе этого мало? – Он оттянул ворот вызывающе яркой «водолазки».

– Наплечная кобура…

– Я не пользуюсь кобурой!

– Наплечная кобура, – продолжал перечислять Беляев, – приличные туфли, пальтецо. Ну и всякая мелочовка, положенная тебе по легенде.

– Кстати, о легенде, – Бондарь схватил собеседника за локоть и привлек его к себе поближе. – Кого ты из меня лепишь? И куда меня собираются запихнуть?

– Есть одна подходящая дыра в северо-восточной части Европы, – прозвучало в ответ. – Охрененно независимое государство, расположенное на южном берегу Балтийского моря. – Беляев закрыл глаза, словно декламировал любимое стихотворение, но тон его был сух и невыразителен. – Граничит с Латвией на юге и с Россией на востоке. На севере омывается Финским заливом, на западе – Рижским. Доволен?

– Это я и без тебя знаю, – разочарованно проворчал Бондарь.

– А раз знаешь, то зачем морочишь мне голову? – возмутился Беляев. – Ступай стричься. Я тебя жду.

Бондарь вышел, а минут сорок спустя вернулся совершенно преобразившимся. Чувствовал он себя крайне глупо. Как будто собрался на карнавал, вместо того чтобы заниматься серьезными делами.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Беляев. – Теперь тебя родная мама не узнает.

– Не узнает, – подтвердил Бондарь. – У меня нет мамы.

Глава 3

Воде из-под крана – живой и мертвой

При виде возвратившегося Бондаря Алтынникова закусила губу, но от комментариев воздержалась. Просто утопила кнопку переговорного устройства и доложила:

– Капитан Бондарь прибыл, Василий Степанович.

– Пусть войдет, – откликнулся из динамика металлический голос.

Переступив порог, Бондарь замер. Роднин в своем неизменном синем костюме с квадратными плечами стоял у окна, выходящего на полоскаемую ливнем площадь. Не оглядываясь, предложил:

– Присаживайся, капитан.

И лишь после того как Бондарь занял свое место за приставным столом, Роднин покинул свой наблюдательный пост и опустился в кресло.

– Хорошо выглядишь, – сказал он, уделив молчаливому осмотру подчиненного никак не меньше трех минут.

– Да, наряд что надо, – буркнул Бондарь. – Хоть ларек у трех вокзалов открывай. Или цех по производству сосисок.

– Считай, что ты это сделал еще лет пять назад, – усмехнулся Роднин. – Твой частный бизнес давно налажен, обеспечивая тебе не слишком большой, но стабильный доход. В настоящий момент ты находишься примерно на половине пути к первому миллиону.

– Тогда надо срочно арендовать какой-нибудь гараж и заняться подпольным изготовлением водки, – задумчиво произнес Бондарь. – Чтобы ускорить процесс. Глядишь, уже к концу года миллион будет у меня в кармане. Соответствующее пальто мне выдали. Длинное такое, гороховое.

– Это еще что. С сегодняшнего дня в твоем распоряжении находятся также солидная иномарка, набор кредитных карточек и… красавица-жена.

Бондарю показалось, что он ослышался.

– Какого черта, товарищ полковник?

– Не забывайся, капитан. Все-таки ты находишься не на форуме представителей малого и среднего бизнеса, а в кабинете своего непосредственного начальника. – Покосившись в сторону окна, Роднин счел нужным уточнить: – На Лубянке.

– Сегодня все изъясняются со мной загадками, – пожаловался Бондарь. – Как сговорились, честное слово. Могу я узнать, что происходит? А то как в той поговорке получается: «Без меня меня женили».

– Надо будет – не только женишься, но и гражданство сменишь, как миленький. – Чувствуя, что перегибает палку, Роднин добавил: – Правда, пока в этом нет необходимости. Никаких особых жертв от тебя не потребуется. Героизма – тоже. Хватит с нас тех дров, которые ты в прошлом месяце наломал.

– Я действовал исключительно в интересах дела. Исходя из оперативной обстановки.

– Знаем мы, как ты действовал. Труп на трупе, впору анатомический театр устраивать. Но хорошего понемногу. – Пригладив белый пух, заменявший ему волосы, Роднин оперся на широко расставленные локти. – Начинаются трудовые будни. Без пальбы и гонок на выживание.

– Зато с новой женой и в гороховом пальто, – пробормотал Бондарь.

– Не перебивай!

Стараясь не слишком вдаваться в технические подробности, полковник приступил к сути дела.

Итак, жил-был на свете некий профессор Сергей Николаевич Виноградский, доктор микробиологических наук, выведший уникальный вид бактерий, способных выживать и активно размножаться в хлорированной среде.

Например, в воде из-под крана. Ведь почему она такая мутная и так плохо пахнет? Да потому, что в ней содержится хлор, придающий воде «бассейный» привкус. Тот самый хлор, который неоднократно применялся как боевое отравляющее вещество. Галогенный газ желто-зеленого цвета с резким запахом, легко сжижающийся под давлением. Опаснейший яд, смертельный не только для человека, но и для всевозможных вредоносных бактерий.

Мнение специалистов по этому поводу разделялось. Одни считали, что минимальная концентрация хлора в водопроводе абсолютно не опасна для здоровья. Другие утверждали, будто бы это приводит к образованию трихлорметана или хлороформа, который способствует возникновению раковых опухолей. Виноградский в подобных дискуссиях не участвовал. Его абсолютно не волновало, как хлор влияет на человеческий организм, в том числе на его собственный. Он сосредоточился на проблеме выживания бактерий, она была успешно разрешена.

Свое открытие Виноградский сделал еще в бытность СССР, но тут грянула перестройка, не оставившая камня на камне от лаборатории НИИ, которой заведовал бактериолог. Секретные помещения сдавались в аренду, уникальное оборудование превращалось в лом цветных и драгоценных металлов, архивная документация – в макулатуру, ученые – в нищих, лишенных средств к существованию. Помыкавшись в разгромленном институте, потыкавшись в двери кооперативов и международных инвестиционных корпораций, Виноградский совсем упал духом, стал попивать, опустился. Жена, видя, что от такого неудачника толку мало, спешно развелась с ним, разменяла квартиру и выскочила замуж за кого-то предприимчивого. Кроме того, в результате темных юридических махинаций Виноградский лишился московской прописки, так что был вынужден переехать в Эстонию, где проживали его родители.

– Ныне покойные, – подытожил Роднин.

– То есть у него теперь эстонское гражданство, – предположил подавивший зевок Бондарь.

– Отнюдь. Гражданство у Виноградского нормальное, российское.

– Чего он от нас хочет?

– Мы от него хотим, мы, капитан, – Роднин озабоченно нахмурился. – Дело в том, что Сергей Николаевич не долго сидел сложа руки. Самостоятельно изучил английский язык, стал пописывать научные статьи для зарубежных изданий. Платили ему неплохо, он помаленьку встал на ноги…

– И возобновил исследования в области бактериологии, – продолжил Бондарь.

– Не совсем так. Подобные исследования требуют немалых капиталовложений. Но у Виноградского сохранились старые наработки, и недавно он решил воспользоваться ими. Его последняя статья обещает вызвать в научных кругах настоящую сенсацию.

– Обещает? Значит, она пока что не опубликована?

– Вот именно, – подтвердил Роднин. – Текст статьи был отправлен по электронной почте и перехвачен нашими специалистами. Виноградский утверждает, что способен превратить обыкновенную водопроводную воду в оружие массового поражения. Мол, некогда выведенные им бактерии представляют собой угрозу не меньшую, чем нейтронная бомба. Благодаря им вода, льющаяся из миллионов кранов городских квартир, становится ядом замедленного действия.

– Ему, должно быть, хорошо заплатят за эту статью, – процедил Бондарь. – По высшему разряду.

– А потом потребуют подробного научного обоснования, – кивнул Роднин.

– И возьмутся за него как следует…

– И перетащат в Пентагон…

– Если первыми не появятся посланники Бен Ладена…

– Или Масхадова…

Офицеры ФСБ знали, о чем говорили. Сколько их уже таких было – непризнанных гениев, мечтающих о Нобелевской премии и всемирном признании. Но каждое значительное открытие оборачивается драмой. Ученых убивают, подкупают, похищают, шантажируют, садят за решетку, а потом результаты их исследований становятся всеобщим достоянием и эстафета переходит к идущим следом.

– Теперь ты понимаешь, как нам важно опередить всевозможных конкурентов и вернуть Виноградского на родину, – заговорил Роднин после значительной паузы. – Такие умные головы на дороге валяются. Либо бактерии Виноградского будут работать на нас, либо против нас, третьего не дано. Предлагай Сергею Николаевичу все, что хочешь: персональную дачу, квартиру, лабораторию, Государственную премию…

– И он все это получит? – недоверчиво спросил Бондарь.

– На месте разберемся. Главное – убедить его перебраться в Россию. Пусть моральная сторона дела тебя не смущает. По существу, Виноградский готовится выдать государственную тайну, поскольку свои исследования он проводил у нас, а не в Эстонии. Чтобы возвратить его, годятся любые средства. Или он одумается, или…

Роднин не закончил.

– «Или» тоже входит в мои обязанности? – тихо спросил Бондарь.

– Представляешь, что может случиться, если какая-нибудь сволочь запустит бактерии в водохранилище Москвы или любого другого крупного города?

– Это не ответ, товарищ полковник.

– Считай это ответом, – жестко сказал Роднин. – В настоящий момент Виноградский проживает в Пярну. Если он предпочтет остаться там, то помешать ему мы не сможем. Но в этом случае пусть он остается там навсегда. – Рука полковника взяла со стола конверт и бросила его Бондарю.

– Письменный приказ? – изумился он.

– Ага, с печатями и подписями, – хохотнул Роднин. – Ты в своем уме, капитан?

– Тогда что здесь? – Бондарь повертел конверт, пробуя его на ощупь. – Я могу взглянуть?

– Дома взглянешь. Я велел подготовить сведения, которые могут тебе пригодиться в работе. Кроме того, в конверт вложена копия личного дела Виноградского. Правда, последний период его жизни в Пярну освещен довольно скупо.

– Пярну… Это, кажется, курорт на берегу Балтийского моря?

– Летом – курорт, – подтвердил Роднин. – А зимой это просто захолустный городишко на шесть тысяч жителей. Сосны, белый песочек, крохотные домики, уличные сортиры с окошками в виде сердечек. – Роднин мечтательно крякнул. – Одним словом, рай для молодоженов.

– Не понимаю, – пробормотал Бондарь, – чем могут заниматься молодожены в такой дыре?

– Известно чем. Неужели забыл? Впрочем, скоро у тебя появится возможность освежить память. Ты ведь с сегодняшнего дня женат, капитан. – С этими словами Роднин утопил кнопку селектора и, не дав Бондарю опомниться, распорядился: – Веру Савич ко мне, живо!

Глава 4

План свадебного путешествия

Бондарь приблизительно представил себе, какой окажется его напарница. Судя по намеку секретарши, она бывшая проститутка, а этим все сказано. Развязная, лживая и порядком потасканная девица с рыбьими глазами, оживляющимися только в тех случаях, когда речь заходит о деньгах. Голос наверняка прокурен, лобик узок, лобок колюч, как щетинистый подбородок забулдыги, в запасе имеется пара-тройка душещипательных историй о том, как она, несчастная, очутилась на панели. На самом деле причина всегда одна и та же: баксы, бабло, лавэ, капуста. Продажная тварь – она и есть продажная тварь.

Бондарь напряженно размышлял над доводами, которые могли бы убедить полковника избавить его от такой спутницы, когда дверь открылась, впуская Веру Савич.

Первое, что бросалось в глаза, – это ее прямые иссиня-черные волосы, подстриженные как у древнеегипетских танцовщиц на стенных росписях. Из-за пышной прически ее фигура казалась особенно изящной – статуэтка, а не фигура. Золотистый поясок, охватывающий талию девушки, был всего на пару сантиметров просторней собачьего ошейника.

– Можно, Василий Степанович? – спросила она низким, но при этом удивительно бархатистым голосом.

– Проходи, Вера, – гостеприимно повел рукой Роднин. – Располагайся напротив своего суженого.

Выразительно хмыкнув, девушка неспешно двинулась вперед, демонстрируя выучку вышколенной манекенщицы. Когда Бондарь наблюдал подобные маршеообразные дефиле по телевизору, он только морщился, спеша переключиться на другой канал, но в действительности это смотрелось совсем по-другому. Мерно вскидывая и опуская стройные ноги в высоких замшевых ботфортах, Вера шла по ковру, как по подиуму, переводя взгляд с мужчины на мужчину. Ее походка была одновременно вызывающей и неприступной. «Ты, конечно, можешь попытать счастья, – говорила Вера всем своим видом, – но если ты не супермен и не Джеймс Бонд, то тогда лучше держись от меня подальше».

Дойдя до стола, она застыла, как вкопанная, – лишь большие серьги продолжали раскачиваться из стороны в сторону.

– Присаживайся, – предложил Роднин, наслаждаясь произведенным Верой эффектом. – Знакомьтесь, – он взглянул на напрягшегося Бондаря. – Обращаться к друг другу исключительно по именам и на «ты». Задача ясна?

– Вера, – произнесла опустившаяся на стул девушка. Вблизи ее лицо оказалось довольно вульгарным, но держалась она по-прежнему надменно, воображая себя чуть ли не Клеопатрой.

– Евгений, – буркнул Бондарь.

– То есть Женя?

– Ты удивительно сообразительна для девушки по вызову.

– Что ты себе позволяешь? – возмутилась Вера. – Хам! Мужлан!

– Да ладно тебе кочевряжиться, – поморщился Бондарь. – Тоже мне, царица Савская выискалась. Не-фер-ти-ти.

Привлекая к себе внимание, Роднин похлопал ладонью по столу.

– Отставить грызню! – прикрикнул он. – Отныне вы муж и жена, так что будьте любезны вести себя подобающим образом.

– Вообще-то настоящие супруги как раз только и делают, что скубутся, – примирительно заметила Вера. Ее взгляд, брошенный на Бондаря из-под чинно опущенных ресниц, был быстр и злопамятен.

– Но не молодожены, – пресек прения Роднин. – Теперь вот что. – Он повернулся к Бондарю. – Девушку нашу не обижай, она человек проверенный, надежный.

– И никакая не проститутка, – вставила Вера.

– Не проститутка, – подтвердил Роднин. – Мисс Краснодар две тыщи, между прочим. Спонсоры конкурса ей карьеру топ-модели пророчили, а сами в стамбульский бордель заманили. Ее наши парни оттуда вытащили.

«А теперь она свое счастливое спасение отрабатывает», – подумал Бондарь. Подумал, но язык придержал. О нравах, царящих в подпольных борделях, он был наслышан. Угодившим туда девушкам можно только посочувствовать. Правда, большинство из них попадают в ловушку в погоне за красивой жизнью, но это уже частности.

– Тема закрыта, товарищ полковник, – произнес Бондарь.

На смугловатом Верином лице не отразилось никаких эмоций. Сочные губы, покрытые вишневой помадой, сохраняли полную неподвижность. Взгляд, устремленный в окно за спиной Бондаря, казался невидящим. Причиной тому могла быть обида. А может быть, она просто внимательно слушала инструктаж, начатый Родниным.

Полковник явно чувствовал себя не в своей тарелке, хотя старался держаться уверенно. Будучи по натуре формалистом, он страдал от необходимости действовать в обход обычных формальностей.

При проведении операции в обязательном порядке должен иметься заранее составленный план. В нем расписываются все этапы и варианты операции, а к нему прилагается так называемая «легенда»: своеобразный сценарий спектакля, который будет разыгрываться в случае провала. План не может быть утвержден без скрупулезного просчета материального обеспечения операции: автотранспорт, денежные средства (вплоть до оплаты бензина), питание, вооружение, средства связи и многое другое.

После того как документ обзаводится визами вышестоящего начальства, на основании утвержденного плана издается письменный (никак не устный) приказ о проведении «мероприятия». Перед непосредственным началом операции подается опять же письменный доклад о степени готовности сотрудников. После окончания операции пишется подробная докладная записка, составленная на основе отчетов непосредственных исполнителей. В этом документе определяются положительные итоги и просчеты, поощряются отличившиеся, указываются провинившиеся. Затем готовится приказ о списании материальных ценностей, израсходованных или уничтоженных в ходе операции.

И это еще далеко не все. Если ФСБ взаимодействует с другими структурами, такими, как МВД, ГРУ, МИД или МЧС, то это уже совместная операция, и о ее проведении информируются соответствующие руководители. В подобных случаях составляется совместный план, подписываемый руководителями всех ведомств.

Таким образом, действуя в рамках формального законодательства, ФСБ обрекала себя на барахтанье в нескончаемом бумажном ворохе, которому не видно ни конца, ни края. В Федеральном законе «О Федеральной службе безопасности» говорилось, что деятельность органов ФСБ «осуществляется в соответствии с Законом РФ «Об оперативно-розыскной деятельности в Российской Федерации», уголовным и уголовно-процессуальным законодательством, а также настоящим федеральным законом». При этом все чекисты, от самого верха до самого низа, должны были постоянно помнить о существовании 5-й статьи Закона, за соблюдением которой ревностно следили все, кому не терпелось обвинить ФСБ во всех смертных грехах. Статья призывала неукоснительно соблюдать права и свободы человека и гражданина при осуществлении любых видов оперативно-розыскной деятельности. Другими словами, каждый сотрудник должен был носить с собой не только пистолет, но и Конституцию, дабы не ущемить ненароком свободы всевозможных шпионов, диверсантов, наркодиллеров, террористов и просто изменников родины.

Доходило до абсурда. Арестованным предателям полагался адвокат, ограждающий их от всевозможных злоупотреблений со стороны правоохранительных органов. Многие из таких, с позволения сказать, адвокатов являлись тайными осведомителями иностранных разведок. Они не только выведывали имена, должности и служебные телефоны сотрудников ФСБ, но и всячески вставляли палки в колеса следствию. Не успевали чекисты довести работу до логического завершения, как против них заводились уголовные дела. Например, за террориста, получившего при задержании фингал под глазом, вступалась Генпрокуратура. Или какой-нибудь педераст из модной тусовки жаловался журналистам, что на Лубянке оскорбляют его честь и достоинство.

Соблюдать законность в подобных условиях было делом нелегким, но ревностные служаки, вроде полковника Роднина, страдали всякий раз, когда приходилось преступать букву закона. А предстоящая операция так или иначе выходила за рамки уголовно-процессуальных норм, поскольку эти нормы утверждались людьми, весьма далекими от понимания оперативной деятельности.

Итак, капитану ФСБ Бондарю и внештатной сотруднице Вере Савич предписывалось отправиться в Эстонию на машине под видом четы Спицыных, совершающих свадебное путешествие. Конечным пунктом их поездки являлся город Пярну, находящийся примерно в 850 километрах от Москвы.

Интересующий их бактериолог Виноградский обосновался в довольно просторном доме, верхний этаж которого регулярно сдавался курортникам. Зимой туристы в Пярну были большой редкостью, но молодожены изредка появлялись, так что приезд Спицыных не станет чем-то из ряда вон выходящим. Благополучная пара, решившая насладиться отдыхом вдали от цивилизации, – что может быть естественней? Туристическое агентство уже связалось с Виноградским и заключило с ним соответствующий договор. Он получил аванс и ждал приезда Спицыных со дня на день.

* * *

– Зимой в Пярну, – говорил Роднин, – каждый чужак на виду, но молодожены не должны вызвать никаких подозрений. Тем не менее не забывайте, что вы постоянно будете находиться в центре всеобщего внимания.

– Это единственная причина, по которой вы отправляете нас вдвоем? – спросил Бондарь.

– Нет, капитан. Если тебе не удастся воздействовать на ученого силой убеждения, то в ход пойдут женские чары твоей напарницы. – Роднин подмигнул Вере. – Мы специально подыскали такую колоритную красавицу. Когда-то Виноградский отдавал предпочтение именно брюнеткам.

– А теперь, небось, совсем затосковал среди натуральных блондинок, – предположила Вера.

– Хочется надеяться.

– Посмотрите на меня, – предложил Бондарь. – Захочет ли связываться пожилой мужик с таким типом, как я? Рискнет ли он подбивать клинья к моей жене? Может, мне лучше сменить образ? Очки, животик, козлиная бородка…

– В этом нет необходимости, – заверил его Роднин. – Как только станет ясно, что обычные методы вербовки не срабатывают, вы закатите шумный скандал, после которого разобидившийся муж, то бишь ты, уедет из Пярну, бросив жену на произвол судьбы.

– Но нам было велено изображать из себя влюбленных голубков.

– Иногда даже влюбленные голубки превращаются в разъяренных тигров, – многообещающе произнесла Вера. – Сначала полный штиль, а потом вдруг – хоп! – буря. Вот это я понимаю!

Бондарь подумал, что сцена скандала получится весьма эффектной и убедительной. Жители Пярну еще долго будут вспоминать чету Спицыных, если придется действовать по такому сценарию. Хмуря брови, он высказал свои соображения по этому поводу:

– Веру нельзя оставлять один на один с Виноградским. В тихом омуте черти водятся.

– Еще какие! – похвасталась она. – А ты что, уже ревнуешь, муженек?

– Омут – это Пярну, – пояснил поморщившийся Бондарь. – В курортном городишке вполне могут оказаться представители других спецслужб, заинтересовавшихся открытием Виноградского. С тех пор как Эстония вошла в состав НАТО, страна превратилась в проходной двор для западных разведок. Тамошние правоохранительные органы являются филиалами ЦРУ, не более того. Я не удивлюсь, если вмешается эстонская полиция, которой ничего не стоит упечь русских в кутузку.

– Ты совершенно прав, капитан, – согласился Роднин. – Именно поэтому вести себя нужно так, чтобы комар носа не подточил. Второй ваш козырь – внезапность. Выезд сегодня ночью. – Роднин сверился с часами. – Машину со всеми необходимыми документами подгонят к твоему дому не позже двадцати двух ноль-ноль. А ты думал, я вытащил тебя из санатория просто так, из вредности?

– Девушка знает мой адрес? – спросил Бондарь, не удосужившись взглянуть на Веру.

– Зачем мне твой адрес? – усмехнулась она. – Поедем к тебе вместе. Мы ведь отныне не разлей вода…

– Не пришей рукав…

– Капитан! – взорвался Роднин. – Изволь держаться в рамках приличия!

– Я, конечно, могу и на вокзале подождать, – произнесла Вера с тем ханжеским видом, который легко дается женщинам с сомнительным прошлым. – Или на скамейке. Сейчас не очень холодно. Дождь, правда, но это не беда. Любящий супруг снабдит меня зонтиком, да, Женя? Ты не переживай, я расписку напишу.

Роднин шарахнул кулаком по столу, однако повысил голос не сразу, а заговорил поначалу так, словно опасался подслушивания:

– Если операция сорвется из-за таких вот идиотских выходок, вы мне за это заплатите! Дорого заплатите. Оба. Что за детский сад, честное слово! Мужик и баба не могут общий язык найти – смешно сказать! Марш домой, супруги Спицыны! И чтобы впредь без этих своих штучек!

Конец этой тирады был поистине оглушительным.

Дверь в кабинет начальника оперативного отдела была звуконепроницаемой, но Бондарю, вывалившемуся в приемную, показалось, что устремленный на него взгляд секретарши полон издевки. Наклонив голову, он зашагал вперед так стремительно, что частый перестук Вериных каблуков слился в настоящую барабанную дробь. Бондарь не возражал бы, чтобы они сломались к чертовой матери, эти каблуки. Заодно с едва поспевающими следом ногами.

Глава 5

Закурим перед стартом

Первое, чем поинтересовалась Вера Савич, перешагнув порог холостяцкой квартиры – это месторасположение ванной комнаты. Туда она и удалилась, прихватив свою большущую спортивную сумку. Словно подозревала, что Бондарь станет тайком рыться в ее вещах.

Стараясь не заводиться, он занялся своими собственными вещами, которые остались не распакованными после путешествия в Подмосковье.

Гадая, достаточно ли будет спрятать оружие среди вороха одежды или лучше воспользоваться более надежным тайником, Бондарь разрядил «Вальтер», вытащил обойму и стал проверять, насколько удобна выданная ему кобура. Сунув пистолет под левую полу расстегнутого пиджака, он резко выхватил его, наведя ствол на выключатель. Так повторялось несколько раз, причем цель постоянно менялась. Опыты выявили, что с доставанием оружия проблем не будет. Правда, целился он на пару сантиметров выше, чем следовало, но неточность была вызвана тем, что без обоймы «Вальтер» сделался гораздо легче. Проделав опыт с заряженным магазином, Бондарь убедился, что кобура нисколько не мешает скоростной стрельбе навскидку.

Он обнаружил также, что, стоя напротив трюмо в прихожей, целится из «Вальтера» в свое застывшее отражение. «Забавно, – подумал Бондарь, – не спеша опускать ствол». Именно таким видели его те, в кого ему доводилось стрелять. Это было их последним впечатлением, которое они уносили в мир иной. Тридцатилетний мужчина на чуть согнутых, широко разведенных ногах, со вскинутой правой рукой и отведенной в сторону левой.

Небритый тридцатилетний мужчина, ведущий себя, как безусый юнец.

Смутившись, Бондарь поспешил убрать «Вальтер». Он здорово изменился с тех пор, когда упражнялся перед зеркалом с первым в жизни табельным оружием. Если бы тот Женя Бондарь увидел себя позврослевшим и слегка загримированным, захотел бы он стать таким же? Узнал бы он себя в этом человеке с холодным циничным взглядом, шрамом на подбородке и безжалостной линией губ?

В молодости многое виделось в романтическом ореоле. Представления о мужестве формировались под воздействием кино и беллетристики. С годами многие иллюзии рассеялись. Карающий меч правосудия оказался на проверку тяжелым и неповоротливым, доспехи рыцарей без страха и упрека были покрыты ржавчиной и кровью, потускневшие девизы на их щитах мало соответствовали действительности.

Очень немногие из коллег Бондаря отваживались открыто признаваться в своей причастности к ФСБ. Если о них писали, то не как о героях, а как о провокаторах, жандармах, шпионах или диверсантах. Даже вполне нейтральные слова «контрразведчик» и «сотрудник спецслужб» вызывали брезгливые гримасы окружающих. Оно и понятно. Почти все игры, в которые играли мужчины этой профессии, были слишком грязными, чтобы вестись в открытую.

– Таких не берут в космонавты, – подытожил Бондарь, покидая прихожую. Никакого сожаления по этому поводу он не испытывал. Пусть сетуют на свою судьбу неудавшиеся коммерсанты и состоявшиеся бандиты, спивающиеся спортсмены и преуспевающие альфонсы. Что касается Бондаря, то он выбрал иной путь и намеревался пройти по нему до самого конца, каким бы тот ни был.

С удовольствием переодевшись в домашние джинсы и майку, он отправился на кухню. Она, как и остальные комнаты, содержалась в идеальной чистоте. Уборки не составляли большого труда. Перед отъездом в санаторий Бондарь вывез на дачу почти все, что напоминало о прежней семейной жизни. После этого в полупустой квартире завелось эхо, но зато отсюда исчезли призраки прошлого. Бондарю хотелось верить, что им будет гораздо уютнее у Наташиных родителей. Он устал от призраков. Ведь сам он пока что числился среди живых, а не мертвых.

* * *

Вскрыв банку сардин, Бондарь покромсал батон, сыр, поставил на плиту чайник. Приступив к трапезе, он невольно поглядывал на светящееся окошко ванной комнаты, за которым не смолкал плеск воды. Сколько можно купаться? Свидетельствует ли это о необыкновенной чистоплотности Веры или наоборот?

Словно почувствовав, что о ней вспомнили, она подала голос:

– Эй ты, за мной соскучился, любимый?

– Угу, – откликнулся жующий Бондарь. – Безумно. Но можешь не торопиться. Я все понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Тебе не часто удается дорваться до горячей воды, я угадал?

Вместо того чтобы оскорбиться, Вера засмеялась и даже что-то уронила. Судя по звуку, предмет был металлическим. Оставалось надеяться, что это не бритвенный станок.

– Я скоро, – весело крикнула она. – Ты меня покормишь? Ужасно есть хочется.

– Закатить пир на весь мир не обещаю, но думаю, что ты останешься довольна угощением. – Сделав такое заявление, Бондарь налил себе чаю и принялся фантазировать на кулинарную тему. – Мы начнем с икры на хрустящих тостах, затем будет говяжье филе с кровью под беарнским соусом и, наконец, мякоть артишока с майонезом. На десерт клубника со сливками.

– Ох, ни фига себе! – Вера опять что-то уронила.

– Обычное дело, – заверил ее Бондарь. – Я не ограничиваю себя, когда речь идет о простой и здоровой пище. Кстати, пить будем «Блан де Блан Брют» прошлого года.

– Что-что?

– Шампанское.

– Ух ты! – восхитилась Вера. – А ты, оказывается, не такой зануда, каким показался вначале. Давай устроим романтический ужин, а? У тебя есть свечи?

– Геморроем не страдаю, – буркнул Бондарь.

– Не слышу!

– Свечи уже горят!

– Бегу!

Через несколько секунд Вера и в самом деле появилась на кухне. Посвежевшая, в длинной футболке на голое тело, со сверкающими глазами, полускрытыми бахромой мокрых волос, она смотрелась неплохо… до тех пор, пока не увидела, что представляет собой обещанный романтический ужин. Сказать, что выражение Вериного лица резко изменилось, значит, ничего не сказать. Бондарь заподозрил, что его шутка оказалась жестокой, но отступать было поздно.

– Присаживайся, – любезно предложил он. – Правда, я уже отужинал, так что обойдешься без компании. Тряпка на раковине, мусорное ведро в мойке. Приятного аппетита.

Ни единой реплики в ответ. Только ледяной взгляд, после которого душ, принятый Бондарем, показался ему не таким уж холодным.

Как выяснилось после выхода из ванной, Вера тоже оказалась горазда на сюрпризы. Поскольку супружеская и детская кровати были вывезены на дачу, лежать в доме Бондаря можно было только на диване, который гостья, собственно говоря, и заняла. Без футболки.

– Ничего, что я так, по-домашнему? – невинно осведомилась она, повернувшись через плечо.

Спина у нее была узкая, но без выступающих позвонков. Кожа – смуглая. При взгляде на ягодицы, сверкающие в электрическом свете, можно было легко определить, купальник какого покроя носила девушка минувшим летом.

– Впереди почти тысячекилометровый пробег, – хрипло сказал Бондарь. – Я собирался вздремнуть перед дорогой.

– Почему так трагично? – невинно осведомилась Вера. – Во-первых, я тоже умею водить машину. Во-вторых, мы прекрасно поместимся вдвоем. Ужин при свечах не удался, но медовый месяц никто не отменял, верно?

Чувствуя себя персонажем какого-то дурацкого водевиля, Бондарь поставил рядом с диваном пепельницу, взял сигареты, зажигалку и растянулся на спине, делая вид, что его совершенно не интересует пристроившееся рядом тело.

– Я бы тоже закурила, – сказала Вера.

Перед ее носом возникла запечатанная пачка «Monte Carlo». Пришлось ей самой срывать целлофановую обертку и доставать сигарету. Успешно справившись с этой задачей, Вера попросила огонька. Зажигалка упала на диван.

– Спасибо, ты очень любезен, – сказала Вера, прикуривая.

– Травись на здоровье, – ответил Бондарь, забирая сигареты и зажигалку.

К потолку потянулись голубоватые струйки дыма.

– Ты выкуриваешь пачку в день? – осведомилась Вера.

– Две, – отрезал Бондарь.

Дымные струйки слились в зависшее над диваном облачко.

– Если ты хочешь, чтобы я распечатывала тебе по две пачки в день, то учти: делать это даром я не намерена.

– А ты вообще что-нибудь способна делать бесплатно? – съехидничал Бондарь.

– Ты будешь удивлен, но да, – спокойно ответила Вера.

– Что именно?

– Всякие пустяки, которые лично для меня ничего не значат.

Тут Вера перегнулась через Бондаря, чтобы стряхнуть пепел, завладев попутно и его сигаретой тоже, а дальше все произошло так быстро и так непринужденно, что он и опомниться не успел, как остался без джинсов, за которые, кажется, пытался цепляться. Правда, сопротивление его длилось ровно столько, сколько требуется времени для того, чтобы насадить на крючок наживку.

Раз! – и все свершилось без его участия.

Два! – Вера перекатилась на спину, вынуждая Бондаря занять позицию сверху.

Три! – Ее ногти впились в его поясницу, давая понять, что разлеживаться нечего.

А потом пошло-поехало – отнюдь не в темпе вальса.

Глава 6

Укрощение строптивой

Когда способность воспринимать окружающий мир вернулась к Бондарю, он обнаружил, что Вера преспокойно дымит сигаретой, будто все происходящее ее абсолютно не касается. Судя по столбику пепла, все произошло не просто быстро, а катастрофически быстро. Подтверждение этому не заставило себя долго ждать.

– Тебя хватило на полторы минуты, – сообщила Вера, свесившись с дивана в поисках пепельницы. Нижняя половина ее тела по-прежнему находилась под Бондарем.

– Ты засекла время? – удивился он, отстраняясь.

– Нет, просто считала про себя до ста. Надо же было чем-то себя занять.

– Зачем ты так? – спросил он.

– Решила отблагодарить тебя за шикарный ужин. Спасибо. Все было великолепно.

Притворно-кислая мина Веры свидетельствовала об обратном.

– Я почти две недели обходился без женщин, – брякнул Бондарь, хотя, вроде, не собирался оправдываться.

– Этим женщинам можно только посочувствовать. Ты такой напористый. Прямо не остановишь.

– Прекрати!

– А я еще и не начинала, – парировала Вера. – За тобой не угонишься, муженек.

Под ее напускным равнодушием сквозило плохо скрываемое превосходство. «Ничего, – мысленно пообещал ей Бондарь, – дай срок, я с тебя собью спесь! Ты у меня скоро запоешь по-другому».

Он стащил через голову майку, которая в данной ситуации смотрелась нелепо, сходил к столу и вернулся на диван с конвертом, прихваченным из управления.

– Ты хорошо сложен, – одобрительно хмыкнула Вера. – Надеюсь, в следующий раз мне удастся досчитать хотя бы до трехсот.

– Это очень просто, – заверил ее Бондарь. – Три раза по сто будет ровно триста. Тут главное не сбиться. Дошла до ста, загнула палец и начинай заново. Ну ты девушка грамотная, при желании справишься.

– Между прочим, я закончила педагогический институт, – выпалила Вера.

– Да-а? Значит, не только считать, но и читать умеешь. Держи. – Бондарь сунул ей несколько скрепленных страниц.

– Что это?

– Информация о стране, в которую мы направляемся.

– Очень надо! – негодующе фыркнув, Вера приготовилась слезть с дивана.

– Ты куда? – придержал ее Бондарь.

– В ванную.

– Успеешь. Читай.

– Я хочу помыться!

– Обойдешься пока этим. – Бондарь швырнул ей скомканную футболку, которой предварительно воспользовался сам.

– С ума сошел? – возмутилась Вера. – Она же совсем чистая… Была.

– Ничего страшного, совместишь омывание с небольшой постирушкой. У нас… – Бондарь сверился с часами, – у нас в запасе два часа с лишним. Футболка высохнет на батарее. Так что читай, дорогая. Вслух.

– Надеюсь, не по стойке «смирно», товарищ капитан?

– Лежи, – милостиво разрешил Бондарь.

Ее монотонное чтение нагоняло зевоту. Да и что особенного представляло собой самое маленькое государство Балтии с площадью 45 000 квадратных километров? Полторы тысячи крошечных островов, тысяча озер, болота да торфяники, занимающие четверть территории. Все остальное – унылая плоская равнина, покрытая лесами. Узнав, что самая высокая гора Эстонии вознеслась на целых 318 метров над уровнем моря, Бондарь спросил себя: а есть ли в стране альпинисты, и если да, то водрузили ли они знамя на покоренной вершине?

– Ты меня совсем не слушаешь, – с упреком сказала Вера.

– Слушаю, – возразил уставившийся в потолок Бондарь, – очень даже внимательно.

– Ну и что я сейчас прочитала?

– Эстонское время опережает московское на два часа.

– А вот и нет, – торжествующе воскликнула Вера. – Они как раз от нас отстают. Зимой – на час, летом – на два.

– Медлительный народ, – заключил Бондарь. – Причем, как ни странно, выходит, что на морозе они ведут более активный образ жизни.

– У них не бывает морозов. Жары тоже не бывает. Средняя температура воздуха в январе, – Вера сверилась с текстом, – минус пять градусов. В июле – плюс шестнадцать. Такие плавные перепады вызваны сочетанием морского и умеренно-континентального климата.

– Везет же некоторым! Ни на зимнюю одежду не нужно тратиться, ни на летнюю. Демисезонный народ – эти эстонцы.

– Чтоб ты знал, из полутора миллионов тамошних граждан триста тысяч наших, русских.

– Тридцать процентов православных на семьдесят процентов католиков, – подсчитал Бондарь.

Вера снова поднесла страницу к глазам:

– Нет там никаких католиков. Лютеране какие-то. Кто такие?

– В точности не знаю, но подозреваю, что это последователи Люцифера, – вдохновенно соврал Бондарь, пуская руку в путешествие по Вериному телу.

Она вздрогнула:

– Разве такое может быть?

– Если в конституции записано, то запросто, – убежденно произнес Бондарь, продолжая обследовать выпуклости и впадины, попадающиеся ему на пути.

– Погоди, – отмахнулась Вера, – тут как раз самое интересное начинается. Эстонская крона, равная 100 сентам или центам, жестко привязана к евро…

– Чем?

– Отстань ты со своими глупостями!.. Окончательный переход на евро пока не произошел… Убери руку!.. Одна эстонская крона равна примерно одной шестнадцатой евро…

– Хорошая пропорция, – оценил Бондарь, подключая к исследованию вторую руку.

– Хватит меня лапать!.. Обменять деньги можно в банках и валютных пунктах при гостиницах, аэропортах и ав… автобусных станци… ях-х… – Вера начала помаленьку задыхаться, хотя никуда не бежала, а лежала на диване, не совершая ни малейших физических усилий. – Во многих отелях, ресторанах и магазин-ах-х… принимаются к оплате все виды кредитных… кредитных карточек, так же широко рас… ах… распространены банкома… ах-х… ты…

– Молодец. Твердая пятерка!

Выдав девушке столь высокую оценку, Бондарь взял ее – взял с таким остервенением, словно мечтал об этом моменте всю сознательную жизнь. Но на этот раз он не забывал контролировать себя, что очень скоро ощутила на себе Вера. Если она и пыталась считать, то хватило ее секунд на двадцать, не больше. О загибании пальцев не могло быть и речи – их то ли свело судорогой, то ли просто скрючило.

Вскоре из ее горла вырвался захлебывающийся вскрик, как будто она вынырнула на поверхность из затягивающего ее водоворота. Потом возгласы последовали один за другим, становясь все отрывистее, все отчаяннее. По исказившемуся лицу Веры можно было подумать, что ее пытают. Бондарь поднажал, доводя ее сладкую муку до апогея. Она уже готовилась издать стон облегчения, когда он, не завершив начатое, принял упор лежа, а потом и вовсе поднялся с трепещущего тела. Надо отдать Вере должное, она цеплялась за Бондаря до последнего. Ее усилия оказались тщетными, он без труда высвободился из ее объятий.

– В чем… в чем дело? – резко спросила она, содрогаясь вовсе не от ярости, как это можно было заподозрить по ее пылающему взгляду.

– Я подумал, что ты все же сбилась со счета, – сказал повернувшийся к ней спиной Бондарь. – Лично я дошел до тысячи. Надо же было себя чем-то занять.

– Убирайся! – прошипела Вера.

Между лопаток Бондаря ударился ворох скомканной бумаги.

– Пойду поставлю чай, – сказал он, вставая.

– Нет! – от этого пронзительного крика задребезжали стекла.

– Ты до такой степени не любишь чай? Или, может, сильно обожглась кипятком в детстве?

– Останься, – голос Веры упал до шепота. – Пожалуйста.

Бондарь оглянулся. Ниже пояса начала скапливаться томительная боль, а она смотрела так умоляюще. Он остался. И пожалел об этом уже через несколько минут, когда получившая свое Вера в изнеможении выдохнула:

– Господи! Если бы ты только знал, как… как я тебя ненавижу…

Глава 7

От москвы до самых до окраин

В четверть одиннадцатого ночи вещи новоявленных молодоженов Спицыных были распределены в салоне и багажнике вишневой «Ауди». Заняв передние сиденья, они тщательно проверили документы. Обоих приятно удивило, что стараниями неизвестных умельцев они сохранили свои настоящие имена и отчества. Правда, будь на то воля новоявленного Жени Спицына, он предпочел бы проделать предстоящее свадебное путешествие в полном одиночестве. Судя по выражению лица Веры, она испытывала аналогичные чувства. Хоть в чем-то их мнения совпадали. Это был не единственный отрадный факт. В бардачке нашлась подробнейшая карта автомобильных дорог Эстонии с описанием всех населенных пунктов, изданная в виде пухлой брошюры.

– Будешь моим штурманом, – пошутил Бондарь, решивший наладить отношения со спутницей.

– Тогда ты будешь моим личным шофером, – огрызнулась она.

Создавалось такое впечатление, что на диван в гостиной ее затащили силой. Это нервировало. Жест, которым Бондарь включил зажигание, был излишне порывистым.

– Пристегни ремень, дорогая, – проворчал он, прогревая мотор.

– Только после тебя, милый, – зло откликнулась Вера.

В отместку Бондарь рванул с места так резко, что она ударилась затылком о подголовник сиденья. «Ауди» попалась резвая, хотя изрядно потасканная. В точности, как некоторые шлюхи, мнящие себя Клеопатрами.

– Не ушиблась? – заботливо спросил Бондарь.

– Смотри на дорогу, – процедила Вера.

– Ты мне не указывай!

– Хочу – и буду.

– Та-ак! С меня хватит!

Машина затормозила еще более резко, чем стартовала. Вера, едва не клюнувшая носом приборную панель, прижалась к дверце. Ее взгляд был затравленным и вызывающим одновременно. Когда Бондарь протянул к ней руку, она вздрогнула. Продолжение было столь неожиданным, что она захлопала ресницами.

– Послушай, – увещевающе заговорил Бондарь. – Если мы будем продолжать в том же духе, то первая же встречная собака распознает в нас не влюбленных молодоженов, а заклятых врагов.

– Ничего не могу с собой поделать, – произнесла в ответ Вера. – После всего, что между нами произошло…

Она была женщиной, и взывать к ее здравому смыслу было все равно, что учить курицу переходить улицу на зеленый свет, или внушать осе, что жалить нехорошо. Сплошные эмоции, вернее, змеиный клубок эмоций. Именно на них решил сыграть Бондарь, чтобы стервозный характер спутницы не превратил поездку в ад.

– Я виноват, – мягко сказал он, поглаживая ее по волосам. – Да, я не джентльмен и никогда им не стану. Мне ничего не стоит, например, привести тебя в чувство парой хороших оплеух…

– Только попробуй! – взвизгнула Вера. – Я выйду из машины и немедленно позвоню полковнику…

Ее реплика осталась неуслышанной.

– …парой хороших оплеух, – продолжал Бондарь, – но я не собираюсь этого делать. Знаешь почему? Ты самая лучшая девушка, которую мне довелось встретить за последнее время. – Вспомнив свою Наташу, Бондарь автоматически вставил в губы сигарету. – Ты умная, красивая, милая… – Это был явный перебор, поэтому он заговорил быстрее, спеша проскочить скользкую тему. – Разве мне хочется применять к тебе силу, подумай сама? – («Еще как», – промелькнуло в мозгу). – Нет, конечно же, нет. Давай забудем все, что было, и начнем с чистого листа. Договорились?

– Ладно, договорились, – буркнула Вера. – Мир. Но на интим можешь больше не рассчитывать.

– Упаси бог! – вырвалось у Бондаря, тронувшего «Ауди» с места.

Это прозвучало так искренне, что покосившаяся на него Вера подозрительно осведомилась:

– Тебя это как будто радует?

– Меня радует, что мы обо всем договорились.

Объяснение показалось Вере правдоподобным, и она, наконец, умолкла, нахохлившись на своем сиденье. Чтобы ей было не скучно молчать, Бондарь включил радио, из которого тут же понесся бодренький мотивчик в стиле «аля-улю».

Я так скучала, шала-ла-ла,

Я страдала, шала-ла-ла,

И рыдала, шала-ла-ла,

По ночам…

Наслаждаться подобной чушью можно было лишь при полном отсутствии мозговых извилин, но Бондарь терпел. Это было лучше, чем выслушивать нечто подобное из уст спутницы. Во всяком случае, с радиодевочками не нужно было поддерживать беседу, тогда как Вера вряд ли обошлась бы без ответных реплик, создающих видимость диалога. Все-таки женщина, которая поет, причиняет меньше неудобств, чем женщина, которая берется рассуждать. «Особенно, – добавил про себя Бондарь, – если поет она тихонечко, без микрофона и где-нибудь в отдалении».

После недолгого размышления он выбрал трассу Е 95 (она же М 10), ведущую в Эстонию через Ивангород и Нарву. По Новорижскому шоссе было бы быстрее, но Бондарь решил, что кратчайший путь через Печоры следует приберечь для возвращения, которое может оказаться сродни отчаянному бегству. Дважды пересекать границу в одном пункте он не собирался. Это были элементарные меры предосторожности.

Когда Вера задремала, Бондарь с облегчением выключил радио и почувствовал себя свободнее, но не так, как в былые времена. Несмотря на то, что дорога стелилась под колеса нормальная и даже местами переходящая в хорошую, он не получал удовольствия от вождения. С тех пор, как его семья погибла в автокатастрофе, процесс управления автомобилем потерял прежнюю привлекательность. Как и секс, мрачно заключил Бондарь, покосившись на спящую спутницу.

Смотреть на нее было так же скучно, как на ночное шоссе. Время от времени впереди возникали фуры дальнобойщиков, расцвеченные огоньками, словно новогодние елки. Некоторое разнообразие в путешествие вносили дорожные знаки. «До Ленинграда 250 километров, – читал Бондарь. – Хм, забавно. Такого города на земле давно не существует, а доехать до него, оказывается, можно». Названия прочих населенных пунктов выглядели на скорости 140 километров в час такими же потусторонними. Луга… Выра… Белозерка… Малая Шамбала… Большая Шамбала…

* * *

Бондарь помотал головой, прогоняя сонное оцепенение, закурил очередную сигарету и принялся вспоминать все, что ему известно про страну, в которую он направлялся.

История эстов была окутана туманом мифов и сказаний, за которыми совершенно не прослеживались реальные события и факты. Якобы первая эстонская женщина вылупилась из птичьего яйца, ее муж прилетел из священной рощи на гигантском орле, а их сын ниоткуда не вылупился и не прилетел, но зато стал всенародно любимым могучим героем и защитником земли эстонской, известным как богатырь Калевипоэг.

Где именно находилась его изначальная родина, никто не знает. Эсты мыкались по свету, пока однажды не наткнулись на придорожный камень. Волшебные руны, начертанные на камне, гласили, что к северу от него водится в изобилии пушная дичь и переполнены рыбой кристально чистые озера, а к югу, во многих днях пути, радуют глаз изумрудные склоны холмов и сочатся сладким соком гроздья спелого винограда. Часть племени повернула на север, так появились финны. Часть ушла на юг, так появились венгры. Те же, кто не умел читать, отправились прямо, уперлись в море и остались там, поскольку возвращаться назад им было лень. Так возникла Эстония.

Долгое время пиратские шайки эстов наводили на прибрежные поселения ужас ничуть не меньший, чем викинги, но в тринадцатом веке лафа закончилась, и страна попала под иго Ливонского ордена. Именно тогда в Эстонии были построены многочисленные дороги, церкви и замки. Уж что-что, но строить немцы умели всегда. В то же время людям были привиты порядок и дисциплинированность, причем настолько успешно, что при виде немецких рыцарей простолюдинки покорно укладывались на обочины, задирая подолы. Не удивительно, что вскоре произошло заметное осветление коренного населения (исконные эсты, как, кстати, и финны, были черноволосыми и смугловатыми).

А вот родной язык эстонцам удалось сохранить, пусть и не в девственно чистом варианте, но со всеми его четырнадцатью падежами. Вероятно, тут сказалось презрительное высокомерие завоевателей, а также известное тугодумие эстонцев, не сумевших овладеть немецким.

Но настоящие трудности начались вместе с Реформацией, когда эстонцы возомнили себя грозными завоевателями и, примкнув к псам-рыцарям, попытались захватить русские земли. Грянула Ливонская война, и уже через год большая часть Эстонии принадлежала Руси. На протяжении последующих шестидесяти лет страна переходила из рук в руки, побывав под поляками, датчанами, немцами, шведами. Потом случилась Северная война, после которой скандинавские чудо-богатыри забились по своим щелям и думать забыли о том, чтобы бряцать оружием.

До самой Октябрьской революции Эстляндия считалась русской, хотя и сильно онемеченной территорией. Лишь после развала Российской империи Эстонская Республика смогла зажить как самостийное государство и пребывала в счастливом заблуждении вплоть до сорокового года, когда товарищ Сталин вежливо, но твердо возвратил все на круги своя. Эстонцы приветствовали советские танки со счастливыми улыбками и цветами, но злобу, что для них характерно, затаили.

Закончилось это очередным крушением Российской империи и очередным объявлением независимости великой Эстонии, что произошло в девяносто первом году. Несколько лет ушло на установление границ, введение собственной валюты, создание грозной армии и флота, подписание различных международных договоров и – просим любить и жаловать! Совершенно отдельная европейская страна, со своим неповторимым путем развития.

Саркастически усмехнувшись, Бондарь выбросил за окно окурок и обнаружил, что непроглядная ночь сменилась тускло брезжущим рассветом. В серой мути проступили полузаброшенные деревни, затерявшиеся среди бескрайних полей. Жители провожали проносящуюся мимо «Ауди» такими взглядами, словно видели перед собой неопознанный летающий объект. Один абориген даже сверзился с велосипеда.

В семь утра Бондарь растолкал Веру, усадил ее за руль, а сам вздремнул на заднем сиденье, предварительно соорудив там тайник для «Вальтера». Ровно через три с половиной часа он проснулся и объявил привал. В одиннадцать утра, слегка одуревшие, но зато умывшиеся и даже перекусившие, они въехали в Ивангород.

В бытность СССР он составлял одно целое с Нарвой, до революции оба города постоянно враждовали. Тевтонские рыцари, потомки скандинавских викингов, литовцы, шведы – кто только не нападал на русских, обосновавшихся на правом берегу реки! Теперь река Нарва, как и в незапамятные времена, разделяла две старинные крепости, возвышающиеся на холмах друг напротив друга. Граница пролегала по руслу. С нашей стороны ее готовились пересечь машин двадцать. Узнав от местных, что такая очередь проходит часа за два, Бондарь решил осмотреть ивангородскую крепость. Несмотря на то, что Вера увязалась за ним, крепость произвела на него неизгладимое впечатление.

Такой военной махины он не видел уже давно. Огромные бастионы в форме параллелепипеда, крутые стены, узкие бойницы – все дышало мощью и скрытой угрозой. Внутри крепости находилась старинная православная церковь, блистающая всеми своими луковичными куполами.

– Как в кино, – прокомментировала Вера, по-птичьи вертевшая головой. – Но слишком грязно. И камни обваливаются. Вот у них – другое дело, правда, Жень?

Бондарь взглянул на чужую крепость за рекой и пожал плечами:

– Кино как раз у эстонцев, а здесь – неприукрашенная правда.

Вера наморщила нос:

– Грязная она, твоя неприукрашенная правда. А у эстонцев все чистенько, красивенько…

– Еще скажи: культурненько, – хмыкнул Бондарь.

– А что? И культурненько тоже. Что в этом плохого?

– Не замок, а декорации для туристического бизнеса. Кукольный театр. Лично я бы в такой крепости воевать не стал.

Вера снисходительно усмехнулась:

– А зачем теперь воевать?

– Чтобы в рабство не попасть к шибко чистеньким да культурненьким, – сказал Бондарь. – Чтобы взамен наших церквей ихние кирхи не понаставили. Чтобы наши кладбища под автобаны не закатали.

– Какое тебе дело до церквей и кладбищ? – удивилась Вера. – Разве ты верующий?

– Верующий. – Бондарь кивнул на трехцветный флаг, реющий над главной башней. – В Россию верующий.

– Глупо. У нас флаг бело-сине-красный. – Вера перевела взгляд за реку. – У них сине-черно-белый. Вот и вся разница.

– Неужели? А люди?

– Что – люди? В принципе, тоже одинаковые. Но по ту сторону границы все хорошо одетые, аккуратные…

– Чистенькие, красивенькие, культурненькие, – саркастически продолжил Бондарь.

– Вот именно, – с вызовом подтвердила Вера. – А наши вечно голодущие, пьянющие, злющие.

– Почему?

– Откуда мне знать почему?

– Потому что Русь веками вынуждена защищаться, вместо того, чтобы прихорашиваться да пудриться. Они модные портки производят, а мы – пушки и ракеты.

– У них на вооружение тоже времени и средств хватает, – заметила Вера. – Даже больше, чем у нас.

– Потому что они сообща действуют, – пояснил Бондарь, подбирая доходчивые фразы, словно разговаривал с несмышленышем, а не с прожженной стервой, прошедшей огонь, воду и медные трубы. – Пока Германия с Россией воюет, за океаном жвачкой чавкают, гамбургеры трескают, кока-колой отрыгивают. Потом Америка гонку вооружений затевает, а Европа колготки изобретает, мини-юбки да чупа-чупсы. Нам таких передышек никто не дает.

– Нашел о чем вспоминать! – скривилась Вера. – Все это в прошлом. Холодная война давно закончилась. Можно жить спокойно, ни о чем плохом не думая. «Мерседесы» клепать заместо ракет. Армию распустить. – Она снова бросила взгляд на замок за рекой. – Вон, взять хотя бы Эстонию. Ее же никто не трогает, хотя она маленькая и слабая. Это потому, что она не высовывается. Нам так тоже надо. По-умному.

Глава 8

Эстония – мать порядка

На российской границе процедура проверки виз, паспортов и вещей заняла около десяти минут. Проехав четыреста метров, путешественники предстали перед пограничниками Эстонии, оказавшимися куда более дотошными. Они посвятили чете Спицыных и их машине никак не менее получаса своего драгоценного времени. Багаж пары подвергся тщательнейшему рассмотрению на экране компьютера, причем супругов неоднократно просили показать тот или иной подозрительный предмет: бритву, термос, косметичку, пакет с бельем.

Бондарь мысленно хвалил себя за предусмотрительность, благодаря которой «Вальтер» покоился под вспоротой обшивкой заднего сиденья. И все же неуклюжая обстоятельность таможенно-пограничного контроля попортила ему немало крови. Белобрысый эстонец, завладевший паспортами гостей, битый час втолковывал им, что их туристическая виза выдана для однократного въезда в Эстонию и действительна в течение трех месяцев.

– Понял, понял, – кивал Бондарь, но белобрысый страж порядка не унимался.

Слушать его было тягостно. Словно магнитофонную ленту запустили на замедленной скорости. Человеческую речь с горем пополам воспроизводит, но ответные реплики воспринимает со скрипом.

– Куд-да вы нап-праф-фляет-тесь?

– Из Москвы в Пярну, – отвечал Бондарь.

– Из Москф-фы?

– Да.

– В Пя-а-арну?

– Да, да.

– А поч-чему черес-с Т-таллин? – подозрительно спрашивал пограничник.

– Старинный город. Посмотреть хочется.

– Это ест-ть стран-но. Пот-теря ф-фремени.

– Мы никуда не спешим, – поясняла Вера.

– Это т-тоже ест-тть стран-но, – медленно тянул пограничник, – ф-фсе сп-пешат, а вы – нет.

Из этого следовало, что сам он тоже не любил тратить время даром. Но здесь, в Эстонии, у времени был какой-то черепаший ход. Бондарь почувствовал себя увязшим в тягучей трясине, из которой не выбраться до скончания века. Особенно, когда на смену белобрысому пограничнику явился такой же белобрысый таможенник с водянистыми глазами.

– Имеет-те ли вы валют-ту?

– Две тысячи долларов, – отвечал Бондарь.

– На двоих?

– На двоих, на двоих, – нетерпеливо кивала Вера.

– Сумма свыше 4350 ам-мериканских доллароф-ф подлежит дек-кларированию.

– У нас в два раза меньше.

С таким же успехом можно было бы обращаться к говорящему попугаю. В ответ таможенник высказался в том смысле, что сумму свыше одиннадцати тысяч американских долларов необходимо не только задекларировать, но и сопроводить документальным подтверждением законности происхождения денег. На это ушло не меньше трех минут. Каждое слово эстонец умудрялся растягивать в два, а то и в три раза.

– У нас ровно две тысячи долларов, – устало произнес Бондарь. – Не четыре триста пятьдесят и не одиннадцать. Две. – Для наглядности он выставил растопыренные пальцы.

– Т-тве, понимаю, – важно кивнул эстонец. – Вы будет-те что-нибудь дек-кларировать?

– Мы бы с радостью, – сказала Вера, – но нечего.

– Вы хотит-те поменять доллары на кроны?

– А какой у вас курс?

– Об этом следует спросить в пункте обмена валют-ты, – заявил эстонец и, прежде чем неспешно удалиться, разрешил путешественникам ехать дальше.

К этому моменту Бондарь совершенно упарился в своем дурацком пальто, но испытания нервов только начинались. Обмен части долларов на кроны занял столько времени, что он успел выбросить одну сигарету и закурить следующую. Потом пришлось заправляться бензином, а к этому процессу в Эстонии подходили столь же вдумчиво, как и ко всему остальному. За сорок литров «девяносто пятого» было уплачено триста семьдесят две кроны – примерно тридцать пять баксов. Толстозадый малый в фирменном комбинезоне вел себя так степенно, словно заправлял не легковушку, а самолет или даже космическую ракету.

– Сонное царство какое-то, – заключила Вера по выезде с заправки.

– Европа, – пожал плечами Бондарь.

– Прокати меня с ветерком, Жень. А то я тоже начинаю засыпать на ходу.

– Слушаюсь, мэм.

Бондаря долго уговаривать не пришлось. Он и сам изнывал от отупляющего ритма здешней жизни. Разогнавшаяся «Ауди» птицей полетела мимо вылизанных двориков, подстриженных кустов и кукольных домишек с красными черепичными крышами. Шоссе было узким, ровным и гладким, как школьная линейка. Ни колдобин, ни выбоин. На каждом перекрестке торчали указатели, так что заблудиться в Эстонии не смог бы и ребенок.

Несмотря на то, что дело происходило среди бела дня, все встречные автомобили ехали со включенным ближним светом. Как только Бондарь показывал левым поворотником, что собирается идти на обгон, водители покорно прижимались к обочине, пропуская его вперед. Такая идиллия продолжалась до тех пор, пока «Ауди» не взялась обгонять белый «Форд», следующий параллельным курсом. В нем, на беду Бондаря, сидели полицейские с радаром. Разумеется, это были эстонские полицейские, так что общение с ними напоминало пытку. Нечто вроде поджаривания на медленном-медленном огне. Бондарь даже начал подозревать, что имеет дело не с толстокожими тугодумами, а с изощренными иезуитами, испытывающими его выдержку.

В ходе монотонного собеседования выяснилось, что: а) штраф за езду без включенного ближнего света составляет 600 крон (что-то около 40 евро); б) превышение скорости на двадцать километров в час карается штрафом в 3500 крон или изъятием прав на срок до трех месяцев; в) не стоит пытаться «договориться» с дорожной полицией и предлагать оплатить штраф на месте – это равнозначно подкупу должностного лица.

– Штрафы оплач-чиваются исключ-чит-тельно панковскими плат-тежами, – предупредило должностное лицо с белесыми бровями и поросячьими ресничками.

– Вы хотели сказать: «банковскими»? – догадалась Вера, которой захотелось покрутиться рядом с мужчинами.

– Именно, вот, – кивнул полицай. – Панковскими, та.

Бондарь сложил названные цифры, разделил получившуюся сумму на курс доллара и подумал, что действовать предстоит в максимально сжатые сроки, а от быстрой езды лучше отказаться вообще. Подотчетные деньги стремительно таяли.

– Мы обязательно заплатим, правда, Жень? – сказала Вера, тормоша Бондаря за рукав. – Поехали искать банк.

– Не расчит-тывайте, что вам ут-тастся улизнуть из страны, не уплатиф-ф штраф-ф, – предупредил полицай, протягивая выписанную квитанцию. – Сведения оч-чь п-пыстро попадут в компьют-терную систем-му, и тогда у вас возник-кнут проблем-мы.

– Проблемы уже возникли, – вздохнул Бондарь, возвращаясь за руль. – С тех пор, как мы пересекли границу.

– Интересно, – задумчиво пробормотала Вера, – они и в постели такие заторможенные?

Когда «Ауди» затормозила возле ворот дома профессора Виноградского, часы показывали 16:45 по московскому времени, а спидометр зафиксировал, что позади остался путь длиной ровно в 1022 километра. Однако Бондарю казалось, что он совершил кругосветное путешествие. В компании эстонцев, скрупулезно пересчитавших все телеграфные столбы и объяснявших назначение каждого.

Глава 9

Страсть бактериолога

Сергей Николаевич Виноградский оказался колоритным стариком. Прямая осанка, эйнштейновская грива седых волос, пронзительные глаза – он выглядел весьма импозантно для своего шестидесятилетнего возраста. Голос его звучал молодо.

– Господа Спицыны, надо полагать? – крикнул он, спеша навстречу гостям.

– Добрый вечер, – поздоровались они хором.

– День, дорогие мои, день, – улыбнулся Виноградский. – У нас тут время течет по-особенному, неторопливо, плавно.

– Это мы уже заметили, – признался Бондарь, разглядывая дом, в котором ему предстояло поселиться.

Виноградский проживал на окраине Пярну, особняком. Его родовое гнездо было порядком замшелым и запущенным: черепичная крыша потемнела от времени, высокая труба не досчитывалась нескольких кирпичей, от каменных стен веяло сыростью.

– Неплохое местечко, – одобрил Бондарь.

– Превосходное, друг мой, поистине превосходное, – заверил его Виноградский.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Пятерня Веры удостоилась галантного поцелуя. Состоялась короткая церемония знакомства, после которой Виноградский наотрез отказался изучать протянутые ему паспорта и копию договора аренды.

– Что вы, что вы, – причитал он, отмахиваясь так энергично, словно увидел перед собой не документы, а рой диких пчел. – В этом нет никакой необходимости. Я распознаю хороших людей так же легко, как присутствие гипохлорита в кислороде.

– Вы, наверное, ученый? – восхитилась Вера.

– В некотором роде, – Виноградский отвесил старомодный полупоклон.

Предоставив им заниматься светской болтовней, Бондарь загнал «Ауди» во двор и поставил ее бок о бок со стареньким «Фольксвагеном» с кузовом «универсал». Пока он доставал из багажника вещи, приблизившийся Виноградский поведал ему, что он просто в восторге от таких замечательных постояльцев, после чего повернулся к дому и завопил:

– Ингрид, Ингрид! Иди познакомься с нашими гостями! У них, как и у нас, медовый месяц!

Опешивший Бондарь едва не уронил сумку. Такого поворота событий он не ожидал. Про какой медовый месяц толковал этот закоренелый холостяк? И кто такая Ингрид, о существовании которой Бондарь услышал впервые?

Она не заставила себя долго ждать, появившись на крыльце с чуть смущенной улыбкой на бледных губах. Очень короткая юбка и непомерно длинные полосатые гетры – вот что бросалось в глаза в первую очередь. При ходьбе девушка слегка подпрыгивала, словно в ее колени были вмонтированы какие-то хитроумные пружинки.

– Ингрид, – представилась она, подойдя на расстояние протянутой руки. Ладонь у нее была узкая и холодная.

– Евгений, – выдавил из себя Бондарь.

– Вера, – подключилась его мнимая супруга.

– Мы познакомились через Интернет, – сказал Виноградский, приобнимая Ингрид за плечи. – Переписывались каких-нибудь два дня и вдруг, вообразите только, это небесное создание появляется передо мной собственной персоной. Сваливается, как снег на голову.

«На старости лет от таких сюрпризов и окочуриться недолго», – подумал Бондарь, в упор разглядывая небесное создание, весившее никак не меньше шестидесяти килограммов.

– Очень приятно, – сказал он.

– Me too, – сделала шутливый книксен Ингрид. – Мне тоже.

После этого ей пришлось поправлять свои прямые соломенные волосы, упавшие на лицо. Россыпь веснушек на переносице придавала девушке свойский вид, однако ее внезапное появление на сцене заставляло Бондаря держаться настороже.

– Вы эстонка? – спросил он.

– Только по матери, – ответила Ингрид, произнося слова с легким иностранным акцентом, но безупречно выстраивая фразы. – Мой отец – русский эмигрант, он преподает литературу. Мы живем в Кливленде, штат Огайо.

– И вы примчались в такую даль по зову сердца? – восхитился Бондарь.

– Нет, я прилетела из Америки еще в феврале. Родители поручили мне присмотреть подходящий коттедж на побережье. Теперь, когда Эстония соединилась с Норт Этлэнтик… с НАТО, о лучшем месте отдыха трудно мечтать. Мы собираемся проводить в Пярну каждое лето. – Ингрид лукаво взглянула на Виноградского. – Если мой жених не признается, что его предложение руки и сердца было лишь шуткой.

– Как ты можешь говорить такое! – укоризненно воскликнул он. – С тобой я обрел вторую молодость, любовь моя. – Официальная свадьба состоится в будущем месяце, – доверительно сообщил он Вере, – но настоящие браки заключаются на небесах, не так ли? Мы с Ингрид решили жить вместе с первого дня нашего знакомства. – Виноградский подмигнул Бондарю. – Теперь мне, старику, придется здорово постараться, чтобы наш медовый месяц не уступал по накалу вашему.

– Мне почему-то кажется, что вы некоторых молодых за пояс заткнете, – потупилась Вера.

– Вот! – Виноградский торжествующе вскинул палец. – Не числом, так умением! Главное не количество, а качество, правда, Ингрид?

– Во всем хороша золотая середина, – уклончиво ответила она.

Заметив изучающий взгляд, брошенный ею на Бондаря, Вера поспешила завладеть его рукой. Это был инстинктивный жест собственницы.

– А теперь все в дом, в дом! – завопил Виноградский, подталкивая гостей к крыльцу. – Отлично понимаю, что вам не терпится остаться вдвоем, но для начала я обязан угостить вас рюмочкой «Канну Кукк».

– Что такое «Канну Кукк»? – насторожился Бондарь.

– Превосходный малиновый ликер, после которого усталость как рукой снимет. Неси посуду, Ингрид.

Комната, в которой они оказались, была темноватой, но очень чистой. Старомодная дубовая мебель создавала ощущение покоя и благополучия. В камине весело полыхал огонь, на стене мерно тикали часы с маятником. В раме незашторенного окна виднелись сосны, за которыми угадывалась стальная морская гладь.

– Мне у вас нравится, – сказал Бондарь, получивший крохотную стопку с ядовито-красной жидкостью.

– Очень уютно, – поддакнула Вера, стараясь не обращать внимания на пятна плесени, проступившие сквозь побелку потолка.

– Мы сделаем все, чтобы вы навсегда запомнили наш дом, – заверил гостей Виноградский, – правда, Ингрид?

– Непременно, – пообещала она, задумчиво взглянув на Бондаря.

Он произнес тост за гостеприимных хозяев и, подавая пример присутствующим, лихо опрокинул рюмку. Во рту разлился приторный вкус малины.

– Вкусно, – сказал Бондарь, похрустывая засахаренными кристаллами. – Напиток богов. Скандинавских.

Воодушевленный Виноградский предложил повторить, утверждая, что знает отличное средство от похмелья.

– Пероральный прием стаканчика гипохлорита натрия в концентрации двести миллиграммов на литр воды оказывает на человека ярко выраженный положительный эффект, – заявил он. – Проверено на личном опыте после одной очень бурной вечеринки. Всякое недомогание как рукой снимает!

– Буду иметь в виду, – пообещал Бондарь, вертя в пальцах наперсточную рюмку с ликером. – Как вы сказали, натрохлорид кальция?

– Гипохлорит натрия, – строго поправил его Виноградский. – Он освобождает в организме активный кислород, окисляя токсичные вещества, такие, как билирубин, анилин, аммиак, мочевину, креатинин, холестерин, окись углерода…

– Хватит, дорогой, – ласково попросила Ингрид, отряхивая плечи увлекшегося жениха от перхоти, – ты утомляешь наших гостей.

– Мочевую кислоту, – бубнил тот, – ацетон, ацетоацетат, этанол, метанол, гликозиды наперстянки, барбитураты…

– Все это необыкновенно познавательно, – вмешался Бондарь, но я предлагаю продолжить беседу в другой раз. Моя жена устала, – он потрепал Веру по волосам.

– Понимаю, понимаю, – опомнился Виноградский. – Вам нужно принять душ, переодеться, отдохнуть. Но ровно в двадцать ноль-ноль мы ждем вас к ужину. Возражения не принимаются. – Он погрозил пальцем. – И не забудьте перевести стрелки на час назад. Благодаря этому у вас появится лишний час, что для молодоженов весьма существенно, не так ли?

Следуя за похохатывающим хозяином дома на второй этаж, Бондарь оглянулся. Ингрид откликнулась на его взгляд широченной голливудской улыбкой, но он мог поклясться, что за секунду до этого ее губы были плотно сжаты, а брови – нахмурены.

Глава 10

Ужин с микроорганизмами

Просторная комната, отведенная постояльцам, была обставлена с поистине спартанской простотой: квадратная кровать, шкаф из светлого дерева, застеленный скатертью столик с допотопной радиолой, такая же допотопная этажерка, пара стульев, позаимствованных из разных гарнитуров, тюлевые занавески, ваза с засушенными цветами, светильник на три рожка, выполненных в виде стеклянных тюльпанов. Все это создавало музейную атмосферу то ли семидесятых, то ли шестидесятых годов прошлого века. Только вполне современная кровать выпадала из общего стиля.

Ванная комната, совмещенная с туалетом, размещалась снаружи. Кроме того, на втором этаже имелось еще три двери. За двумя из них находились захламленные чуланы. Третья была заперта. Заглянувший в замочную скважину Бондарь увидел лишь угол письменного стола и фрагмент книжного шкафа. Надо полагать, за дверью находился кабинет Виноградского. Судя по общей площади дома, кабинет был очень большим либо продолжался невидимой смежной комнатой.

Пока Бондарь осматривался и разбирал вещи, Вера успела принять душ и вернуться в спальню с махровым тюрбаном на голове. На девушке была знакомая просторная футболка, прикрывавшая ноги до середины бедер. Выстиранная, но не глаженая, она напомнила Бондарю все, что произошло между ним и Верой сутки назад. Нахмурившись, он отправился в ванную и принял такой холодный душ, что в висках заломило, но зато из головы разом вышибло все лишние мысли.

Когда он вошел в комнату, Вера лежала лицом к стене, укрытая единственным одеялом. Не обнаружив нигде сброшенной футболки, Бондарь слегка повеселел и, прихватив с этажерки первую попавшуюся книжку, улегся на кровать. Страницы книжки, подставленные свету настенного бра, были шероховатыми и желтыми. От них веяло чем-то таким же полузабытым, как детство. Буквы крупного старомодного шрифта складывались в слова, строки, абзацы…

Действие разворачивалось на каком-то пустынном пляже, окрашенном закатом в кровавые тона. На протяжении трех страниц герой любовался одинокой девушкой в белом бикини, а потом направился к ней, решительно ступая по песку. Бондарь, пробегая взглядом строчку за строчкой, неотступно следовал за ним.

«Девушка посмотрела на него и вскинула сжатую в кулачок руку ко рту. Она что-то сказала, но он не смог разобрать что. А потом за его спиной раздался мягкий вкрадчивый голос:

– Не двигаться, если жизнь дорога.

Он резко обернулся, пригнувшись, рука уже потянулась к стилету, спрятанному под плавками. Два дула автоматических пистолетов, как два неподвижных серебристых глаза, насмешливо уставились на него.

Он медленно выпрямился, опустил руки по швам и с тихим свистом выпустил сквозь зубы задержанное дыхание. Две профессионально каменные, как у истуканов, физиономии сказали ему даже больше, чем пара серебристых пистолетных зрачков. На этих лицах нельзя было прочесть ни напряжения, ни волнения. Слабые полуулыбки выражали спокойствие и удовлетворение. В глазах не проступало и тени настороженности – скорее равнодушие. Здесь не было ничего нового. Эти люди были убийцами, профессиональными убийцами…»

Уже проваливаясь в дрему, Бондарь решил, что человека, носящего колюще-режущие предметы в непосредственной близости с жизненно важными органами, не очень-то напугаешь какими-то автоматическими пистолетами. Потом он попытался представить себе плавки, в которых можно спрятать стилет, или же стилет, который можно спрятать в плавки. Получилось что-то непотребное. Проснулся Бондарь с тяжелой головой и резью в глазах. Часы показывали 19:30 по эстонскому времени. Растолкав Веру, он велел ей собираться, побрился, почистил зубы, неохотно напялил опостылевший пиджак. Есть совершенно не хотелось, равно как видеть распатланного Виноградского. Но при мысли об Ингрид Бондарь почувствовал прилив возбуждения, подобно псу, взявшему след. Очень уж подозрительным было ее появление в Пярну вскоре после того, как ученый напомнил миру о своем главном открытии.

– За ужином держи себя в руках, – предупредил Бондарь напарницу, занятую боевой раскраской. – Я подозреваю, что Ингрид попытается спровоцировать тебя на скандал.

– Эта белобрысая сука? – Верин глаз, вперившийся в зеркальце, возмущенно округлился. – Зачем ей это нужно?

– Если она приехала специально для того, чтобы охмурить старика, то присутствие соперницы для нее нежелательно. – Бондарь затушил сигарету в пепельнице. – Можешь дать профессору понять, что он тебя заинтересовал, но очень осторожно. И вообще сегодня старайся помалкивать. Прощупывать парочку буду я.

– Не сомневаюсь. А с удвоенной тщательностью ты будешь прощупывать эту суку с поросячьими ресничками.

– У нее самые обыкновенные ресницы. Черные.

– Много ты понимаешь, – фыркнула Вера. – Раз макушка и корни волос светлые, значит, она настоящая блондинка. Ни одного темного волоска. Зато веснушки по всему телу. Особенно на плечах и на груди.

– Откуда ты знаешь про веснушки на груди? – удивился Бондарь.

– Если ты полагаешь, что мне интересно обсуждать прелести твоей белобрысой суки, – отчеканила Вера, – то ты глубоко ошибаешься. – Пошли жрать. Умираю от голода.

* * *

Спустившись в комнату с камином, супруги Спицыны обнаружили тут накрытый стол и колдующую над ним Ингрид в клетчатом фартуке. Интригующе улыбнувшись, она пообещала познакомить их с традиционной эстонской кухней, состоящей, по ее выражению, «из простых, но сытных крестьянских блюд».

– Как отдохнули? – игриво осведомился Виноградский, явившийся на шум голосов в допотопном барском сюртуке с витыми шнурами на груди. От него пахло одеколоном и нафталином.

– Спасибо, прекрасно, – улыбнулся Бондарь.

– Было немного холодновато, – пожаловалась Вера. – Честно говоря, я привыкла спать раздетой. Совсем раздетой.

– Сегодня раскочегарим так, что чертям тошно в аду станет, – решительно тряхнул волосами Виноградский. Плечи его сюртука тотчас покрылись налетом белых чешуек.

Ингрид, скорчив неодобрительную мину, удалилась на кухню. Возвратилась она с подносом, и вскоре на овальном столе возникли дымящиеся тарелки с супом. Обмениваясь ничего не значащими репликами, все дружно заработали ложками. Бондарю суп не понравился. В нем было много чего намешано: и ячневая крупа, и перловка, и картофель, и горох, и даже клецки. Не ощущалось лишь соли и перца, отчего все остальное было совершенно безвкусным.

– Нравится? – спросил Виноградский.

– Специй не хватает, – ответила Вера, цедя похлебку.

– А вы добавьте «кастмед», – предложила Ингрид, кивнув на соусницу с подозрительной белой жижей.

– Что это?

– Молочно-сметанная подливка, без которой невозможно оценить по достоинству эстонскую кухню.

Бондарь рискнул, и тотчас пожалел об этом. Похлебка сделалась мутной и кислой на вкус. Положение спасало лишь темное пиво «Сааре», производившееся, по словам Виноградского, исключительно на острове Саарема.

– Это поистине национальный напиток эстонцев, – заявил он. – А когда-нибудь я угощу вас медовым пивом, оно тоже чрезвычайно популярно в этой стране.

– Медовое пиво, хм, – мечтательно протянула Вера. – Звучит красиво. Это, наверное, обалденно вкусно?

– Как любой продукт брожения, в котором присутствуют пилориты, – улыбнулся ей Виноградский.

– Пилорит – это сорт меда?

– Вид микроба. Меня всегда мучил вопрос: каким же образом пилорит, который с трудом удается выделять в искусственных питательных средах, сохраняется в воде, а возможно, и в почве? – втянув в рот ложку супа, Виноградский задумчиво покачал головой. – Чтобы приблизиться к ответу на этот вопрос, нужно вспомнить об одной особенности пилорита, а именно об уникальном генетическом разнообразии микроба, обусловливающем географическую неоднородность штаммов.

– Кстати о географии, – поспешил вставить Бондарь. – Вас не тянет на родину? Вы давно были в России?

– Россия отвергла меня, словно инородное тело, – с пафосом произнес Виноградский. – Как не было пророка в своем отечестве, так и нет. Вот почему я выбрал себе новую родину.

– Неужели вам не осточертело торчать в этом маленьком городишке? – спросила Вера с прямотой, заметно покоробившей хозяина дома. – Провести здесь месяц отпуска – это я еще понимаю. Но киснуть в Пярну всю жизнь… – Вера покачала головой. – Лично я на стену бы полезла от тоски.

На помощь захлебнувшемуся супом Виноградскому пришла Ингрид:

– Во-первых, у Сергея Николаевича слишком богатый внутренний мир, чтобы лазать по стенам. Во-вторых, – она с вызовом посмотрела на Веру, – мы скоро поедем в Америку.

– Вы прекрасно говорите по-русски, – сказал ей Бондарь.

– По-эстонски не хуже, – похвасталась Ингрид. – Если вам захочется выучить этот язык, то в первую очередь следует освоить произношение гласных. «А» звучит как в русском слове «сядь». «О» следует произносить как в слове «бьет». А «у» произносится со сложенными трубочкой губами. – Ингрид продемонстрировала это, протяжно протянув: «чу-у-уть». Получилось очень похоже на поцелуй, не такой уж воздушный.

– Скажите что-нибудь по-эстонски, – попросил Бондарь.

– Хеад исту, харра Спитсы-ын, – улыбнулась Ингрид. – Ма армастан Эести.

Это звучало довольно мелодично и протяжно. Отметив про себя, что все ударения падают на первый слог, Бондарь заинтересованно приподнял брови:

– Что это значит?

– Я пожелала вам приятного аппетита, господин Спицын, и сказала, что люблю… – Ингрид лучезарно улыбнулась Вере, – люблю Эстонию.

Бондарь отметил про себя, что профессорская невеста настоящий полиглот, но Вера, похоже, сделала какие-то иные выводы. Брошенная ею ложка вызывающе звякнула.

– Расскажите нам что-нибудь, – попросила она Виноградского, наградив Ингрид мстительным взглядом. – Вы ведь ученый и наверняка знаете так много.

– Гм, мои познания носят весьма специфический характер, – смутился Виноградский. – Хотя без них невозможна полная картина мира. Он населен не столько видимыми существами, сколько микроорганизмами, которых в миллионы… в миллиарды раз больше, чем людей. Возьмем, например, бактерии. – Виноградский сложил пальцы щепотью. – Хотя они служат пищей для простейших, случается, что последние сами становятся жертвами бактерий. Классическим примером служит симбиотическое равновесие между водными амебами и легионеллами, когда бактерии также являются эндосимбионтами, но не облигатными, а факультативными…

– Мне кажется, что ты выбрал неудачную тему, – заметила Ингрид, собирая на поднос грязные тарелки. – Девушке скучно тебя слушать…

– Скучно? – Виноградский недоверчиво уставился на Веру. – Да ведь она сама, как любой человек, является лишь ходячей вселенной для всевозможных бактерий! Сейчас уже и не вспомнишь, кто первый пустил в оборот крылатую фразу о том, что человек – самое могучее существо на Земле. Нет, мол, у него достойных соперников. Царь природы, как же! – Виноградский демонически расхохотался. – Десятилетиями кочует эта сентенция по школьным учебникам, никем не подвергаемая сомнению. Хотя у микробиологов имеется на сей счет своя точка зрения. Ибо достойные враги у человека есть, и они тем страшнее, что с ними невозможно бороться в открытую – лицом к лицу. Они невидимы невооруженным глазом, их можно разглядеть только в микроскоп.

– Это бактерии? – тревожно спросила Вера.

– Это «сыйр», – сказала подоспевшая с подносом Ингрид, – особое блюдо из кислого творога. А это копченая форель «суитсукала»… кровяная колбаса… свиные ножки с горохом…

– Очень вкусно, – искренне сказал Бондарь, угостившись кровянкой, которая называлась здесь «веревёрст». – Кажется, я начинаю понимать, что удерживает вас в Эстонии, Сергей Николаевич. – Отличная кухня, замечательный дом. Действительно, на кой черт вам Россия? Правда, на вашем месте я бы и в Америку не поехал. Зачем она вам? И главное, зачем ей вы?

Виноградский взглянул на гостя так, словно тот сморозил несусветную глупость.

– Как раз Америке я очень нужен, – заявил он. – Мои труды представляют огромный интерес для науки. Ведь я микробиолог, а опытные специалисты в этой области требуются повсюду. Бактериология – самая передовая наука современности.

– Все эти вирусы, микробы… бр-р! – Вера передернулась. – Как вспомню про сибирскую язву, так вздрогну. Неужели люди продолжают изобретать и применять бактериологическое оружие?

Молодец девочка, мысленно похвалил напарницу Бондарь, выжидательно глядя на Виноградского. Тот не замедлил оседлать любимого конька.

– А как же! – воскликнул он, выпучив глаза. – Как же не использовать бактериологическое оружие, если оно столь эффективно? Бомбы и пули поражают лишь определенные объекты на конкретном участке, раненые быстро выздоравливают и возвращаются в строй. Иное дело живые бактерии. – Виноградский причмокнул губами. – Передаваясь от человека к человеку, стремительно распространяясь повсюду, они наносят непоправимый ущерб. Более того, проникая в человеческий организм, бактерии дают высочайший процент смертности. Люди после бактериологического поражения выздоравливают редко, крайне редко. С его помощью можно уничтожить все человечество. Это поистине абсолютное оружие!

– И вы тоже могли бы создать нечто подобное? – прошептала Вера.

– Вздор, – насупился Виноградский. – Для подобных исследований необходима соответствующая лаборатория. Время ученых-одиночек давно прошло. Современную науку двигают коллективы профессионалов.

– А если бы вам предложили возглавить такой коллектив? – спросил Бондарь.

– Уже…

– Сергей Николаевич хочет сказать, что уже поздно, – вмешалась Ингрид, стиснув пальцами пятерню жениха. – Конечно, мы могли бы выпить кофе, но этого не следует делать на сон грядущий.

Шумно отодвинув стул, она встала. Последовавший ее примеру Виноградский виновато улыбнулся:

– Ингрид взялась заботиться о моем здоровье. Она хочет, чтобы я приехал в Америку полным сил и бодрости.

– Разумеется, милый. – Ингрид занялась обтряхиванием спины своего избранника. – Ведь нам предстоит свадебное путешествие, и я хочу, чтобы оно было таким же насыщенным, как у наших дорогих гостей. – В ее улыбке, адресованной Бондарю и Вере, читалась плохо скрываемая издевка.

Оставалось лишь встать из-за стола и пожелать хозяевам спокойной ночи. Они хором ответили тем же. Следовало ли из этого, что предстоящая ночь действительно будет спокойной?

Глава 11

Брюнетки начинают и выигрывают

Едва перешагнув порог комнаты, Вера стащила через голову платье и яростно прошипела:

– Видеть их не могу! Белобрысая сука так и стелется, так и стелется, хотя на самом деле удушить нас готова. А этот старый козел? Из него труха сыплется, а он мечтает об уничтожении всего живого на планете!

– Ошибаешься, – задумчиво возразил Бондарь. – Бактерии, они ведь тоже живые. Надо полагать, Сергей Николаевич любит их гораздо больше людей.

– Ты слышал, он собирается в Соединенные Штаты? Представляешь, что будет, если ему действительно выделят лабораторию? Они потравят всех обыкновенной водой из водопроводного крана!

– Во-первых, не всех, а только людей второго сорта, таких, какими являемся, например, мы с тобой, – негромко произнес Бондарь. – Во-вторых, до Штатов далеко, а мы рядом. В-третьих, не ори на весь дом, нас могут подслушивать.

– Ты думаешь? – насторожилась Вера.

– Почти убежден в этом.

– Почему?

– Вспомни, как усмехнулась Ингрид, когда говорила про насыщенное свадебное путешествие. – Бондарь сокрушенно повертел головой. – Достаточно было послушать наш разговор перед ужином, чтобы сообразить, что никакие мы не молодожены.

– Ну это еще вилами по воде писано, – заявила Вера, избавляясь от колготок. – Мнение Ингрид ничего не значит. Главное, чтобы профессор ничего не заподозрил. Я знаю способ.

С этими словами она направилась в ванную, но была перехвачена Бондарем, склонившимся к ее уху.

– Завтра утром останешься с Виноградским наедине, – шепнул он. – Постарайся убедить его в том, что Россия предпочтительней Америки. Тем более в компании такой девушки, как ты.

– Навешать лапши на уши – сколько угодно, – тихо отозвалась Вера, – но спать с этим бактериофагом я не собираюсь, так и знай.

Рука Бондаря скользнула по ее плечу, добралась до шеи и усилила хватку.

– Ты сделаешь все, что потребуется, – холодно сказал он. – Мы не имеем права отдавать профессора ни Западу, ни кому бы то ни было еще.

– У него полная голова перхоти! – пискнула Вера.

– У него полная голова идей, которыми мечтают завладеть наши враги.

– Так надо вышибить ему мозги, и дело с концом!

– В самом крайнем случае, – сказал Бондарь, разжимая пальцы. – Если не получится по-хорошему. Идеи Виноградского могут пригодиться родине.

Машинально потирая горло, Вера недоверчиво спросила:

– Какая разница, кто запустит бактерий в водопровод, мы или американцы?

– Глупая, неужели ты не понимаешь, что для нас это просто одна из мер безопасности? Есть такое понятие: оружие сдерживания. Если бы у нас не было ядерных боеголовок, на нас давно сбросили бы ядерную бомбу. То же самое с любыми другими видами вооружений.

– Как в той песне получается, – вздохнула Вера. – «К нам не подходи, к нам не подходи, а то зарежем».

– Что-то в этом роде, – согласился Бондарь.

– Эх, кто бы знал, как я ненавижу все эти ваши мужские хитрости. Игры патриотов, блин!

С этими словами Вера скрылась за дверью ванной комнаты. Проводив взглядом ее стройную фигуру, дважды перечеркнутую полосками черного бюстгальтера и таких же черных трусиков, Бондарь разделся и лег на кровать, предварительно выложив на тумбочку сигареты и зажигалку.

Курить, как ни странно, не хотелось. Хотелось спуститься вниз, взять за шкирку свихнувшегося ученого и встряхнуть так, чтобы вся перхоть осыпалась с него раз и навсегда, вместе с волосами. Дожил до седин, старый идиот, а ума-разума не нажил. Разве он не соображает, что делает? Неужели ему не ясно, что любая теория подразумевает переход к практике? Или ему безразлично, на чем делать деньги и славу?

Взгляд, которым встретил Бондарь Веру, был таким жестким и непримиримым, что она невольно остановилась, словно наткнувшись на невидимое препятствие.

– Ты что? – спросила она инстинктивно закрывая грудь руками.

– Ничего, – пожал плечами Бондарь. – Думаю.

– О чем? – добравшись до кровати, Вера проворно нырнула под одеяло.

– О том, что не хрен расхаживать голышом в присутствии малознакомых мужчин.

Погасив свет, Бондарь повернулся на левый бок и зажмурился. Тело, прижавшееся к его спине, было влажным и прохладным, но почему-то казалось обжигающим. Особенно горячей воспринималась нога, заброшенная на бедро Бондаря. А там, где эта нога заканчивалась, вообще пылали уголья.

– Кто-то обещал лишить меня интимных услуг, – проворчал он.

– Конспирация, – ханжески вздохнула Вера. – А вдруг нас подслушивают? Мы должны вести себя естественно.

Дальше все происходило вроде бы против желания Бондаря, но не без его участия. Оседлавшая его Вера помогла себе двумя руками и, охнув, осела ниже сантиметров на двадцать с лишним. Ее тело лоснилось в темноте, как статуя из темного дерева. Давая Бондарю вдосталь полюбоваться собой, она сделала несколько пробных круговых движений тазом, а потом по-жокейски наклонилась вперед и затеяла такую неистовую скачку, что он услышал лязганье ее зубов.

Первый стон застал его врасплох. Ему показалось, что он оглох, поскольку жаркие Верины губы как раз ловили его ухо. Продолжение оказалось еще более впечатляющим. Не позволяя заткнуть себе рот, Вера разразилась целой серией воплей, звучавших все пронзительней, все отчаянней. Когда, наконец, этот кошачий концерт закончился, Бондарь снял ее с себя и, потянувшись за сигаретой, сердито спросил:

– Ты с ума… – его голос прервался. – Ты с ума сошла? Всю округу всполошила.

– Пусть… – Вера тоже задыхалась, – пусть знают наших. У нас медовый месяц или как?

– Во всем нужно знать меру, – продолжал ворчать Бондарь, кое-как совмещая пламя зажигалки с прыгающей в зубах сигаретой.

– В следующий раз обещаю молчать, как рыба.

– В следующий раз я заранее замотаю тебе голову одеялом.

– Что ж, я согласна, – покорно вздохнула Вера, завладевая тлеющей сигаретой. – Дай только сделать пару затяжек перед смертью.

– Сегодня – живи, – великодушно разрешил Бондарь.

– Нет уж, помирать так помирать. Считай, что следующий раз уже наступил.

Ее рука змеей скользнула вдоль туловища Бондаря, и он понял, что она не шутит.

Глава 12

Сентиментальная прогулка

На протяжении всего утреннего кофепития Ингрид хранила молчание оскорбленной девственницы. Когда Бондарь поинтересовался, почему профессор не вышел к завтраку, она поджала губы и сказала, что Сергей Николаевич не смог заснуть вовремя и попросил его не будить.

– Я себя тоже неважно чувствую, – призналась Ингрид, манерно прикасаясь кончиками пальцев к вискам.

– Зато я как заново на свет родилась, – поведала Вера, сладко потягиваясь и жмурясь. Походила она при этом одновременно на мартовскую кошку и египетскую фараоншу. И та, и другая с толком провели ночь, а уж Вера блаженствовала за них обеих.

– Храбрится, – сказал Бондарь, кивая на нее. – Совсем расклеилась после дальней дороги. Сопли, кашель, головная боль.

– У меня? – изумилась замершая Вера.

– У тебя, у тебя, радость моя. Так что сиди дома, выздоравливай. Любоваться окрестностями сегодня буду я один. Если, конечно, наша милая хозяйка не согласится побыть моим гидом. – Бондарь улыбнулся Ингрид, вопросительно вскинув брови.

Та наморщила лоб, обдумывая что-то, а потом с готовностью кивнула:

– Пожалуй, прогулка на свежем воздухе пойдет мне на пользу. Мне нужно на сборы пятнадцать… нет, десять минут.

– Поздравляю, – прошипела Вера, когда Ингрид удалилась из кухни. – Ты своего добился.

– Главное, чтобы ты своего добилась тоже, – невозмутимо ответил Бондарь. – Я сделаю все, чтобы наша прогулка продлилась как можно дольше. Напои профессора кофе и прояви живой интерес к его россказням о бактериях. Полагаю, этого будет достаточно, чтобы его сердце растаяло.

Оставив Веру яростно сопеть и раздувать ноздри, он набросил пальто и вышел во двор, чтобы распахнуть ворота и прогреть двигатель «Ауди». Машина блестела от мелких каплей дождя. По небу неслись серые облака, растрепанные ветром. В просветах мелькал медный диск солнца, на него можно было смотреть не щурясь. Небо, облака и солнце выглядели холодными и чужими.

Включив дворники, чтобы протереть мокрое стекло, Бондарь поморщился. Визгливые звуки напомнили ему ночной концерт, который закатила Вера. Кажется, она переусердствовала. «Вот же взбалмошная девчонка», – подумал Бондарь, но разозлиться по-настоящему не сумел. Более того, на его губы так и просилась неуместная усмешка. Пришлось срочно прикуривать сигарету. Когда стискиваешь фильтр зубами, улыбка не так заметна.

Открылась дверца, Ингрид молча скользнула на свободное сиденье и занялась натягиванием юбчонки на гетры, что было занятием кропотливым, но совершенно бессмысленным. Свою розовую курточку она застегнула до самого подбородка, а волосы зачесала за уши и спрятала под воротник. В таком виде она смахивала на старшеклассницу из американского фильма. Полная противоположность Вере с ее вызывающей чувственностью. Что ж, женщины любят и умеют играть на контрастах. Это хорошо. Устав от фурии, ты всегда можешь отдохнуть в обществе ангелочка.

– Куда держим путь? – осведомился Бондарь, выезжая из двора.

Справа виднелся городок, состоящий из низких домиков, раскрашенных в пастельные цвета. Туда вела узкая дорога, покрытая свежим слоем гудрона. Протянувшись мимо особняка Виноградского, она убегала за аккуратные песчаные дюны, поросшие таким же аккуратным камышом. Впереди торчала водонапорная башня, соединенная с шоссе узкой грунтовкой.

– Я хочу показать вам удивительное место, – сказала Ингрид, акцент которой был не менее иностранным, чем раскинувшийся вокруг ландшафт. – Поворачивайте налево.

Бондарь подчинился. Дорога была пустынной, если не считать одинокого велосипедиста, попавшегося навстречу. Округа дышала чинным спокойствием и благопристойностью. Подошва Бондаря непроизвольно вдавила педаль акселератора, рука сдвинула рычаг скорости. «Ауди» чуть не взлетела над шоссе и, визжа тормозами, заложила такой крутой вираж, что Ингрид ударилась о каменное плечо спутника.

– Прекратите эти фокусы, – потребовала она, поправляя подол юбки. – Вы не в России.

– То-то и оно, – буркнул Бондарь.

– Не любите цивилизацию? – понимающе усмехнулась Ингрид.

– Смотря что считать цивилизацией.

«Ауди» затормозила на пересечении с новой дорогой. По левую руку от Бондаря раскинулся ухоженный парк. Справа торчали редкие сосны, перечеркивающие морское побережье. Цвет воды немногим отличался от асфальта, зато песок выглядел неправдоподобно белым.

– Это цивилизация? – спросил Бондарь, кивнув на странное сооружение в глубине парка. Оно представляло собой пирамиду из целлофановых нитей, поблескивающих на солнце. Щит, установленный рядом, гласил: «Avant Garde Church Parnu-2004».

– Искусство, – пожала плечами Ингрид.

– Вы прямо как дети. Строите из кубиков всякую ерунду, обклеиваете их яркими фантиками и носитесь с ними как с писаными торбами. Кому это нужно?

– Так ведь культура!

– Культура-мультура, – усмехнулся Бондарь. – Куда едем? Обозревать эстонскую пирамиду Хеопса? Или в парке имеются иные достопримечательности? Памятник балтийской салаке в стиле модерн? Скульптура фашистского легионера, топчущего русского оккупанта?

– Оккупантов нигде не любят, – сухо сказала Ингрид.

– И в вашей Америке?

– Особенно в Америке.

– Поговорите об этом с иракцами, афганцами, сербами.

– При случае. – Ингрид не просто поджала губы, а втянула их внутрь. – Нам прямо.

«Ауди» покатила дальше. Метров через триста хорошая дорога закончилась, сменившись порядком покореженным асфальтом. Мимо тянулась изгородь из ржавой колючей проволоки. Впереди то и дело возникали симпатичные зверьки, похожие на нутрий. Завидев машину, они ловко ныряли под изгородь и скрывались в зарослях. Один раз дорогу пересекла белка, молнией взлетевшая на сосну. Еще одним представителем местной фауны были утки, с треском вспархивающие над камышами.

– Мы забрались в настоящие дебри, – притворно забеспокоился Бондарь. – Здешние хищники не опасны?

Ингрид вздрогнула и подозрительно покосилась на него.

– Тут нет хищников, – сказала она.

– Не может быть, – резвился Бондарь. – В Эстонии, как в Греции, есть все: львы, тигры, волки, дикие собаки динго. Вы боитесь диких собак?

Шутка была воспринята, мягко говоря, с прохладцей. Смерив спутника не слишком приязненным взглядом, Ингрид кивнула на просвет среди сосен:

– Еще полкилометра, и мы на месте.

Так и вышло. Выбравшись из машины, Бондарь завертел головой, пытаясь сообразить, что за восьмое чудо света будет предложено его вниманию. Пляж был пустынен и непригляден, как пейзаж, нарисованный с помощью двух-трех акварельных красок. Смазанная зелень сосен, размытый горизонт, свинцовое море, серый каменный мол, уходящий вдаль километра на два. Заканчивался он маяком, от которого веяло запустением и стариной.

* * *

– Смотрите, – сказала Ингрид, по лицу которой стегали пряди волос. Ветер по одной выдергивал их из-под воротника и грубо трепал их, словно это были не волосы, а стебли жухлой травы.

– Куда? – недоуменно спросил Бондарь.

– Неужели вы не видите? Мол.

– Угу, мол. Что в нем особенного?

– Сергей Николаевич говорит, что он появился еще в 1864 году.

– Он выглядит несколько моложе, – пробормотал Бондарь.

– Мол?

– Ваш жених.

– Не смешно, – укоризненно сказала Ингрид. – Ему всего лишь шестьдесят.

– Молу?

– Сергею Николаевичу! Вы действительно тупой или прикидываетесь?

– Тупой, – развел руками Бондарь. – Хоть убейте, а ваш заброшенный причал не производит на меня никакого впечатления.

– Говорят, что если дойти до маяка и выпить там шампанского, то это принесет счастье. – Ингрид безуспешно попыталась пригладить волосы. – Для верности необходимо наступить на последний камень у моря.

– Небезопасная забава. Прыгая по камням после шампанского и утонуть недолго.

– Тут мелко. Метра два-три от силы.

– Но не по колено, – заметил Бондарь. – Даже пьяному. Впрочем, я готов рискнуть.

– Вы о чем? – удивилась Ингрид, машинально выплевывая лезущие в рот волосы.

– Предлагаю смотаться за шампанским и попытать счастья вместе. Одного на двоих будет в самый раз.

– Спасибо, но я уже нашла свое счастье. Кроме того, на маяке водится привидение. Местные жители называют его Гневной Рыбачкой.

Ингрид медленно побрела вдоль берега, Бондарь последовал за ней. Море плескалось у их ног, облизывая оставленные на песке следы. Пахло солью, свежестью и безбрежным простором. Крики чаек были исполнены необъяснимой тоски.

– И зачем только вы приехали в Пярну? – воскликнула Ингрид после минутного молчания.

– Чтобы провести здесь медовый месяц, – сказал Бондарь.

– Вам следовало поискать какое-нибудь другое место, Женя…

– Почему, Ингрид?

– До вашего появления все было просто и ясно. А теперь…

– Что теперь?

– I am confused, – перешла на английский Ингрид. – I don…t know what to do.

Это означало, что она сбита с толку и не знает, как быть, но Бондарь не стал обнаруживать свое знание английского языка. Почему-то ему казалось, что разговор неспроста и нужно держать ушки на макушке.

– Я в эстонском ни бум-бум, разве вы забыли? – напомнил он.

– Это был английский, – тихо сказала Ингрид.

– И что вы сказали?

– Forget it! Забудьте. Я такая сумасбродка!

Они молча развернулись и пошли в обратном направлении.

– Давайте начистоту? – предложил Бондарь.

– Давайте. – Ингрид остановилась, сунув руки в карманы, расставив ноги и наклонив голову, чтобы нельзя было увидеть выражение ее лица.

– Мне кажется, что вы хотите мне что-то сказать.

– Хочу. Но сначала я предпочла бы выслушать вас.

– Профессор Виноградский…

– Что профессор Виноградский?

– Не слишком ли он стар для такой девушки, как вы? – заговорил Бондарь, как бы рассуждая вслух. – И чем вы станете заниматься в Пярну? Подавать обеды курортникам? Вязать носки на продажу? Писать книгу «Тысяча и один способ приготовления кровяной колбасы»? Все эти увлекательнейшие занятия заставят вас сходить с ума от тоски. Видели когда-нибудь собаку, воющую на луну? Вот и вам захочется делать то же самое.

– Почему вы постоянно говорите о собаках? – сердито спросила Ингрид. – То дикие, то воющие…

– Виноват, – сказал Бондарь. – Давайте вернемся к милому вашему сердцу Пярну. Эстонские деревушки похожи как две капли воды: одинаковые домики, маленькая центральная площадь, на которой по праздникам отплясывают упившиеся пивом хуторяне, ратуша, почта, полицейский участок. Темы для разговоров всегда одни и те же: чей петух чью курицу топтал, кто и когда свинью зарезал, какая погода была вчера и какая предвидится завтра. Неужели это так интересно в вашем возрасте?

– Мы уедем в Америку, сказано же вам, – нервно отозвалась Ингрид.

– Ну в Америке, конечно, будет веселее, – согласился Бондарь. – Главное, приобрести элегантную щеточку, с которой будет не стыдно показаться в обществе.

– Щеточку?

– Ну да. Не станете же вы стряхивать пыль с профессора собственной рукой. Это неприлично.

– На Сергее Николаевиче нет никакой пыли! – выкрикнула Ингрид.

– Пардон, – сказал Бондарь. – Имелась в виду перхоть.

– Зачем вы издеваетесь надо мной?

– Чтобы вызвать вас на откровенность. Впервые слышу о молодых, сексапильных американках, подыскивающих женихов в эстонской глуши. Это весьма подозрительно.

– Ладно, – процедила Ингрид. – Сами напросились.

– На что? – спросил Бондарь, ошарашенный внезапной угрожающей интонацией, прорезавшейся в голосе спутницы. Кроме них на берегу не наблюдалось ни единой живой души, в руках Ингрид не было не то что оружия, но даже шпильки или пилочки для ногтей.

– Испугались? – усмехнулась она.

– Мне нечего бояться. Я просто полюбопытствовал, на что я напросился.

– На откровенность. Вы ведь этого добивались?

– Можно сказать, что так, – подтвердил Бондарь, скользя взглядом по пустынной округе.

– Дайте мне ключи от машины, – узкая ладонь Ингрид требовательно выдвинулась вперед.

– Зачем?

– Я поеду за шампанским. Мы вместе выпьем его, и я расскажу вам все. А потом мы вместе отправимся на дальний конец мола, чтобы загадать желание. Одно на двоих, как вы того хотели. – Ингрид посмотрела Бондарю в глаза. – Я ужасная трусиха, учтите. Нерешительная, безвольная, слабохарактерная. Без шампанского у меня ничего не выйдет. Это единственное средство, способное развязать мне язык.

– Мы можем поехать вместе, – предложил Бондарь.

– Нет, – решительно возразила Ингрид. – Я хочу, чтобы у вас было время хорошенько подумать. Действительно ли вы хотите услышать от меня правду? После того как я сделаю признание, у вас не останется выбора. – Она таинственно понизила голос. – Вам придется забрать меня отсюда. Понимаете, что я имею в виду?

– Вы…

– Тс-с! Давайте ключи и приберегите остальные вопросы на потом. Я возвращусь через полчаса, даю вам слово. – Ингрид печально улыбнулась. – Биография у меня не безупречная, но угоном машин я не занимаюсь.

Бондарь сделал вид, что поправляет пальто и убедился в том, что легкий, плоский «Вальтер» находится там, где ему надлежит, с левой стороны груди, в пижонской кобуре, полученной в управлении. Риск был минимальным. Незаметно приблизиться к Бондарю не сумела бы даже змея. Не станут же его уничтожать управляемой ракетой, как проделывают это израильтяне с лидерами «Хамас». Высадки морского или воздушного десанта тоже можно было не опасаться, поскольку для такой карликовой страны, как Эстония, это приравнивалось бы к общевойсковой операции.

– Держите, – протянув Ингрид ключи, Бондарь заглянул ей в глаза. Неужели она решила открыть свои крапленые карты? Что это – мимолетный женский каприз или обдуманное решение?

Радужки ее глаз были прозрачными, как две льдинки, но заглянуть сквозь них в душу не получилось. Завладев ключами, она поспешила отвернуться. Бондарь уж решил, что не дождется от нее ни единого слова на прощание, но, пройдя несколько шагов, она остановилась и спросила, почти не поворачивая головы:

– Напомните мне вашу знаменитую поговорку. Кто не пьет шампанского, тот не рискует, так?

– Наоборот, – ответил Бондарь.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского?

– Правильно.

– Когда я вернусь, за это и выпьем, ладно?

– Договорились.

– Koike head… Vabandage…

– Что вы сказали? – переспросил Бондарь.

– По-русски: всего хорошего, – откликнулась Ингрид, возобновляя движение. – Good luck – по-английски.

– А второе слово?

– Sorry…

Ветер подхватил ответ и унес в неведомые дали, но Бондарь успел расслышать. И, оставшись один, он задумался: а за что, собственно говоря, извинилась Ингрид? Если таинственная невеста Виноградского намерена сделать какое-то чистосердечное признание, то она вправе рассчитывать на благодарность, а не на осуждение. Если же ее поездка является лишь поводом для того, чтобы улизнуть, то нужно ждать подвоха. В чем он может заключаться?

Необходимость строить догадки отпала одновременно с появлением серебристого джипа, выпрыгнувшего из-за песчаной дюны, как чертик из табакерки. Он остановился на таком расстоянии, что различить его номерной знак было невозможно. Сколько человек притаилось за тонированными стеклами и как они выглядели, Бондарь так и не узнал.

Из распахнувшейся задней дверцы выскочили отнюдь не люди.

– Ни хрена себе, – прошептал Бондарь, озираясь в поисках подходящего укрытия.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось только бескрайнее море и песчаный пляж, вылизанный ветром. Да еще небо, искать спасения на котором офицеров ФСБ не приучили. Так что никакого укрытия не было. Лишь стремительно надвигающаяся опасность, встретить которую предстояло лицом к лицу.

Глава 13

В любви все возрасты проворны

Хуже нет, чем ждать и догонять, решила Вера Савич, привыкшая сначала действовать, а потом уж сокрушаться по этому поводу. Прокравшись в спальню, пропитанную несвежим старческим дыханием, она постояла немного на пороге, неприязненно разглядывая похрапывающего Виноградского. Его седые патлы, разметавшиеся по подушке, напоминали лохмотья паутины, а разинутый рот вызывал непреодолимое желание плюнуть туда и стремглав броситься наутек, как если бы это была нора какого-то кошмарного паука-птицееда.

Давно уже люди не вызывали у Веры такой ненависти и такого отвращения. Профессор был противен ей, как вредоносные бактерии, которым он посвятил свою жизнь. Она бы не удивилась, если бы увидела их невооруженным глазом. Например, копошащихся во рту спящего, подобно опарышам в выгребной яме.

Передернувшись, Вера скользнула взглядом по комнате. Ее глаза остановились на круглом зеркальце, тускло мерцающем на низком пузатом комоде справа. Протянув руку, Вера смахнула его на пол и тут же отпрянула. Дверь в спальню закрылась одновременно со звоном осколков. Сделав несколько бесшумных скачков, Вера на цыпочках вернулась за кухонный стол и поднесла к губам чашку с остатками остывшего кофе.

– Ингрид! – жалобно прокричал Виноградский из спальни. – Ты где, Ингрид?

Он позвал невесту еще несколько раз, перейдя на эстонский язык, но Вера не откликнулась. Наконец, встревоженный хозяин дома вышел из спальни и, шаркая ногами, притащился на кухню.

– Разбилось, – сказал он вместо приветствия.

– Доброе утро, – просияла Вера.

– Я спал, а оно само свалилось на пол. – Виноградский продемонстрировал зеркальце, оскалившееся сверкающими зубьями. – Почему? Должна же быть какая-то причина.

В своей полосатой пижаме и шлепанцах он отдаленно походил на ребенка, огорченного поломкой игрушки. Правда, не самой любимой и не самой главной. Этот седовласый морщинистый засранец имел в запасе кое-что поинтересней. Универсальную отраву, с помощью которой можно было отправить на тот свет сразу несколько миллионов человек.

– Зеркало разбилось? – посочувствовала Вера.

– Само, – печально покивал Виноградский.

– Плохая примета, очень плохая.

– Разве?

– А вы не знали? Разбитое зеркало в доме – к смерти.

– Ингрид! – трагически завопил Виноградский. – Куда ты подевалась?

– Поехала кататься с моим ненаглядным, – небрежно сказала Вера. – Присаживайтесь, будем пить кофе, курить и ревновать вместе.

– Я не употребляю кофе и не курю.

– Но немножко ревнуете, признайтесь? – Вера одернула подол футболки, отчего ее ноги оголились еще сильнее.

– Стараюсь быть выше этого, – Виноградский осторожно опустился на скамью, пощелкивая сочленениями, как поржавевший робот. Почистить зубы или хотя бы умыться он не счел нужным. Полагал, что и без того неотразим в глазах любой женщины?

– Я тоже не любительница страдать, – сказала Вера. – От ревности одна горечь. Предпочитаю сладкую месть.

– Ну вам рано думать о супружеских изменах, – заверил девушку Виноградский, выкладывая зеркало на стол и опасливо отодвигая его подальше от края. – Как же это могло случиться? Мистика, ну просто мистика!

– Никакой мистики. Ваша невеста с самого начала положила глаз на Женю. Дело житейское.

– Бац – и вдребезги! В голове не укладывается.

– Так всегда бывает, – гнула свою линию Вера. – Ты думаешь, что тебе хранят верность, а за твоей спиной вытворяют такое…

Прекратив свой бубнеж, Виноградский подозрительно уставился на Веру:

– Что вытворяют? Кто?

– Знаем мы эти прогулки, – туманно отозвалась она.

– Прогулки, н-да… Не самая лучшая погода для утреннего моциона. – Виноградский повернулся к окну. – Ветер, тучи, похоже, дождь собирается…

– Вот-вот, – поддакнула Вера. – Кому охота в такую холодрыгу по пляжу шляться? Сидят, небось, в машине, на заднем сиденье. Печку включили, музон. Им хорошо.

– Вы так спокойно говорите об этом…

– По правде говоря, я вышла замуж не из любви, а по расчету. – Утверждение сопровождалось пренебрежительным фырканьем. – Женя – преуспевающий бизнесмен. Чем не повод для брака?

– О времена, о нравы! – Виноградский сокрушенно помотал головой, осыпая перхотью клетчатую скатерть. – А я, признаться, решил, что вы влюбленная и, гм, пылкая пара.

– Это из-за того, что я ночью волю чувствам дала? – Вера засмеялась и махнула рукой. – Не обращайте внимания, Сергей Николаевич. Жениной заслуги в этом никакой. Так уж я устроена. – Она подалась вперед и доверительно понизила голос. – Чтобы довести меня до оргазма, достаточно потрогать меня немножко, вот я уже и готова. Ничего другого не требуется.

– Феноменально! – восхитился Виноградский. – Скажите, а не существует ли какого-нибудь секрета вашей повышенной… гм, восприимчивости? Дело в том, что Ингрид обладает очень уж спокойным, гм, темпераментом.

– Секрет во мне, – скромно ответила Вера. – Сексопатолог, к которому я обращалась, сказал, что я одна такая на миллион. Еще он сказал, что это самая необычная форма нимфомании, с которой ему приходилось сталкиваться. Называется… называется… – Вера подняла взор к потолку, притворяясь, что вспоминает мудреный термин, хотя зазубрила его еще на Лубянке. – Геро… геронтофилия, вот. А что это такое, мне не объяснили. Сексопатолог только ухмыльнулся многозначительно и погрозил мне пальцем. К чему бы это?

Виноградский с хрустом распрямился:

– Извините, я на минутку. Мне нужно подняться наверх.

Вернувшись обратно, он долго водил руками по скатерти, бессмысленно приговаривая:

– Так-так-так… Так-так-так…

Можно было не сомневаться, что подобная задумчивость была порождена изучением словаря иностранных слов или энциклопедии. Вера едва сдерживала шкодливую улыбку. Она-то знала, что скрывается под термином «геронтофилия». Болезненное стремление молодых людей к контактам с партнерами старческого возраста.

Ее, Верино, стремление к сидящему напротив хрычу в пижаме!

– Так-так-так, – бубнил Виноградский. – Любопытно, любопытно… Так-так-так…

Сейчас начнет лапать, добиваясь от меня неоднократных оргазмов, поняла Вера. Это уже перебор. Она посмотрела на часы и поспешила сменить тему разговора:

– Долго же они шляются. Вот возьму и тоже отправлюсь на прогулку. Пярну красивый город?

– Несравненный, – воскликнул Виноградский, пожирая ее глазами. – Но красивая одинокая женщина должна соблюдать при прогулке некоторые простые правила поведения. Хотите несколько практических советов?

– Конечно! – преувеличенно оживилась Вера.

– Хотя русский язык у нас знают почти все, но все же встречаются исключения. В таких ситуациях общайтесь либо по-английски, либо с помощью жестов.

– Я только один жест знаю. Ну тот, который делают с помощью среднего пальца.

Закашлявшись, побагровевший Виноградский продолжал:

– Главное, что надо запомнить, так это приветствие – tere.

– Тере?

– Тэрэ. Если вы не скажете этого слова, то вас могут принять за невежду. Кроме того, не нарушайте общественный порядок, не позволяйте себе каких-либо экстравагантных выходок, местные полицейские этого не любят. Вызывающих жестов тоже делать не рекомендую. – Виноградский насупился, явно припоминая какой-то случай из собственного опыта. – Например, у нас под угрозой большого штрафа запрещено распивать на улице спиртные напитки и пиво. Поэтому в Пярну вы не увидите людей с бутылками и банками в руках, как в России. Если уж очень захотелось пива, а до ближайшего бара слишком далеко (что само по себе в Эстонии маловероятно), то емкость с пивом необходимо поместить в пластиковый или бумажный пакет.

– А если мне захочется курить? – поинтересовалась Вера. – Куда прятать сигарету? В кулак или существуют какие-то специальные кулечки?

– Ну вы утрируете, – засмеялся Виноградский. – Курильщиков пока что не приравнивают к нарушителям порядка.

– Вопрос времени.

– Может быть, может быть. В Эстонии, как в любом высокоразвитом европейском государстве…

– Высокоразвитом? – переспросила Вера. – В чем это выражается?

Запнувшийся Виноградский нашелся лишь по прошествии нескольких секунд.

– Прежде всего, – сказал он, – это выражается в том, что у нас почти искоренена преступность. Гуляя в центре города, вы будете в полной безопасности даже в вечернее время.

– А в ночное?

– Сейчас, в марте, туристам ничего не угрожает ни днем, ни ночью. Преступления совершаются в основном летом. – Виноградский расправил плечи, словно это было его личной заслугой. – Вместе с туристами в Пярну приезжают воры-карманники, цыганки-гадалки и прочее отребье. Их жертвами становятся преимущественно финны, не знающие меры в употреблении спиртных напитков. Их специально подпаивают в барах, чтобы потом облегчить их карманы. Свиньи!

– Да, некрасиво, – согласилась Вера. – Подпоить, а потом обворовать – в этом есть что-то подлое.

– Я назвал свиньями финнов, которые надираются до поросячьего визга, – уточнил Виноградский.

– Вы не любите финнов?

– За что мне их любить?

– А эстонцев?

– В целом да. Но они совершенно не интересуются моими трудами, – досадливо поморщился Виноградский. – Ни защитными механизмами выживания бактерий и их токсинов, ни их приспосабливаемостью к хлористой среде. Поразительное равнодушие!

– Вы такой умный! – восхитилась Вера. – Я впервые общаюсь с настоящим ученым. Вы, наверное, очень состоятельный человек?

– Разбогатеешь тут, – буркнул Виноградский. – Эстонцы во всем стараются подражать своим капиталистическим братьям из Финляндии. Цены в магазинах запредельные. Коммунальные услуги раза в три дороже, чем в России. В каждом доме стоят счетчики не только на электричество, но и на газ, горячую и холодную воду. Приходится на всем экономить, считать и выкраивать. – Пощипывая мочку уха, Виноградский признался. – Надоело прозябать в нищете и безвестности. Скорее бы в Америку. Уж там мои мозги не останутся невостребованными.

Вера проследила за горделивым жестом, которым профессор погладил себя по волосам, и увидела целую тучу белесых пылинок, осыпавшихся вниз.

– Мозги теперь и у нас в почете, – произнесла она, проглотив тошнотворный комок в горле.

– Сомневаюсь, – сказал Виноградский. – Россия никогда не баловала своих лучших сынов. В советские времена три тысячи специалистов более двадцати лет трудились над тем, чтобы превратить в оружие сибирскую язву, сап, чуму, туляремию и другие смертельные болезни. Я был одним из них. А где благодарность?

«Тебе мало, что тебя до сих пор не поставили к стенке?» Изображая заинтересованность, Вера подперла кулаком подбородок и спросила:

– Если вы так стремитесь в Штаты, то почему вы до сих пор тут?

– Получить американское гражданство сложно, но мои шансы значительно возросли с появлением Ингрид, – пояснил Виноградский. – Она мой ан-гел-хранитель. Сама хлопочет о получении визы, ведет переговоры с американскими университетами, окружает меня заботой и лаской. Фея, настоящая добрая фея, иначе ее не назовешь.

«Тогда ты старый злобный гном, усыпанный перхотью с головы до ног!» – Вера сочувственно щелкнула языком.

– У вашей феи один существенный недостаток, – сказала она.

– Какой?

– Фригидность. В ваши годы рановато отказываться от плотских утех.

– А никто от них и не отказывается, – поспешил заявить Виноградский. – Что касается фригидности, то вы ошибаетесь. Ингрид ни разу не отказала мне в близости.

– Балтийская селедка тоже никому не отказывает в близости, – усмехнулась Вера. – Исправно спаривается с самцами, исправно мечет икру.

– Ну знаете ли! Сравнивать девушку с селедкой, это… это…

– Так ведь не с бледной же поганкой.

Виноградский хохотнул, но тут же взял себя в руки:

– Давайте сменим тему разговора, – строго сказал он. – Мне не нравится, когда посторонние люди обсуждают недостатки моей невесты.

– Как тогда насчет моих недостатков? – осведомилась Вера, сделавшись еще более порочной, чем она была на самом деле. – Их вы готовы обсуждать?

– Я… – Кадык Виноградского судорожно дернулся. – Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь.

– Мой муж со дня на день ожидает звонка из Лондона, – вдохновенно соврала Вера. – У него там намечается открытие совместного предприятия с англичанами. Если дело выгорит, Женя проведет в Лондоне не меньше месяца, так он сказал. В этом случае я буду вынуждена возвратиться в Москву без него. Давайте поедем вместе!

– А Ингрид? – заволновался Виноградский. – А помолвка? А Штаты?

– Никто ничего не узнает. – Вера перешла на страстный шепот. – Пусть Ингрид продолжает оформлять документы. Вы скажете ей, что должны забрать в Москве какие-то важные черновики… или пробирки с микробами… или… или не знаю что…

– Пробирок с микробами не бывает. Бывают…

– Ах, какая разница! Я живу одна, представляете? Ваши руки… – Вера покосилась на две пятнистые пятерни с набрякшими венами и подагрическими суставами. – Они, наверное, умеют ласкать по-настоящему.

– Чтобы выяснить это, совсем не обязательно ехать за тридевять земель, – оживился Виноградский, завладевая напрягшимися пальцами девушки.

Она выдернула их так поспешно, словно они угодили в пасти удава.

– Нет-нет, здесь у нас с вами ничего не получится.

– Но почему? – это был даже не возглас, а страстное мычание.

– Я не умею скрывать чувства, и муж сразу заметит, что со мной творится неладное, – сказала Вера, вставая. – Но если вы примете мое предложение, то не пожалеете. Дорога и проживание за мой счет. Кроме того, – поколебавшись, она решила выложить еще один фальшивый козырь, – кроме того, мой отец – большое светило в области макробиологии, вы могли бы выяснить у него условия работы в России.

– Но такой науки не существует! – воскликнул потрясенный Виноградский.

– Я имела в виду микробиологию, – поправилась Вера. – Папа выдвинут на соискание Нобелевской премии.

– Спицын, Спицын… Гм, Спицын? Странно. Никогда не слышал о таком бактериологе.

– До замужества я носила совсем другую фамилию, – выкрутилась Вера.

– Какую? – осведомился Виноградский, явно вдохновленный открывающимися перед ним перспективами.

– Не требуйте от меня открыть сразу все тайны, иначе мне нечем будет вас интриговать в Москве.

– В Москве, гм… Я должен подумать.

– Так думайте скорее! – произнесла скороговоркой Вера, направляясь к выходу. – Не мучайте меня, Сергей Николаевич. Во всем должна быть определенность, как в науке.

– Определенность, да, конечно…

Не сказав больше ни слова, Вера удалилась, оставив тупо кивающего Виноградского в положении буриданового осла, не способного выбрать одну из двух предложенных ему охапок сена. Очередного старого осла, попавшего в извечную женскую ловушку.

Глава 14

Собакам – собачья смерть

Выскакивая из машины, Скандик на мгновение опередил Викинга, и теперь задавал темп, опережая товарища на добрых пять метров. Прекрасный бегун, он рассекал воздух широкой грудью, готовый во что бы то ни стало выполнить приказ хозяина. Приказ был равносилен заповеди божьей, а боевой инстинкт лишь удваивал решимость Скандика. Он был бесстрашен, он был безжалостен и свиреп, как дьявол. То же самое касалось Викинга, следующего за ним стремительной тенью.

Они были похожи как две капли воды: выпуклые овальные глаза, клинообразные головы, увенчанные острыми треугольниками ушей, клыкастые пасти-пассатижи, длинные мускулистые шеи, выгнутые, как у заправских скакунов, коротенькие обрубки хвостов, вилять которыми было неудобно, да и ни к чему.

Скандик и Викинг…

Из-за коротких туловищ и тонких проворных лап они напоминали гигантских пауков, несущихся по песку. Черные, с песочно-желтыми подпалами, они достигали в высоту не менее 72 сантиметров, но выглядели значительно ниже, стелясь над землей. Их бег был настолько размашист, что обоих разворачивало наискось. Передние лапы выбрасывались максимально далеко, задние едва поспевали вовремя пружинить для следующего скачка.

Казалось, этих лап значительно больше, чем на самом деле, но их было ровно восемь – на двоих.

А еще восемьдесят четыре зуба, сверкающих от обильной слюны – тоже на двоих.

И восемьдесят девять килограммов общего веса.

Это были никакие не пауки, а две живые управляемые торпеды, поросшие короткой жесткой шерстью. Прирожденные убийцы. Доберманы Скандик и Викинг, Викинг и Скандик. Собаки с почти человеческим, но крайне ограниченным сознанием. Добро – это готовность убить любого, кто неугоден хозяевам. Зло – упустить добычу, которую велено разорвать.

Псы не тратили силы на яростный лай, поскольку сами по себе являлись воплощением ярости. Они не собирались предупреждать или пугать одинокого человека, застывшего у кромки моря. Они собирались перегрызть ему глотку.

В разные времена и в разных странах доберманов называли по-разному: и «заряженными пистолетами», и «собаками дьявола», и «черной смертью». Скандик и Викинг попадали под любое из этих определений. Их обучили находиться в состоянии постоянной настороженности, подозрительности, агрессии, пропитали лютой ненавистью к любому существу, пахнущему не так, как хозяева, выглядящему иначе или издающему иные звуки. Вторым безусловным требованием к доберманам являлась их безоговорочная преданность и послушание по отношению к тем, кого они почитали своими богами. Только они играли с псами, кормили их, дрессировали, покровительственно трепали собачьи холки. Присутствие посторонних Скандик и Викинг лишь терпели, не более того. Но стоило раздаться команде, как оба, ни секуны не колеблясь, бросались на ненавистного врага, чтобы задержать его или разорвать, если на то будет хозяйская воля.

Сегодня такая воля была высказана. Неистовый восторг туманил сознание доберманов. Ослепленные своей яростью, они не заметили одной странности, которая заставила бы насторожиться любого нормального пса, не превращенного хозяевами в четвероногое оружие.

Каждая дворняга знает, что страх имеет свой запах – едкий запах адреналина, который выделяет человек в момент испуга. А еще собачьи глаза способны разглядеть ауру, окружающую людей. Когда она имеет ровный багрово-оранжевый оттенок, лучше держаться на расстоянии… а еще лучше – убираться восвояси, если и не поджав хвост, то уж не оглядываясь. Потому что человек, окруженный таким свечением, слишком опасен. Потому что он умеет убивать ничуть не хуже доберманов. Потому что соприкасаться с его аурой – все равно, что соваться в огонь.

Ни Скандик, ни Викинг не осознали этого. Перед ними был враг. У них не было времени принюхиваться или приглядываться к попятившемуся человеку.

Зато атакованный ими человек успел сориентироваться и приготовиться к обороне. Он отказался от мысли выхватить пистолет, решив, что неизвестные в джипе только и ждут этого. Поддаться на провокацию? Раскрыть себя, спасая шкуру? Нет, господа нехорошие, не дождетесь. Вы видите перед собой не вооруженного сотрудника ФСБ, а обычного туриста в нелепом длинном пальто. Растерянного коммерсанта Спицына, отступающего в море, словно ледяная вода способна остановить спущенных с поводков доберманов.

Спицын, возможно, и понадеялся бы на это, но Бондарь не собирался спасаться бегством. Прыгнувшего на него Скандика он встретил мощным ударом сцепленных рук, направленным слева-направо и снизу-вверх.

Отброшенный в сторону доберман описал плавную дугу и плюхнулся в море. Пасть, приготовившаяся сомкнуться на человеческой глотке, хлебнула горько-соленой воды, которая к тому же хлынула в ноздри, уши и выпученные глаза. Холодная ванна не остудила пыл Скандика, однако ошеломила его настолько, что он никак не мог сообразить, где он очутился, что делать дальше и, главное, куда подевался коварный враг.

Пока Скандик барахтался на мелководье, Бондарь был атакован вторым псом, взметнувшимся в воздух. Вот когда пригодилось ненавистное пальто, сослужившее обладателю добрую службу. Собачьи зубы вцепились в толстую ткань, но прокусить ее не успели. Обхватив узкую морду добермана обеими руками, Бондарь, помогая себе всем корпусом, крутнул его вокруг оси. Растопыренные лапы Викинга резко занесло вверх, шейные позвонки хрустнули под тяжестью сорокакилограммовой туши. Превратившись из служебной собаки в мешок с костями, он ощутил чудовищный удар об землю – шмяк! – и такую острую боль, что заскулил тоньше новорожденного щенка.

Он еще слабо ворочался на песке, не понимая, почему конечности отказываются ему повиноваться, когда настал черед искупавшегося Скандика. Не позволив псу выбраться на берег, Бондарь упал на него всем телом и прижал ко дну, сомкнув пальцы на жилистой собачьей шее. Когтистые лапы отчаянно царапали ткань промокшего пальто, вода бурлила, как кипяток, Бондарь прилагал все силы, чтобы эта мучительная процедура закончилась как можно скорее.

Примерно на двадцатой секунде Скандик прекратил сопротивление. Выждав еще немного, Бондарь тяжело встал, отстраненно прислушиваясь к журчанию льющейся с него воды. Доберман со сломанной шеей механически перекатывался с боку на бок, оглашая округу жалобным визгом. Не спуская глаз с тонированного джипа, Бондарь приблизился к нему и, улучив удобный момент, наступил псу на горло. Джип медленно тронулся с места, развернулся и, грузно раскачиваясь, скрылся за пологой дюной.

Отойдя от дохлого добермана, Бондарь машинально полез за сигаретами, достал раскисшую пачку и, скомкав ее, швырнул на песок. Пальцы еще немного подрагивали, сердце колотилось в ускоренном ритме, но мысли постепенно упорядочивались, выстраиваясь в некую логическую цепочку.

«Итак, люди (или человек) из серебристого джипа не пожелали обнаруживать себя. Не стали они также подъезжать вплотную, чтобы попросту расстрелять Бондаря. Остановились чуть ли не за полкилометра и натравили на него собак. С какой целью? Понятно, что его вряд ли рассчитывали убить таким образом. Напрашивалось два объяснения. Либо неизвестные желали просто напугать его, либо попытались вывести его из строя.

Выходит, – продолжал размышлять он, косясь на смятую пачку «Монте-Карло», – выходит Ингрид намеренно уехала с пляжа, чтобы не мешать замыслу своих сообщников. Она его подставила? Похоже на то. Девица не случайно вьется вокруг профессора, обещая ему райскую жизнь в Америке. Кто-то за ней стоит. Таким образом, у Бондаря и Веры появились конкуренты, к счастью, настроенные не слишком решительно. Пока что они обходятся полумерами, но что будет дальше?

Ближайшие действия Ингрид нетрудно предугадать. Чтобы остаться вне подозрений, она просто обязана вернуться к морю со своей никчемной бутылкой шампанского. Если ее уже предупредили по мобильнику о неожиданном исходе псовой охоты, она прикинется, что ничего не понимает. Если звонка не было, она как раз заготавливает трагические восклицания, которые намеревается издавать над истерзанным телом Бондаря».

* * *

Становилось прохладно. Ветер лез за воротник, гулял внутри промокших рукавов, холодил липнущие к ногам штанины. Согреваясь, Бондарь принялся расхаживать вдоль берега, бормоча под нос всплывшие в памяти стихи.

– Кого же молить нам о ласке, когда мы друг друга терзаем веками? И кто видит нас сквозь жестокие маски? – Повернув в обратном направлении, Бондарь ответил на вопросы: – Тот, кто грядет с облаками! – Он прошел несколько шагов молча, припоминая следующее четверостишие. – Ага… Мы в злобе слепой, как в неволе… Когда просветленье внезапно наступит, кому мы расскажем о страхах и боли? – Бондарь поднял взгляд к серому небу и выловил в закоулках сознания финальную строчку: – Тому, кто спасет и возлюбит.

Он частенько развлекался подобным образом, проверяя, не утратила ли прежней цепкости его память. Лирика его не привлекала, но однажды ему пришлось безвылазно просидеть в засаде полторы недели, а под рукой не оказалось ничего интереснее поэтического сборника. Тогда он проштудировал его от корки до корки, а на протяжении следующего месяца повторял пройденное, валяясь в госпитале с простреленным легким. Оставалось лишь пожалеть о том, что пищей для ума послужили стихи, а не какие-нибудь полезные сведения. Попадись молодому Бондарю словарь или разговорник, он владел бы сейчас дополнительным языком. Стихи практической ценности не имели. Тверди их хоть с утра до ночи, а мир не станет ни лучше, ни добрее.

– Ведь нас на Земле столько разных, – прошептал Бондарь, – нелепых, нетрезвых, с недобрыми снами… Кто сможет простить нас – безумных и грязных? – Он задумчиво почесал переносицу и уверенно закончил: – Тот, кто распят будет нами… Ну да, именно так.

Вишневая «Ауди», вынырнувшая из-за сосен, нарушила затянувшееся уединение Бондаря. Ему хотелось поскорей очутиться в теплом салоне автомобиля, но он остался на месте. Интересно, как Ингрид отреагирует на труп собаки? И вообще, удастся ли ей вести себя как ни в чем не бывало? Облегчать ей задачу Бондарь не собирался. Схватка с доберманами и купание в ледяной воде настроили его на довольно неприязненный лад.

– Ой, – пискнула Ингрид, прижав бутылку шампанского к груди, – что это?

– Где? – спросил Бондарь, озираясь.

– Собака, – пискнула она, выставив перед собой указательный палец. – Мертвая.

Ее глаза метнулись из стороны в сторону, выдавая растерянность. Бондарь поманил ее к себе:

– Идите сюда. Эта собака не кусается. С недавних пор.

– Бедная, – пискнула Ингрид, оставаясь на месте. – Кто ее убил?

– Позвольте задать вам встречный вопрос. – Давно у вас в Эстонии принято травить туристов, как зайцев?

– Прежде у нас такого никогда не бывало, – пролепетала Ингрид.

Щелк! – в мозгу Бондаря автоматически зафиксировалось это: «у нас». А как же Кливленд, штат Огайо?

– В таком случае, – сказал он, медленно приближаясь к девушке, – почин положен. Мне довелось стать свидетелем зарождения доброй эстонской традиции. Оказывается, тут входит в моду охота на людей.

– Я не думаю, что собак натравили умышленно, – сказала попятившаяся Ингрид. – Произошло какое-то недоразумение. Случайность.

Щелк! – Бондарь отреагировал и на эту оговорку. Она сказала «собак», хотя на песке валялся лишь один доберман, а второй пока что не всплыл и лежал на дне.

– Хорошенькая случайность! – воскликнул Бондарь, стремительно шагнув вперед, чтобы приблизиться к девушке вплотную. Споткнувшись о вылизанную волнами корягу, она с размаху села на песок и затараторила, испуганно тараща глаза:

– Я ни при чем! Меня здесь не было! Разве я виновата, что кто-то вывез псов на прогулку, а они набросились на вас?

– Вывез или, может быть, вывел?

– Понятия не имею. Какая разница?

– Разница есть, – недобро усмехнулся Бондарь. – Огромная. Доберманов специально привезли сюда на машине. Чтобы вовремя смыться.

Ингрид отбросила пряди, упавшие на лицо, и покачала головой:

– Говорю же вам: это трагическое недоразумение. В Пярну почти у каждого есть машина, да и собак хватает.

– Допустим. Но почему хозяин даже не попытался отозвать своих зверюг?

– Перепугался и удрал, – произнесла Ингрид скороговоркой. – Если бы собаки покусали случайного прохожего, ему грозило тюремное заключение.

– Ему грозит кое-что похуже. Встреча со мной.

– Почему вы так на меня смотрите? – истерически выкрикнула Ингрид. – Я ездила в магазин! Вот шампанское!

Бондарь отобрал бутылку и небрежно швырнул на песок. Потом наклонился, схватил сопротивляющуюся девушку за руки и заставил ее встать.

– Простудитесь, – мягко сказал он. – Сыро. Холодно.

– Господи, – спохватилась она, – вы же весь мокрый! Скорее домой! Мы выпьем горячего чаю, а потом я высушу и вычищу вашу одежду.

В ее тоне сквозило явное облегчение. Она явно настроилась на пару заслуженных оплеух. Но Бондарь был воплощением галантности.

– А как же прогулка по молу? – спросил он. – И как быть с шампанским, которое, надо полагать, достаточно охладилось?

– В другой раз, – помотала соломенными волосами Ингрид. – Хватит на сегодня приключений.

– Но я жду признания, – напомнил Бондарь. – И мы до сих пор не загадали желание. Одно на двоих.

– Нет, нет. Не сегодня.

– Ловлю вас на слове. Завтра. Прошу вас быть моим экскурсоводом по Таллинну.

– Сергей Николаевич неправильно нас поймет, – нерешительно произнесла Ингрид, но Бондарь успел заметить азартные огоньки, сверкнувшие в ее глазах.

– Вы скажете, что едете в американское посольство, – посоветовал он. – Это так естественно.

– Естественно? В компании молодого мужчины?

– На попечении профессора останется очаровательная жена этого молодого мужчины, – безмятежно заявил Бондарь. – Не приблудная кошка, между прочим.

– Ладно, уговорили, – махнула рукой Ингрид и нагнулась за бутылкой.

– Давайте разобьем на счастье, – предложил Бондарь.

– С ума сошли? – девушка задохнулась от возмущения. – Это дорогое шампанское.

– Я должен вам деньги?

Поколебавшись, Ингрид то ли скривилась, то ли изобразила нечто вроде улыбчивой гримасы скупердяйки, испытавшей внезапный порыв щедрости:

– Нет. Но обед в Таллинне за ваш счет.

– Бензин тоже, – заверил ее Бондарь. А сам подумал, что ему предстоят и другие непредвиденные расходы. Нужно было срочно обзавестись машинным маслом, дабы смазать побывавший в воде «Вальтер». Сердце подсказывало, что без стрельбы в тихом курортном городке не обойдется.

Глава 15

Нордическая сиеста

– Ну и вид у тебя! – воскликнула Вера, уставившись на переступившего порог Бондаря. – Такое впечатление, что ты не красотами Пярну любовался, а валялся в кустах! Да я как ревнивая жена просто обязана выцарапать тебе глаза! И оттаскать за патлы твою белобрысую…

– Ш-ш…

Бондарь приложил к губам палец, взял у Веры ручку, которой она заполняла кроссворд, и начертал в углу страницы:

«Придержи язык».

– Смотреть на тебя противно, – упрямо сказала Вера.

– Вот и не смотри.

Бондарь разделся, бросил пистолет в кобуре на кровать, сгреб ворох одежды и вынес за дверь.

– Ингрид поднимется и заберет, – пояснил он.

– С каких пор она взялась тебе прислуживать, эта белобрысая…

Палец Бондаря ткнул в размашистую надпись: придержи язык! Не промолвив ни слова, он захватил джинсы и удалился принимать душ, а когда возвратился, обнаружил Веру сидящей на кровати в той же позе, в которой он ее оставил. На ней было черное белье. Еще более черные волосы напоминали блестящий глянцевый шлем. Она была изящна, как шахматная королева, и ее тянуло потрогать, но Бондарю вовсе не хотелось признавать этого.

– Почему в трауре? – сухо спросил он.

– Самый подходящий наряд для безутешной вдовы, потерявшей мужа, – с вызовом ответила Вера. Ее бюстгальтер натянулся до такой степени, что Бондарю почудился треск рвущейся материи.

– Вдова выглядит цветущей, – заметил он. – Значит, дела у нее идут прекрасно.

– А ты как хотел? Я тоже не теряла времени даром. Наш профессор совсем…

Бондарь укоризненно поморщился и приложил к ушам поставленные трубочкой ладони, давая понять, что их могут подслушивать.

– Профессор совсем ничего не съел за завтраком, – закончила спохватившаяся Вера.

Наградой за такую сообразительность был одобрительный кивок. Дав понять девушке, что она должна продолжать в том же духе, Бондарь приступил к обыску комнаты. Первым делом он осмотрел выключатель, розетку и светильник на потолке. «Жучков» там не было, зато дохлых мух и комашек – сколько угодно.

– Эта синтетика ужасно электризуется, – пожаловалась Вера, проворно избавляясь от белья и ныряя под одеяло. – И вообще мне скучно, милый. Может быть, ты уделишь мне хоть немного своего драгоценного времени?

– Угу, – буркнул Бондарь, занявшись обследованием радиолы. – Я придумал развлечение, которое тебе должно понравиться.

– Правда?

– Правда. Возьми-ка путеводитель по Эстонии и почитай мне статью про Пярну. Ты ведь обожаешь читать вслух, дорогая.

Бросив на Бондаря убийственный взгляд, Вера дотянулась до брошюры с картами автомобильных дорог, полистала ее и открыла нужную страницу.

– Популярный летний курорт Пярну, – уныло забубнила она, – расположен на побережье одноименного залива в 130 километрах южнее столицы. Город известен в русских летописях как Пернава уже с тринадцатого века, три столетия спустя он стал полноправным членом Ганзы, а с 1838 года приобрел славу «летней столицы Эстонии». Кроме самых разнообразных оздоровительных учреждений и отменных пляжей, здесь множество архитектурных памятников, таких, как церкви Святой Екатерины и Святой Елизаветы с прекрасным органом… – Вера оторвалась от брошюры, чтобы недоуменно спросить: – Эй, о каком органе идет речь? – Она сделала ударение на первом слоге заинтересовавшего ее слова. – И почему он у них один на двоих?

– История об этом умалчивает, – рассеянно откликнулся Бондарь, заглядывающий под дешевые репродукции картин, развешанные на стенах.

– Надо же, – покачала головой Вера, возвращаясь к прерванному чтению. – Вызывают восхищение также Городская ратуша, Таллиннские ворота, Красная башня, музей Лидии Койдула и Чаплиновский художественный центр… Кто такая Койдула? И при чем тут Чаплин?

– Может быть, он был на ней женат? – предположил Бондарь, обходя комнату по периметру. – На этой самой Лидии Койдуле.

– Тут об этом ничего не сказано.

– Значит, они предпочитали не афишировать свой брак.

– Или Чаплин бросил ее на произвол судьбы, – сказала Вера.

– Не исключено, не исключено… – Бондарь принялся ощупывать стыки обоев на стенах.

– В точности, как ты меня.

– А? Не болтай глупости. Читай.

– Дальше начинается самое интересное, – объявила Вера интригующим голосом ведущей популярного ток-шоу. – Ложись рядом, а то все пропустишь.

– Не пропущу, – пообещал Бондарь. – Продолжай. Я прямо изнываю от нетерпения.

Его глаза медленно скользили по комнате, пока не натолкнулись на засохшие цветы в вазе. Разведчикам часто приходится иметь дело с хитрыми букетами такого рода. Бондарь осторожно осмотрел вазу, разочарованно поставил ее на место и прикрикнул:

– Я жду!

Вера вздохнула:

– К услугам отдыхающих более ста различных гостиниц, гостевых домов, мотелей и туристических хуторов как в самом Пярну, так и в ближнем пригороде. – Новый вздох. – Множество уютных кафе, баров и ресторанов предлагают не только национальные эстонские яства, но и дают возможность отведать блюда венгерской, мексиканской, греческой, русской, украинской, итальянской и китайской кухни… Слушай, ты должен угостить меня обедом, – заявила Вера, отшвырнув брошюру на тумбочку. – И вообще мне надоело сидеть в четырех стенах. Давай прогуляемся по городу.

– Непременно, – пропыхтел Бондарь, исследуя плинтусы. – Какой нормальный человек откажет себе в удовольствии побывать в музее Кондулайнен?

– Койдуле, – поправила Вера.

– Тем более.

– Но я хочу не в музей, а в ресторан.

– Считай, что мы уже там, – сказал Бондарь. – Прежде чем приступить к изучению меню, предлагаю немного выпить. – Не обнаружив микрофонов ни в мебели, ни в оконных рамах, он недоуменно оглядывался вокруг.

– Коктейль, если ты не против, – произнесла Вера со светской улыбкой. – В большом-пребольшом бокале. На три пальца «Гордона», на один – водки, на полпальца «Кины Ликлет». Все это хорошенько взбивается в шейкере, а потом добавляется долька лимона. Запомнил? Такой коктейль пили в одном фильме, который я смотрела в детстве. Еще тогда я дала себе слово обязательно попробовать его, когда вырасту.

– Заказ не принят, мадам, – отрезал Бондарь и, чуть помедлив, добавил: – Пусть нам лучше принесут водки. Настоящий джентльмен никогда не пьет больше одного графина до ужина, но этот графин должен быть большим, а водка – ледяной.

– Хотела бы я посмотреть на этого джентльмена после ужина, – протянула Вера.

– Вот, любуйся. – Бондарь присел на кровать и сунул напарнице недочитанный шпионский роман, на обложке которого был изображен лощеный франт в смокинге и бабочке. Трудно было поверить, что такой способен приговорить хотя бы полный стакан, не то что графин. Еще менее правдоподобным казалось отсутствие подслушивающих устройств в комнате.

Бондарь задумался. Если бы против них действовали, к примеру, американцы, они бы первым делом нашпиговали жилище Спицыных микрофонами. Чего-чего, а технического оснащения у ЦРУ хватает. А вот дрессированных доберманов у иностранных агентов в Эстонии нет и быть не может, сообразил Бондарь. Ему захотелось хлопнуть себя по лбу, но вместо этого он показал Вере жестом: «молчи». Она как раз набрала воздуху, чтобы выдать какую-то тираду, и обиженно захлопнула рот, отчетливо клацнув зубами.

Бондарю было не до нее. Он вычислял вероятного противника.

* * *

Когда-то Комитет государственной безопасности был сконструирован по образу и подобию СССР, так что «Лубянская империя» делилась на пятнадцать республиканских подкомитетов с жестким централизованным руководством. Оказавшись на территории отколовшихся государств, чекисты получили по наследству материальную базу и кадры, которые в тот момент находились в их распоряжении. Это и стало фундаментом всех новоявленных «служб», «агентств» и «комитетов».

В ряде республик бывший КГБ превратился в своего рода «преторианскую гвардию», преданную правящему клану и борющуюся с инакомыслием. Другие создали нечто вроде самой главной криминальной «крыши» в стране, а третьи попытались в уменьшенном масштабе возродить Комитет госбезопасности.

Главная особенность всех спецслужб постсоветского пространства состояла в том, что все они в том или ином виде были вынуждены использовать прежнюю структуру. Даже в Прибалтике, где разведка и контрразведка создавались с нуля, а аббревиатура КГБ приравнивалась к матерному ругательству.

Эстонцы понимали, что старых, опытных чекистов брать на работу нельзя: среди них слишком много русских. Ведь в прибалтийские управления Комитета почти не брали коренных жителей, поскольку почти у каждого в семье были ссыльные или осужденные за борьбу против советской власти. Поэтому в КГБ Эстонской ССР и в лучшие времена соотношение между местными уроженцами и русскими было пятьдесят на пятьдесят, и все они по определению не подходили для службы прозападному режиму. Если в новые структуры безопасности и брали ветеранов, то только технарей из оперативно-технического управления, отвечавшего за «прослушку». Молодых же сотрудников стали посылать на стажировку в ЦРУ. В результате в Прибалтике была создана принципиально иная, нежели в СССР, схема работы контрразведки. Если раньше в каждом крупном городе было здание КГБ, куда его сотрудники ходили на работу как обычные чиновники, то после обретения независимости прибалтийские спецслужбы ушли в тень. На легальном положении остались лишь руководители местных подразделений госбезопасности. Рядовые сотрудники действовали под прикрытием всевозможных коммерческих фирм, приторговывая, например, контрабандными цветными металлами.

В таких условиях спецслужбы Прибалтики оказались не в состоянии вести самостоятельную работу. А потому охотно пошли на контакт с «дружественными» иностранными разведками, работая «на подхвате». Британская секретная служба даже обзавелась собственным представительством в Таллинне. Англичане оказывали КаПо (полиции безопасности Эстонии) активную помощь в ведении контрразведывательной деятельности и в значительной мере определяли ее приоритеты. Кроме того, в 1997 году в стране были открыты представительства ФБР и ЦРУ, которые тоже оказывали «младшим эстонским братьям» материальную и техническую помощь, заодно планируя и проводя свои собственные операции.

Роль спецназа в Эстонии выполняла так называемая команда «К», на черной эмблеме которой сверкали серебристый череп и скрещенные кости. В 2001 году спецназовские молодчики вышли на улицы русскоязычного городка Палдиски и принялись избивать прикладами тех прохожих, которые не умели говорить по-эстонски. С тех пор подобные мероприятия вошли в обязательную программу обучения новобранцев.

Однако больше всего усердствовала Эстония на шпионской ниве, засылая агентов на территорию ненавистной России. ФСБ периодически отлавливала незадачливых прибалтийских джеймсбондов, но поначалу даже не сажала их в кутузку, брезгливо выдворяя из страны. Одним из таких супершпионов был некий Вилле Сонн, судьба которого типична для эстонских рыцарей плаща и шпаги. Прохиндей в свое время работал на Таллиннское управление КГБ, потом публично каялся в прессе, потерял работу, был сутенером, гробокопателем, пожарным и в конце концов по заданию КаПо очутился в Псковской области, где, по собственному признанию, «вел визуальное наблюдение за авиационными подразделениями и собирал политическую информацию». На деле это выражалось в том, что он прятался за кустами в районе военного аэродрома и штудировал псковские газеты, выискивая в них признаки «имперских амбиций РСФСР». Для маскировки Вилле Сонн притворялся, что сидит не просто так, а по нужде. Насколько было известно Бондарю, изловившие супершпиона солдаты отхлестали его ремнями по голой заднице.

Через несколько месяцев в том же Пскове был арестован некто Петр Калачев, также гражданин Эстонии. Этот хитрец угощал водкой прапорщика 76-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, назойливо задавая тому провокационные вопросы. Закончилось тем, что прапорщик засветил Калачеву промеж глаз и отволок в комендатуру.

Как только случалось нечто в этом роде, эстонская пресса поднимала вой, а власти принимались высылать из Таллинна российских дипломатов. По глубокому убеждению Бондаря, подобные акции служили единственной цели: умышленному и планомерному обострению отношений с Россией. Эстония, принятая в НАТО и ЕС, отрабатывала подачки. Излюбленным оружием эстонских спецслужб оставались подлые провокации. Судя по сорвавшемуся спектаклю с участием доберманов, они здорово поднаторели в своем деле.

Или же происшествие на пляже все-таки относилось к разряду несчастных случаев?

Так и не придя к однозначному выводу, Бондарь выглянул за дверь, возвратился на кровать, улегся на своей половине с заброшенными за голову руками и объявил:

– Мораторий на разговоры отменяется.

Вера демонстративно промолчала, притворившись увлеченной книгой.

– Как прошло общение с профессором? – спросил повернувшийся к ней Бондарь. – Он готов приударить за тобой?

– Завтра приударит, – процедила Вера. – Если ты и твоя белобрысая стерва снова отправитесь на прогулку.

– Отлично. Мы как раз договорились съездить в Таллинн.

– Быстрый же ты!

Обратив внимание на желчный тон, которым это было произнесено, Бондарь стиснул Веру в объятиях и вкрадчиво подтвердил:

– Быстрый. Но первой к финишу придешь ты, это я тебе обещаю.

Глава 16

И Гитлер такой молодой…

Тщательно выбритый, с полными карманами разменянных денег, в вычищенной и отутюженной одежде Бондарь чувствовал себя заправским туристом, выбравшимся на вечернюю прогулку. Вера держала его под руку и льнула к нему, как кошка. Мех ее шубки был пушистым и приятным на ощупь. Серьги в ушах девушки покачивались торжественно и чинно. С того момента, как они оставили машину на въезде в Пярну и пошли пешком, Вера смерила горделивым взглядом каждого попавшегося навстречу прохожего. К ее сожалению, людей на улицах было мало. Городок словно вымер. Вокруг царили тишина, благопристойность и скука. Создавалось такое впечатление, что гуляешь по ухоженному католическому кладбищу.

Как выяснилось, городок был настолько мал, что пройти от окраины до окраины через центр удалось минут за двадцать. Тогда супруги Спицыны развернулись и двинулись в обратном направлении, но уже другим маршрутом. Центр Пярну состоял из трех параллельных друг другу улочек, разительно отличающихся друг от друга. Казалось, что они застроены не только в разные столетия, но и в разные исторические эпохи. Здесь можно было обойти все вдоль и поперек несколько раз и не найти похожих друг на друга домов. При этом все здания были ухоженными, газончики напоминали миниатюрные поля для гольфа, а почти в каждом окне пестрели цветы.

Машин в городе было мало, и Бондарь не обнаружил ни одного серебристого джипа, как ни старался. Даже в самом центре можно было спокойно гулять по проезжей части. Изредка Спицыных обгоняли велосипедисты, для удобства которых имелись специальные дорожки и съезды.

– Хвоей пахнет, – сказала Вера, пересекая центральную площадь. – И почему-то розами. Разве розы цветут в марте?

– Конечно, – подтвердил Бондарь. Даже выражение такое есть: «цветет, как мартовская роза».

– Как майская. Мартовскими кошки бывают.

– Женщины тоже.

Они пошли дальше, не уставая дивиться отсутствию мусора и рекламных щитов, без которых в Москве невозможно шагу ступить. Единственная попавшаяся на глаза реклама призывала поселиться в комфортабельном отеле «Tervise Paradiis» со всеми удобствами и с видом на море. Стоимость номеров была запредельная. Как и цены в бутиках, привлекших внимание Веры. Заглянув в пару магазинчиков, она вынесла оттуда убежденность в том, что все эстонцы – ярые нацисты.

– Националисты, – поправил ее Бондарь.

– Не важно. Они прикидываются, что не понимают по-русски, представляешь?

– Может, так оно и есть?

– Нет, – пылко возразила Вера. – Понимают. Еще как.

– Откуда ты знаешь? – полюбопытствовал Бондарь.

– Да сказала пару ласковых одному заморышу. Он сразу задергался и пригрозил вызвать полицию.

– Как только охмуришь Виноградского, отправимся восвояси, – пообещал Бондарь.

– Домой?

– Ну да.

– Я не хочу домой.

– Вот те на, – удивился Бондарь. – Значит, Эстония тебе все-таки нравится?

– Нет, – сказала Вера. – Эстония мне давно разонравилась. Но мне здесь хорошо, понимаешь?

– Не понимаю.

– Другого я от тебя и не ожидала. Ты ведь мужчина.

Утверждение прозвучало, скорее, грустно, чем пренебрежительно, но Бондарю было не до нюансов настроения спутницы. При виде афиши на стене городского краеведческого музея у него отвисла челюсть, а глаза непроизвольно округлились. Посетителей приглашали посетить выставку «Эстонский легион СС», а красочная картинка на афише изображала бравого гитлеровца, попирающего кованым сапогом красную гадину с вывалившимся раздвоенным языком. Бондарь не питал иллюзий насчет политического курса, избранного Таллинном, но не мог поверить, что такое откровенное восхваление фашизма возможно в наши дни. У него возникло ощущение, что он находится вовсе не в Эстонии начала двадцать первого века, а совсем в другом месте и в другое время.

Вера поначалу упиралась и громко протестовала, отказываясь дышать пылью «исторического секондхэнда», как она выразилась, но, переступив порог, притихла.

Наряженные в эсэсовскую форму манекены встретили вошедших холодными презрительными взглядами. Один из них сжимал в руке гранату, другой готовился нажать на гашетку пулемета. Между ними висел портрет фюрера с красноречивой надписью на эстонском, немецком и английском языках: «Гитлер – спаситель!» На стеллажах были представлены каски, кинжалы и автоматы, когда-то принадлежавшие битым эсэсовцам. А также их награды, предметы амуниции, знаки боевого отличия.

Сотрудники музея – что тут скажешь – расстарались вовсю! Собрав воедино многочисленные экспонаты, они постарались создать ощущение, будто фашизм был горячо и с воодушевлением воспринят всем эстонским народом. Об этом свидетельствовал, например, плакат с надписью: «22 июня 1941 года – дорога к Свободе!» Еще один плакат подобного толка гласил: «Твой муж, твой сын, твой брат сражаются ради тебя в Эстонском легионе!» Не менее красноречиво выглядела старая газета с портретом Гиммлера и его статьей, опубликованной на эстонском языке. А внушительная коллекция фотографий офицеров в гитлеровской форме сопровождалась комплектом интернациональных призывов: «Если вы узнаете на снимках кого-то из родственников или знакомых, сообщите фамилию легионера сотруднику музея».

Бондарь смерил взглядом неотступно следовавшую за ними смотрительницу, седенькую старушенцию с лиловыми волосами, и процедил:

– Тут допущена ошибка.

– Какая? – всполошилась смотрительница.

– Списки легионеров следует отсылать прямиком в Гаагский трибунал.

Старушенция понурилась:

– Ох, молодой человек, там который год подряд Милошевича судят. Не до фашистов им.

– Вы русская? – догадался смягчившийся Бондарь.

– Как видите, – развела руками смотрительница, как бы предлагая полюбоваться своим более чем затрапезным одеянием, состоявшим из чересчур узкого жакета, растянутой вязаной юбки и облезлых сапог со стоптанными каблуками.

– Почему же вы здесь работаете? – не выдержала Вера. – Сожгите всю эту гадость и уходите. Как вам не стыдно?

Старая женщина опустила взгляд:

– Почему же не стыдно, еще как стыдно, дочка. Так ведь стыдом не прокормишься. Пенсия у меня с гулькин нос, а кушать хочется.

– Значит, вы за пайку готовы продаться?

– Готова, милая, готова, – охотно подтвердила смотрительница. – Молодые нынче себе другие цены назначают, а мне, старухе, привередничать не приходится. Сыта – и ладно.

Вера вспыхнула и отвернулась, занявшись углубленным изучением листовки с лаконичным, но несколько корявым текстом: «Красноармейцы! Явитесь немедленно к немецким солдатам. Если вы не явитесь, вас расстреляют по военному закону».

«Эстонские легионеры и расстреляют», – подумала Вера, злясь не столько на легионеров, сколько на себя, полезшую с нравоучениями к несчастной, замордованной бабульке, кое-как сводящей концы с концами. Да, русская пенсионерка была вынуждена работать на эстонцев, чтобы не помереть с голоду. А как насчет недавнего прошлого самой Веры? Она ведь тоже продавалась. Пусть не эстонцам, а туркам. Пусть не за кусок хлеба, а за бастурму или шелковые чулочки. И пусть ее насильно заставили поступиться совестью. Она поступилась, никуда от этого не деться. Факт остается фактом.

Пока Вера отмалчивалась, слово взял Бондарь.

– Раз уж ваш музей взялся резать историческую правду-матку, – сухо сказал он, – то почему бы вам не устроить рядом другую экспозицию, посвященную тем эстонцам, которые воевали на противоположной стороне фронта? Существовал ведь в составе Красной армии эстонский стрелковый корпус, который первым ворвался в освобожденный Таллинн.

– Об этом не велено вспоминать, – вздохнула смотрительница.

– Кем?

– Начальством, кем же еще?

– Но у вас ведь не частная лавочка, в которой можно вытворять все, что взбредет в голову.

– Нет, это государственное учреждение, которое финансируется за счет бюджета, – бесстрастно произнесла смотрительница. – Такова нынче политическая обстановка. Выставка – это еще что! Пару лет назад в центральном парке нашего города был установлен бронзовый монумент эстонскому эсэсовцу, ветерану двадцатой дивизии СС. Национального героя отлили из бронзы, а его автомат – фашистский «шмайсер» – был нацелен на восток. На постаменте написали: «Всем эстонцам, которые погибли за родину и свободу Европы в 1940–1945 годах». – Украдкой взглянув на потемневшее лицо Бондаря, смотрительница пояснила: – Двадцатая дивизия СС была создана из эстонцев-добровольцев по приказу Адольфа Гитлера и по указанию рейхсфюрера Генриха Гиммлера. Они вели бои с советскими войсками в 1944 году на Синимяэских высотах под Нарвой.

– Но Гитлер и Гиммлер давно сдохли, – напомнил Бондарь. – Их приказы и указы не имеют никакой юридической силы. Кто же позволил возводить памятники фашистской мрази?

– Монумент был сооружен на средства так называемой «Эстонской Лиги борцов за свободу», – ответила смотрительница, воровато оглянувшись по сторонам. – Это все бывшие вояки эстонской дивизии СС. В настоящее время они часто появляются в Пярну. Слишком часто.

– Набить бы им морды, – воскликнул Бондарь в сердцах. – Невзирая на то, что они восьмидесятилетние старики…

– Не говорите так, – вздрогнула смотрительница. – И вообще не упоминайте «Лигу», пока находитесь в нашем городе. Они страшные люди.

– Эти хрычи-маразматики?

– Видимость, одна лишь видимость. За ними стоят могущественные силы, их опекают влиятельные люди, им дают деньги, в их подчинении находятся молодые нацисты, готовые на все.

– Даже не верится, – сказала Вера. – Послушайте, а вы не преувеличиваете? Мы не видели никакого памятника эсэсовцам!

Смотрительница горько усмехнулась:

– Он простоял неделю, потом власти велели убрать монумент, чтобы не мозолить глаза туристам из Израиля. Вместо эсэсовца в Парке Скорби установили памятный камень с надписью «Воевавшим на фронтах Второй мировой войны за независимость Эстонии».

– Ишь ты, воевавшим! – недобро восхитился Бондарь. – Пойди разберись, о ком идет речь.

– Совершенно верно, молодой человек.

– А куда делся тот бронзовый истукан?

– Мэрия, на складе которой находится памятник, со скандалом вернула его «Лиге борцов за свободу», – смотрительница поманила Бондаря пальцем, а когда он наклонился к ней, быстро зашептала. – Вскоре мэр сгорел во время пожара в своем доме. Вместе со всей семьей. Еще два сотрудника мэрии подверглись жестокому избиению неизвестных хулиганов и остались калеками на всю жизнь. Говорю же вам, вокруг «Лиги» объединились ужасные люди, они ни перед чем не остановятся. Не удивлюсь, если в скором будущем под знаменами ветеранов произойдет военный переворот. Так многие считают. Вот, возьмите. – Озираясь, смотрительница достала из кармана жакета пачку сложенных бумажных листов, отделила один и протянула его Бондарю.

– Что это такое? – спросил он, с недоумением разглядывая некачественную ксерокопию какого-то текста.

– Спрячьте скорее, – потребовала смотрительница страшным шепотом. – Это листовка, которую мы, русские, распространяем среди туристов. Надо же привлечь внимание общественности к тому, что творится в Пярну.

– Надо, – подтвердил Бондарь, пряча листовку в задний карман брюк. – Обязательно. Считайте, что вы своего добились: внимание общественности привлечено.

– Да еще какой общественности! – поддакнула оживившаяся Вера. – Этой историей займутся правозащитники из эф…

Она прикусила язык, почувствовав, как хрупок ее локоть в сравнении с впившимися в него стальными пальцами Бондаря.

– Счастливо оставаться.

Отвесив старушке неожиданный даже для себя самого церемонный поклон, он прихватил Веру и зашагал к выходу. Портрет фюрера на стене перекосился, таким яростным был брошенный на него прощальный взгляд капитана ФСБ. Приписав это сотрясению, произведенному захлопнувшейся дверью, смотрительница все же перекрестилась. На всякий случай.

Глава 17

Сердце, тебе не хочется покоя

После посещения выставки на душе остался мерзкопакостный осадок.

– Лучше бы ты меня на помойку сводил, чем в музей этот поганый, – буркнула Вера.

– Ваше желание для меня закон, мадам, – откликнулся Бондарь и потянул ее в сторону уютно светящегося кафе. Оно находилось рядом с Таллиннскими воротами, единственным уцелевшим фрагментом крепостной стены, некогда окружавшей город. На вывеске кафе красовался веселый поросенок. Надо полагать, радовался тому, что его непременно зарежут и пустят на колбасу.

Кафе было почти пустым, если не считать двух присосавшихся к пивным бокалам мужчин да официанта, с трудом очнувшегося от тягостной дремы.

– Тэрэ, – бросила ему Вера.

– Хеад охту, – расцвел парень, что, как нетрудно было догадаться, означало пожелание доброго вечера.

Выяснив, что перед ним гости из России, он мужественно попытался сохранить приветливую улыбку и замер возле их столика в позе настороженного суслика. Меню, переданное посетителям, парень не выпускал из виду, словно опасался, что оно будет украдено.

– Что будем пить? – спросил Бондарь у Веры.

– Даже не знаю, – сердито произнесла она. – Тут все по-эстонски написано, как нарочно!

– Вы ведь находитесь в Эстонии, – напомнил ей официант и тут же попытался навязать гостям бальзам или ликер, утверждая, что бутылка «Vana Tallin» – это то, без чего обойтись никак невозможно.

Узнав, что рюмка знаменитого ликера стоит 40 крон, Бондарь остановил выбор на местной водке «Виру Валге», а впридачу велел принести пива «Сааку Кихну». Произнося заковыристые названия, он испытывал неловкость, как будто лопотал шаманскую тарабарщину. Тем не менее официант его отлично понял и предложил угоститься фирменными блинчиками «вере пакёогид» или галушками «пипаркоок».

– Что означает ваши «пакё… пакёогид»? – подозрительно спросила Вера.

– Блинчики с запекшейся кровью, – пояснил официант, причмокнув.

– А эти… «пипаркоок»?

– Галушки из рыбьей чешуи, – мрачно предположил Бондарь.

– Ошибаетесь, – напыжился официант. – Галушки из обыкновенной муки, ячменной.

– Обыкновенная – это пшеничная, – возразила Вера.

– В Эстонии пшеница не растет, – сказал Бондарь, после чего любители пива за дальним столиком резко повернулись в его сторону. Правда, встретившись с его взглядом, они моментально потеряли к нему интерес и возвратились к прерванному занятию.

Официант ждал, вибрируя от переполнявшего его негодования. «Интересно, как бы он воспринял утверждение о том, что в Эстонии не водятся крокодилы или не растут кокосы? Наверное, тоже в штыки», – решил Бондарь. Когда, наконец, заказ был сделан, он почувствовал неимоверное облегчение. Как, впрочем, и официант, покинувший зал чуть ли не вприпрыжку. Следом удалились допившие пиво мужчины. Стало тихо и скучно. Вера попросила сигарету. Бондарь угостил ее и закурил сам.

– Почему ты живешь один? – поинтересовалась Вера, выпустив первый клуб дыма.

– А с кем мне жить? – удивился Бондарь. – Кошек я терпеть не могу, на собаку времени не хватает, попугаи трещат без умолку, аквариумные рыбки молчат. – Между его бровями пролегла глубокая складка.

– А женщины? – спросила Вера.

– Не знаю такой, которая устроила бы меня во всех отношениях.

– А ты расскажи, какой она должна быть.

– Зачем тебе?

– Просто так. Интересно.

– Ну, – Бондарь напустил на себя глубокомысленный вид, – прежде всего она должна уметь готовить беарнский соус так же хорошо, как заниматься любовью.

– Беарнский соус? – захихикала Вера. – Ты хоть знаешь, что это такое?

– Честно говоря, понятия не имею.

– Тогда зачем ты его приплел?

– Для оригинальности, – ухмыльнулся Бондарь.

– В таком случае беарнский соус отбрасываем, – решила Вера, дождавшись, пока принесший водку официант отойдет от стола. – Попросту говоря, тебе нужна баба, которая умеет готовить и вовремя валиться на спину. Так?

– Нет. Она должна обладать соответствующей внешностью.

– Какой?

«Золотистые волосы, карие глаза, прекрасное лицо, совершенная фигура». Мысленный портрет покойной Наташи получился таким четким, что Бондарь поморщился раньше, чем влил в себя рюмку водки.

– Внешностью богини, – буркнул он.

– А полубогиня тебя не устроит? – язвительно осведомилась Вера.

– Не люблю, когда наполовину.

– Тогда, будь любезен, наполни и мою рюмку тоже. Не наполовину. До краев.

Они выпили и принялись за появившиеся на столе первые блюда. Если Бондарь выбрал себе вполне съедобный суп из салаки с картофелем, то Вере пришлось давиться какой-то экзотической пивной баландой, посыпанной укропом, петрушкой и сельдереем.

– А еще? – спросила она, вяло орудуя ложкой.

– Тебе одной порции мало? – поразился Бондарь. – Желаешь добавки?

– Желаю водки и продолжения разговора, – заявила Вера. – Что должна уметь твоя богиня?

– Естественно, она должна быть трезвеницей, умницей, скромницей и так далее. В общем стандартный набор качеств любой небожительницы.

– И ты, если бы нашел такую, женился бы на ней?

– Ни в коем случае, – сказал Бондарь. – Дело в том, что я уже женат.

– Кто же она такая? – угрюмо осведомилась Вера. – Хотела бы я поглядеть на это неземное создание.

– Очень верно подмечено. Неземное создание, вот именно. Я женат на призраке. – Брошенная ложка звякнула в тарелке Бондаря. – Чтобы полюбить другую, я должен забыть прежнюю любовь, а я вовсе не уверен, что хочу этого.

– Ты… ты потерял жену?

– Да. – Сигарета, прикушенная зубами Бондаря, коротко дернулась.

– У вас были дети? – тихо спросила Вера, уставившись в тарелку с остатками пивного супа.

Щелкнула зажигалка. С шипением вырвалась дымная струя сквозь стиснутые губы. И только потом слегка охрипший Бондарь попросил:

– Никогда не говори со мной на эту тему, – он наполнил рюмку, залпом выпил содержимое и повторил: – Никогда.

– А о себе можно? – спросила Вера.

– Сколько угодно.

Они умолкли, наблюдая за тем, как на столе возникают новые блюда. Бондарь снова не прогадал, заказав себе свинину с тушеной капустой, носившую неблагозвучное название «мульгикапсас», но зато обладавшую отменным вкусом. Вере же достался «хернетатрапудер», оказавшийся на поверку куском пресного отварного мяса с горохово-гречневой кашей.

Попробовав кушанье, она скривилась и сказала:

– У меня есть мечта.

– Тоже хочешь свинины с капустой? – предположил Бондарь. – Давай закажем.

– Я серьезно.

– И я не шучу. Отменное мясо! Давно не пробовал такого.

Вера плеснула себе водки, выпила и заговорила, ковыряя вилкой исходящее паром месиво.

– Раньше я всегда была убеждена в том, что счастье, это когда ни в чем себе не отказываешь, – тихо произнесла она. – Свобода, веселые подруги, богатые любовники, шмотки, тусовки, путешествия. Теперь все изменилось.

– У тебя, если я не ошибаюсь, высшее педагогическое образование, – сказал Бондарь, энергично работая челюстями. – Поезжай в деревню. Будешь учить босоногую детвору, рубить дрова, устраивать постирушки в речке. Томление духа как рукой снимет.

– Не перебивай меня! – потребовала Вера, пристукнув кулаком по столу. – Ты думаешь, тебе одному плохо? Думаешь, у остальных нет сердца или оно болит как-то иначе? Мне пока что не приходилось хоронить близких, но мне все равно одиноко. Я устала. – Она снова ударила кулаком, едва не смахнув рюмку. – Я по горло сыта свободой. Знаешь, чего мне хочется? Чтобы кто-то, хоть кто-то обнял меня и сказал: «Никуда тебя не отпущу, ты должна быть рядом». – Вера помотала волосами. – Не то. Хитрю. Я хочу, чтобы меня попросил остаться ты, а не кто-нибудь другой. Ты, Женя, ты.

Бондарь закончил трапезу и тщательно вытер губы салфеткой. Он не смотрел на Веру. Он не собирался впускать ее в свою душу. Если раздавать себя по частичке каждой переспавшей с тобой женщине, то будет слишком больно и слишком тяжко. Так и есть. Боль не замедлила напомнить о себе, возникнув в груди внезапно, как выкидное лезвие ножа.

– Конечно, останься, – пожал плечами Бондарь. – Глупо уходить сейчас, когда вот-вот принесут десерт.

Не успел он закончить фразу, как Вера, сверкнув глазами, вскочила, чуть не перевернув столик, и выбежала на улицу.

– Официант, – рявкнул Бондарь. – Счет, пожалуйста.

Процесс расплаты за съеденное оказался нудным и тягостным, как если бы в кафе состоялся не скромный ужин, а банкет на двадцать персон. Выписав чек и пересчитав деньги, официант дерзко напомнил, что в Эстонии принято давать чаевые.

– Сколько? – спросил Бондарь.

– Десять-двадцать крон, в зависимости от размеров вашей благодарности.

– Моя благодарность не знает границ, но пятерки тебе за глаза хватит.

Рассчитавшись, Бондарь покинул кафе, не зная, чего ему хочется больше: увидеть Веру где-нибудь поблизости или обнаружить, что она сбежала.

* * *

Уже совсем стемнело. На деревьях сверкали красные, желтые и зеленые гирлянды, успешно заменяя собой звезды, закрытые облаками. Никого вокруг. Постепенно ускоряя шаг, Бондарь пошел по улице, в конце которой стоял его автомобиль. Минут через пять он увидел впереди медленно бредущую фигуру в знакомой шубке, догнал ее и тронул за плечо.

– В чем дело? – резко спросил он. – Мы тут работаем, а не крутим любовь. Или ты забыла?

– Уже вспомнила, – тихо откликнулась Вера. – Не переживай. Больше подобное не повторится.

– Так-то лучше.

– Не лучше, а хуже, но это не имеет значения. Я свое место знаю.

– Это моя вина, – глухо признался Бондарь. – Нельзя нам было сближаться по-настоящему.

Вера резко повернулась к нему.

– Какой же ты болван! – дрожащим от обиды голосом произнесла она, – ничего не понимаешь и понимать не желаешь! Сблизились, говоришь? Да я к тебе прирасти успела, душой прикипеть, понял? Эх ты, т-товарищ капита-ан!..

Ускорив шаг, Вера попыталась улизнуть в темноту, но Бондарь настиг ее, обнял за плечи и прижал к себе.

– Я не хотел тебя обидеть, поверь. Кажется, ты мне нравишься. Я не могу сказать наверняка. Давай отложим выяснение отношений, договорились?

Она взглянула на него недоверчиво.

– Это правда? Я тебе нравлюсь?

– Я сказал: «кажется», – отрезал Бондарь. – Сейчас не время и не место говорить об этом.

Вера опустила голову и принялась рассматривать носки своих замшевых сапог с таким вниманием, будто увидела их впервые. Потом вскинула глаза и улыбнулась сквозь слезы:

– Я недавно прочитала одну книгу, не помню названия. Так вот там в самом конце двое остаются в гостиничном номере, что ли. Мужчина и женщина. Она признается ему в любви, а он молча поворачивается к ней спиной и подходит к окну. А за окном на ветке сидят воробьи, заглядывающие в номер. Им не терпится узнать, умеют ли люди делать друг друга счастливыми.

– И что же? – полюбопытствовал Бондарь. – У них получилось?

– Неизвестно. Этот мужик сказал себе: «Досчитаю до ста. Если она останется, пойду к ней. Если начнет одеваться, не сдвинусь с места и даже не обернусь».

– Вот как? А потом?

– А потом конец, – пожала плечами Вера. – Что было дальше – можно только догадываться. Но в этом-то и заключается самое интересное.

Закурив сигарету, Бондарь прищурился, оберегая глаза от ставшего чересчур едким дыма.

– Я могу тебе сказать, что было дальше, – пробормотал он. – Мужчина не досчитал до ста, потому что женщина его позвала. И они провели вместе пару дней, после которых выяснилось, что лучше бы им не затевать всю эту бодягу. Так почти всегда бывает. За редкими исключениями.

– Я – исключение! – твердо заявила Вера.

Бондарь молча посмотрел на нее, а потом крепко поцеловал в губы.

Она не ответила на поцелуй, а наоборот, вырвалась из его объятий. Но ее глаза светились счастьем. Она взяла его за локоть и потянула к машине.

– Скорее поехали домой, – сказала она. – Если для тебя это имеет какое-то значение, Женя, в последний раз меня целовали так, когда я еще училась в школе, а было это давным-давно и неправда. Понимаешь, что я этим хочу сказать?

– Нет, – честно признался Бондарь. – Но было бы странно, если бы я понимал. Ты ведь женщина, а я мужчина.

– Вот потому-то я тебя и тороплю, – прикрикнула Вера, призывно дергая его за рукав. – Чтобы лишний раз удостовериться в этом.

Глава 18

Тайны, покрытые мраком

Лежа в темноте с открытыми глазами, Бондарь долго выжидал, пока все уснут. Как всегда в подобных случаях, скоротать время помогали стихи, услужливо подбрасываемые памятью.

Звезды падают в рожь, высекая из неба зарницы.

В небесах борозду не одна прочертила уже.

Мрак забвения – ложь, плюньте смерти в пустые глазницы!

Верьте в вашу звезду, что мерцает, как искра, в душе.

Бондарь с горечью подумал, что никакой искры в себе он не ощущает, зато мрака – сколько угодно. Звезд в раме окна видно не было, лишь ржавый серп месяца периодически вспарывал небесную завесу, чтобы ненадолго проглянуть сквозь тучи и вновь утонуть в темном омуте. Вера спала с таким обиженным выражением лица, словно ей снилось, что она снова полезла к Бондарю с ласками, а он твердо отстранил ее, велев угомониться. Тиканье часов лишь подчеркивало ночную тишину.

Чужие стихи, лезущие в голову, не помогали избавиться от смутной тревоги, поселившейся в душе Бондаря. Все дело было в прочитанной на сон грядущий листовке, полученной от смотрительницы музея. Она действовала на сознание, как заноза. Раздражает, мешает, а избавиться так просто не получается. Бисерный текст листовки гласил:

Люди, будьте бдительны! Коричневая чума снова распространяется по миру!

С 1991 года после становления Эстонии как независимого государства бывшие эсэсовцы проводят ежегодные слеты и шествия ветеранов СС.

Как и в Риге, данное мероприятие проводится с разрешения официальных властей.

Как и в Риге, в нем, как правило, участвуют представители этой власти, которые поздравляют бывших солдат и офицеров СС по случаю данного мероприятия. Многие из них награждены гитлеровскими железными крестами. Вполне заслуженно, нужно отметить.

В 1942 году по приказу Адольфа Гитлера был создан Эстонский легион СС, который с января 1944 года получил известность как 20-я дивизия СС. Большая часть «боевого пути» новоявленных легионеров прошла по территории России – под Ленинградом, на Новгородчине и Псковщине. Там, наряду с участием в боевых действиях, они жгли деревни в партизанских районах, вешали борцов из фашистского сопротивления, занимались грабежами или так называемой «мобилизацией ресурсов» для фашистской армии. Изнасилованных девушек легионеры разрезали циркулярной пилой, которая неизменно следовала за ними в обозе. Садисты называли свою жуткую пилу Милашкой Мари. Еще раньше эти же недочеловеки осуществили еврейские погромы. Уже 25 октября 1941 года бригаденфюрер СС Шталекер докладывал, что уничтожение евреев в Прибалтике проводилось полицией и силами самообороны и носило характер «самоочищения». К докладу были приложены Отчет о числе казненных и карта с указанием мест захоронений. К январю 1942 года все еврейское население Эстонии было уничтожено.

Гитлеровцы использовали способности эстонских фашистов по реализации «Ваннзейского протокола» (проект уничтожения 11 миллионов евреев на захваченной фашистами территории). На территории Эстонии были созданы 140 лагерей смерти, в которых содержались заключенные из многих стран Европы. Часть из них специализировалась только на евреях, но были и «интернационалисты». Эстонские фашисты сумели «модернизировать» процедуру получения «экономического эффекта» от уничтожения людей. Если в Освенциме специальные команды извлекали золотые коронки и снимали кольца с трупов, то эстонские «рационализаторы» плоскогубцами вырывали золотые зубы у живых людей на краю могилы, перед очередным залпом.

Ни один из этих живодеров и садистов не был осужден. Наоборот. Ежегодно, в день независимости Эстонской Республики, министр обороны раздает кресты за заслуги и памятные медали бывшим борцам эсэсовского легиона. Открыто, на государственном уровне, высказываются признание и благодарность тем, кто служил в вооруженных формированиях под общим командованием Генриха Гиммлера. Они свили себе гнездо в древнем епископском замке в Каапсалу, который считается памятником национальной архитектуры. Обосноваться там им позволили власти.

Кроме того, с недавнего времени бывшие эсэсовцы начали выезжать в воинские части и проводить воспитательную работу среди молодых солдат и офицеров. Они объединились в так называемую «Эстонскую Лигу борцов за свободу», которая на деле вынашивает планы по захвату власти в Республике. Русскоязычное население заочно приговорено этими выродками к истреблению и насильственному выдворению из страны.

Эстонские фашисты выставляют себя сейчас «благородными борцами за свободу нации». Но слово «свобода» не может стоять рядом со свастикой и двумя жуткими буквами «SS».

Мы понимаем, что дряхлые старики-ветераны, объединившиеся в «Лигу», представляют собой, скорее, жалкое, чем угрожающее, зрелище. Но задумайтесь, чьей кровью обагрены руки бывших палачей. Кроме того, их лысины, трясущиеся руки и вставные челюсти являются отличной маскировкой для тех вполне современных негодяев, которые стоят за их сгорбленными спинами. Стариков выставляют на авансцену, чтобы Евросоюз смотрел на их выходки сквозь пальцы. Происходящее за кулисами остается тайной за семью печатями, но оно поистине ужасно, верьте нам, люди.

Просто эстонские националисты и неофашисты действуют коварными методами. Они сделали вывод из латвийского скандала, когда основная тяжесть вины за попытку реабилитации СС легла на Ригу, и стали хитрее. Не обманывайтесь насчет истинных целей «Эстонской Лиги борцов за свободу». Сделайте все возможное, чтобы пресечь поползновения гитлеровских выкормышей в зародыше.

No passaran!

Дав себе слово сразу по возвращении в Москву написать рапорт о ситуации в Пярну, Бондарь тихонько встал с кровати и, не зажигая свет, натянул джинсы и черный шерстяной свитер с воротником под горло. Прихватив обувь, он выскользнул из комнаты и, стараясь производить как можно меньше шума, спустился по скрипучей лестнице. В принципе, никто не запрещал ему гулять по ночам, но Бондарь не горел желанием объясняться ни с профессором Виноградским, ни с его новоявленной невестой.

На первом этаже царила такая же тишина, как наверху. Прокравшись к входной двери, Бондарь открыл английский замок, затем прихватил связку ключей, висевшую на гвоздике. Ему вовсе не хотелось бродить по окрестностям до утра, если вдруг хозяевам вздумается проверить, не забыли ли они запереть дверь.

Положив ключи в карман, он обулся, аккуратно щелкнул язычком замка и выскользнул во двор. Холодный ветерок лизнул лицо, как соскучившийся по хозяину пес. С удовольствием вдохнув свежий воздух, Бондарь медленно пошел к воротам. Ему предстояло выяснить, установлено ли визуальное наблюдение за домом. Ежели каповцы не удосужились обеспечить «прослушку», то это не означало, что они не осуществляют «наружку». Методы спецслужб везде одинаковы, хоть в Эстонии, хоть в Африке. Способы выявления их тоже не блещут оригинальностью.

Бондарь дошел до угла дома, когда до его ушей долетели приглушенные человеческие голоса. Мужчина и женщина. Нырнув за старенький «Фольксваген» Виноградского, Бондарь совершил короткую перебежку и осторожно выглянул из-за капота. В густой тени, отбрасываемой домом, стояли двое. Одетый в темное мужчина был почти неразличим в темноте. Зато рассмотреть женскую фигуру не составляло труда. Ингрид напрасно отправилась на тайные переговоры в белой ночной рубашке до пят. Во-первых, такой наряд был чересчур приметен для ночных прогулок. Во-вторых, слишком легок для мартовской погоды.

Наверное, по этой причине беседа продолжалась недолго. Поскольку парочка шепталась по-эстонски, Бондарь не понял ни слова, но проникся убеждением, что это не любовное свидание. Ни объятий, ни прощальных поцелуев. Выслушав Ингрид, мужчина в чем-то заверил ее и был таков, перемахнув через каменную ограду. Девушка привидением скользнула к двери и скрылась в доме. Надо полагать, ее жених спал крепким, беспробудным сном. Бондарь не удивился бы, узнав, что старику подмешивают снотворное.

Чтобы не напороться на неизвестного сразу за оградой, он оставался в своем укрытии десять минут. Чертовски хотелось курить, однако нет более верного способа обнаружить себя в темноте, чем поддаться желанию сделать несколько затяжек украдкой. Поглядывая на минутную стрелку часов, Бондарь вспоминал особенности раскинувшегося впереди ландшафта. Сотрудники эстонской службы безопасности, а проще говоря, каповцы должны были контролировать все три дороги, ведущие к дому, чтобы не позволить противнику незаметно вывезти Виноградского. Значит, пост наблюдения расположен где-нибудь вблизи перекрестка. Оттуда до ворот дома метров сто, не больше.

Скорее всего, таинственный знакомый Ингрид уже успел присоединиться к своим сообщникам. Сейчас их двое или, максимум, трое – в какой-нибудь машине с потушенными фарами. А где базируются остальные? Слева, вдоль дороги, ведущей к морю, не было никаких признаков человеческого жилья. Городок, раскинувшийся справа, находился чересчур далеко. Перед мысленным взором Бондаря всплыла водонапорная башня, добраться до которой можно было по грунтовой дороге, выехав из ворот и никуда не сворачивая. Если бы ему поручили присматривать за особняком Виноградского, он бы оборудовал штаб и наблюдательный пункт именно там.

Взглянув на часы, он перелез через ограду, мягко спрыгнул вниз, но поначалу двинулся не прямо, а параллельно шоссе на Пярну. Глаза уже привыкли к темноте, так что Бондарь ни разу не споткнулся и не оступился в темноте. Пройдя с полкилометра, он увидел стеклянный павильончик, украшенный неоновыми надписями на эстонском, немецком и английском языках. На площадке перед придорожным трактиром высился двухэтажный автобус. Из его огромных окон исходил мягкий, уютный свет.

Подобравшись поближе, Бондарь без труда рассмотрел за лобовым стеклом два вымпела – один со звездно-полосатым американским флагом, другой – синий, с кругом из пятиконечных звезд Евросоюза. У открытых дверей автобуса стояли три молодых парня в спортивных костюмах. Они курили и болтали о чем-то своем, кажется, по-украински, но холодно им не было. Догадаться, почему, не составляло труда. Из жаркого чрева автобуса сочился аромат кофе и коньяка, разносившийся на всю округу. По этой же причине заглянуть на огонек в стеклянный павильон парней не тянуло. Они жили по принципу «все свое вожу с собой».

Наконец, двери автобуса закрылись, надежно укрыв в тепле пассажиров – и тех, кто прикорнул в своих креслах, и тех, кто сонно пялился на экраны с бесконечным голливудским мордобоем, и тех, кто покурил на холодке и вернулся к спутникам. Сине-черно-белая махина тяжело сдвинулась с места и с неожиданной резвостью пошла в разгон. Отблески оконного света квадратиками побежали по черной земле вдоль автобуса, набирающего скорость.

* * *

Других машин поблизости не было. Перебежав шоссе, Бондарь описал широкую дугу и зашагал в обратном направлении. Чтобы не продрогнуть в своем свитере, он прошел половину пути очень быстро, но потом был вынужден замедлить темп, опасаясь напороться на засаду.

Она была устроена там, где он и предполагал: на обочине грунтовой дороги, в сотне метров от перекрестка. Каповцы не поленились укрыть свой автомобиль брезентом, и теперь тот почти сливался с придорожными кустами. Судя по габаритам и очертаниям, это был джип. Уж не тот ли серебристый внедорожник, из которого утром выпрыгнули доберманы?

Сделав еще несколько шагов вперед, Бондарь замер. Он умел стоять неподвижно часами, а также в совершенстве освоил уголовную технику сидения на корточках, при которой не затекают ноги. Кроме того, в его распоряжении имелись тысячи поэтических строк, скрашивавших томительное ожидание. Порывшись в архивах памяти, Бондарь принялся восстанавливать «Письмо из рая», написанное в стиле потустороннего репортажа.

«Валом прет сюда народ, – изгалялся поэт, – любопытно очень ведь, и у райских у ворот сатанеет очередь». Дальше обнаружился черный провал, но кусок из середины, где райские кущи превращались в обыкновенный базар, Бондарь смог бы процитировать дословно, правда, не в присутствии женщин:

Яблок тут – хоть жопой ешь,

На зубах оскома, но

Заикнуться о черешне

Все-таки рискованно.

Развлекаясь подобным образом, Бондарь скоротал сорок или пятьдесят минут, однако сидевшие в машине люди никак не обнаружили себя. Лобовое стекло, не завешанное брезентом, ни разу не озарилось пламенем зажигалки. В темноту не упало ни одного тлеющего окурка. Даже по малой нужде никто выйти не удосужился. Крути не крути, а нужно было отправляться на разведку.

– Заикнуться о черешне все-таки рискованно, – прошептал Бондарь, прежде чем лечь на сырую землю и продолжить путь ползком.

Передвигаясь по-пластунски, он не раз пожалел о том, что не захватил пистолет. Если дверь автомобиля внезапно откроется с его стороны, у него будет не так уж много шансов остаться незамеченным. Тем не менее отказываться от своей опасной затеи Бондарь не собирался. Предупрежден – значит, вооружен.

Добравшись до предмета своего любопытства, он слегка приподнял брезент, оказавшийся не абы каким, а камуфляжным, армейским. Корпус укрытого автомобиля был серебристым, и это был определенно джип. Прижавшись ухом к холодному металлу, Бондарь удовлетворенно ухмыльнулся и ящерицей пополз прочь. Сидевшие внутри олухи не придумали ничего лучше, чем наслаждаться поп-музыкой. Дурной тон для тех, кто дежурит в засаде. Поэзия – совсем другое дело, конечно, если ее не декламировать вслух.

Обратный путь прошел без приключений. Кое-как отряхнувшись, Бондарь уже взялся за гребень поросшей мхом ограды, когда сзади на него обрушилась чья-то сопящая тень.

Одна пятерня противника стиснула его горло, вторая обхватила нижнюю челюсть, запрокидывая подбородок Бондаря к небу. Сообразив, что ему норовят свернуть шею, он забросил правую руку за голову и, нащупав мужской затылок, запустил пальцы под вязаную шапочку, чтобы сгрести в кулак оказавшиеся то ли жирными, то ли просто влажными волосы. Вторая рука Бондаря крепко-накрепко вцепилась в ухо нападающего.

Хэх! Хрипя от удушья, он резко наклонился вперед, перебросив противника через себя. Взбрыкнув ногами, тот шмякнулся об землю у ног Бондаря. Его селезенка отчетливо екнула. Когда он приподнялся и открыл рот, собираясь что-то сказать или позвать на помощь, Бондарь выбросил вперед ногу. Получив удар в кадык, противник всхрапнул и сел на задницу. Оружия при нем не было, ни огнестрельного, ни холодного. Шерстяной колпак с прорезями для рта и глаз, скрывал лицо до подбородка.

Вместо того чтобы добить его или хотя бы сорвать с него шапочку, Бондарь, спешно перевоплотившийся в коммерсанта Спицына, изобразил замешательство и, пятясь, негромко предупредил:

– Я вызову полицию!

Угроза, произнесенная якобы дрожащим голосом, прозвучала не слишком убедительно, но возымела свое действие. Мужчина, который только что намеревался сломать Бондарю шею, встрепенулся, как ужаленный, и кинулся наутек, сначала на четвереньках, потом бегом.

Скорее всего, это был тот самый человек, который недавно шушукался с Ингрид, но Бондарь не стал проверять свою догадку, затевая погоню. Это никак не вязалось с его имиджем молодожена. Однако никто не мог помешать перетрухнувшему Спицыну достать из кармана сигареты и жадно закурить, что Бондарь и сделал.

Затягиваясь дымом, он всматривался в темноту, хотя был уверен, что продолжения сегодня не последует. Скорее всего, он столкнулся с одним из шпиков, карауливших возле дома. Нападал ли тот конкретно на Бондаря или принял его за кого-то другого? Ответа на этот вопрос не было. Но в любом случае, прозвучал уже второй тревожный звонок. Каким будет третий и, главное, что за спектакль последует за этим?

Выброшенная сигарета прочертила малиновую полосу и с шипением погасла в луже. Коммерсант Спицын неуклюже вскарабкался на ограду. Оперативник Бондарь бесшумно спрыгнул во двор и так же бесшумно пробрался в дом. Интуиция подсказывала ему, что завтрашний день будет решающим. Вот только для кого?

Не дождавшись подсказки свыше, Бондарь разделся, лег рядом с мирно посапывающей Верой и уснул так быстро, что даже не успел перевернуться на бок, как собирался сделать секундой раньше.

Глава 19

Какая же эстонка любит быструю езду?

Проснувшись на заре, он вышел во двор и, слегка размявшись под моросящим дождем, затеял кросс по пересеченной местности. Серебристый джип с грунтовой дороги исчез, но ближе к водонапорной башне стояла другая иномарка, за которой примостились на корточках двое мужчин со спущенными штанами. При виде бегущего трусцой Бондаря они поспешили скрыться в машине и отчалить. Надо полагать, не успев как следует вытереть задницы. Представив себе недовольные физиономии каповцев, Бондарь усмехнулся и повернул обратно.

Домой он возвращался шагом, щадя свои легкие заядлого курильщика. Хотя истинным благом для него было бы избавление от регулярных порций табачного дыма.

Перед завтраком Бондарь подробно проинструктировал Веру и попросил ее соблюдать максимальную осторожность. До сих пор каповцы не лезли на рожон, но мало ли что могло взбрести в их горячие эстонские головы, особенно теперь, после ночной стычки? Слушая Бондаря, Вера механически кивала, а потом посоветовала:

– Ты в Таллинне тоже будь поосторожнее, Женя.

– Не думаю, что поездка будет рискованной, – беспечно сказал Бондарь.

– Сама поездка – нет, – заверила его Вера. – А вот возвращение… Если увижу по твоим глазам, что ты согрешил с этой белобрысой цаплей, берегись.

Несмотря на столь грозное предостережение, завтрак, выражаясь протокольным языком, прошел в теплой, дружеской обстановке. Вера и Ингрид, словно сговорившись, обменивались не колкостями, а дежурными улыбками и довольно мило щебетали о всяких женских пустяках. Пользуясь тем, что его не перебивают, профессор поведал Бондарю о своих планах по созданию новой методики для выявления антигенного состава бактерий, вирусов, клеток и тканей.

– Это будет просто замечательно, – одобрил Бондарь. – Попахивает настоящей революцией в биологии.

– Что вы, что вы! – засмущался Виноградский. – Первооткрывателем в этой области стал Эрлих, разработавший так называемую «теорию боковых цепей». Она обосновывает механизм образования антител к чужеродным веществам экзо– и эндогенного происхождения.

– Эрлих – голова, – уважительно сказал Бондарь. – Кажется, его недавно выдвинули на соискание премии. Что-то такое промелькнуло по телевизору.

– Какой премии? – опешил Виноградский.

– В точности не помню. Государственной, надо полагать.

– Но Пауль Эрлих умер!

– Значит, это был просто сюжет о его безвременной кончине, – нашелся Бондарь.

– Он умер в начале прошлого века, – не унимался Виноградский.

– Бедняга. Но кое в чем ему повезло, этому Эрлиху. Не довелось ему увидеть воочию, в какой упадок пришла современная микробиология.

Неожиданный перевод беседы в иное русло оказался удачным.

– Заблуждаетесь, Евгений Николаевич! – горячо возразил Виноградский, глаза которого приобрели несомненное сходство с совиными. – Микробиология на пороге своего невиданного расцвета. В настоящее время весь мир переживает тяжелейшие потрясения, и это не удивительно. Человечество вступило в окончательную фазу эволюции, в Третью мировую войну. – Обняв Ингрид, профессор развил свою мысль, дирижируя чайной ложечкой, перепачканной йогуртом. – Сегодня специалисты моего профиля котируются, как никогда, высоко. Например, Соединенные Штаты не жалеют никаких средств для тех, кто способен создать эффективное бактериологическое оружие новой эры. С его помощью можно стереть с лица земли две трети лентяев и нахлебников, стоящих на пути прогресса.

Поскольку Бондарь на мгновение сомкнул веки, ему почудилось, что тираду завершил безумный хохот гиены. Однако, открыв глаза, он увидел перед собой всего лишь хихикающего Виноградского, весьма довольного собой и своей ролью в истории.

– Спасибо за угощение, – сказал Бондарь, вставая из-за стола. Он разделял мнение профессора о том, что Третья мировая война уже началась и идет полным ходом, но собирался не только уцелеть, но и выйти из этой войны победителем. – Что-что, а заражать своим оптимизмом вы умеете, Сергей Николаевич, – продолжал он, улыбаясь. – Как всегда, было приятно пообщаться с вами. Но теперь, с вашего позволения, я вынужден откланяться. Вместе с вашей доброй феей, как вы справедливо изволите ее называть.

– Караул! – шутливо завопил Виноградский. – Мою невесту похищают! Грабеж средь бела дня!

– Я постараюсь скрасить ваше одиночество, профессор, – так же шутливо произнесла Вера, но у Ингрид при этих словах лицо дернулось, как от пощечины.

– Я буду готова через минуту, – пообещала она, стремительно скрывшись в спальне. Наспех пожелав Бондарю счастливого пути, профессор засеменил следом.

Прощание с Верой длилось не дольше, чем того потребовал короткий поцелуй, а потом Бондарь вышел на крыльцо и принялся обозревать окрестности. Его основное внимание было сосредоточено на водонапорной башне, где промелькнуло что-то смахивающее на отблеск оптического окуляра.

– Кто там живет? – поинтересовался он у присоединившейся к нему Ингрид.

– А кто может жить на водонапорной башне? – удивилась она.

Результаты простенького теста вполне удовлетворили Бондаря. Разве способна современная горожанка, тем более из Америки, отличить водонапорную башню от зернохранилища или пожарной каланчи? Ингрид явно не была той, за кого себя выдавала. Впрочем, всяческие сомнения на сей счет исчезли еще вчера.

Держась несколько скованно и отчужденно, они сели в машину. Не прошло и двух минут, как набравшая скорость «Ауди» помчалась в сторону Пярну. Бондаря не слишком удивило отсутствие «хвоста». Сообщникам Ингрид был известен конечный пункт их маршрута, так что вступить в игру они могли на любом этапе. Попытаются ли они устроить банальную аварию или придумают что-нибудь позаковыристее?

– Почему вы все время хмуритесь и поглядываете в зеркало заднего обзора? – поинтересовалась Ингрид.

– Боюсь, что на нас могут напасть, – честно признался Бондарь.

– Кто?

– Ваши поклонники. Вы сегодня такая неотразимая.

Ингрид, сменившая юбку с гетрами на джинсы, облегченно расхохоталась.

* * *

Обогнув городок, «Ауди» выехала на шоссе, ведущее в столицу. По своему качеству оно ни в чем не уступало знаменитым немецким автобанам. Асфальт был уложен столь гладко, столь ровно, что на нем не было ни одной лужи, ни одной трещинки. Бондарь вознамерился разогнаться хотя бы до ста двадцати километров, когда побледневшая Ингрид потребовала:

– Или вы сбросите скорость, или ищите себе другую попутчицу. Я вам не камикадзе!

Бондарь безропотно подчинился. Не из-за капризов Ингрид – она сама была заинтересована в совместном путешествии, это не вызывало сомнений. Но над дорогой витал незримый дух эстонской дорожной полиции с ее черепашьими повадками и тупой носорожьей подозрительностью. Подобная встреча пугала Бондаря значительно сильнее возможных провокаций каповцев. Сбавив скорость до положенных ста километров в час, он покосился на спутницу:

– Странно, я всегда был уверен, что американцы, как и русские, любят быструю езду.

– В моих жилах течет эстонская кровь, – напомнила Ингрид. – Все уроженцы Прибалтики отличаются осмотрительностью.

– И медлительностью, – добавил Бондарь.

– Господи, как мне надоели эти стереотипы! С чего вы взяли, что мы медлительны?

– Готов подтвердить свои слова фактами.

– Попробуйте.

– Возьмем население Эстонии, – предложил Бондарь. – В начале двадцатого века здешних жителей было около миллиона ста тысяч человек. Сейчас их немногим больше. Что вы можете сказать о причинах столь медленного прироста численности?

– Мало ли их, этих причин, – нервно отозвалась Ингрид.

– Но главная-то одна.

– Какая?

– Эстонцы не зря говорят, что Рождество лучше секса, потому что случается чаще. Вот рождаемость и падает.

– Глупости, это совсем не так!

– Неужели и то, и другое празднуются примерно с равной частотой? – насмешливо удивился Бондарь.

Ингрид помолчала, глядя прямо перед собой. Из транса она вышла не раньше, чем «Ауди» предприняла довольно рискованный обгон автобуса, едва разминувшись со встречной легковушкой. А когда это произошло, заявила:

– У вас превратное представление о темпераменте эстонцев. Они вовсе не похожи на недавно вышедших из анабиоза космонавтов. Что касается женщин, то они гораздо сексуальнее россиянок.

– Впервые слышу, – недоверчиво усмехнулся Бондарь, правивший машиной и куривший сигарету с одинаковой небрежностью.

– А что вы вообще слышали про эстонок? – спросила Ингрид. – Какими вы их себе представляете?

– Зачем представлять, когда лучшая представительница нордической расы сидит на расстоянии протянутой руки?

Замечание про протянутую руку, похоже, не очень понравилось Ингрид, которая сначала слегка отодвинулась, а потом уж сказала:

– Вынуждена вас разочаровать. Моя внешность вовсе не характерна для эстонки. Когда приедем в Таллинн, обратите внимание: на улицах будет крайне мало блондинок, зато полным-полно брюнеток.

– Готов поспорить, – заявил Бондарь, – что корни волос у них все равно светлые. Что касается тяги к радикально черному цвету, то этому есть объяснение. Как я успел заметить, жизнь в Эстонии после семи часов замирает. Что остается делать женщинам после закрытия магазинов? Правильно, смотреть телевизор…

– Я не сказала: «правильно», – сердито произнесла Ингрид.

– Но подумали, – улыбнулся ей Бондарь. – А что показывают по телевизору? Правильно, латиноамериканские сериалы. А уж там, как известно, героинь без волос цвета воронова крыла не бывает.

– Слишком у вас все просто.

– А как же может быть иначе, когда речь идет о женщинах?

– Между прочим, считается, что мы загадочные существа.

– Стрекозы и мухи тоже загадочные существа, но лишь для тех, кто в них не разбирается, – заметил Бондарь, уверенно обгоняя сразу две машины подряд.

– А вы, значит, разбираетесь? – изучающе посмотрела на него Ингрид.

– В стрекозах и мухах?

– В женщинах.

– Сейчас узнаем…

Бондарь нажал на тормоз и съехал на обочину. Ему захотелось проверить, насколько важно для Ингрид успешно завершить начатое. Ведь не развлечения ради она согласилась сопровождать его? И уж, конечно, не для того, чтобы бесплатно пообедать в ресторане. Ее истинное отношение к Бондарю было более чем прохладным. Зачем же она притворяется? И до какой степени готова уступать его домогательствам, сохраняя хорошую мину при плохой игре?

Когда Бондарь обнял Ингрид, ее глаза наполнились тоскливой грустью, словно она убедилась в каком-то прискорбном для себя факте. Бондарь чувствовал, что ей не до ласк и уж тем более не до столь уважаемого американцами секса на заднем сиденье автомобиля. Тем азартней он пошел на приступ.

Ее губы оказались ледяными, а тело – мраморным. Он вспомнил какой-то старый фильм, в котором юноша ласкал женскую статую в пустынном зимнем парке. Бондарь находился примерно в такой же ситуации. Ингрид не вырывалась и не противилась поцелуям, но держала губы плотно сжатыми, а зубы, так те вообще стиснула до хруста. Когда медная пуговица и «молния» ее джинсов оказались расстегнутыми, она что-то протестующе промычала, хотя не сделала ни единой попытки остановить руку Бондаря. Он воспользовался этим. И, отстранившись, заглянул в глаза Ингрид, которые, вопреки ожиданиям, были совершенно трезвыми и ничуть не затуманившимися.

– Вы удовлетворены? – спросила она.

– Нет, – не стал кривить душой Бондарь. – Я ожидал от вас ответной страсти.

– С какой стати?

– Вспомнилась наша прогулка у моря. Вы, кажется, собирались сделать какое-то признание? Сейчас самый подходящий момент.

– Вы меня не так поняли, – покачала головой Ингрид. – Признание? Да я просто собиралась предупредить вас, что близость между нами невозможна.

– Почему? – удивился Бондарь, левая рука которого не спешила покидать нагретое местечко.

– Причина чисто физиологического характера.

– Только не говорите мне, что вы равнодушны к представителям противоположного пола. Иначе чем вы объясните ваш интерес к Сергею Николаевичу?

– Меня привлекает его интеллект, его кругозор и эрудиция, – отрезала Ингрид. – Как мужчина он мне безразличен.

– А я? – вкрадчиво спросил Бондарь, пошевелив средним пальцем левой руки.

– Вы тоже, – ответила Ингрид, сохраняя полную невозмутимость. – Я действительно лесбиянка, хотите верьте, хотите нет. Приберегите энергию для жены.

– Зачем же тогда вы поехали со мной?

– Вы сами настояли на этом. Впрочем, если я вас сильно разочаровала, то в Таллинне вы без труда найдете себе подружку посговорчивее. – Бледные губы Ингрид растянулись в язвительной улыбке. – Я даже научу вас одной фразе, которая облегчит вам задачу: «Ма армастан синд, мину каллике». Говорите ее избраннице до тех пор, пока она не сдастся на милость победителя.

– Нет уж, спасибо, – буркнул Бондарь. – Я вижу, что у вас, эстонок, легче выпросить фотографию дедушки, ходившего в «лесных братьях», чем взаимности.

– Почему вы все время забываете о том, что я американка, а не эстонка?

Волосики под рукой Бондаря были на редкость мягкими, редкими и длинными – хоть на палец накручивай. Подавив это не слишком пристойное желание, Бондарь притворно вздохнул:

– Американка, эстонка… какая разница? В любом случае с вами каши не сваришь. Пожалуй, я напрасно затеял эту дурацкую поездку. Какого черта мы будем делать в Таллинне? Осматривать достопримечательности? – Правая рука Бондаря повернула ключ зажигания. – Чихать я хотел на ваши достопримечательности. Разворачиваемся – и домой.

– Эй, вы не сделаете этого! – вырвалось у Ингрид.

– Еще как сделаю, – холодно возразил Бондарь, извлекая пятерню из ее джинсов.

– Да подождите же, – быстро сказала Ингрид, выгнувшая спину, чтобы было удобней застегивать «молнию». – Я женщина, а у нас, женщин, настроение переменчиво, как погода. Кто знает, что взбредет мне в голову на обратном пути? Если вы проявите достаточно нежности и такта…

– Сколько угодно нежности и такта, – пообещал Бондарь.

Его левая рука была совершенно сухая, но прежде чем взяться за руль, он демонстративно вытер пятерню тряпкой, а тряпку так же демонстративно выбросил в окно.

Взметнув тучу придорожной пыли, «Ауди» сорвалась с обочины и понеслась в прежнем направлении. Откинувшаяся на спинку сиденья Ингрид облегченно вздохнула.

Глава 20

Таллинн – город контрастов

Они прибыли в Таллинн без приключений, и Бондарь неохотно приготовился исполнять роль туриста. Ингрид с самого начала взяла быка за рога. Распорядившись заехать на стоянку, она выбралась из машины и показала на иглу далекого шпиля, вонзившегося в провисшее брюхо облаков:

– Это знаменитая Таллиннская ратуша, где обязательно должен побывать каждый. А пойдем мы туда пешком, через Старый город.

– Почему бы не подъехать? – без энтузиазма спросил Бондарь, успевший прикинуть, что прогулка предстоит долгая.

– Стоимость стоянки зависит от близости к центру, – пояснила Ингрид. – Тут достаточно заплатить десять крон. Дальше будет в три раза дороже.

– И что же, везде стоянка платная?

– Возле Старого города – да. Внутри его проезд вообще запрещен. А штраф за нарушение правил парковки – 30 долларов.

Мысль о том, что за казенные деньги предстоит отчитываться, сломила сопротивление Бондаря. Оплатив клочок асфальта, занятый «Ауди», он последовал за Ингрид.

Чем ближе к центру, тем отчетливей проступал вокруг облик средневековья, наспех закамуфлированный яркими рекламными вывесками и разноцветными иномарками, понатыканными вдоль тротуаров. Отреставрированные островерхие крыши из новенькой розовой черепицы смотрелись нелепо на зданиях из темных, засиженных голубями камней. Как если бы дряхлый старик напялил на голову молодежную бейсболку, развернутую козырьком назад.

– Сколько лет Таллинну? – спросил Бондарь, шагая по булыжной мостовой.

– Трудно сказать, – ответила Ингрид, – потому что вначале он именовался Колыванью, а позже его звали Ревелем. И вообще он делился на две части – Нижний город и Верхний, тот, что на холме Тоомпеа. Эти два города умудрялись враждовать между собой так сильно, что жителям пришлось отгораживаться друг от друга. – Ингрид кивнула на крепостную стену. – На холме засела знать, а внизу обитали ремесленники и торговцы, сбежавшие из Верхнего города. Кстати, самой короткой дорогой, соединяющей обе части Старого города, считается улица, по которой мы идем. Она называется Пикк Ялг.

– Пик… что? – переспросил Бондарь.

– По-русски – длинная нога.

– Тебя надо избрать символом этой улицы, – заявил Бондарь. – Зачем ты надела джинсы? В юбке и гетрах ты смотришься гораздо эффектней.

– Взгляни-ка на мою обувь, – предложила Ингрид.

– Взглянул, – сказал Бондарь, отметив про себя, что она наконец соизволила перейти на «ты». – Ты обута в кроссовки. И что из этого следует?

– А теперь посмотри на булыжную мостовую и на щели между камнями. Когда сюда забредает какая-нибудь модница на высоких каблуках, прохожие просто помирают от смеха. – Остановившись, Ингрид пошаркала подошвой по мостовой. – Время отшлифовало камни, но все равно, когда проезжаешь по ним в автомобиле, чувствуешь себя очутившейся внутри гигантской кофемолки. Зуб на зуб не попадает. Это лишний повод прогуляться пешком.

– Да, кататься по таким мостовым на тачке – сомнительное удовольствие, – согласился Бондарь.

– Не то слово! – кивнула Ингрид. – В старину извозчики устраивали гонки на этой улице. Говорят, некоторые добирались до финиша без языков.

– Вот раздолье для бродячих собак и кошек!

– Не поняла.

– Они бежали за пролетками и лакомились откушенными языками, – пояснил Бондарь.

– Глупая шутка, – поджала губы Ингрид.

Пока она молча дулась, Бондарь так же молча любовался городскими видами, проплывающими мимо. Его внимание привлекла маленькая оранжевая табличка, на которой был схематически изображен процесс вырывания сумочки. Причем чем ближе к верхушке холма Тоомпеа, тем чаще встречались подобные предупреждения. Надписи на них были сделаны по-эстонски, но смысл был ясен без перевода. Как и текст многочисленных вывесок: «Massazhi salong», «Sexy diskoteeka Terminaator», «Stripteaase» или «Erootika tsenter».

– Теперь я вижу, что Эстония приобщилась к мировой культуре и прониклась духом западной цивилизации, – заключил Бондарь. – Сплошные бордели вокруг.

– Ты тоже можешь приобщиться, – холодно ответила Ингрид. – За полсотни крон в час.

– Надеюсь, я добьюсь своего бесплатно. От тебя. На обратном пути.

– Пошло и грубо. И с каких пор мы на «ты»?

– С тех пор, как ты стала «тыкать» мне первой, – безмятежно откликнулся Бондарь. – Мне кажется, это добрый знак. Скорей бы домой.

– У тебя одно на уме, – рассердилась Ингрид. – Постоянно зубоскалишь по поводу бездуховности Запада, а сам абсолютно равнодушен к памятникам архитектуры. – Она взяла Бондаря под руку и потащила его в сторону собора, из которого доносились унылые переливы органа. – Я хочу показать тебе знаменитый собор Пюхавяйму. Ему почти семьсот лет.

– Пока ты не переведешь мне название, я туда ни ногой, – шутливо заартачился Бондарь. – Пюхавяйму! Это звучит подозрительно.

– Храм Святого духа, – пояснила Ингрид. – Видишь колокол на стене? На нем начертано: «Я отбиваю одно время для всех – для слуги и служанки, для господина и госпожи, и никто не может меня упрекнуть».

Зайдя внутрь, они притихли, озираясь вокруг. Стены храма по периметру были украшены фресками, а ниже тянулось деревянное панно с резными изображениями святых. Люди, казавшиеся совершенно оглушенными громогласными звуками органа, сидели на деревянных скамейках. На коленях у большинства лежали открытые книги. Сосредоточенно глядя в них, люди шевелили губами.

– Нравится? – спросила Ингрид почтительным шепотом.

– Очень милые прихожане, – одобрил Бондарь. – И такие старательные. Они учатся читать по букварям?

– Не юродствуй! – очень по-русски прошипела Ингрид. – Я спрашиваю тебя про органную музыку!

– Как будто пьяный гармонист играет, только громче и басов побольше. Ни мелодии, ни ритма.

– Органист импровизирует!

– Вот я и говорю: ни мелодии, ни ритма, – упрямо сказал Бондарь, за что удостоился уничтожающих взглядов всех, кто находился в пределах слышимости.

Следующая остановка была сделана на короткой улочке, протянувшейся на пятьдесят шагов, не больше. Она называлась Сайя Кяйк – Булочный проезд, но сдобой тут даже не пахло, поскольку улочка была заполнена сувенирными лавочками. Ингрид вздумалось поискать тут подарок Виноградскому, и каждый продавец вцеплялся в гостей как клещ, упрашивая купить хоть что-нибудь на память. В результате Бондарь обзавелся совершенно дурацким брелоком в виде русалки, а содержимое сумки Ингрид пополнилось янтарными бусами.

– Не уверен, что профессор обрадуется этой обнове, – заметил Бондарь.

– В таком случае бусы придется носить мне, – хмыкнула Ингрид, впервые проявив чувство юмора.

Пройдя сквозь арку, они очутились на площади, со всех концов окруженной пластмассовыми столиками кафешек. Половина сидевших за ними посетителей цедила кофе, а вторая половина сосала пиво из бокалов. Фасады зданий казались декорациями какого-то исторического фильма, на фоне которых люди в современных нарядах выглядели неуместно. По брусчатке бродили раскормленные, как деревенские куры, голуби. Иностранные туристы беспрестанно фотографировали все это и радостно гоготали. Было тепло, чисто и скучно.

– Что скажешь? – трепетно спросила Ингрид.

– Такая площадка имеется в каждом европейском городе, – пожал плечами Бондарь. – Они совершенно идентичны. Хоть в Австрии, хоть в Швеции, хоть в Финляндии.

– Но такой ратуши, как в Таллинне, нет больше нигде.

Имелось в виду мрачное каменное строение с вертикальными щелями окон. Оно походило на громадный сарай под остроугольной черепичной крышей. К торцу здания лепилась башня, высокая и тонкая, как фабричная труба. До половины она была забрана строительными лесами и полиэтиленом, а ее основание опоясывал дощатый забор, обклеенный одинаковыми плакатами. На них была изображена каска русского солдата, продырявленная пулей. Каску оседлал орел, торжествующе раскинувший крылья.

– Что там написано? – спросил Бондарь, вглядываясь в латинские буквы.

– «Никто не забыт, ничто не забыто», – перевела Ингрид.

– Это они верно подметили. Никто и ничто.

– Тогда почему ты злишься?

– Будь моя воля, я бы снес этот забор к чертовой матери. Танками.

– Вас, русских, не поймешь, – пожаловалась Ингрид. – Забор как забор. Через месяц будет отмечаться шестисотлетие ратуши, там ведутся реставрационные работы. В газетах писали, что с чердака убрали двести кубометров мусора и грязи.

– Мусора и грязи тут по-прежнему хватает, как я погляжу, – сказал Бондарь, испытывая сильнейшее желание сплюнуть на вылизанную мостовую. – Пошли отсюда. Обедать пора.

– Я тоже проголодалась. Но потом мы обязательно сюда вернемся.

– Зачем?

– Я давно мечтала побывать в ратуше, – сказала Ингрид.

– Но там ведь ремонт! – удивился Бондарь.

– Только снаружи. Внутрь туристов пускают, я узнавала по телефону.

– Если ты проявишь достаточно нежности и такта…

– Сколько угодно нежности и такта! – Ингрид натянуто улыбнулась. – Вот видишь, мы уже начали цитировать друг друга. Это свидетельствует о том, что мы почти достигли взаимопонимания. Не отставай, а то потеряешь меня и очень об этом пожалеешь!

* * *

Гадая, что же она замышляет, Бондарь поплелся за ней. Нырнув в очередную арку, они остановились перед небольшим ресторанчиком «Олде Отто» со старичком из папье-маше в витрине.

Следующие тридцать минут прошли в сосредоточенном выборе блюд и дружном поглощении оных. Обед, обошедшийся Бондарю примерно в полторы сотни крон, насытил бы любого обжору.

Они выпили три литра разных сортов пива – с корицей, с медом и с травами, отдававшими каким-то лекарством. Слопали по огромному куску жареной свинины. Умяли «картошку по-деревенски», заправленную жареным луком и сырыми яйцами. Наконец, добрались до горы пирожков из сдобного теста, начиненных печенкой, рисом, яблоками, клюквой и еще чем-то не поддающимся определению. Запивали их ликером и кофе, поскольку места для пива в желудках не осталось. Ингрид кстати припомнила байку о хуторянке, которая, варя кофе для заблудившегося помещика, добавила в напиток муки – чтобы сытнее было.

– После этого случая, – сказала Ингрид, – все эстонцы поголовно пристрастились к благородному напитку, называя его «похлебкой после похлебки». Они пили кофе с мукой вплоть до середины прошлого века, хотя не любят вспоминать об этом.

– Забавно, – сказал Бондарь, внимательно вглядываясь в осадок на дне своей чашки. – Ты пробовала такую похлебку? Тебе понравилось?

– Не забывай, что я выросла в Америке.

– А как зовут твоего американского бойфренда?

– У меня нет бойфренда, – отрезала Ингрид. – Кажется, мы совсем недавно говорили на эту тему. Я презираю мужчин. Все мужчины – подонки.

– Почему? – удивился Бондарь.

– Вы думаете только о себе, а нас, женщин, попросту используете в своих целях.

Роль лесбиянки давалась Ингрид легко. Впрочем, любая женщина способна часами рассказывать об обидах, нанесенных ей мужчинами. Особенно захмелевшая. Бондарь налил еще. Ликер, похоже, оказывал на Ингрид отнюдь не расслабляющее действие. Она становилась все более агрессивной. Что ж, это хорошо. В запале человек способен наговорить многое.

– Когда ты говоришь о мужчинах, у тебя сверкают глаза, – заметил Бондарь.

– Это от злости, – потупилась Ингрид.

– Хорошенькая злость! Я видел тебя ночью с каким-то типом. Ты висела у него на шее.

– Неправда! Мы даже не прикасались друг к другу!

– Чем же вы тогда занимались в укромном уголке? – вкрадчиво спросил Бондарь. – И как отнесется к этому Сергей Николаевич, если узнает?

Вопрос загнал Ингрид в тупик. Покрывшись красными пятнами, она промолчала. Было заметно, что ей не хочется выглядеть потаскушкой в глазах Бондаря, но и сказать правду она не может.

Он поспешил усилить нажим:

– Мало того, что сношаться стоя не очень удобно, это вдобавок оскорбляет чувства окружающих.

– Мы не сношались! – возразила Ингрид. – Однако ее шепот не был услышан.

– Ладно, ты обманываешь постылого жениха, это я еще могу понять… Но зачем ты морочишь голову мне? – Бондарь с удовольствием закурил и прищурил один глаз. – Ты утверждаешь, что все мужчины подонки. Что ж, твое право. Но, в таком случае, кто такие женщины? И ты в частности?

Похоже, нападки достигли цели. Одно мгновение казалось, что Ингрид выплеснет свой ликер в лицо Бондарю, но она сдержалась. Здравый смысл возобладал над эмоциями.

– Очень скоро ты все узнаешь, – пообещала Ингрид. – Обещаю.

– Но я хочу услышать правду сейчас, – воскликнул Бондарь.

– На обратном пути.

– Опять двадцать пять! Тогда допиваем и немедленно едем домой. Экскурсия отменяется.

– А ратуша? Мы собирались подняться на башню…

– На бок она мне упала, твоя башня, – грубо сказал Бондарь. – Вместе с ратушей.

– Это последний каприз, честное слово, – взмолилась Ингрид, глядя на него повлажневшими глазами.

– Тогда выкладывай правду да побыстрее.

– Сейчас могу сказать тебе одно: никакая я не американка и в Америке никогда не была.

– Об этом я давно догадался. Продолжай.

– Не могу. Юхан меня убьет.

– Кто такой Юхан?

– Мой старший брат, – тихо призналась Ингрид. Она выглядела очень подавленной и несчастной.

– Так это с ним ты встречалась вчера ночью? – догадался Бондарь.

– Да.

– Почему он на меня напал?

– Вы нам мешаете, ты и твоя жена, – прошептала Ингрид, теребя скатерть. – Юхан опасается, что профессор увлечется твоей Верой, и тогда наши планы рухнут.

– Какие планы?

– Не спрашивай меня, прошу!

– Какие планы? – настойчиво повторил Бондарь.

– Дом… – сорвалось с губ Ингрид.

– Так женитьба лишь предлог для того, чтобы унаследовать особняк Виноградского?

– Нам дают за него сорок тысяч долларов. Это большие деньги для нас. Я и Юхан хотим уехать в Финляндию.

– Черт! – выругался Бондарь, закуривая новую сигарету. – Так ты обычная аферистка!

– Не говори так, – взмолилась Ингрид. – Мне больно это слышать.

– Больно? А что, по-твоему, должен испытывать человек, которого вы травите собаками?

– У нас никогда не было собак. И машины у нас тоже нет. Я понятия не имею, откуда взялись доберманы. – Собравшись с духом, Ингрид продолжала: – Да, я специально оставила тебя на берегу одного, потому что Юхан собирался хорошенько отдубасить тебя, прикинувшись местным хулиганом. Но появление джипа спутало наши карты.

– Очень жаль, – сказал Бондарь вставая. – Я охотнее свернул бы шею не псу, а твоему братцу, который заслуживает этого гораздо больше.

Ингрид достала из сумки платочек и, шмыгая носом, пролепетала:

– Не бросай меня. Я чувствую себя последней гадиной, но ведь я рассказала тебе правду. И потом… и потом… – она вскинула на Бондаря покрасневшие глаза. – Ты мне нравишься. Подари мне этот день, а вечером я уеду, раз уж так получилось.

– У тебя будет не так уж много времени на сборы, – сухо предупредил Бондарь.

Оставив на столе деньги, он пошел к выходу. Шмыганье носом, сопровождающее его, свидетельствовало об окончательной капитуляции Ингрид. Если бы в этот момент она осмелилась сказать хоть словечко, не видать бы ей экскурсии по ратуше, как своих ушей. Но девушка обреченно молчала, семеня за Бондарем, как побитая собачонка. Скрипнув зубами, Бондарь взял ее за руку и потащил через площадь.

Глава 21

С высоты птичьего полета

Левая створка двери, ведущая в башню, была выкрашена черной рояльной краской, изрядно облупившейся от времени. Правую створку, сделанную из светлого дерева, не успели насадить на петли. Распространяя праздничный запах лака, она лежала поодаль. Арочный проем двери был черен и неприветлив.

Не обнаружив поблизости ни туристов, ни экскурсоводов, Бондарь решил, что подъем на вершину башни отменяется, однако радость его оказалась преждевременной. Крикнув, чтобы он никуда не уходил, Ингрид испарилась.

Предоставленный себе, Бондарь сунул руки в карманы и принялся наблюдать за немногочисленными рабочими, копошащимися вокруг. Одни выносили из здания джутовые мешки с мусором, другие затаскивали внутрь стройматериалы, третьи монтировали дополнительный ряд лесов. Вид у всех был весьма глубокомысленный, но коэффициент полезного действия от этого не повышался. В таком темпе могли бы трудиться, к примеру, водолазы в тяжелых скафандрах или космонавты в открытом космосе. Прикинув, сколько движений делает один рабочий в минуту, Бондарь подумал, что реставрация ратуши растянется не на один год.

Хождения Ингрид заняли значительно меньше времени – что-то около двадцати минут. Она вернулась в компании сухопарого мужчины неопределенного возраста. Цвет его волос тоже был неопределенным, они были какими-то пыльными. Резко очерченное лицо выражало полнейшее безразличие к происходящему. Судя по бирке, нацепленной на грудь, звали его Юри Куускемаа. Отвечая на его сдержанную улыбку, Бондарь почувствовал, что у него сводит челюсти, как при непреодолимом желании зевнуть.

Ингрид скороговоркой сообщила ему, что это единственный экскурсовод, согласившийся сопровождать их наверх. Без него в башню не пустят, а остальные экскурсоводы находятся на каникулах по причине реставрационных работ. Уже завтра они начнутся полным ходом, а сегодня, на подготовительном этапе, еще можно подняться на верхушку ратуши.

– Видишь, как нам повезло, – сказала Ингрид, просительно заглядывая в глаза Бондаря.

– Во сколько обойдется это удовольствие? – поинтересовался Бондарь, привыкший к непомерным запросам эстонцев.

– Взрослый билет в ратушу стоит тридцать крон, пожалу-ус-ста, – вступил в разговор Юри, обнаружив удовлетворительное знание русского языка наряду с чудовищным произношением. – Но сегодня я выступаю не от туристического бюро, а как частное лицо.

– Это не ответ, – покачал головой Бондарь. – Сколько вы хотите?

– Двадцать долларов за двоих, пожалу-ус-ста. Или двести двадцать крон.

– Мы в Лас-Вегасе или все-таки в Таллинне?

– В Таллинне, пожалу-ус-ста, – признал Юри. – Двести крон.

Когда Бондарь, вздохнув, расплатился, обычно сдержанная Ингрид позволила себе захлопать в ладоши. «Вот она, эстонская натура, – подумал он. – Не понять, что ее так радует: сама экскурсия или возможность сэкономить. Ей даже в голову не пришло заплатить за собственное удовольствие».

Аккуратно спрятав деньги в бумажник, Юри приблизился к ратуше, просунул руки в торчащие из стены железные кольца, свесил голову на грудь и объявил:

– Вот так в Средние века приковывали здесь ремесленников, обманывавших покупателей.

– И гидов, сдиравших с туристов три шкуры, – пробурчал Бондарь себе под нос.

– Тише, – взмолилась Ингрид. – У нас, эстонцев, очень развито чувство собственного достоинства.

«Жадность у вас развита, – мысленно ответил Бондарь. – Непомерная».

– Поднимите головы, пожалу-ус-ста, – крикнул Юри. – Видите флюгер на шпиле башни? Это Старый Тоомас – символ нашего города…

Легенда, которую он рассказал, была скучной, но дала возможность перекурить перед восхождением.

Итак, каждую весну в средневековом Таллинне, на площади возле Больших Морских ворот, устраивались состязания лучших лучников города. Самому меткому стрелку, которому удавалось поразить мишень (деревянного попугая, сидящего на верхушке высокого шеста, пожалу-ус-ста) вручался большой серебряный кубок. И вот однажды, когда достопочтенные рыцари только-только выстроились в ряд и натянули свои луки, попугай вдруг неожиданно свалился, пронзенный чьей-то стрелой – пожалу-ус-ста.

Неизвестным стрелком оказался обычный таллиннский юноша – бедняк по имени Тоомас. Проказника отругали как следует и заставили водрузить мишень на прежнее место. Однако новость уже успела облететь весь Таллинн, и мать Тоомаса приготовилась к худшему… По счастью, дело приняло иной оборот – юношу не наказали, а предложили ему стать городским стражником, что по тем временам было огромной честью для бедняка.

Впоследствии Тоомас не раз проявлял героизм в сражениях Ливонской войны и полностью оправдал оказанное ему доверие – пожалу-ус-ста. А к старости отпустил себе роскошные усы и стал удивительно похож на бравого воина, возвышавшегося на башне Ратуши. С той поры флюгер на Ратуше называют «Старый Тоомас»…

Закончив пересказ этого эстонского триллера, Юри неодобрительно покосился на окурок, брошенный Бондарем, и предложил следовать за ним. Деваться было некуда. Вежливо пропустив Ингрид вперед, Бондарь нырнул в проем двери.

* * *

Внутри башни было таинственно и мрачно. От высоких стен, сложенных из обтесанных известняковых глыб, тянуло сыростью и тленом. Дневной свет, проникавший в готические окна, падал на винтовую лестницу, повторяя ее геометрические изгибы и изломы. Задрав голову, Бондарь увидел нависшую над собой бездонную пропасть. Мусор хрустел под его подошвами, как крысиные косточки. Он не удивился бы, увидев полчища сов или летучих мышей, вынырнувших из мрака под куполом. Похоже, обстановка подействовала на Ингрид угнетающе, потому что она то и дело оглядывалась, как бы ища у Бондаря защиты.

– Страшно? – усмехнулся он.

– Да, – шепнула она.

– Почему ты говоришь шепотом?

– Я боюсь, что они нас услышат.

– Кто?

– Монахини и рыцари… Тут обитают духи всех людей, погибших или заживо замурованных в этих стенах.

– И звонари, и алебардисты, пожалу-ус-ста, – бодро продолжил шагающий впереди Юри, – а еще старая Агата.

– Кто-о? – глаза Ингрид сделались круглыми.

– Главное привидение, – небрежно пояснил Юри. – Косматая карга Агата, бродящая по ратуше со связкой ключей.

– Вы ее видели?

– Как же я мог ее видеть, если она – привидение? Она никому не показывается на глаза, но все знают о ее существовании.

Железная логика! Бондарь лишь покачал головой.

После долгого, утомительного и головокружительного шагания по ступенькам узкой, закрученной штопором лестнице все вверх и вверх, они остановились на второй по счету смотровой площадке и дружно засопели, переводя дыхание. Незастекленные окна начинались прямо от пола и были выше человеческого роста. Из них открывался прекрасный вид на разноцветные крыши, башни, флюгеры и шпили Таллинна. Один из шпилей упирался прямо в серое небо.

– Почти сто двадцать четыре метра, – прокомментировал Юри, проследивший за взглядом Бондаря. – Это верхушка церкви Оливесте, которая долгое время была самой высокой в Европе.

– А мы на какой высоте находимся? – опасливо спросила Ингрид, держась на приличном расстоянии от окна, из которого нещадно дуло.

– Метров тридцать, – прикинул Бондарь, глядя на раскинувшуюся внизу булыжную мостовую.

– Всего лишь двадцать девять с половиной, пожалу-ус-ста, – вежливо уточнил Юри.

– О боже, – простонала Ингрид.

– Голова закружилась? – посочувствовал Бондарь.

Девушка жалко улыбнулась:

– Хуже.

– Что случилось? – нахмурился Юри. – Вам плохо?

– Ой, кажется… – Ингрид запнулась, прислушиваясь к своим ощущениям. Ее лоб и щеки покрылись красными пятнами. – Мне очень неловко, но вам обоим придется отвернуться, – заявила она.

– Ты собираешься предложить нам поиграть в прятки? – недоверчиво осведомился Бондарь.

– Отвернитесь же! – Это походило на начинающуюся истерику. – Если я сейчас же не воспользуюсь прокладкой, мои джинсы будут безнадежно испорчены!

Месячные! Бондарь подчинился с такой поспешностью, что у него хрустнули шейные позвонки. Он ничего не желал знать об этом неприятном аспекте женской физиологии. Присоединившийся к нему Юри брезгливо морщился и выглядел так, словно подавляет приступ тошноты. За их спинами щелкнул замок сумочки, раздалось тарахтение перебираемых предметов, потом что-то зашелестело.

– Не вздумайте обернуться! – предупредила Ингрид.

– Нет! – крикнули мужчины в один голос.

Они стояли у окна, подставляя лица ветру и стараясь сосредоточиться на разглядывании городской панорамы. Шуршание, возня и невнятные причитания Ингрид действовали им на нервы.

– Видите белое здание напротив? – торопливо заговорил Юри, чтобы заглушить раздражающие звуки. – На первом этаже аптека, пожалу-ус-ста. Когда в ратуше устраивались праздники, градоначальники посылали в эту аптеку за кларетом. И слуги бегали через площадь с полными ящиками на спине…

«Хорошо, что не с тюками ваты для жен градоначальников», – машинально подумал Бондарь, не сразу сообразив, что падает грудью вперед, зависнув над площадью, словно какой-то спятивший ныряльщик.

Толчок в спину был настолько коварным и неожиданным, что он не успел удержаться за стены оконного проема. На какую-то тысячную долю секунды ему показалось, что он сумеет сохранить равновесие, но Юри пнул его ногой, пожелав на прощание:

– Счастливого пути, пожалу-ус-ста.

Единственное, что успел сделать Бондарь, – это по-кошачьи извернуться в воздухе, чтобы приземлиться не плашмя, а на ноги. Инстинкт сработал своевременно. В следующее мгновение его подошвы ударились о край дощатого помоста, сооруженного строителями вокруг башни.

– Ух! – толчок вышиб воздух из легких, а новый вдох делать было некогда.

Доска спружинила, и Бондарь приготовился к тому, что его подбросит вверх, но вместо этого он с треском провалился на пару метров вниз, обрушившись на следующий ярус лесов.

– Э-эх!!

Сосущая пустота свободного падения сменилась новым толчком. На этот раз Бондарь приложился бедром, но настил выдержал. Переломившаяся доска настигла его и крепко шарахнула по затылку. В глазах потемнело, однако Бондарь обнаружил, что умудрился уцепиться за настил. Просунув пальцы в щели между досками, он подтянулся и бросил взгляд вверх. В черном проеме, из которого он вывалился, белело перекошенное лицо Ингрид. Оно было не больше кукольного.

Прямо перед Бондарем зияло окно, ведущее на первую смотровую площадку. Это означало, что от него до Ингрид не меньше десяти метров.

– Держись! – крикнула она.

Весьма ценный совет. Как будто без ее подсказки Бондарь разжал бы пальцы!

– Где эта экскурсоводческая падла? – прохрипел он, забросив колено на помост.

– Выхватил у меня сумку и побежал вниз! – ответила бледная Ингрид.

Вспомнив предупредительные оранжевые таблички на подступах к Старому Городу, Бондарь не слишком удивился. Тем более что размышлять над мотивами, которыми руководствовался коварный Юри Куускемаа, было некогда. Мозг Бондаря лихорадочно работал над решением куда более трудной задачи.

Почему его тело, нашедшее опору, продолжает падать, хотя и очень медленно?

Ответ не заставил себя ждать. Оконный проем отдалялся от Бондаря по той простой причине, что шаткое сооружение, за которое он цеплялся, валилось на площадь. В этом падении было что-то торжественно-неотвратимое. Ржавый каркас конструкции скрипел и визжал на все голоса.

Издав звериный рык, Бондарь рывком бросил себя на противоположный край помоста. Смещение центра тяжести заставило конструкцию качнуться в сторону башни и застыть в шатком равновесии. Пользуясь выигранным мгновением, Бондарь совершил новый прыжок.

Леса, от которых он оттолкнулся руками и ногами, исчезли. Ощущая под собой лишь пустоту и ничего, кроме пустоты, Бондарь успешно пронесся над ней и упал грудью на каменную поверхность смотровой площадки. Его растопыренные пальцы вцепились в зазор между плитами, как стальные крючья.

Далеко внизу раздался грохот обрушившихся лесов, но Бондарь даже не повернул головы. Забираясь в башню, он изрядно перепачкал пальто и лишился пары пуговиц. Отстраненно прислушивась к удаляющимся шагам, громыхающим по ступеням винтовой лестницы, Бондарь спросил себя, готов ли он начать преследование гида, и устало опустился на корточки.

Какая, к чертям собачьим, готовность! Он не мог стоять на ногах не то что бегать или хотя бы просто ходить. Даже такое простое занятие, как прикуривание сигареты, потребовало от него поистине героических усилий. Организм, потративший всю энергию на выполнение смертельного трюка, ослаб настолько, что требовал полного покоя. Эмоции тоже куда-то подевались, оставив вместо себя полную апатию и равнодушие к собственной судьбе.

Сбежавшая на площадку Ингрид обнаружила своего спутника привалившимся к стене с дымящейся сигаретой в руке. Повизгивая от избытка чувств, она принялась рассказывать, как перепугалась, когда Юри напал на Бондаря. Поморщившись, он попросил:

– Во-первых, не ори на всю округу. Во-вторых, застегни джинсы. В-третьих, выгляни в окно и проверь, не зашибло ли кого-то на площади.

– Строители находились далеко, – сообщила Ингрид, суетливо дергая язычок «молнии». – Никто не пострадал. Я смотрела вниз до тех пор, пока не убедилась, что ты спасся.

– Много денег у тебя сперли? – спросил Бондарь бесцветным тоном.

– Примерно тысячу евро… О боже! – Ингрид всплеснула руками. – Нужно немедленно сообщить в полицию!

– Забудь об этом. Сейчас мы возьмемся под руки, спустимся вниз и удалимся, не привлекая к себе внимания. Падение лесов спишут на несчастный случай. – Бондарь раздавил окурок о каменную плиту. – Нарушение техники безопасности, обычное дело.

– Но мои деньги!

– Если ты поднимешь шум, то потеряешь гораздо больше. Как законопослушный гражданин, я не смогу не заявить о преступных планах, вынашиваемых тобой и твоим братом против профессора Виноградского.

– Ты не сделаешь этого! – выпалила Ингрид.

– Не сделаю, – согласился Бондарь. – Потому что ты будешь держать язык за зубами. Если внизу нас встретят полицейские, успокой их. Мы ничего не знаем. Никто на нас не нападал. Усвоила?

– Не слишком ли много приказов?

– Это еще не все. Я хочу, чтобы ты не открывала рта, пока я тебе не позволю. Мне нужно подумать.

Не обращая внимания на задохнувшуюся от возмущения Ингрид, Бондарь встал, отряхнулся, распахнул пальто, чтобы скрыть отсутствие пуговиц, и начал спускаться вниз.

Глава 22

Из чего только сделаны женщины?

На обратном пути внутри вишневой «Ауди» царило молчание. Ингрид мрачно взирала на асфальтовую ленту шоссе и казалась погруженной в транс. Лишь когда Бондарь остановился, чтобы заправиться, она позволила себе заметить, что пользоваться самым дорогим бензином неэкономно. Ее реплика осталась без внимания. Бондарь не был готов к диалогу. Три покушения на его жизнь, совершенные за неполные двое суток, шпики в серебристом джипе и профашистская атмосфера в Пярну настроили его на весьма недружелюбный лад. Сидящая рядом аферистка не вызывала у него ничего, кроме холодной ненависти.

Пусть Ингрид не причастна к истории с доберманами, но ведь она заманила его на пустынный берег специально для того, чтобы оставить с глазу на глаз со своим братцем Юханом. Паскудника опередили каповцы, и тогда произошло нападение на Бондаря ночью. А что, если бы Юхан не понадеялся на свои силы и воспользовался ножом? И где гарантии, что Ингрид и ее братец не предпримут еще одну подобную попытку? Не лучше ли вышвырнуть ее из машины прямо сейчас, пока она и Юхан не успели затеять новые козни? Нет, тогда профессор Виноградский, встревоженный исчезновением невесты, вызовет полицию, и миссию Бондаря можно считать законченной.

Не вынимая сигареты изо рта, он предупредил:

– Я хочу, чтобы еще до темноты твоей ноги не было в доме. Сочини какую-нибудь сказочку и сделай это заранее. В противном случае ночевать ты будешь в ближайшем полицейском участке.

– Не беспокойся, – откликнулась Ингрид, голосом таким же бесцветным, как весенний эстонский пейзаж за окнами. – Я уже все продумала. Скажу, что мне нужно срочно вылететь в Америку для оформления документов. Сергей Николаевич поверит. Он такой наивный…

– Почти, как я, – бросил Бондарь, не удосужившийся повернуть головы.

– Ты не наивный, – успокоила его Ингрид. – Ты постоянно начеку и живешь так, словно воюешь. Я подозреваю, что ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь.

– А я подозреваю, что ты пытаешься морочить мне голову. Не советую. – Бондарь выплюнул окурок в окно. – Через двадцать минут мы будем дома. У тебя будет три часа на сборы и объяснения. Ровно в восемь я спущусь вниз, чтобы проверить, насколько серьезно ты отнеслась к моему ультиматуму.

– Ты мне не веришь? – кисло спросила Ингрид.

– Мягко сказано.

На самом деле Бондарь не сомневался, что аферистка исчезнет с горизонта. В ее положении было глупо лезть на рожон. Правда, лишь в том случае, если инцидент в ратуше произошел без ее участия. Версия банального ограбления была чересчур неправдоподобной.

– Послушай, – произнес Бондарь, вглядываясь в дорожные знаки, чтобы не пропустить нужный поворот, – я до сих пор не знаю, откуда взялся этот хренов Юри Куускемаа? Где ты его откопала?

– Мне сказали, что возле главного входа в ратушу дежурят экскурсоводы-частники, – ответила Ингрид. – Так и было. Только остальные требовали за свои услуги пятьдесят долларов. Я выбрала самый экономный вариант.

Примерно это Бондарь и ожидал услышать. Каповцы знали, что делали. Зная скупердяйскую натуру своих соотечественников, они сыграли на этом. Хорошо еще, что Ингрид не предложила подняться на вершину церкви Оливесте, или как она там называется. Падение с высоты ста двадцати с лишним метров не оставляло Бондарю ни единого шанса. С другой стороны, в башне ратуши не было других туристов, что облегчало задачу убийцам. Было ли покушение спонтанным или все же оно готовилось заранее?

Бондарь надеялся, что через пару минут он выяснит это. Когда на горизонте замаячили крыши Пярну, он съехал на обочину, заглушил двигатель и распорядился:

– Снимай джинсы.

– Ты называешь это нежностью и тактом? – возмутилась Ингрид.

– Я называю это необходимой мерой предосторожности, – невозмутимо произнес Бондарь.

– Но я не могу…

– Интересно почему?

– Ты знаешь!

– Ничего я не знаю.

– У меня менструация, – трагически заявила Ингрид. – Хотя, если уж тебе так невтерпеж, то я могла бы… – Она предпочла закончить фразу красноречивым жестом, поднеся к губам сложенные трубочкой пальцы.

– Сыграть на саксофоне? – предположил Бондарь без улыбки. – Я не любитель музыки такого рода.

– При чем здесь саксофон? – смешалась Ингрид. – Я имею в виду совсем другое. Неужели ты не догадываешься?

– Начинаю догадываться. – Это прозвучало угрожающе. – Ты боишься раздеться, потому что никакой прокладки на тебе нет. Трюк понадобился тебе лишь для того, чтобы заставить меня отвернуться, когда мы поднялись на подходящую высоту, так?

– Идиот! У меня украли тысячу евро! Юхан не простит мне ни потери денег, ни моего отъезда! Почему ты такой жестокий и такой тупой? В тебе нет ничего человеческого!

– Возможно, – коротко кивнул Бондарь. – Поэтому не испытывай мое терпение. Расстегни джинсы и докажи, что мои подозрения напрасны.

– Пожалуйста! – Ингрид откинулась назад, приподнявшись над сиденьем. – Смотри! Я сказала правду!

Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в искренности ее слов.

– Приводи себя в порядок, и поехали, – буркнул Бондарь. – Что касается обещанного тобой минета, то он откладывается на неопределенное время.

– Подонок, – всхлипнула Ингрид. – Угораздило же меня с тобой связаться.

– Скоро развяжешься, – пообещал Бондарь, трогая машину с места.

В дом они вошли, продолжая хранить неприязненное молчание. Насторожившийся Виноградский попытался выяснить причину столь мрачного настроения невесты, но та пообещала объясниться чуть позже. Отметив про себя, что при этом она взглянула на часы, Бондарь расслабился. Ему не терпелось услышать Верин отчет о проделанной работе, но он заставил себя задержаться внизу, чтобы не показаться профессору невежей. Выслушав очередную хвалебную оду бактериям, живущим в хлорной среде, он сделал вид, что спохватился:

– Эй, а почему меня не встречает жена? Она дома?

– Еще до полудня заперлась в своей комнате и не выходит, – пожаловался Виноградский, стараясь не показать, что лично ему такое поведение гостьи не по душе.

– Уж не поссорились ли вы? – встревожился Бондарь.

– Что вы, что вы! – профессорские руки замахали в воздухе, подобно лопастям вентилятора. – Просто Верочка жалуется на недомогание.

– Какое недомогание?

– Известно какое, – ехидно улыбнулась Ингрид.

Невольно скривившись, Бондарь поднялся на второй этаж и толкнул дверь. Она была заперта.

– Вера! – в ответ ни звука. – Вера!

Ответом были шаркающие шаги, словно по ту сторону двери находилась древняя старуха. Дважды щелкнул замок. Не дожидаясь, пока Бондарь переступит порог, Вера повернулась к нему спиной, добрела до кровати и рухнула на нее лицом вниз. Она была в своем любимом черном белье, но почему-то в сапогах. Взглянув на грязные подошвы, Бондарь спросил:

– Ты выходила из дома?

– Дышала воздухом, – отозвалась Вера безжизненным голосом.

– Что случилось?

– Ничего особенного.

Наткнувшись взглядом на пустую бутылку из-под ликера и пепельницу, полную окурков, Бондарь стремительно приблизился к кровати, обхватил Веру поперек туловища, развернул к себе лицом и швырнул обратно.

В первое мгновение ему показалось, что она наложила на физиономию питательную маску из малины или клубники, но, присмотревшись, он не удержался от досадливого восклицания. Лоб, нос, щеки и подбородок девушки представляли собой сплошную рану. Создавалось впечатление, что она каталась на велосипеде и проехалась лицом по асфальту, причем неоднократно. Срезанная кожа уже не кровоточила, но до полного заживания было далеко.

– Как это случилось? – спросил Бондарь, устало опускаясь на кровать. – Какого дьявола ты наклюкалась до такого состояния?

– Состояние нормальное, – отрапортовала Вера, с трудом ворочая языком. – Будь другом, раздобудь где-нибудь еще бутылку. Выпьем за печальный конец нашего несостоявшегося романа. Ты ведь меня такую не полюбишь, да, Женечка?

– У женщин бывает три состояния, когда они не вызывают ничего, кроме раздражения, – холодно произнес Бондарь. – Когда у них месячные, когда они плачут и когда напиваются.

– Месячные у меня не скоро, – заявила Вера. – Нарыдалась я в одиночку и…

– И напилась тоже в одиночку.

Не желая больше ничего слышать, Бондарь разделся до пояса, поднял девушку с кровати, взвалил ее на плечо и понес в ванную, где она была подвергнута насильственным водным процедурам. Сам он тоже изрядно вымок, пока удерживал вырывающуюся Веру под холодным душем. Сначала она громко протестовала, но под конец затихла и только стучала зубами, дрожа как в лихорадке. Вода, стекающая с ее лица, была розоватой. Швырнув ей полотенце, Бондарь вышел, уселся на кровать и закурил.

* * *

Он не знал, как быть дальше. Затея с соблазнением профессора провалилась. С такой физиономией, как у Веры, только людей пугать, а не строить глазки. Пробудить в старике чувство патриотизма Бондарь не надеялся. Оставалось последнее средство. Испытанное. Надежное. Радикальное.

Достав из сумки «Вальтер», Бондарь проверил затвор, поставил пистолет на боевой взвод и сунул его обратно. Сначала пусть уедет Ингрид. Она не лучший представитель человечества, но все-таки не заслуживала смерти, по крайней мере в настоящий момент. А вот старик…

Бондарь поймал себя на тоскливом вздохе, который никак не вязался ни с его внешностью, ни с его многолетним опытом оперативного сотрудника центрального аппарата ФСБ. Убийства являлись неотъемлемой частью его профессии, однако это не доставляло ему никакого удовольствия. Когда ему приходилось выполнять подобные задания по долгу службы, Бондарь старался сделать это наиболее простым из известных ему способов и поскорее забыть о происшедшем. Приговор должен быть приведен в исполнение, и к этому следует относиться со спокойствием патологоанатома, учили его. Душевные терзания лишь мешают работе и грозят умопомешательством.

И все-таки предстоящая ликвидация старика-профессора претила натуре Бондаря. Не то чтобы бактериолог не заслуживал смерти – нет, он несомненно представлял собой угрозу человечеству. Стараясь убедить себя в этом, Бондарь напомнил себе о том, что за последние десятилетия ученые, подобные Виноградскому, вывели более двадцати вирусов и около ста болезнетворных микробов, вызывающих стопроцентный летальный исход. Несмотря на подписанный в 1972 году договор о нераспространении биологического оружия, десятки НИИ по всему миру продолжали совершенствовать военные биотехнологии, превращая возбудителей чумы, холеры, оспы и Эболы в идеальный способ массового уничтожения населения. Весьма простой и недорогой способ, кстати говоря. Вырастить смертоносные бациллы под руководством специалиста можно даже в домашних условиях. Еще проще распространить смертельное заболевание. Болезнетворные штаммы неприхотливы. Зачастую все, что нужно для их размножения, – это стабильная температура и подходящая питательная среда, например обычный пищевой желатин. Как только такой средой станет хлорированная питьевая вода из-под крана, пиши пропало.

«Чтобы этого не произошло, Виноградский должен умереть», – сказал себе Бондарь.

«Безоружный, жалкий, с плечами, усыпанными перхотью, – подключился внутренний голос. – Был человек – и нету. Для этого достаточно лишь пошевелить пальцем. И никаких угрызений совести, да?»

«Да, черт подери, да!»

«Так почему же ты медлишь? Иди и нажми на спусковой крючок. Это проще простого. У тебя не нарушится ни сон, ни аппетит».

«Без тебя разберусь, что делать!»

«Ах, какие мы независимые, какие самостоятельные! Может быть, ты торчишь в Эстонии по своей воле? Или все же кто-то принимает решения за тебя?»

Крыть было нечем. Бондарь помотал головой, избавляясь от слуховой галлюцинации. Кое в чем настырный внутренний голос был прав, а кое в чем ошибался. Профессор действительно умрет, невзирая на свои седины, эрудицию и приятные манеры. Но убежденность в правоте своего дела не избавит Бондаря от беспросветной тоски, накатывающей на него всякий раз, когда он чувствовал себя не человеком, а спусковым механизмом, шестеренкой в огромном механизме ФСБ, пешкой в разыгрываемой другими партии. Сознавать это было не слишком приятно.

Как и видеть обезображенную Веру.

Войдя в комнату, она обессиленно опустилась на стул, обхватила себя руками за плечи и низко опустила голову. Пряди мокрых волос, закрывающих лицо, мелко дрожали.

– Замерзла? – спросил Бондарь, злясь на себя за то, что не в состоянии придать тону хотя бы чуточку тепла. – Переодень белье, ты же вся мокрая.

– Это не самое страшное, – тихо отозвалась Вера, клацнув зубами.

– Не убивайся так. До свадьбы заживет.

– До свадьбы? С кем? – Вера подняла голову. Было непонятно, текут ли по ее лицу только капли воды или к ним примешиваются слезы, но она предпочла признаться. – Извини, но я плачу. Напрасно ты мне устроил вытрезвитель.

– Дождик пройдет, выглянет солнышко, – улыбнулся Бондарь и подумал, что это вышло у него довольно неуклюже.

– Солнышко, – тоскливо повторила Вера. – Что-то мне оно не светит. Наверное, это потому, что я такая плохая. Вроде бы протрезвела, и месячные еще не скоро, а реву, как последняя дура, и ничего поделать с собой не могу. Тебе смотреть противно, да? Ведь это одно из тех трех состояний, в котором женщины не вызывают у тебя ничего, кроме раздражения.

– Я забыл сделать важное уточнение.

– Какое? – в Вериных глазах загорелись огоньки слабой надежды на что-то хорошее.

Мог ли Бондарь обмануть ее ожидания?

– Я говорил о женщинах вообще, а не о тебе конкретно, – произнес он, прикуривая сигарету. – Ты, как-никак, мне не чужая, поэтому вызываешь у меня не раздражение, а сочувствие. Но хлюпать носом все равно не смей! – прикрикнул Бондарь, видя, что его признание грозит вызвать новый поток слез. – Я хочу знать, что с тобой приключилось. Рассказывай.

И Вера, поспешившая вытереть глаза, заговорила.

Глава 23

Ежовые рукавицы

Перспектива провести день наедине с профессором угнетала ее, но не так, как мысли о совместной поездке Бондаря и Ингрид. Она представляла себе их счастливыми, смеющимися неизвестно чему и, конечно же, предающимися любви то в машине, то на природе, то в каком-нибудь укромном уголке Таллинна. Бесконечные размышления на эту тему привели к тому, что во сне многократно повторялось то же самое, но уже с фантастическими подробностями, от которых Вера доходила до белого каления. Заставая Ингрид и Бондаря за прелюбодеянием, она бросалась на эстонку, норовя перегрызть той глотку.

Яростные схватки с соперницей начинались где угодно, но заканчивались всякий раз в спальне профессора Виноградского, причем сам профессор и Бондарь выступали в качестве болельщиков. Ингрид почему-то оказывалась в белом подвенечном платье. Впиваясь зубами в артерию на шее эстонки, Вера ощущала вкус ее крови и просыпалась – с сердцем бьющимся, как после выныривания из омута. Тогда она поворачивала голову и смотрела на профиль Бондаря, сохранявший четкие очертания даже в предрассветном сумраке. Ей было страшно подумать о том, что однажды она проснется и увидит на соседней подушке голову совсем другого мужчины. Навидавшись их за свою жизнь более чем достаточно, Вера Савич зажмуривалась и молила всевышнего о том, чтобы Бондарь никуда не делся из ее жизни. При этом она не верила ни в бога, ни в волшебную силу молитв. Опыт на сей счет у Веры имелся. Прискорбный.

А ведь когда-то весь смысл ее существования сводился к одной-единственной цели: нравиться мужчинам – всем без исключения. Такой гипертрофированный женский эксгибиционизм и возвел ее на пьедестал конкурса красоты «Мисс Краснодар-2000». Тогда это казалось трамплином для прыжка в высоту. Вера его совершила. После чего, как водится, приземлилась, очутившись не просто внизу, а в глубокой пропасти с названием на букву «Ж».

– Есть работа, – сказала ей однажды Элька, участвовавшая в том же конкурсе, но выбывшая на предпоследнем этапе. – Я хоть и не королева красоты, как некоторые, но такого папика отхватила – закачаешься. Понятно, что ты сейчас о звездной карьере мечтаешь, но лучше синица в руках, чем журавль в небе. Короче, есть нормальная работенка за нормальные деньги. Полторы тысячи долларов в неделю, не напрягаясь. Устраивает?»

Далее Элька пояснила, что от нее и Веры требуется только одно – быть красавицами, которыми они являются. Элькин ухажер, он же Миша, он же папик, имел собственную туристическую фирму. Девушкам предлагалось немедленно отправиться в Турцию, чтобы работать там гидами для особо важных персон: встречать «шишек» в аэропорту, сопровождать их на экскурсиях, расселять в гостиницы. Робкие возражения Веры отметались с ходу.

Опасно? Да разве Элькин папик, предложивший ей руку и сердце, предложит своей невесте что-то непотребное?

Турецкий язык? А на кой он сдался, если клиентами фирмы являются исключительно российские миллионеры?

«Английский немного знаем, и хватит, – уверенно рассуждала Элька. – В процессе работы и по-турецки заговорим и всему остальному научимся. Контракт заключается на месяц, а дальше – по нашему усмотрению. Захотим – заработаем по шесть штук и вернемся на родину. Захотим – продлим контракт хоть на месяц, хоть на год. У тебя родители скоро начнут голодать, мои тоже от пенсии до пенсии еле-еле дотягивают. По-моему, тут и раздумывать нечего. Полторы тысячи долларов в неделю – это минимальная ставка, а про максимальную я даже говорить боюсь. – Элька закатывала глаза и нервно хохотала, смахивая на припадочную. – Прокатимся за границу бесплатно, мир увидим, в шикарных отелях поживем. И никакой проституции, это я тебе гарантирую. Фирма веников не вяжет».

На следующий день они сидели в дорогом ресторане вместе с Элькиным любовником и обсуждали детали предстоящей поездки. Папик Миша показался Вере вполне приличным мужчиной, галантным, обходительным, щедрым. Он заверил девушек в том, что на те два места, которые им предлагаются, есть сотни претенденток, но он решил сделать приятное Эльке и ее подруге. Слышать это было лестно. От шампанского и открывающихся перспектив слегка кружилась голова.

Через неделю папик провожал девушек в аэропорту. Вручив им одинаковые конверты, он поощрительно потрепал Эльку за щеку и объяснил:

– Тут все необходимые документы: билеты, экскурсионные путевки, контракты. Все сделано в лучшем виде. Поскольку вы едете от солидной фирмы, таможня вам даст «добро» без всяких проблем. Желаю вам хорошо поработать и хорошо отдохнуть, а то вы уж слишком худенькие да бледненькие. Но ничего, скоро загорите, поправитесь. Станете как конфетки, – папик хохотнул, уточняя: – Шоколадные… Короче говоря, наслаждайтесь жизнью по полной программе. Если возникнут какие-то вопросы, немедленно звоните: Элька знает номер моего мобилы наизусть. Он у меня включен двадцать четыре часа в сутки.

Далее Элькин жених предупредил, что в Анталье девушек встретит русскоговорящий турок по имени Азиз, которого будет несложно узнать по табличке с надписью «Топ-Эскорт». Он отвезет новых сотрудниц в Кемер, поселит в тамошнюю гостиницу, выдаст им соответствующие наряды, деньги, введет их в курс дела.

Азиз действительно говорил по-русски и держал в руке упомянутую табличку. Только отвез он их не в Кемер, а куда-то в горы, где пригласил девушек следовать за ним в маленький двухэтажный дом.

– Это ваше жилье, – пояснил он, не обращая внимания на возмущенную реакцию девушек.

– А где туристы?! – воскликнула Элька. – Где наши наряды?! Где гостиничные комплексы?!

– Все будет, – заявил Азиз, ухмыляясь, – и туристы, и наряды.

– И ванна, и кофе, и какао с чаем, – поддержали его.

Вера, увидев двух усатых турок, вышедших встречать гостей с такими же, как у Азиза, улыбочками, бросилась наутек. Далеко ли она могла убежать на своих каблуках, с тяжелой дорожной сумкой? Ее догнали очень быстро, скрутили, наградили оглушительной оплеухой и сердито спросили:

– Эй, красавица, ты приехала работать или прыть показывать?

– Я приехала работать! – ответила Вера, беспомощно трепыхаясь в волосатых лапах турок. – В Кемер!

– Для тебя это и есть Кемер!

– Тогда я уезжаю!

– Без денег, без обратного билета?

– Я пойду в полицию! – пригрозила Вера.

– Мы сами можем отвезти тебя в полицию, воровка, – сказал Азиз. – Ты украла у моих уважаемых друзей золотые часы, деньги и кредитные карточки. Мы все свидетели. Тебя посадят в турецкую тюрьму, а ты даже не можешь себе представить, что это такое.

– Я позвоню Мише! – зарыдала Элька. – Я расскажу ему, как нас тут приняли!

Ответ последовал незамедлительно:

– Звони. Миша давно поставляет нам товар. Это его бизнес. У нас тоже бизнес. Если вы станете упрямиться, вас будут сильно бить.

Самое страшное заключалось не в том, что Эльку и Веру действительно поколачивали – даже после того, как они окончательно смирились со своей участью. Самое страшное, что побои были лишь цветочками в сравнении с теми измывательствами и мучениями, которым подвергались девушки, попавшие в рабство.

* * *

После столь печального опыта Вера прониклась непоколебимой уверенностью в том, что все мужчины подонки, и вела себя соответственно. Правда, нынче ее кредо претерпело некоторые изменения. Теперь бы она сказала так: «Все мужчины – подонки… кроме одного».

И этот один укатил за сто километров в компании белобрысой эстонки, от которой можно было ожидать чего угодно! Нужно ли говорить, что Вера не находила себе места? И есть ли смысл описывать, что творилось у нее в душе, когда Виноградский вкрадчиво взял ее за локоток, предлагая почаевничать и поболтать о том, о сем?

Его рука была заранее потной, словно он надеялся тут же добиться от Веры многократных оргазмов, вызываемых прикосновениями.

– Ох, Сергей Николаевич, – воскликнула Вера, – не нужно меня трогать. Я ведь открыла вам свою тайну не для того, чтобы вы воспользовались моей слабостью.

– Да-да, конечно, – закивал Виноградский, пожирая ее глазами. – Но я обдумал ваше предложение и принял решение.

– Какое?

– Пройдемте в столовую, там нам будет удобнее.

Они сели за стол, заставленный посудой с остатками завтрака, и Виноградский заговорил, волнуясь, как пионер на своем первом свидании.

– Вы должны меня понять, Вера. – Его голос звучал то глухо, то неожиданно соскакивал на юношеский фальцет. – Есть такое понятие: совместимость. Ваше неожиданное приглашение заставило меня задуматься: а готовы ли мы предпринять столь рискованный и ответственный шаг? Представьте себе, я бросаю невесту, еду за вами в Москву, трачу нервы, здоровье, деньги, наконец…

– Путешествие, – перебила Вера профессора, – за мой счет, я же вам говорила.

– Так-то оно так, – он принял это как должное, – но я нахожусь не в том счастливом возрасте, когда можно позволить себе действовать наобум, без оглядки. А вдруг вы во мне разочаруетесь? Или, наоборот, вы, гм, не сочтете возможным соответствовать, так сказать, моим ожиданиям?

«Ах ты, старый хрыч! – подумала Вера с веселой злостью. – Он еще харчами перебирает! Да другой бы на твоем месте уже инфаркт бы схватил от радости, а ты цену себе набиваешь! Пенек замшелый! Похотливый павиан!»

– Вы сказали, что приняли какое-то решение, – напомнила Вера, не поднимая глаз. – Хотелось бы его услышать. Между прочим, Женя на днях уезжает. И я должна знать, могу ли рассчитывать на вас.

– Но я хочу удостовериться в том же самом! – оживился Виноградский. – Не кота ведь в мешке покупаю.

Это был весьма недвусмысленный намек, тем не менее Вера предпочла притвориться непонимающей.

– Кстати, – заметила она, – беседовала вчера по телефону с отцом, и он, представьте, вас помнит. Сказал, что был бы рад, если бы такой специалист, как Виноградский, возглавил лабораторию при его институте.

– Ваш отец? – переспросил профессор. – Ах да, Спицын, Спицын… Микробиолог, говорите?

– Один из ведущих в России, – Вера понизила голос.

– Почему же я его не знаю? – жалобно воскликнул Виноградский.

– Он возглавляет секретный институт.

– Какой именно?

– Секретный, сказано же вам, – прошептала Вера. – Насколько я понимаю, это напрямую связано с бактериологическим оружием. Лично я в этом ничего не смыслю.

– И очень зря, – строго обронил Виноградский. – Если мы, люди, исчезнем с лица земли в одночасье, то причиной тому будет не ядерное, а именно бактериологическое оружие. Неужели вам не интересно, от чего вы умрете?

– Ни капельки.

– Вздор! Эта проблема издавна занимает лучшие умы человечества, а вы говорите: не интересно! Стыдно! – возмущение профессора было столь сильным, что он, не усидев на месте, заходил вокруг овального стола, воскрешая в памяти знаменитые пушкинские строки про ученого кота. – Между прочим, самое первое в истории мировой литературы описание террористического акта с применением бактериологического оружия принадлежит перу Герберта Уэллса. Этот англичанин был фантастом, но многие, очень многие его предсказания сбылись или близки к тому, чтобы сбыться. – Остановившись за Вериной спиной, Виноградский заговорил с особенным пылом. – В рассказе Уэллса террорист-анархист похищает из лаборатории препарат азиатской холеры, дабы заразить весь Лондон. Правда, в дальнейшем выясняется, что это был совсем другой микроб, вызывающий лишь появление синих пятен на лицах пораженных им жертв. – Пренебрежительный смешок. – С тех пор… с тех пор наука… зашла так далеко, так далеко, что…

– Что? – пискнула Вера, ощущая блудливые профессорские пальцы на своей груди.

– Вы даже себе представить не можете!

– Рассказывайте, рассказывайте, это так увлекательно!

– Кажется… кажется, есть вещи не менее волнующие.

– Какие? – Вера вздрогнула, вообразив, как сыплется на нее перхоть с профессорской шевелюры.

– Геронтофилия, например, – пропыхтел Виноградский, выкручивая ее соски, один по часовой стрелке, второй – против.

– Сначала дорасскажите про биологическое оружие. Нельзя же так. Заинтриговали девушку и бросили на самом интересном месте!

– Пока что не на самом, не на самом…

Виноградский не договорил, охнув. Вскочившая со стула Вера задела его локтем и отпрянула. Если бы она промедлила еще секунду, рука профессора очутилась бы у нее между ног. Ей ужасно хотелось заехать ему по физиономии кулаком, но вместо этого она заставила себя изобразить сильнейшее волнение, для чего заломила пальцы и часто задышала.

– Что… Что вы со мной делаете, Сергей Николаевич! Как вам не стыдно?

– Но мне показалось, что вы сами этого хотите, – растерялся Виноградский.

– Хочу. Но существуют границы приличий, которые нельзя преступать так сразу. – Собственные театральные интонации настолько понравились Вере, что она не поленилась повторить: – Нельзя, нельзя, нет! Мне нужно к вам немножечко привыкнуть.

– Немножечко, гм. – Виноградский бросил взгляд на часы. – Вы действительно предпочитаете провести время за разговорами вместо того, чтобы?.. – Он посмотрел в сторону спальни.

– Не все время, – многозначительно ответила Вера. – Но ведь вы не станете отрицать, что духовная близость между мужчиной и женщиной важна не менее, чем физическая?

– Не стану.

– Так не молчите, противный! Не удовлетворив любопытство женщины, не удовлетворить ее саму. – Вера погрозила Виноградскому пальцем.

Озадаченно крякнув, он опустился на стул, покинутый Верой:

* * *

– Так на чем мы остановились?

– На бактериологическом оружии, – напомнила Вера, переместившись на стул профессора.

– А что вы конкретно хотите узнать?

– Ну, например… Например, почему никто не использует это оружие, если оно такое опасное?

– Хороший вопрос! – воспрял духом Виноградский. – Действительно, при всей кажущейся простоте замысла, он ни разу не был приведен в исполнение, во всяком случае, на должном уровне. Почему?

– Это я вас спрашиваю: почему?

– Давайте поразмышляем вместе.

– Давайте, – согласилась Вера.

– Пойдем простым логическим ходом, – продолжал Виноградский, не подозревая, что цитирует персонаж Буркова из «Иронии судьбы».

– Пойдем.

– Итак, имеется не менее полусотни высокоразвитых государств, располагающих бактериологическим оружием. Имеются также сотни и тысячи разного рода заговорщиков, которые, в принципе, тоже могли бы устроить бактериологическую атаку. – Виноградский возбужденно потер ладони. – Уверяю вас, любой малограмотный недоумок способен поставить в подвале чашки Петри и выращивать там какую-нибудь бубонную чуму. Никаких супервысоких технологий для этого не требуется.

– Но террористы предпочитают взрывчатку, – заметила Вера, – а с бактериями не связываются, если не считать сибирской язвы.

– Опыт с сибирской язвой напугал не только мировую общественность, но и самих террористов, – пояснил Виноградский. – Они обнаружили, что общественное мнение целиком направлено против них. Когда взрывается жилой дом или поезд, люди наблюдают за этим по телевидению, преспокойно поглощая ужин и пребывая в полной уверенности, что с ними ничего подобного произойти не может. А вот угроза всеобщего мора пугает всех без исключения. Разослав конверты со спорами сибирской язвы, заговорщики впервые почувствовали, что никто не одобряет их действия. – Виноградский сокрушенно покачал головой. – Обычно у них всегда имелись тайные болельщики, с удовольствием наблюдавшие за хаосом в стане врага. Вспомните реакцию мира на события одиннадцатого сентября. Многие, очень многие злорадствовали по поводу теракта в Нью-Йорке, думая про себя: так американцам и надо. Но конверты с ядовитыми спорами вызвали совершенно обратную реакцию.

– Понимаю, – задумчиво сказала Вера. – Представить себя в небоскребе, который таранит угнанный самолет, сложновато. Лично я никогда не окажусь в подобной ситуации. А вот получить по почте конверт с подозрительным порошком может каждый, я в том числе.

– Вы умная девушка, – одобрительно произнес Виноградский. – Сразу нащупали корень проблемы. Если террористы вздумают отравить воду в каком-нибудь городе, против них ополчится все человечество, а их главный козырь – молчаливое сочувствие обывателей.

– Значит, бактериологическое оружие никогда применено не будет.

– А вот тут вы ошибаетесь. Воспользоваться им способно лишь мощное государство, плюющее на общественное мнение и нормы международного права. Государство, во главе которого стоит фанатик, одержимый идеей мирового господства.

– Гитлера, слава богу, давно нет.

– Опять ошибаетесь!

Верины брови взметнулись вверх:

– Вы хотите сказать, что он жив?

– Современному Гитлеру совсем не обязательно называться Гитлером, – загадочно молвил Виноградский.

– Не понимаю.

– А тут и понимать нечего. Бактериологическое оружие уже однажды применялось на нашей планете, причем в поистине грандиозном масштабе. Практически было уничтожено население целого континента. Только об этом не принято распространяться. – Виноградский помолчал и добавил: – Пока мы, русские, кричим на весь мир про свои голодоморы, сталинские репрессии и ГУЛАГи, остальные о своих грехах помалкивают. На совести немцев как бы нет миллионов мирных жителей, пропущенных через крематории. Американцы якобы победили индейцев в честном бою, паля на скаку из винчестеров и кольтов.

– А как было на самом деле? – заинтересовалась Вера.

– Против несметных племен аборигенов применили бактериологическое оружие, да-да, не удивляйтесь. Миссионеры ездили по всей стране, щедро раздаривая индейцам одеяла из-под больных оспой. – Виноградский захихикал, как если бы был одним из этих миссионеров. – Индейские воины были мужественными и неподкупными, но не обладали иммунитетом против этой заразы. Вот и вымерли почти поголовно. А кто мешает применить апробированные «одеяльные» технологии сегодня?

– Никто.

– Я тоже так считаю. И не удивлюсь, если по планете начнут распространяться наркотики, зараженные смертельными бациллами. Или Армия спасения облагодетельствует бедняков китайскими пуховиками, прошедшими специальную обработку. Хотя наиболее эффективным способом по-прежнему остается заражение водохранилищ. – Виноградский прикрыл глаза ладонью и покачал головой, сделавшись похожим на актера Смоктуновского, вжившегося в какую-то трагическую роль. – Нет, я не в силах продолжать дальше…

– Если это так гнетет вас, то бросьте свои исследования, пока не поздно, – посоветовала Вера, тронутая этим искренним порывом.

Между профессорскими пальцами, приложенными к лицу, образовалась щель, сквозь которую проглянул зоркий глаз.

– Вы меня неправильно поняли, – глухо произнес Виноградский. – Я не в силах продолжать, потому что меня переполняет страсть. Создается впечатление, что вы избегаете близости со мной. К чему же тогда были все эти разговоры о совместной поездке в Москву?

Он решительно встал и двинулся в обход стола, расставив руки на манер человека, ловящего курицу или кролика. Вера, как загипнотизированная, тоже поднялась со стула и уставилась на домашнюю куртку профессора, выглядевшую так, словно ее присыпали содой или тальком. О, если бы это была сода или тальк!

– Я хочу выпить, – поспешно заявила Вера. – У вас найдется что-нибудь?

– Пиво на меду, – сказал Виноградский. – Помните, я обещал вас угостить?

– Нет, только не пиво. Хотелось бы чего-нибудь покрепче.

– Увы, запасы спиртного закончились. Я давненько не выбирался в магазин.

– Тогда дайте мне ключ от своей колымаги. – Вера требовательно протянула ладонь.

– Почему же колымага? – обиделся Виноградский. – И к чему такая срочность? Мне не хочется, чтобы вы бросили меня одного.

– Я быстро. Одна нога здесь, другая там.

– Одна здесь, другая… Гм, ладно. Но не заставляйте меня ждать слишком долго. Я буквально сгораю от нетерпения.

«Надеюсь, что к моему возвращению сгоришь дотла, – подумала Вера. – Синим пламенем».

Как ни затягивала она поездку, а сорок минут спустя профессорский «Фольксваген» уже катил в обратном направлении. На пассажирском сиденье булькала литровая бутылка ликера, по жилам Веры разливалось хмельное тепло выпитого в баре коньяка, но настроение у нее было ужасное.

Поначалу она даже обрадовалась, когда увидела перегородивший дорогу серебристый джип. Это сулило небольшую отсрочку перед порнографическим спектаклем, который предстояло разыграть Вере. Притормозив, она высунулась из окна и вопросительно уставилась на стоящих рядом с джипом мужчин.

– Добрый день, – поприветствовали ее с характерным эстонским акцентом. – Дорожный патруль.

– Разве я нарушила правила движения? – возмутилась Вера.

– Нет. Обычная формальность. Предъявите документы, пожалуйста.

Мужчины, в речи которых чудилось что-то роботоподобное, одновременно сдвинулись с места и пошли к «Фольксвагену», на ходу доставая из карманов удостоверения, закатанные в пластик.

– Какие ко мне могут быть претензии, не понимаю? – занервничала Вера, сообразив, что сидит в чужой машине, тогда как ее паспорт остался дома.

– Никаких претензий нет. Есть обычная проверка. Ваши водительские права, будьте любезны предъявить нам.

С этими словами один из мужчин выставил перед собой собственное эстонское удостоверение, являвшееся для Веры филькиной грамотой.

– Кто вы такие? – спросила она.

– Полиция. У вас имеются права или другой документ, удостоверяющий вашу личность?

– Не захватила, – посетовала Вера. – Я живу совсем рядом, в доме профессора Виноградского. Моя фамилия Спицына.

– Следует выходить из авто, госпожа Спицына.

– С какой стати?

– Нетрезвое вождение, – бесстрастно пояснил один из роботов. – Отсутствие прав. Мы будем звонить господину Виноградскому и уточнять. До этих пор вы стоять снаружи.

Вынужденная подчиниться, Вера выбралась наружу и встала во весь рост перед блюстителями эстонской законности, обзывая их про себя «чертями нерусскими». Черти, одетые очень опрятно, но с подозрительно воспаленными глазами, сместились так, что она почувствовала себя зажатой в клещи. Стоявший ближе положил Вере руку на плечо и заставил ее отойти от водительской дверцы. Второй тут же занял место за ее спиной, отрезая путь в «Фольксваген».

– Звоните же, – нервно сказала она. – Некогда мне тут с вами лясы точить.

– Лясы? – переспросил один из мужчин, глядя не на Веру, а на своего напарника.

Она обернулась. Мужчина, расположившийся за ее спиной, пожал плечами. Удостоверение он успел спрятать, и теперь держал руки за спиной. Его поза была напряженной. Словно он распутывал невидимые путы или разминал комок глины, готовя какой-то неожиданный сюрприз.

Нехороший сюрприз. Опасный.

– Вы собираетесь звонить или нет? – запаниковала Вера, жалея о том, что не попыталась объехать джип по бездорожью.

– Что такое лясы? – спросил у нее первый мужчина.

– Откуда я знаю?

– Тогда зачем говорить?

– Она решила оскорблять нас, – высказал догадку второй мужчина.

– Мы не можем допустить этого, – нахмурился второй.

Вера, растерянно поворачивавшаяся из стороны в сторону, попыталась возражать, но ее не захотели слушать. Сойдясь во мнении, что слово «лясы» является ругательным, мужчины придвинулись к ней вплотную. Один с неожиданным проворством схватил девушку за локти и, сведя их вместе, вынудил ее нагнуться. Второй приготовился действовать руками, которые до сих пор прятал за спиной. Левая пятерня вцепилась в волосы на Вериной макушке, лишая ее возможности поворачивать голову. Правая пятерня угрожающе взметнулась вверх и застыла на уровне плеча нападающего.

Получив возможность хорошенько рассмотреть перчатку, надетую на занесенную руку, Вера взвизгнула и забилась, как пойманная в сети рыба, но было поздно.

Глава 24

Берегитесь женщин!

– Почему ты замолчала? – строго спросил Бондарь.

– Думаешь, об этом легко рассказывать? – воскликнула Вера.

На нее было страшно смотреть. Чем сильней подсыхали ее многочисленные ссадины, тем темней и заметней они становились. Верино лицо все больше походило на жуткую дикарскую маску, разрисованную кровью. Такой маской можно было запросто отпугнуть злых духов, а уж людей – так и подавно.

– Ужасно выгляжу, да? – спросила она.

«Немного хуже обычного». К счастью, заготовленная фраза так и осталась на кончике языка Бондаря. Это было весьма сомнительное утешение для девушки, имевшей все основания гордиться своей внешностью.

– Сегодня тебя красавицей не назовешь, – буркнул Бондарь, так и не придумав обтекаемой формулировки.

– А раньше? – немедленно оживилась Вера.

– Напрашиваешься на комплименты?

– Напрашиваюсь.

– Сначала я хочу дослушать твою историю, – сухо произнес Бондарь. – Что за манера обрывать рассказ на середине?

– А это не середина, это почти конец, – возразила Вера. – Один мужик меня держал, а второй обрабатывал меня своей чертовой перчаткой. Она у него была обшита полосками наждака. С такими острыми блестящими крупинками. На соль похоже. – Вера осторожно потрогала изуродованные щеки. – Потом они молча сели в свой джип и укатили. Номер я не запомнила, не до того было. Добралась до дома и заперлась в своей комнате. Профессор несколько раз ко мне ломился, но я не открыла. Чем больше подсыхали ссадины, тем кошмарней они становились. Я поняла, что торчать возле зеркала бесполезно и стала заливать горе ликером. Гадость, между прочим. – Вера поморщилась и тут же вскрикнула от боли: запекшиеся раны напомнили о себе.

– Одним словом, нас переиграли, – заключил Бондарь. – Мне в Таллинне тоже попытались попортить шкуру, только более основательно.

– В тебя стреляли?

– Нет. Просто столкнули с тридцатиметровой высоты.

– Бедненький! – очень по-бабьи посочувствовала Вера.

Бондарь нахмурился:

– Ерунда. Хуже всего, что конкуренты нейтрализовали тебя. С такой внешностью ты и привокзального бомжа не соблазнишь, не то что профессора.

– Это и есть обещанный комплимент?

– Это констатация факта.

Бондарь умолк, обдумывая ситуацию. Он не сомневался, что серебристый джип, на который наткнулась Вера, принадлежал эстонской службе безопасности. Кстати, почему внедорожник исчез с перекрестка? Возвращаясь из Таллинна, Бондарь обратил на это внимание, однако встревожился только теперь. Неужели каповцы удовлетворились тем, что вывели из строя Веру? Но ведь Бондарь цел и невредим, а они почему-то сняли наблюдение. Странно.

– Вспомни-ка, – попросил Бондарь, – эти типы из джипа сразу обратились к тебе по-русски или сначала приняли тебя за эстонку?

– Они наверняка знали, что я приезжая, – твердо заявила Вера. – Поздоровались со мной первыми. По-русски.

– Понятно…

Бондарь снова замолчал. Для того чтобы провернуть такое дельце, каповцы должны были заранее знать о поездке Веры в магазин. В Пярну ее пропустили, а на обратном пути встретили, точно зная, что она скоро вернется. Значит, ее разговор с Виноградским прослушивался. Микрофоны все же в доме имелись, только не на втором, а на первом этаже. Благодаря им каповцы узнали о возрастающем интересе профессора к Вере и сделали упреждающий ход. С обезображенной физиономией девушка уже никак не способна выполнять роль живой приманки, будь она хоть трижды красавица. Если бы впридачу Бондарь не вернулся из увеселительной прогулки в Таллинн, то цель эстонской службы безопасности была бы достигнута. Но…

Но вышло иначе, и в КаПо не могут не понимать последствий своей осечки. Там наверняка просчитали вероятную реакцию русского противника. Что остается Бондарю после того, как рухнул его расчет на женские чары напарницы? Ответ не требует чрезмерного напряжения мозговых извилин. Зная, что на него идет охота, Бондарь вынужден в спешном порядке либо похитить Виноградского, либо ликвидировать его на месте. Понимая это, эстонцы приложат все силы к тому, чтобы русские их не опередили. Скорее всего, окончательнй удар будет нанесен уже сегодняшней ночью. Следовательно, счет идет уже на часы, если не на минуты.

Бондарь потянулся было за «Вальтером», но передумал. Сперва слово, а потом уж дело. Профессор умрет лишь в том случае, если откажется выехать в Россию. Вариант насильственного похищения исключался, поскольку предстояло пересечение границы. Эстонцы не пропустят усыпленного, оглушенного или спрятанного в багажник старика. Вывод: старик должен стремиться за границу добровольно. Что ж, остается помочь ему сделать правильный выбор – посредством кнута и пряника.

Приняв решение, Бондарь встал, набросил рубаху и, застегивая пуговицы, сказал Вере:

– Готовься в дорогу. Скоро выезжаем. Вещи должны быть собраны. Гримироваться даже не пытайся, это бесполезно. По пути придумаем какую-нибудь легенду.

– Можно соврать, что я училась кататься на роликах, – предложила Вера.

– Неплохая идея.

– Ты скоро?

– Выпровожу Ингрид, поболтаю с Сергеем Николаевичем и вернусь, – ответил Бондарь.

– Вот как? – приятно удивилась Вера. – Наша прибалтийская моль решила упорхнуть?

– У нее нет другого выхода.

– Хотела бы я сказать ей пару теплых слов на прощание…

– Перебьешься, – отрезал Бондарь. – Собирай вещи и не высовывайся. Не то при виде тебя Виноградского кондрашка хватит. Пожалей его слабое сердце.

– Если он не примет наши условия, то ты его?.. – не договорив, Вера сложила пальцы пистолетиком и вопросительно вскинула брови.

– А вот это не твое дело.

* * *

Выйдя из комнаты, Бондарь тихонько прикрыл дверь и спустился до середины лестницы, прислушиваясь к происходящему внизу. На первом этаже было тихо, но откуда-то сочился свет. Как выяснилось, не из кухни и не из столовой. Свет горел в спальне. Проверив, заперта ли входная дверь, Бондарь дополнительно закрыл ее на засов и негромко окликнул:

– Сергей Николаевич?

Виноградский не отозвался, зато голос подала Ингрид:

– Входи. Смелее, мы не кусаемся.

Толкнув ногой дверь, Бондарь сместился к лестнице, готовый к любым неожиданностям. Правда, сюрприз, ожидавший его в спальне, не таил ни малейшей угрозы. Ингрид встретила его в целомудренной ночной рубашке до пят с дымящейся чашкой в руке. Ее соломенные волосы были не только тщательно расчесаны, но и заправлены за уши, что придавало ей облик совершенно невинный и вполне домашний. Эдакая босоногая Офелия, грустящая в одиночестве.

– В чем дело? – спросил Бондарь, которому была видна лишь половина спальни. – Где Сергей Николаевич?

– Спит, – спокойно ответила Ингрид. – Хочешь его разбудить?

– Кажется, ты собиралась уехать?

– Собиралась.

– Что же ты здесь делаешь? – Бондарь сделал два шага вперед, изучая обстановку спальни.

– Пока что пью настой ромашки, – в подтверждение своих слов Ингрид слегка приподняла чашку. – Незаменимая вещь в моем положении. Очень успокаивает.

Бондарь переступил порог, не спеша приблизился к девушке. Профессор, укрытый одеялом до подбородка, лежал у стены, блаженно приоткрыв рот и разметав седые космы по подушке. Широкая кровать из никелированного металла казалась еще более древней, чем сам спящий. Его лицо в мягком свете ночника выглядело умиротворенным.

– Насколько я понимаю, – заметил Бондарь, – ты напоила жениха на сон грядущий не только настоем ромашки, а чем-то более существенным?

– Снотворное, – не стала запираться Ингрид. – Теперь Сергея Ивановича из пушки не разбудишь.

– Зачем тебе это понадобилось?

– Русские говорят: долгие проводы – лишние слезы.

– Решила уйти, не прощаясь?

– Ты очень догадлив, – хмыкнула Ингрид, уткнувшаяся в свою чашку.

Бондарь продолжал осматриваться, пытаясь понять, что его настораживает в спальне, где явно не прятались посторонние. На всякий случай он открыл шкаф, а потом присел на корточки, заглянув под кровать, что вызвало издевательский смех Ингрид:

– Ищешь соперника? Напрасно. Мы тут одни, с глазу на глаз. Без свидетелей.

«Зато с ушами, растущими из стен, – подумал Бондарь. – Пора кончать этот спектакль. Выпроводить аферистку, сходить за пистолетом, включить музыку, произвести выстрел сквозь подушку… Будить накачанного снотворным профессора бессмысленно и опасно. Что ж, по крайней мере, он даже не осознает, что попал из объятий Морфея прямиком в лодку Харона».

– О чем ты думаешь? – спросила Ингрид, почесав одной босой ногой другую.

– О том, что завтра вечером мы уезжаем, – сказал Бондарь специально для фиксирующих происходящее микрофонов. – Медового месяца не получилось. Эстония оказалась вовсе не тем райским уголком для молодоженов, о котором талдычили мне в турбюро.

– Да, оккупантов у нас не любят, даже бывших.

– Где ты видишь оккупантов?

– Прямо перед собой, – ответила Ингрид, безмятежно прихлебывая горячий настой. – Одного из них, во всяком случае.

Бондарь промолчал не потому, что ему было нечего возразить на это нелепое обвинение. Он вдруг понял, что беспокоит его в уютной спальне профессора Виноградского.

Запах бензина.

Почему? Откуда? Разве бензин принято добавлять в отвар ромашки?

– Одевайся, – распорядился Бондарь, обострившаяся интуиция которого подсказывала, что в этом доме затевается что-то неладное. – Тебе пора.

– У меня есть еще полчаса, – возразила Ингрид. – Вещи собраны. Вполне достаточно времени, чтобы довести наше знакомство до логического завершения. – Она призывно улыбнулась. – В присутствии моего несостоявшегося жениха это будет даже забавно. Экстрим.

В другой ситуации Бондарь не отказался бы увидеть судороги страсти на лице высокомерной стервы, но сейчас ему было не до того.

– Экстрим – это секс с женщиной в ее критические дни, – сказал он, не скрывая брезгливой гримасы. – Обойдемся без крайностей.

Ингрид прикончила содержимое своей чашки, отставила ее и насмешливо заявила:

– Критические дни бывают у всех, даже у мужчин. В том числе у героев, воюющих с беззащитными женщинами.

«Почему она так самоуверенна? – насторожился Бондарь. – Оружия при ней нет, заступников тоже не наблюдается. Стоит посреди комнаты в одной прозрачной рубашке, подсвеченной лампой, а ведет себя так, словно чувствует себя абсолютно неуязвимой. В чем дело? И почему, черт подери, пахнет бензином?»

Не обнаружив ничего угрожающего ни во внешности Ингрид, ни в ее поведении, Бондарь перевел взгляд на спящего профессора. Тот продолжал спать, как убитый, нимало не заботясь о том, что невеста вознамерилась наградить его развесистыми рогами.

Перехватив взгляд Бондаря, Ингрид тихонько засмеялась:

– Господи, не обращай внимания на этого старого хрыча. – Пальцы ее опущенных рук помаленьку сгребали ткань рубахи в складки. – Прояви немного решительности, не пожалеешь. Возьми меня на прощание. – Ингрид приподняла подол до колен. – Ты даже не представляешь себе, как я ждала этого момента.

– Прекрати! – процедил Бондарь, стараясь не глядеть на эстонку. – Переодевайся и уматывай. Я подожду тебя за дверью.

– Постой. Я наврала насчет месячных.

– Я видел кровь на прокладке собственными глазами!

– Разумеется, – кивнула Ингрид, задирая рубаху все выше. – Только прокладка была заготовлена заранее, а кровь на ней была кошачья.

– Что ты сказала? – нахмурился Бондарь.

– Я пристрелила бродячую кошку. Не веришь? – Ингрид ханжески опустила глаза.

Если бы не поднятый до середины бедер подол, ее можно было бы принять за приготовившуюся помолиться на ночь Дездемону. – Напрасно не веришь. Смотри!

Действуя только левой рукой, Ингрид резко задрала рубаху. Белья на ней не было, если не считать одинокой старомодной резинки для чулок, явно позаимствованной из гардероба матушки профессора Виноградского. Эта деталь не имела ничего общего с кокетством. За резинкой, перехватившей основание голой ноги, торчал мелкокалиберный браунинг, блестящий и плоский, как портсигар.

Бондарь и глазом не успел моргнуть, как пистолет с заранее навинченным глушителем оказался в правой руке Ингрид.

– Пришло время познакомиться поближе, – прошипела она.

Глава 25

Флирт у последней черты

Пистолетное дуло, направленное в живот, действует на людей по-разному. Одни впадают в оцепенение и не могут вымолвить ни слова. Другие паникуют, лихорадочно суетятся, делают массу ненужных телодвижений, стараются выторговать себе жизнь. Третьи остаются с виду невозмутимыми, решая про себя, как действовать в сложившейся ситуации. Бондарь принадлежал именно к этой малочисленной категории людей, привыкших смотреть в глаза смерти. Выражение его лица не изменилось, когда в руке Ингрид появился браунинг, снятый с предохранителя.

– Лучше опусти, – посоветовал он, глядя ей в глаза.

– Даже не надейся, – качнула она головой, продолжая целиться ему чуть выше пупка.

– Я не про пистолет, а про твою рубаху, – сказал Бондарь. – Стоишь как на приеме у врача. Глупо.

– Тебя смущает мой вид?

– Да. Очень уж ты костистая и голенастая. Напоминаешь ощипанную цаплю.

Подол рубахи с шорохом упал вниз. Ингрид, у которой от злости побелел кончик носа, предупредила:

– Еще одна такая шуточка, и я продырявлю тебе кишки. Знаешь, каково подыхать с полным брюхом?

– Видеть – видел, – сказал Бондарь, оценивая расстояние до вооруженной противницы. – Но самому пока что подыхать не приходилось. Ни сытым, ни натощак.

– Так придется! – пригрозила Ингрид.

– А ты умеешь стрелять?

Ствол браунинга дернулся в сторону и, издав металлическое пуканье, расколотил вазочку на каминной полке. В следующую секунду Бондарь снова оказался под прицелом, не сомневаясь, что рука у Ингрид твердая, а патроны в обойме ее пистолета – боевые. При таком положении дел три с половиной метра, отделявшие его от эстонки, представляли собой почти непреодолимое расстояние.

– Я прекрасный стрелок, не сомневайся, – похвасталась Ингрид.

– Любишь охотиться на кошек, – понимающе кивнул Бондарь.

– Исключительно на наглых котов вроде тебя.

– Ты состоишь в команде живодеров?

– Я сотрудница службы безопасности. Не знаю, какое звание у тебя, а я капитан.

– Дальнего плавания?

– Сказано тебе: службы безопасности! – отчеканила Ингрид. – КаПо.

– Какое еще «капо»? – пробормотал Бондарь, выигрывая время для принятия решения. Атаковать эстонку или продолжать валять дурака? Второй вариант был предпочтительней. Не может быть, чтобы Ингрид не допустила какой-нибудь оплошности. Баба есть баба, независимо от того, какое звание она носит, какого цвета у нее волосы на голове, а какого – между ног.

– Не прикидывайся более тупым, чем ты есть на самом деле, – нервно произнесла Ингрид. – Ты прекрасно знаешь, о чем идет речь.

– Понятия не имею. – Задумавшись, Бондарь просиял и воскликнул: – А, вспомнил! Каповцами называли пособников гитлеровцев во время войны. Ты одна из них? Хм, странно. На вид тебе больше тридцати не дашь.

– Ладно, хватит болтать. Сядь на пол.

– Спасибо, я постою.

Хлоп! Пуля продырявила пол в сантиметре от ботинка Бондаря.

– Сядь!

Пожав плечами, он подчинился. В первую очередь следовало усыпить бдительность эстонки. Бондарь не сомневался, что имеет дело с опасной бестией. Мало того, что Ингрид стреляла, как заправский снайпер, она впридачу обладала недюжинной храбростью и дьявольской изворотливостью. Надо же, как ловко прикидывалась эта волчица невинной овечкой! Признавать поражение не хотелось, однако факт оставался фактом: Ингрид умудрилась не только обвести Бондаря вокруг пальца, но и сумела проделать это неоднократно. Обидней всего было то, что он попался на фокус с прокладкой, как последний идиот. Мысль об этом причиняла Бондарю почти такой же дискомфорт, как направленный на него пистолет и поза, которую он был вынужден принять.

– Вытяни ноги, – скомандовала Ингрид, с удовольствием вдыхая запах пороха, наполнивший спальню. – Колени не сгибай.

– Чего ты от меня хочешь? – угрюмо поинтересовался Бондарь. – Если секса, то зря стараешься. Сношаться в сидячей позе не приучен.

– Я знаю способ получше. Давно мечтала осуществить на практике.

– Какой способ?

Вопрос остался без ответа. Пошарив рукой на комоде, Ингрид нашла там наручники и небрежно швырнула их к ногам Бондаря.

– Надевай, живо.

– Я не умею, – соврал он. – Сделай это сама.

– Не морочь мне голову, – презрительно процедила Ингрид. – Все агенты спецслужб умеют пользоваться наручниками.

– Ты рехнулась, – не сдавался Бондарь. – Какие спецслужбы? Я обычный отдыхающий.

– Угу, курортник, которому ничего не стоит разделаться с парой служебных псов и выжить при падении с высоты двенадцатиэтажного дома. – Ингрид неестественно расхохоталась. – Или швырнуть через себя мужчину, неожиданно напавшего сзади. Не рассказывай байки, Женя. Они меня абсолютно не интересуют.

– Если я арестован, то где постановление на арест? – дурашливо воскликнул Бондарь, продолжая делать хорошую мину при плохой игре. – Это произвол! Я требую немедленно вызвать адвоката и соединить меня с российским консулом!

– Чтобы встретиться с консулом и с адвокатом, сначала нужно пережить эту ночь, – рассудительно произнесла Ингрид. – Мой тебе совет: делай, что тебе говорят, и не помышляй о сопротивлении. Только тогда у тебя сохранится шанс сберечь шкуру. Нацепи браслет на правую руку, не то придется обезвредить тебя пулей.

Наручники, поднятые с пола, уныло звякнули в руках Бондаря. Он повертел их перед глазами, давая понять, что плохо представляет себе, как с ними обращаться. На самом деле сотрудников ФСБ, как и предполагала Ингрид, действительно учили обращаться с этими стальными штуковинами. Бондарь умел не только надевать, но и снимать наручники. Именно поэтому он повиновался.

* * *

Набросив на руку разъединенный браслет, он развернул замочную скважину таким образом, чтобы до нее можно было дотянуться пальцами. Конструкция была вполне современная – самозатягивающаяся. В таких наручниках лучше не совершать резких движений, чтобы зубцы браслетов не прокусили запястье до кости. Правда, сбоку имелась крохотная кнопочка для удерживания оков в заданном положении, но нажимать на нее Бондарь не стал, поскольку включение фиксатора затруднило бы открытие замка.

Судя по выражению лица Ингрид, она, как вся доблестная милиция России и не менее доблестная полиция Эстонии, о подобных премудростях даже не подозревала.

– Защелкни браслет, – распорядилась она.

Выполнив ее пожелание, Бондарь сокрушенно покачал головой:

– Значит, ты была заодно с теми типами из серебристого джипа? Жаль, что я раньше не догадался…

– Вы, мужчины, слишком самонадеянны и тупы, – усмехнулась польщенная Ингрид. – Ни одна женщина не поверила бы в сказочку про раскаявшуюся аферистку. И потом ты ничего не смыслишь в недвижимости. Эта развалюха, которую Виноградский гордо называл своим родовым гнездом, не стоит даже десяти тысяч долларов. Стоило тебе навести справки, и ты убедился бы в этом.

– Хитрая тварь, – вырвалось у Бондаря.

– Разумеется. Я ведь женщина, к тому же красивая. А красивые женщины просто обязаны быть хитрыми и коварными. Благодаря этому они всегда добиваются своей цели.

– И какая же у тебя цель?

– Сейчас узнаешь. Ложись на кровать и пристегнись к спинке.

– Какого черта? – вспылил Бондарь.

– Что тут непонятного? Я хочу довести наше знакомство до логического завершения. Ты чуть не взял меня силой, а теперь мой черед. – Ингрид властно взмахнула браунингом. – Пристегивайся. Ничего страшного с тобой не произойдет. Закроешь глаза и получишь удовольствие. Кажется, такой совет дают нам мужчины, прежде чем приступить к изнасилованию?

– И часто тебе приходилось следовать этому совету?

– Не твое собачье дело! – взвизгнула Ингрид, которую буквально затрясло от ярости. – Делай, что тебе говорят! Считаю до трех!.. Раз!

Бондарь, еще секунду назад намеревавшийся рискнуть, снова отказался от мысли броситься на вооруженную противницу. Во-первых, ему ужасно не хотелось подыхать у ног этой чересчур много возомнившей о себе суки. Во-вторых, ее безумная идея порезвиться с пленником давала ему несомненные преимущества. Он знал, что справится с Ингрид одной левой, окажись она в пределах досягаемости.

– Два! – это прозвучало резко, как удар хлыста.

Бондарь встал, изобразив самую глупую ухмылку из всех возможных. Пусть Ингрид думает, что он тоже не прочь порезвиться напоследок.

– Три! – ее указательный палец, лежащий на спусковом крючке, заметно напрягся.

Прежде чем растянуться рядом с профессором, Бондарь качнул кровать, проверяя, насколько трудно будет сдвинуть ее с места. Результат был малообнадеживающим. Кровать оказалась не просто тяжелой – неподъемной. Но медлить было нельзя. Выпущенная из браунинга пуля впилась в стену, обдав ветром волосы на макушке Бондаря. Пристегнув свободный браслет к металлической спинке, он улегся и попросил:

– Хватит палить, Ингрид. Это не повышает потенции.

Опустив ствол, она сказала:

– Я знаю, что тебя взбодрит по-настоящему. Посмотри-ка на своего соседа внимательно. Ничего не замечаешь?

Похолодев, Бондарь уставился на профиль Виноградского, слишком неподвижный и заострившийся, чтобы принадлежать живому человеку. Откинув одеяло, он убедился, что его худшие опасения подтвердились. «Снотворное», которое Ингрид ввела профессору, оставило под левым соском его груди характерную круглую дыру с почерневшими краями.

Крови не было. То ли мелкокалиберная пуля засела внутри трупа, то ли кровь, пролившаяся из выходного отверстия, впиталась в матрац. Ломать голову над этой загадкой не имело смысла. Мысли Бондаря были заняты куда более важным для него вопросом. Сколько времени пройдет до того, как он обзаведется точно такой же дыркой. По его подсчетам, времени было мало. Фактически его уже не осталось.

– За что ты его? – спросил Бондарь, как будто это имело какое-то значение.

– Он был русским, – просто ответила Ингрид.

– По-твоему, это смертный грех?

– Я бы назвала это смертельной ошибкой. Но ты напрасно переживаешь за Сергея Николаевича. Вот уж кому повезло, так повезло. Может быть, в момент смерти ему как раз снилась Москва, куда он так стремился? – Ингрид засмеялась, что выглядело довольно-таки неприятно, поскольку ее прищуренные глаза сохраняли злобное выражение. – Он мне так и заявил: «Извини, мол, но я полюбил другую, мы уезжаем в Россию». Козел вонючий! Нашел приключение на свою старую задницу!

– Так ты разделалась с ним из-за уязвленного самолюбия?

Судя по дернувшейся щеке эстонки, предположение Бондаря оказалось верным, но она не захотела этого признать.

– У меня был приказ, – быстро произнесла она. – Я не садистка и не фанатичка. – Прежде чем продолжить тираду, Ингрид была вынуждена придержать стволом браунинга подрагивающую щеку. – Я просто выполняю свой долг.

– Желаю стать героиней великой Эстонской Республики, – сказал Бондарь.

– Напрасно язвишь. Меня действительно представят к награде. Ведь я взяла тебя в одиночку. Посты наблюдения сняты. Я сумела убедить начальство, что обойдусь без посторонней помощи.

– Впервые вижу женщину, которой нравится роль палача.

Ингрид пренебрежительно отмахнулась:

– Я не могла поступить иначе. Если бы я не ликвидировала профессора, он бы уже собирался в путь-дорогу. Твоя ретивая подруга добилась своего. Старик пускал слюни, мечтая затащить ее в постель.

– Поэтому вы ее изуродовали?

– Да ее вообще убить мало, эту наглую шлюху!.. Впрочем, – Ингрид сладко улыбнулась, – все еще впереди.

– Отпустите Веру, – хмуро попросил Бондарь. – Она ни при чем. Случайная попутчица.

– Полагаешь, твоей протекции достаточно? Ошибаешься. Скажу больше: ты оказал Вере медвежью услугу. Раз она тебе настолько дорога, что ты за нее просишь, то я прикончу ее с особым удовольствием. Ты можешь даже позвать ее, если желаешь, чтобы она умерла на твоих глазах.

– Лучше займись мной. Вплотную, – несмотря на призывную улыбку, прикованному к кровати Бондарю хотелось не веселиться, а кусать локти. Вынужденная роль героя дешевого голливудского триллера коробила до глубины души. Необходимость заигрывать с Ингрид казалась унизительной.

Идя на такие жертвы, Бондарь рассчитывал подманить эстонку поближе, но она лишь засмеялась и сказала:

– Остынь, болван. Секса у тебя больше никогда не будет ни со мной, ни с твоей шлюхой, ни с кем-либо еще. Ты подохнешь на этой кровати.

Это было произнесено так, что не поверить было нельзя. Бондарь скрипнул зубами. Уж лучше бы ему перегрызли глотку доберманы, чем такая позорная смерть. Умереть от руки злобной бабенки в ночной рубахе? Рядом с остывшим трупом малознакомого старикашки? Надеясь только на чудо, Бондарь уставился в потолок и равнодушно спросил:

– Какой резон меня убивать, если я русский шпион? Доставь меня по назначению, получишь внеочередное звание майора.

– Руководство действительно собиралось схватить тебя, допросить и предать суду, – призналась Ингрид. – Но у меня насчет тебя другие планы. Ты погибнешь при оказании сопротивления.

– О каком сопротивлении ты говоришь? – спросил Бондарь, выразительно звякнув цепью наручников.

– Это официальная причина.

– А неофициальная?

– Ты неоднократно оскорблял меня, подчеркивая превосходство русских над эстонцами, а мужчин – над женщинами.

– Обычный обмен мнениями, – проворчал Бондарь, коря себя за излишнюю откровенность. – Не стоит делать из этого трагедию.

– Я терпела твои издевательства до тех пор, пока ты не вытер руку, которой прикоснулся ко мне, грязной тряпкой. Когда ты демонстративно выбросил ее в окно, я дала себе слово поквитаться с тобой за все. – Ингрид шумно сглотнула накопившуюся слюну. – Уже тогда ты подписал себе смертный приговор. А несколько минут назад ты обрек себя на дополнительные мучения. Не стоило называть меня ощипанной курицей, Женя, ох, не стоило!

– Я назвал тебя всего лишь цаплей, – возразил Бондарь.

Ингрид стремительно шагнула вперед, словно намереваясь задушить его голыми руками. В уголках ее губ собралась белая слюна, напоминающая пену.

– Ты считаешь себя очень умным? Почему же тогда ты угодил в мою ловушку? Тебе конец, неужели ты не понимаешь? То, что не сумели сделать мужчины, выполню я, Ингрид Пылдмяэ!

– Ну и имечко! – расхохотался Бондарь.

Она была на грани нервного припадка, и на этом строился его расчет. Он надеялся окончательно вывести эстонку из себя, хотел заставить ее потерять голову от гнева. Если она просто выстрелит, что ж, чему быть, того не миновать: минутой раньше, минутой позже – это ничего не меняет. Но Ингрид баба, причем явно неуравновешенная. В запале она способна подойти еще ближе, и тогда до нее можно будет дотянуться ногой. Бить придется во всю силу, не церемонясь. Как если бы это была не молодая женщина, а бешеная собака или крыса.

– Твое имечко ничем не лучше, Женя Спицын, – запальчиво парировала Ингрид. – Наверное, на самом деле тебя зовут иначе, но мне плевать. Я ненавижу всех русских, без исключения.

– Тогда откуси себе язык, – предложил Бондарь. – Уж очень здорово ты болтаешь по-русски.

– Это из-за папаши, которого я презираю не меньше, чем любого другого русского мужика. – Пьянь, рвань, дрянь, ничтожество! Все вы такие.

– Так стреляй. Еще одним русским мужиком станет меньше.

– Это было бы слишком скучно, – прошипела Ингрид, грозя пленнику пистолетом. – Не для того я терпела твое общество, чтобы расстаться с тобой так просто. Сначала я рассчитаюсь с тобой за все унижения, которые мне пришлось вытерпеть. Ты будешь подыхать, а я буду смотреть и смеяться… Вот так: ха-ха-ха!

– Напоминает гогот гусыни, – заметил Бондарь.

По исказившемуся лицу эстонки пробежала очередная судорожная волна.

– Храбрись-храбрись! – сказала она. – Скоро ты запоешь по-другому, совсем по-другому!

Повернувшись к пленнику спиной, Ингрид открыла шкаф и достала оттуда небольшую пластмассовую канистру. «Так вот откуда доносился запах бензина», – догадался он, неотрывно следя за ее действиями. Следующим предметом, извлеченным из шкафа, была картонная коробка, доверху набитая какими-то бумагами. Надо полагать, это были черновики покойного профессора.

– Собираешься сжечь эту гадость? – спросил Бондарь. – Похвально. На твоем месте я поступил бы точно так же.

– Оставайся на своем месте, – посоветовала обернувшаяся через плечо Ингрид. – Бумаги я заберу с собой. Тут и без них есть, чему гореть. – Переместившись в другой конец комнаты, она положила на подоконник пистолет, взяла оттуда зажигалку, многозначительно чиркнула колесиком и спросила: – Знаешь, как поступает лиса, попавшая в капкан? Перегрызает себе лапу, чтобы сохранить жизнь. Попробуй, может быть, у тебя получится. Правда, времени у тебя в обрез. Лишь до тех пор, пока я не переоденусь.

Бондарь инстинктивно рванулся к ней, но дикая боль вынудила его опрокинуться обратно. Он попал в капкан, но был не зверем, а всего-навсего человеком…

Человеком, которому было суждено сгореть заживо.

Глава 26

Когтями и зубами

Если верить технической характеристике, то наручники гарантированно выдерживают усилие до ста пятидесяти килограммов, а дальше все зависит от того, какая сварка применялась при изготовлении звеньев цепи – холодная или горячая. Казалось бы, здоровому мужчине ничего не стоит разорвать оковы, однако попытайтесь поднять одной рукой сейф, прикрепленный браслетом к вашему незащищенному запястью, и вы поймете, что для подобного подвига требуется нечто большее, чем просто грубая мужская сила. Нужно находиться в состоянии исступления или сильнейшего опьянения, чтобы проделать подобный фокус, а Бондарь пребывал в здравом уме и трезвой памяти, так что ему следовало поискать какой-то другой выход.

Насмешливо поглядывая на него, Ингрид подошла к стулу, на котором была развешана ее одежда.

Уже не таясь, Бондарь нажал кнопку фиксатора наручников и принялся неистово вращать руку, стремясь во что бы то ни стало протащить ладонь сквозь стальное кольцо.

– Ну и как? – осведомилась Ингрид, продевшая ногу в трусы.

– Ненавижу белье бежевого цвета, – пропыхтел Бондарь.

Браслет упорно не желал сниматься. Дойдя до основания большого пальца, он засел на руке крепко-накрепко, как старое обручальное кольцо, которое носилось на руке много лет подряд. При наличии мыла задача Бондаря упростилась бы, но было бессмысленно просить Ингрид оказать ему последнюю услугу. Пришлось обходиться своими силами. Бондарь уже готовился смочить руку плевком, когда ситуация драматически изменилась.

В резко распахнувшуюся дверь влетела Вера, разъяренная, как фурия, потехи ради напялившая черное кружевное белье. Кинув мимолетный взгляд на Бондаря, полулежащего на кровати, она устремилась к эстонке. Случись это секундой раньше или позже, Ингрид несомненно успела бы метнуться за браунингом. Но она как раз стояла на правой ноге, готовясь натянуть на согнутую левую самую интимную часть своего туалета. В таком неустойчивом равновесии она успела лишь вскинуть голову и сверкнуть глазами, что, конечно же, не смогло остановить Веру.

– Ах ты, гадина!

Неистовый толчок опрокинул Ингрид навзничь. Копошащаяся на полу в своей белой ночной рубашке она напомнила Бондарю огромную бабочку с оторванным крылом.

– Пистолет на подоконнике! – крикнул он, едва не захлебнувшись скопившейся во рту слюной.

Чтобы не терять времени, Вера попыталась перепрыгнуть через эстонку. Это был весьма эффектный но, к сожалению, не слишком удачный трюк. Ингрид умудрилась поймать ее за лодыжку, в результате чего Вера тоже растянулась на полу. Приземлившись на локти, она взбрыкнула свободной ногой, угодив противнице в нос.

Ойкнувшая Ингрид отпустила ее, инстинктивно схватившись за лицо. Короткая передышка позволила Вере встать на четвереньки и протянуть руку к пистолету. Она уже обхватила пальцами рукоятку, когда Ингрид навалилась на нее сверху.

Душераздирающий визг, который издали сплетевшиеся в клубок девушки, испугал бы даже дерущихся кошек. Бондарь услышал, как звенит у него в ушах, когда обе одновременно умолкли. Это произошло после того, как затылок мотнувшей головой Веры врезался в переносицу Ингрид. Ослепленная болью, та снова ослабила хватку.

– Вставай! – заорал Бондарь, подозревая, что его напарница не столь опытна в рукопашной схватке, как офицер полиции безопасности.

Вера незамедлительно подчинилась и оказалась на ногах раньше, чем эстонка сумела воспрепятствовать этому. Обнаружив, что у нее в руках остался лишь обрывок Вериного бюстгальтера, Ингрид поспешно упала на спину, что было полной неожиданностью как для Бондаря, так и для его напарницы. Попытайся эстонка вскочить, Вера, не задумываясь, всадила бы в нее пулю. Но та лежала на полу, словно признавая свое поражение. И только когда ее согнутые колени прижались к груди, стало ясно, что торжествовать победу рано.

– Йау!!!

Истошный вопль, сопровождавший удар сведенных вместе пяток, прозвучал почти на ультразвуковой частоте.

Ингрид метила противнице в локоть, и не промахнулась. Верина рука, державшая браунинг, плетью взметнулась к потолку, ее пальцы разжались – скорее от неожиданности, чем от боли.

Опираясь на предплечья и голову, Ингрид на доли секунды застыла с выброшенными вверх ногами. Если бы не задравшаяся ночнушка, ее можно было бы принять за гибкого подростка, разучивающего упражнение хатха-йоги.

Но это была не йоговская асана. И не какой-либо специальный прием, позаимствованный из практики восточных единоборств. Ингрид доверилась первобытному инстинкту, и он ее не подвел.

– Ай! – растерянно воскликнула Вера, не веря своим глазам.

Выроненный ею пистолет кувыркнулся в воздухе и, описав короткую дугу, врезался в оконное стекло. Она машинально отпрянула от брызнувших осколков, и это уберегло ее от повторного удара босых ног эстонки. Сама Вера, обутая в комнатные тапки, поспешила избавиться от них и сделала это своевременно. Вскочившая Ингрид не собиралась сдаваться или спасаться бегством. Даже без браунинга, улетевшего в ночь, она представляла собой серьезную опасность.

– Хватай стул! – крикнул Бондарь, по-прежнему прикованный к кровати. У него не было под рукой ничего такого, что можно было бы использовать в качестве импровизированной отмычки. Оставалось лишь наблюдать за боем, понимая, что от исхода этого поединка зависит не только Верина, но и его собственная жизнь.

А напарница снова проявила нерасторопность. Ингрид, отреагировавшая на призыв Бондаря первой, опередила ее, пнув стул с такой силой, что тот отлетел на середину комнаты. Теперь девушки кружили вокруг него, являя собой картину живописную и сюрреалистическую одновременно. Одна белокожая, светловолосая, тоненькая, вся такая домашняя в своей широкой ночной рубашке до пят. Вторая, представлявшая собой полную противоположность первой, – смуглая, слегка цыганистая, с торчащей дыбом черной гривой.

Покрытое ранами лицо и порванный лифчик, небрежно болтавшийся на одном плече Веры, придавали ей вид весьма воинственный и кровожадный, хотя Бондарь подозревал, что она уже начала выдыхаться после сегодняшней взбучки и пьянки. Она была выше и крупнее противницы, но двигалась довольно скованно. Ингрид же казалась вошедшей во вкус схватки. Ее движения были по-кошачьи вкрадчивыми, под нежной кожей ее рук явственно проступили бицепсы, пальцы хищно согнулись, предвкушая удовольствие, с которым эстонка вонзит ногти в плоть русской соперницы.

* * *

Несмотря на сквознячок, струящийся сквозь разбитое окно, в комнате становилось душно – слишком много запахов парфюмерии и пота скопилось в ней. Но всего сильнее ощущался дух ненависти, витавший над девушками.

– Для начала я выцарапаю тебе глаза, – предупредила Ингрид, запугивая соперницу. – А потом откушу тебе нос. Убивать тебя не стану, не надейся. До конца жизни останешься слепой уродиной!

– Ты и так уродина, – парировала Вера. – От рождения.

– Ты давно смотрелась в зеркало, тварь?

– Не твое собачье дело! Тебе вообще можно обходиться без зеркала! Такую рожу никакой косметикой не исправишь!

При этих словах физиономия эстонки действительно перекосилась, сделавшись почти неузнаваемой. Бормоча под нос какие-то угрозы вперемешку с ругательствами, она рванула на себе рубаху. Это не был классический жест балтийского матроса, рвущего тельняшку на груди перед тем, как вступить в свой последний и решительный бой. Разодранный снизу до талии подол позволял Ингрид лягаться без помех, а делать это она умела и любила. Вера, расценившая поведение противницы по-своему, презрительно расхохоталась:

– Ах ты, лесбиянка белобрысая! Думаешь, кого-то тут интересуют твои прокисшие прелести?

– Спроси у своего любимого, – ехидно посоветовала Ингрид. – Почему он оказался прикованным к кровати, а? Спроси-спроси, не стесняйся. Твоему Жене есть что рассказать. Он тебе никогда не простит того, что ты помешала нам трахнуться!

– Закрой пасть, мерзавка!

– Что, досадно?

– Заткнись!!!

– Правда глаза колет?

Бондарь, полагавший, что первый удар нанесет Ингрид, ошибся. В атаку ринулась задетая за живое Вера, гологрудая, как амазонка, и жуткая на лицо, как индеец, выступивший на тропу войны. Перемахнув через перевернутый стул, она яростно замолотила кулаками, надеясь ошеломить эстонку столь решительным напором. Толку от этого было немного. Подобную тактику используют первоклашки, размахивающие руками как попало, в то время как глаза их зажмурены из-за страха нарваться на встречный удар.

И все же правый кулак Веры сумел пробить защиту Ингрид. Получив в ухо, эстонка оступилась и упала на одно колено.

– На! – Вера добавила ей левой по затылку. – Н-на! – Удар справа попал Ингрид в висок.

– Держись от нее подальше! – крикнул Бондарь.

Ему было ясно, что эстонка, опустившаяся на четвереньки, лишь притворяется побежденной. Он видел, как сверкают ее глаза в просветах между прядями соломенных волос.

– Не беспокойся, я справлюсь с этой гадиной! – заверила его Вера, задыхаясь не только от усталости, но и от переполняющей ее гордости.

Она приготовилась добить Ингрид, возвышаясь над ней со сжатыми кулаками. Ее лоснящаяся от пота грудь вздымалась и опадала, словно подчиняясь невидимому насосу, безостановочно работающему внутри.

Контратака Ингрид, стремительно боднувшей ее в живот, застала Веру врасплох. Всплеснув руками, напарница Бондаря отлетела назад и обрушилась на стул, треснувший под тяжестью ее тела. Комната вздрогнула, во все стороны полетели деревяшки и щепки.

Не позволяя Вере опомниться, Ингрид бросилась на нее. Раздался дикий вопль, и в сторону Бондаря покатилась Верина серьга, помеченная кровавыми каплями.

«Черт подери, – промелькнуло в его голове, – она окончательно взбесилась, эта эстонская ведьма!»

Он в очередной раз попытался сдвинуть с места кровать, но та стояла, как вкопанная. Свесившись вниз, Бондарь обнаружил, что дальние ножки кровати обмотаны стальной проволокой и привязаны к трубе парового отопления, протянувшейся вдоль плинтуса. Да, Ингрид основательно подготовилась к операции. Подобная предусмотрительность граничила с коварной изобретательностью пациентки психиатрической клиники. Страдая от собственного бессилия, Бондарь поднял голову и понял, что схватка девушек подходит к концу.

Оседлавшая противницу Ингрид не столько работала кулаками, сколько царапалась и кусалась, стремясь причинить Вере максимум страданий. Вереща от боли, бедняжка могла лишь закрываться руками, но сбросить с себя Ингрид ей не удавалось. Чертовка не унималась, орудуя зубами и когтями, словно заправская хищница. Окончательно порванная рубаха чудом держалась на ее плечах, напоминая разодранный саван привидения. Привидение это было поистине неукротимым. Перед таким яростным напором спасовала бы даже буйно помешанная, не то что обычная девушка, которую никто не учил бороться не на жизнь, а на смерть.

Изнемогающая Вера отбивалась все слабей, ее голос звучал все глуше. Будь Ингрид чуточку хладнокровней, она бы наверняка одержала окончательную победу. Ее подвело собственное неистовство. Вместо того чтобы оглушить противницу ударами головы или начать душить ее обеими руками, осатаневшая эстонка впилась зубами в колышущуюся перед глазами грудь.

Острая боль, пронзившая Веру, удесятерила ее силы. Бондарь с изумлением увидел, как подброшенная в воздух Ингрид кувыркнулась через голову, приложившись к полу голой спиной и задом. Видимо, она повредила копчик или позвоночник, поскольку, вставая, не удержалась от сдавленного стона, и ее последующая боевая стойка была слегка скособоченной.

Вера чувствовала себя не лучше. Выпрямляясь, она качнулась вперед, с трудом сохранив равновесие. Вокруг ее левого соска набухал след укуса, почти такой же красный, как сочащаяся по коже кровь. Размазав ее ладонью, Вера не удержалась от болезненной гримасы. Это выглядело ужасающе. Бондарю почудилось, что он заметил в глазах эстонки первые признаки зарождающейся паники.

Около минуты девушки стояли друг против друга, лохматые, прерывисто сипящие, уже не просто потные, а взмыленные. Температура в комнате постепенно накалялась от их горячего дыхания. Потом, не сговариваясь, обе ринулись вперед, круша босыми ногами разбросанные по полу обломки стула.

Ингрид, избавившаяся от лохмотьев рубахи, суетливо размахивала ногами, стремясь не подпустить противницу вплотную, но ее удары казались слабыми и беспорядочными. Тем не менее тактика ближнего боя, выбранная Верой, оказалась ошибочной. Когда столкнувшиеся девушки опрокинулись на пол, она снова оказалась внизу, а Ингрид на этот раз действовала более осмотрительно. Сковывая Верины движения своими объятиями, она постепенно подбирала ноги, готовясь придавить коленями слабеющие руки противницы. Очень скоро она добилась своего. Для окончательной победы ей оставалось несколько раз ударить Веру затылком об пол. И она приготовилась проделать это, торжествующе шипя:

– Сейчас-с одной русс-ской ш-шлюхой с-станет меньш-ше!

Глава 27

Живи и не мешай умирать другим

Если вам кажется, что в вашей жизни маловато врагов, то это поправимо. Назовите вора вором, подонка подонком, придурка придурком, а подлеца подлецом. Врагов у вас сразу прибавится. А если вам захочется еще большей остроты ощущений, то скажите шлюхе, что она шлюха. Может быть, это и сойдет вам с рук. Но только не в том случае, когда шлюха желает забыть о своем постыдном прошлом.

Вера хотела забыть о прошлом. И она когда-то была шлюхой. Воспоминания о той поре жгли ее, как незаживающее клеймо… или тавро, которым метят скотину. Внешне эта метка никак не проявлялась, поскольку она затрагивала исключительно душу. От этого было только стократ больнее…

Прежде чем спуститься вниз, Вера долго сидела в темноте, уткнувшись лбом в окно, за которым практически ничего не было видно. Ночное небо с редкими проблесками звезд, далекие огоньки, близкие кроны деревьев… Любоваться этим пейзажем было невыносимо скучно, вот Вера и не любовалась. Она просто наслаждалась прикосновением холодного стекла к своим пылающим щекам. Когда стекло нагревалось, она слегка меняла положение головы, продолжая слепо пялиться в ночной мрак, вот и все. А чем еще было ей заниматься?

Вещи были собраны, осталось лишь одеться, сесть в машину и ехать на юго-восток, пока Бондарь не объявит: «Все, приехали, вылазь». Что будет потом? Вера не знала. Она даже думать не хотела об этом. Ей было страшно представить себя без человека, с которым связала ее судьба. Нет, не просто с человеком. С мужчиной. С настоящим мужчиной, как это ни банально звучит. Бывают же такие? Оказывается, бывают. Попадаются – на радость или на беду.

Того, который повстречался Вере, звали Бондарь, Женя Бондарь. Что было в нем такого особенного, чтобы не забывать о его существовании ни днем, ни ночью? Если бы Вере задали такой вопрос, она бы ответила предельно просто: «Ничего особенного в нем нет».

Подумала бы немного и добавила: «В нем все особенное».

Иначе выразить отношение к Бондарю не получалось.

Он был такой, как все, и одновременно совсем другой. Иногда молчаливый, иногда разговорчивый. То грубый, то ласковый. Сердитый и веселый. Ленивый и неутомимый. Разве разберешь, что у него за характер? Может быть, все дело во внешности?

Хм, внешность… Она у Бондаря была приметной. Высокий, стройный, широкоплечий мужчина лет тридцати. На подбородке выпуклая полоска шрама. Лицо правильно очерченное, скорее красивое, чем нет. Глаза непонятно какого цвета. Сначала Вера полагала, что они почти черные, но потом он снял контактные линзы, и его лицо озарилось совершенно неожиданным светом. На самом деле глаза у него оказались голубыми, но иногда приобретали тот сероватый оттенок, который в беллетристике принято называть стальным. Когда они становились такими, взгляд Бондаря приобретал жесткость, переходящую в жестокость.

На первых порах Вера даже побаивалась своего спутника, но, увидев однажды, как задорно он умеет смеяться, загнала все свои глупые страхи в дальний закоулок сознания. Лучше иметь рядом опасного мужчину, чем безобидного весельчака или желчного брюзгу, скрывающего истинные чувства. Во всяком случае Вера считала так. А еще она считала, что мужчина, один голос которого способен вызывать в ней физическое влечение, послан ей богом…

«Или дьяволом, что не меняет сути дела», – прозвучало в Вериной голове.

Почему-то ей показалось, что голос принадлежит Бондарю. Вспомнив расхожий постулат про то, что женщина любит ушами, Вера горько усмехнулась. Да, ушами. Но также губами, глазами, руками, телом и душой – вся без остатка, до самого донышка своего естества.

Вера никогда в жизни не любила вот так, отдаваясь мужчине до конца, до полного самозабвения и изнеможения. С некоторыми любовниками ей бывало хорошо. Преобладающее большинство вызывало у нее либо отвращение, либо холодное презрение. В этом плане Бондарь оказался вне всяких сравнений. Наконец-то Вера поняла, как много может значить в жизни близость с человеком, которого любишь.

Любишь…

Прикладываясь саднящими ранами к холодному окну, она закрыла глаза. Представлять, что ее щеки ласкают руки Бондаря, было сладостно, но все равно Вера знала, что это не так. Точь-в-точь как в детстве, когда внимала сказкам про прекрасных принцев, спасающих красавиц от драконов. Принцы, являющиеся из ниоткуда, уходят в никуда, вот в чем проблема.

Сегодня они рядом, а уже завтра – фьють – все хорошее исчезает, и ты в очередной раз убеждаешься в том, что быль и сказка – это совершенно разные категории, существующие в разных измерениях. Мечты и реальность не соединяются в единое целое. Параллельные миры не пересекаются в бесконечности. Герои, совершающие подвиги, не опускаются до таких мелочей, как регистрация отношений с влюбленными девушками. Они выручают их из беды или просто помогают завести мотор заглохшего автомобиля, а потом исчезают в неизвестном направлении.

Так поступит и Бондарь. Мимоходом чмокнет в лоб на прощание, помашет ручкой и прости-прощай. Никакие уговоры и просьбы не помогут. Все завершится так же неожиданно, как началось. Конец фильма. Конец мечтам. Конец любви…

* * *

Какая же ты дура, сказала себе Вера, вытирая пальцем увлажнившиеся ресницы. Какого хрена ты устраиваешь драму из-за очередного мужчины, переспавшего с тобой? В конце концов, он просто профессиональный контрразведчик, который делает свое дело. Он обязан нравиться женщинам, чтобы входить к ним в доверие. Это такая же неотъемлемая часть его работы, как умение обращаться с оружием. По своей сути он убийца, профессиональный убийца. Возможно, в этот самый момент он хладнокровно целится Виноградскому в сердце, выполняя свой долг.

Что в этом замечательного? Храбрый, сильный, безжалостный – за эти качества ему платят зарплату, присваивают звания, вносят в списки отличившихся сотрудников, представленных к награде. Какое ему дело до напарницы, навязанной ему начальством? Для Бондаря это было что-то вроде брака по расчету – очень недолговечного и нежелательного. Да, он переспал с Верой, но разве это его к чему-то обязывает? Почему же она должна делать из него своего героя, объясняться ему в любви, унижаться, выпрашивать знаки внимания, подобно дрессированной собачонке, ожидающей подачки?

– Почему? – спросила Вера, резко повернувшись к кровати, словно Бондарь лежал там, прислушиваясь к ее мысленному монологу. – Потому что я люблю тебя, гад такой, – ответила она не столько себе, сколько отсутствующему Бондарю.

Прошлой ночью он лежал рядом. Потом исчез по своим неотложным шпионским делам, но ближе к рассвету вернулся, и Вера, дождавшись, пока он уснет, вдоволь налюбовалась человеком, согревавшим ее одним своим присутствием. Он никак не отреагировал на ее взгляд, он безмятежно дышал, лежа на животе. Его правая рука была засунута под подушку, лаская рукоять пистолета, который, конечно же, был ему милее всех девушек на свете. Через занавески просачивался лунный свет, в котором стирались границы между явью и сном. Вера низко склонилась над Бондарем, вдыхая его мужской запах, сгорая от желания дотронуться до него, провести рукой по его мускулистой спине. Она придумала десятки правильных фраз, которые хотела сказать Бондарю, но промолчала – опрокинулась на спину и уставилась в потолок, кусая губы.

Никакие, даже самые доходчивые, самые красивые слова не могли изменить реальность. Верин возлюбленный являлся штатным сотрудником ФСБ, а сама Вера Савич являлась не вполне добровольной осведомительницей той же службы. Проститутка с грязным прошлым, о котором прекрасно знал Бондарь. Разве способен он полюбить такую? Да и вообще как можно мечтать о любви после того, что с ней сотворили? За то время, пока Вера числилась секс-рабыней турецкого борделя, у нее отняли главное – самоуважение, гордость, достоинство. Ее превратили в животное, вот что с ней сделали. Ей внушили, что курица, может быть, и птица, но русская женщина – не человек. Иначе почему ее называют мочалкой, телкой, соской, мокрощелкой и прочими оскорбительными словами?

Турок Азиз целые лекции читал на эту тему.

Удел русских девушек – ублажать мужчин, говаривал он. Почему в наших публичных домах не работают полячки или француженки? Потому что у них гордости – на доллар, а выносливости и покорности – на цент. Из них получаются никудышные проститутки. Русские девушки другие. Мы, турки, совсем вас не уважаем, зато любим, очень любим. Вы красивые, дешевые и безотказные.

Где вы видели проститутку-турчанку? Правильно, нигде. Наши женщины целомудренные. Наши женщины – заботливые матери и верные жены. Они никогда не наденут развратный купальник или короткую юбку, не станут позировать голышом для обложек журналов. Не пойдут в ресторан с первым встречным, надеясь на бесплатное угощение. Они соблюдают традиции и выполняют свое предназначение – служить мужчине, рожать детей и хранить семейный очаг. Они для нас святые. Их берегут, нежат и холят. А русские девушки хорошего обращения не заслуживают. Они только делают вид, что им неприятно то, чем они занимаются, а на самом деле их все устраивает. Они для этого рождены. Они проститутки по натуре. Их уже почти два миллиона по всему миру. В одной Турции работает около ста тысяч русских проституток.

Вы скажете, что во всем виновата нищета, голод, безработица? Тогда посмотрите на иракских или афганских женщин, живущих в гораздо более трудных условиях. И что, они устраиваются на работу в бордели для американских солдат? Нет. Они живут по божьим законам и умирают по воле Аллаха, но не продают свое тело.

Вы смеетесь над забитостью восточных женщин, но восточную женщину никогда не бросит муж. У нас совсем другое отношение к браку. Турчанке не надо зарабатывать деньги. Ее содержит мужчина. А у вас? Вас трахают все, кому не лень, а потом на вас плюют – и правильно делают. Вы сами сделали своих мужчин такими, что они вас презирают. Вам не нравится, как к вам относятся турецкие мужчины? Так ваши русские мужчины к вам относятся еще хуже. Вы сами позволяете им делать это. Если вас не уважают ваши же русские мужчины, то почему вас должны уважать иностранные?..

Заканчивались подобные теоретические рассуждения практическими занятиями, в ходе которых в Веру вдалбливались те же обидные истины. Ею вертели как хотели, помыкали, заставляли работать до седьмого пота. Ее превратили в подстилку в буквальном смысле этого слова, не позволяя ни на минуту забыть, насколько она дешевая, грязная и отвратительная. Мужчины приходили и уходили, вытирая об нее ноги. Месяц за месяцем продолжалась эта безумная карусель. Вера с трудом перебарывала тошноту, зажмуривала глаза, кусала губы до крови и лежала, как мумия, стараясь не слышать громкого сопения клиентов, не вдыхать запах их немытых тел, не видеть их похотливые рожи, не чувствовать прикосновений их волосатых лап с полосками грязи под желтыми ногтями.

Даже вырвавшись из ада, она не могла забыть пережитый кошмар. Сходясь с мужчинами на добровольной, так сказать, основе, она невольно вспоминала, как ей хотелось умереть под очередным потным телом, и тогда Вера переживала все заново. С Бондарем было иначе. Она словно родилась заново… но для чего? Для того чтобы умереть снова, оставаясь с виду живой, привлекательной и полной сил?

Нет! Это невозможно!

Вера не заметила, как очутилась на ногах. Обратное путешествие во времени с особенной остротой заставило ее ощутить страх перед грядущим расставанием. Разве можно упускать свое счастье? Разве можно сидеть, сложа руки, когда Бондарь вот-вот исчезнет с горизонта?

Кстати, почему он отсутствует так долго? Чем занимается? Нашептывает нежные слова на ушко белобрысой эстонке, переманивая ту на свою сторону? Это у него хорошо получается! Глядишь, к утру завербует Ингрид и явится с нею в обнимку, как ни в чем не бывало. Конечно, Вера ему до лампочки, поскольку от нее теперь ничего не зависит. Бывшая проститутка с исцарапанной физиономией – зачем ему такая?

– Затем, – прошептала Вера, направляясь к двери. – Потому что никто не полюбит тебя так, как я, глупый.

* * *

Не тратя времени на одевание, она тихонько спустилась вниз. Подкралась к двери спальни, окаймленной светящимся прямоугольником. Приникла ухом к щели, прислушиваясь к голосам за дверью. Тут-то ее и прошиб холодный пот. Ее опасения подтвердились! Бондарь и Ингрид ворковали, как голубки, готовясь лечь в постель. Надо понимать, эстонка еще только раздевалась, попутно интересуясь у Бондаря, как она смотрится. Он признался, что терпеть не может белья бежевого цвета, но от этого Вере не стало легче. Не в силах совладать с собой, она ворвалась в спальню.

От увиденного перехватило дыхание. Бондарь вальяжно возлежал на кровати, с рукой, скованной наручниками. Растянувшийся рядом профессор никак не реагировал на происходящее. Размышлять о том, спит ли старик или окоченевает помаленьку, Вера не стала. Она видела перед собой лишь ненавистную эстонку, застывшую на одной ноге. Белобрысая тварь снимала трусы! Могла ли Вера стерпеть такое?

– Ах ты, гадина! – вырвалось у нее.

Она не заметила, как очутилась рядом с бесстыжей соперницей, готовая разорвать ее в клочья. Лишь после того, как Бондарь крикнул про пистолет на подоконнике, Вера догадалась, что стала свидетельницей отнюдь не постельной сцены. А по прошествии еще нескольких секунд она поняла, что схватка будет нешуточной.

Поначалу она действовала довольно решительно, рассчитывая легко сломить сопротивление хрупкой на вид Ингрид. Однако к исходу поединка у Веры не осталось ни сил, ни воли к победе. Избитая, задыхающаяся, исцарапанная и искусанная, она оказалась на лопатках, с руками, прижатыми к полу коленями эстонки.

«Конец!» – пронеслось в Верином мозгу. Ей казалось, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим. Отстраненно, словно находясь за тридевять земель от места схватки, она почувствовала, как сильные пальцы эстонки схватили ее за уши. Мочка одного уха была порвана, но Вера не ощутила ни малейшей боли. Она так устала, что была готова умереть, лишь бы не продлевать свои мучения. Наверное, подобное оцепенение нападает на голубку, угодившую в когти коршуна. Только Вера не думала ни про голубок, ни про коршунов. Она даже о существовании Бондаря позабыла в этот момент. Ей стало все равно.

Приподняв Верину голову за уши, Ингрид выдохнула ей в лицо:

– Сейчас одной русской шлюхой станет меньше!

Что она сказала?! Русская шлюха?! Шлюха?!

Вспышка в мозгу Веры была вызвана отнюдь не тем, что ее ударили затылком об пол. Нет, скорее, это было озарение – очень яркое и очень доходчивое. Если она позволит убить себя, то больше ничего не будет. Ни радостей, ни огорчений, ни любви, ни ненависти. Она не скажет Бондарю тех главных слов, которые собиралась сказать. Не попрощается с ним и не найдет нового мужчину. Не нарожает детей, не вскормит их грудью, не проводит их в первый класс и не встретит их после выпускного вечера. А самое страшное, что она так и умрет проституткой, обычной русской проституткой, о которой никто не заплачет.

Умрет… Уже умирает…

Бац! Новый удар отозвался в голове погребальным звоном.

– Не-е-ет! – прохрипела Вера. Ее ноги взметнулись вверх, переплетаясь вокруг шеи Ингрид. – Я тебе не шлюха! – Поднатужившись, она завалила противницу на спину, поражаясь столь яростному приливу сил. – Я буду жить! – Одна из освободившихся рук Веры наткнулась на острый обломок стула и сжала его на манер кинжала. – Вы сами передохнете, фашисты мусульманские.

Она не смогла бы объяснить, что означает это нелепое словосочетание. Это был крик души, маловразумительный, но зато искренний. Протест против азиатских борделей, в котором силком удерживают десятки тысяч обманутых соотечественниц? Против воинствующего национализма, с которым довелось столкнуться Вере в карликовой стране на берегу Балтийского моря? Она не знала. Она чувствовала. Позвоночником, клетками, генами.

– Получай!

Расщепленная деревяшка вонзилась в горло Ингрид, как отточенный клинок. Вера вскрикнула, словно смертельную рану получила она сама. Зажмурившись, она поспешила отпрянуть от поверженной противницы. Ей вовсе не хотелось смотреть, что будет дальше. Запал ярости закончился, сменившись тошнотворным ужасом.

Ничего страшного не произошло, решила Ингрид. Вот только мутная пелена перед глазами мешает. Как только пелена спадет, Ингрид отыщет взглядом подружку Бондаря и прикончит ее. Это будет нетрудно. Нужно только избавиться от большущей занозы, торчащей из шеи. Это из-за нее помутилось зрение и отказали ноги. Голосовые связки не слушаются тоже из-за нее. Проклятая заноза! Проклятая русская шлюха, сотворившая с Ингрид такое!

Хрипя, эстонка схватилась руками за полированную деревяшку. Торопливо рванула ее вверх.

Это было все равно, что откупорить бутылку шампанского. Бурлящая кровь хлынула из сонной артерии. Хлестало, как из прорванной трубы. Напрасно Ингрид закрывала рану ладонью.

Помертвевшая рука Ингрид со стуком упала на пол. Услышав этот звук, Вера открыла глаза и тотчас пожалела, что сделала это. Слева от эстонки растекалась густая красная лужа. Всякий раз, когда она поднимала руку и роняла ее обратно, раздавалось отвратительное чавканье. Это продолжалось целую вечность. Когда Ингрид окончательно затихла, Вера стремительно поползла прочь, подвывая на ходу.

Ее стошнило возле окна, где она привстала, чтобы глотнуть свежего воздуха. Голос Бондаря, донесшийся издалека, помог ей прийти в себя.

– Встань и сделай три глубоких вдоха и выдоха носом. Не оглядывайся.

– Женя? – всхлипнула Вера. – Что же я натворила, Женя? Как теперь быть?

– Я уже сказал, – отчеканил Бондарь. – Подыши, а потом хорошенько пощипай мочки ушей. Помогает.

– Но я убила человека!

– Ты убила врага.

– Мне теперь самой жить не хочется!

– А умереть? – холодно осведомился Бондарь.

– Умереть – хочется, – призналась слегка отдышавшаяся Вера.

– В таком случае – скатертью дорога. Но сначала помоги мне. Подойди к картонному ящику и поищи среди бумаг скрепку.

– Какую скрепку?

– Канцелярскую.

Это прозвучало столь буднично, что Вера не могла не подчиниться. Избегая смотреть в центр комнаты, где лежала мертвая Ингрид, она добралась до коробки, порылась в ней и принесла Бондарю скрепку.

– Вытри лицо, – предложил он, прежде чем взяться за работу.

– Чем? – спросила Вера, испытывая новый приступ тошноты. Ее взгляд наткнулся на безжизненное лицо Виноградского.

– Хотя бы простыней. Или рубашкой нашей гостеприимной хозяйки. – Присмотревшись к напарнице, Бондарь заподозрил, что она вот-вот упадет в обморок и сказал: – Ладно, с гигиеническими процедурами повременим. Сейчас есть дела поважнее. Будешь моим ассистентом.

– Ассистентом? – тупо переспросила Вера. Ей чудилось, что происходящее ей просто снится.

– Поможешь мне избавиться от браслета, – твердо заявил Бондарь. Ему хотелось как можно скорее вывести напарницу из ступора. Отомкнуть наручники он мог бы и сам, но Вере требовалось какое-нибудь занятие.

– Хорошо, – кивнула она с видом лунатика. – Я поищу ключ.

– Ничего искать не надо. Замки наручников примитивнее дверных или автомобильных.

Услышав за спиной подозрительный звук, Вера подпрыгнула на месте и обернулась. Ингрид по-прежнему лежала на середине комнаты. Однако ее рот, который еще недавно был искажен кривым оскалом, открылся во всю ширину, зияя черным провалом глотки.

– Она… она шевелится, – прошептала Вера, указывая указательным пальцем на эстонку.

– Ерунда, – отмахнулся Бондарь. – Просто остатки воздуха вышли из трахеи. Или шейно-лицевые мускулы сократились. Бывает.

– Ты так спокойно говоришь об этом!

– Не спокойно, а с чувством глубокого удовлетворения. Враги мертвы. Мы живы. Задание выполнено. На нашей улице праздник.

– Похороны, а не праздник, – уточнила Вера, опустив голову.

– Похороны на чужой улице, – отрезал Бондарь. – Название у нее тоже чужое, и расположена она в чужом городе, в чужой стране. Вопросы есть? Вопросов нет. Разогни скрепку.

– Как?

– Чтобы получилась короткая жесткая проволока. Отмерь три миллиметра от конца и загни под прямым углом.

– На вязальный крючок похоже, – сказала Вера, вертя в руке видоизмененную скрепку. – Моя мама любит вязать, хотя еще совсем не старушка.

– Благодаря тебе она проживет до глубокой старости, – заметил Бондарь. – И другие русские мамы тоже не отравятся бактериологической водичкой. Так что выше нос, подруга. Держи хвост пистолетом.

– Как ты мог заметить, хвоста у меня нет, – вымученно пошутила Вера.

– Дело наживное. Вот выйдешь замуж, превратишься в злобную чертовку со скалкой, тогда посмотрим.

– Вместе?

– Не отвлекайся, – нахмурился Бондарь. – Пора убираться отсюда. Вставь крючок в скважину и медленно поворачивай по часовой стрелке.

– Как ключ? – спросила оживившаяся Вера.

– Примерно. Только действовать надо очень аккуратно. Если нажать сильно, может сработать фиксатор, тогда придется нащупывать его проволочкой и отжимать.

– А вдруг у меня не получится?

– До сих пор у тебя все получалось, – подбодрил Бондарь напарницу. – Фиксатор находится снизу, помни об этом, и все будет в порядке.

– Хотелось бы мне, чтобы все было в порядке, – вздохнула Вера, склонясь над скважиной.

Ответной реплики не последовало. Возражать было глупо, а поддакивать не имело смысла. Дальнейшее зависело от конкретных дел, а не от пустопорожних мечтаний.

Глава 28

Из огня да в полымя

Поднявшись наверх, Бондарь первым делом сунул за пояс брюк пистолет, а потом уж угостился сигаретой, хотя натура заядлого курильщика требовала произвести два этих простых действия в обратном порядке. Удостоверившись, что все вещи собраны и упакованы должным образом, он подхватил сумки и вынес их из комнаты. Документы обоих супругов Спицыных перекочевали в карман его брюк.

– Одевайся и пошли, – сказал он замешкавшейся Вере. – Мне нужно ненадолго задержаться в хозяйской спальне. Ты откроешь ворота и заведешь машину.

– Сначала я должна принять душ и привести себя в порядок, – возразила она. – И потом мне нужно сходить в туалет перед дорогой.

– Ох уж эти бабские штучки! – рассердился Бондарь. – Времени у нас в обрез, как ты не понимаешь?

– Почему не понимаю? – сказала Вера, набрасывая шубку. – Понимаю. Но гораздо больше времени мы потратили из-за твоего затянувшегося прощания с госпожой Ингрид.

Крыть было нечем. Подняв сумки, Бондарь молча пошел вниз по лестнице. Наспех обувшаяся Вера пристроилась сзади. Она решила сначала подготовить автомобиль к выезду, а потом уж заняться собой. С этим оставалось лишь смириться. После того как напарница спасла его от аутодафе, Бондарю было неловко обращаться с ней в безапелляционной манере. Как ни крути, а девушка, проявившая столь завидную отвагу, заслуживала не только уважения, но и некоторых поблажек. Запретить ей принять душ не поворачивался язык.

– Я должен поблагодарить тебя, – буркнул Бондарь, отмыкая замки входной двери.

– Ты мне ничего не должен, – быстро сказала Вера.

– Не скромничай.

– Чего-чего, а этого я не умею. Где ты видел скромных проституток?

– А я, вообще, не вижу здесь проституток, – отрезал Бондарь, выпуская ее за дверь. – И хватит тратить время на болтовню. Как только заведешь мотор и откроешь ворота, беги наверх. Я хочу, чтобы ты управилась как можно быстрее. Десяти минут тебе хватит?

– С лихвой, – пообещала воодушевленная Вера. Ее лицо озарилось радостью, заметной даже сквозь многочисленные ссадины на лице.

– Жду.

Выпроводив напарницу во двор, Бондарь оставил сумки у порога и вернулся в спальню, ставшую последним приютом для профессора Виноградского и его коварной невесты. Аккуратно ступая, он приблизился к заготовленной Ингрид канистре и, наклонив ее, принялся выбулькивать бензин на кровать, на пол и на мебель. Все следы будут уничтожены. Эстонская полиция не получит улик, с помощью которых можно бы было обвинить чету Спицыных в преступлении. Наследники профессора, если таковые имеются, получат в свое владение не недвижимость, а пепелище.

Дойдя до коробки с бумагами Виноградского, Бондарь ненадолго остановился, прислушиваясь к скрежету стартера снаружи. По идее, было бы неплохо вывезти черновики в Россию, чтобы передать их там соответствующим специалистам. Однако душа Бондаря противилась такому решению. Он не был уверен в том, что бактериологическое оружие может являться основой военного могущества его родины. Слишком подлое средство, чтобы применять его против врага.

Целенаправленно уничтожать мирное население – удел нелюдей. Те, кто используют подобную тактику, сами обречены на исчезновение. Тени японцев на асфальте Хиросимы и Нагасаки переживут нацию, сбросившую на них атомные бомбы. Сожженные напалмом вьетнамские деревушки останутся в истории даже после того, как из памяти человечества сотрутся рассыпавшиеся в прах небоскребы нью-йоркского торгового центра. А печные трубы Хатыни будут взывать к небесам, когда не останется камня на камне от всех фашистских святынь в мире…

Шорох за дверью застиг Бондаря с канистрой в руках. Струя бензина лилась на коробку с записями бактериолога, когда на пороге возник мужчина в просторном черном плаще. Он смутно напоминал эсэсовского мотоциклиста из военных фильмов – не хватало лишь немецкой каски, очков-консервов, сапог с раструбами и овальной бирки на груди. Автомат у мужчины имелся – старинный немецкий «шмайсер». Его плащ тоже был соответствующего покроя.

Мгновенно отметив это, Бондарь принял то единственное верное решение, которое подсказал ему защитный рефлекс: метнул на три четверти опорожненную канистру в незнакомца. Таким образом он освобождал себе руки и выигрывал время для того, чтобы выхватить из-за пояса «Вальтер», упирающийся в поясницу.

Противник был к этому готов. Его автомат выплюнул короткую очередь за мгновение до того, как канистра обрушилась ему на голову. Слыша за спиной грохот обвалившегося зеркала, Бондарь произвел три беглых выстрела.

Вести огонь пришлось навскидку, снизу-вверх, постепенно поднимая ствол пистолета. Первая пуля вошла в живот мужчины вместе с пуговицей плаща, вторая впилась в середину его груди, третья прошила канистру, как картон, заодно снеся половину отвисшей нижней челюсти.

Бондарь мог об этом лишь догадываться, потому что самих ран так и не увидел. Бензиновые пары вспыхнули и взорвались, разнеся канистру в рваные клочья. Плоф-ф!

Автоматчик с горящей головой слепо крутнулся на месте, ударился всем корпусом в дверную лутку и завалился на бок, уже никак не реагируя на боль. Должно быть, он умер еще раньше, чем очутился на полу. Вытекающая из него кровь отвратительно воняла и шипела, сворачиваясь от огненного жара. Ручейки бензина растянулись по полу, подобно щупальцам диковинного огненного спрута.

Во дворе раздался сдавленный крик Веры.

Вместо того чтобы перепрыгнуть через труп и нарваться в коридоре на других автоматчиков, которые могли притаиться за дверью, Бондарь ринулся к тумбочке, вскинул ее на уровень груди и швырнул в окно. Вывалившись следом с «Вальтером» в руке, он упал и перекатился на живот, выискивая взглядом возможных противников.

Во дворе никого не было, лишь заведенная «Ауди» нарушала ночную тишину монотонным фырчанием двигателя. Второй автомобильный двигатель, более мощный, взревел за распахнутыми воротами. Бондарь вскочил и помчался туда, чувствуя, как промозглая сырость холодит виски. Он опоздал. Темный микроавтобус, напоминающий очертаниями гигантский гроб, стремительно удалялся в сторону моря. Палить по колесам с расстояния ста пятидесяти метров было бессмысленно, а стрелять наугад в окна Бондарь не рискнул. В автобусе находилась похищенная Вера, в этом не было никаких сомнений.

Кому она понадобилась, зачем?

Задавая себе эти вопросы, Бондарь бросился обратно. Во дворе было светло. За окнами спальни Виноградского во всю бушевал огонь, жадно облизывая каждый новый предмет мебели, до которого дотягивался своими пылающими языками. Хрустело, трещало, ухало.

Не потрудившись захватить свои и Верины вещи, Бондарь запрыгнул в «Ауди». В сумках не было ничего более ценного, чем стремительно уходящее время. Гори они синим пламенем! Машинально нащупав документы в кармане, Бондарь выжал сцепление. Стартер сработал мгновенно. Громко взвизгнули покрышки. «Ауди» качнулась на подвесках, сорвалась с места и, едва не царапнув бампером бетон, вырвалась на дорогу. Резко свернув влево, Бондарь прибавил газ, выискивая взглядом огоньки микроавтобуса.

Откуда он взялся? Сидят ли в нем каповцы или же Веру захватили какие-то другие люди? Сотрудники службы безопасности не стали бы действовать таким дилетантским образом. Кроме того, Ингрид призналась, что ее коллеги временно вышли из игры, дожидаясь звонка об успешном завершении операции.

Уверенно набирая скорость, Бондарь слегка откинулся на сиденье. Он превосходно помнил дорогу, по которой однажды прокатился в компании Ингрид. За дюнами и зарослями камышей будет перекресток. Налево – ухоженный парк, рассеченный гудроновой полосой надвое. Справа – поросшее соснами побережье, где шоссе обрывается. Рискнут ли беглецы ехать по бездорожью? Исключено. У них все же микроавтобус, а не джип…

Не серебристый джип КаПо…

Прислушиваясь к ровному гулу мотора, Бондарь снова спросил себя, кем являются его новые враги. Ему вспомнился длинный широкий плащ молодого мужчины, ворвавшегося в спальню. Примечательный наряд. Особенно учитывая прилагавшийся к нему автомат. Похоже, то был самый настоящий немецкий «МП-40», как называют его специалисты. В просторечии – «шмайсер» – легендарное оружие фашистов с рожком на 32 патрона. Насколько было известно Бондарю, подобные автоматы хороши лишь в ближнем бою, поскольку у них чересчур широкий разброс пуль при выстреле и сильная отдача. Но это – частности. Куда более важным представлялся сам факт наличия такого оружия.

Уж не фашиствующие ли молодчики совершили налет на особняк профессора? Похоже на то, очень похоже. В памяти Бондаря всплыл недавний визит в музей Пярну, выставка, посвященная «героям СС», листовка, переданная ему смотрительницей. Кажется, листовка хранилась в заднем кармане брюк. Оторвав правую руку от руля, Бондарь убедился в этом, но перечитывать текст на ходу не стал. Во-первых, ночные гонки не располагали к этому. Во-вторых, он и без того помнил, как называют себя местные нацисты. Они объединились в «Эстонскую Лигу борцов за свободу», которая, если верить листовке, вынашивает планы по захвату власти в Республике. Причем заправляют там не дряхлые старики-ветераны.

– Яблочко от яблони, – пробормотал Бондарь, поднимая стрелку спидометра примерно до отметки «120». – И все, как одно, гнилые насквозь.

Управляя одной рукой, он выковырнул из-под век линзы и пустил их в окно по ветру – больше не понадобятся. Зато зоркий глаз нынче, ох, как пригодится. Как и твердая рука. С пистолетом наизготовку.

Фашисты, они и есть фашисты – дипломатия, мораль, право перед ними бессильны. Единственный эффективный метод борьбы с подобной нечистью – огонь на поражение.

Ровное шоссе позволило Бондарю ворваться в пустынный парк на предельной скорости. Дальний свет прорубал в ночи тоннель длиною чуть ли не в километр. Микроавтобус в конце тоннеля пока не появился, но у Бондаря было предчувствие, что с минуты на минуту он заметит впереди проблески габаритных огней. Ему даже чудилось, что фары «Ауди» выхватывают пыль, не успевшую окончательно осесть за автомобилем похитителей Веры.

Она ни в чем не была виновата, но Бондарь все равно злился на нее, хотя корить в первую очередь следовало себя самого, оставившего девушку без присмотра. А еще – полковника Роднина, навязавшего Бондарю напарницу. Разве женщины годятся для выполнения мужской работы?

Эх Вера, Вера, вздохнул Бондарь. И угораздило же тебя попасть в беду именно теперь, когда все шло к развязке! Уже завтра супруги Спицыны могли бы отрапортовать об успешном выполнении задания, но досадная оплошность спутала все их карты. Вместо того чтобы ехать домой, приходится гоняться за автомобилем-призраком, растворившимся в ночи. Идиотская ситуация. На кой черт Вера понадобилась похитителям? Неужели за нее, как за какую-то красавицу из комиксов, будут требовать выкуп? Или, может быть, «борцы за свободу» надеются вытащить из нее какие-то важные сведения?

Черт! Под пытками Вера выложит все, что знает и чего не знает. Если не выручить ее, она может дать эстонцам такие показания, которые послужат поводом для широкомасштабного шпионского скандала. Никто не вспомнит о том, что убиенный Виноградский вынашивал планы по созданию универсального бактериологического оружия. Обойдут массмедиа молчанием также тот факт, что профессора застрелила уроженка Эстонии, а вовсе не парочка кровожадных русских. Нет, средства информации превратят эту историю в леденящий душу триллер, призванный обывателя содрогнуться и раскошелиться на финансирование западных спецслужб. Вывод? Вера не должна разговориться. Если не удастся ее спасти, то придется…

Бондарь выругался, отгоняя от себя мысль – такую правильную, такую неизбежную, такую логичную. Но она не покидала его, настаивая на том, что иного выхода нет. Жаль девушку? Конечно. Однако она не первый год сотрудничает с ФСБ и знала, на что шла. Долг прежде всего. Бондарь сделает все возможное, чтобы догнать микроавтобус и уничтожить Вериных похитителей, но если их окажется чересчур много, он попытается застрелить ее. Он поступит так, как должен поступить, а потом возвратится на родину один и прикажет себе позабыть о случившемся. Логично?

Голова Бондаря медленно качнулась из стороны в сторону. Губы приоткрылись, обронив еле слышное:

– К едрене фене такую логику! Мы вернемся домой вместе. Точка.

Едва не проглядев поворот, он заложил такой крутой вираж, что ощутил себя пилотом пикирующего бомбардировщика. Потом «Ауди» выровнялась и вновь заныла на одной высокой ноте. Выключив дальний свет, Бондарь увидел отблеск машины, взбирающейся на холм. До нее было около трех километров. Не сомневаясь, что искомая цель найдена, Бондарь чуть сбросил скорость и положил «Вальтер» на сиденье, чтобы тот был под рукой.

Погоня подходила к концу. Начиналась игра куда более ответственная и опасная. Ставка – жизнь всех участников без исключения.

* * *

Вера не имела возможности видеть мужчин, собравшихся в салоне малогабаритного фиолетового автобуса фирмы «Мерседес». Зато она отчетливо слышала их эстонскую речь. По ее прикидкам голоса принадлежали двоим мужчинам. Еще один сидел за рулем. Всего получалось трое – слишком много для одной беспомощной девушки.

На самом деле похитителей было на одного больше, просто руководитель операции угрюмо молчал, глядя прямо перед собой.

Это был пегий, невзрачный человечек лет тридцати пяти. Его звали Кальмер. Ему не нравились собственные фотопортреты и выражение лица в зеркале. Свое имя он тоже недолюбливал. Его бывшая спутница жизни была русской и частенько дразнила мужа головоногим Кальмаром. Супруга давно исчезла с горизонта, но обида осталась. Не только на супругу. На всех ее соотечественников и соотечественниц. Особенно мрачным нрав Кальмера сделался после изгнания его из Таллиннской мужской коммерческой гимназии – за рукоприкладство по отношению к ученикам. Именно после этого Кальмер озлобился окончательно.

Сидящий по левую руку от него водитель имел характер более живой и общительный. Он с удовольствием поболтал бы с братьями Лаахт, охранявшими пленницу. Но командир не любил, когда ему докучали болтовней. Вот Петер и отмалчивался, сосредоточившись на управлении машиной.

Дедуля этого Петера, бойкий газетчик, убежденный социал-демократ и политический остряк, году эдак в тридцать девятом смылся из Эстонии не то в Данию, не то в Исландию, где и жил припеваючи до самого конца войны. Чему впоследствии был несказанно рад, поскольку иначе загудел бы прямиком в Воркуту.

Однако дедуля Петера был не только социал-демократом, но большим выдумщиком. Внуку он рассказывал совсем другой вариант своих похождений. Мол, он, дедуля (тогда еще видный молодой человек), не собирался ни служить в Красной армии, ни пропадать за колючей проволокой сталинских лагерей. Сделав свой выбор, он ушел в лес и самозабвенно сражался там с русскими оккупантами, не щадя живота своего.

Россказни старика, черпавшего вдохновение в здоровенном жбане позапрошлогоднего вина из красной смородины, произвели на юного Петера неизгладимое впечатление. Повзрослев, он понял, что тоже хочет защищать родину с оружием в руках. Такая возможность ему представилась. Год назад Петер был принят в ряды «Эстонской Лиги борцов за свободу». С тех пор собственный подбородок, который насмешники сравнивали с мягким лобком юной девственницы, казался Петеру не таким уж безвольным.

На задних сиденьях разместились рослые, рукастые и головастые Братья Лаахт. Были они совершенно не похожи друг на друга. Лунообразная физиономия сероглазого Пеэпа не отличалась румянцем, напоминая по фактуре и цвету сырную головку, тогда как столь же круглолицый Яак был краснощек, как младенец на морозе, а глаза имел карие.

Старший брат, Пеэп, был крепко сбит и со школьной скамьи отличался твердостью поступи и характера, за что товарищи прозвали его Леннуком – по имени отважного богатыря из сказания «Калевипоэг». Яак был высок и тощ, как шест для просушки рыбачьих сетей. Не отличаясь силой и мужеством викинга, он обладал редкостным умением увидеть мир в смешном свете там, где другие, в том числе и Пеэп, ничего смешного не видели.

Попадалось ему на глаза, к примеру, имечко принца датского Гамлета… «Ну настоящий Омлет, парни, – орал Пеэп, – ни рыба, ни мясо». Тут же все окружающие замечали, как это смешно и хохотали до упаду, а у весельчака была наготове новая шутка: про русских, у которых лбы крепкие, потому что они вечно наступают на грабли; про глупых финнов, путающих янтарь с кошачьим дерьмом; про голубей, которые на самом деле являются измельчавшими курами. И все в том же духе, почти на каждом шагу.

Не понимавшая по-эстонски Вера не имела возможности по достоинству оценить искрометное остроумие Лаахта-младшего. Она его даже не видела, как и всех прочих, увозящих ее неизвестно куда, неизвестно зачем.

Ее оглушили в тот момент, когда она раздвигала створки ворот, спеша вернуться в дом, чтобы ополоснуться и одеться перед дальней дорогой. Личность нападавших оставалась для нее полной загадкой. Очнувшись, Вера ощутила, как ее волокут куда-то. Задранная до подмышек шуба превратилась в подобие душного и темного мешка. Сначала ее застегнули на верхние пуговицы, а потом уж укутали полами Верину голову, крепко-накрепко стянув их с внешней стороны.

Поскольку поднятые к голове руки оказались внутри мехового кокона, Вера попыталась просунуть их наружу. Ничего не получилось. Шуба была многократно проткнута проволокой, стянутой над головой. Металлическая «шнуровка» получилась прочной.

Чтобы пленница не задохнулась, похитители прорезали в шубе пару дырок, но сквозь них ничего не было видно. Наверняка Вера знала только одно: она валяется на полу микроавтобуса, а по обе стороны от нее сидят два молодых, судя по голосам, эстонца, способные сотворить с ней что угодно.

На чудесное спасение она почти не надеялась. Перед тем как ее спеленали окончательно, Вера успела прийти в себя, и до ее ушей донеслась стрельба в доме. Неужели Бондарь убит? Если нет, то почему он не преследует микроавтобус? В речи похитителей не прозвучало ни одной тревожной нотки. Это означало, что они не наблюдают за собой погони. А еще это означало, что надеяться можно лишь на свои силы. На те самые силы, которых почти не осталось.

Вера втянула живот, почувствовав грубое прикосновение чужих мозолистых пальцев. Ущипнув ее за живот, пальцы сместились ниже, и оттянули резинку Вериных трусов. Проделавший это парень что-то сказал соседу, после чего они беззаботно расхохотались. Дважды щелкнуло колесико зажигалки, потянуло ароматным сигаретным дымом. Потом зажигалка вспыхнула еще раз – в непосредственной близости от подрагивающего Вериного живота. Новый взрыв смеха показался ей зловещим. Вере представилось, что ее изнасилуют и сожгут, а обгоревший труп утопят в море.

На самом деле братья Лаахт ничего подобного не замышляли. Просто весельчак Яак сравнил пленницу со свиньей, терпеливо ожидающей, когда ее зарежут и пустят на колбасу. Пеэп подхватил шутку, утверждая, что сначала свинью следует хорошенько подсмолить, чтобы на коже не осталось щетинок. Попутно он вспомнил, как аппетитно пахнет подкоптившаяся на соломе свинина, слегка загрустил и заявил, что ужасно проголодался.

– Лучше понюхай, как хорошо морем пахнет, – предложил Яак, приближая нос к приоткрытому окну микроавтобуса.

– Хорошо, да, – согласился Пеэп.

– Когда-то я написал такой стих.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну»! Стих назывался «На Ряймераху морской аромат». Я же тебе его читал. Разве ты забыл, Пеэп?

– А-а… да… было такое…

– Море пахнет не лучше и не хуже свинины, – глубокомысленно произнес Яак. – У него совсем другой запах, особенный.

– Да, – подтвердил брат не менее глубокомысленно. – Море пахнет морем.

– Оно осталось, а вот салаку в нем больше не ловят.

Столь неожиданный поворот беседы заставил Пеэпа долго обдумывать ответ, прежде чем откликнуться, предварительно прочистив горло:

– Да, ничего не поделаешь. Пустеют рыбацкие деревни.

– Жаль, правда?

– Зато мы теперь в Евросоюзе. Знаешь, как пишут о нас в газетах? Мол, гордо развевается над миром сине-черно-белый стяг морской державы!

– Еще как развевается, – мечтательно вздохнул Яак. – Августовская салака была самая жирная, верно?

С этим утверждением нельзя было не согласиться, и Пеэп согласился:

– Это точно.

– Когда коптили, не было слаще рыбы.

– И не говори.

– Жаль. Помнишь, к своему юбилею дед накоптил такую салаку, что ничего больше и не хотелось есть, кроме нее.

– Что толку об этом теперь вспоминать?

– Толк есть. Это было такое объедение!

– Прошлого не вернешь.

– Какая разница! Все равно та копченая салака была ужасно хороша.

– Да, – кивнул Пеэп, – хороша.

– На бабушкины похороны тоже салаку коптили, – оживился Яак. – Но эта была не такой вкусной. Помнишь?

– Помню-помню.

– Гости на поминках вытирали свои жирные пальцы скатертью, потом ее нельзя было отстирать.

– Наверное, среди них были русские, – нахмурился Пеэп, пнув ногой пленницу. – Все они такие. Свиньи, просто свиньи.

– Конечно, – сказал Яак. – Но я вот еще что скажу, очень хорошая копченая салака была на похоронах кузена Кихла Йуви.

– А нашего бедного Айно никто не похоронит.

Мрачное упоминание имени боевого товарища, застреленного во время операции, повергло младшего Лаахта в уныние. Он должен был прикрывать Кихла, ворвавшегося в дом, но, услышав ответную пальбу, дал деру. По его словам, сопротивление оказало не менее трех вооруженных противников. Позднее, выслушав рапорт Яака, Кальмер согласился, что вступать в схватку было неразумно.

«Однако если правда каким-то образом всплывет наружу, то хоронить и поминать будут меня самого», – подумал Яак.

Тревога в его душе усилилась, когда сидевший впереди Кальмер подал голос:

– Эй, братья Лаахт! Я вижу в зеркале фары автомобиля. Кто-то упорно едет за нами. Посмотрите, не та ли это «Ауди», которая стояла во дворе.

Синхронно повернув головы, Яак и Пеэп действительно увидели за задним стеклом две полыхающиея точки. Создавалось такое впечатление, что мчащийся в темноте «Мерседес» преследует волк. Для похитителей это было полной неожиданностью. Ведь хитрый Кальмер приказал водителю сделать изрядный крюк, заметая следы. Каким же образом их выследили и догнали? Не иначе преследователь или преследователи обладали поистине звериным нюхом.

Яаку некстати вспомнилась жуткая легенда про волка-оборотня, рыскающего в здешних краях, но Кальмер велел ему заткнуться.

– Так сколько, говоришь, было русских в доме?

– Трое, – поспешно ответил Яак. – Может быть, даже четверо.

– Они уже совсем близко! – трагически провозгласил Пеэп, уткнувшийся в окно.

– Ты уверен, что это русские?

– Кто еще стал бы гоняться за нами?

– Сбрось скорость до ста, – сказал Кальмер вспотевшему Петеру. – А вы, бездельники, – это относилось к притихшим братьям Лаахт, – приготовьтесь выпустить нашу колючую гвардию.

Вспомнив про меры предосторожности, обычно применявшиеся командиром в ходе подобных операций, Яак и Пеэп приободрились. Толкаясь и мешая друг другу, они сместились к дощатому ящику, в котором хранилось то, что было образно окрещено «колючей гвардией», и, пересмеиваясь, продолжили наблюдение за подозрительным автомобилем.

Кальмер тоже не сводил глаз с зеркала заднего вида, в котором отражались неумолимо увеличивающиеся в размерах фары. Их разделяло уже чуть больше километра, но командир отряда был спокоен и даже распорядился сбавить скорость до восьмидесяти километров в час. Впереди возник дорожный знак, предупреждающий о приближении пересечения с главной дорогой.

– Внимание, парни! – крикнул Кальмер. – Открыть заднюю дверь!

Братья, не мешкая, подчинились. В салоне микроавтобуса сразу сделалось свежо и шумно.

Перед самым перекрестком скорость «Мерседеса» упала до пятидесяти километров в час. Свет фар приближающейся иномарки становился нестерпимо ярким. Никто не сомневался, что видит позади красную «Ауди» русских, но лишь Яак предполагал, что в ней находится только один преследователь. Он возбужденно заорал:

– Пора!

– Действуйте! – Кальмер рубанул воздух ребром ладони.

Братья опрокинули ящик, вываливая его содержимое на дорогу. На убегающем вдаль асфальте что-то лязгнуло, потом послышался беспорядочный металлический перестук, словно позади «Мерседеса» весело запрыгали стальные ежи.

– Стоп! – прозвучало сразу за поворотом.

Петер резко затормозил.

– Выключить огни!

Свет погас.

– Всем взять оружие! – нервно напомнил Кальмер. – А ты, Пеэп, не забудь нашу новую игрушку. Самое время ее опробовать… За мной!

Подавая подчиненным пример, он выпрыгнул из автобуса. Трое его спутников проделали то же самое. Пригнувшись, они побежали к чахлым кустикам, растянувшимся вдоль дороги. В свете фар она казалась позолоченной. Мелкие камешки, вкрапленные в асфальт, сверкали, как алмазы.

«Ауди» на всех парах приближалась к перекрестку, оглашая черную пустошь нарастающим воем.

* * *

Бондарь не был готов к подвоху. Поглощенный охотничьим азартом, он ждал, когда расстояние между двумя машинами сократится настолько, чтобы можно было начать прицельную стрельбу. Палить наугад в темноту он не собирался. В магазине его «Вальтера» оставалось тринадцать патронов из шестнадцати, и каждый следовало использовать по назначению.

Тринадцать? Хм, несчастливое число.

Бондарь выплюнул в окно искрящийся окурок, вглядываясь в ночь. Он опасался, что микроавтобус попытается уйти на какую-нибудь боковую дорогу. Когда мелькавшие впереди габаритные огни неожиданно скрылись из виду, Бондарь инстинктивно сбросил газ и вытянул шею. Заметив указатель, он приготовился к повороту, хотя понятия не имел, в какую сторону крутить баранку. Микроавтобуса не было ни справа, ни слева.

Как сквозь землю провалился!

Стрелка спидометра показывала не больше восьмидесяти километров, когда Бондарь заметил на освещенном фарами асфальте темные пятна.

Овощи, просыпавшиеся из грузовика на повороте? Детали неизвестного назначения? Мусор? Ошметки грязи?

Предположения и догадки, лихорадочно сменяющие друг друга, оказались неверными. Хотя угадай Бондарь, что за железяки устилают шоссе на подъезде к перекрестку, он бы все равно ничего не успел предпринять.

Острые шипы, приваренные к разнокалиберным стальным пластинам, поочередно вспороли оба передних колеса. «Ауди» вздрогнула, кренясь и проседая на диски. Бондарь прибавил газ и покрепче вцепился в руль, стараясь предотвратить резкий занос влево, но сумел выровнять машину лишь на долю секунды. С резким хлопком лопнул задний скат.

Покрышки, сорванные с колес, зашлепали по асфальту, превращаясь в лохмотья. Машину повлекло к обочине. От скрежета, с которым «Ауди» летела в тартарары, выворачивало душу.

Точно гигантским гвоздем по жести, бр-р!

Бросив руль, Бондарь распахнул дверцу. Ему пришлось действовать одной рукой, поскольку, предвидя развязку, он поспешил схватить пистолет.

Засада! Вот почему «Мерседес» исчез с дороги! Эти типы погасили огни и остановились, разбросав колючки на перекрестке! Надо же так вля…

Бондарь выпрыгнул в ночь, радуясь, что «Ауди» валится не на его сторону. На несколько долгих секунд он завис в темноте, потеряв ориентацию в пространстве точно катапультировавшийся летчик.

Надо же так вляпаться!

Приземление получилось, что называется, зубодробительным. Бондаря кубарем понесло по жухлой траве. Он был легким, как клубок перекати-поля, подхваченный ураганом. Где верх, где низ, где звезды, а где искры, посыпавшиеся из глаз?

Он не видел, как несущаяся на двух правых колесах «Ауди» врезалась в ограждающую полосу, как кувыркнулась и подлетела вверх, высвечивая желтоватыми лучами то землю, то небо, как обрушилась вниз, сминая кузов и дробя стекла.

Всмятку!

Бондарь сидел на сырой земле, завороженно следя за окончанием кульбита своей машины. После произведенного ею грохота стало так тихо, что в ушах зазвенело.

Уж не оглох ли Бондарь? Да нет, при желании можно расслышать, как шуршат колеса перевернутой «Ауди». А человеческие шаги? А голоса? А клацанье передергиваемых затворов?

Они прозвучали в сереющих предрассветных потемках. Повернув голову на шум, Бондарь увидел бок микроавтобуса, притаившегося за перекрестком, и смутные человеческие фигуры, крадущиеся к перевернутой «Ауди».

«Хорошо, что я не там, где меня ищут», – подумал Бондарь, распластавшись на земле и подбираясь к ленте шоссе ползком. Тело ныло, как будто его хорошенько поколотили палками, а потом забросали булыжниками, но исправно служило хозяину. Пока руки-ноги целы, он еще мог надеяться на победу. Она ведь умирает последней, надежда. Вместе с тем, кто ее вынашивает. А Бондарь умирать не собирался. Это глупо, когда в обойме есть патроны, а палец способен нажимать на спусковой крючок. Пусть лучше подыхают враги.

Добравшись до асфальта, Бондарь увидел разбросанные повсюду железки, утыканные шипами. Нечто подобное применяли «лесные братья» во время партизанской войны против Красной армии. Бондарь хмыкнул, отмечая про себя, насколько серьезно подготовлены его противники.

Они действительно хорошо подготовились. Намного лучше, чем он того ожидал.

* * *

Старинное противотанковое ружье Дегтярева с комплектом бронебойных патронов братья Лаахт нашли на месте боев немцев с русскими и приволокли домой, тщательно завернув в брезент. Это было чрезвычайно мощное и неприхотливое оружие. ПТРД, как оно называлось в сокращении, состояло из трубок различного диаметра: наружная трубка – с плечевым упором и внутренняя – со спусковым механизмом. Сверху на эту конструкцию крепился ствол со ствольной коробкой, в которой был размещен затвор.

– Вау!» – восхитился Яак, взвесив ружье на руках.

– Рашен система всегда отличалась простотой и надежностью, – неохотно признал Пеэп. – В этом русские мастаки. Их оружие не ломается. А, главное, не ржавеет и не гниет.

Что и говорить, находка была в идеальном состоянии. Ствол сохранил крупную, квадратного сечения нарезку с острыми, почти не тронутыми ржавчиной углами. Там, где поверх вороненой стали образовались рыжие пятна, прошлись напильником. Само противотанковое ружье разобрали, вычистили и тщательно смазали, используя в качестве шомпола полутораметровую арматурину. О, как заблестело, как засверкало грозное оружие на солнце!

– Вау! – повторил Яак, пересмотревший на своем веку не менее сотни голливудских боевиков. Он представил себя воюющим в лесу с таким стволом в руках и решил, что Рэмбо со своим ручником в руках отдыхает. Из противотанкового ружья можно было достать кого хочешь, где хочешь. Яак не позавидовал бы тому, кто попытался укрыться от него за деревом. Танковую броню «Тигров» пуля, правда, не прошибала, поэтому русские целились в смотровую щель. Так пояснил брату Пеэп, разбиравшийся в оружии. А вот многослойное стекло триплекс лопалось. Механик, сидящий напротив щели, терял голову, без которой танком управлять трудновато.

Выслушивая теорию, Яак восторгался. Но, когда дело дошло до практики, чуть не обделался, в чем никому не признался. Неудивительно. Детище конструктора Дегтярева было способно внушать ужас не только врагу, но и самому стрелку. Неопытному стрелку – в первую очередь.

Братья ушли далеко в лес, вернувшись на то место, где нашли противотанковое ружье. Не доверяя оптическому прицелу ПТРД, почему-то расположенному слева от ствола, Пеэп самолично занялся наводкой, используя для этого обыкновенную катушку ниток. Гниловатая нитка провисала и неоднократно рвалась, но упорный парень все же добился желаемого результата. Выставив ствол по мерке, он приказал младшему брату подать патрон и прицелился в сосенку, торчавшую на расстоянии шагов пятидесяти.

Он лежал на ковре из хвои, уперев в плечо приклад ружья, представляющий собой приваренную к корпусу планку. Стрелять без сгнивших деревянных накладок было неудобно, но Пеэп обмотал рукоятку тряпкой, а на планку нащечника положил свернутую куртку, в которую упирался скулой, всматриваясь в прицел. Пулю со стальным сердечником он положил точно в цель да с таким грохотом, что все окрестные вороны поднялись в небо. Братья думали, что сосна расколется пополам и рухнет, но она устояла. Когда они подошли к мишени, то увидели, что ствол толщиной сантиметров в двадцать прострелен не только по центру, но и насквозь. Выходное отверстие представляло собой узкую длинную трещину, через которую четырнадцатимиллиметровая болванка улетела неизвестно куда. В кустах за сосной образовалась просека.

– Вау! – в третий раз повторил Яак. Парню тоже захотелось испытать чудо-ружье, напоминавшее ему увеличенный винчестер из вестерна. Пеэп предложил стрелять стоя, утверждая, что, благодаря дульному тормозу, отдача будет не очень сильной. Доверчивый Яак послушался. Он поднял ствол и, держа ПТРД на весу, как заправский ковбой, нажал на спуск.

Толчок получился немыслимым. Отдача кинула тощего Яака на задницу, чудом оставшуюся сухой после такого испытания. В результате на его щеке образовался волдырь от соприкосновения с дымящейся гильзой, а кишки едва не вывалились в задний проход вместе со всем содержимым, но тем не менее Яак проявил нордический характер, повторив упражнение.

Следующие выстрелы пошли значительно мягче – должно быть, прочистился ствол. Правда, младший Лаахт впустую спалил три патрона, не задев ни одной сосенки. С тех пор Пеэп ружье брату не доверял, резонно утверждая, что хватит тратить боеприпасы без толку, поскольку в случае чего стрелять все равно будет он, меткий Пеэп, а не мазила Яак. Сегодня такой случай, наконец, представился. Впервые ПТРД будет применен в настоящем бою! Осознание ответственности отпечаталось на круглой физиономии Пеэпа. Она по-прежнему напоминала сыр, но сыр зачерствелый, жесткий.

Такими же напряженными и сосредоточенными были лица остальных мужчин, давших клятву умереть за свободу Эстонии. Впрочем, спешить с этим никому не хотелось. Приближаться к перевернутой машине четверка не стала. Неизвестно, сколько человек находилось внутри и что они замышляют. Тем не менее отсиживаться в кустах было нельзя.

– Шевелитесь, – прошипел Кальмер. – Скоро солнце взойдет.

– Яволь.

Пеэп, не щадя плаща и штанов, проворно занял позицию для стрельбы лежа. Яак залег рядом с патроном наготове. Он во все глаза глядел на неподвижную «Ауди». Ее колеса отчетливо вырисовывались на фоне светлеющего неба, но корпус сливался с темной землей. Было невозможно разобрать, что происходит внутри.

– Вмажь-ка по ней как следует, Лаахт, – возбужденно прошептал Кальмер, присаживаясь рядом с подчиненным на корточки. – Целься в бензобак. Поджарь русских на завтрак.

– Могу не попасть, – честно признался Пеэп, разматывая белое кашне. – Слишком далеко.

– И видимость плохая, – напомнил беспрестанно ерзающий Яак. На кончике его носа повисла мутная капля, но он не замечал этого.

– Тогда бей по окнам, – предложил воинственный шофер Петер. – По окнам бей, парень.

– Правильно, – кивнул Кальмер, любивший оставлять последнее слово за собой. – Я и сам хотел это сказать. Целься в днище, не промахнешься.

– Яволь, – ответил Пеэп, подтыкая поудобнее шарф на подщечнике. – Айн момент…

Он замер, затаив дыхание. Яак поспешил заткнуть уши, и вовремя.

Ту-дух-х-х! Мир сотрясся вместе с мозгами присутствующих. Затвор рванулся назад, выбрасывая воняющую кордитом гильзу.

– А-а-а, маза фака! – воскликнул Яак, остервенело вытирая рукавом нос.

Пеэп потряс головой. Грохот ПТРД был настолько убийственным, что привыкнуть к нему было невозможно. Парню казалось, что изо рта и ушей у него валит дым.

Полуоглушенный Кальмер обнаружил, что сидит не на корточках, а непосредственно на заднице, разбросав перед собой вытянутые ноги. Притворяясь, что такая поза ему привычна и удобна, он уставился на «Ауди». В ее дверце чернел пролом величиной с тарелку, оттуда чадило, но те, кто находился внутри, не выдали себя ни единым стоном.

Не бесплотные же призраки там собрались?

– Огонь! – скомандовал Кальмер. – Задай им жару еще разок.

– Патрон! – потребовал Пеэп, протягивая руку.

– Держи. – Яак протянул ему патрон, рассеянно подумав, что такой штукенцией можно убить человека без всякой стрельбы. Шарахнул по макушке и готово.

Ту-дух-х-х!

В голове четверых мужчин снова произошло сотрясение. Автомобиль заметно накренился и обзавелся новой пробоиной, однако наружу никто не полез.

– Да они там все подохли давно, – осенило Петера. – Свернули шеи и подохли.

– Иди и проверь, – распорядился Кальмер. – Смелее, мы тебя прикроем.

– Ага, прикроете! А кто поведет автобус, если что?

Яак, намеревавшийся подшутить над перетрусившим водителем, прикусил язык и вжался в землю, но сделаться невидимкой не получилось. Взгляд командира без труда отыскал его:

– Тогда пойдут братья Лаахт.

– Я могу выстрелить еще разок, – сказал Пеэп. – Даже больше. Патронов хватит. У нас их полным-полно, девать некуда.

– Не надо, – остановил его Кальмер. – И так наделали шуму на всю округу. Вперед, бездельники. Хватит отсиживаться за спинами старших товарищей.

– Пора проявить себя в деле, – поддакнул Петер, – в настоящем деле.

Мысленно пожелав ему подавиться копченым угрем, Пеэп встал, прихватив с земли автомат. Проделавший то же самое Яак каким-то загадочным образом очутился в трех шагах позади, хотя только что лежал с братом плечом к плечу. Оба шагнули вперед, проделав это скованно, как если бы находились в ножных кандалах, затрудняющих ходьбу.

«Сейчас их убьют, – отчетливо понял Кальмер. – Пока мы с Петером сидим на земле, мы находимся в относительной безопасности, но, как только мы встанем, нас убьют тоже».

Братья Лаахт продолжали осторожно приближаться к красной иномарке, держа «шмайсеры» наготове. Оставшиеся в укрытии мужчины завороженно наблюдали за ними. Яак оглянулся. На его лице появилось плаксивое выражение.

– Я не хочу! – крикнул он.

Через мгновение, растянувшееся до предела – словно нить выплюнутой жвачки, прилипшей к подошве, – произошло то, чего подспудно боялся и ожидал Кальмер.

Выстрел грянул внезапно и совсем не оттуда, где находилась перевернутая «Ауди». Вспышки Кальмер не заметил. Стреляли откуда-то из-за перекрестка, скрываясь за дорожным полотном. Словно в кошмарном сне, Кальмер видел, как идущий впереди Пеэп пошатнулся и картинно повел ожившим «шмайсером» от бедра, поливая свинцом пространство перед собой.

Ответом на эту трескучую очередь был еще один одиночный выстрел. Тоскливо вскрикнувший Яак упал на колени. Полумрак помешал противнику сразить его наповал. Еще пока только раненый, он, подобно старшему брату, открыл беспорядочный автоматный огонь, паля куда попало.

Наверное, стоило поддержать Лаахтов стрельбой, но Кальмер не смог заставить себя приподняться с земли, на которой лежал ничком. «Яаков и Пеэп сами справятся, – мысленно твердил он. – Им не нужна помощь. Они справятся, справятся. Враг только один, а Лаахтов двое, и они вооружены автоматами».

– Не сдавайтесь, парни! – заверещал Кальмер.

И парни не сдавались. Их очереди все гремели и гремели, как будто зарядные рожки у братьев были бездонные, но чудес на свете не бывает, и очень скоро стрельба захлебнулась. Оглушительную тишину, обрушившуюся на пустошь, нарушили два сухих пистолетных выстрела, произведенных с коротким интервалом.

«Гах-х»… А через несколько секунд снова: «гах-х»…

Первым свалился Пеэп. Он упал так стремительно, словно ему подсекли ноги веревкой. Следующим был Яак, по-прежнему стоявший на коленях. Его туловище опрокинулось прямо на вывернутые вверх подошвы. Поза, в которой застыл парень, была крайне нелепой, однако он не сделал ни малейшего движения, чтобы улечься поудобнее.

«Все кончено», – прозвучало в мозгу Кальмера.

А затем он услышал, как завелся мотор автобуса. Дико озирнувшись и обнаружив исчезновение Петера, Кальмер стремительно помчался к «Мерседесу», выкрикивая невнятные угрозы и припадая на четвереньки при каждом выстреле. Никогда не отличавшийся хорошими физическими данными, он развил такую скорость, что в ушах засвистело…

Три выстрела, посланные Кальмеру вслед, не достигли цели. Из переделки он выбрался совершенно невредимым, если не считать стесанных коленей. Он ободрал их об асфальт, когда волочился вслед за сорвавшимся с места автобусом. К его счастью, задняя дверь осталась распахнутой настежь.

Первое, что он сделал, когда ввалился в салон и отдышался, – это мстительно прошелся по животу пленницы. Все-таки Кальмер до колик ненавидел русских, особенно теперь, когда один из них едва не лишил его жизни. Но некоторые соотечественники тоже вызывали сильнейшее раздражение Кальмера. Водитель Петер очень скоро убедился в этом, получив зуботычину. Первую, но отнюдь не последнюю за утро. Так что продолжение следовало.

* * *

Осмотрев автоматы убитых, и в особенности брошенное противотанковое ружье Дегтярева, Бондарь окончательно убедился в том, что имеет дело с военизированной организацией, настроенной весьма и весьма решительно. Это могла быть только «Лига борцов за свободу», поскольку вряд ли крохотная Эстония с миллионным населением могла позволить себе наличие сразу двух фашистских партий. Ей хватало одной.

Сколько же таких солдатиков противостоит Бондарю?

Он не имел понятия. Наверняка ему было известно одно: в магазине «Вальтера» осталось ровно шесть патронов, а стрелять ими не в кого. Верины похитители снова скрылись в неизвестном направлении. Как и где их искать, оставшись без транспортного средства?

Бросив взгляд на изуродованную «Ауди», Бондарь покачал головой. Даже если бы он сумел самостоятельно перевернуть машину на колеса и установить на место вывалившийся двигатель, это бы ему ничего не дало. Фиолетовый микроавтобус свернул влево, но это ничего не значило. Отъехав подальше, похитители развернутся, возьмут нужный курс и беспрепятственно доставят Веру куда следует.

Куда? – вот вопрос.

Блуждающий взгляд Бондаря остановился на дорожном указателе: «HAAPSALOO, 23 KM». Указатель торчал на перекрестке, оказавшемся роковым. Белая стрелка указывала влево, словно предлагая немедленно следовать по дороге за скрывшимся из виду автобусом. До самого города Каапсалу, находящегося где-то на северо-западе.

«Каапсалу, Каапсалу, – пробормотал Бондарь, морща лоб. – Дурацкое название, но дело не в этом. Откуда оно мне известно?.. Ага!»

Запустив руку в задний карман, он извлек оттуда листовку из пярнусского музея, развернул ее и пробежался глазами по строчкам текста:

Люди, будьте бдительны! Коричневая чума…

Не то!

Эстонский легион, который получил известность как 20-я дивизия СС… Ни один из этих живодеров и садистов не был осужден…

Опять не то!!

Они свили себе гнездо в древнем епископском замке в Каапсалу, который считается памятником национальной архитектуры…

Вот оно!!!

– Каапсалу! – воскликнул Бондарь, стремительно направляясь к машине.

Было около пяти часов утра, от минувшей ночи остались лишь воспоминания в виде теней, чернеющих под кустами и деревьями. Над пустошью голосили птицы, небо светлело. Пройдет совсем немного времени и по дороге поедут первые машины. Маячить у всех на виду посреди поля боя было нельзя. Как и оставлять полиции подарок в виде «Ауди», испещренной сотнями отпечатков своих пальцев.

Протиснувшись в салон опрокинутой машины, Бондарь достал оттуда сигареты, ветошь и атлас автомобильных дорог Эстонии. Одна сигарета сразу отправилась в истосковавшийся по куреву рот. Тряпка пошла на фитиль, сунутый в бензобак. Прежде чем прикурить, Бондарь поднес пламя зажигалки к промасленному жгуту, а потом стремительно зашагал параллельно дороге, ведущей на север. Оружие убитых брать он не стал. Рожки автоматов оказались пусты, а противотанковое ружье было слишком тяжелым, чтобы устраивать с ним кросс по пересеченной местности.

Взрыв застиг его метрах в ста от перекрестка. Подобно легкоатлету, заслышавшему выстрел стартового пистолета, Бондарь перешел на бег. Ему предстояло преодолеть полуторакилометровую дистанцию, чтобы скрыться в сосновом бору, зеленеющем впереди. Поставив свой личный рекорд, он добрался туда, порядком измотанный. Пришлось отдышаться, прежде чем продолжить путь. Чтобы не терять время даром, Бондарь полистал атлас и открыл его на нужной странице.

КААПСАЛУ (101 км от Таллинна) – крошечный уютный и романтический городок на западном побережье Эстонии, в котором проживает 12,5 тысячи жителей. Синеватые морские грязи, теплые ветра и улицы, ведущие прямо к морю, дышат непередаваемым очарованием старины.

Город был основан приблизительно в XIII веке. О былом его величии говорит старинный епископский замок, возведенный на пустынном мысе, вдающемся в море. Дело в том, что на протяжении нескольких веков Каапсалу являлся центром католического епископства и был достаточно влиятельным городом. Вы можете полюбоваться живописной панорамой города с верхней площадки 38-метровой сторожевой башни епископского замка. Сам замок ныне полуразрушен, однако это не мешает ему хранить легенду о призрачном видении Белой Дамы.

Красивая природа, прекрасный воздух, тишина прибрежных сосновых лесов, теплый залив с живописными зарослями камыша привлекают сюда множество отдыхающих. Нигде солнце не встает так красиво, как в Каапсалу.

Итак, до города восходящего солнца чуть более двадцати километров. Все улицы Каапсалу ведут к морю. Там, на пустынном мысе стоит полуразрушенный замок, где свили себе гнездо боевики «Лиги». В замок необходимо проникнуть, но сначала туда нужно добраться. Лучше всего это получится на попутной машине…

Об этом Бондарь размышлял уже на бегу, мелькая между рыжими стволами сосен. Дорогу он не выпускал из виду, хотя голосовать было опасно. Дымный шлейф, поднимающийся от догорающей «Ауди», заставит насторожиться любого эстонского водителя. Остановиться он, пожалуй, не остановится, зато не замедлит позвонить в полицию. Как же быть? Пешее путешествие займет не менее трех часов, а Веру за это время успеют выпотрошить и высушить.

Выход из затруднительной ситуации обнаружился метров через триста. Бондарь как раз собирался передохнуть, но напоследок заставил себя преодолеть пологую лощину и был вознагражден за это. Среди сосен показалось что-то ярко-красное. Перебегая от ствола к стволу, запыхавшийся Бондарь стал подбираться поближе.

Красный предмет оказался лихо скошенной кабиной грузовика с надписью «Вольво» на левой стороне радиатора. Грузовик стоял на специальной площадке для отдыха, разбитой на обочине шоссе. Бондарь находился шагах в тридцати, когда влажные блики на лакированной кабине дрогнули. Это распахнулась водительская дверца. По возможности сдерживая шумное дыхание, Бондарь притаился за толстым стволом сосны.

Из кабины выбрался грузный мужчина с объемистым волосатым брюхом, кое-как прикрытым майкой. Спрыгнув на землю, он потянулся, смачно высморкался и, что-то мурлыкая себе под нос, пристроился к переднему скату. Дятел, умолкший при его появлении, выдал очередную трескучую дробь, но тут же смолк, перепуганный не менее резким звуком, прозвучавшим в ответ. Это водитель бесцеремонно выпустил газы, прежде чем приступить к справлению малой нужды.

Ноздри Бондаря непроизвольно сузились, хотя до него не доносилось никаких запахов, кроме упоительного аромата хвои. Выскользнув из укрытия, он пошел на сближение, жалея, что не умеет продвигаться по лесу бесшумно, как индеец. Бежать Бондарь не рискнул, опасаясь выдать себя треском сучьев или шорохом потревоженных кустов. Он преодолел половину расстояния, когда водитель отставил зад, застегивая молнию мешковатых джинсов, напевая при этом:

– Укс, какс, колми, нели, хомме хилджа, вара эйле…

Никакой художественной ценности песенка водителя не представляла. Не дожидаясь продолжения и уже не таясь, Бондарь огромными прыжками понесся к грузовику.

Водитель обернулся. Его щекастая физиономия выражала величайшую степень изумления. Точно так же он отреагировал бы на появление мамонта, выскочившего из полупрозрачного эстонского леска.

– I am sorry, – прохрипел Бондарь, прежде чем с разбегу боднуть водителя под дых. Пока тот падал, он успел поддеть его нижнюю челюсть кулаком, а напоследок добавил ногой, пробив по голове, как по мячу, приземлившемуся на футбольном поле.

Жалобно вскрикнув, водитель вцепился в его штанину. Бондарь поморщился и замахнулся свободной ногой еще раз. Этим ударом была поставлена последняя точка короткой драмы – каблуком, в районе дернувшегося кадыка противника.

Бондарь едва успел отскочить от потока желтой блевотины, хлынувшей из глотки водителя. Мигом вскарабкавшись в кабину, он взялся за ключ зажигания и включил двигатель. Четырехсотсильный мотор взревел, многотонная махина пушинкой сорвалась с площадки и, лихо развернувшись, помчалась на север.

Вороны, взлетевшие в небо, еще долго оглашали округу истошным карканьем, провожая грузовик алчными взглядами. Ярко-красная кабина «Вольво» сверкала в лучах утреннего солнца. Постепенно уменьшаясь, она превращалась в кровяную каплю, ползущую по серой ленте за горизонт. Вороны жалели, что не могут попасть туда, где в конечном итоге окажется эта капля. Они жаждали крови. Сколько бы ее ни проливалось на этой земле, а воронам все равно было мало. Как, впрочем, и людям.

Глава 29

На чертовом колесе

Разумеется, Вера корила себя за нерешительность, помешавшую ей дать деру из проклятого автобуса. Но снаружи разгорелся настоящий бой, и она перетрусила. Побоявшись сослепу нарваться на шальную пулю, Вера ждала, чем все закончится. Она так надеялась, что Бондарь, пришедший на выручку, одержит победу и явится за ней, но надежда оказалась напрасной. Явился кто-то из похитителей, грубо потоптавшийся по Вере, словно она была неодушевленным предметом.

В чем-то он был прав. Еще в самом начале перестрелки Верина душа ушла в пятки и теперь упорно не желала возвращаться на место. Судя по голосам эстонцев, их осталось в автобусе лишь двое, но это никоим образом не облегчало участи пленницы. Она почти не сомневалась в том, что больше никогда не увидит Бондаря. Родных и близких, оставшихся в России, она тоже не увидит. Капитан Бондарь или погиб в неравной схватке, или отказался от намерения отбить напарницу у похитителей. Автобус ехал быстро, но не так, как если бы его продолжали преследовать. Этот эпизод жизни Веры явно близился к финалу. И этот эпизод грозил стать последним. Что дальше? Неизвестно, но только не счастливый конец, которым завершались любимые Верины мелодрамы.

Когда автобус заскрипел тормозными колодками, ее сердечко сжалось с таким же томительным звуком. Дальнейшее происходило как во сне. Веру выволокли из салона, сорвали с нее шубу и толкнули в грудь, вынуждая сесть на холодные камни.

Было сыро. Вся покрывшаяся пупырышками, она часто дышала и бессмысленно хлопала ресницами, привыкая к дневному свету, оказавшемуся чересчур резким после душной темноты, в которой проходило Верино путешествие. Вокруг нее собралось пятеро или шестеро мужчин, точно сосчитать которых почему-то не удавалось.

Самым главным из них являлся, несомненно, плюгавый эстонец лет тридцати с небольшим. Его лицо было костистым, угреватым и каким-то синюшным, напоминая по цвету мороженого кальмара. Остальные слушали его, всем своим видом показывая готовность выполнить любое распоряжение командира, которого, как с изумлением догадалась Вера, действительно величали почти… кальмаром.

«Камерад Кальмер» – так обращались к нему присутствующие. Или же просто: «обершарфюрер».

Это была дань старинной эсэсовской традиции, подчеркивавшей, что все члены СС, вне зависимости от званий, являются равноправными боевыми товарищами и что даже солдаты – это не «черная кость», а офицеры – не «голубая кровь». Никаких «герр» при обращении к старшему. Все на «ты» и в первом лице.

Разумеется, Вера понятия не имела об этих тонкостях, но она сразу почувствовала, что находится среди людей, стремящихся всячески походить на фашистов. Об этом свидетельствовали и их плащи, и автоматы, и даже манера гоготать или картинно закладывать руки за спину. Вере почудилось, что она находится на съемочной площадке какого-то военного фильма. Чуть позже, когда на просьбу вернуть шубу ее наградили презрительным пинком под ребра, Вера подумала, что этот фильм называется «Иди и смотри». Она видела его урывками в детстве. Урывками – потому что то и дело закрывала глаза, ужасаясь происходящему на экране.

Особенно ей запомнилась сцена, в которой такую же, как она сама, беззащитную русскую девушку затащили в кузов грузовика, полный хохочущих эсэсовцев. Когда девушку освободили партизаны, стало ясно, что лучше бы она сгорела вместе со своими односельчанами в сарае. То, что с ней сотворили, не поддавалось никакому описанию. Находясь в турецком борделе, Вера не раз вспоминала спятившую девушку из фильма «Иди и смотри» и это помогало ей выжить, поскольку ее собственная участь все же была не столь страшной.

Но теперь ее положение не казалось лучше. Эстонская речь звучала для нее точь-в-точь, как немецкая. И стоящие рядом мужчины поглядывали на нее весьма недвусмысленно. По рукам пошла уже вторая фляга спиртного, голоса подвыпивших эстонцев делались все громче, все развязней. Похоже, они отмечали успешное завершение операции. Может быть, поздравляли друг друга с победой и похвалялись меткостью, позволившей им убить Бондаря. Или спорили, кому первому достанется пленница. Было раннее утро и, приняв натощак изрядную дозу алкоголя, эстонцы совсем осоловели. От них можно было ожидать чего угодно.

Не решаясь встать с холодной каменной поверхности, Вера обхватила себя руками и тоскливо посмотрела по сторонам. Она находилась во дворе какого-то средневекового замка, где похитители чувствовали себя полноправными хозяевами. Площадка была вымощена серыми плитами, в щелях между которыми щетинилась прошлогодняя трава. Двор окружали высоченные крепостные стены. В центре торчала массивная круглая башня с маленькими стрельчатыми окошками. В некоторых из них сохранились цветные витражи, но большинство окон было черными и пустыми, как глазницы черепа. Крест над дверью наводил на мысль, что когда-то башня являлась католическим храмом.

Остальные башни были ее слегка видоизмененными уменьшенными копиями. Помимо них, внутри замка имелось несколько полуразвалившихся сараев или конюшен. Наверняка им было не меньше ста лет: деревянные крыши строений почти полностью сгнили, каменная кладка местами обрушилась, все поросло мертвым бурьяном, за которым угадывались кучи мусора. Кроме того, по периметру двора торчали огрызки колонн, некогда поддерживавших рассыпавшуюся в прах галерею. Вырваться отсюда, не имея пары крыльев за спиной, было невозможно.

Убедившись в этом, Вера снова переключила внимание на эстонцев, пустивших по кругу третью флягу. Их веселое настроение сменилось унынием – ни прежнего смеха, ни шуточек, ни похлопываний по плечам. Надо понимать, мужчины поминали соратников, отдавших жизнь в борьбе за свободу и независимость. Догадку подтверждала торжественная речь, произнесенная Кальмером. Его синюшная физиономия сделалась подчеркнуто скорбной, когда, подводя итог сказанному, он взялся выкрикивать имена погибших:

– Айно…

Мужчины откликнулись на возглас неразборчивым ворчанием, которое было легко принять за собачье.

– Яак…

Общее ворчание усилилось.

– Пеэп…

Ответом были разрозненные возгласы, в которых угадывалась угроза и жажда мести. Среди взглядов, устремившихся на Веру, не было ни одного трезвого. Самым невменяемым оказался Кальмер. Швырнув в пленницу пустую фляжку, он что-то сказал по-эстонски. Остальные восприняли предложение с энтузиазмом. Особенно обрадовался рослый альбинос, выделявшийся в компании красными кроличьими глазами. Выражение их было отнюдь не кротким, нет. Когда он склонился над Верой, чтобы получше рассмотреть ее изуродованное лицо, ей показалось, что она находится нос к носу с кровожадным бультерьером. Или со свирепым хряком.

Отстранив альбиноса, вперед выдвинулся Кальмер. Сцепив пальцы под животом и широко расставив ноги, он заговорил по-русски:

– Сначала мы хотели позволить тебе просто обслужить нас, без затей, но потом мне пришла в голову идея получше…

Он так и выразился: «позволить». Выдержав значительную паузу, Кальмер выпятил нижнюю губу и надменно продолжил:

– Но ты слишком уродлива, чтобы иметь с тобой дело при ярком свете. Поэтому развлекать нас ты будешь иначе.

– Я не собираюсь вас развлекать! – вырвалось у Веры. Из-за того, что она отчаянно трусила при этом, ее голос прозвучал необычайно звонко.

– Ты есть Зоя Космодемьянская? – саркастически осведомился альбинос, говоривший по-русски не так свободно, как его командир. – Тогда я буду вырезать тебе на спине звезду с пятью концами.

Он уже взялся за подвешенный к ремню штык в ножнах, когда был остановлен властным окриком Кальмера:

– Не вмешивайся, Гульнар! Наша гостья обойдется без звезды. Сейчас она встанет и добровольно споет нам песню «Катюша».

– И станцует! – выкрикнул кто-то с ужасающим прибалтийским акцентом.

– И станцует, – согласился Кальмер.

– Нет, – отрезала Вера, упрямо тряхнув волосами. Спутанные и взлохмаченные, они почти скрыли ее многострадальное лицо.

– У меня есть способ тебя заставить.

– Нет!

– Ошибаешься, – ощерился Кальмер. – Стоит тебе прокатиться на карусели, и ты сама попросишь позволения спеть для меня и моих парней.

– Я не пою и не танцую, – возразила Вера, очень надеясь, что запасы ее мужества не истощатся раньше времени.

– Посмотрим!..

Повинуясь щелчку пальцев своего командира, эстонцы подхватили ее под руки и поволокли к полуразрушенному сараю. Нечего и говорить, что по дороге они успели потрогать Веру за все интересующие их места, попутно обмениваясь впечатлениями. Вера лишь ойкала, не в силах сдержать отвращения. У нее было такое впечатление, что ее опутал щупальцами гигантский спрут, волокущий ее в свое мрачное логово. Затем ее небрежно швырнули на землю.

– Полюбуйся! – предложил Кальмер.

Указанный им предмет напоминал деревянную тележку с горизонтально установленным колесом, к которому была приколочена длинная широкая доска.

– Догадываешься, что это есть такое? – подключился красноглазый Гульнар.

Незатейливость сооружения немного успокоила Веру.

– Эстонский вертолет? – предположила она.

– Ошибаешься, – сказал Кальмер. – Перед тобой самая обычная карусель.

– Специален сюрприз для дорогие русские гости! – загоготал Гульнар.

Не переставая смеяться, он резко крутнул колесо, а Вера, следя за вращением доски, попыталась угадать, что ее ожидает. Какая-нибудь средневековая казнь? Колесование?

– Была Зоя Космодемьянская, станет Валентина Терешкова, – сострил Кальмер, почесывая промежность. – Готовь ее к полету.

– На старт… внимание… марш!..

Гульнар подхватил Веру, как пушинку, и припечатал ее лопатками к доске.

– Осторожнее! – заверещала она. – Тут гвозди торчат!

– У нас тоже торчат! – веселились захмелевшие зрители.

– Только не гвозди!

– Больно же! – брыкалась Вера, талию которой обхватил кожаный ремень с хитроумной железной застежкой.

– Это маленький пустяк, – успокоил ее Гульнар. – Сейчас будет настоящий боль.

Кальмер отдал команду, и он проворно заработал руками, поросшими белесой свинячей щетиной. Колесо завертелось, постепенно увеличивая скорость.

– Принцип действия таков, – пояснял Кальмер между делом, – по закону инерции центробежная сила вызывает перебои в циркуляции крови. Из ног в голову, в мозг, который буквально утопает в крови. Таким образом испытываемый получает болевой шок, а потом – смерть.

По тону и сути изложения это напоминало речь учителя, да только учитель тот был совершенно невменяемым. Кажется, Кальмер продолжал что-то говорить, но Вера перестала воспринимать его голос. Небо над головой съежилось до размеров зонтика. В голове нарастала свинцовая тяжесть, в глазах темнело, как перед грозой. Повернув голову, Вера смутно видела мускулистую лапищу Гульнара, неутомимо толкающего доску. Все быстрее и быстрее. Рожи балагурящих эстонцев слились в дикий хоровод.

Когда весь мир превратился в размытый круг без начала и конца, без верха и низа, Вера поспешила сомкнуть веки. Она опасалась, что глаза вылезут из орбит и размажутся по щекам двумя комочками слизи. Сверлящая боль, зародившаяся в макушке, расплескалась багровой волной по всему черепу. Вера услышала собственный крик, прозвучавший так, будто она находилась под водой. На дне самого глубокого и черного омута, который можно себе вообразить.

– Хватит! – вопила она. – Хва-а-ати-и-ит!!!

Колесо тормозило постепенно, рывками. Когда оно замерло, мир продолжал вращаться вокруг Веры – сосредоточения вселенской боли и отчаяния.

– Ну что, споешь «Катюшу»? – насмешливо спросил Кальмер.

– Ра-асцветали яблоки и гру-уши! – пьяно загорланили эстонцы.

– Не мучайте меня, – попросила Вера омертвелыми губами. – Лучше убейте.

– Скажи «пожалуйста»! – потребовал Гульнар.

– Пожалуйста…

– По-эстонски будет «палуун»!

– Палун, – шепнула Вера.

– А теперь поблагодари за доставленное удовольствие, – подхватил эстафету Кальмер.

– Ну спасибо.

– Не «ну спасибо», а…

– Айтах! – гаркнул Гульнар.

– Айтах…

– Ладно, теперь можешь петь, – милостиво разрешил Кальмер. – Только не слишком громко. Остальные парни еще спят. Если они заслышат твой голос, им могут привидеться кошмары.

Слегка оклемавшаяся Вера попробовала сплюнуть, но вязкая слюна так и осталась на ее губах. Проведя по ним языком, она пробормотала:

– Я забыла слова. Что там делала Катюша?

– Выходила, песню заводила, – подсказал Кальмер. – Ну? Про кого она заводила песню? Про степного, сизого… – Он умолк, ожидая продолжения.

И оно последовало.

– Про сизого кальмара, – отчеканила Вера, – про сизого пятнистого кальмара, до которого и дотронуться-то противно.

– Гульнар! – заорал Кальмер, сделавшись из синюшного фиолетовым.

Вращение колеса возобновилось, и через несколько минут Вера завизжала по-настоящему, не в состоянии больше сдерживаться. К тому времени, когда пытка прекратилась, она ослепла от боли, а ее рот был полон желчи, поднявшейся из желудка.

Ее отвязали и бросили на шершавые серые плиты, крутящиеся вместе с ней по часовой стрелке. То, что ее больше не мучили и не били, могло означать только одно: самое страшное еще впереди. Тупо глядя перед собой, Вера приподняла гудящую голову, готовясь расшибить ее об камень. Но осуществить свое намерение она не успела.

Глава 30

Полтергейст в епископском замке

Утреннее солнце недолго любовалось землей. Повисев немного в небе, оно спряталось за серой облачной пеленой, явно недовольное увиденным. Бондарь тоже был не в восторге от красот эстонского края, но ему деваться было некуда.

Единственное, что доставляло ему хоть какое-то удовольствие, – это управление безотказной шведской машиной. «Вольво» нравилась ему во всех отношениях. Любой «чайник» с недельным опытом вождения жестяного «жигуленка» сумел бы справиться с двадцатитонным грузовиком без всяких хлопот.

Кабина с двумя спальными местами была просторна и удобна, как капитанская каюта. Наличие трех ступенек (одна из которых была складной) не требовало от водителя акробатических трюков. Услужливая механика поднимала сиденье на оптимальную высоту. Для этого существовал целый набор клавишей, расположенных слева под подушкой. Можно было устроиться в любой, самой экзотической позе – запаса регулировок хватило бы даже для непоседливого йога. Опробовав клавиши, Бондарь обратил внимание на маленький дисплей, показывающий температуру за бортом, уровень моторного масла и расход топлива. Грузовик представлял собой не только чудо техники, но и чудо электроники.

Бондарь слегка расстроился, завидев впереди домишки Каапсалу. Не только потому, что близилось расставание с умницей «Вольво». Просто где-то рядом находился епископский замок, где его ожидал отнюдь не гостеприимный прием. Снова стрельба, гарь, кровь. Снова смерть – чужая ли, своя ли. Душу заволокли тучи тягостного предчувствия.

Городок на Бондаря впечатления не произвел: проезжая через него к морю, он не заметил никаких отличий между Каапсалу и Пярну, а Пярну не оставил о себе добрых воспоминаний. Опять цветные домики, опять заборчики, газончики, маленькие человечки на таких же маленьких велосипедиках. Страна Лилипутия, промелькнувшая за окнами «Вольво» так быстро, что он не успел докурить сигарету.

Притормозив на склоне, Бондарь без труда обнаружил тот самый мыс, на котором высились постройки епископского замка. Мыс, заканчивающийся лесистым холмом, вдавался в море примерно на километр и находился на приличном расстоянии от города. «Это хорошо, – подумал Бондарь. – Никто не услышит пальбу, без которой вряд ли обойдется». Подумав так, он выбросил окурок и покатил по дороге, ведущей к замку. Она была идеально гладкой и пустынной, но, добравшись до поворота на мыс, Бондарь сделал новую остановку.

Ехать дальше по прямой было опасно. Протянувшееся через низину до вершины холма шоссе прекрасно просматривалось из окон замка. Маловероятно, что воинственные обитатели не осуществляют круглосуточного наблюдения за единственной дорогой, ведущей к своему форпосту. С другой стороны, сомнительно, что они выставляют заградительные дозоры в прилегающем лесу. Воевать – не селедку в бочках солить. Для этого требуется не только вооружение, но и опыт, а откуда он у эстонских «борцов за свободу»?

Прежде чем свернуть с дороги, Бондарь глянул в оба зеркала заднего обзора, но не увидел там ничего, кроме безлюдного ландшафта и пустого кузова своего грузовика.

«Ни пуха, ни пера, с богом!.. К черту!..»

Подлесок с шорохом поглотил «Вольво». Сначала поверхность была ровной. Красный грузовик резво вилял между соснами, утробно урча всеми тремя шестицилиндровыми дизелями, – только песок да сухая земля летели из-под колес. Руль в руках Бондаря крутился с бешеной скоростью. Его глаза беспрестанно выискивали просветы и просеки, ведущие к вершине холма.

Он не трудился объезжать невысокие кусты и чахлые кривые деревца, торчащие на пологом склоне. Мощный грузовик с одинаковой легкостью подминал тонкие стволы осин и крушил толстые еловые сучья, попадающиеся на пути. Иногда скаты «Вольво» проскальзывали на откосах, покрытых коврами хвои, и махину заносило в сторону. Тогда Бондарь переключал передачу, колеса с новой энергией вгрызались в землю, и грузовик, переваливаясь на манер зубра из Беловежской Пущи, полз дальше.

Коробок передач у «Вольво» было двенадцать – шесть стандартных ступеней и «половинки» между ними, почти как у «КамАЗа». Но совершенная гидравлика позволяла переключаться на любую коробку без умопомрачительного скрежета и чудовищной вибрации, которые сопутствуют вождению российских грузовиков. Не было никакой нужды накрывать двигатель ватной телогрейкой, просовывая рычаг в рукав, как поступают шоферы «КамАЗов», дабы не растрясти все мозги по дороге. Кроме того, турбонаддув не производил того адского посвиста, который преследует русских водителей даже во сне. Одним словом, Бондарь имел возможность прочувствовать разницу, и она, эта разница, пришлась ему по вкусу.

Чем дальше он продвигался вперед, тем круче становился подъем; земля раскачивалась под машиной, словно палуба попавшего в болтанку корабля, норовящая уйти из-под ног. Кусты вырастали все выше, деревья подступали все ближе, коварные валуны так и напрашивались на лобовое столкновение. Порой склон поднимался под углом в сорок пять градусов, и тогда Бондарь, уперев ногу в педаль газа, всем телом навалился на руль, как будто это могло облегчить задачу «Вольво».

Труднее всего оказалось продраться сквозь заросли можжевельника на ближних подступах к дороге. Прокладывая просеку, грузовик едва не заглох и преодолел последние метры со скоростью раненого зверя, уползающего в чащу. Но, когда он вырвался на относительно открытое пространство, до шоссе оставалось не больше трехсот метров.

Двадцать секунд спустя грузовик вывалился на узкую асфальтовую полосу, ведущую прямиком к замку. Давя на педаль газа, Бондарь сунул в рот сигарету и закурил, не ощущая вкуса дыма.

Впереди стояла серая, с прозеленью мха, стена, вздымающаяся на высоту четырех метров. Над ней торчала круглая башня и хаотично расположенные черепичные крыши, похожие на шляпы великанов, притаившихся за монастырской оградой. Она простиралась далеко вправо и влево, теряясь в зарослях, росших вокруг деревьев. Несмотря на проломы и местами осыпавшуюся кладку, было ясно, что когда-то эта стена надежно защищала монахов от рыскающих по всей Европе разбойников. Времена переменились. Теперь разбойники засели внутри, совершая вылазки под покровом ночи.

Один из них охранял вход в замок, жалкий и нелепый в своей мышиной форме пехотинца СС. Несмотря на автомат, часовой не представлял собой сколько-нибудь серьезного препятствия на пути Бондаря. Не выпуская часового из виду, он оценивающе поглядывал на двустворчатые ворота, обитые ржавым железом. Они выглядели внушительно. Часовой на их фоне смотрелся неубедительно.

– Сматывайся, пока не поздно, – посоветовал ему Бондарь, избавляясь от окурка. – Беги домой, придурок.

Разумеется, часовой его не услышал.

* * *

Парня, дремлющего на ящике у ворот, звали Лео Муррэ. Как это было заведено при несении караула, он был одет в серый полевой мундир, перепоясанный ремнем. На тусклой пряжке был изображен вермахтовский орел со свастикой и надписью «Gott mit uns». К специальному крючку полагалось привешивать длинный немецкий штык с эбонитовыми накладками, но Лео предпочитал носить на ремне мобильный телефон с севшими батарейками. Не имелось при нем также ни металлической фляги в чехле из волосатого шинельного сукна, ни кожаного подсумка с патронами, ни хотя бы пилотки-гансовки, без которой его облику недоставало настоящей исторической достоверности. Тем не менее Лео воображал, что выглядит как заправский защитник фатерланда.

Нельзя сказать, что он так уж стремился пролить свою кровь во имя общего дела, но в «Легионе» хорошо платили, а ради денег Лео и другие его сверстники были готовы рискнуть жизнью. Самые бедовые из бойцов даже носили на груди так называемые «бирки смертников», найденные в лесах на скелетах гитлеровцев. Бирка представляла собой алюминиевый овал чуть побольше черпачка столовой ложки, разделенный пополам перфорацией. С каждой стороны был выбит личный номер владельца. В случае его гибели жетон разламывался пополам кем-нибудь из похоронной команды, одна половинка оставалась на трупе, другая нанизывалась на огромную английскую булавку. Немцы подходили к учету с присущей им аккуратностью.

«Вот у кого нам всем надо учиться», – приговаривал Кальмер, и Лео не возражал. Он даже бирку на мундир нацепил, хотя умирать не торопился. Его идея фикс состояла в том, чтобы заработать пять тысяч новых европейских денег и вернуться домой обеспеченным на многие годы вперед.

Несмотря на то, что за месяцы службы Лео стал вполне цивилизованным парнем, его сердце по-прежнему ныло от тоски по родной деревне. Там теперь так хорошо, так тихо и спокойно. Вот-вот грянет настоящая весна, а пока природа собирается с силами для нового цветения. Вокруг пирса все позаросло прошлогодней некошеной травой, спутанной и порыжелой, как волосы под мышками у вдовушки Айны, первой женщины Лео. Она отдалась ему в старом сарае для сетей, вернее, он покорился ее напору, позволив Айне вытворять с ним все, что ей хотелось. Он просто лежал на спине, блаженно уставившись на обнажившиеся ребра крыши, сквозь которые торчали камышовые пучки. Вороны, оседлавшие горбатый гребень крыши, неодобрительно поглядывали на копошащихся внизу людей. Завидовали, как подозревал Лео. Ведь его Айна была настоящей искусницей. Всякий раз, вспоминая ее, Лео был вынужден поправлять свое мужское достоинство, которому становилось тесно в форменных немецких штанах.

Да, то были славные деньки! Айна скакала на нем, как ведьма, а на вешалах сушились скользкие от салаки сети. Этим запахом – запахом рыбы и моря – был заполнен весь мир. Взопревшая Айна тоже пахла салакой, особенно когда лежала, раздвинув ноги, восстанавливая дыхание. Наверное, Лео любил ее, потому что его не тянуло смыться из сарая. В перерывах между сношениями они болтали о том, о сем, а потом вновь принимались за дело.

Вдруг Лео увидел Айну так явственно, что его член выскочил из кожаной оболочки чуть ли не наполовину.

Совершенно нагая, она сидела на подстилке из истлевшей сети с поплавками и строго помахивала веревкой, сплетенной из лошадиного хвоста. Ее волосы и кожа блестели от рыбьей чешуи. «Беги отсюда, мальчик, – сказала она возбужденному Лео. – Беги и не оглядывайся, пока не поздно».

Причин для паники не было, но Лео испугался до потери пульса. Он выбежал из сарая, тревожно оглядываясь по сторонам. Небо было лимонного цвета, а море отливало зеленью и походило на безбрежную равнину, залитую застывшим бутылочным стеклом. Правда, у самого горизонта оно сворачивалось в исполинскую волну, готовую затопить не только рыбачий поселок Лео, но и весь остальной, тоже не маленький, мир.

Около небольшого низкого мостика чернела одинокая весельная лодка. Лео перенесся на переднее сиденье и взял в руки весла. Грести было некуда, но бежать тоже было некуда, поэтому он решил плыть навстречу волне.

К его отчаянию, весла превратились в канат донника. Невидимая сеть ходила ходуном. Кого в ней только не было: и окуни, и язи, и угри, и даже крохотные акулы, которых Лео прежде никогда в глаза не видел. У каждой рыбины был свой характерный голос, но все они вопили разом, производя грозный шум, предвещающий беду.

– Ох! – воскликнул очнувшийся от сна Лео. Пару секунд он не слышал ничего, кроме биения собственного сердца и шума крови в ушах, потом различил низкий звук автомобильного мотора. С каждым мгновением звук нарастал.

Привстав, Лео увидел красный грузовик. Вывернув из-за деревьев, машина двигалась прямиком к замку, держась по центру дороги. До нее было не менее двухсот метров, и с такого расстояния нельзя было увидеть деталей, но Лео сразу сообразил, что видит перед собой грузовик фирмы «Вольво». Перебросив автомат на грудь, он сместился к воротам и, прикрывая их спиной, предостерегающе вскинул руку.

Грузовик даже не подумал замедлить ход.

Вдоль хребта Лео побежал холодный пот. Звать на помощь? Дать предупредительную очередь? Инструкции вылетели из головы. Особенно после того, как рокот стремительно приближающегося грузовика сделался таким громким, что Лео смог различить бряцание клапанов в его двигателе. Подошвы его широко расставленных ног ощущали вибрацию асфальта, вызванную движением многотонной машины.

Расстояние между красной махиной и Лео сократилось до семидесяти метров.

– Куда? – запаниковал он. Окрик получился жалким – мышиный писк, а не окрик.

Постанывая от ужаса, Лео вскинул автомат и прицелился. За мгновение до того, как его палец нажал на спуск, он заметил, как летящий на него грузовик вильнул вправо. Запоздало отметив поразительную реакцию водителя, Лео дал очередь, которая, конечно же, прошла мимо.

Грузовик выровнялся.

Точно завороженный, Лео смотрел, как несется на него плоская кабина, производя уже не столько рев, сколько оглушительный свист. Звук этот все нарастал, повышаясь в тональности, и внезапно напомнил Лео какой-то фильм, где очень похоже свистели падающие с неба бомбы и снаряды. «Война?» – отрешенно подумал он.

В следующее мгновение мыслей не осталось, а весь окружающий мир оказался заслоненным исполинским красным квадратом.

Судорожно вдохнув запах масла, металла и солярки, Лео взлетел вверх, очутившись на уровне глаз водителя. В них было больше сожаления, чем ненависти, но все же ненависть тоже присутствовала, и от нее у Лео перехватило дух.

Потом он впечатался спиной в ворота и услышал оглушительный грохот, от которого оглох, ослеп и вообще перестал существовать на этом свете.

А его предсмертная догадка насчет войны оказалась верной. Она действительно началась, если так можно сказать о войне, которая ни разу не прекращалась со дня сотворения мира.

* * *

Неся на себе часового и сорванную с петель створку ворот, «Вольво» ворвалась в тихий монастырский двор, подобно сверкающей ракете. Доски, гвозди, болты и железные пластины градом посыпались на плиты. Протараненный микроавтобус кубарем покатился прочь, теряя на ходу колпаки и стекла. Издав змеиное шипение, двадцатитонный грузовик замер.

Выскочивший из него Бондарь дважды выстрелил в кучку оцепеневших мужчин, обступивших Веру. Он нажимал на спуск хладнокровно, как в тире, выбрав в качестве мишеней двух наиболее примечательных типов.

Первым приглянулся Бондарю плюгавый мужчина, ушедший от него во время стычки на перекрестке. Дернувшись, мужчина упал на руки машинально подхвативших его соратников.

Следующим схлопотал пулю беловолосый здоровяк, суетливо вскинувший автомат. Подивившись его красным векам, Бондарь уложил его выстрелом в голову.

– Ко мне, Вера! – крикнул он.

Трое уцелевших эстонцев уже бежали наутек, путаясь в полах плащей. Вслед им не было произведено ни единого выстрела. Четыре патрона – маловато для уничтожения всей живой силы противника. «На сегодня хватит, – сказал себе Бондарь. – Пора убираться со сцены, чем скорей, тем лучше».

– Вера!!! – заорал он во всю силу легких и голосовых связок. – Сюда, твою мать!!!

Она с трудом оттолкнулась ладонями от земли, выпрямилась и схватилась за странное сооружение, состоящее из телеги, колеса и длинной доски. На ней не было ничего, кроме перепачканных пылью трусиков. Заметно похудевшая, исцарапанная и всклокоченная, она мало походила на ту высокомерную красавицу, которая недавно предстала перед Бондарем в лубянском кабинете. Ее глаза были мутными, как после многодневного запоя. Сделав пару шажков в сторону «Вольво», покачнувшаяся Вера была вынуждена опуститься на четвереньки.

– Голова кружится, – тонко пожаловалась она.

Этого еще не хватало!

Двадцать метров, отделяющих его от девушки, Бондарь преодолел за считаные секунды, но эти секунды передышки были последними. Антракт закончился.

Маэстро, туш!

Раздался грохот сразу нескольких автоматных очередей, многократно усиленный крепостными стенами. Это была настоящая адская какофония. Воссоздать нечто подобное смогло бы племя амазонских дикарей, взявшихся молотить по барабанам после пирушки с кокой. Или бригада перепившихся шахтеров с отбойными молотками.

Ду-ду-ду-ду-ду….

Свинцовый град обрушился на площадку. Каменные плиты заискрили, взметая фонтанчики мелкого крошева.

Бондарь на ходу подхватил Веру и, не выпуская ее из рук, прыгнул за кладку, протянувшуюся вдоль разрушенной колоннады. Корявая карусель, напротив которой они только что находились, взорвалась сотнями щепок. Грохот выстрелов не смолкал ни на мгновение. Молотили не менее семи «шмайсеров» одновременно. Упавшая ничком Вера тщетно пыталась заглушить их своим истошным визгом.

Украдкой убедившись, что автоматчики ведут огонь из окон монастыря, Бондарь дал им возможность выложиться до конца. Очереди постепенно захлебывались, выбывая из общего хора одна за другой. Пули все реже цокали по руинам, сбивая с них кирпичную крошку. Дождавшись относительного затишья, Бондарь выпрямился, вызывая огонь на себя.

Ду-ду-ду…

Из бойницы башни вырывались огненные плевки автоматчика, успевшего сменить рожок первым. Бондарь сосредоточился на этом окне, игнорируя возобновившуюся трескотню еще одного подключившегося «шмайсера». На всякий случай он выстрелил два раза подряд. Автоматчик коротко взмахнул руками и свесился вниз.

Кладка, за которую присел Бондарь, мелко задрожала, пронзаемая десятками свинцовых жал. Верин визг поднялся на тон выше. Напрасно она так надрывалась. Пока что пули не могли причинить вреда ни ей, ни ее спутнику. Однако о том, чтобы добраться до грузовика или выбежать в ворота, не могло быть и речи. Открытое пространство простреливалось со всех сторон. Без Веры Бондарь, может быть, и рискнул, но не бросать же ее в замке!

– Умолкни! – потребовал он. Это не возымело своего действия. Тогда Бондарь подполз к девушке и как следует дернул ее за ноги. – Да заткнешься же ты, наконец?

Вера слышала его голос, но совсем потеряла голову от страха. Грохот автоматных очередей и хлопки пистолетных выстрелов были самыми громкими звуками, которые ей приходилось слышать в своей жизни. Щелканье пуль, их посвистывание и мяуканье при рикошетах сводили Веру с ума. Она не подозревала, что звериное завывание, которое звучало на фоне этого адского концерта, вырывается из ее собственной глотки. Почувствовав постороннее прикосновение, она принялась отбиваться ногами и даже сделала попытку вскочить. Но чужие руки крепко держали ее за лодыжки, а потом кто-то навалился на нее сверху.

Внезапно способность соображать вернулась к Вере. Человек, который удерживал ее на земле и зажимал ей рот ладонью, был капитаном Бондарем. Проникновенный голос, льющийся в ее ухо, принадлежал ему.

– Успокойся, дурашка, – уговаривал он. – Твое дело – лежать и не высовываться. – Он машинально лизнул прокушенную Верой ладонь. – Все будет хорошо. Это я.

– Все будет хорошо, – автоматически повторила она. – Это ты… Женечка, милый!

– Тс-с!

Из дверей башни начали выскакивать пригнувшиеся люди с автоматами в руках. Их было видно лишь до тех пор, пока они сбегали по ступеням, потом их заслонял корпус грузовика. Сейчас они залягут, но это продлится недолго. Потом обязательно последует атака, отбить которую парой выстрелов из «Вальтера» не способен никакой снайпер.

Теперь или никогда!

– За мной! – прошипел Бондарь, выдергивая Веру из укрытия.

– Нас убьют, убьют! – причитала она, летя за ним, как шарик на веревочке.

Они пробежали метров семь, когда из-за кабины «Вольво» выглянул автоматчик с круглыми от изумления глазами. Всадив пулю в один из этих глаз, Бондарь подтолкнул Веру к лесенке грузовика. Очередной противник выбежал из-за кузова. Бондарь свалил и его, после чего последовал за девушкой.

Они уже забрались в кабину, когда со второго этажа открыли шквальный пулеметный огонь. Одна пуля мяукнула, отлетев от рамки зеркала, другая украсила лобовое стекло паутинообразной дырой. Но это были случайные огрехи. В основном били по двигателю и по колесам, били расчетливо и прицельно.

«Вольво» тяжело просела, из радиатора повалил черный дым.

– Сопротивление бесполезно! – пролаял неправдоподобно резкий и громкий голос. – У вас есть тридцать секунд на то, чтобы выйти из машины и сдаться. – Говоривший в мегафон откашлялся, что напоминало по звучанию серию выстрелов. – Машина находится под прицелом гранатометов. Будем считать, что десять секунд прошло.

– Что делать? – пискнула Вера.

– Стреляться, – угрюмо ответил Бондарь. – Сначала прикончу тебя, а потом себя. Годится?

– Пятнадцать секунд! – рявкнул радиоголос.

– Все, я зажмурилась, – пролепетала Вера.

Ее ресницы трепетали, как крылья умирающей бабочки. Взглянув на нее, Бондарь ощутил такой острый укол нежности, что у него перехватило дыхание. Девчонка и в самом деле приготовилась к выстрелу. Вместо того чтобы погладить ее по голове, Бондарь скомандовал:

– Вылазь.

– Восемь секунд! – торжественно пронеслось над притихшим двором.

– Без тебя – не хочу, – помотала Вера головой. – Раз уж стреляться, то вдвоем.

– Шесть секунд!..

– У меня патроны кончились, – вздохнул Бондарь, распахивая дверцу. Это была чистая правда, но даже если бы патроны остались, он никогда не сумел бы поднять руку на напарницу, столь мужественно приготовившуюся разделить с ним судьбу. Лучше физические пытки, чем муки совести.

– Три!..

Подавая Вере пример, Бондарь спрыгнул с подножки «Вольво» первым и бросил «Вальтер» под ноги. Этот простой жест потребовал от него немалых усилий. Расставаться с любимым оружием было все равно, что перестать быть самим собой.

– Ложитесь лицом вниз, – прогремел микрофон, – руки на затылок.

Бондарь подчинился без всякой внутренней борьбы. Ему не хотелось видеть врагов, одержавших над ним победу. Уткнувшись в камень, он прислушивался к многочисленным шагам и скупо радовался тому, что звучат они не слишком уверенно. Все-таки Бондарь здорово потрепал фашистское воинство. Восемь-ноль в его пользу. А все, на что они способны – это довести счет до 8:2.

Выходит, прощай, Вера Савич?

– А славно мы покуролесили в Эстонии! – произнес Бондарь, стремясь хоть чуточку подбодрить всхлипывающую напарницу.

В его затылок уткнулся ствол, еще один ввинтился под левую лопатку. Запахло эфиром. Бондарь инстинктивно дернулся, но на него насели всем скопом, закатили рукав, вонзили в набухшую вену иглу шприца.

– От чего прививка? – поинтересовался он.

Ответом был яростный удар в висок.

– Я уколов не боюсь, если надо уколюсь…

Удар прикладом по затылку.

Мысли в колокольно загудевшей голове Бондаря еще кое-как шевелились, но он не стал противиться воздействию впрыснутого препарата.

Пусть все… Пусть все закончится… Пусть все закончится скорее…

Глава 31

Век свободы не видать

Осторожно приоткрыв один глаз, Бондарь увидел высоко над собой серый потолок с тусклой лампой в стальной сетке. Открытие второго глаза не прибавило к этой унылой картине ничего нового, ничего обнадеживающего.

Бондарь устало сомкнул веки. Зачем глядеть, если все и так ясно… Четыре толстенные стены, стальная дверь, узкая отдушина под потолком, каменный пол. Когда-то давно здесь была келья монаха. Теперь ее оборудовали новой тюремной дверью с «намордником», провели сюда электричество, и келья превратилась в стандартную камеру заключения. Традиционная обстановка, независимо от того, в какой части света ты находишься. Место, о существовании которого подсознательно помнит любой сотрудник спецслужб.

Тюрьма. Каменный мешок. Клетка.

«Вот ты и попался», – сказал Бондарю внутренний голос.

«Да пошел ты…»

Фраза далась нелегко. В голове клубилась боль, глотка пересохла, язык был наждачным, как после чудовищной попойки. Ощущая, как его череп раскалывается от боли, Бондарь заставил себя сесть и осмотреться внимательнее. Его жизненное пространство сузилось до крохотного прямоугольника: пять шагов в длину, два – в ширину. Пахло плесенью, застарелой мочой и почему-то псиной. Пол в дальнем углу был усыпан мелким стеклянным крошевом. На противоположной стене был нарисован череп с гитлеровской челкой и усиками, а под ним надпись по-эстонски, которая была для Бондаря китайской грамотой. Под черепом валялся покрытый желтыми пятнами матрац.

Ощупывая и осматривая себя, он пришел к выводу, что его вроде бы не били, пока он находился без сознания. Одежда на месте, хотя в карманах пусто. Ремень и шнурки от ботинок исчезли – классическая, но бесполезная мера предосторожности. Вздумай Бондарь удавиться, он сплел бы веревку из лоскутов рубахи. Но планы у него были другие. Во всяком случае на ближайшее будущее.

Ковыляя, он добрался до двери, ведя ладонью по шероховатой каменной стене. Разумеется, дверь была заперта снаружи. Добраться до замка изнутри нечего было даже пытаться. Удостоверившись в этом, Бондарь замолотил кулаком по холодной стальной поверхности:

– Эй, сатрапы!.. Есть тут кто-нибудь?..

Единственным результатом его стараний была усилившаяся головная боль. Тогда Бондарь поплелся обратно, брезгливо ощупал матрац и улегся на бок, поджав колени к животу, чтобы уменьшить свинцовую тяжесть, скопившуюся в мочевом пузыре. Хотелось есть, хотелось пить, но помочился бы Бондарь с не меньшим удовольствием. Решив все же вытерпеть еще пару часов, он сомкнул веки.

Несмотря на то, что наручные часы у него отобрали, Бондарь использовал в качестве будильника собственный мозг. Правда, он понятия не имел, какое сейчас время суток, но это его не огорчало. Куда обидней было сознавать собственное бессилие перед фашистскими молодчиками, заточившими его в темницу.

Сны привиделись Бондарю соответствующие: то он топтал ногами полчища пауков, то заново предавал огню особняк Виноградского, а то удирал от живого факела, вопившего голосом Ингрид: «Скорей помочись на меня, мне больно!.. Мне больно, помочись на меня!..»

– И здесь достать умудрилась, – проворчал Бондарь, прикидывая, что поспал не дольше сорока минут.

Мочевой пузырь раздулся до размеров баскетбольного мяча, а весил столько, словно этот проклятый мяч прокололи и до отказа наполнили водой. Волоча ноги, Бондарь добрел до двери и несколько раз врезал по ней обоими кулаками.

Глухо, как в танке.

Тогда он выругался и отправился в самый дальний угол, где долго орошал стену всем, что накопилось у него внутри. К счастью, в полу было много трещин, в которые просочилась образовавшаяся лужа. Но мокрое пятно не успело высохнуть к тому моменту, когда заскрежетавший замок известил Бондаря о появлении тюремщиков.

* * *

Их было двое. Одетые в форменные рубахи «Лиги» с воинственно закатанными рукавами и вооруженные немецкими «шмайсерами», они явно не собирались переступать порог, опасаясь нападения.

Тот, что слева, обладал лбом роденовского мыслителя и взглядом кроманьонца, который придумал, как можно соорудить крышу из каменной плиты, но забыл о своем открытии после того, как плита обрушилась на его умную голову.

Второй стражник был молод и носил светлую шелковистую бородку, лишний раз подчеркивавшую отсутствие качественной растительности на его черепе. Обтянутый мертвенно-бледной кожей и кое-как прикрытый редкими волосиками, череп производил жутковатое впечатление. Окрестив его обладателя Кощеем, Бондарь поинтересовался:

– С чем пожаловали?

Стражники переглянулись, после чего одновременно уставились на темное пятно в углу камеры.

– Кто разрешал мочиться? – гневно спросил Кроманьонец.

– А кто запрещал? – парировал Бондарь, приподняв голову с матраца.

– Не сметь справлять нужду в помещении! – рявкнул Кощей. – Пререкаться не сметь тоже!

– Пошел ты, знаешь куда, – отмахнулся Бондарь. – Лучше парашу приволоки. Тоже мне, гауляйтер всея Прибалтики выискался. Сморчок нордический.

– Молчать! – топнул ногой Кроманьонец. С логикой у него были нелады, поскольку он снова топнул и требовательно спросил: – Зачем ты гадишь в камере?

– Захотелось.

– Потерпеть было нельзя?

– Я терпел, – зевнул Бондарь. – Стучал, звал. Ни одна собака не явилась.

– Ты сам собака, – затрясся Кощей. – Встать, когда разговариваешь с унтер-офицером!

– Отцепись, унтер.

– Та-ак, – многозначительно протянул Кроманьонец, передергивая затвор автомата. – Героя из себя решил корчить?

Было заметно, что ему не терпится срезать русского наглеца очередью в полрожка, но Кощей что-то сказал ему по-эстонски, и Кроманьонец с недовольным видом исчез. Пока он отсутствовал, оставшийся на посту стражник не сводил с пленника ни взгляда, ни дула своего «шмайсера».

– Бутафория? – полюбопытствовал Бондарь, кивая на автомат.

– Это настоящее оружие доблестного вермахта! – высокомерно ответил Кощей.

– По лесам да болотам собирали?

– Ты плохо знаешь нашу историю, болван. С сорок первого по сорок четвертый год в замке размещался склад боеприпасов армейского соединения «Курляндия».

– Неправда, что я плохо знаю вашу историю, – скучно произнес Бондарь. – Я ее вообще не знаю. В точности, как историю Зимбабве или Уганды. Что касается твоей трещотки, то она заржавела давно. Попробуй выстрелить – тебя же самого и укокошит.

Стоило ему встать и шагнуть вперед, как у Кощея начался настоящий эпилептический припадок.

– Стоять! – заблажил он, безуспешно отыскивая указательным пальцем спусковой крючок. – Не сметь подходить, свинья!

Когда стало ясно, что стрельба неминуема, Бондарь остановился и миролюбиво развел руками. Он не спешил нарываться на пули, просто желал доказать, что сохранил чувство собственного достоинства. Доказать не столько тюремщикам, сколько самому себе. Это была его единственная точка опоры на настоящий момент. Уважая себя, Бондарь заставлял делать то же самое врагов.

Правда, цель у них была прямо противоположная. Им требовалось во что бы то ни стало сломить его волю к сопротивлению. Чем закончится это противостояние? Предугадывать Бондарь не брался. Одно он знал наверняка: «борцам за свободу» придется здорово постараться, чтобы одержать верх.

Возвратившийся Кроманьонец приволок ведро воды, в котором плавала отвратительная на вид тряпка.

– Лицом к стене, – велел он, выразительно поведя стволом автомата. – А теперь убирай, – скомандовал он, вернувшись на исходную позицию.

– А почему я должен тебе подчиняться? – полюбопытствовал Бондарь, уставившись на колышущуюся в ведре воду. К его разочарованию, эстонец не поленился занести посудину в глубь камеры.

– Потому что ты – арестант, а я – твой начальник, – рассудительно пояснил Кроманьонец. – Царь и бог, как говорите вы, русские.

– Но по званию старше я, – вставил напыжившийся Кощей.

– Можно маленькую просьбочку? – спросил Бондарь.

– Обратись ко мне, как положено.

– А как положено?

– Герр унтер-шарфюрер.

Бондарю понравилось. При соответствующем произношении «герр» превращался в «хер», а это звучало очень даже неплохо.

– Сигаретку бы, герр унтер, – скромно сказал он.

– Унтер-шарфюрер! – повысил голос Кощей.

– Шарфюрер, – кивнул Бондарь, – в смысле, герр… Вот покурю и возьмусь за дело.

– Дай ему сигарету, – сказал Кощей напарнику.

Пока пленник прикуривал от зажигалки Кроманьонца, его командир бдительно держал палец на спусковом крючке автомата. Справедливо рассудив, что в случае чего шарфюрер не пожалеет и подчиненного, Бондарь чинно поднес сигарету к язычку пламени и с наслаждением затянулся.

– Назад! – прикрикнул Кроманьонец. – Отойди к ведру и стой там.

Эстонские парни оказались умнее, чем предполагал Бондарь. Обдумывая свои дальнейшие действия, он докурил сигарету до самого фильтра, бросил ее на пол, растер подошвой и, выдыхая остатки дыма, спросил:

– Можно приступать?

– Приступай, – милостиво кивнул Кощей.

– Спасибо, герр, – сказал Бондарь, – в смысле, фюрер… шар…

С этими словами он достал из ведра мокрую тряпку и, не тратя времени на выжимание, швырнул ее в перекосившуюся физиономию Кроманьонца. Щедро выплеснутая вода досталась обоим эстонцам. Брошенное ведро грюкнуло об лоб одного только Кощея.

Не сговариваясь, тюремщики отпрянули назад, одновременно нажимая на гашетки своих «шмайсеров». Бондарь, успевший добежать лишь до середины камеры, поспешно упал на пол. Не менее двух десятков пуль пронеслось над ним, врезавшись в противоположную стену. Подобно рою рассвирепевших ос, они рикошетили в замкнутом пространстве камеры, чудом не задев никого из присутствующих.

Подняв голову, Бондарь с неудовольствием обнаружил, что количество тюремщиков не только не сократилось, но даже увеличилось. Теперь за порогом маячили сразу три мужские фигуры, плохо различимые в сизом дыму пороховой гари. Чихнув, Бондарь встал. Если бы его хотели убить, он вряд ли смог бы проделать это, так что отлеживаться смысла не было. Эстонцы открыли пальбу от неожиданности. Об этом свидетельствовали их растерянные голоса. Видимо, они решали, как быть дальше.

– Самое время задать мне хорошую взбучку, – подсказал Бондарь, завершив сказанное оглушительным «апчхи».

Лопочущие по-своему эстонцы придерживались другого мнения. Никому из них не хотелось очутиться нос к носу с дерзким арестантом, державшимся с вызывающей непринужденностью тигра в клетке. Стрелять охранники тоже не порывались. Скорее всего, существовал приказ применять оружие в самом крайнем случае. Прискорбный факт. Это означало, что тянуть жилы из Бондаря собираются долго и нудно.

– Ты сам себя наказал, – злорадно сообщил ему Кощей, когда военный совет завершился. – Вылил свою суточную норму воды. Теперь придется терпеть до завтра.

– Тогда я и жрать не буду, – сказал Бондарь, зная, что показывать слабину нельзя ни в коем случае. – Пока не будет воды и параши, объявляю голодовку. Так и доложите своему начальству.

– Эй, он нас пугает! – воскликнул Кощей.

Кроманьонец и незнакомый Бондарю молодец в стандартной рубахе изобразили издевательский гогот, хотя глаза у них сохраняли настороженное выражение. Парням было страшновато. Они чувствовали себя неуверенно, несмотря на «шмайсеры».

Наградив Бондаря дружными ругательствами на двух языках, они захлопнули дверь.

Скрежет замка прозвучал, как визгливый хохот спятившей старухи. Так могла бы смеяться злодейка-судьба, загнавшая в угол очередную жертву.

Глава 32

Вера без надежды и любви

Вера с трудом проглотила капельку слюны, которую долго собирала во рту. Горло было сухим, как наждак, а распухший язык едва помещался во рту. Пить хотелось так сильно, что она почти не обращала внимания на разбудивший ее холод.

Повернувшись на другой бок, Вера собралась в дрожащий комочек и затихла, уставившись в стену. Разглядывать камеру не хотелось. Она была еще кошмарней, чем то логово, где когда-то держали ее турки. Там имелась хотя бы пружинная кровать, а не вонючий тюфяк. Кроме того, в Турции пленницу поили, кормили и даже лечили, если экспресс-анализ мазков выявлял тревожные симптомы.

«Зато в Эстонии не трахают во все дырки с утра до ночи, – подумала Вера. Следующая мысль была малообнадеживающей: – Ну за этим дело не станет».

Неужели опять все сначала?

Проведя пальцем по бедру, она привычно нашла рубец, оставшийся на память о Турции. Азиз обожал наказывать рабынь специальным бичом, сделанным из полутораметрового хвоста морского ската. Темно-серый, с лиловым оттенком, он прогулялся по Вериному телу лишь однажды, но этого оказалось достаточно, чтобы заставить ее усвоить урок. Не зря Азиз-паша называл свой кнут «укротителем строптивых».

Наверняка у здешних тюремщиков тоже имеется нечто в этом роде.

Вера завозилась на матрасе, стараясь принять позу, в которой не очень донимал переполненный мочевой пузырь. На стук в дверь и призыв никто не приходил, а Вера терпела из последних сил. Какая подлая ирония судьбы: хочется напиться и опорожниться одновременно. Интересно, умирали ли когда-нибудь люди не от жажды, а от невозможности пописать?

Размышляя об этом, Вера задремала. Ее разбудил скрежет отодвигаемого засова. С надеждой повернувшись на шум, она увидела, что открылась не сама дверь, а лишь маленькое окошко в ней.

– Пить! – хрипло потребовала Вера. Собственный голос слегка напугал ее – как будто вместо нее каркнула ворона.

– Жрать! – насмешливо отозвались за дверью.

В амбразуре появилась мятая металлическая миска с дымящейся пищей. Вера поспешно встала и приблизилась к двери. Машинально взявшись за края миски, она потянула ее на себя, но зашипела от боли и уронила раскаленную посудину на пол. За дверью захохотали:

– Не нравится?

Не тратя времени на разговоры, Вера упала на колени и принялась всасывать губами похлебку, растекшуюся по холодному бетону. Скрип распахнувшейся двери не заставил ее оторваться от этого занятия. Вера продолжала лакать жидкость, пока пинок в ребра не опрокинул ее на бок.

Над ней возвышался необыкновенно плешивый парень с бородкой, фактура которой немногим отличалась от лобковой поросли. Полные губы парня искривились.

– Свинья, – сказал он, презрительно глядя на Веру, растянувшуюся возле лужи.

– Сам свинья, – сорвалось с ее языка.

На нее обрушился град ударов. Стражник был обут в тяжелые армейские ботинки, и Вера свернулась в калачик, чтобы прикрыть живот и грудь. Вскоре она уже не ощущала боли, а под зажмуренными веками поплыли багровые круги, предвещающие обморок.

Когда она пришла в себя, все ее тело ныло, хотя кости вроде были целы. Она по-прежнему лежала на полу, но лужа успела высохнуть. На камнях не осталось ничего, кроме нескольких жалких крупинок каши. Вера медленно поднялась и поплелась к матрасу. Жажда мучила ее куда сильнее боли, а желание облегчиться сделалось почти невыносимым. Однако справлять нужду в углу Вера не стала. Не из-за страха перед наказанием. Из-за страха превратиться в животное. Почему-то ей представлялось необыкновенно важным сохранять хотя бы подобие человеческого облика.

* * *

В следующий раз, когда в двери открылась амбразура, она схватила миску не голыми руками, а пальцами, предусмотрительно защищенными собственными трусами.

Напрасная предосторожность! Понюхав тухлую селедку, которой ее решили попотчевать, Вера протолкнула миску обратно. Тогда в отверстии появилась кружка с кипятком. Как только Вера потянулась за ней, кружку умышленно уронили. Изловчившись, Вера поймала ее на лету и тут же вылила содержимое на пол. Когда в камеру ворвался плешивый стражник, она усердно лакала остывшую воду, ничего не слыша и не видя вокруг.

– Прекратить! – подошва впечаталась в ее ягодицу. – Встать!

Поколебавшись, Вера подчинилась, непроизвольно приняв позу, канонизированную Адольфом Гитлером и его соратниками по партии.

Ноздри плешивого раздулись до размеров двух черных норок жуков-навозников.

– Руки по швам! – гаркнул он.

И снова Вера не стала спорить. За последние дни ее внешность претерпела столь кардинальные изменения, что она почти перестала ощущать себя женщиной. Все силы уходили на то, чтобы оставаться просто человеком.

– У тебя нет ни чести, ни гордости, – взялся отчитывать ее плешивый. – Ты ведешь себя как последняя скотина.

Это говорил человек, который морил Веру голодом и жаждой! Человек, избивавший ее, пользуясь своей безнаказанностью! Измывавшийся над ней с видом хозяина жизни! «Впрочем, какой он человек», – подумала Вера.

– Ты садист? – устало спросила она.

Невероятно, но факт: ноздри плешивого снова увеличились в диаметре.

– Я просто учу тебя соблюдать порядок, – заявил он.

Вере было плевать на его высокопарные рассуждения.

– Если ты не садист, – сказала она, – то отведи меня в туалет.

– Ты не заслужила этого, – отрезал плешивый.

– Тогда я сделаю лужу прямо в камере.

– Если вздумаешь нагадить тут, будешь примерно наказана.

Дверь захлопнулась.

Недолго думая, Вера присела над мокрым пятном от пролитого кипятка, надеясь, что об этом никто не узнает. Она просчиталась. За ней следили в глазок. На середине процесса дверь распахнулась, впуская в камеру плешивого и еще одного лобастого стражника. Ожесточенные пинки опрокинули Веру на пол. Под конец экзекуции ее мочевой пузырь был опорожнен, но тело украсилось новыми кровоподтеками и ссадинами, счет которым Вера потеряла уже давно.

Вскоре перед ней поставили ведро воды и бросили к ее ногам тряпку.

– Убирай, – велел плешивый.

Когда Вера склонилась над ведром, они почему-то попятились, но Вера не стала задумываться над причиной столь странного поведения стражников. Вместо этого она окунула лицо в ведро, захлебываясь от нетерпения. Вода отвратительно воняла пылью и хлоркой, но Вера успела сделать не меньше пяти глотков, прежде чем ее оторвали от ведра и опрокинули на спину.

– Пить хочешь? Сейчас напьешься!

Плешивый приподнял ее за ноги, удерживая их под мышками. Колени лобастого прижали Верины руки, одновременно стискивая ее голову. Он лил воду долго и расчетливо, не давая жертве передышки. Сначала она глотала добровольно, чуть ли не радуясь такой возможности, но очень скоро начала задыхаться. Держать рот закрытым не получалось, потому что тогда вода затекала в ноздри.

Фыркая, кашляя и отплевываясь, Вера была вынуждена пить до тех пор, пока мучителям не надоела эта забава. Распластанная на полу, она чувствовала себя утопленницей. Фигуры стражников виделись искаженными и размытыми, словно Вера смотрела на них из-под воды. Их голоса были гулкими и неотчетливыми, однако она угадала, что от нее требуется. Нужно было поблагодарить стражников за то, что они дали ей вволю напиться. Сказать им спасибо.

– Айтах, – пролепетала Вера, припомнив наставления Кальмера. Она устала сопротивляться. Ей хотелось покоя. – Айтах, – зарыдала она, – айтах, сволочи, айтах, твари…

Слез было много. Ничего удивительного: внутри Веры все переливалось и булькало, как в наполненном водой резервуаре. Для гордости места там почти не осталось. Разве что на самом донышке.

* * *

Скрип дверных петель заставил Веру съежиться в ожидании очередной трепки. Последняя оставленная ею лужа еще не просохла, свидетельствуя о том, что порядок в камере был нарушен снова. Однако, против ожиданий, бить пленницу не стали. Швырнули ей ворох ношеной одежды, дали на сборы две минуты, вывели в длинный тюремный коридор, куда-то повели.

Просторные мужские штаны и клетчатая рубаха болтались на Вере, как на огородном пугале, растоптанные кроссовки соскакивали с ног, но ее это нисколько не смущало. Она привыкла быть пугалом. Она свыклась с ролью девочки для битья. Все попытки сохранить достоинство оказались тщетными. «Ну и пусть, – равнодушно подумала она. – Все равно некому оценить мои старания».

Комната, в которую завели Веру, была узкой и длинной. Потолок оказался столь непривычно высоким, что Вера не удержалась от опасливого взгляда вверх. Только потом она по-настоящему присмотрелась к мужчине, сидящему за скромным письменным столом, спиной к окну. Это был крепкий пятидесятилетний эстонец с красноватым лицом и жесткими светлыми волосами. Его мощный подбородок был отмечен чуть приметной ямочкой. Черный эсэсовский мундир, обтягивающий его широкие плечи, сверкал серебристой мишурой. Не предложив Вере сесть, он сухо представился:

– Штурмшарфюрер Рейн Вейдеманн. Будешь обращаться ко мне по званию. Господин штурмшарфюрер. Понятно?

– Понятно, – ответила Вера.

– Звучит неубедительно. Повтори как положено.

– Понятно, господин штурмшарфюрер.

– Уже лучше. Теперь назови свое имя.

– Вера Спицына.

– Глупо запираться, – нахмурился Вейдеманн. – Вынужден напомнить: ты и твой мнимый супруг обвиняетесь в смерти десяти эстонских граждан и в шпионаже. За это полагается смертная казнь.

– Неправда! – воскликнула Вера. – Никого я не убивала!

– Готов тебе поверить. Но только после чистосердечного признания. – Вейдеманн откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула. – Кем в действительности является человек, скрывающийся под именем Евгения Николаевича Спицына? Для чего вы прибыли в Пярну?

Не дослушав до конца заученные ответы пленницы, Вейдеманн пренебрежительно махнул рукой:

– Ложь. Продолжая в этом духе, ты лишь ухудшаешь свое положение.

– Хуже некуда, – буркнула Вера.

– Ошибаешься. Мы умеем быть очень жестокими по отношению к своим врагам. – Тонкие губы Вейдеманна растянулись в улыбке. – Но тех, кто раскаялся и перешел на нашу сторону, мы готовы поощрять. Ты, наверное, голодна? Хочешь кушать?

– Нет, – соврала Вера.

– Завидую тебе, – притворно вздохнул Вейдеманн. – А вот я, признаться, любитель вкусно поесть. Эстония – настоящий рай для гурманов. В 1501 году замок, в котором мы находимся, посетил достопочтенный епископ Николаус Роттендорп. Он и его свита в течение двух дней опустошили кладовые монахов. – Насмешливо наблюдая за подергивающимся кадыком пленницы, Вейдеманн причмокнул. – О, люди той эпохи знали толк в пище! Остались записи о рационе епископа. Вот меню только за один день. – Руки Вейдеманна переплелись на выпяченной груди, его глаза мечтательно вскинулись к потолку. – На завтрак ему подали курицу с шафраном в конопляном масле, стручки перца с медом и соленую лососину с уксусом и луком. На обед была треска в масле с изюмом и зеленью и салака, тушенная в подсоленной воде. За ужином епископ угощался жареной камбалой в масле, фаршированными яйцами, копченым угрем и рулетом из свинины… Ну как, разыгрался аппетит?

– Ерунда на постном масле, – сказала Вера, едва не поперхнувшись обильной слюной.

– Ты храбрая девушка, – одобрительно кивнул Вейдеманн. – Но мы в любом случае вытащим из тебя все, что ты утаиваешь. Ты человек, а не робот. Как всякий человек из плоти и крови, ты испытываешь страх и боль. К тому же у тебя имеется язык, который не так уж трудно развязать.

– Мне нечего рассказывать.

– Неужели? – весело удивился Вейдеманн. – А известно ли тебе, что женщины, попавшие в руки инквизиции, были готовы признать себя ведьмами и взойти на костер, лишь бы их не мучили? В этом замке, кстати, сохранилась камера пыток, в чем ты скоро убедишься. – Поднявшись из-за стола, Вейдеманн приблизился к Вере, чтобы взять ее за подбородок и не позволить ей отводить взгляд. – Это будет поучительная экскурсия, – вкрадчиво пообещал он. – Ты узнаешь, что никаких «железных баб», «испанских сапогов», раскаленных щипцов, плетей и кнутов инквизиция не использовала. В арсенале палачей было всего три пытки, утвержденных католической церковью. Пытка водой, которой тебя недавно подвергли, – лишь первая из них, причем проделанная неумело. Но стоит взяться за дело настоящим специалистам и…

У Веры похолодело в животе, как при падении в пропасть. Слова эстонца в гитлеровской форме доносились до нее словно издалека. Обстоятельно и с видимым удовольствием он поведал ей про пытку веревкой, заключающуюся в том, что обвиняемых подвешивали за руки, связанные за спиной. Их подтягивали вверх на специальном блоке, после чего палач резко отпускал и вновь удерживал веревку. Приводило это не только к вывихам плечевых суставов, но и к сдиранию кожи с запястий. После чего, как весело продолжал Вейдеманн, начиналась пытка огнем: смазав ступни несчастных жиром или маслом, их держали над жаровней с пылающими углями.

– Обожаю барбекю, – неожиданно признался Вейдеманн, отвернувшись от трепещущей пленницы. – Впервые меня угостили барбекю американцы. Славные ребята!

– Я ничего не знаю, – с отчаянием выкрикнула Вера.

– Пусть будет по-твоему, – равнодушно пожал плечами Вейдеманн. – Только это не избавит тебя от пыток, предупреждаю. Повторишь мне все то же самое, когда тебе сорвут клещами ногти, раздробят пальцы, обольют кипящим маслом и выколют глаза. Возможно, тогда я тебе поверю. А для начала тебя отведут в подвал. Но учти, ровно через десять секунд, – Вейдеманн сверился с часами, – менять что-либо будет поздно… Звать конвой или дашь показания?

Вера не хотела в подвал, и она туда не попала. Не прошло и часа, как ее вернули в камеру, выдав ей в качестве награды миску густого супа с рыбой и гречкой. Варево показалось ей пресным. Несмотря на то, что в миску упало немало жгучих горьких слез.

Глава 33

Проверка на вшивость

Бондарь ненадолго выныривал из сна лишь для того, чтобы вновь провалиться в него, а в перерывах размышлял – чем еще заниматься в одиночной камере?

Мысли были невеселыми. Убеждать себя в том, что все обойдется, становилось с каждым днем труднее. Размышления в тюрьме не бывают оптимистическими.

Что с Верой? Что будет с ним, с Бондарем? Полковник Роднин, наверное, уже отказался от надежды увидеть их снова. Но Бондарь был по-прежнему жив…

Ведь каждому сотруднику спецслужб есть что рассказать, и каждого сотрудника можно заставить разговориться. Рано или поздно из пленника вытягивают правду. Пусть со скрипом, по крупицам, но постепенно показания становятся все более конкретными и подробными. Называются имена сотрудников и начальства, даются словесные портреты, адреса, раскрываются оперативные связи, осведомители, выкладываются планы секретных операций. Бондарь собирался продержаться до последнего, но знал, что конечный результат предрешен. Но какие именно сведения могут интересовать эстонских «борцов за свободу»? И почему они возятся с Бондарем так долго, не подвергая его допросам с пристрастием?

Щетина на его щеках и подбородке уже не кололась, становясь шелковистой на ощупь. Следовательно, Бондарь провел в плену не меньше четырех дней. Ему исправно давали воду, его обеспечили сносной пищей и парашей. К чему такие сложности? Бондарь собственноручно уничтожил восьмерых эстонских фашистов, так что не мог рассчитывать на снисхождение. Почему же с ним нянчатся? Может быть, рядовые исполнители дожидаются прибытия главного начальства?

На то, что его и Веру обменяют на какого-нибудь иностранного шпиона, Бондарь не рассчитывал. Их миссия была не просто секретной, а откровенно противозаконной, даже с точки зрения самого гуманного суда в мире. Особенно в свете того, что ликвидация профессора Виноградского непременно будет приписана супругам Спицыным. Выходит, как минимум два пожизненных срока каждому. Но это при официальном расследовании, которое вряд ли будет проведено. Скорее всего, Бондаря и Веру шлепнут в подвале, предварительно добившись от них письменных показаний.

«Лучше бы наоборот», – подумал он, принимаясь за гороховую кашу, поданную на ужин. Жевать эту размазню становилось все труднее и труднее. Ложка была тяжелой, словно ее отлили из свинца, а не из алюминия. Миска вываливалась из рук. Запоздало сообразив, что в пищу подмешана какая-то гадость, Бондарь погрузился во тьму, такую же вязкую, как гороховая каша, которую он так и не доел…

А очнулся совсем в другом месте, в другое время.

Он находился в светлой комнате, обставленной как лазарет. Было непривычно светло и чисто. Пошевелившись, Бондарь обнаружил, что лежит на настоящей койке, заботливо укрытый одеялом. Повернув голову, он увидел троих мужчин, терпеливо дожидавшихся его пробуждения. Вооруженные автоматами Кроманьонец и Кощей подпирали стену по обе стороны от двери, а на стуле сидел незнакомый седобородый гном, похожий на уменьшенного вдвое Карла Маркса. Полному портретному сходству мешали сверкающие круглые очки. Заметив, что Бондарь проснулся, он удовлетворенно хмыкнул, спрятал шприц в кейс, стоящий у него на коленях, и сказал:

– Пациент в норме и в моих дальнейших услугах пока не нуждается.

– Где я? – хрипло спросил Бондарь, не вполне понимая, слышит ли он собственный голос или чей-то чужой.

Гном смерил его насмешливым взглядом и молча покинул помещение, прихрамывая на левую ногу.

– Вставай, – сказал Кощей. – Одежда на стуле.

Бондарь приподнялся и с изумлением обнаружил, что он совершенно голый. Тело было чистым и пахло душистым мылом. Проведя рукой по лицу, Бондарь не наткнулся на привычную щетину. Следовательно, пока он находился в отключке, его не только искупали, но и побрили. Не хватало только чистого белья, в котором поведут на казнь.

Впрочем, оно под рукой имелось. Как и стираная одежда с чужого плеча – грубый свитер, просторные джинсы, армейские ботинки без шнурков.

– Я хочу курить, – нахально заявил Бондарь, одеваясь под бдительным присмотром стражников.

– А как насчет чашечки кофе? – глумливо поинтересовался Кроманьонец.

– Залей его себе в задницу. Через воронку.

Оскорбленный охранник замахнулся прикладом автомата, но был остановлен старшим по званию. По каким-то причинам Кощей не желал допустить, чтобы наружность пленника была подпорчена. Выходит, Бондарь был нужен здесь чистым, гладко выбритым и благопристойным с виду. Кому? Для чего? Это должно было выясниться в самое ближайшее время.

– Вперед, – приказал Кощей, поведя стволом «шмайсера» в направлении двери.

Переступив порог, Бондарь очутился в сводчатом коридоре, вымощенном каменными плитами. На стенах угадывались следы копоти от чадивших тут некогда факелов, но освещение было современным – плафоны дневного света, назойливо гудящие под потолком. Миновав несколько дверей, охранники втолкнули Бондаря в очередную комнату.

Непропорционально высокая, длинная и узкая, она заканчивалась оконцем с решеткой. Застеклили его сравнительно недавно, но Бондарь подозревал, что из этого самого окна когда-то можно было увидеть рыцарей в латах, иезуитов с тонзурами и прочий средневековый люд, шляющийся по монастырскому двору. А вот персонаж, сидящий перед Бондарем, явился прямиком из более поздней эпохи – эпохи великого Рейха.

Это был широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с мощным подбородком, красноватым лицом и щеткой светлых волос на голове.

Он носил щеголеватую черную форму с эмблемой «мертвой головы» на правой петлице. Левая петлица была помечена эсэсовскими рунами. Знаки отличия на погонах отсутствовали, зато имелась нарукавная повязка со свастикой.

Нарядившийся подобным образом человек странно смотрелся за канцелярским столом из светлого дерева. Судя по инвентарному номеру, сей предмет мебели перекочевал в замок из какой-то государственной конторы, упраздненной после развала Советского Союза.

Не дожидаясь приглашения, Бондарь опустился на одинокий стул посреди комнаты. Охранники застыли за его спиной, как истуканы.

Смерив пленника холодным взглядом, мужчина, демонстрируя отличное владение русским языком, осведомился:

– Как дела, Евгений Николаевич?

«Ага, они до сих пор не знают моей настоящей фамилии», – решил Бондарь.

– Неплохо, – ответил он светским тоном, – только голова немного побаливает. Сказывается недостаток свежего воздуха.

Мужчина улыбнулся:

– Можем организовать вам прогулку прямо сейчас. Расстреляем под открытым небом, вот и не будет больше головной боли.

– Наконец-то, – пожал плечами Бондарь.

– Вы хотите умереть? – удивился мужчина.

– Для меня это самый простой выход из создавшейся ситуации. Почти безболезненный.

* * *

Из дальнейшего рассказа разоткровенничавшегося штурмшарфюрера Вейдеманна Бондарь узнал, что основатели «Лиги» давно планировали захват русских агентов. Достичь цели им помог один из высоких чинов службы безопасности Эстонии. Каповец негласно состоял в рядах «борцов за свободу» и держал соратников в курсе всего, что происходило в доме Виноградского. Это по его инициативе было снято наблюдение за гостями в тот роковой вечер, когда погиб профессор. Самонадеянная Ингрид полагала, будто ей оказали доверие, но в действительности руководитель операции расчистил дорогу тем, кто похитил Веру.

Заключение прозвучало неожиданно:

– Вот так-то, капитан Бондарь, – отчеканил Вейдеманн, с наслаждением выговаривая каждый слог звания и фамилии своего пленника.

Бондарь окаменел. Отпираться дальше было бессмысленно. Вера заговорила и вряд ли ограничилась тем, что выдала фамилию напарника.

– Удивлены? – спросил Вейдеманн, растягивая удовольствие, как гурман, смакующий любимое блюдо.

Бондарю не хотелось тешить его самолюбие.

– Нисколько, – ответил он.

– Нам многое известно, – похвастался Вейдеманн, внимательно наблюдая за выражением его лица. – Вплоть до способа полового сношения, который вы предпочитаете. Ваша подружка не страдает излишней скромностью.

– Я тоже, – сказал Бондарь. – Дайте закурить.

– Предпочитаю сигаретам хорошую пищу.

– И непринужденную беседу с приятным собеседником.

– У вас есть чувство юмора, – помрачнел Вейдеманн, – но отсутствует инстинкт самосохранения. Вы даже не поинтересовались, что нам от вас нужно.

– Считайте, что поинтересовался, – заверил его Бондарь. – Если вы рассчитываете получить за нас выкуп, то вас ждет разочарование. Мы не дети олигархов.

– Конечно, – насмешливо согласился Вейдеманн. – Вы выкормыши Лубянки!

– Если даже это правда, – сказал Бондарь, – то вам от этого не легче. Россия не платит выкупы террористам. Она даже не вступает с ними в переговоры.

– Мы не террористы! Мы патриоты. – Вейдеманн нервно переплел пальцы. – Пойманные с поличным агенты ФСБ помогут нам добиться цели.

– Каким образом?

– Вы и Вера выступите перед видеокамерой, честно рассказав о всех своих злодеяниях. К этому вы дружно добавите, что Россия регулярно засылает к нам шпионов и диверсантов, стремясь дестабилизировать обстановку в стране. Несколько подробных интервью, чтобы ни у кого не возникло сомнений при трансляции записей по телевидению, и ауф видерзейн. Мы отпустим вас на все четыре стороны.

Бондарь отрицательно покачал головой:

– Я бы согласился, если бы действительно имел какое-то отношение к спецслужбам. Но я обычный коммерсант, меня сразу раскусят. А уж о Вере и говорить нечего.

Лицо Вейдеманна потемнело.

– Не морочьте мне голову! – процедил он.

– У вас находятся наши документы. – Бондарь пожал плечами. – Проверьте.

– К чему эти формальности, – поморщился Вейдеманн. – Ваши упражнения с огнестрельным оружием говорят сами за себя. Прекратите упорствовать, это неразумно. Что мешает вам выступить по телевидению и преспокойно жить дальше?

– Мне также ничто не мешает отказаться и умереть.

– А ваша подруга? Даже если бы она тоже захотела умереть, то у нее нет цианистого калия в пуговице. Продолжать?

«Нет!!!» – молнией пронеслось в мозгу Бондаря.

– Конечно, – кивнул он.

– Вы сами не оставляете нам выбора, – угрожающе произнес Вейдеманн. – Нам надоело ждать. Мы хотим, чтобы вы заговорили как можно раньше. У вас хорошее воображение? Представьте, грубые солдафоны вводят сюда девушку, которую вы еще недавно держали в своих объятиях…

– Надеюсь, голую? – полюбопытствовал Бондарь, забрасывая ногу за ногу.

– Естественно, – подтвердил Вейдеманн, лицо которого было уже не просто красноватым, а пунцовым. – Бравируете хладнокровием? Хотите казаться безжалостным циником? Но мы тоже умеем быть безжалостными с врагами. – Кулак Вейдеманна обрушился на стол.

– Продолжайте, продолжайте, – вежливо попросил Бондарь.

– И вот Веру заводят, – Вейдеманн облизнулся. – Она не знает, что ее ждет, но заранее напугана. Молит вас взглядом о помощи…

– А я равнодушно отворачиваюсь.

– Не выйдет! Вам введут лекарство, чтобы вы не падали в обморок и хорошенько видели все в деталях. – Обещание сопровождалось змеиным движением языка. – Думаю, следует начать сразу с наиболее нежных частей женского тела. Приказать ее привести?

– Не надо.

– Значит, вы согласны выполнить наши условия?

– Сначала пусть мне дадут сигарету, – потребовал Бондарь, не ответив ни «да», ни «нет».

Напряжение в комнате спало так резко, словно присутствующие находились в самолете, вырвавшемся из затяжного пике. Вейдеманн выставил на стол девственно чистую пепельницу, кивнул охранникам. Кто-то из них сунул Бондарю «Мальборо», дал ему прикурить. В считаные секунды спалив сигарету до фильтра, он буркнул:

– Можно еще одну?

– Можно, – кивнул Вейдеманн. – Итак? – спросил, когда вторая сигарета превратилась в фильтр.

– Вот так…

Приподнявшись, Бондарь врезал штурмшарфюреру с правой. На мужественном лице Рейна Вейдеманна появилось выражение детской обиды, потом оно пропало. Не обиженное выражение, а само лицо. Опрокинувшись вместе со стулом, Вейдеманн исчез из виду.

Оглянуться Бондарь не успел. Приклад обрушился на его затылок. В камеру его бросили с окровавленной головой и отбитыми почками. Обычный плевок потребовал от него неимоверных усилий, однако при этом он не скривился, а улыбнулся. Благодаря его детской выходке Веру на допрос не привели. Еще один день прожит. Главное – не задумываться о том, сколько их впереди.

Глава 34

О пользе поэзии

Сделав укол, гном с бородой Карла Маркса отошел и скромно пристроился в углу. Бондарь снова находился в кабинете Рейна Вейдеманна, но на этот раз охраняли его сразу трое. И вопросов ему пока не задавали. Все терпеливо ждали, когда начнется действие препарата. Видеокамеру включили заранее, намереваясь отснять все происходящее, а потом уж произвести монтаж пленки.

Объектив бесстрастно взирал на Бондаря, усаженного на место штурмшарфюрера, спиной к окну. В кадр не попадали ни его скованные лодыжки, ни автоматы охранников, ни тем более красная точка от укола на его предплечье.

Бондарь примерно догадывался, что за гадость растворяется у него в венах. В ФСБ пользовались аналогичными методами. У любой спецслужбы всегда найдется, чем накачать несговорчивого человека, чтобы развязать ему язык.

Во все времена применялись различные лекарства, снимающие эмоциональную блокаду и дающие человеку возможность чувствовать себя непринужденно и говорить, говорить, говорить… Без умолку. Без устали. Без оглядки. Американцы предпочитали вводить допрашиваемым тщательно выверенные дозы обычного аминала натрия, используемого в быту как снотворное. Англичане берут за основу пентотал натрия, больше известный медикам в качестве анестезирующего средства. При лечении неврозов эти лекарства вводятся в кровь, вызывая состояние сонливости. Когда пациента, находящегося в таком полусонном состоянии, начинают расспрашивать, он способен выложить о себе всю подноготную.

Специальные добавки подавляют волю и самоконтроль, побуждая людей запросто рассуждать вслух о том, о чем до инъекции они даже думать боялись. Если врач не позаботится дать больному какую-то опору взамен рационального мышления, то может случиться так, что болтливость сменится упорным молчанием, общей вялостью и депрессией. Перед началом эксперимента Бондарь решил найти свою собственную опору. Другими словами, он сам выбрал тему, на которую будет говорить во время промывания мозгов. Угасающее сознание не способно контролировать речь, но это не беда. Главное – направить лихорадочное стремление выговориться в нужное русло.

– Как наши дела? – заботливо спросил гном, усевшийся напротив Бондаря.

– Как сажа бела, – пробормотал Бондарь.

Он не хотел никого видеть, он становился все более вялым и хотел покоя. Но каждый раз, когда он закрывал глаза, гном поднимал ему веки и настойчиво требовал внимания.

– Не пора ли нам поговорить? – донеслось до него издалека.

– Мне не о чем говорить, – ответил он.

– Как же так? А ваша служба в ФСБ?

– Это вас не касается.

Розовый туман окутывал комнату. В тумане колыхались человеческие тени, но самая отчетливая тень принадлежала гному. Она обладала лицом, вот в чем дело. На лице был рот. Этот рот периодически открывался.

– Смотрите на меня.

– Друг мой, друг мой, я очень и очень болен, – пожаловался Бондарь.

Гном издал визгливый смешок:

– Конечно!

– У меня жар, я весь взмок…

– Прекрасно, прекрасно.

– Мне плохо…

– А вы не закрывайте глаза, – мягко предложил гном. – Вам ведь хочется поговорить со мной, очень хочется… Не надо молчать. Откройте мне свою душу. Вам сразу станет легче.

Бондарь провел языком по потрескавшимся губам и невыразительно произнес:

– Душу сбитую и стертую утратами…

– Не останавливайтесь, продолжайте. Назовите свое настоящее имя, звание и должность.

– Спицын Евгений Николаевич, коммерсант.

– Вам трудно лгать. Вам необходимо сказать правду. Кто вы?

– Бондарь Евгений Николаевич… коммерсант.

– Смотрите в камеру. Еще разок.

– Спицын… Капитан оперативного отдела.

– Представьтесь, как положено, – настаивал гном. – Я вам помогу. Вы – оперуполномоченный оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ России. Повторите.

Бондарь послушно произнес требуемое, спохватившись слишком поздно. Ему помогло сосредоточиться слово «Россия». Ухватившись за него, как утопающий за соломинку, он поспешно продекламировал:

– Саму себя устав клеймить позором, воздав хулу усопшим палачам, моя Россия…

– Что? – опешил Вейдеманн, стоящий за спиной гнома.

– Моя Россия, – закончил Бондарь, – протрезвевшим взором с тоской глядит на звезды по ночам.

– Не надо этих лирических отступлений. Просто рассказывайте о себе и цели вашего приезда в Пярну.

Белый туман, клубящийся вокруг Бондаря, постепенно превратился в огромную страницу. На ней было написано послание, крайне важное для него. Осторожно, разбирая строки по буковке. Бондарь прочитал:

А звездам что? – мерцают равнодушно,

Хоть целый век смотри на них, сопя.

Им не бывает муторно и душно

И не бывает стыдно за себя.

– Останови его, – потребовал голос Вейдеманна.

– Нельзя, – возразил голос гнома. – Тогда он вообще отключится.

Они переговаривались по-эстонски, но Бондарь по какой-то загадочной причине понимал, о чем идет речь.

– Не позволяй ему читать эти дурацкие стишки! – горячился Вейдеманн.

– Я делаю все, что в моих силах, – оправдывался гном.

– Плохо делаешь!

– Пациент специально запрограммировал себя на всякую белиберду!

– Так распрограммируй его!

– Что вы можете сообщить нам по поводу профессора Виноградского? – обратился гном к Бондарю.

Тот отреагировал моментально:

– Страна спала под бряцанье металла, под скрип сапог, под плач дверных петель, пока почти неслышно заметала ее во сне сугробами метель.

– Прекратить! – рявкнул Вейдеманн.

– Кричать нельзя, – предостерегающе зашипел гном. – Иначе пациент впадет в ступор.

– По-твоему, я должен выслушивать этот бред сивой кобылы?

Пока они препирались, Бондарь выдал последнее четверостишье:

Сыны России, дети аномалий,

Нам бы на свет, да не пускает наст!

Мы слишком долго глаз не поднимали,

И небеса не замечают нас…

Затем он уронил голову на стол и с облегчением провалился в такой глубокий сон, что вытащить его оттуда не сумели ни окрики, ни тормошение, ни даже побои.

* * *

За три дня кабинет штурмшарфюрера Рейна Вейдеманна ничуть не изменился, но Бондарь взирал на него новыми глазами. Впервые за это время его не накачали психотропными препаратами. Многократные попытки добиться от него существенных признаний потерпели крах, так что Вейдеманн решил сменить тактику.

Что он предложит теперь? Бондарь, сидевший на стуле со скованными руками и ногами, не имел возможности предугадать следующий ход. Промывание мозгов вызвало неизбежное отупение и почти полную безучастность к своей судьбе. Чем-то это было сродни жесточайшему похмелью, когда испытываешь отвращение к жизни. Впервые за долгие годы Бондарю не хотелось даже курить, а это был тревожный симптом. Его искривленные усмешкой губы ни в коей мере не отражали его истинного состояния. Именно поэтому он заставлял себя ухмыляться. Как если бы блефовал за покерным столом, не имея на руках ни одной выигрышной комбинации.

Забавно, но Вейдеманн тоже начал с неуклюжего блефа:

– Мы отсняли вполне достаточно компрометирующего вас материала, – сказал он, наблюдая за выражением глаз Бондаря. – Но я отношусь к вам с симпатией, поэтому готов предоставить еще один шанс. Никаких уколов, никаких пыток. Короткая исповедь – и ставим на этом точку. Теперь-то вы понимаете, что сопротивляться бесполезно? В любом случае кадры с вашими откровениями будут должным образом смонтированы и разосланы всем заинтересованным телекомпаниям. – Вейдеманн позволил себе панибратское подмигивание. – Скоро вы, капитан, станете настоящей звездой экрана.

– Кончайте заливать, штурманфюрершар, – поморщился Бондарь. – Ни хрена у вас на меня нет.

– Допустим. Но это дело поправимое. Я заставлю вас разговориться.

– Каким образом?

– Не догадываетесь? – преувеличенно изумился Вейдеманн. – Странно. У вас должен быть богатый жизненный опыт. Вера сказала, что видела в области вашего паха следы от сигаретных ожогов. Кто вас пытал?

– Не помню, – плечи Бондаря приподнялись и опустились. – Это было давно.

– Вот именно. Давно. С тех пор много воды утекло, верно? Вы уже не новичок в своем деле. И, наверное, не так упрямы и не так несгибаемы, как прежде, а? – Вейдеманн расхохотался. – У вас сузились зрачки. Страшно?

– Еще бы, – признался Бондарь.

– Так сделайте добровольно то, чего мы от вас добиваемся.

– Добровольно не получится. Именно поэтому я боюсь.

– Что ж, дело ваше. Ваша напарница не только дала показания, но и согласилась выступить в прямом эфире.

– Я вам не баба, – грубо сказал Бондарь.

Вейдеманн сокрушенно покачал головой:

– Послушайте, это же глупо! Какой смысл упираться, если мы вас все равно заставим?

– Потому что моя задача – путать ваши карты, пока это в моих силах.

– Но сил уже немного.

– Немного. Но больше, чем вы думаете.

Они помолчали, меряясь твердостью взглядов.

– Не теряйте времени, я все решил, – сказал Бондарь. – Что там у вас на десерт? Электрический провод к яйцам? Иглы под ногти? Пальцы в тиски?.. Начинайте.

– Вы спешите?

– Не люблю откладывать неприятное на потом.

– «Потом» не будет, – возразил Вейдеманн. – Есть только «сейчас». Выслушайте меня еще раз, Евгений Николаевич. В операцию было вложено слишком много средств, труда и человеческих жизней, чтобы остановиться на полпути. Мы готовы отпустить вам все грехи. В конце концов Виноградский мертв, и его труды не возобновить. Но вы можете быть нам полезны, так воспользуйтесь этим. Я не питаю к вам ненависти. Более того, вы внушаете мне искреннее уважение. Но вы должны пойти навстречу. Сделайте это, пока не пришлось проклясть минуту, когда вы появились на свет.

– Вы сегодня необыкновенно красноречивы, – заметил Бондарь.

– К сожалению, не так красноречив, как мне хотелось бы, – кисло признался Вейдеманн. – Ведь вы остались при своем мнении?

– Как всегда.

– Что ж, пеняйте на себя.

Вейдеманн поднялся со стула и развел руками, давая понять, что прибавить к сказанному больше нечего. Бондарю показалось, что перед ним находится другой человек. Человек, способный угостить сигареткой перед казнью. Жаль, что штурмшарфюрер Рейн Вейдеманн не курил. В этот момент Бондарь не отказался бы от сигареты. Не проронив ни слова, он встал, готовясь к неизбежному.

Глава 35

Добро пожаловать на страшный суд

Центральная башня, в которую завели Бондаря, когда-то служила храмом. Тут до сих пор сохранились клочья атласных драпировок, остатки резных панелей, алтарь и мраморные колонны, делящие зал на нефы. Подняв голову, Бондарь увидел, что под сводами купола сохранились отдельные фрески со сценами из жизни святых. Небожители взирали на него грозно, словно винили его в запустении в храме.

Конвой завел Бондаря в дверь за возвышением для хора. Пройдя коридором, заваленным обломками полусгнившей мебели, они поднялись по лестнице и оказались в громадной комнате, по всей видимости, являвшейся монастырской библиотекой. Пахло мышами. Было темновато, потому что половина окон была заколочена досками.

Вейдеманн сидел спиной к одному из таких окон за непропорционально длинным столом, покрытым красной плюшевой скатертью. По обе стороны от него торчали высокие резные спинки старинных стульев – три слева, три справа. Напротив каждого стула стояла пластиковая бутылочка с минеральной водой, стакан и пепельница. Еще на столе были разложены также ручки и большие блокноты с отрывными листами.

– Добро пожаловать, капитан, – произнес Вейдеманн не сулящим ничего хорошего тоном.

Если бы не оковы на руках и ногах и конвоиры с автоматами, Бондарь решил бы, что его пригласили поучаствовать в какой-то конференции. Но ему не предложили сесть, а поставили его к дальней стене, освобожденной от мебели. Прежде чем занять там место, Бондарь обратил внимание на специфические дыры в штукатурке. Пулевых отметин было много, однако следов крови на стене не осталось. Возможно, тут проходила имитация расстрелов. А может быть, кто-то просто палил в стену по пьяни.

– Что за цирк? – недовольно спросил он.

– Ничего смешного тут не намечается, – заверил его Вейдеманн. – Вас будут судить. Через несколько минут здесь соберутся все почетные члены «Эстонской лиги борцов за свободу». – Все они древние старики, но на покой уходить не желают. Иногда приходится тешить их самолюбие. Сегодня им захотелось поиграть в трибунал, и они специально съехались в замок со всех концов страны.

– А где мой адвокат? – насмешливо поинтересовался Бондарь, расценивая происходящее, как глупый фарс.

– Адвокат не потребуется, – ласково заверил его Вейдеманн. – Участь русского шпиона, уничтожившего восьмерых членов «Лиги», предрешена заранее. Другое дело, если бы вы согласились…

– Я уже дал ответ!

– Именно поэтому суд будет формальным. Ветеранам не терпится полюбоваться врагом, которого они приговорят к смерти. Они погостят в замке до завтрашнего утра, но на казни присутствовать не будут. – Новая циничная ухмылка искривила губы Вейдеманна. – Здоровье не то, берегут нервишки.

– Я могу здорово испортить им настроение, – предупредил Бондарь. – Кто-нибудь из ваших старикашек схватит инфаркт, услышав, что я о них думаю.

– Исключено. Ветераны наотрез отказываются воспринимать русский язык, хотя когда-то знали его не хуже любого из нас. Более того, они даже не станут общаться с вами напрямую. Каждый произнесет на заседании всего одно слово: «виновен» или «не виновен». – Почесав гладковыбритый подбородок, Вейдеманн заключил: – Думаю, вы догадываетесь, какое именно слово будет произнесено. Мне не придется вам его переводить.

– Господи, сколько мороки, чтобы расстрелять одного человека!

– Ну, во-первых, на расстрел не надейтесь, это слишком скучно. Во-вторых, мороки будет даже больше, чем вы предполагаете.

– Хреновые мои дела, – не стал кривить душой Бондарь.

– Более чем, – подтвердил Вейдеманн. – Ветераны совсем выжили из ума. Легче иметь дело с детьми малыми, честное слово. Вбили себе в голову, что вы непременно должны познакомиться с ними лично. Кроме того, способ казни выбрали весьма неординарный.

– Какой?

– О, вас ждет сюрприз!

Продолжения Бондарь не услышал, поскольку прозвучал немелодичный звон колокольчика над дверью, и в помещение один за другим вошли шесть членов выездного трибунала «Эстонской лиги борцов за свободу». Вейдеманн вскочил, приветствуя стариков вскинутой рукой. Они ответили ему в том же духе, настолько бодро, насколько позволяли им скованные артритом и солями суставы. Занимая приготовленные для них места, ветераны рассматривали стоящего перед ними Бондаря. Шесть пар глаз были исполнены застарелой ненависти.

– Итак, капитан Бондарь, позвольте представить вам людей, по воле которых вы сегодня умрете, – напыщенно произнес Вейдеманн. Было заметно, что он играет на публику, демонстрируя «легионерам» почтение, которого не испытывал.

Первым был назван некто Аарне Туулик, замшелый гриб с медленными, осторожными повадками черепахи. Слегка наклонив голову, когда прозвучало его имя, он так больше и не поднял ее до самого конца процедуры, экономя энергию. Не так давно силенок у господина Туулика хватало с избытком. По словам Вейдеманна, в начале девяностых этот гриб организовал серию терактов в местах дислокации советских военнослужащих и их семей. Теперь, одетый в старомодный костюм и белую нейлоновую рубашку, он представлял собой живой труп. Вейдеманн был вынужден трижды что-то сказать ему на ухо, прежде чем он проскрипел:

– Сона!

– Господин Туулик признал вас виновным, капитан Бондарь, – пояснил Вейдеманн. – Следующий член трибунала – господин Юри Пуннинг. Когда в 1991 году в Таллинне проводилась кампания по отделению от СССР, господин Пуннинг организовал беспорядки возле телецентра. В результате столкновения погибло четырнадцать эстонцев. Это оказалось решающим толчком, всколыхнувшим народные массы…

Бондарь внимательно посмотрел на Пуннинга и подумал, что видит перед собой именно такого человека, которого хочется задушить голыми руками. Его лицо представляло собой сплошной «кошмар с улицы Вязов» – оно казалось наспех склеенным из кусочков пергамента, и его владелец, зная об этом, нахлобучил на голову шляпу, полагая, что опущенные поля частично скроют уродство. Эффект был прямо противоположным. Войди в зал Фредди Крюгер, он бы почувствовал себя настоящим красавцем в сравнении с Пуннингом. И это чудище в шляпе, беспрестанно мигая крохотными глазками, важно изрекло:

– Сона!

«Два-ноль не в мою пользу», – подумал Бондарь, переключая внимание на человека по имени Маргус Нюганен. Будучи юристом, старик не только принимал участие в создании Декларации о независимости Эстонии, но и разработал немало законов, на основании которых русские автоматически превращались в людей второго сорта. Во многом благодаря деятельности господина Нюганена, русские не получили полноценного гражданства, лишились права на прописку и были уволены с десятков тысяч рабочих мест. Ничего удивительного, что эта древняя жаба до сих пор раздувалась от гордости, особенно когда настал ее черед квакнуть:

– Сона!

– Председатель конституционной комиссии парламента Эстонии, член партии «Республика» Урмас Рейнсалу! – провозгласил Вейдеманн, демонстрируя задатки ведущего развлекательного телешоу.

У господина Рейнсалу была толстая брюквенная физиономия, искореженная следами множества пороков и грехов. Он блеснул в сторону Бондаря мощными линзами очков, поглубже ввинтил в ухо микрофон слухового аппарата и произнес с таким пафосом, будто объявлял о конце света:

– Сона!

Эльмо Сааревяли обладал шармом бывшего киноактера. Ему было под восемьдесят, но одевался он крикливо и с претензией на оригинальность: замшевый пиджак, легкомысленная рубаха, шейный платок. При этом он свирепо грыз фарфоровыми зубами черенок трубки, из которой не шел дым. Казалось, он немного стесняется роли, которую вынужден играть, и, желая подбодрить Бондаря, незаметно подмигивает ему одним глазом. На самом деле это был всего-навсего нервный тик.

– Скажи «сона», дедуля, – подсказал Бондарь, ответно подмигивая старику.

Тот хрюкнул и, едва не перекусив трубку, процедил сквозь стиснутые зубы:

– Сона!!!

Последней была представлена молодящаяся дама лет шестидесяти, самая молодая из почетных членов «Лиги». Во время войны она была совсем еще ссыкушкой, но ее покойный отец брал девочку на массовые расстрелы евреев, и она не возражала бы поучаствовать в подобных мероприятиях снова. Эрна Лауристин имела прочные связи с зарубежными антирусскими кругами, так что пользовалась несомненным авторитетом среди присутствующих. Все смотрели на нее, пока она не соизволила разлепить крашеные губы для слегка манерного:

– Сона.

– Все? – спросил Бондарь у Вейдеманна.

Тот укоризненно поморщился:

– Решается ваша судьба, капитан.

– Насколько я понял, она уже решена.

– Любой приговор может быть обжалован, – со значением сказал Вейдеманн. – У вас есть последнее слово.

– Целых пять, – поправил его Бондарь. Обвел взглядом эсэсовских старперов и отчетливо произнес:

– Долбитесь вы все в рот!.. Переведите, штурмшарфюрер.

Перевода не последовало. Долгих, продолжительных аплодисментов – тем более.

Глава 36

Казнить, нельзя помиловать

Солнце? Откуда в этой гребаной стране взялось солнце?

Стоило открыть глаза, как в них ударил беспощадный свет многоваттной лампы под потолком.

«Так и на иглу недолго сесть, – раздраженно подумал Бондарь, вновь очнувшийся в незнакомом месте. – Колят и колят, колят и колят. Тоже мне, взяли моду. Фармацевты хреновы!»

Попытавшись приподняться, он убедился, что это невозможно. Его охваченные кожаными ремнями конечности были крепко-накрепко привязаны к здоровенному верстаку. Пахло стружками, в этом запахе ощущался горький привкус.

Осточертевший голос Вейдеманна произнес:

– Готовы?

Бондарь повернулся на голос, щурясь от яркого света. Стараясь смягчить резь в глазах, он несколько раз плотно сомкнул веки. Зрение прояснилось.

Вейдеманн сидел на покрытом брезентом ящике, держа на коленях пульт управления с обмотанным изоляцией кабелем. На пульте было две кнопки: красная и черная. За спиной штурмшарфюрера громоздились какие-то ящики, газовые баллоны, садовый инвентарь и метлы. На стене висели поблекшие плакаты с харями волосатых металлистов.

– Как самочувствие, хе-хе, товар-рищ-щ капитан?

Справа пахнуло рыбой и пивом. Бондарь повернул голову на запах. В метре от верстака стоял Карл Маркс. Стеклышки его очков сияли, борода топорщилась. Рот, полный изъеденных до черноты зубов, щерился плотоядной ухмылкой.

Бондарь посмотрел на допотопный верстак, к которому был привязан. По центру обитой жестью поверхности тянулась узкая щель. Она начиналась между раздвинутыми ступнями Бондаря и заканчивалась где-то под туловищем, условно деля его на две равные половины. Из щели торчал зазубренный диск циркулярной пилы. Отклонившись в сторону, можно было разглядеть на ее гладкой поверхности выгравированные буквы. Две заглавные «М», почерневшие от времени. Диск был неподвижен, но если он, вращаясь, поедет в направлении паха…

– Что означает ММ? – хрипло поинтересовался Бондарь. – Мэрилин Монро?

– Сейчас объясню, – пообещал Вейдеманн.

Его тон был дружелюбным, словно он явился в сарай специально для этого. Стараясь не паниковать, Бондарь стал слушать. Оказывается, летом 1867 года в Каапсалу побывал Чайковский, да-да, тот самый, Петр Ильич. Он посвятил чудесному эстонскому городу цикл пьес для фортепиано «Воспоминание о Гапсале», в который, между прочим, вошел музыкальный этюд «Развалины одного замка». («Догадываетесь, о каком замке идет речь?» – захихикал гном). Также, гуляя в Каапсалу, Петр Ильич услышал эстонскую народную песню «Милашка Мари», вариации ее звучат во второй части Шестой симфонии.

– Ну и что? – спросил Бондарь.

– Буквы «ММ» не имеют никакого отношения к Мэрилин Монро, – терпеливо пояснил Вейдеманн. – Это «Милашка Мари». Так назвали эту циркулярную пилу воины двадцатой дивизии СС. Она упоминается в листовке, обнаруженной у вас в кармане.

– Пригласи меня, милашка Мари, – загорланил гном, – мы взобьем горшок сметаны с тобой, муженьку о том ты не говори, ни к чему он нам, хромой и рябой!..

– Как трогательно, – сказал Бондарь. – Но почему по-русски?

– В честь вашего выдающегося композитора, который, увы, посетил наши края не в сорок третьем, – любезно улыбнулся Вейсманн. – Кроме того, «Милашка Мари» переработала столько русского мяса, что было бы несправедливо давать ей эстонское или, скажем, немецкое название.

Бондарь пожалел, что он находится не на съемочной площадке, где можно было бы попасть в физиономию врага точным плевком. Реальность заключалась в том, что вся слюна во рту моментально пересохла.

Сколько продлится эта кровавая казнь? Успеет ли Бондарь умереть до того, как позабавит палачей нечеловеческим воплем?

Он вспомнил недочитанный шпионский роман, сгоревший вместе с особняком Виноградского. Попав в сходную ситуацию, герой попытался покончить с собой. Сверхчеловеческим усилием задержав дыхание, он впал в бессознательное состояние, но вместе с потерей сознания отключилась и воля. И тогда врожденный инстинкт заставил легкие героя заработать в прежнем режиме. Глупый трюк, а жаль. Никогда еще смерть не казалась Бондарю столь желанной.

– Надеюсь, ваша пила заржавела, – сказал он.

– Нисколько, – живо откликнулся Вейдеманн, – мы не даем «Милашке Мари» простаивать слишком долго. Ведь это незабываемое зрелище, смею вас уверить. Вам никогда не доводилось видеть разделанные свиные туши?

– Очень поэтическое сравнение, – хмыкнул Бондарь.

– В душе я поэт, а на деле практик. Техника – мой конек. Сейчас вы сами убедитесь в этом.

Румяное, пышущее здоровьем лицо штурмшарфюрера расцвело еще сильнее, как только он нажал черную кнопку на пульте. Между дернувшихся ног Бондаря раздался металлический скрежет, вскоре перешедший в ровное гудение. Когда гудение сменилось свистящим шелестом, Бондарь обратил глаза вверх. Лампа больше не казалась ему чересчур яркой. Зато окружающая ее темнота сделалась непроглядной.

Ну, Евгений Николаевич, наступает момент истины. Не передумали насчет интервью? Может быть, вам будет легче принять решение, если я скажу, что пила приближается к вашим яйцам со скоростью семь сантиметров в минуту?

Бондарь покрепче стиснул челюсти, рискуя раскрошить зубы. Шум бешено вращающейся пилы становился все громче. «Живешь постоянно, а умираешь однажды, – тоскливо подумал Бондарь. – Искусство, которому невозможно обучиться. Каждый умирает как может, и крайне редко обходится без страданий…»

– Евгений Николаевич, – в голосе Вейдеманна появились напряженные нотки. – Кому нужен этот бессмысленный героизм?

Бондарь закрыл глаза и произнес, едва сдерживая крик:

– Мне.

Пила приближалась. Ветерок проникал даже сквозь толстую ткань джинсов. Примерно на уровне коленей. Значит, осталось около четырех минут.

Двести сорок секунд… Двести тридцать девять… Тридцать восемь… Семь…

Бондарь считал, заставляя себя сосредоточиться на этом занятии. Считать в обратном порядке было сложнее, поэтому он выбрал именно такой способ.

Не заорать бы…

Три минуты до падения в бездонный колодец небытия… Сто семьдесят девять секунд… сто семьдесят восемь… семьдесят семь…

Вейдеманн и гном что-то твердили наперебой – Бондарь их не слышал. Осталась минута… пятьдесят девять секунд… пятьдесят восемь…

Свет сочился сквозь веки, как расплавленное золото (тридцать пять, тридцать четыре). В ушах звучала грозная песнь мириад механических сирен (двадцать два, двадцать один). Сердцу не хватало места в сжавшейся грудной клетке (одиннадцать, десять).

Кровь уже брызнула, но пока что только из прокушенной губы. Мозг начал давать сбои. Завершение отсчета происходило в виде мелькающих цифр на багрово-черном фоне.

009… 008… 007…

Вскинув голову, Бондарь трижды ударился затылком о жестяное покрытие верстака. Третьего удара он уже не ощутил. Цифры исчезли, шум пилы прекратился, мир исчез.

Глава 37

Суицид со смертельным исходом

Тюремный лазарет оказался совсем не тем местом, куда намеревался попасть Бондарь. Скривившись от чугунной головной боли, он процедил:

– Вы даже убивать как следует не умеете, штурмшарфюрер. Какой же вы, к черту, практик?

– Конструкторский просчет, – повинился присевший на краешек кровати Вейдеманн. – К следующему разу подготовим ошейник.

– Почему вы не довели казнь до конца?

– Вы напрасно занимались членовредительством. Через секунду я собирался выключить станок.

– Что вам еще от меня нужно? – устало спросил Бондарь.

– Хочу преподнести вам сюрприз, – подмигнул Вейдеманн.

– Не много ли сюрпризов для одного человека?

– Не волнуйтесь, вас ожидают исключительно положительные эмоции. – Вейдеманн что-то крикнул по-эстонски, и в открывшуюся дверь втолкнули…

– Вера?! – опешил принявший сидячее положение Бондарь.

Она опустила голову, смутившись, как барышня на первом балу, хотя присутствующие в комнате мужчины не тянули даже на полусветское общество. Мужская одежда скрадывала ее фигуру, но лицо Бондарь видел отлично. Зажившие шрамы блестели в электрическом свете, как мазки розового лака.

– Здравствуй, – сказал Бондарь. – Ты похудела.

Вера робко улыбнулась:

– Посмотрел бы ты на себя!

– Успеется.

Голос Бондаря звучал ровно, как если бы за то время, пока он находился в беспамятстве, медики сумели докопаться до его души и ампутировали ее за ненадобностью.

Вейдеманн что-то такое почувствовал.

– Ну не буду вам мешать, супруги Спицыны, – бодро произнес он, вставая. – Уже поздно, отдыхайте. Не хотите меня поблагодарить, Евгений Николаевич?

– Нет, – отрезал Бондарь.

– Вы не рады?

– А вы надеялись воспользоваться моей радостью?

– Удивительная черствость, – обиделся Вейдеманн, покидая комнату.

Дверь за ним захлопнулась с пушечным грохотом. Заскрежетал засов. Бондарь поискал взглядом окно, не обнаружил и перевел взгляд на Веру.

– Присаживайся, – предложил он, похлопав рукой по кровати. – В ногах правды нет.

– Ее нигде нет, – сказала Вера, продолжая стоять.

– Где-то да есть. Как говорится, не проходите мимо.

– Я все рассказала, – быстро сказала Вера. – В мельчайших подробностях. И сделала заявление для телевидения. Мои показания записали на видео. – Она шмыгнула носом. – Меня били. Угрожали пытками.

– Было бы странно, если бы тебя угощали шампанским и мороженым, – сказал Бондарь.

– Я понимаю, что ты меня презираешь, но меня не выпустят отсюда до завтра.

– Тогда не присаживайся, а укладывайся. Еще успеем наговориться.

– Кровать узкая, – посетовала Вера, стаскивая штаны. – Как в пионерлагере.

– Ничего не попишешь, – откликнулся Бондарь, освобождая место у стенки. – Это тебе не пятизвездочный отель в Кемере.

Уголком глаза он заметил, как вздрогнула девушка, но утешать ее, размазывая сопли по лицу, Бондарь не собирался. Веру подсадили к нему специально для того, чтобы он расслабился перед новыми испытаниями. Тактика кнута и пряника. В данном случае пленнику позволили полакомиться сладким, установив за ним наблюдение. Видеоглазок, не ускользнувший от внимания Бондаря, бдительно следил за каждым движением лже-Спицыных. Спрятаться от него было невозможно, но все же Бондарь велел Вере выключить свет. Во-первых, так создавалась иллюзия уединения. Во-вторых, Бондарь успел увидеть все, что хотел.

Оставшись в одних кроссовках, Вера подошла к выключателю. Ее нагота была такой же притягательной, как и прежде, несмотря на царапины, пятна синяков и отчетливые росчерки ребер под кожей. Если Вера вздумает уговаривать его принять условия Вейдеманна, свернет ей шею.

Погасив свет, она разулась, пошуршала немного сброшенной на пол одеждой и осторожно вытянулась рядом с Бондарем.

– Только не надо изображать из себя мертвую царевну, – проворчал он. – Ложись сверху.

В следующее мгновение Верина грудь расплющилась об его грудную клетку.

– Ты соскучился? – спросила она шепотом.

– В меру сил и возможностей, – ответил Бондарь вполголоса. – Программа была очень насыщенной, сама понимаешь.

– Понимаю, – вздохнула Вера, осторожно укладываясь поудобней.

– И то, для чего тебя ко мне запустили, тоже понимаешь?

– Конечно. Тут и понимать нечего. Герр штурмшарфюрер подробно проинструктировал меня на этот счет.

– И что ты должна делать?

– Разве ты не догадываешься?

– Догадываюсь.

– А как насчет этого? – в бок Бондаря уперся холодный острый предмет. Промедли Вера хотя бы долю секунды, ходить бы ей со сломанной рукой, но она поспешно шепнула: – Это ложка. Она острая, как бритва. Я сама ее заточила об пол, когда они перестали следить за каждым моим шагом. – Ее шевелящиеся губы щекотали ухо Бондаря. – Возьми и спрячь.

Он подумал, что с помощью самодельной заточки вряд ли выберешься на свободу, но принял ее и незаметно сунул под матрас. Потом произошло то, что не могло не произойти. Издав приглушенный стон, Вера попыталась приподняться, но Бондарь ей не позволил. Ни к чему тешить анонимных наблюдателей чересчур откровенными сценами. Укрытая до середины спины, девушка лежала на нем, плашмя, но это не помешало ему довершить начатое.

– С-с! – коротко втянув воздух сквозь стиснутые зубы, Вера напряглась, сделавшись каменной на ощупь. – О-ох-х… – Не прошло и десяти минут, как она снова обмякла, готовая расплыться по Бондарю горячим желе.

Он шлепнул ее по ягодице:

– Не останавливайся. У меня в неволе с этим делом неважно. Клинит. Попробуем еще разок.

Ему хотелось, чтобы Вера хорошенько выложилась и крепко уснула. В принципе, против первой части его плана она не возражала, а о второй не догадывалась.

Повторение – мать учения. Вера оказалась старательной ученицей.

– С-с!.. Ох-х!..

Конвульсивно вздрагивая, она уронила голову на плечо Бондаря. Это становилось довольно однообразным, но он опять встряхнул ее, понуждая двигаться в прежнем темпе.

– Я больше не могу, – простонала она.

– Тоже мне, нашла непосильную работу! – прикрикнул Бондарь, отплевываясь от ее наэлектризовавшихся волос. – Шевелись!

– Давай хоть перевернемся, – попросила Вера. – Ложись на меня.

– Ни к чему эти фокусы. От перемены мест слагаемых ничего не меняется.

Бондарю даже подумать было противно о том, что кто-то будет любоваться энергичными движениями его зада. В самые кульминационные моменты, перебарывая острое желание кончить одновременно с Верой, он сохранял отсутствующее выражение лица, а талию девушки обнимал исключительно поверх одеяла. Это позволяло ему сдерживаться.

– Больше я тебе отлынивать не позволю! – предупредила Вера.

– Не отвлекайся, – пропыхтел Бондарь, по-прежнему не позволяя ей сменить позу.

На этот раз испытание оказалось более трудным, потому что Вера делала все, чтобы не оставить его безучастным. Под занавес оба издали животный хрип, кусая губы друг друга. На какое-либо иное проявление эмоций сил не осталось. Дождавшись, пока Вера раскиснет окончательно, Бондарь переложил ее к стене и натянул одеяло до подбородка:

– Спи.

– Я хотела тебе сказать, что…

– Завтра скажешь, – холодно отрезал Бондарь. – Я устал, как собака.

Промурлыкав что-то неразборчивое, Вера прерывисто вздохнула и сомкнула веки. Некоторое время одеяло на ее груди бурно вздымалось и опадало, но потом помаленьку утихло, а трепет Вериных ресниц прекратился еще раньше.

* * *

Нежность пополам со звериной тоской – вот что испытывал Бондарь, лежа с закрытыми глазами. Сегодня он вдоволь насладился страстными стонами девушки, а завтра в его присутствии Веру заставят стонать на иной манер. Сознавать это было невыносимо. Что ж, на этом и строился подлый расчет штурмшарфюрера Вейдеманна. Он использовал Веру в качестве рычага воздействия. Он предполагал, что змея жалости заползет в сердце измученного пленника, и не ошибся. Змея не только поселилась в груди Бондаря, но и покусывала его, пока лишь намекая на ту боль, которую способна причинить.

Жалость. Сочувствие. Влечение. Переживания, недопустимые для сотрудника спецслужбы. Стоит поддаться настроению, и ты уже раб чувств, а не исполнитель долга.

Как же поступить? Стиснуть зубы и смотреть, как Веру будут пытать у Бондаря на глазах? Деланно позевывать, изображая равнодушие? Так ведь не выйдет ведь. После этой ночи – не выйдет.

Осторожно, чтобы не разбудить Веру, Бондарь повернулся к ней. Сейчас, когда ее лицо было расслабленным и умиротворенным, она выглядела немного моложе своих лет… не девочка-колокольчик, но и не прожженная бестия, прошедшая огонь, воду и медные трубы. Неужели она влюблена по-настоящему? Нет, скорей всего, нет. Виной всему их вынужденная изоляция в чужой стране. Им пришлось немало пережить вместе, они стали близкими, насколько это возможно, а результат не заставил себя ждать.

Разумеется, сейчас капитан Бондарь для Веры единственный герой без страха и упрека. В обыкновенной будничной жизни, где будет с кем сравнивать, все переменится. Вера сама придумала себе любовь, чтобы не чувствовать себя слишком одинокой и неприкаянной. Это пройдет.

Бондарь отвернулся от девушки и уставился в призрачно белеющий потолок. Правильнее всего было бы задушить Веру собственными руками, не допустив, чтобы ублюдки из «Лиги» разыгрывали ее как какую-то козырную карту. Передавить сонную артерию спящей девушке легко… но он не может. Где же выход? Может быть, просто сделать то, чего добивается Вейдеманн? Веский довод для этого имелся: Бондарь хотел жить, просто жить. Или хотя бы умереть не самой страшной смертью. Не так уж и много, не правда ли?

Потолок в потемках становился все отчетливее. Вместе с лампой под уродливым абажуром.

Бондарь прищурился. Вейдеманн несомненно хитер, но кое-чего он не предусмотрел. Выход все же имеется. Кто ищет, тот всегда найдет, не так ли, самозванный герр штурмшарфюрер давным-давно разгромленной армии? Вы не подумали о светильнике, подвешенном к крюку? О том, что в комнате имеется тумбочка и стул, который можно поставить на тумбочку, чтобы потом столкнуть его ногой?

Оказывается, все так просто…

Рука Бондаря нащупала под матрасом ложку с заточенным черенком. Пряча ее под одеялом, он принялся за дело. Довольно скоро в его распоряжении имелось несколько полос ткани, нарезанных из пододеяльника и простыни. Еще некоторое время ушло на то, чтобы свить их в жгуты, крепко связать и соорудить петлю. Бондарь проделывал это с особой тщательностью, опасаясь допустить роковую ошибку. У него была только одна попытка. Больше такой удачной возможности не представится.

Он снова посмотрел на Веру, посмотрел очень долгим, очень пристальным взглядом. Только бы не проснулась раньше времени и не испортила его замысел. Пусть лучше видит свои сны и ни о чем не подозревает.

Заранее набросив петлю, Бондарь тихонько встал, невольно покосившись на глазок видеокамеры.

С этого момента он действовал быстро и четко. Оделся. Соорудил шаткую пирамиду из тумбочки и стула, расположив ее чуть в стороне от светильника. Взгромоздился на пирамиду. Крепко-накрепко привязал веревку к железному крюку. Расчетливо шагнул в пустоту, умудрившись не опрокинуть стул. Закачался в этой пустоте, ощущая, как петля врезается в беззащитную кожу.

Вот и все.

Не просыпайся, Вера! Тебе этого нельзя видеть. Ты узнаешь о том, что совершил твой обожаемый капитан Бондарь несколько позднее. Он все решил за вас обоих.

* * *

Парни, которых Бондарь окрестил Кроманьонцем и Кощеем, вовсе не являлись таковыми, они даже слов подобных не знали. Какой Кроманьонец? Какой Кощей?

Одного звали Оскаром – «Ос-ска-ар», как произносил он свое имя. Второй был окрещен при рождении Ярветом – «Йа-арвет-т». Они сидели возле телемонитора и, потягивая пиво из баночек, обменивались мнениями по поводу увиденного.

– А зачем господин Вейдеманн разрешил им провести ночь вместе?

– Чтобы кагэбэшник не спешил распрощаться с жизнью. Вейдеманн дал Вере сутки на то, чтобы она уговорила его выступить по телевидению.

– Почему же тогда она даже словечком не обмолвилась на эту тему? – удивился Оскар, вскрывая новую пивную жестянку.

– Думаю, решила перенести разговор на завтра, – ответил Ярвет. – Не зря же русские говорят, что утро вечера мудренее.

– Сомневаюсь я, что у Веры что-то получится хоть вечером, хоть утром. Кагэбэшник – настоящий фанатик. Каналья.

– Чекисты все такие. Но Вейдеманн его дожмет, вот увидишь.

– Как?

– Прикажет резать девушку на глазах у ее возлюбленного, вот как, – ответил скорчивший зверскую физиономию Ярвет. – По кусочку.

– А мы сумеем? – усомнился Оскар.

– Если сначала выпить немного, то почему бы и нет?

– Хо-хо! Много ты нарежешь пьяный!

– Я могу хоть литр водки выпить, но ум остается ясным. Такие дела. Вот у Лео-покойника сразу крыша ехала. – Ярвет хрипло засмеялся. – Слыхал, что он однажды сотворил на хмельную голову?

– Ну? – заинтересовался Оскар.

– Как-то его отправили на рыбалку, так он перед этим выпил стакан и даже не дошел с сетями на угря до воды.

– В самом деле?

– Говорю тебе. Развешал их на пастбище в можжевельниках, честное слово.

– Жуткая история!

– Ребята, конечно, не удержались от веселой шутки. Наутро у Лео-покойника был улов что надо. Дырявый чулок, старая ушанка, половина сушеной камбалы и дохлая кошка.

– Тьфу…

– На сто крючков приличный улов, точно?

Ярвет хохотал, только зубы сверкали. Оскар не отставал, но лишь до тех пор, пока не глянул случайно на монитор. Не в силах вымолвить ни слова, он нечленораздельно заблеял, тыча пальцем в экран. Видеоглаз с инфракрасным объективом бесстрастно фиксировал происходящее в комнате пленников. Если Вера продолжала безмятежно спать, то неугомонный Бондарь болтался в петле, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Повесился!

Ругаясь, на чем свет стоит, охранники выскочили в коридор и, топая башмаками, подбежали к двери, за которой находились русские. Перекинув ремень «шмайсера» через плечо, Ярвет сунул ключ в скважину. Оскар, не захвативший автомата, нетерпеливо гарцевал на месте. Он хотел ворваться в комнату первым, но Ярвет, вспомнивший о своем старшинстве, грубо оттолкнул его.

– Помогай, – крикнул он, приподнимая труп за ноги.

Обессиленно охнула проснувшаяся Вера.

Оскар, шагнувший вперед, застыл, как столб. Глаза мертвого Бондаря неожиданно открылись, бегло осматривая собравшихся внизу. На его губах мелькнула ухмылка, от которой по телу Оскара прокатился озноб.

Подавляя крик, Вера сунула в рот дрожащие пальцы.

Бондарь вскинул руку. Серебристой молнией сверкнул узкий клинок, рассекая самодельную веревку.

– Привет, засранцы.

Спрыгнув на пол перед упавшим от неожиданности Ярветом, он схватил его за волосы и запрокинул ему голову назад. Словно в бреду, Оскар увидел, как опять сверкнул металл, и из горла напарника хлынула кровь. Падая на грязный пол, алые капли смешивались с пылью, превращаясь в темные шарики, напоминающие перезрелые вишни. Ляп… ляп… ляп-ляп-ляп…

Перестук кровавой капели звучал все чаще и чаще.

– Тебя тоже убить или отложим на потом? – поинтересовался Бондарь, срывая с груди жгут из простыни, напоминающий повязку.

Благодаря этому приспособлению, он и висел под потолком, дожидаясь охранников. Набросил петлю не на шею, а пропустил под мышками, придерживая уходящий к потолку конец подбородком. «Ах, если бы знать это заранее, – отрешенно подумал Оскар. – Ах, если бы экран монитора был не таким маленьким…»

Бондарь повторил громче:

– Сейчас или потом?

Не разобрав смысла вопроса, но сообразив, что вопрос адресован ему лично, Оскар всхлипнул. Мозг посылал телу лихорадочные сигналы бежать прочь или сопротивляться изо всех сил, но шестое чувство подсказывало, что лучше этого не делать.

– Я сдаюсь, – сказал Оскар, поднимая руки.

Бондарь поднял автомат Ярвета и приблизился к нему.

В голове Оскара промелькнула мысль, что это конец. Он подумал, что сейчас умрет, так и не поняв, что русский намеревается делать дальше. Однако тот не тронул Оскара и пальцем. Спросил как ни в чем не бывало:

– Сигареты есть?

– Е…

Завладев сигаретной пачкой и зажигалкой, он закурил и, велев Вере собираться, задумчиво посмотрел на Оскара:

– Твой дружок хвастал, что в замке имеется склад оружия. Это правда?

– Чи… Чистая правда.

– Сколько часовых его охраняет? – продолжал допрос Бондарь, попыхивая сигаретой.

– О… Один, – у Оскара внезапно прорезался такой чудовищный акцент, что он и сам себя понимал с трудом. Поэтому он на всякий случай выставил палец и повторил: – Один.

– Сумеешь подвести меня к нему так, чтобы он ничего не заподозрил?

Речь Оскара полилась свободнее:

– Конечно. Сегодня дежурит Пурман-Вонючка. Он всегда спит на посту.

– Врешь, наверное? – скучно предположил Бондарь.

– Клянусь божьей матерью, – перекрестился Оскар, начав почему-то с пупка.

– Ну тогда пошли знакомиться с твоим Пурманом-Вонючкой…

Оскар подчинился, отстраненно удивляясь тому обстоятельству, что сделавшиеся ватными ноги не только выдерживают его вес, но и переступают по полу, двигаясь в заданном направлении.

Путь к подвалу главной башни занял рекордно короткий срок: минута и двадцать две секунды. Ровно столько жизни осталось у бедняги Пурмана с того момента, когда Бондарь проявил к нему интерес. Везунчик! Он умер во сне, а трепещущий Оскар мог лишь обреченно дожидаться своей участи.

Пока что обошлось.

Спрятав в карман бумажник Пурмана, Бондарь завладел его фонарем и спокойно предложил:

– Ну, Кроманьонец, веди нас в копи царя Соломона.

Оскар, понятия не имевший, кто такой Кроманьонец, а кто – Соломон, безропотно двинулся к лестнице. Его ватные ноги по-прежнему проявляли чудеса проворства.

Глава 38

Гудбай, Эстония, о!

Из устных показаний гражданки Савич В.П.

Аудиокассета № 22007-ЯН

Там все было сложено из местного камня, пемзу напоминает. Огромные валуны, скрепленные раствором. Короче, настоящая крепость. Железная лестница вниз уходит, неизвестно на сколько этажей. На стенах проводка, лампы висят в плоских плафонах.

Заходим, видим, пушка стоит. Рядом с ней хитромудрая деталь валяется. Бондарь сказал, что это такой специальный замок для пушки. Она, сказал он, вполне годится для стрельбы, хоть сейчас заряжай, было бы чем. Но не камнями же палить. Короче, спустились мы ниже.

На втором подземном этаже койки увидели стулья, столы – все было целехонькое. Но вонь стояла – не продохнуть. Немцы, оказывается, там вещевой склад оборудовали. Завезли валенки для зимних боев, да драпанули раньше, чем им те валенки понадобились. Они и сопрели. Здоровенные такие валенки, на деревянной подошве. Смердели так, что спасу нет.

Стали мы вскрывать ящики. Бондарь показал мне коробочку из коричневого эбонита, а внутри – хлорка для обеззараживания воды. Еще были там старинные телефонные аппараты, фляжки, ножи, каски. Еще вокруг какие-то алюминиевые чемоданы валялись. С ручками, с защелками, все как положено. Внутри – пачки слипшихся немецких газет и листовок. Листовки были про то, чтобы русские в плен сдавались. Пароль для перехода линии фронта был такой: «Штык в землю!» Я еще подумала: «Штык в жопу вам, а не в землю», извините за грубость.

«Где арсенал?» – спрашивает Бондарь у нашего провожатого. Тот пальцем в пол тычет: «Ниже, мол». – «Уверен?» – «Уверен». – «Там заперто?» – «Раньше было открыто. Пойдемте, я провожу». – «Нет, парень, ты остаешься».

Он ему шею свернул, представляете? Зашел за спину, приобнял и – хрусть! Потом положил на пол, аккуратно так. А меня даже не стошнило, представляете? Пообвыклась. И не жаль мне их было, фашистиков недоделанных. После всего, что они с нами вытворяли, – ни капельки.

Короче, на третий ярус мы уже не втроем, а вдвоем спустились. Там не воняло, но воздух был тяжелый, сырой. Конечно: камень повсюду, а вентиляции нет. Метров пятнадцать под землей, наверное, а то и больше. Вот там-то склад боеприпасов и помещался. Зашли и глазам не поверили: в комнатушках стоят стеллажи, на них разложены ящики, а в ящиках артиллерийские снаряды. В масле, не ржавые совсем, блестящие. Потом Бондарь заглянул в остальные казематы, объясняя мне, что к чему. Вот, мол, пороховые заряды в орудийных ящиках, вот лотки с минами, по шесть штук в каждом, а эти блины с ушами – опора для полковых минометов. Словно весь этот арсенал законсервировали на случай следующей мировой войны. В соседних отсеках нашлась взрывчатка, тротил, детонаторы, бухты огнепроводного шнура, ну просто море всего!

Бондарь взял несколько мотков шнура, толовые шашки и целую кучу детонаторов. Все это добро он в какую-то зеленую торбу свалил, а торбу на плечо подвесил. Я спросила зачем, а он удивленно так: «Неужели не ясно? Взрывать это гнездовье будем». – «Может, не надо?» – «Надо, Вера, надо».

В дальнем конце склада была еще одна дверь, бронированная. Бондарь дергал-дергал – не открывается. Тогда он обмотал детонаторным шнуром головки болтов, поколдовал немного и увел меня за угол. Взрыв был несильный, но болты как ножовкой посрезало. Бондарь поддел дверь какой-то железякой, она и вывалилась. Чуть мне ноги не отдавила, я еле отскочить успела.

Из проема ветром подуло, мы – туда. Раз есть сквозняк, – значит должен быть выход, правда? Это я капитана Бондаря спросила: «Правда?» Он мне: «Заткнись». Грубиян, конечно, но я привыкла. Он мне и не то говорил.

В общем я жду, а он что-то там минирует. Потом шнур по полу распустил – метров на девять, не меньше. Сказал, что этого достаточно, чтобы успеть выбраться наружу. «А сколько у нас будет времени?» – спрашиваю я. – «Минут пятнадцать», – отвечает он. – «Этого, по-твоему, достаточно?» – спрашиваю. – «Вполне», – отвечает. – «А если мы все-таки не успеем?» – Тогда конец. Вот и весь сказ.

Он поджег шнур, мы побежали. За дверью коридор длиннющий. Бетонированный, с электропроводкой, уходит неизвестно куда. Хоть мне Бондарь фонариком под ноги светил, я спотыкалась часто. Со страху. Мне казалось, что время чересчур быстро идет. А тут еще Бондарь постоянно в спину подталкивает: «Шевелись, шевелись». Я ему кто, чемпионка по бегу в темноте? Он мне: «Ты, – говорит, – смертница. Если взрыв нас в этой норе застанет, то пиши пропало. Или завалит к чертовой матери, или по стенкам размажет».

Ну я, конечно, поднажала. Тихо, страшно, на стенах плесень колышется, но сухо, воды нет, ни капельки. И темно, как в гробнице. Это капитан Бондарь сказал. Так и выразился: «Как в гробнице Тутанхамона». И поправился: «В заднице».

Короче, бежали-бежали… Вдруг впереди какое-то шевеление, шум. «Что это?» – спрашиваю. Бондарь: «Ничего». – «Но я же слышу, как там цокает: цок-цок-цок». – «Не обращай внимания». Я бы, может, не обратила, да их фонарик высветил. Крысы. Десятка два крыс. Противные, жирные. Перед нами семенят, хвосты по полу волочат. Каждая со здоровенную бурачину, и хвостики такие же. Телепаются.

«Что это?» – кричу. – «Крысы бегут с тонущего корабля», – говорит Бондарь. – «Я их боюсь!» – «Тогда можешь оставаться здесь». – «Неужели ты меня бросишь?» – «Не задумываясь».

А сам в спину толкает. Честно говоря, я упиралась, как последняя дура. Когда крысы оглядывались, у них глаза на свету сверкали. Красные-красные. Короче, Бондарь мне подзатыльник влепил: на! Я побежала. Думала, придется прямо по крысам ступать, но они что-то почувствовали, поднажали. Фьють – и нету. Мы за ними.

А через несколько метров тупик. Новая дверь. Бондарь с ней минуты две возился, я и вспотеть успела, и высохнуть. Холодный пот, он быстро испаряется. Но от этого не легче, это я вам со знанием дела говорю.

В общем, рванул капитан Бондарь дверь, мы туда ка-ак ломанемся. Часов у меня не было, но я попой чувствовала: времени в обрез. Коридорчик. Из коридорчика попали в дот. Получается, подземный ход туда специально был проложен. Я как раз своими наблюдениями с Бондарем собиралась поделиться, когда: ба-бах!

Мне каменными крошками чуток физиономию посекло, сколько можно? Закрылась, упала лицом вниз. Вовремя. Опять: ба-бах! Долбануло так, что у меня все мозги перевернулись. Сверху ящики сыпятся, бревна, песок, труха. Думаю: хана. Бондарь меня на ноги поставил, отряхнул слегка и к выходу подтолкнул: «Вперед».

Через лес мы как лоси продирались. Даже не подозревала, что у меня столько прыти. Оглядываюсь, а за спиной – мама родная! Пламя стеной, до неба, оранжевое. Дым как бы с подсветкой. В нем огненные отблески сверкают. Жуть! Красота! Слышу: у меня на голове волосы потрескивают. Кончики позавивались, как у чучела какого-то. Чумазая, грязная, на затылке шишка.

Остановились. Отдышались. Бондарь все свое взрывоопасное добро под ближайший куст сбросил. Автомат об дерево расколошматил. «Отвоевались», – говорит, а сам хохочет. Худющий, усталый, закопченный, глаза красные. Какой-то разбойник с большой дороги, а не офицер ФСБ. «Сколько же там народа погибло?» – спрашиваю. – «Я, – говорит, – не работник страховой компании, чтобы их пересчитывать. Сколько надо, столько и погибло».

Тут он от пожарища отвернулся и вверх посмотрел, я тоже. Там звезд – не сосчитать. А еще луна. Как будто кружок лимона в дегте плавает. Интересно, думаю, видать нас из космоса или не видать? Вот сидят на земле два маленьких человечка, рядом огонь полыхает, а звездам хоть бы хны. Людишки какие-то, замок, городишко с дурацким названием, страна на берегу моря… И сама планета, что в ней особенного? Ну плавает шарик в космосе. Сколько таких шариков? И на каждом, наверное, что-нибудь взрывается.

Бондарь опустил голову, я, естественно, тоже. Прежде чем пойти дальше, мы еще раз замком полюбовались, напоследок. Он прикурил от зажигалки, а мне почудилось – прямо от пожара. «У тебя, – говорю, – красные искры в глазах горят». – «У тебя, – отвечает, – тоже». В смысле: два сапога – пара.

Когда мы до окраины города добрались, уже светало. Там, откуда мы ушли, еще долго сирены надрывались. Видок у нас был еще тот… Непрезентабельный. В таком виде не то что на границу не сунешься, но и в такси. Впрочем, денег у нас было маловато. Хватило только телефонную карточку купить. Нашли таксофон, Бондарь принялся в российское посольство в Таллинне дозваниваться. Номер как сейчас помню: 443–014, через ноль набирается.

Самого разговора я не слышала, потому что ко мне местная пигалица подошла, спросила по-нашему: «Тетя, вы русская?» – «А ты, что ли, иностранная?» – это я так пошутила. Пигалица на полном серьезе: «Иностранная. Русские – это которые в Москве живут или в других русских городах. Вы из Москвы?» – «С чего ты взяла?» – «А я слышала, как вы разговаривали, – говорит пигалица. – Вы, когда домой вернетесь, обязательно там скажите, что нам в школе ничего на русском не разрешают. Ни читать, ни писать, ни даже говорить друг с дружкой. Это нечестно».

Вот и я думаю: нечестно. А вы?

Ну если без лирических отступлений, то мы часа два в придорожных кустах отсиживали, пока за нами машину с дипломатическими номерами пригнали. До Таллинна долетели стрелой, за час с лишним. Водила с Бондарем парой слов обмолвился и замолчал, намертво. Весь из себя лоснящийся, пахучий. Волосы сзади скобочкой. Молчишь? Ну и молчи, мурло дипломатическое.

Возле консульства «бээмвэшек» и «вольв» как грязи. И народ соответствующий. На нас, как на инопланетных марсиан глядели, чуть ли не морщились. Брезгуют и одновременно побаиваются. Я одному язык показала, так он чуть в урну не сел. Чистенький, как тип тот, который нас в Таллинн доставил. Слишком чистенький.

Они все там такие. Мужик, который принимал нас в какой-то комнатушке без окон, в особенности. Лицо симпатичное, на манер гарри-поттеровского. Только как если бы тот Гарри Поттер постоянно обгадиться опасался. Напряженный, губы ниточкой, очки запотевшие. Списал наши данные и шасть! Пропал без вести, не хуже того чародея. Нам до самого вечера депортации пришлось ждать, а нам даже кофе не предложили, словно заразиться от нас боялись.

«Мы тут с тобой как зачумленные, – говорю я Бондарю, – никому не родные, не близкие».

Он зыркнул на меня и отвечает:

«Это нормально. А вот как только тебя высшее общество начнет с распростертыми объятиями встречать, тогда дела твои плохи».

«Мои дела и так плохи».

Я бы не стала этого говорить, но, знаете, на душе было муторно, кошки на душе скребли: скряб, скряб. Как-никак, я на допросах раскололась и капитана Бондаря сдала с потрохами. Правда, склонять его к предательству я бы по-любому не стала, хотя кто знает… Боюсь пыток, ничего не поделаешь. Героиня из меня никакая. В таком духе я и высказалась. Мол, дома меня за мои подвиги по головке не погладят. Видеозапись с моим участием осталась, возьмут и прокрутят.

«Нет, – успокоил меня Бондарь, – сгорела кассета».

«Уже легче, – сказала я, – только не совсем. Я ведь все равно теперь предательница».

Он мне: «Ты присягу давала?»

«Не давала».

«Офицерскую честь роняла?»

«Разве что девичью, – улыбнулась я, – но чуть-чуть, самую малость».

«Вот и не забивай голову всякими глупостями», – сердито сказал Бондарь. Вернее, он грубее выразился. В смысле: не засирай себе мозги.

«Я ведь не то что родину, я тебя предала!» – напомнила я.

Он ухмыльнулся:

«Переживу. Родину бы тебе не простил, а себя – пожалуйста».

Тогда я заплакала, а он меня приобнял… так, знаете, ласково… как маленького ребенка. Я реву, а он обнимает, реву, а он обнимает. Слыхали такое выражение: светлые слезы? Вот они-то у меня из глаз и лились. В три ручья. Но на сердце легко-легко стало. Не только от того, что мы живыми из этой передряги выбрались, верите? Я хоть сейчас готова обратно вернуться, если на пару с капитаном Бондарем. Будь моя воля, я бы с ним до конца своих дней осталась, честное слово.

Такой он человек, Бондарь.

Женя Бондарь…

Content

Сергей Донской
Умри сегодня и сейчас

Глава 1 С корабля на бал

Глава 2 Искусство перевоплощения

Глава 3 Воде из-под крана – живой и мертвой

Глава 4 План свадебного путешествия

Глава 5 Закурим перед стартом

Глава 6 Укрощение строптивой

Глава 7 От москвы до самых до окраин

Глава 8 Эстония – мать порядка

Глава 9 Страсть бактериолога

Глава 10 Ужин с микроорганизмами

Глава 11 Брюнетки начинают и выигрывают

Глава 12 Сентиментальная прогулка

Глава 13 В любви все возрасты проворны

Глава 14 Собакам – собачья смерть

Глава 15 Нордическая сиеста

Глава 16 И Гитлер такой молодой…

Глава 17 Сердце, тебе не хочется покоя

Глава 18 Тайны, покрытые мраком

Глава 19 Какая же эстонка любит быструю езду?

Глава 20 Таллинн – город контрастов

Глава 21 С высоты птичьего полета

Глава 22 Из чего только сделаны женщины?

Глава 23 Ежовые рукавицы

Глава 24 Берегитесь женщин!

Глава 25 Флирт у последней черты

Глава 26 Когтями и зубами

Глава 27 Живи и не мешай умирать другим

Глава 28 Из огня да в полымя

Глава 29 На чертовом колесе

Глава 30 Полтергейст в епископском замке

Глава 31 Век свободы не видать

Глава 32 Вера без надежды и любви

Глава 33 Проверка на вшивость

Глава 34 О пользе поэзии

Глава 35 Добро пожаловать на страшный суд

Глава 36 Казнить, нельзя помиловать

Глава 37 Суицид со смертельным исходом

Глава 38 Гудбай, Эстония, о!