Лоретта Чейз

Невеста сумасшедшего графа

ПРОЛОГ

Девоншир, Англия

Июнь 1820 года

Дьявол испытывал слабость к Дартмуру.

В 1638 году он наслал на Виддкомб бурю, сорвал крышу церкви и унес мальчишку, который задремал во время службы.

Тогда он явился в собственном обличье, но чаще Сатана принимал вид огромного черного пса или призрачного коня, несущегося галопом по болотам Его любовь к здешним местам никого не удивляла, ведь Дартмур как нельзя лучше подходил сатанинской натуре.

Этот каменистый участок земли, лежащий на пути атлантических циклонов, словно магнитом притягивал бури, и тогда дожди обрушивались на долины, а непроглядный туман покрывал деревни, на много дней прерывая сообщение с ними.

И еще болота в низинах и расщелинах скал, которые в зависимости от сезона или погоды то усыхали, то наполнялись водой. Кое-где эту негостеприимную местность пересекали узкие полоски твердой земли, но даже они таили опасность. Ночью, в туман или бурю, неосторожный путник мог легко заблудиться, а если очень не повезет, упасть в колышущуюся трясину, из которой никто никогда не выбирался.

Дартмурские топи называли ловушками дьявола, созданными для того, чтобы прямиком отправлять его жертвы в ад.

Такими историями Амнита Камойз развлекала сына, пока они ехали верхом по узкой тропинке среди болот.

После Рождества двадцатилетний Дориан Камойз впервые нанес визит в Дартмур и встретился с матерью.

– Какая предусмотрительность со стороны дьявола, – усмехнулся он. – После медленного удушения в зыбучих песках ад покажется бедному грешнику не таким уж страшным.

Амнита указала на подозрительно зеленую полянку:

– Как та ярко-зеленая. Впереди есть большие по размеру, но менее заметные.

Когда они выехали, день казался ясным и теплым, а сейчас завывал холодный ветер, небо закрыли свинцовые облака, вытеснившие своих легких белых предшественников и набросившие тень на болотистую поверхность.

– Благодарю, матушка. Но я думаю найти собственную дорогу в ад.

– По-моему, ты уже нашел ее, – засмеялась Амнита. – Яблоко от яблони недалеко падает.

Дориан похож на нее больше, чем подозревали окружающие.

При высоком росте и истинно мужских чертах лица, которое несколько побледнело и осунулось после месяцев разгульной жизни, ибо Дориан предавался ей столь же усердно, как и учебе, он обладал той же экзотической внешностью, что и Амнита Камойз. О любви же матери к плотским утехам до сих пор никто не догадывался. Сын был ее единственным доверенным лицом. «Моя мать…

Женщина, нарушающая супружескую верность», – подумал Дориан, изучающе глядя на нее.

Как и он, Амнита ненавидела шляпы и сняла ее, едва выехав за ворота усадьбы. Густые черные волосы, такие же, как у сына, трепал ветер, а когда Амнита повернулась К нему, он встретился с немигающим взглядом желтых глаз.

Из-за таких странных глаз и потому что Дориан всегда держался особняком, ощетиниваясь на любого, кто рисковал подойти к нему слишком близко, ребята в Итоне прозвали его Котом. Прозвище сохранилось за ним и в Оксфорде.

– Будь осторожен, – сказала Амнита. – Если дед узнает об истинных причинах твоей бледности, то лелеемые тобой планы утонут в водовороте праведного гнева.

– Я долго упражнялся, чтобы он ничего не заметил, – усмехнулся Дориан. – Можешь не сомневаться, на Рождество я буду выглядеть достаточно здоровым, чтобы выслушать лекцию, направляющую меня на путь истинный в следующем году. Потом дед тщательно изучит – в сотый раз! – каждую мою оценку, выискивая малейшую зацепку убрать меня из университета. И не найдет, как бы долго ни искал. К Пасхе я получу степень с отличием, а ему придется вознаградить меня годичной поездкой за границу, что он уже сделал для других.

– Ты не вернешься, – сказала Амнита, глядя на окружающие их болота.

– Иначе я никогда не обрету свободу. Если я не найду работу за границей, то буду привязан к деду до самой его смерти.

Даже мысль об этом казалась невыносимой.

Старый граф Ронсли был деспотом.

Четверо сыновей графа с женами и детьми жили в Ронсли-Холле в Глостершире, где его светлость мог следить за каждым их вздохом. Старшие члены семьи имели возможность наносить короткие визиты или проводить сезон в Лондоне; мальчиков, естественно, отправляли в школу; однако Ронсли-Холл оставался для них единственным домом (или тюрьмой), которым единолично правил хозяин, и все обязаны были поступать или думать так, как прикажет старый граф.

Они терпели, ибо старик не оставил им выбора. Он не только распоряжался фамильным состоянием, но и беспощадно подавлял малейший намек на бунт, не гнушаясь никакими средствами, чтобы добиться желаемого.

Когда, например, на Дориана не подействовали ни нотации, ни оплеухи, ни угрозы вечного проклятия, лорд Ронсли направил свой гнев на его родителей. Это сработало: мальчик перестал упорствовать, видя, как унижают мать и отца.

В результате он быстро выучился скрывать свои чувства, оставаясь таким же вспыльчивым и непокорным.

Поскольку его поступки строго регулировались, личной собственностью Дориана был только острый ум, который он тоже унаследовал от матери, ибо Камойзы интеллектом не отличались.

Он блестяще учился в Итоне, и деду пришлось отправить его в Оксфорд, а скоро придется оплатить путешествие внука за границу.

У Дориана будет целый год, чтобы найти там работу.

Он непременно справится, пусть даже поначалу будет жить в нищете. Рано или поздно он выбьется в люди, нужно только отдавать все силы учебе… и обуздывать плотские желания.

При этой мысли он взглянул на мать, которая сняла перчатки и играла своими кольцами.

Господи, как же она любит подобные безделушки, модные платья, светское общество… и свои любовные интриги!

Интересно, почему мать вернулась в Дартмур? Хотя она родилась и выросла здесь, но эти места совершенно чужды ее натуре. Ей требуются светское общество, балы, сплетни, толпы восхищенных мужчин, Дориан ожидал увидеть ее умирающей от скуки, но мать выглядела спокойной, как никогда. Видимо, из-за недавней болезни. И все-таки почему она выбрала именно Дартмур, когда врач рекомендовал ей сменить обстановку? Даже настаивала на этом, как сказал Дориану отец.

– Мне бы хотелось, чтобы ты поехала со мной на континент.

– Не глупи. Я не могу жить на чердаке. И не притворяйся, что будешь по мне скучать, – раздраженно добавила Амнита. – Я всегда заботилась лишь о своих желаниях и о том, чтобы держать все в тайне, а это, как тебе известно, совсем нелегко. Я устала. Здесь так спокойно, вдали от искушений, интриг и постоянной лжи.

Неудивительно, что у меня до сих пор болит голова. Ей, бедняжке, так долго пришлось напрягаться, чтобы ничего не забыть и не перепутать. – Амнита отбросила волосы с лица. Привычка, которая тоже перешла к сыну и которая очень раздражала деда. – В этом и беда тайн. От них невозможно избавиться. Они преследуют тебя… словно призраки.

– Твои грехи не столь ужасны, матушка, – улыбнулся Дориан.

Но Амнита, пристально глядящая на болота, видимо, не слышала его.

– Кажется, мои грехи превратились в фантомов, – странным голосом произнесла она, – и преследуют меня как фурии из греческих мифов. Это страшно… и так несправедливо. Я же не могу себя переделать. Ты понимаешь.

Дориан понимал слишком хорошо. Он ненавидел подобную слабость и в себе, но, как ни старался, не мог от нее избавиться. Женщины влекли его непреодолимо. Господи, сколько же ему пришлось ради них поездить, на какие пускаться уловки… чтобы потом чувствовать лишь отвращение!

У матери все было иначе, но ведь она женщина, и ее сексуальные аппетиты намного меньше. Однако даже маленькие шалости повредили ее здоровью.

Нужно считать это предупреждением. Амнита только оправилась после долгой болезни. Полгода назад мистер Бадж, семейный врач Камойзов, обнаружил у нее упадок сил, и все это время Амнита провела в кровати или в кресле.

Дориан не мог позволить себе так долго болеть. Он отстанет в учебе… Тогда придется отложить путешествие за границу… и его зависимости от деда не будет конца.

Он тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли.

– Это же Дартмур, – весело сказал он. – Здесь на каждой пяди земли свой призрак. Ничего странного, что ты думаешь о призраках и демонах. Я бы удивился, если бы ты этого не делала.

Амнита засмеялась и повернулась к нему. Ее плохое настроение быстро исчезло.

До конца двухдневного визита сына она была такой же, как прежде: рассказывала Дориану местные легенды, лондонские сплетни, которые почерпнула из писем друзей, и неприличные анекдоты, вгонявшие в краску, но заставлявшие смеяться Эдварда Камойза. За пределами Ронсли-Холла отец выглядел более человечным, не казался марионеткой в руках графа, и хотя относился к жене как к глупому ребенку, это устраивало их обоих.

Уезжая, Дориан не подозревал, что у отца тоже есть свои тайны, которые ему становилось все труднее скрывать.

Ни Амнита Камойз, ни ее сын не любили писать письма, и Дориан ничуть не волновался, не получая с сентября известий от матери.

Узнал обо всем он только перед Рождеством, когда в Оксфорде неожиданно появился дядя Хьюго, старший сын и наследник графа, нарушив, как выяснилось, приказ лорда Ронсли.

Не слушая никаких возражений, Дориан заказал место в почтовой карете и отправился туда, где, по словам дяди Хьюго, находилась мать.

В очень дорогую частную Клинику для душевнобольных.

Дориан увидел, что его мать привязана к стулу в маленькой комнате. На ней было грязное хлопчатобумажное платье, изящные ноги скрыты грубыми толстыми чулками, роскошные черные волосы коротко острижены. Сначала Амнита не поняла, кто он такой, а потом, узнав сына, разрыдалась у него на плече.

Он не плакал, только ругался про себя, когда освобождал ее от ремней. Присутствующий в комнате санитар выскочил за дверь, но Дориан был слишком расстроен, чтобы обратить на это внимание. Он перенес мать на узкую кровать, сел рядом и, грея в ладонях ее ледяные руки, слушал, что она говорила.

Когда мать снова заболела и в беспамятстве выдала свои тайны, граф велел запереть ее здесь, чтобы наказать за грехи. Санитары истязали ее плоть, морили голодом, одевали в вонючие тряпки, заставляли спать на грязных простынях. Они толкали ее в ледяную ванну, обрили ей голову, не позволяли спать, стучали в дверь, называли шлюхой и распутницей, говорили, что скоро дьявол заберет ее душу.

Дориан не знал, чему верить.

Речь матери связная, но дядя Хьюго рассказывал, как она бросилась на отца с ножом, пыталась сжечь дом, слышала и видела то, чего нет, кричала о призраках, которые впиваются когтями ей в голову. Отец никому не говорил о ее состоянии, решив с помощью местного доктора Нибонса приглядывать за ней. Однако месяц назад в Дартмур заехал граф и в ужасе от увиденного вызвал специалистов из Лондона, которые рекомендовали поместить ее в частную клинику мистера Борсона для «специального ухода».

– Не смотри на меня так, – закричала Амнита. – Я болела, нестерпимая боль терзала мою голову так, что мне все время мерещились призраки. Я не могла думать, не понимала, что говорю. Слишком много тайн, Дориан, а я была очень слаба, чтобы их хранить. О пожалуйста, дорогой, забери меня из этого ужасного места.

Так все или не так, не важно. Дориан знал лишь одно: он не может оставить мать здесь. Оглядевшись в поисках какого-нибудь одеяла и увидев только грязные простыни, он начал срывать их с кровати. Но тут в комнату вернулся санитар с подкреплением… и лордом Ронсли.

При виде графа Амнита сразу превратилась в дьявола. Выкрикивая оскорбления и ругательства, она кинулась на старика. Дориан никогда бы не поверил, что этот голос принадлежит его матери. Он попытался оттащить ее, но она расцарапала ему лицо. Тогда за дело взялись санитары, которые быстро привязали Амниту к кровати, где она и лежала, то сотрясаясь от душераздирающих рыданий, то сыпля проклятиями.

Когда Дориан попытался возразить против такого жестокого обращения, санитары по приказу графа вывели его из комнаты, а потом и из клиники. Оказавшись за воротами, он стал дожидаться деда около его коляски.

Дориана трясло от негодования. Он думал лишь о том, что сейчас испытывает его мать. В редкие минуты просветления она осознавала, где находится. Дориан мог представить ужас и гнев матери оттого, что ее воля слабеет, разум поглощает тьма, а в клинике с нею обходятся, как с безмозглым животным. Амнита, без сомнения, понимала, что острый когда-то ум предает ее, и это было хуже всего.

Поэтому, когда дед наконец вышел из клиники, Дориан собрал остатки хладнокровия и, проглотив свою гордость, умоляюще сказал:

– Пожалуйста, разреши мне отвезти ее в другое место. Я буду сам ухаживать за нею. Мне не обязательно возвращаться в Оксфорд, я закончу учебу позднее. Мы с отцом справимся. Умоляю тебя, дедушка, позволь…

– Ты ничего об этом не знаешь, – холодно оборвал его лорд Ронсли. – Ты ничего не знаешь о трюках, уловках и хитрости сумасшедшей. Она сделала дурака из твоего отца, а сегодня проделала то же самое с тобой.

Борсон сказал, что твой визит нанес вред. Ты поддержал ее против тех, кто разбирается в этом лучше тебя, и обещал то, чего не сможешь выполнить. Она теперь долго не успокоится, возможно, несколько недель. – Граф натянул перчатки. – Но ты же всегда был ее творением, и по характеру, и по внешнему виду. Сейчас ты намерен швырнуть на ветер свое будущее…. чтобы заботиться о той, которая никогда не заботилась ни о ком, кроме себя.

– Она моя мать, – возразил Дориан.

– И моя невестка, – последовал твердый ответ. – Я знаю свой долг перед семьей. За нею будет… надлежащий уход. А ты вернешься в Оксфорд и выполнишь свой долг.

Две недели спустя Амнита Камойз потеряла сознание во время тяжелого приступа и умерла.

Умерла в сумасшедшем доме, откуда Дориан не сумел ее вызволить, потому что был в Оксфорде, где топил свое отчаяние и гнев в учебе. Без денег он не мог спасти мать, а дед наказал бы любого, кто осмелился бы ему помочь.

Дориан никому не говорил о случившемся, даже своему единственному другу Берти Тренту.

Поэтому лишь семья Камойзов (причем только самые близкие родственники) знала, что Амнита умерла в дорогостоящей преисподней мистера Борсона.

Но даже тогда ее не оставили в покое. Старый граф разрешил докторам искромсать ее бедную голову и удовлетворить свое проклятое любопытство. Мозговая ткань оказалась поврежденной, были обнаружены признаки кровотечения. Во время последнего приступа разорвался сосуд, один из многих, которые рвались до этого, – настолько они были слабы. А нервное расстройство, как объявили доктора, явилось первым симптомом внутреннего распада, который начался задолго до проявления безумия. Но самыми опасными стали головные боли, свидетельствующие о нарушении кровообращения мозга.

Никто не смог бы для нее ничего сделать, заявили врачи. Медицина пока не в состоянии обнаружить начальную стадию заболевания и не способна лечить подобную болезнь.

Таким образом Борсон и его коллеги сняли с себя ответственность за смерть Амниты Камойз. Словно не они превратили в ад последние месяцы ее жизни.

А Камойзы позаботились о том, чтобы ни упреки, ни осуждение не задели их семью.

«Амнита страдала от неизлечимого упадка сил», – утверждали они. Ибо ни один Камойз не может быть сумасшедшим. Ни разу, с тех пор как Генри де Камойз пришел из Нормандии вместе с Вильгельмом Завоевателем, в их семье не было даже намека на безумие.

О болезни Амниты никогда не упоминали: как будто скрывая правду, можно избавиться от нее, словно от неугодного посетителя.

Это было даже к лучшему. Если бы Дориану пришлось выслушивать лицемерные разглагольствования о болезни матери, он бы совершил нечто непростительное. И его бы уничтожили, как и мать.

После похорон он вернулся в Оксфорд и, загнав внутрь свои чувства, отдался учебе. Единственное, что он мог сделать, единственное, чего дед не мог у него отнять или извратить в угоду своим деспотическим целям.

И вот в конце семестра Дориан получил не только ученую степень, но и диплом с отличием, чего ни разу не добивался ни один Камойз.

По этому случаю в Ронсли-Холле устроили торжество. Обычное притворство. Ведь Дориан никогда не был истинным Камойзом и знал, что его успехи раздражают остальных членов семьи. Тем не менее они просто обязаны хранить семейное единство, и на этот раз Дориан с легкостью притворялся, зная, что свобода близка. Скоро он будет уже на континенте и не вернется в Англию, пока его дед не окажется в семейном склепе рядом с предками.

А до тех пор, он будет играть свою роль, как делал это много лет.

«Ложь, крутом ложь», – говорила его мать.

Она считала, что ее мозг не выдержал напряжения.

«Слишком много тайн… очень слаба, чтобы хранить их».

Дориан еще не знал, что она выдала не только свои тайны.

Через двадцать четыре часа после так называемого праздника он молча и беспомощно выслушал многочасовую обвинительную речь, поставившую крест на всех его планах.

Он уехал из Ронсли-Холла с шестью фунтами и несколькими пенсами в кармане, а все потому, что граф ожидал от него умоляюще воздетых рук и покаянных слов.

«Пусть ждет хоть до Судного дня», – решил Дориан.

Дед назвал его отродьем шлюхи, рабом низменных желаний, который бесстыдно идет по пути, ведущему только к безумию и смерти от дурных болезней, которые он подцепил в той грязи, где валялся.

Хотя Дориан знал, что это правда, он не чувствовал ни сожаления, ни стыда. Только гнев. Он не сдастся!

Лучше голодать и умереть в сточной канаве, чем вернуться к деду.

Он поехал в Лондон, взял себе другое имя и стал одним из многих. Дориан нашел жилье в Ист-Энде – небольшую комнатку в многоквартирном доме. Днем он работал грузчиком, а ночью писцом у адвоката. Ни одно занятие не обещало светлого будущего, да и о каком будущем можно говорить, если перед Дорианом закрылись двери всех приличных домов. Хотя работа в порту время от времени останавливалась, зато адвокаты не давали ему скучать, и он мог не опасаться, что у них закончатся бумаги. А когда тяжелая работа грозила сломить его дух, пара монет обеспечивала ему временное забвение в виде относительно чистой шлюхи и бутылки вина.

Месяцы сливались в годы, дед ждал, что внук приползет к нему на коленях, а внук ждал смерти деда.

Но эпидемия гриппа, унесшая в 1826 году отца Дориана, дядю Хьюго, двух теток и нескольких кузенов, не тронула старого графа.

А летом 1827 года Дориан вдруг почувствовал себя плохо и понял, что заболел.

Глава 1

Дартмур, Девоншир

Начало мая 1828 года

Дориан стоял в библиотеке своего поместья Радмор и глядел из окна на блеклую красоту болот, которые сейчас манили его к себе не меньше, чем в Лондоне, когда от тяжелой болезни он не мог даже поднять руку.

В августе клерк Хоскинс нашел Дориана в полубессознательном состоянии.

– Я позову врача.

– Нет. Никаких врачей, ради Бога. Дартмур. Отвези меня в Дартмур. Там деньги… спрятаны… под полом…

Хоскинс мог бы сбежать с этой маленькой суммой, ведь он так нуждался в деньгах, живя на нищенскую зарплату. Но клерк не только выполнил его просьбу, а даже остался приглядывать за ним. Не покинул Дориана и после выздоровления.

Однако явное улучшение не обмануло Дориана. Он подозревал, что эта болезнь – начало конца. Как у его матери несколько лет назад.

В январе, когда возникли первые головные боли, его подозрения переросли в уверенность. С течением времени приступы участились. Последний раз Дориан готов был размозжить голову о стену, лишь бы избавиться от мучений.

Но он все равно не стал бы посылать вчера утром за доктором Нибонсом, если бы не увидел перед глазами мерцающую пелену и не понял, что необходимо принять какие-то меры, пока слабые миражи не превратились в настоящие галлюцинации, которые приведут его к безумию.

– Я знаю, что это заболевание мозга и оно неизлечимо, – сказал Дориан врачу. – Но я хотел бы закончить свои дни здесь. Я бы не хотел… умереть, как моя мать, если этому можно помочь.

Нибонс обещал сделать все возможное, но Дориан слишком хорошо знал, что его ждет. Мать умерла через восемь месяцев после появления «зрительных химер» – «призраков», которые она видела наяву, а не во сне.

Нибонс гарантировал ему только шесть месяцев, предупредив, что дегенерация идет быстрее из-за его «нездорового образа жизни».

Но все же доктор обещал облегчить головные боли с помощью больших доз лауданума.

– Ваш отец боялся употреблять это лекарство, опасаясь превысить дозу, – сказал Нибонс. – Ваш дед пришел в ярость, дескать, я приучил несчастную женщину к наркотику. А потом явились эти «специалисты», назвали лауданум ядом: по их мнению, именно он вызывает галлюцинации. А это был единственный способ облегчить ее страдания.

Дориан улыбался, вспоминая разговор с врачом. Привычка к опиуму самая незначительная из его бед, а превышение дозы в свое время даст ему желанное успокоение.

В свое время, но не сейчас.

Внешне Дориан казался сильным и здоровым. В Дартмуре его не терзало презрение к себе, как в Итоне, где он впервые познал искушение в виде женщины и вина, которому не смог противиться. Здесь, как говорила мать, искушений не было. Когда Дориан начинал ощущать прежнее беспокойство, то уезжал на болота и скакал, пока не валился с седла от усталости.

Здесь он нашел убежище и собирался наслаждаться им так долго, как только сможет.

Услышав шаги в холле, Дориан повернулся и откинул со лба не по-модному длинные волосы. Но мода уже давно перестала иметь для него значение, ему совершенно безразлично, в каком виде он будет лежать в гробу.

Главное, он успокоится с миром, сохранив хоть немного достоинства. Все лучше, чем подыхать среди негодяев в сточных канавах Лондона. И уж куда лучше того, чем кончила его мать.

В библиотеку вошел Хоскинс и положил на столик письмо. Так, чтобы была видна печать графа Ронсли.

– Проклятие. – Дориан вскрыл письмо, быстро пробежал его глазами и протянул Хоскинсу. – Теперь видишь, почему я предпочел быть никем.

Хоскинс только вчера узнал о том, кто такой Дориан, и о болезни хозяина. Ему предложили уволиться, если он пожелает. Но Хоскинс не зря воевал и был ранен при Ватерлоо. Там он насмотрелся такого, что уход за обычным сумасшедшим казался детской забавой.

Более того, к облегчению Дориана, поведение бывшего клерка ничуть не изменилось, а его грубый юмор частенько поднимал хозяину настроение.

– Это возрастная раздражительность? – спросил Хоскинс, возвращая письмо. – Или старый джентльмен всегда был таким?

– Он невыносим, – ответил Дориан. – Полагаю, таким он и родился. Причем умеет вас убедить. Большую часть жизни я верил, что виноват именно я. С ним нельзя договориться, Хоскинс, поэтому нам остается только не обращать на него внимания, хотя это сложно.

Недавно вдова дяди Хьюго, единственная оставшаяся в живых тетка Дориана, приехала в Дартмур и случайно встретила племянника на прогулке верхом. Она тут же отослала старому графу письмо с описанием костюма для верховой езды (вернее, его отсутствия у Дориана), присовокупив местные сплетни и домыслы об эксцентричном отшельнике из поместья Радмор.

В письме граф приказывал Дориану явиться подстриженным и в подобающем случаю костюме двенадцатого мая на семейный совет, чтобы объяснить свое поведение.

«Если они хотят видеть меня, пусть сами приходят сюда, но живым они меня не получат», – решил Дориан.

– Вы напишете ответ, сэр? – осведомился Хоскинс. – Или мне бросить письмо в огонь?

– Я напишу. Иначе тебя сочтут сообщником и проклянут навеки, – улыбнулся Дориан. – Вот тогда мы и швырнем его в огонь.

Двенадцатого мая 1828 года, когда граф Ронсли и почти вся его семья находились в гостиной Ронсли-Холла, обрушилась часть старой крыши, за несколько секунд похоронив их под тоннами камней, песка и гипсовой лепнины. Дориан Камойз, один из немногих отсутствующих, стал новым графом Ронсли.

В Уилтшире, сидя в маленькой гостиной, Гвендолин Адамс снова и снова читала старую газету, сообщавшую об этом несчастье, пока не убедилась, что запомнила все до мельчайших подробностей.

Затем она посвятила свое внимание еще трем документам, которые лежали на ее столе. В письме недавно умершей тетушки нового графа Ронсли говорилось, что ее племянник стал настоящим дикарем. Волосы у него спадают до колен, он скачет полуобнаженным на огромной белой лошади, названной в честь языческого бога.

– Вторым документом был отрывок из письма графа «дикарю» внуку. Гвендолин стало ясно, почему наследник не явился на похороны.

Прочитав ответ внука на отвратительное письмо деда, Гвендолин улыбнулась. Впервые с тех пор, как герцог де Абонвиль сделал ей удивительное предложение.

Мать герцога принадлежала к французской ветви Камойзов, от которой английские Камойзы отпочковались несколько веков назад. Следовательно, Абонвиль являлся дальним родственником графа Ронсли. К тому же он был женихом бабушки Гвендолин, вдовствующей виконтессы Женевьевы Пембури.

Оба присутствовали на похоронах Камойзов, и семейный поверенный обратился за помощью к герцогу как ближайшему родственнику мужского пола: необходимо было подписать бумаги и решить некоторые вопросы, а лорд Ронсли отказался даже слышать об этом.

Герцог и Женевьева поехали в Дартмур, где узнали, что новый граф неизлечимо болен.

Улыбка Гвендолин поблекла. Ее кузен Берти Трент тяжело переживал эту новость. Сейчас он прятался в конюшне, рыдая над скомканным и выцветшим письмом Кота Камойза.

Отложив бумаги, девушка взяла миниатюру, которую ей дал Брент со словами, что это его лучший друг. Написанный много лет назад исключительно неумелым художником, портрет мало что говорил Гвендолин.

Впрочем, для своих лет она была слишком разумной девушкой, чтобы принять жизненно важное решение только на основании крошечной миниатюры и кучки бумаг.

Во-первых, она далеко не красавица с ее острым носиком и невозможными рыжими волосами, а зеленые глаза, о которых поклонники сочиняли цветистые (и очень глупые) стихи, вряд ли компенсируют ее недостатки.

Во-вторых, физическая привлекательность не имела значения. Ронсли не просили влюбляться в нее, так же как и ее в него. Абонвиль только предложил ей выйти замуж за графа и родить ему сына, чтобы не прекратился род Камойзов.

А Гвендолин происходила из известной своей плодовитостью семьи, в которой было много сыновей. Чрезвычайно необходимые качества, поскольку у графа Ронсли осталось не так много времени. Врач давал ему всего шесть месяцев.

К сожалению, Гвендолин не хватало подробностей болезни Дориана Камойза. Бабушке и герцогу известно лишь то немногое, о чем они узнали от слуги Хоскинса. Сам лорд Ронсли ничего им не говорил, а вытягивать из него информацию силой Женевьева сочла неприличным.

Гвендолин нахмурилась.

В комнату вошла ее мать и тихо закрыла за собой дверь.

– Ты все обдумала? – спросила она. – Или изображаешь сомнение ради отца?

Хотя Гвендолин попросила время, чтобы подумать, в душе она не колебалась ни минуты. Конечно, задача будет не из легких, но это ее не смущало.

Болезнь тела или духа всегда неприятна, иначе не приходилось бы тратить много сил, чтобы от нее избавиться. С другой стороны, болезнь сама по себе интересна, а сумасшедшие, по мнению Гвендолин, были самыми интересными из всех.

Случай лорда Ронсли вызывал у нее живейшее любопытство.

Даже письмо Всевышнего, за собственной подписью и заверенное у нотариуса, не вселило бы в нее большей уверенности, что она создана исключительно ради этой цели.

– Я проверяла, нет ли чего такого, о чем следовало бы подумать, – сказала Гвендолин.

Мать несколько секунд изучающе смотрела на нее.

– Да, я тоже почувствовала в этом Божий промысел, – согласилась мать. – Но твой папа будет иного мнения.

Гвендолин это известно. Мать ее понимала, а отец нет. Как и другие мужчины в семье, включая Абонвиля.

Девушка не сомневалась, что идею о замужестве вложила ему в голову бабушка, хотя отец наверняка считал ее плодом собственных раздумий: у Женевьевы был удивительный талант заставлять мужчин верить в то, чего желала она.

– Пусть лучше с ним поговорит Женевьева, – предложила Гвендолин. – Иначе он испортит все дело, приводя множество пустяковых возражений, а мы не можем терять время. Никто не знает, как долго Ронсли сохранит рассудок, а он должен быть в здравом уме, чтобы подписывать официальные бумаги.

Гвендолин тревожили мысли и другого рода. В это самое время граф мог отправиться на одну из сумасшедших прогулок верхом и утонуть в болоте. Тогда она потеряет возможность сделать в жизни что-то по-настоящему важное.

Прежде чем она высказала свои опасения вслух, заговорила мать:

– Женевьева уже начала обрабатывать твоего отца.

Она, как и я, не сомневается в твоем ответе. Лучше мне спуститься к ней и дать ей знать, что пора нанести завершающий удар.

– Спасибо, мама.

– Не стоит благодарности, – резко ответила та. – Не такого будущего я желала своей дочери, пусть даже ты станешь графиней Ронсли. Если бы молодой человек не был другом Берти, если бы не присматривал за твоим кузеном-идиотом в Итоне… и, несомненно, тысячу раз спасал его глупую шею… – Глаза матери наполнились слезами. – О, Гвендолин, я не должна была отпускать тебя… Но мы не можем позволить бедному юноше умереть в одиночестве. Он в тебе нуждается, и только это имеет значение.

Собственная библиотека теперь казалась Дориану Камойзу ловушкой.

Неделю назад здесь появился герцог де Абонвиль, а сейчас француз вернулся со специальным разрешением на брак и женщиной, на которой должен жениться граф Ронсли.

Дориан без труда отделался бы от француза и его нелепой команды. Но к несчастью, кроме леди Пембури и девушки, которую Дориан еще не видел и не собирался, герцог привел своего будущего внука Берти Трента.

Берти вбил себе в голову, что должен стать шафером на свадьбе. А если Берти что-то вбивал себе в голову, то разубедить его невозможно, поскольку Берти Трент принадлежал к числу самых глупых людей на земле. Именно поэтому, как давно уже понял Дориан, он был его единственным другом и единственным человеком, наивные чувства которого Дориан просто не мог оскорбить.

Невозможно сорвать злость на Абонвиле, не обидев при этом Берти, которого очень волновала предстоящая свадьба лучшего друга с его любимой кузиной.

– Это же только Гвен, – как всегда невпопад, сказал Берти. – Она не слишком плоха для девчонки. Совсем не похожа на Джесс. Я бы никому не пожелал иметь дело с моей сестрой, даже тебе, хотя тогда ты стал бы моим братом. Но я не могу придумать ничего худшего для парня, чем весь день слушать ее. Дейну, правда, удается с ней ладить. Но он больше тебя, и то у него хлопот полон рот. Кроме того, они уже женаты, поэтому ты спасен, а вот Гвен совершенно на нее не похожа. Когда Абонвиль сказал, что ты хочешь жениться и, наверно, Гвен подойдет тебе, я сказал…

– Берти, я не хочу жениться, – оборвал его Дориан. – Это глупейшая ошибка.

– Я не допустил никакой ошибки, – вмешался Абонвиль. Он стоял у двери, выпрямившись во весь свой немалый рост и скрестив руки на груди. – Ты дал слово, кузен. Ты сказал, что знаешь свой долг и женишься, если я найду девушку, которая согласна выйти за тебя.

– Не важно, что я сказал… если я действительно такое говорил, – хмуро произнес Дориан. – Когда вы пришли, у меня болела голова и я принял лауданум. В тот момент я был не в себе.

– Ты говорил вполне разумно.

– Этого не могло быть! – рявкнул Дориан. – Иначе я никогда бы не согласился на подобное. Я не племенной бык и не собираюсь провести остаток жизни за размножением!

Значит, это ошибка. Круглые глаза Берти наполнились слезами.

– Ладно, Кот, – сказал он. – Я на твоей стороне, как ты всегда был на моей. Но ты, наверное, дал обещание, иначе Абонвиль никогда не стал бы уговаривать Гвен.

Она будет ужасно разочарована… Не убиваться, конечно, она не из таких… Подумай, мы стали бы кузенами, а если у тебя родится ребенок, я был бы ему крестным отцом.

Дориан метнул зловещий взгляд на проклятого герцога. Это его рук дело. Он забил голову Берти всякими глупостями, к которым сразу потянулось детское сердце: шафер на свадьбе умирающего друга, будущий кузен Дориана, крестный отец воображаемых детей.

Наивному Берти никогда не понять, почему это невозможно, почему Дориан предпочитает умереть в одиночестве.

Если он не женится на его кузине, Берти останется жить в Радморе, чтобы поддерживать друга. Выхода нет.

Берти или Абонвиль, а может, его будущая жена позовет специалистов, чтобы они разобрались с сумасшедшим. И тогда он умрет, как умерла его мать, упрятанный в клетку словно животное… если до того не покончит с собой.

Но Дориан не торопился в могилу. У него еще есть время, и он насладится каждым драгоценным мгновением, пока его не покинули разум и сила.

Он приказал себе успокоиться. Нет, он еще не в ловушке. Просто ему так кажется, поскольку на него насел преданный глупый Берти с одной стороны и Абонвиль – с Другой. Он не слаб и не беспомощен, как в свое время мать. Он найдет выход, надо только хранить спокойствие.

Через полчаса Дориан скакал галопом по узкой тропинке к Ведьмину болоту и громко хохотал, так как его хитрость удалась.

Он легко разыграл приступ раскаяния. Благодаря многолетней практике с дедом ему не составило труда изобразить покорность и поблагодарить Абонвиля за заботу.

Поэтому, когда Дориан попросил несколько минут, чтобы привести себя в порядок перед встречей с невестой, гости тут же покинули библиотеку.

Он последовал их примеру, выскочив через окно в сад, а оттуда – бегом в конюшню.

Никто не отважится на преследование. Даже его собственный грум не рискнул бы ступить на узенькую тропинку, когда над головой клубятся серые тучи.

Но они с верной Айзис не раз пережидали здесь дартмурские бури. У них еще много времени, чтобы отыскать потрескавшуюся от времени скалу, под которой они с лошадью прятались от дождя, когда Дориан изгонял сатану, подбивавшего его вернуться к старым привычкам, вину и женщинам.

Даже если незваные гости отправятся на поиски, они его не найдут и им скоро надоест ждать. До сих пор он не уступал ни деду, ни собственным демонам и уж тем более не уступит французскому аристократу, помешанному на генеалогии.

Никаких уступок Долгу. Новый граф Ронсли умрет через несколько месяцев и положит конец проклятому роду Камойзов. А если Абонвилю это не нравится, пусть найдет кого-нибудь из французской ветви и «посадит» его на английскую почву, заставив беднягу жениться на кузине Берти.

За Дориана Камойза ей удастся выйти лишь в том случае, если она отважится прийти на болота с участниками свадебной церемонии и священником. Но даже тогда кому-нибудь придется удерживать жениха силой, ибо тот лучше бросится в зыбучие пески, нежели позволит женщине войти в свою жизнь и наблюдать, как он превращается в тупое животное.

Вдалеке прогремел гром.

Во всяком случае, так решил Дориан, пока не заметил, что раскаты не затихают, как бывает при грозе, а становятся громче. По мере приближения они все меньше походили на гром, скорее… на топот копыт.

Обернувшись на звук, Дориан тут же сказал себе, что недавний разговор слишком взволновал его и увиденное было не чем иным, как плодом воображения.

Невежественные крестьяне, верящие в нечистую силу, назвали болото Ведьминым, ибо злые духи, по их мнению, обожают здешние места. В туман или шторм ведьмы седлают призрачных коней и загоняют свои жертвы в болота.

Топот копыт становился все громче.

Глядя в ту сторону, Дориан уверял себя, что этого не может быть, хотя глаза не могли его обманывать: к нему на огромном жеребце неслась ведьма с развевающимися ярко-рыжими волосами. Она сидела по-мужски, и задравшиеся до колен юбки бесстыдно обнажили ее призрачно-белые ноги.

В следующий момент Айзис, почувствовав нервозность хозяина, резко вильнула в сторону и заскользила по склону прямо к зыбучим пескам.

Айзис чудом удалось избежать смертельной ловушки, но при этом она скинула хозяина.

Соскочив с лошади и захватив веревку, Гвендолин бросилась к склону.

Несколько футов отделяли ее от графа Ронсли, тонущего в озерце серой грязи За ту пару минут, которые понадобились ей, чтобы спуститься, он оказался уже в середине болота, а попытки его встать на ноги там, где не было дна, только ухудшали положение.

Однако жидкая грязь доходила ему только до бедер, и, внимательно оглядев место, Гвендолин поняла, что этот участок зыбучих песков был относительно небольшим.

Девушка осторожно двигалась к лошади графа, на ходу успокаивая ее. Она слышала проклятия Ронсли, приказания убираться вон, но не обращала на них внимания.

– Не шевелитесь, – спокойно произнесла Гвендолин. – Сейчас мы вас вытащим.

– Убирайся! – крикнул он в ответ. – Не трогай мою лошадь, проклятая ведьма! Беги, Айзис! Домой!

Но Гвендолин уже гладила кобылу по гриве, и та заметно успокоилась. Девушка вытащила стремя, опять затянула ремень и, продев конец веревки в образовавшуюся петлю, крепко завязала. Когда она подвела лошадь к зыбучим пескам, Ронсли перестал ругаться и уже не так метался из стороны в сторону. То ли прислушался к голосу разума, то ли просто устал. Гвендолин увидела, что грязь доходит ему до талии, и быстро завязала петлю на другом конце веревки.

– Смотрите внимательней! – крикнула она – Сейчас брошу веревку.

– Ты упадешь, глупая…

Гвендолин сделала бросок, Ронсли потянулся за веревкой и промахнулся. Он громко выругался.

Девушка быстро потянула веревку назад и снова бросила… С пятой попытки графу удалось поймать ее – Держитесь обеими руками и не старайтесь помогать. Делайте вид, что вы бревно.

Она знала, как это трудно. Почти невозможно, когда тонешь. Но он будет тонуть еще быстрее, если начнет бороться с зыбучими песками, а чем глубже он окажется, тем сложнее его вытащить. Даже в том месте, где она стояла, ее ноги погрузились в болото по щиколотку. Айзис придется вытягивать себя и хозяина, а могучие пески будут тянуть его обратно.

Одной рукой Гвендолин схватила поводья, другой вцепилась в привязанную к стремени веревку, развернула кобылу так, чтобы та двигалась к дороге, и сделала вместе с ней первый шаг.

– Помедленнее, Айзис, – бормотала она. – Я знаю, ты торопишься спасти хозяина, но мы рискуем вывернуть ему руки.

Когда Ронсли вытащили на безопасное место, он уже потерял сознание, но Гвендолин пришлось оставить его, чтобы вывести Айзис на тропу. Перед этим лошадь была послушной и терпеливой, а сейчас вдруг заволновалась, и девушка боялась, что она может вырваться и провалиться в болото.

Поставив Айзис рядом с жеребцом Берти и вытащив из седельной сумки фляжку с бренди, Гвендолин вернулась к Ронсли. Тот уже пришел в себя и, видимо, был чрезвычайно раздражен.

С черных волос стекала грязь, он непрерывно ругался, пытаясь стряхнуть ее с лица и сесть.

– Пусть дьявол заберет тебя и отправит в преисподнюю! – рявкнул он. – Ты могла погубить себя… и мою лошадь. Я же приказал тебе убираться.

Его лицо скрывала маска из серой грязи, но даже она не мешала разглядеть черты. Это было мужественное, хорошо очерченное лицо, на миниатюре оно выглядело одутловатым, с нездоровой желтизной.

Да и то, что было ниже лица, производило впечатление. Мокрая одежда, прилипшая к телу, обрисовывала широкие плечи, узкую талию и длинные ноги графа.

Оригинал настолько не походил на портрет, что Гвендолин даже усомнилась, а действительно ли перед ней граф Ронсли.

Стянув перчатки, он протер глаза, посмотрел на девушку… и Гвендолин застыла.

Берти называл его Котом. Теперь ясно почему.

Глаза у Ронсли были желтыми. Не светло-коричневыми, как у многих, а именно по-кошачьи желтыми. Глаза хищника, горящие в полутьме и опасные.

К счастью, Гвендолин было не так легко испугать.

Быстро оправившись от потрясения, она склонилась над графом и решительно поднесла к его губам флягу с бренди.

– Никакая уважающая себя ведьма, – так же решительно сказала она, – не будет слушать приказов обычного смертного. Иначе она покроет себя позором. Вам известно, что все лучшие ведьмы находят подручных именно в Дартмуре, а черный кот – обязательный спутник ведьмы? Поскольку здесь только вы…

– Я вовсе не проклятый кот, маленькая дьяволица!

И я знаю, кто ты. Та самая кузина, да? Только родственница Берти может носиться как сумасшедшая по болоту, рискуя жизнью лошади и своей шеей, чтобы спасти мужчину от гибели, которую сама на него и навлекла. Я не просил, чтобы меня спасали, черт побери! Я все равно одной ногой уже в могиле… или они тебе не рассказали?

– Конечно, рассказали, – спокойно ответила Гвендолин. – Но я не для того проделала весь этот путь, чтобы испугаться первого же препятствия. Мне известно, что болото избавило бы вас от необходимости пускать себе пулю в лоб, вешаться или что вы еще там задумали.

Но это можно сделать с таким же успехом и после нашей свадьбы. Сожалею о причиненных неудобствах, милорд, однако я не могу позволить вам умереть до свадьбы, иначе я никогда не получу свою больницу.

Гвендолин часто добивалась нужных результатов, поражая собеседника неожиданным признанием. Прием сработал и на этот раз: граф слегка отодвинулся и ярость уступила место замешательству.

– Все очень просто, – терпеливо добавила она. – Мне нужны вы, а я нужна вам. Сейчас вы, разумеется, так не думаете, ибо ничего обо мне не знаете. – Гвендолин посмотрела на небо. – Кажется, нас скоро затопит.

Давайте найдем укрытие… хотя бы ради лошадей, раз вы сами не прочь умереть от воспаления легких. Кстати, это совсем неплохо, тогда мы сможем спокойно поговорить наедине.

Глава 2

– Ну уж нет, – сказал Дориан. В горле у него пересохло от криков и проклятий, которые она нагло проигнорировала.

Сделав вид, что не замечает ее протянутой руки, он с трудом поднялся на ноги. Стоять оказалось тяжелее, чем двигаться.

Зыбучие пески не просто тянут человека вниз. Амнита забыла рассказать, что они еще как бы пережевывают тело, пытаясь содрать кожу, превратить мышцы в желе.

Дориан приказал себе не обращать внимания на боль.

– Никаких бесед тет-а-тет! – Он схватил Гвендолин за руку и поволок за собой к тропе. – Нам нечего сказать друг другу. Я провожу тебя к дому, а потом ты вернешься туда, откуда приехала.

– Вряд ли это хорошая мысль. – Голос девушки оставался спокойным, и она не сделала ни малейшей попытки высвободиться.

Дориан вдруг отпустил ее, сожалея, что с такой силой вцепился в худенькую руку. Она и без того пойдет за ним, если не хочет навсегда остаться в болоте.

– Почему вы сбежали? – спросила Гвендолин, догоняя его.

– У меня был приступ безумия, – заявил он, еле переставляя ноги.

– Это часто случается с теми, кто долго общается с Берти. Иногда мне хочется встряхнуть его, иначе он будет говорить и говорить, совершенно утеряет нить разговора, а собеседник может лишиться рассудка, пытаясь уразуметь сказанное.

– Я люблю Берти, – холодно ответил Дориан.

– И я тоже. Но он на редкость глуп. Кузина Джессика уверяет, что он родился с ногой во рту и с тех пор не может вытащить ее оттуда. Наверное, Берти дал вам клятву вечной преданности. Он буквально рыдал, сообщая о вашем бегстве, поэтому мне не удалось получить от него разумное объяснение случившемуся. Абонвиль сказал только, что допустил ужасную ошибку и Женевьева отвезет меня в гостиницу.

– Очевидно, ты поняла его не лучше, чем меня, – раздраженно заметил Дориан. – Слова «уходи прочь», кажется, выше твоего понимания.

– Если бы я всегда выполняла приказания, то никогда бы ничего не добилась, – возразила Гвендолин. – К счастью, Абонвиль знает, что у меня нет привычки слепо повиноваться чужим приказам. Когда я решила ехать за вами, а моя бабушка с этим согласилась, герцог отвел Берти в библиотеку, и оба занялись бренди.

Тем временем они вернулись на тропинку. Дориан мечтал вскочить на Айзис и ускакать как можно дальше, лишь бы избавиться от этой девушки, но у него подкашивались ноги.

Его волосы покрывала корка грязи, за ворот капала холодная вонючая жижа, однако он слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Покачнувшись, Дориан быстро сел на землю и ждал, пока успокоится сердцебиение.

– Мне кажется, произошло недоразумение, – сказала Гвендолин.

Ну почему она стоит рядом, зная, что он ненормальный? У него самого на этот счет не было ни малейших сомнений. Откинув со лба волосы, Дориан посмотрел на девушку. Сейчас она уже не казалась ему порождением дьявола, хотя чем-то действительно походила на ведьму – молоденькую ведьмочку с остреньким носиком, слегка раскосыми зелеными глазами и массой рыжих волос. Это была не просто рыжина, а какой-то странный темно-бордовый цвет, горевший огнем даже во мраке приближающейся бури.

Пусть она кажется необычной, но Дориан все равно не может считать юную англичанку подручной Сатаны.

Ему не стоило вести себя так импульсивно. Если бы он остался с мужчинами, поговорил бы с ними разумно…

Вместо этого он сбежал… от искушения. А они подумают, что от девушки: значит, он настоящий сумасшедший. Абонвиль, возможно, заставит его показаться врачам и объявит умственно неполноценным.

– Черт возьми, – пробормотал он.

– Не хочу выглядеть навязчивой, – заметила Гвендолин, – и все-таки я ничего не понимаю. Что такого они могли сказать обо мне, если вы предпочли сбежать?

Я долго ломала голову, но кроме Берти…

– Не знаю, что с ним делать! – взорвался Дориан. – Проклятый идиот решил остаться со мной… до трагического конца… и я могу избавиться от него только силой.

«Тогда они обязательно посадят меня под замок», – закончил он про себя.

– Я заставлю его уехать, – пообещала Гвендолин. – Я одна из немногих, кто может общаться с Берти. Это все?

– Все? – эхом отозвался Дориан. – Нет, не все!

Я хочу, чтобы вы тоже уехали. Мне не нужен Берти, который заливается слезами всякий раз, когда слышит намек на мою болезнь. Мне не нужен Абонвиль, который говорит мне, что я обязан делать. Я вдоволь наслушался подобных советов от деда. И тем более мне не нужна жена, черт побери этого герцога!

Внутренний голос кричал Дориану, что именно жена нужна ему больше всего на свете, и он с трудом прогнал эротические образы.

Гвендолин нахмурилась:

– Странно. Никогда бы не подумала, что Абонвиль может чего-то не понять. Его английский безупречен. Или вы передумали жениться? Мне бы хотелось услышать ваши объяснения, милорд. Трудно о чем-то судить, если блуждаешь в потемках.

– Я не передумал, – сказал Дориан, борясь с абсурдным желанием разгладить морщинки у нее на лбу. – Смутно припоминаю визит Абонвиля и вашей бабушки… и его объяснения, что мы с ним кузены, хотя очень дальние. Больше ничего не помню. Удивительно, что я понял хоть это, ведь перед самым его приездом я выпил галлон лауданума.

– О, теперь понимаю. – Лицо Гвендолин прояснилось. – Некоторые люди под действием опиума становятся очень послушными. Должно быть, вы соглашались с ними, не понимая, о чем они толкуют.

Вдалеке прогремел гром. В небе висели тяжелые свинцовые облака, но девушка, казалось, их не замечала. Она внимательно смотрела на него, и ее зеленые глаза будили опасное томление в груди Дориана.

– Я попытался объяснить ему, но он не захотел слушать.

– Неудивительно, – отозвалась Гвендолин. – Наверняка он думает, что в прошлый раз граф Ронсли находился в состоянии умственного просветления, так как соглашался с ним. Сегодня же граф Ронсли стал возражать, и он приписал это временному помешательству.

– Подобная мысль приходила и мне, – пробормотал Дориан.

– Многие люди реагируют таким образом на иррациональное поведение, – сказала она. – Вместо того чтобы прислушаться к вашим словам, герцог вновь и вновь повторял свои аргументы, как будто втолковывал таблицу умножения глупому ребенку. Даже светила медицины, а уж им ли не знать, верят, что это единственный способ общения с человеком, находящимся в стадии возбуждения. – Гвендолин потерла острый носик. – Это ужасно раздражает. Поэтому вы потеряли терпение и сбежали.

– Все равно я допустил ошибку, – признался Дориан. – Надо было остаться и поговорить с ним.

– Пустая трата времени. Объяснение должно исходить от человека, в умственных способностях которого не сомневаются. Я сама поговорю с Абонвилем, меня он послушает. – Девушка замолчала и опять взглянула на небо. – Буря надвигается не слишком быстро. Наконец провидение выказало хоть немного здравого смысла. Было бы досадно возвращаться, так и не узнав, в чем же дело.

Конечно, ваши слова мне не очень приятны, но нельзя же заставлять мужчину выполнять обещание, которое он дал в подобном состоянии.

Берти сказал, что его кузина не из плаксивых, однако нотка сожаления в ее голосе пробудила у Дориана чувство вины. Гвендолин спасла ему жизнь… Хотя ее никто об этом не просил, он все же не мог не оценить мужество и умелые действия спасительницы. Кроме того, с ней хорошо разговаривать – она слушала и понимала.

Внезапно на горизонте вспыхнула молния, и небо раскололось от грохота.

Дориан взглянул на девушку.

– Тебе не показалось… ужасным, что я должен жениться, и именно сейчас?

Гвендолин пожала плечами:

– Могу представить, как это выглядит в твоих глазах. Не слишком отличается от женитьбы старика на молоденькой девушке, но такое происходит довольно часто.

Дориан знал, что такой брак подразумевает несколько месяцев, возможно, и лет, проведенных рядом с никчемным инвалидом, а в качестве компенсации – богатое вдовство и независимость.

Вряд ли он мог осуждать женщину за алчность. Он и сам не святой.

Тем более некоторые жены отличаются удивительным терпением. И что лучше: ложиться в постель с мужем, который, по существу, уже труп, или с пьяным самцом, ненасытным, пока его гложет страсть, и чувствующим только презрение и раскаяние после?

Недавно он был именно таким.

Дориан пожал плечами. В будущем его ждет то же самое, если он подчинится своим инстинктам и примет то, что она ему предлагает.

– Нам лучше вернуться. Вы устали и замерзли, – сказала Гвендолин и пошла к своей лошади.

Он последовал за нею, радуясь, что она не требует дальнейших объяснений. Хотя Дориан уже сказал больше, чем собирался, он не мог остановиться. Ему почему-то хотелось объяснить свои поступки. Но тогда придется рассказывать об ужасной жизни в прошлом и беспомощном слабоумии в недалеком будущем. «Лучше оставить все как есть», – решил он. Девушка, видимо, смирилась.

Они подошли к лошадям. Дориан, занятый своими мыслями, механически посадил Гвендолин в седло, с опозданием вспомнив, что седло мужское.

Она спокойно перекинула ногу через круп лошади, и под грязным подолом юбки мелькнули стройные ноги.

Дориан отшатнулся, мысленно проклиная себя.

Ей не нужна его помощь. Он должен был просто сесть на Айзис и вернуться домой. После его барахтанья в зыбучих песках никто не станет требовать от него галантности. Кроме того, эту девушку едва ли можно назвать беспомощным созданием.

Зачем он думал о прошлом, зачем прикасался к ней, зачем подошел так близко, чтобы заметить, какие у нее ноги? Он уже чувствовал, как ослабевает его сопротивление, а в предательском уме зреют оправдания. Если он поддастся искушению, ему все равно не станет легче: сначала временное забвение, а потом – ненависть и презрение к себе.

Дориан бросился к Айзис и вскочил в седло.

Гвендолин Адамс не зря была внучкой знаменитой «роковой женщины». Хотя ей не достались роскошные волосы Женевьевы и ее потрясающая внешность, некие женские инстинкты передались девушке через поколение.

Гвендолин легко прочитала выражение лица графа Ронсли, когда взгляд желтых глаз скользнул по ее ногам.

Не составило ей труда распознать и собственную реакцию, когда этот взгляд задержался на них чуть дольше, чем позволяли приличия, и, казалось, зажег огонь, который теплой волной пробежал вверх, остановившись где-то внизу живота. О подобных ощущениях Гвендолин слышала и раньше, но никогда их не испытывала.

Она даже не могла представить, что сумасшедший граф Ронсли произведет на нее такое впечатление. Но ведь она также не ожидала встретить столь необычного человека.

Гвендолин читала о зыбучих песках, об их смертельном объятии, в котором они сжимают несчастную жертву, и не сомневалась, что граф чувствовал себя так, словно по его телу промчалось стадо быков. Тем не менее он легко посадил ее в седло, а потом одним махом вскочил на свою лошадь, будто перед этим отдыхал в тенечке.

Начался дождь, правда, не сильный. Гроза прошла стороной, разразившись где-то на юго-востоке.

Граф пустил лошадь рысью и ехал не оглядываясь.

«Будь Айзис посвежее, он наверняка гнал бы ее отчаянным галопом, как делал это всегда», – подумала девушка.

Абонвиль, исполненный лучших побуждений, видимо, сильно расстроил графа, однако на этом не остановится и снова примет наихудшее решение, думая, что оно единственно верное. Гвендолин часто сталкивалась с подобными случаями: алчные доктора опробовали свои глупые теории на безнадежных пациентах, а любящие родственники в отчаянии соглашались, надеясь на лучшее.

Врачи были мужчинами, а мужчины все сводят к поединку. Даже болезнь для них схватка, где все средства хороши, а потом они удивляются, что пациенты так враждебны к ним.

Ронсли нужен друг, а он (спасибо Абонвилю и глупому Берти) видит в ней врага.

– Черт бы их побрал, – пробормотала Гвендолин. – Мужчины вечно все портят.

Она вспоминала прегрешения сильной половины человечества, когда граф резко остановился.

Гвендолин заметила, что тропа здесь стала шире, следовательно, Ронсли ждет ее. Она приободрилась, но тут же приказала себе не питать особых надежд, ибо опыт научил ее не торопиться с выводами.

– Ты упомянула больницу. – Он тронулся с места.

Голос у него был хриплым, девушка видела, как он устал и расстроен, хотя причина его скверного настроения оставалось для нее загадкой. Ронсли упрямо глядел перед собой, а длинные волосы скрывали выражение его лица:

– Я пытался уяснить, зачем тебе выходить замуж за умирающего. Раз ты во мне нуждаешься, то, как я понимаю, речь идет о деньгах. – Граф Ронсли невесело засмеялся. – О чем же еще?

Это звучало оскорбительно, но все же соответствовало действительности, а Гвендолин с самого начала решила быть честной с графом.

– Мне нужны деньги, чтобы построить больницу, – призналась она. – У меня есть собственное представление о том, какой она должна быть. Это касается и здания, и принципов ее работы. Чтобы достичь цели, я должна иметь не только средства, но и положение в обществе. В качестве графини Ронсли у меня будет и то и другое.

Став вдовой, я обрету независимость, а так как вы последний мужчина в роду, мне не придется ни перед кем отчитываться. – Гвендолин взглянула на собеседника:

– Как видите, милорд, я все учла.

Не оборачиваясь, Дориан откинул волосы назад, и, не видя даже выражения его лица, девушка поняла, что там нет ни удивления, ни гнева.

– Мой дед перевернется в гробу, – наконец сказал он. – Женщина… графиня Ронсли… строит больницу, выбрасывая фамильные деньги на крестьян.

– Богатым не нужны больницы, – возразила Гвендолин. – Они могут позволить себе личного врача, который примчится к ним при любом пустяковом недомогании.

– А ты собираешься вести дела по своим законам.

Мой дед был весьма низкого мнения о женском уме и считал мыслящую женщину опасной ошибкой природы. – Он взглянул на Гвендолин и быстро отвел глаза:

– Ты подвергаешь меня почти непреодолимому искушению.

– Надеюсь, что так. Вы единственный мужчина в Англии, который настолько мне подходит. Я сразу это поняла и заторопилась сюда, пока вы не кончили жизнь самоубийством. Так что я нуждаюсь в вас больше, чем вы во мне.

– Нуждаешься, – г усмехнулся граф. – Я просто ответ на твои молитвы.

Дождь усилился, вдалеке, у горизонта, вспыхивали молнии, но они были уже недалеко от дома, к тому же дорога стала ровнее.

Казалось, граф Ронсли обдумывает услышанное.

Гвендолин молча ждала, борясь с желанием помолиться.

Нет, лучше не искушать судьбу.

Поэтому она лишь внимательно оглядела человека, за которого собралась замуж. Дождь смыл грязь с его лица, и девушка увидела благородный профиль.

Граф был на удивление красив.

Этого Гвендолин тоже не ожидала. Она всегда готовилась к худшему и не рассчитывала найти лорда Ронсли столь привлекательным. Она лихорадочно приводила свои мысли в порядок, когда тот снова заговорил:

– Я приехал сюда, чтобы закончить дни в мире, надеялся, что, если жить отшельником в этом изолированном месте, никто не станет меня беспокоить.

– Но тут явились мы, – закончила Гвендолин. – Могу представить, как это раздражает.

– Ведь Абонвиль не отступится от своего плана?

– Я приложу все усилия, чтобы он прислушался к вашему мнению, – осторожно сказала Гвендолин.

Она не могла обещать, что Абонвиль уедет, но ей не хотелось использовать присутствие герцога как повод для шантажа. Ронсли не должен чувствовать себя ничтожеством, прячущимся за женской юбкой. Беспомощность и полная зависимость от других являются одной из самых неприятных сторон тяжелой болезни.

– Если я выполню его просьбу и женюсь на тебе, он оставит меня в покое. Хотя бы на время, – рассуждал Дориан. – Но беда в том, что рядом будешь ты. И все же… – Его взгляд скользнул к ее ногам, потом долго изучал ее лицо. Наконец граф отвернулся. – У меня почти год не было женщины. Я решил отказаться от любовных утех, хотя подобное воздержание чуждо моему характеру, а год – слишком небольшой срок, чтобы к этому привыкнуть. Мне бы потребовались десятки лет, – горько добавил он.

Гвендолин и не ждала от будущего мужа целомудрия.

Она была готова лечь с ним в постель и по возможности скорее забеременеть независимо от его характера или внешности. Если это и раньше не казалось ей ужасным, то вряд ли вызовет неприязнь теперь, когда она хорошо разглядела графа. Раз долгое воздержание (а год для мужчины равен вечности) и мимолетный взгляд на ее ноги уже поколебали решимость графа, она будет только рада.

– Если вы находите меня привлекательной, то мне очень приятно.

– Ты даже не представляешь, что я за человек, – рявкнул он.

– Учитывая конечные результаты этого брака, было бы глупо и неблагодарно осуждать ваши недостатки, – сказала Гвендолин. – Я сама далека от совершенства.

Мною движет корысть, и, как вы уже заметили, я строптива и язвительна. Меня вряд ли назовешь красавицей, к тому же я очень упряма. Может настать время, когда вы сочтете потерю рассудка благом.

– Мисс… мисс… черт, не помню. Конечно, не Трент…

– Меня зовут Адамс. Гвендолин Адамс.

– Мисс Адамс, вы пытаетесь склонить меня к женитьбе или к самоубийству?

– Я просто хочу подчеркнуть, как бессмысленно в наших обстоятельствах говорить о недостатках будущих супругов. И я хочу быть с вами честной.

Но какая-то недостойная часть ее души не желала быть честной. Граф отчаянно боролся с собой, поскольку на его решение влияли мужские инстинкты, а эта ее недостойная часть не только надеялась на победу инстинктов, она уговаривала Гвендолин подстегнуть их с помощью женских уловок.

Это будет несправедливо!

Они свернули к конюшне. Даже за шумом дождя Гвендолин слышала удары своего сердца. Она не собиралась проигрывать, но и выигрывать недостойными методами тоже не хотела.

Так как задранные юбки, выставляющие на обозрение ее ноги (пусть даже из-за отсутствия женского седла и спешки), явно относились к недостойным методам, Гвендолин решила спешиться без посторонней помощи. Но граф опередил ее. Быстро соскочив на землю, он через мгновение был уже рядом, а еще через секунду обхватил ее за талию.

Его руки оказались теплыми, сильными и уверенными. Глядя на мышцы, перекатывающиеся под мокрой одеждой, Гвендолин чувствовала, как тепло этих рук передается ее телу.

Не из боязни, а подчиняясь древнему инстинкту, она обеими руками ухватилась за его широкие плечи.

Граф легко поставил ее на траву, но не отпустил, глядя на нее сверху вниз своими янтарными глазами.

– Придет время, когда я буду не властен над тобой, – хрипло сказал он, – когда мой разум откажется служить мне и я отдамся на твою милость. Что ты сделаешь со мной тогда, маленькая ведьма?

Итак, Гвендолин получила ответ на один из своих невысказанных вопросов: Ронсли понимал грозящую ему опасность, следовательно, был пока в здравом уме.

– Могу догадаться, но это не имеет значения, потому что я остался таким, как прежде. Смертный приговор ничего не меняет. – Руки Дориана Камойза больно сжали ее талию. – Ты должна была оставить меня в зыбучих песках. Отвратительная смерть… Но провидение не всем дарит безболезненную и легкую кончину, хотя я готов был умереть. А ты вытащила меня, и теперь… – Он замолчал и шагнул назад. – Слишком поздно.

Гвендолин поняла, что если он зол на себя и не доверяет своему разуму, то вряд ли поверит ее словам. Он решит, что она лишь успокаивает его, как ребенка.

Поэтому Гвендолин ограничилась деловым кивком:

– По-моему, я услышала «да», хотя вы явно этого не желаете.

– Да, черт побери тебя и всех вас. Я согласен! – прорычал граф.

– Рада слышать.

– Конечно, рада. Тебе нужна больница, и Бог услышал девичьи молитвы. – Дориан отвернулся. – После годичного воздержания я бы согласился жениться и на твоей бабушке.

Он быстро зашагал к дому.

Глава 3

Дориан шел в библиотеку, а рыжеволосая ведьма не отставала от него ни на шаг. Он рывком открыл дверь.

Абонвиль нервно вышагивал перед камином, Женевьева читала книгу, а Берги строил карточный домик.

Услышав, как хлопнула дверь, Абонвиль поднял голову, Женевьева отложила книгу, а Берти вскочил со стула, рассыпав карты.

– Боже всемогущий! – воскликнул он. – Что случилось, Кот?

– Твоя кузина загнала меня в болото, – сухо ответил Дориан, – а потом выудила оттуда. Мы решили пожениться. Сегодня же. Ты можешь быть шафером, Берти.

Ни Абонвиль, ни Женевьева даже бровью не повели.

Только Берти открыл рот, закрыл его и нахмурился.

Дориан перевел взгляд на мисс Адамс, которая встала рядом с ним:

– Есть возражения, мисс Адамс? Или дополнения?

– Разумеется, нет. Церемония пройдет тогда, когда вы пожелаете.

– Как я понял, все уже готово. Если у вас есть поблизости священник, мы можем заключить брачный договор немедленно.

Они считают его помешанным, да он так и выглядит.

Дождь размыл покрывавшую его грязь, и черная вода стекала с одежды на ковер.

Никто не произнес ни слова. Никто не двинулся с места.

За исключением маленькой ведьмы, которая обращала на своих родственников не больше внимания, чем на скульптуры в саду.

– Вам станет лучше, если вы примете ванну, – уверенно заявила она. – Потом еда и сон. Я знаю, вы до смерти устали.

У Дориана болел каждый мускул. Он еле держался на ногах, но упрямо сказал, глядя на притихшую троицу:

– Скоро мне станет лучше. Я хочу жениться. Немедленно.

– Я бы тоже помылась и переоделась. – Гвендолин тронула его за грязный рукав. – Потребуется несколько часов, пока горничная доставит мое платье. Она со священником и адвокатами ждет в гостинице. Вы же понимаете, что адвокаты должны присутствовать, чтобы подписать нужные бумаги. А вы не захотите быть все это время в мокрой одежде.

Дориана охватила паника.

Адвокаты хотят удостовериться, что он дееспособен.

Недавно четырнадцатилетний брак графа Портсмута аннулировали на том основании, что он был невменяем, когда женился. Мисс Адамс явно не собирается рисковать и не желает лишиться прав на его состояние и титул.

Но если они сочтут его сумасшедшим… Дориан вздрогнул от ужаса.

– Посмотрите на себя! – вдруг рассердилась Гвендолин. – У вас зуб на зуб не попадает. Берти, прекрати таращить глаза, как выброшенная на берег рыба, и помоги своему упрямому другу. Отведи его наверх, пока он не потерял сознание, да вели слугам приготовить ему ванну и что-нибудь поесть. Бабушка, пошли в гостиницу за всем необходимым. Абонвиль, я хочу поговорить с вами.

Никто даже не подумал возражать.

Берти поспешил к ошарашенному Дориану, взял его за руку и увел из библиотеки.

Когда они подходили к лестнице, Дориан заметил, как в библиотеку вбежал Хоскинс, и подумал, что рыжая ведьма уже наслала свои чары на всех в этом доме.

– На твоем месте я не стал бы медлить, – предупредил Берти. – Если Гвен увидит, что мы тут болтаемся, с ней случится припадок, как сегодня утром, когда она обнаружила, что ты сбежал. Мне бы этого не хотелось, у меня до сих пор звенит в ушах. Хотя она была права. – Берти потянул его за собой. – Пошли, Кот. Горячая ванна. Здесь Гвен тоже права, черт возьми. Ты выглядишь как драная кошка и, не обижайся, воняешь.

– Она загнала меня в болото. А как должен пахнуть человек после купания в зловонной жиже?

Не желая, чтобы излишне взволнованный друг тащил его, Дориан стряхнул его руку и стал подниматься по лестнице.

– Ну, ей бы не пришлось гнаться за тобой, если бы ты не сбежал, – рассуждал Берти. – Не понимаю, зачем ты это сделал. Я же говорил, она хорошая девушка, совсем не похожа на Джесс. Неужели я позволил бы им отдать тебя на растерзание какой-нибудь отвратительной женщине? Разве мы не друзья? Разве мы не приглядывали друг за другом, когда учились в Итоне? По крайней мере я пытался, хотя ты надолго уехал н не сказал куда.

Ты же не любитель писать письма, а я не умею на них отвечать. Наверно, ты просто не знал, что я вернулся из Парижа. – Когда они поднялись на второй этаж, Берти встревоженно посмотрел на друга. – С тобой все в порядке? Я имею в виду, если ты взглянешь на Гвен за завтраком, тебя не стошнит от отвращения?

Если он взглянет на нее за завтраком, то скорее всего накинется и проглотит ее с потрохами. Он до сих пор удивлялся, как не сделал этого, когда снимал ее с лошади.

Ни одна женщина никогда не смотрела на него так. Под ее взглядом разум, совесть и воля исчезали, оставляя его беззащитным и изнывающим от желания.

– Мне нравятся… ее глаза, – сказал он Берти. – Да и голос у нее довольно приятный. Она, не глупая, не жеманная. Умная и ловкая девушка, – прибавил Дориан, вспомнив, как умело вытащила она его из болота.

Обиженное лицо Берти сразу преобразилось, когда он обаятельно-глуповато улыбнулся. Много лет назад эта улыбка и расположила к нему Дориана.

– Я же знал. Кот. Именно умная. Всегда говорит тебе, как надо поступить, и такими простыми словами, что ее легко понять. А когда обещает, то непременно выполнит. Сказала, что поедет за тобой, а мы должны сидеть дома, не раскрывать рта и не мешать ей, так и сделала. Ты вернулся, женишься, теперь все улажено, правда?

У Дориана было все улажено еще .до их появления.

Он поговорил с Нибонсом, и тот по первому требованию даст ему столько лауданума, чтобы спокойно умереть.

Но сейчас он не так уверен в подобном будущем. Он может сказать невесте о своем желании, однако не может заставить ее выполнить свой приказ. А скоро у него вообще не будет никакой власти над ней.

Пока он не способен думать о будущем, его мозг отказывался забыть нежный взгляд ее зеленых глаз. Его сейчас интересовала только предстоящая ночь и маленькая ведьма.

О Господи, а вдруг его разум откажет и он причинит ей боль? Что тогда?

– Да, Берти, – с наигранной веселостью сказал Дориан, – все улажено, все будут счастливы.

Гвендолин сидела на каменной скамье в саду Графа Ронсли, глядя на красное солнце, медленно уходящее за далекие холмы. Гроза давно кончилась; воздух был прохладный и чистый.

Она вымылась, надела зеленое шелковое платье, которое ей привезла Женевьева, уложила непокорные волосы в некое подобие аккуратной прически, надеясь, что она сохранится до того, как граф Ронсли закончит совещание с адвокатами.

Волосы постоянно отравляли Гвендолин жизнь, поскольку Господь по своей прихоти наградил ее волосами отца, а не матери. Ее раздражал не столько цвет (по крайней мере довольно необычный), сколько бесконечные завитки, каждый из которых обладал своим характером, и к тому же прескверным. Они контрастировали с ее сдержанной, разумной и упорядоченной натурой. Из-за них к ней не могли относиться серьезно, а будучи женщиной, она и так испытывала большие трудности К тому же Гвендолин приходилось выдерживать битву с каждым новым знакомым, чтобы ее воспринимали как личность, а не как легкомысленную девчонку.

Хоть бы в моду опять вошли вуали.

Интересно, на что будет похожа грива Дориана, когда он ее отмоет и расчешет? Может, длинные волосы графа – это странная мужская прихоть или протест, в первую очередь против его деда Протест Гвендолин могла понять, однако он все же не объяснял, почему граф так отличался от своего портрета. Расплывшееся, одутловатое лицо на миниатюре принадлежало, казалось, толстяку, но у человека, которого встретила она, не было ни грамма лишнего веса. Промокшая одежда обрисовывала не складки жира, а сильные мышцы.

Гвендолин смотрела на закат, который окрашивал в розовый цвет сгущающуюся над болотами темноту, и думала о болезнях, связанных с «нервным истощением», как выразился граф. Она как раз вспомнила аневризму, когда на дорожке под чьими-то ногами зашуршал гравий.

Обернувшись, девушка увидела хмурого жениха. В руках он сжимал какую-то бумагу.

Все медицинские гипотезы и прочие мысли сразу исчезли из сознания. Она лишь молча уставилась на Дориана, чувствуя, как сердце отбивает сумасшедший ритм.

Черный элегантный сюртук из тонкой шерсти подчеркивал атлетическую фигуру. Ее взгляд скользнул на прекрасно сшитые брюки и отполированные ботинки.

Лицо, с которого была смыта болотная грязь, казалось белее мрамора. Длинные черные волосы, блестящие словно шелк, рассыпались по широким плечам.

Горящий взгляд желтых глаз встретился с ее взглядом.

Если бы Гвендолин была обычной женщиной, то наверняка упала бы в обморок.

– Боже мой, как вы красивы! – слегка задыхаясь, произнесла она. – Клянусь, я никогда не испытывала ничего подобного. Мой мозг полностью отключился. В следующий раз, милорд, прошу вас предупреждать, когда вы собираетесь подойти ко мне, чтобы я могла должным образом подготовиться.

В янтарных глазах мелькнуло удивление, затем плотно сжатые губы дрогнули:

– Мисс Адамс, у вас очень интересная, даже уникальная манера говорить комплименты.

Его слабая улыбка окончательно вскружила ей голову.

– Необыкновенное ощущение, – призналась Гвендолин. – Не помню, чтобы мозг хоть раз отказывался мне служить, во всяком случае, пока я бодрствую. Хотелось бы описать этот феномен и подумать о его физиологической природе.

Гвендолин с трудом оторвалась от лица жениха и посмотрела на бумагу, которая вернула ее к действительности.

– Выглядит очень официально. Похоже на очередную юридическую дребедень. Я должна поставить здесь подпись?

Дориан оглянулся на дом.

Когда он снова повернулся к ней, полуулыбка уже исчезла, лицо помрачнело:

– Давай немного пройдемся.

Гвендолин послушно встала и молча пошла рядом с женихом по окаймленной розами дорожке. Когда заросли кустарника скрыли их от посторонних взглядов, Дориан сказал:

– Мне объявили, что должен быть назначен опекун, который станет вести мои дела. – Голос Ронсли слегка дрожал. – Абонвиль предложил себя, так как он самый близкий родственник мужского пола. Предложение разумное, и мои адвокаты согласились. Я унаследовал огромное состояние, которое потребует защиты, когда я стану невменяемым.

Гвендолин задохнулась от гнева… Почему именно сегодня нужно беспокоить графа по таким вопросам? От него требуется лишь подписать брачный договор, а не продать свою душу. – Защиты от кого? – спросила она. – От алчных родственников? По словам Абонвиля, от рода Камойзов осталось всего несколько старых дев.

– Речь шла не только об имуществе. – Лицо Дориана превратилось в застывшую маску.

Гвендолин хотелось разгладить суровые морщины, снять напряжение, но это походило бы на жалость. Поэтому она коснулась листа рододендрона и провела по нему пальцем.

– Опекунство включает наблюдение… за мной. Вскоре я буду не способен контролировать свои действия, и на этом основании меня уже сочли несмышленым младенцем.

После возвращения с болот Гвендолин сообщила Абонвилю, что граф Ронсли находится в здравом уме, и прочитанная по этому случаю лекция несколько охладила пыл герцога. Однако вряд ли ее слова полностью успокоили его светлость. «Он действовал из лучших побуждений», – напомнила себе девушка. Герцог считал, что брак станет для нее тяжелым испытанием, и хотел облегчить ей жизнь.

Конечно, будущий муж бабушки не может понять ее характер, если этого не понимали и другие мужчины в семье. Никто из них не принимал всерьез увлечение Гвендолин медициной: с их точки зрения, ее упорный труд был «маленьким хобби Гвен».

– Трудно думать, – продолжал Ронсли тем же неестественно спокойным тоном, – когда над тобой нависают адвокаты и сверхбдительный будущий дед. Не помогло даже молчание Берти, поскольку ему пришлось заткнуть себе рот платком, и он все время чихал. Я вышел в сад немного проветриться… – Дориан отбросил волосы со лба. – Беда в том, что я совершенно не умею держать себя в руках. Мне хочется послать их к черту. Но мой собственный адвокат согласился с ними, и, если я начну возражать, они сочтут меня ненормальным.

«И, возможно, поместят в сумасшедший дом», – мысленно добавила Гвендолин.

– То, что он пришел за советом к ней, было хорошим знаком, но она предпочитала не обольщаться.

Гвендолин подошла к жениху, но тот упрямо смотрел поверх ее головы.

– Милорд, Акт от 1774 года по надзору за домами для умалишенных содержит пункты, защищающие здоровых людей от не правильного диагноза. На данный момент только комиссия из слабоумных или сумасшедших преступников может объявить вас невменяемым. Вы не обязаны подписывать любую глупую бумагу, которую эти надоедливые люди швыряют вам в лицо, лишь бы доказать, что вы здоровы.

– Я обязан доказать это Абонвилю, – пробормотал Дориан. – Если он решит, что я сумасшедший, то увезет тебя отсюда.

По мнению Гвендолин, он вряд ли считал такую перспективу невыносимой. Едва ли за несколько часов граф успел влюбиться в нее без памяти. Видимо, он пришел испытать ее, и если она не выдержит испытания, Ронсли просто откажется от брака.

Ее экзаменовали уже не раз, в том числе и настоящие сумасшедшие, а этот человек был не менее нормальным, чем она сама. Однако и эта проверка окажется не столь легкой или безопасной. С того самого мгновения, как граф бросил на нее горящий взгляд желтых глаз, она считала Дориана опасным и не сомневалась, что он прекрасно знает о действии своего взгляда и умеет им пользоваться.

Подозрения Гвендолин тут же подтвердились, едва граф наконец посмотрел на нее.

– Мисс Адамс, остатки разума говорят мне, что вы ужасно осложните мою жизнь и лучше от вас избавиться.

Однако голос разума не единственный голос, который я слышу… и уж, конечно, не тот, к которому я должен прислушаться, – мрачно закончил он.

Взгляд задержался на ее губах… скользнул ниже. И тело Гвендолин отреагировало мгновенно.

Он пытался смутить ее… У него это отлично получалось.

Но ведь Дориана ждут безумие и смерть, по сравнению с которыми ее собственные тревоги, возможно, ничто.

Когда желтые глаза наконец оторвались от ее груди, Гвендолин удалось собраться с мыслями.

– Сомневаюсь, что голос разума самый верный, – сказала она. – Если Абонвиль вздумает увезти меня отсюда, я закачу ему истерику. Зачем было прилагать столько усилий, чтобы приготовиться к свадьбе? В моих волосах полно шпилек, а горничная так затянула корсет, что даже удивительно, как я еще дышу. Ей потребовался целый час, чтобы надеть на меня платье, и я потеряю не меньше трех, чтобы его снять.

– Я могу сделать это за минуту, – тихо сказал Дориан, – и буду только счастлив. Лучше не искушай меня подобными мыслями.

«Можно подумать, они только сейчас пришли ему в голову»., – фыркнула про себя Гвендолин, ведь, по его признанию, у него давно не было женщин.

И хотя она знала, что граф лишь испытывает ее, но не могла остаться равнодушной. Он выше, чем она. Тяжелее. Сильнее.

На мгновение Гвендолин запаниковала, но тут же взяла себя в руки: он только притворяется сумасшедшим; и позволить себя запугать – не лучший способ завоевать доверие будущего мужа.

– А по-моему, без искушения лучше не будет, – заметила Гвендолин. – Я, не хочу, чтобы вы проявляли ко мне равнодушие.

– Тебе же было бы лучше.

Дориан не шевельнулся, но его хриплый голос и сверкающие глаза буквально давили на нее.

Гвендолин напомнила себе, что Всемогущий создавал всяческие препятствия на ее пути с самого ее рождения, неоднократно сталкивал с мужчинами, которые хотели напугать или унизить ее. Поэтому она достаточно опытна, чтобы справиться с графом.

– Я знаю, что являюсь для вас ужасной обузой, – сказала Гвендолин. – Догадываюсь, что вы чувствуете себя загнанным в угол, понимаю ваше презрение к своим… мужским порывам, которые заставляют вас действовать вопреки логике. Но посмотрите на это с другой точки зрения. Ведь отсутствие подобных желаний связано с потерей здоровья и силы. – Заметив его мимолетное удивление, она продолжала настаивать:

– Вы должны видеть в своих животных инстинктах положительный симптом.

Это означает, что вы еще не так больны, как думаете.

– Напротив, – возразил Дориан, – я оказался в худшем положении, чем думал.

Он посмотрел на вырез ее платья, и Гвендолин стало жарко. Услышав шорох и опустив глаза, она увидела в руке графа скомканный лист. , – Не имеет значения, что я буду подписывать. Ничто теперь не имеет значения. – Дориан отшвырнул документ, подошел ближе и обнял ее за плечи. – Красивый малый, говоришь? Хочешь закатить истерику? Я покажу тебе истерику.

И прежде чем она смогла возразить, граф впился в ее рот.

«Она сама виновата», – убеждал себя Дориан. Не надо было так смотреть на него, стоять так близко, одурманивая его своим запахом, пьянящим, как опиум. Надо было скорее бежать, а не соблазнять его белизной своей кожи.

Он не мог противиться этой чистоте и мягкости, не мог не коснуться ее.

Дориан впивался жадным ртом в дрожащие губы и, ощущая нежный аромат, сам вздрогнул. От удовольствия или отчаяния, он не мог бы сказать.

Почему не удержался, чтобы сохранить хоть остатки разума? Он же знает всю безнадежность этой затеи: невинная девушка никогда не сможет удовлетворить его, такое не удавалось ни одной женщине, даже самой опытной.

Но Дориан лишь крепче прижал девушку к себе, упиваясь теплом юного тела и неумелыми движениями невинных губ.

Он почувствовал, как Гвендолин вздрогнула, и все-таки не остановился… продолжал исследовать языком тайники ее рта… женские тайны, которые обещают так много…

Одурманенный близостью, запахом, прикосновениями, он погрузился в темноту. Гладил ее спину, чувствуя, как она вздрагивает, слыша шелест платья под его пальцами. А затем пропал окончательно, потому что Гвендолин ответила на ласки, словно делала это уже много раз, словно всегда принадлежала ему.

Тепло… мягкость… изгибы тела под шелком… запах женщины… ее кожа…

Дориан провел губами по бархатистой щеке, и Гвендолин вздохнула. Этот тихий вздох мгновенно воспламенил его. Пальцы сразу нащупали застежку…

– Если вы таким образом пытаетесь напугать меня, – донесся до него приглушенный голос, – то выбрали неверный путь.

Он замер и, подняв голову, взглянул на девушку. Открытые, но еще подернутые легкой дымкой зеленые глаза изучающе смотрели на него.

– У меня был приступ безумия, – сказал Дориан, зная, что его охрипший голос свидетельствует об обратном.

Кудрявые рыжие пряди выбились из замысловатой прически и в беспорядке падали на плечи, обрамляя раскрасневшееся лицо. Платье измялось.

Оступив назад, Дориан глядел на свои руки и боялся даже подумать, где бы они сейчас были и что бы он мог ими сделать с невинным, но страстным ребенком.

– Ты в своем уме? – гневно спросил он. – Почему не остановила меня? Разве ты не понимала, что я мог сделать?

Гвендолин одернула платье.

– Отлично понимала. Я прекрасно знаю, откуда берутся дети, как я и сказала маме, но она сочла материнским долгом объяснить мне все подробнее, – усмехнулась девушка, поправляя корсаж. – Признаюсь, она действительно сообщила несколько деталей, о которых я не подозревала, а Женевьева еще больше расширила мой кругозор.

Все не так просто, как я думала. Однако это не означает, милорд, что я отказываюсь от ваших уроков. Говорить о поцелуях – одно, а целоваться – совсем другое. На что вы смотрите? – Гвендолин оглядела себя, затем повернулась к Дориану спиной. – Пуговицы все застегнуты?

– Да!

«И слава Богу», – добавил он про себя.

Гвендолин улыбнулась. Рот у нее большой, он уже заметил это… и попробовал на вкус каждый его дюйм…

Дориан не помнил, чтобы она до этого улыбалась, иначе бы никогда не забыл нежного и сладостного изгиба губ, сулящего наслаждение.

Он не знал, как этому сопротивляться, как бороться с ней… и с самим собой. Не знал, как прогнать эту девушку, если больше всего на свете желал держать ее крепко-крепко.

Похоже, он ничего не знал.

Документ, который он должен подписать по известным причинам, заставил его вспомнить то, о чем ему хотелось забыть. Он пришел, чтобы испугать Гвендолин ради ее безопасности… и собственного спокойствия. Когда-то он наводил страх на всех отъявленных шлюх, а теперь не смог взволновать даже невинную девушку.

Когда-то мог. В прошедшем времени…

До того, как начались головные боли. До того, как болезнь заявила о себе.

Дориана охватила паника: связь между волей и действием, между телом и духом уже разрушена. Внешне он оставался сильным и здоровым, но распадающийся мозг лишил его силы воли.

Дориан отвернулся, чтобы Гвендолин не заметила его отчаяния. Он, конечно, справится. Просто все случилось так неожиданно.

– Ронсли, – сказала она, трогая Дориана за плечо.

Ему хотелось стряхнуть эту руку, но он не мог. Как не мог забыть о присутствии Гвендолин. Ее вкус еще оставался у него на губах, а ее запах продолжал дразнить его. Он вспомнил мягкий взгляд прекрасных глаз, улыбку… обещание тепла. А он был холодным, промерзшим до глубины души.

Слишком эгоистичным и слабым, чтобы позволить ей уйти.

Дориан накрыл ладонью ее руку.

– Я не хочу возвращаться в библиотеку, выслушивать их скучные речи, читать их проклятые документы, – сказал он. – Я подписал брачный договор. Ты получишь свою больницу. Этого достаточно. Я хочу жениться. Прямо сейчас.

– Я готова, – просто ответила Гвендолин. – И была готова уже несколько часов назад.

Дориан посмотрел на нее. Она улыбалась.

Обещание тепла…

Предложив ей руку, он повел ее к дому. Ему понадобилась вся его воля, чтобы не бежать. Наступал вечер с его благословенной темнотой. Очень скоро они поженятся, уйдут в его комнату, лягут в постель. А потом… Да поможет им Бог.

Он ввел Гвендолин в дом и поспешил в библиотеку, из полуоткрытой двери которой в темный коридор падала узкая полоска света.

Дориан обернулся, чтобы сказать невесте… и краем глаза заметил их – тоненькие, но отчетливые зигзаги…

Он моргнул, однако видение не исчезло, дьявольски извиваясь на самом краю поля зрения.

Дориан крепко зажмурился, потом открыл глаза, но зигзаги оказались на месте – неотвратимые и беспощадные.

Нет! Не сейчас! Он попытался отогнать их, хотя знал, что это бесполезно.

Они поблескивали, напоминая: «Скоро, очень скоро».

Глава 4

– Это твоя вина! – кричал на Хоскинса доктор Нибонс. – Я же говорил, что мой пациент не вынесет такой нагрузки. Я говорил, что его надо оберегать от любого нервного возбуждения. Никаких газет, никаких посетителей. Ты же помнишь, как на него подействовало сообщение о трагедии в Ронсли-Холле: три приступа за неделю. И все-таки ты впустил сюда чужих людей в то время, когда он был особенно уязвим. А сейчас…

– Чтобы жить в реальном мире, человек должен знать о нем, – возразил Хоскинс. – Приступы или не приступы, но для хозяина было облегчением узнать, что старый джентльмен больше не причинит ему неприятностей. А что касается чужих, то, думаю, я легко пойму разницу между друзьями и врагами. Даже если и нет, хотел бы я посмотреть, как вы захлопнете дверь перед леди Пембури… она ведь бабушка единственного друга моего хозяина. Может, не мое дело рассказывать ей о болезни милорда, однако я счел нужным заранее предупредить ее, что он не так здоров, как прежде, и его нервы не в порядке.

– А значит, его нельзя беспокоить, – рявкнул Нибонс.

– Не хочу вас обидеть, сэр, – ответил Хоскинс, – но первый раз вы увидели милорда совсем недавно и можете судить только о состоянии его здоровья. Вы не знаете ни характера, ни мыслей хозяина. А у меня было почти девять месяцев, чтобы понять и то и другое. Могу поклясться, что граф не желает, чтобы к нему относились как к чувствительной девице, падающей в обмороки. – Он взглянул на Гвендолин. – Не имел в виду ничего плохого, миледи.

– Я так и поняла. Кроме того, у меня ни разу в жизни не было обмороков.

Старый ветеран улыбнулся, а Нибонс вперил в девушку гневный взгляд.

Он ворчал на нее с тех пор, как осмотрел Дориана и встретился с ней в гостиной. Они даже несколько минут не разговаривали, давая остыть мгновенно вспыхнувшей обоюдной неприязни. Хоскинс тут же бросился на ее защиту, не подозревая, что она вполне справится сама.

Обмен любезностями между слугой и врачом дал Гвендолин дополнительные сведения, а она, видит Бог, нуждалась в любой информации, которую только могла получить.

Ибо граф явно не хотел рассказывать ей о своей болезни.

Гвендолин почувствовала неладное, когда они только вошли в дом. Потом, распоряжаясь подготовкой к свадьбе, она видела, как меняется граф, а к началу церемонии его голос стал монотонным, движения замедленными и осторожными, словно Дориан был стеклянным и мог разбиться в любую минуту.

Рука, надевающая ей на палец обручальное кольцо, была холодной, как у мертвеца, ногти почти белыми.

После церемонии, едва они подписали документы как муж и жена, Ронсли сослался на головную боль и ушел в свою комнату.

По его просьбе Гвендолин отослала родственников, сказав им, что графу нужен покой.

Первую брачную ночь он провел наедине с лауданумом, отказываясь впустить в спальню даже Хоскинса.

Утром Гвендолин сама отнесла ему завтрак, но когда постучала в дверь, граф крикнул, чтобы она оставила его в покое.

Так как слуги не проявляли беспокойства, она выждала до полудня, а затем послала за Нибонсом.

Когда тот вышел из спальни, граф тут же запер дверь, а Нибонс отказался обсуждать с ней состояние больного.

Гвендолин спокойно изучала доктора, игнорируя его неодобрение. Много лет врачи-мужчины грубили, ругались и осуждали ее.

– Я бы хотела знать, какую дозу лауданума вы ему прописали, – сказала она. – Мне не удалось попасть в комнату графа, чтобы проверить самой, и я очень беспокоюсь. Человек, страдающий от боли, легко забывает, когда и сколько он принял наркотика, к тому же лауданум ухудшает память.

– Прошу вас не учить меня делу, мадам, – напыщенно произнес Нибонс. – Я обсудил все достоинства и недостатки лечения с моим пациентом, и оно пойдет ему только на пользу, учитывая обстоятельства последнего времени. Одно потрясение за другим, включая поспешный брак с женщиной, которую он совершенно не знает.

По силе воздействия это равно удару молотком по голове.

– Я не заметила никаких симптомов шока, – возразила Гвендолин. – Единственное, что я увидела…

– Ах да, во время продолжительного знакомства с его светлостью, – сказал Нибонс, бросая ледяной взгляд на Хоскинса. – Миледи познакомилась с графом… когда?.. Почти тридцать шесть часов назад, не так ли?

Гвендолин подавила вздох. Так они ни к чему не придут. Нибонс совершенно не отличается от других знакомых ей врачей. За исключением Эвершема. Как они ненавидят отвечать на вопросы, как любят казаться таинственными и всезнающими! Хорошо, она тоже умеет играть в эту игру.

– Я заметила, что галлюцинации были очень короткими.

Нибонс застыл, потом взял себя в руки и настороженно посмотрел на нее.

Гвендолин не стала говорить ему о своей подготовке и о тех выводах, к которым пришла, заметив, как Ронсли заморгал, а потом сделал жест, будто пытался смахнуть паутину. Если Нибонс решил держать ее в неведении, она отплатит той же монетой.

Гвендолин послала ему самую любезную из своих улыбок:

– Разве его светлость не сказал вам, что я ведьма, сэр? Давайте не будем тратить драгоценное время. Вас наверняка ждут другие пациенты, а я должна вскипятить воду в котле и набрать побольше лягушачьих лапок.

Губы Нибонса превратились в одну зловещую полоску, и он, не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Гвендолин встретилась глазами с Хоскинсом.

– Про дозу не знаю, – ответил тот. – Могу только сказать, как выглядит флакон, а он не единственный.

Дориан очнулся от беспокойного сна с кошмарной болью: голова раскалывалась, желудок сжался, наполняя рот желчью.

Очень медленно и осторожно приподнявшись, он взял со столика флакон и поднес к губам.

Пусто.

Неужели он выпил все за одну ночь? Или в гнетущем тумане опия и боли прошло уже много ночей?

Какая разница…

Он снова видел серебристых червяков, которые окружали его со всех сторон, куда ни посмотри. Сквозь блестящую рябь, наплывающую на него, как волны призрачного моря, он следил за приготовлениями к свадьбе. В конце концов серебристые полоски исчезли, но в голову тут же вонзились раскаленные лезвия.

Вот почему мать говорила, что у призраков острые когти, и рвала на себе волосы, пытаясь избавиться от ужасающих когтей.

Даже ему трудно уговорить себя, что никаких призраков нет и это всего лишь плод больного воображения.

Как долго он сможет еще отличать воображаемое от действительности, сколько пройдет времени, пока он сочтет себя окруженным демонами и бросится на них в безумной ярости?

Этого не будет! Нибонс обещал, что лауданум успокоит его нервы, избавит от галлюцинаций и боли.

Дориан протянул руку к столику и достал фарфоровый цилиндр. Внутри на слое ваты лежал небольшой флакон.

Эликсир спокойствия. Может быть, вечного успокоения.

Вытащив бутылочку, Дориан поставил цилиндр на столик.

Он медлил не из страха перед вечностью, просто думал о той ведьме, о ее мягких губах и теле. Одного воспоминания оказалось достаточно, чтобы его мозг начал придумывать разные причины: если Дориан умрет прежде, чем брак станет настоящим, брачный договор могут аннулировать, и она не получит свою больницу… В конце концов его долг – произвести на свет наследника…

Но после смерти ни больница, ни судьба рода Камойзов не будут иметь для него значения. Так же как и эта девушка. Он умрет, и упаси его Бог оставить после себя потомство. Ребенок унаследует ту же болезнь и умрет такой же ужасной смертью.

Дориан открыл флакон.

– На твоем месте я бы проявила осторожность, – донесся из темноты знакомый голос. – Ты женат на ведьме. Вдруг я превратила это в приворотное зелье?

В комнате было темно как в аду. Он не видел Гвендолин, вообще ничего не видел за пеленой боли, но чувствовал ее запах. Странный экзотический аромат прорывался сквозь море боли и приводил его в чувство.

– Вдруг это снадобье превратит тебя в кота, – сказала Гвендолин.

Он не слышал ее шагов, но сильнее ощутил запах.

Жасмин? Сандаловое дерево?

Его ледяную руку обхватили теплые пальцы.

Дориан пытался заговорить, двигал губами, но не издал ни звука. Голову залила боль, а желудок свело от резкого спазма. Флакон выскользнул у него из рук.

– Мне плохо, – всхлипнул он. – Боже…

И тут почувствовал на коленях что-то холодное и круглое. Тазик.

Его тело затряслось, а потом он мог только держаться за края тазика и, опустив голову, механически подчиняться очередному спазму.

Его выворачивало наизнанку. Бесконечно. Не переставая…

И все это время он чувствовал на плечах теплые руки, слышал успокаивающее бормотание.

– Все в порядке. Этому не поможешь. Я знаю, рвота от головной боли. Противная штука, да? Длится часа ми, а потом вместо облегчения тебя начинает выворачивать наизнанку. Через минуту станет лучше. Вот все закончилось.

Дориану казалось, что прошла не минута, а вечность, и он уже мертв. Судороги прекратились, но у него не было сил поднять голову от таза.

Гвендолин подхватила его и, приподняв ему голову, поднесла к губам чашку. Он почувствовал запах мяты и чего-то неизвестного.

– Прополощи рот, – тихо приказала она.

Потом Гвендолин помогла ему снова лечь, и он, закрыв глаза, прислушивался к доносящимся звукам. Тазик исчез, а вместе с ним и отвратительный запах.

Через минуту Дориан почувствовал на лице прохладу влажной ткани. Нежно, быстро и тщательно Гвендолин вымыла его. Он знал, что должен протестовать, не ребенок же он, однако сил для этого не было.

Затем она ушла, казалось, надолго, и в ее отсутствие вернулась боль, не такая сильная, как прежде, но все же ощутимая.

На этот раз вместе с запахом духов появился и свет.

Свеча. Чуть приоткрыв глаза, Дориан смотрел, как приближается темная фигура, идет к камину и ставит на полку свечу.

Затем вернулась к кровати.

– Мне кажется, тебя еще что-то беспокоит, – тихо сказала Гвендолин, подходя к кровати. – Хотя не знаю, первичная ли это боль или результат от приема лауданума.

Дориан сразу вспомнил о флаконе, который она у него украла.

– Отдай мне лекарство, ведьма, – прохрипел он.

– Потом. Сейчас я лучше воспользуюсь заклинанием. Как ты думаешь, тебе удастся самому залезть в котел или мне позвать на помощь Хоскинса?

Ведьмин «котел» оказался горячей ванной, а заклинание – пузырем со льдом у него на голове.

Так, во всяком случае, он понял из ее объяснений.

Меньше всего ему хотелось вылезать из постели и тащиться в ванную, но тогда его отнесут вниз слуги. Подобного унижения он не мог стерпеть.

– Руки и ноги у тебя ледяные. – Она подала халат и стояла отвернувшись, пока Дориан в бешенстве натягивал его на себя. – А голова, наоборот, горит как в лихорадке. Значит, в организме нарушен баланс, и мы должны его восстановить.

Дориану было плевать на баланс, однако нельзя допустить, чтобы она видела его беспомощным. Поэтому он без ее помощи заковылял к двери и спустился по лестнице.

Ванная комната благоухала лавандой, в узких стенных нишах горели свечи.

Душистый пар, тепло и мягкий свет манили Дориана, и он шагнул к ванне, на дне и стенках которой были разложены полотенца.

В ароматном тепле его бессильная злость растаяла.

Он даже застонал, когда погрузился в горячую воду и она согрела его ноющее тело.

Почувствовав, как ему под голову кладут маленькую подушку, Дориан открыл глаза.

Господи, одурманенный теплом и душистой водой, он совершенно забыл про свою наготу… а ведь рядом ведьма.

– Сейчас тебе нужно только отмокать, – спокойно произнесла Гвендолин. – Откинься назад, а я сделаю все остальное.

Он не понял, что имелось в виду под остальным, и вздрогнул, когда ему на голову опустился пузырь со льдом.

– Я буду держать его, не волнуйся, он не упадет.

Но Дориана взволновало совсем другое. Ванна была не самой глубокой в мире, и он отчетливо видел свое мужское достоинство.

Хотя было уже поздно, он все-таки накинул на себя полотенце, придерживая его рукой, чтобы не всплыло. Тут же он услышал нечто похожее на смешок, однако не стал поднимать голову.

– У тебя нет ничего, чего бы я не видела раньше, – донесся до него голос ведьмы. – Правда, у детей или трупов, но, думаю, все представители мужского пола устроены одинаково.

Дориан откинулся на подушечку и закрыл глаза, пытаясь собрать кусочки головоломки. Больница… свои представления о работе. Подозрительная покладистость ее родственников. Бесстрашие. Тазик, как только он ему понадобился… Уверенность в себе.

Он начал кое-что понимать. У многих женщин есть навыки ухода за больными, и все же…

Он вернулся к ее последним словам. Конечно, не одна женщина видела обнаженных мальчиков, но… мужские трупы?

– И часто вы находились у смертного одра, мисс Адамс? – спросил он, не открывая глаз. Так ему легче думать: глаза все еще болели, хотя боль заметно ослабела.

– Я больше не мисс Адамс, – возразила Гвендолин. – Мы женаты, и не говори, что ты забыл.

– Ах да, как-то забыл. Видимо, из-за… мертвых тел. Меня очень интересуют ваши трупы, леди Ронсли.

– И меня тоже. Ты не поверишь, с какими пришлось столкнуться трудностями. Вообще-то найти свежий труп – задача почти невыполнимая, но это не причина, чтобы врачи-мужчины вели себя так эгоистично. Как можно чему-то научиться, если вам не разрешают присутствовать при вскрытии?

– Понятия не имею.

– Мне пришлось в конце концов поспорить с одним из студентов мистера Найтли. Этот идиот заявил, что я потеряю сознание, упаду на каменный пол и получу сотрясение мозга. А я поставила десять фунтов, что ничего такого не произойдет. В результате он сам развалился на части. – В ее голосе слышалась нотка гордости. – Убрав с дороги бесчувственное тело, чтобы случайно не наступить на него, я сама продолжила вскрытие. Это было в высшей степени интересно. Нельзя узнать так много, изучая живых.

– Какое разочарование, – пробормотал Дориан.

– Вот именно. Я ожидала, что будет достаточно проявить себя один раз, так нет! Этот раз оказался первым и последним, когда я держала в руках инструменты. Я добилась только разрешения присутствовать на вскрытиях, да и то в строжайшей тайне от моей семьи. Даже с больными, живыми, разумеется, людьми, я не могла доказать свою компетентность. Когда дежурил, мистер Найтли, я имела право лишь помогать ему. Он приказывал, а бедная девушка обязана безропотно подчиняться, хотя его рекомендации основывались на давно устаревших теориях.

Вчера Дориан выскочил бы из ванны и побежал топиться в болоте. Но сегодня, хотя часть разума твердила, что бегство – лучший выход, ему было так тепло, так уютно…

Поэтому он сказал довольно мягко:

– Неудивительно, что ты ухватилась за возможность иметь собственного больного.

«А потом и собственный труп», – добавил он мысленно. Особого значения это не имело. Если она решит вскрыть его бренные останки, он не сможет возражать.

Гвендолин промолчала. Дориан лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь душистым туманом. Ее запах тоже присутствовал, смешиваясь с ароматом лаванды. То ли от этого запаха, то ли от перенесенных страданий он чувствовал легкое головокружение.

– Я, конечно, не считаю всех докторов глупцами, – сказала в конце концов Гвендолин, – но вряд ли Абонвиль может в них разобраться. Берти еще хуже. Он наверняка послал бы за специалистами из Лондона и Эдинбурга, а у него талант делать все шиворот-навыворот.

– Понимаю, ты пришла меня спасти.

– От ненормальных врачей, – быстро сказала Гвендолин – Я не волшебница и понимаю, что далеко не все мозговые заболевания излечимы. Правда, мне ничего не известно о твоей болезни, – добавила она раздраженно. – Мистер Нибонс даже рта не раскрыл, и я бы только потеряла время, если бы начала с ним спорить. К тому же слова редко помогают; мне придется опять доказывать свою компетентность.

Дориан вспомнил, как быстро и умело она вытащила его из болота, вспомнил спокойствие, с каким она встретила его попытки напугать ее, и квалифицированную помощь, которую оказала ему всего несколько минут назад.

Он давно уже не чувствовал такого покоя, такого умиротворения. Да и было ли оно у него хоть когда-нибудь?

Он постоянно злился на себя за свою слабость, ненавидел деда, который, как и упомянутые Гвендолин врачи, не терпел возражений.

– Дориан открыл глаза и медленно повернул голову.

Девушка придерживала на его голове пузырь со льдом, поглядывая на него спокойными зелеными глазами.

Действительно ли она спокойна или просто научилась скрывать эмоции, общаясь с людьми, которые не доверяли ей? Он-то знал, чего стоит подобное обучение.

– Влага творит чудеса с твоими волосами, – тихо сказал он. – Все эти маленькие кудряшки и завитки встают дыбом, образуя рыжее облако. Даже в сухом воздухе они кажутся живыми. Мужчины-врачи наверняка тоже удивляются. Немудрено, что они не обращают внимания на твои слова.

– Такие пустяки не должны отвлекать их от главного, – возразила Гвендолин. – Это непрофессионально.

– Мужчины, как правило, не слишком умны, – заметил Дориан. – Никакой логики. У мужчин бывают свои великие моменты, но нас так легко отвлечь.

«Меня уж точно», – добавил он про себя.

Пропитавшиеся влагой завитки спадали Гвендолин на уши. Ему хотелось отбросить эти пряди назад, провести языком по изящному контуру ее ушек. Где бы могли оказаться его язык или губы…

Взгляд Дориана скользнул по вырезу ее платья и ниже, где намокшая ткань липла к груди.

«Моя», – подумал он. А потом уже вообще больше не думал.

– Некоторых мужчин легко отвлечь, – сказала Гвендолин. – Тебя, например.

Если бы он не так остро чувствовал ее присутствие, то не заметил бы, как дрогнул ее голос.

– Я же сумасшедший.

То, что он сейчас испытывал, вполне могло называться помешательством. Под полотенцем к жизни пробудилась та часть его тела, которая никогда не слушала голос разума.

– Это лечение должно оказывать усыпляющее действие. – Нахмурившись, Гвендолин изучала его лицо.

Она казалась озадаченной, и в других обстоятельствах это позабавило бы Дориана, но только не сейчас.

Гвендолин сидела на краю ванны, он думал лишь о том, что у нее под платьем, и осторожно положил руку в сантиметре от ее платья.

– Лечение? – переспросил он. – А разве это не заклинание?

– Да, видимо, мне не хватило глаз тритона. Я полагала, ты должен ощущать приятную сонливость.

– Мой мозг уже дремлет.

Он коснулся пальцами складок муслина, и Гвендолин обратила внимание на руку, играющую тонкой материей.

– У тебя же болит голова.

– Сейчас это не так уж важно.

Хотя боль не ушла, его больше занимало то, что находится под муслином.

Мягкие кожаные туфельки… изящные щиколотки…

– А где чулки? Где ваши чулки, леди Ронсли?

– Я их сняла, – призналась Гвендолин. – Они ужасно дорогие… из Парижа… Мне не хотелось их порвать, когда я буду лезть в окно.

– Ты лезла в окно? – Дориан коснулся ее щиколотки, не в силах оторвать от нее глаз.

– Чтобы попасть в твою комнату. Я боялась, что ты можешь принять слишком большую дозу, и оказалась права.

Раствор в том флаконе был слишком концентрированным.

«Ну конечно, – вспомнил Дориан. – Она же говорила, что не позволит мне умереть до свадьбы, а теперь, видимо, решила не дать мне умереть до того, как я исполню свои супружеские обязанности».

Он и сам не хотел умирать до этого, черт побери его черную душу.

– Ты кинулась меня спасать, – произнес Дориан.

– Я должна была что-то сделать. Вскрывать замки я не умею, а ломать дверь – значит устроить жуткий шум, поэтому я выбрала окно. У вас не замерзнет рука, милорд?

– Нет. – Он погладил ее щиколотку. – Разве тебе она кажется холодной?

– Не могу разобрать, это твоя рука или моя нога? – Гвендолин сглотнула. – Мне очень тепло.

Дориан немного поднял юбку, и его рука скользнула вверх по той гладкой поверхности, которую исследовала.

«Она хотела получить больницу, – напомнил он себе, – и была готова заплатить за это любую цену».

А он хотел провести губами по дьявольски красивой ноге… выше… до самого конца… Взгляд метнулся к ее диким рыжим кудрям, и мозг услужливо нарисовал картину того, что Дориан увидит в конце путешествия.

Встретившись с ее взглядом, он окончательно потерял над собой контроль и обнял Гвендолин за талию. После теплой воды ему стало холодно.

– Ты простудишься. Сейчас я дам тебе сухое полотенце.

– Нет, иди сюда, – хрипло сказал он.

Не дожидаясь ответа, Дориан обнял ее мокрыми руками, на секунду прижал к себе, а потом опустился вместе с нею в ванну. Когда пахнущая лавандой вода сомкнулась над ними, его губы нашли ее рот, и он без всякой надежды на спасение утонул в пучине многообещающего тепла.

«В высшей степени непрофессионально, – ругала себя Гвендолин, обнимая мужа за шею, – ведь сексуальное возбуждение усиливает головную боль».

К сожалению, в медицинской литературе не упоминалось о лекарстве для охваченного страстью врача. Да и существует ли противоядие, если даже от легких прикосновений пациента у нее учащается пульс и с ужасающей быстротой повышается температура. Какое средство может ослабить сладостное воздействие его губ, какой волшебный эликсир спасет ее от дьявольского искушения, которое она испытала, когда язык мужа скользнул в ее рот.

Гвендолин чувствовала, что погрузилась в воду по самые плечи, а платье вздулось некрасивым пузырем, однако не смогла в должной степени вернуть себе научную объективность, чтобы предпринять нечто радикальное.

Она была слишком занята исследованием обнаженного тела и не могла удержать свои руки, которые гладили сильные плечи и широкую грудь мужа.

Но этого Гвендолин было недостаточно. Она не могла противиться желанию ощутить на вкус эту гладкую, скользкую от воды кожу. Она провела губами по подбородку мужа, затем по шее, а руки продолжали изучать его великолепную анатомию.

– О, дельтовидная мышца… большая грудная… – ошеломленно бормотала она. – Так… превосходно… развиты.

Она чувствовала, что прикосновения Дориана становятся все интимнее, и виной тому ее неприличное поведение, но ласки мужа лишь подстегивали ее.

Гвендолин ощущала на груди тяжесть его рук и подалась к нему в поисках большего. Он осыпал ее поцелуями, жар которых проникал сквозь кожу, заставляя дрожать от нетерпения. Дориан коснулся языком ее уха… С ума сойти.

Она уже не владела собой и с такой силой прижалась к мужу, что тот издал какой-то животный стон.

Но это была еще не та желанная близость. Вода… одежда… все мешало ей.

– Сделай что-нибудь, – взмолилась она, сражаясь с мокрым платьем. – Сними его! Я больше не вынесу. – Она почувствовала, как его пальцы дергают шнурки на спине. – Ты не развяжешь их. Рви.

– Подожди. Успокойся, – хрипло сказал Дориан, но она уже гладила его по животу. – Гвендолин, ради Бога.

– Быстрее.

– Подожди. – Он закрыл ей рот поцелуем, усмиряя ее безумный пыл.

Гвендолин не оторвалась от его губ, даже когда он выносил ее на руках из ванны и укладывал на влажные полотенца.

Открыв наконец глаза, она встретилась с пылающим золотистым взглядом. Дориан склонился над ней и гладил ее бедра. Его влажная кожа блестела, с длинных черных волос текла вода.

Гвендолин завороженно смотрела, как он потянулся к вырезу ее платья и одним махом разорвал ткань до пояса.

– Довольна теперь, ведьма? – прошептал он.

– Да. – Гвендолин притянула мужа к себе, отчаянно желая вновь ощутить прикосновение его тела.

Горячие быстрые поцелуи ласкали ее брови, нос, щеки, подбородок, спускались по шее к груди, прогоняя минутное оцепенение и возвращая прежний огонь.

Она запустила пальцы в волосы Дориана, ей хотелось большего, только она не понимала, чего.

Его губы обхватили тугой сосок, и будто молния пронзила тело Гвендолин, посылая разряды под кожу… и куда-то глубоко внутрь.

Это была дикая, темная пучина ощущений, и Дориан безжалостно погружал ее туда с помощью рук, губ, прерывающегося голоса.

Остатки платья отлетели прочь вместе с последними крупицами ее разума. Гвендолин воспринимала только возбуждающий запах мужа, греховный вкус его тела и силу мышц под горячей кожей.

Ей хотелось, чтобы он стал частью ее тела. Даже когда рука Дориана устроилась у нее между ног в самом укромном месте, она сочла это недостаточным и выгнулась дугой, требуя большего.

Ласки становились все интимнее, заставляя Гвендолин стонать и корчиться, но ей было мало. Пальцы Дориана уже проникли внутрь, по ее телу сладостной волной прокатились горячие судороги… и этого ей тоже было недостаточно.

Гвендолин замерла на краю пропасти, испытывая дикое наслаждение и безрассудную жажду чего-то еще, большего.

– Боже мой, – всхлипнула она, извиваясь словно помешанная, какой она сейчас и была. – Сделай это.

Пожалуйста.

– Скоро. Ты не готова. Это у тебя первый…

– Быстрее! – Почувствовав упершуюся ей в бедра возбужденную плоть, она впилась ногтями в руку Дориана. – Ну же!

Тот сбросил ее руку, но Гвендолин не могла остановиться, ее пальцы скользнули в то место, куда вел их инстинкт.

– О Боже мой!

– Остановись, Гвен, не торопи меня. Я сделаю тебе больно, и ты…

– Господи, он такой большой… сильный… и живой…

Гвендолин сама не понимала, что говорит. Она с удивлением гладила бархатистую поверхность, слышала какой-то сдавленный звук, снова ощутила ласки мужа, которые вели ее к пылающему безумию и удовольствию на грани непознанного.

Потом один быстрый толчок – и острая боль вернула Гвендолин к реальности.

– Бог мой! – выдохнула она.

Он такой огромный. Но ей не было неприятно. В общем, нет.

– Я говорил, что сделаю тебе больно.

Гвендолин услышала отчаяние в голосе мужа и обругала себя. В первый раз всегда больно, ей не следовало об атом забывать, а теперь Дориан подумает, что надолго испугал ее.

– Только сначала, – прошептала она. – Это нормально. Ты не должен из-за меня останавливаться.

– Дальше будет не лучше.

– Тогда поцелуй меня, чтобы я забыла об остальном.

Запустив пальцы в его черную гриву, она притянула к себе голову мужа.

Страстные поцелуи и отчаянное желание Дориана снова бросили ее во власть дьявольских чувств, а боль и напряжение скоро растаяли.

Он начал двигаться, сначала медленно, затем все быстрее. Гвендолин интуитивно отвечала ему, с радостью чувствуя, что они стали единым целым. Именно это и было ей нужно: взять его с собой на границу первозданного хаоса… дальше… к последней сияющей вспышке желания… к сладостной темноте высвобождения.

Глава 5

Через некоторое время оба почувствовали страшный голод и по пути из ванной заглянули в кладовую. В спальне Дориана они мгновенно расправились с целым подносом бутербродов, и теперь Гвендолин сидела на кровати, завернувшись в халат мужа, а граф полулежал на подушках, укрытый одеялом. – Хотя ванна, занятие любовью и еда существенно улучшили его настроение, он еще не успокоился. Гвендолин чувствовала взгляды мужа, которые тот исподтишка бросал на нее. Ей очень хотелось знать причину его тревоги, ибо она уже начала понимать его характер.

Готовясь к неминуемой смерти в зыбучих песках, он гнал ее, поскольку боялся, что она тоже может упасть в трясину.

Он добровольно отдавал себя на суд медицинской комиссии с перспективой неминуемо оказаться в сумасшедшем доме, лишь бы не подвергать ее ужасу брака с неизлечимо больным.

Хотя его предупредили о смертельной опасности бесконтрольного употребления лауданума, он заперся в спальне, чтобы она не видела его мучений.

Короче, граф Ронсли всеми силами защищал ее от неприятностей.

И вряд ли она его переоценивала. После долгого общения с отцом, братьями и кузенами она знала этот особый, чисто мужской недостаток.

Однако психологические изыски не помогли вернуть объективность, которой так гордилась Гвендолин. При одном взгляде на мужа она совершенно теряла голову, вспоминая, что делали с ней его чувственный рот, сильные изящные руки и мускулистое тело. Ее мозг вместе с сердцем и другими органами превращался в желе, .

– Тебе не стоит здесь оставаться, – привел ее в чувство голос мужа.

От его холодной вежливости у Гвендолин упало сердце. Она догадывалась, почему он гонит ее. Наверное, после случившегося в ванной Дориан раздумывал, как бы повежливее сообщить, что он больше не хочет иметь ничего подобного.

«Тебя и прежде много раз отсылали прочь, а ты еще жива», – напомнила себе Гвендолин. Лицо у нее пылало, но голос оставался спокойным.

– Понимаю. Это ужасно, я никогда в жизни не реагировала таким образом – ни на кого. Не то чтобы у меня было много возможностей, – поспешно добавила она. – Я не кокетка, да и времени на поклонников у меня почти не было. Я бы вообще не стала терять на них время, но девушки обязаны Появляться в свете, к тому же мужчины считают, что женщины все одинаковые, и нужно им подыгрывать. Хотя, должна признаться, мне было любопытно узнать, как за тобой ухаживают и целуются.

Однако это и вполовину не так захватывающе, как, скажем, книга мистера Кальперера о лекарственных травах.

Если бы с тобой я испытывала то же самое, тогда, наверное, вела бы себя более прилично, занималась бы медицинскими проблемами и не вызывала бы у тебя неприязни.

Только я не могла вести себя прилично, и мне очень стыдно.

Но я совсем не хотела раздражать тебя.

– Гвендолин, ты вовсе не раздражала Меня. Клянусь честью. – В голосе Дориана слышалось удивление, и она замерла, глядя ему в глаза. – С чего ты взяла, что я недоволен? Я почти изнасиловал тебя.

Господи, ну как она могла быть такой глупой? Ведь муж недоволен собой, а не ею. Это снова его желание защитить более слабого.

Гвендолин попыталась вспомнить, что говорила Женевьева о мужчинах и о первой брачной ночи, однако в ее мозгу царил хаос.

– О нет, все не так, – заверила она мужа. – Ты был очень нежен, я благодарна тебе за это, правда. Мне не следовало приказывать как генерал: «Сделай то. Сделай это. Быстрее». На меня что-то нашло.

– Это «что-то» – твой похотливый супруг, – мрачно сказал Дориан. – Чего я не должен был себе позволять.

– Мы ведь муж и жена, – возразила Гвендолин. – Ты имеешь право, а я получила удовольствие и… – Она прижала ладони к пылающим щекам, но лукавить не стала:

– Я рада, что вы были похотливым, милорд, иначе вы бы страшно меня разочаровали, поскольку я хотела отдаться вам с тех пор… Ну, точно не помню, хотя наверняка после того, как ты меня поцеловал. И ради Бога, не надо меня жалеть.

– Наш брак предполагал лишь деловое соглашение.

Никто не обязан знать, выполняются ли супружеские обязанности или нет. Твое положение сейчас достаточно прочное, и я не должен был прикасаться к тебе. Ты неопытна, не умеешь скрывать свои чувства, и у тебя слишком доброе сердце.

– Значит, ты беспокоишься о том, что к деловому соглашению будут примешаны мои чувства?

– Они уже примешаны, – сказал Дориан. – Ты сама только что призналась. Хотя это видно по тому, как ты на меня смотришь.

«Боже мой, неужели я так несдержанна?»

Конечно, в отличие от Женевьевы и кузины Джессики она лишена утонченности, зато у нее оставались еще здравый смысл и чувство юмора, которые пришли ей на помощь.

– Имеешь в виду, что я похожа на влюбленную школьницу?

– Да.

– А чего ты ждал? С твоей-то красотой.

– Я неизлечимо болен. Мой мозг разрушается, и через несколько месяцев я стану гниющим трупом.

– Знаю, но ты еще не безумен, а если это случится, ты будешь не первым сумасшедшим, с которым я имела дело, и уж точно не первым увиденным мною трупом.

– Однако ты не выходила за них замуж. И не спала с ними! Проклятие! – Дориан отшвырнул в сторону одеяло и голым подошел к окну. – Я не хотел быть даже твоим пациентом, а стал твоим любовником. Ты поддалась чувствам, и это ужасно.

Он бы не счел это ужасным, если мог видеть себя сейчас: красивый, высокий и сильный мужчина.

– Ты же говорил, что провидение никому не обещает вечного счастья, – возразила Гвендолин. – И тем более не дает каждому то, чего он желает. Провидение ведь не создало меня мужчиной, чтобы я могла стать врачом. – Она подошла к мужу. – Но сейчас я не жалею, что родилась женщиной. Ты заставил меня радоваться этому, а я достаточно практична и эгоистична, чтобы наслаждаться жизнью пока могу.

– О, Гвен!

Да, времени у нее осталось не так много. Его застывшее лицо и отчаяние в голосе сказали ей, что дела обстоят хуже, чем она думала.

«Но это в будущем», – напомнила себе Гвендолин и положила руку на грудь мужа.

– У нас впереди ночь, – тихо сказала она.

Он заставил ее радоваться тому, что она женщина.

«У нас впереди ночь», – сказала она.

Даже святой Петр, окруженный мучениками и ангелами, не смог бы устоять перед Гвендолин, а захлопнув за собой тяжелые врата рая и схватив ее в объятия, положил бы свое тело и душу (пусть даже вечную) на то, чтобы сделать ее счастливой.

Поэтому Дориан отнес свою жену на кровать и занялся с ней любовью, снова испытывая восторг оттого, что его любят, хотят, доверяют ему. Потом он лежал без сна, держа в объятиях заснувшую графиню и не зная, жив он или мертв, ибо не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал такое умиротворение.

И только под утро Дориан осознал причину своего блаженного спокойствия: ведь никогда в жизни он не сделал ничего хорошего другим людям. Он лишь представлял, как спасет мать, возьмет на континент, где ей не нужно будет лгать и притворяться. А когда соизволил навестить ее в Дартмуре, то даже не обратил внимания на ее прозрачные намеки и вернулся к своей веселой жизни.

Если бы он понял, остался бы здесь, помог бы отцу ухаживать за ней, они сумели бы обмануть деда и «специалистов» из Лондона. В клинике тоже все могло обвернуться иначе, ему надо было сыграть на дьявольской гордости деда и его чувстве долга. Раз мать в течение многих лет обманывала старого тирана, то и у него это получилось бы.

Даже после скандала ему не следовало в приступе детской истерики уезжать из Ронсли-Холла, может, тогда он чего-нибудь и добился бы. Используя деньги и влияние графа, продолжил бы, например, образование или занялся бы политикой.

Все умирают, кто-то раньше, кто-то позже, и нечего тут хныкать. Но горько прощаться с жизнью, сожалея об упущенных возможностях.

Именно это и тревожило его последние несколько месяцев.

Сейчас душа у него спокойна.

Благодаря жене.

Он сделал Гвендолин счастливой, заставил простить Господа за то, что тот сотворил ее женщиной, а это немалое достижение. Ведь она хочет быть врачом и, что не менее важно, использует деньги и влияние графа Ронсли на благие цели.

«Очень хорошо, – мысленно сказал ей Дориан. – Я не в состоянии выдать тебе врачебный диплом, но дам то, что могу».

После завтрака он повез жену на болота, куда ездил с матерью восемь лет назад.

Он помог Гвендолин спешиться, ограничив себя лишь коротким поцелуем, отвел к валуну у края тропы. Дориан положил на холодный камень свой сюртук и предложил ей сесть.

– Прошлой ночью ты сказала, что я не первый сумасшедший в твоей жизни, – начал он.

– Именно так, – откликнулась Гвендолин. – Доктор Эвершем, к которому перешла практика мистера Найтли, особо интересовался невралгическими заболеваниями и несколько раз позволил мне ассистировать. Конечно, не все пациенты были лишены разума, однако мисс Вэа считала себя одновременно шестью разными людьми, у мистера Бауеза случались дикие приступы, а миссис Пиблз… да покоится ее душа в мире…

– О деталях расскажешь позже, – прервал ее Дориан. – Я только хотел удостовериться, что понял тебя правильно. Боюсь, я был не слишком внимателен. Извини, со времени твоего приезда я постоянно отвлекаюсь.

– Не говори так! – воскликнула Гвендолин. – За исключением мистера Эвершема ты единственный мужчина, который воспринимает меня как врача. Ты не смеялся над моим желанием построить больницу, тебя не испугали рассказы о вскрытии трупов. – И, помолчав, добавила:

– Правда, ты слишком заботлив, но это благородная черта твоего характера.

– Слишком заботлив? – повторил Дориан.

Гвендолин кивнула.

– Ты хочешь защитить меня от неприятностей. С одной стороны, очень мило, когда с тобой носятся, а с другой – это слегка раздражает.

Дориан понимал раздражение жены. Гвендолин не нравилось, что ее держат в неведении относительно его болезни. Он обращался с нею как с глупой женщиной, то есть не лучше остальных мужчин.

– Так я и думал. – Он скрестил руки за спиной, борясь с желанием схватить ее в объятия и проявить «излишнюю заботу». – У тебя медицинский ум, ты смотришь на вещи иначе, чем мы, неспециалисты. Для тебя болезнь – объект изучения, а пациенты – источник знаний. Их нездоровье не вызывает у тебя отвращения, так же как у меня диалоги Цицерона. – Дориан слегка покраснел. – Знаешь, я когда-то считал себя филологом-классиком.

– Знаю. – В ее зеленых глазах было восхищение. – Берти говорил, ты шел первым.

– Да, я не только красивый малый, – усмехнулся Дориан. – У меня к тому же есть… был… ум. Я тоже строил планы на будущее. Которые оказались… не слишком продуманными, и все закончилось… довольно плачевно.

Глупо чувствовать неловкость, ведь он собрался рассказать жене о себе. Она должна знать факты, все факты, чтобы принять обоснованное решение о своем будущем. Ее привязанность к нему – лишь слепое увлечение новобрачной, ответ на телесную страсть, которая влечет их друг к другу. Если, узнав обо всем, она захочет уйти, то сможет быстро успокоиться. Если же предпочтет остаться, то по крайней мере осознанно. Из уважения к ее характеру и уму он даст ей возможность сделать выбор, а потом, согласно ее решению, будет жить… и умирать.

– Дориан?

Как нежно Гвендолин произносит его имя. Он навсегда запомнит это… во всяком случае, пока работает его мозг.

Дориан с улыбкой повернулся к жене.

– Тебе хочется узнать подробности моей болезни, – сказал он. – Я пытался сообразить, с чего начать.

Восхищение в ее зеленых глазах тут же исчезло, они мгновенно стали изучающе-внимательными, что так заинтриговало Дориана при первой встрече с Гвендолин.

– Спасибо, дорогой. – Голос тоже звучал по-деловому спокойно. – Если не возражаешь, мне бы хотелось, чтобы ты начал со своей матери.

После ужина Гвендолин составляла в библиотеке список книг по медицине, которые надо привезти из дома.

Дориан устроился у камина с томиком стихов.

Она знала, как ему было трудно говорить о прошлом, но он слишком долго все держал в себе. В таких случаях люди, как правило, склонны преувеличивать масштабы своих проблем, а медицинское невежество Дориана лишь усугубило положение.

Например, описанные им зрительные химеры являлись обычным симптомом при ряде невралгических заболеваний, а вовсе не психическим отклонением, как думал он. Более того, Дориан не понимал состояния матери и не знал, как трудно общаться с психически больными людьми. Не понимал он и того, что зачастую врачи только после смерти пациента узнают о физическом поражении мозга. К тому же мистер Борсон вряд ли показал себя достаточно компетентным в случае миссис Камойз.

Почувствовав взгляд жены, Дориан поднял голову.

– Сейчас у тебя вид озабоченного доктора, – сказал он. – Может, я бессознательно пускаю изо рта пузыри?

– Я думала о твоей матери, – призналась Гвендолин. – О ее волосах. Мне кажется, стрижка была не единственным выходом из положения.

– Видимо, ничего другого не оставалось, – медленно произнес Дориан. – По словам отца и дяди, она вырывала их с корнем, даже не понимая, что это ее собственные волосы, и принимала их за когти, воображаемых демонов. – Гвендолин подошла к мужу и погладила его по голове. Тот улыбнулся. – Разрешаю тебе остричь мои космы, Гвен. Мне надо было сделать это месяц назад… или к свадьбе.

– Но я не хочу обрезать твои волосы.

– Я их отрастил не из-за глупой прихоти. У меня были на то причины, хотя сейчас они кажутся пустяковыми.

– Наверное, ты сделал это назло деду. Будь он моим родственником, я бы непременно сотворила что-то ему назло. – Гвендолин подумала минуту. – Я бы надела брюки.

– О нет, – засмеялся Дориан, – до подобной наглости я не доходил. Уехав в Лондон, я боялся, что меня там кто-нибудь узнает и сообщит деду, а он накажет мою квартирную хозяйку и работодателей за их помощь… врагу.

Он рассказал жене, как работал с утра до вечера в доках. Так вот откуда его мускулы, которые очень удивляли Гвендолин. Атлетическое сложение редко встречалось у аристократов, хотя было обычным у рабочих.

– Эксцентричная, возможно, опасная внешность отпугивала любопытных, – продолжал Дориан, – и мешала им совать нос в мои дела. А развлечения подобного рода были весьма популярны в Дартмуре, по всяком случае, до последнего времени.

– Я рада, что ты остался непрактичным и не подстригся к свадьбе, – призналась Гвендолин. – Черная грива очень подходит к твоей экзотичной внешности. Ты не похож на англичанина, по крайней мере на типичного англичанина.

Она замолчала и, лукаво поглядывая на мужа, усмехнулась. Тот схватил ее за руку, притянул к себе и усадил на колени.

– Лучше не смейтесь надо мной, доктор Гвендолин, – сурово заметил он. – Мы, сумасшедшие, этого не любим.

– Я подумала о Джессике и ее муже, – сказала Гвендолин. – Дейн ведь тоже выглядит необычно. У нас с кузиной, очевидно, сходные вкусы.

– Безусловно. Ей нравятся великаны, а тебе – сумасшедшие.

– Я люблю тебя, – ответила Гвендолин, прижимаясь к мужу.

– Интересно, как ты ухитряешься меня любить? – рассуждал Дориан. – Прошлым вечером я разглагольствовал только о болезни и сумасшедших домах, а ты слушала это как стихи и чуть ли не умирала от восторга.

Жаль, что в моей библиотеке нет медицинских трактатов.

Если бы я прочел оттуда пару абзацев, ты, без сомнения, тут же воспылала бы страстью и начала срывать с меня одежду.

«Тебе достаточно для этого просто сидеть здесь», – подумала Гвендолин.

– Тебе это понравилось бы?

– Срывание одежды? Разумеется. – Нагнувшись к ее уху, Дориан прошептал:

– Я ведь психически неуравновешенный.

Она посмотрела на дверь:

– А если сюда войдет Хоскинс?

– Мы сошлемся на новый метод лечения.

За смешинками в его глазах уже проглядывала необузданная страсть. Когда-нибудь, увы, скоро, эта необузданность станет опасной… может, смертельно опасной.

Но она еще успеет подумать об этом в тот злополучный день. А пока она счастлива в объятиях мужа. Гвендолин прижала его руку к своей груди.

– Прикоснись ко мне, – прошептала она. – Сделай и меня сумасшедшей.

За завтраком она вдруг увидела, как Дориан мигнул, помахал рукой у лица и, осознав свой непроизвольный жест, засмеялся:

– Думаю, это называется рефлексом.

– Ложись в постель, я дам тебе лауданум, и ты даже не почувствуешь, когда начнется головная боль.

Дориан безропотно встал из-за стола и прошел следом за ней в спальню. Помогая ему раздеться, она заметила, что зрение у него в порядке, раз он безошибочно нашел и ласкал ее грудь, пока Гвендолин развязывала ему галстук.

– Ты, кажется, в очень веселом настроении, – сказала она, когда наконец уложила мужа под одеяло. – Не зная всех обстоятельств, можно подумать, что милорд таким образом заманивал меня в спальню.

– Я бы тоже хотел, чтобы это было уловкой, но проклятые штуки уже здесь и подмигивают. Ты права, Гвен, на призраков они не похожи. Твое описание лучше:

«Как будто натыкаешься на фонарный столб, сначала в глазах звезды, а потом возникает боль». Хотелось бы знать, на что я наткнулся.

Гвендолин знала ответ.

«Я же говорил, что его надо оберегать от нервного возбуждения», – сказал ей Нибонс.

Он был настоящим врачом, с многолетним опытом, и понимал болезнь, так как долго лечил мать Дориана.

«Ты помнишь, что с ним произошло, когда он узнал о трагедии в Ронсли-Холле: три приступа за неделю».

Вспомнив вчерашний разговор с мужем, Гвендолин почувствовала угрызения совести.

– Я знаю, в чем дело, – сказала она. – Я заставила тебя говорить о самом болезненном в твоей жизни.

Причем не довольствовалась общей картиной, а выпытывала мельчайшие подробности, даже результаты вскрытия твоей матери. Я должна была сообразить, что для тебя это слишком большая нагрузка. Как я могла забыть столь элементарные вещи? Удивляюсь, куда только делись мои мозги?

Она привстала, собираясь идти за лекарством, но Дориан удержал ее за рукав.

– А меня удивляет, куда они делись сейчас. Ты все перепутала, Гвен. Вчерашний разговор принес мне только облегчение. Сядь.

– Я должна принести лауданум.

– Не нужно. Во всяком случае, пока. Раньше я принимал его лишь потому, что не доверял себе. Но я доверяю тебе. Ведь кажется, я не первый сумасшедший в твоей жизни. Ты сама знаешь, когда меня надо будет приводить в бесчувственное состояние.

– Боль невыносима, – возразила Гвендолин, – и я не могу тебе позволить терпеть ее. Я обязана что-то сделать, Дориан. – Когда тот закрыл глаза, она с трудом заставила себя говорить спокойно:

– Боль началась, да?

– Я не хочу отуплять себя наркотиком, – сказал Дориан. – Пусть моя голова будет ясной. Даже если я стану физически недееспособным, у меня хотя бы останется возможность соображать. Пока смогу.

Гвендолин приказала себе забыть о чувстве вины, которое в данной ситуации ему вряд ли поможет. Она приехала сюда без особых надежд, собираясь изучить заболевание графа Ронсли и по возможности облегчить его страдания. Она не питала никаких иллюзий. Разве ей под силу исцелить то, о чем медицинская наука имела лишь смутное Представление, и уж абсолютно не знала, как это лечить.

Но она не ожидала, что с первого взгляда полюбит графа Ронсли. Теперь ей придется жить с этим чувством всю жизнь. Однако нельзя позволить эмоциям руководить собой и искушать бесплодной надеждой на чудо. Она должна только слушать мужа, выяснять его потребности и по возможности удовлетворять их.

– Ты хочешь думать? – неодобрительно спросила она.

– Да. О матери и о том, что ты сказала о ней. О моем деде. О врачах. О сумасшедшем доме. – Дориан прижал большой палец к виску. – Вряд ли у меня разорвался сосуд, хотя передо мной проходит вся моя жизнь. И она начинает приобретать смысл.

Гвендолин безжалостно подавила тревогу.

– Хорошо, – спокойно произнесла она. – Никаких успокоительных. Вместо них попробуем стимуляторы.

Гвендолин дала ему кофе. Очень крепкий.

Спустя два часа, за которые Дориан выпил несколько чашек, он уже чувствовал себя отлично, а Гвендолин смотрела на него как на восставшего из мертвых. Скрестив руки на груди, она наблюдала за одевающимся мужем, и на ее лице было почти комическое выражение тревоги и удивления.

– Я начинаю подозревать, что ты решила, будто у меня действительно разорвался сосуд, – усмехнулся Дориан, застегивая брюки.

– Ничего не понимаю. – сказала Гвендолин. – Честно говоря, я в замешательстве. Приступ длился всего два часа. С медицинской точки зрения в этом нет никакого смысла.

– Я же говорил тебе, что после четвертой чашки давление уменьшилось, словно мою голову вынули из шлема. Может, кофе вымыл давление из организма… – Дориан ухмыльнулся. – ..в ночной горшок.

– Он действительно обладает мочегонными свойствами, – подтвердила Гвендолин.

– Не сомневаюсь.

– Но ты не должен был реагировать таким образом, – нахмурилась она. – Видимо, я не правильно поняла твои слова о результатах вскрытия миссис Камойз, хотя не представляю, как это могло случиться.

– Что тебя беспокоит? Неужели я бредил, сам того не замечая? Или выказал признаки мании? Разве ощущение радости бытия – опасный симптом? Поскольку я нахожусь на смертном одре, Гвен, расскажи мне все без утайки.

Гвендолин позволила себе вздохнуть.

– Не знаю. Я думала, что расширение кровеносных сосудов и увеличение притока крови являются причиной головной боли. Но чтобы боль прекратилась, сосуды должны опять сжаться, уменьшив кровоток, а предполагается, что ткани мозга у тебя повреждены и не способны так быстро реагировать.

Дориан вспомнил ее вчерашний рассказ о деятельности мозга.

– Понимаю. Ты боишься, что это ненормальное явление и его действие кратковременно?

– Не знаю.

Может, через минуту он упадет замертво? Маловероятно. Никогда еще он не чувствовал себя таким бодрым.

Тем не менее следует подстраховаться.

Дориан схватил жену в объятия и начал целовать, чувствуя, как она всем телом прильнула к нему.

Это было не совсем то, что он собирался делать. Он хотел лишь дать ей понять, насколько сильны его чувства, однако начав, оба уже не могли остановиться. Вскоре одеж да, которую Дориан только что надел, валялась на полу рядом с платьем Гвендолин, а он сам утонул в горячем море желания.

Потом, когда они лежали, прижавшись друг к другу, и Дориан обнаружил, что еще жив да к тому же находится в здравом уме, он решил объяснить жене, что она для него сделала.

Вчера, рассказывая о своем беспутном прошлом, он ожидал с ее стороны презрения, но Гвендолин лишь нетерпеливо отмахнулась, считая посещение шлюх и пьянки обычным мужским занятием.

Он рассказывал ей о том страшном и жалком существе, в которое превратилась его мать, однако у Гвендолин и тут нашлось логическое объяснение. «Это как при чахотке. Нельзя с уверенностью сказать, что именно супружеская неверность и необходимость сохранить все в тайне спровоцировали нервный срыв. Ее брак оказался неудачным. Но любовные связи могли только ослабить эмоциональный стресс и замедлить развитие болезни, а не наоборот».

Оставшись с матерью, он только подлил бы масла в огонь, потому что Амнита по духу была намного ближе с ним, чем с мужем.

Более того, он должен пересмотреть свое отношение к условиям в сумасшедшем доме, ибо там требуется совершенно иной подход к больным. Пациенты могут казаться спокойными и рассудительными, а на деле быть всего лишь марионетками, которыми управляют пораженные клетки мозга. Больные часто не помнят, что их ужасает или приводит в ярость, не говоря уже об элементарных правилах гигиены, даже забывают, кто они такие.

Наконец Дориан понял, что мать, возможно, не чувствовала постоянной боли и унижения, поскольку большей частью жила в собственном мире, куда никто не мог проникнуть.

– Ты вернула мне душевный покой, – сказал Дориан. – Даже мой дед уже не выглядит монстром: несчастный старик, жалкий в своем невежестве, боящийся того, чего не понимает, и оказавшийся в полной зависимости от «специалистов». Ты совершенно не похожа на его драгоценных врачей. Ты обладаешь талантом делать непонятное доступным неискушенному уму и не преувеличиваешь опасность положения. Даже мой недавний приступ кажется лишь досадным недоразумением.

Гвендолин поднялась на локте.

– Может, ты стал менее возбужденным и твоему мозгу не пришлось так напрягаться, – предположила она. – Ты решил сохранить ясность мысли, и, похоже, стимуляция мыслительных процессов оказалась более действенной, чем их притупление.

– Занятия любовью создают положительные эмоции. Думаю, это тоже следует отнести к лечению.

Гвендолин приподняла брови:

– В медицинской литературе никогда не упоминалось об использовании полового акта в качестве лекарства.

– Возможно, ты читала не те книги, – усмехнулся Дориан.

Глава 6

Стоя на пороге, он наблюдал, как Гвендолин читает научную брошюру.

Две недели назад прибыли наконец ее книги, и они с Хоскинсом помогли ей переделать гостиную в кабинет, где на полках аккуратными рядами выстроились многочисленные труды по медицине. Зато стол был завален брошюрами, записными книжками и листами бумаги.

Дориан знал, что жена ищет: не лекарство, которого не существовало, а ключ к разгадке его «положительной реакции на лечение». И хотя Гвендолин никогда бы в этом не призналась, она все же надеялась подольше сохранить ему если не жизнь, то хотя бы его здравый рассудок.

Он, конечно, готов ей помогать, радуясь каждому лишнему месяцу, каждому новому дню. Но у него болело сердце за жену. Она вовсе не такая «разумная и эгоистичная», как утверждала. Ей далеко не безразлична судьба пациентов, даже мистера Бауеза, состояние которого по сравнению с болезнью Амниты казалось легким недомоганием.

Но сейчас речь шла не о сопереживании Дориан боялся, что жена перешла грань, отделяющую жажду знаний от навязчивой идеи. Прошлой ночью она бормотала во сне об идиопатическом непостоянстве, патологических изменениях и продромальных симптомах.

Его одолевало искушение отослать назад все книги и запретить Гвендолин работать, пока у нее не развилось воспаление мозга. Но Дориан не мог лишить жену того, что было смыслом ее жизни, выказать неуважение к ее зрелости, уму и компетентности.

К счастью, несмотря на два приступа, мозги у него еще работали, и он сумел придумать, как облегчить боль.

Второй приступ длился сутки, пока Дориан не заставил жену дать ему рвотный корень, чтобы очистить желудок.

После этого он полдня спал как убитый, а проснувшись, отлично себя чувствовал.

Без сомнения, это явилось результатом того, что Гвендолин прогнала демонов страха, невежества и стыда, освободив его поврежденный мозг от эмоционального напряжения. Конечно, облегчение временное, и он должен им воспользоваться. У него самого нет будущего, но оно есть у Гвендолин, поэтому он употребит оставшиеся дни на ее благо.

– Не помешаю? – спросил Дориан.

Она подняла голову, сосредоточенное выражение тут же исчезло, и от ее сияющей улыбки сердце подпрыгнуло у него в груди.

– Ты для меня самая желанная помеха на свете, – ответила она.

Дориан вошел в комнату и, присев на край стола, бросил взгляд на брошюру, которую Гвендолин читала перед его приходом: «Острая идиопатическая мания как проявление…»

– Это работа доктора Эвершема, – объяснила Гвендолин. – Но твое поведение не соответствует приведенному здесь описанию.

Дориан бегло просмотрел страницу.

– Не понимаю, как ты разбираешься в такой абракадабре. – Он положил брошюру на стол и взял другую книжечку. – Эта еще хуже. Можно сойти с ума от первого предложения, которое занимает три четверти страницы.

– Они врачи, а не писатели. Ты еще не видел их рукописи. Удивительно, как наборщики ухитряются не попасть из-за них в сумасшедший дом.

– Твои не лучше. – Дориан многозначительно посмотрел на стопку листов, исписанных неровным почерком жены.

– Да, в отличие от твоего мой почерк ужасен. Уверена, ты был лучшим писцом в Лондоне.

– С радостью перепишу твою рукопись. Действительно, я… – Он замолчал, пытаясь вспомнить что-то недавно сказанное ею. Что-то о «неверно истолкованном».

Поймав ее тревожный взгляд, Дориан пожал плечами:

– Все в порядке, я немного отвлекся. Я пришел сюда с определенной целью, но медицинские термины и твой убийственный почерк заставили меня забыть обо всем. – Он взъерошил ей волосы. – Я пришел спросить, не хочешь ли ты поехать со мной в Аткурт?

– Аткурт?

– Несколько дней назад я написал Дейну. Мне нужен был деловой совет. Он теперь член нашей семьи, его поместье всего в нескольких милях отсюда, и, насколько я слышал, он великолепный управляющий.

– Аткурт – одно из самых процветающих поместий, – согласилась Гвендолин. – У Дейна отличное деловое чутье.

– В любом случае он рад видеть нас у себя. – Дориан вытащил из кармана письмо и подал Гвендолин, которая быстро пробежала глазами написанное.

– Дейн неисправимый злюка. О чем это он? – спросила она и прочитала вслух:

– «Если недоумок Трент все еще гостит у тебя, захвати его с собой, так как неизвестно, что произойдет, если его оставить без присмотра.

Во всяком случае, ты сам знаешь, как поступить». – Гвендолин подняла глаза. – Похоже, вы знакомы лучше, чем я думала.

– Дейн еще учился в Итоне, когда там появился Берти, – объяснил Дориан. – Каждую неделю Берги то падал с лестницы, то спотыкался обо что-то или каким-то иным образом вставал поперек дороги его светлости. В первый раз я, к счастью, был рядом и увел Берти, прежде чем Дейн применил силу. После этого, когда твой кузен ненароком оказывался в обществе Дейна, тот всегда звал меня: «Камойз, он снова здесь. Пусть он уйдет». И я уводил Берти.

– Я словно вижу, как вы разговариваете с Дейном. – Гвендолин погладила мужа по рукаву. – Опять твоя чрезмерная заботливость.

– Скорее инстинкт самосохранения, – возразил Дориан. – Мне было всего двенадцать, а шестнадцатилетний выглядел огромной башней и мог проломить мне голову одним движением руки. Но я восхищался им и отдал бы все на свете, лишь бы мне так везло, как ему.

– И я тоже, – засмеялась Гвендолин. – Ясно, почему Джессика так увлеклась им. Или почему это так ее раздражает.

– Мне кажется, вы охотно поболтаете друг с другом, пока мы с Дейном займемся делами.

– Несомненно. – Гвендолин вернула ему письмо. – Я рада, что ты подумал о Дейне, когда решил посоветоваться со знающим человеком. Это лучший выбор, чем Абонвиль. Герцог – иностранец и принадлежит к другому поколению.

– Я знал, что ты недолюбливаешь его светлость.

– Он хороший человек, но иногда слишком опекает других.

Дориану не хотелось расстраивать жену, но, с другой стороны, нельзя все время избегать разговоров о будущем.

– Значит, ты не станешь возражать, если вместо него я назначу своим опекуном Дейна? – тихо спросил он.

– Если у меня возникнут затруднения, а ты не сможешь мне помочь, я буду рада обратиться к нему, – спокойно ответила она.

Дориан знал, чего стоит ей это спокойствие, и все же они не могут притворяться, что впереди у них вечность.

Он наклонился и нежно поцеловал ее.

– Я того же мнения, – усмехнулся он. – Если уж выбирать союзника, то лучшего.

Они ехали в Аткурт на два дня, а остались там на целую неделю.

Дейн оказался знающим и очень упрямым человеком, поэтому они с Дорианом тут же завели бесконечные споры, как братья или старые друзья. Они состязались в беге вокруг парка, фехтовали, тренировались в стрельбе. Хозяин решил обучить гостя тонкостям кулачного боя, и все утро мужчины тузили друг друга в углу конюшни под одобрительные возгласы своих жен.

В Аткурте жил также внебрачный сын Дейна, восьмилетний озорник, которого отец с гордостью именовал дьявольским отродьем.

Маленький Доменик поначалу стеснялся Дориана, но через два дня пригласил графа Ронсли в свой дом на дереве, а это была особая честь, поскольку до Сих пор лишь обожаемый папа знал его тайну.

Дориан вернулся из Аткурта с ободранными коленями и локтями, с обещанием Дейна присматривать за делами Гвендолин после… и с желанием завести ребенка.

Но он запретил себе мечтать о ребенке, которого никогда не увидит, и направил свою энергию на претворение в жизнь мечты Гвендолин о больнице.

Дейн согласился с ним, что женщине, притом молодой, не слишком помогут даже титул и богатство. Она столкнется с десятками мужчин, из которых лишь единицы придерживаются современных взглядов на способности женщин.

– Вести дела с мужчинами буду я, – сказал Дейн, – но мне нужны точные указания. Я ничего не смыслю в больницах, даже самых обычных, а твоя жена, по-моему, собралась делать нечто особенное.

– Боюсь, ничего определенного она пока не скажет, – ответил Дориан. – Просто я заметил у нее эмоциональное напряжение и решил немедленно приступить к строительству, чтобы отвлечь ее. Мое непосредственное участие заставит всех отнестись к делу более серьезно. Если граф Ронсли предпочтет здание, например, в форме шестиугольника, другие вряд ли будут настаивать на квадрате или затеют спор, утверждая, что, по мнению специалистов, нужно обязательно строить восьмиугольник. Все скажут:

«Да, милорд, именно шестиугольник», – и запишут каждое мое слово с величайшим почтением, будто оно сошло с уст Господних.

Дейн хихикнул, но что-то в его темных глазах заставило Дориана насторожиться.

– Я излишне самоуверен? – спросил он. – Если ты сомневаешься в моих способностях, мне бы хотелось…

– Почему, черт возьми, ты не острижешь волосы?

Прическа вряд ли подорвет ей доверие к тебе, в конце концов ты же Камойз, а за длинными волосами трудно ухаживать. У тебя и без того хватит забот со строительством.

– Так нравится моей жене, – улыбнулся Дориан.

– А ты, бедняга, влюблен. – Дейн бросил на него сочувственный взгляд и засмеялся. – По-моему, сейчас ты даже более разумен, чем прежде. Воспользуйся этим.

Именно так Дориан и собирался поступить.

После возвращения домой он сказал жене о своем намерении строить больницу. Гвендолин нашла его идею превосходной и, казалось, обрадовалась, но Дориан не мог избавиться от ощущения, что ее голова занята другим.

Его проклятой болезнью. Он хотел отчитать жену, однако подавил свое желание и занялся с ней любовью.

На следующее утро они сидели в библиотеке, обсуждая детали. Гвендолин с энтузиазмом высказывала свои идеи, набросала собственный план больницы, описала назначение помещений. И все же Дориан чувствовал, что ее мысли заняты не только этим.

Следующие дни Гвендолин охотно работала с мужем, превращая свои мечты в реальность, но ее отстраненность не исчезла.

Дориан ни о чем не спрашивал. Ранее он узнал от жены, что можно комбинировать виды лечения, чтобы справиться с разными симптомами болезни. От головной боли, например, помогают лауданум и рвотный корень: первый облегчает боль, второй уменьшает тошноту, стимулируя рвоту.

По этому же способу он подобрал лечение и для жены.

Одно из «лекарств» прибыло спустя неделю после их возвращения из Аткурта.

Пока Гвендолин обсуждала с кухаркой меню на следующий день, Дориан положил в ее кабинете пакет и уехал, чтобы приготовить другую часть рецепта.

Гвендолин стояла на пороге кабинета, беспомощно глядя на Хоскинса.

– Он уехал в Оукгемптон, – терпеливо повторил слуга. – У него там встреча. Что-то связанное с больницей.

– Ах да, с мистером Доббном. Он говорил за завтраком. Как глупо с моей стороны забыть об этом. Наверное, я стала очень рассеянной. Спасибо, Хоскинс.

Отвернувшись, Гвендолин смотрела на толстый конверт, лежавший на столе и ждала, пока затихнут шаги Хоскинса.

Потом она захлопнула дверь, подошла к столу и дрожащими руками снова взяла письмо доктора Борсона. Это был ответ на запрос Дориана. Оказывается, муж написал ему две недели назад.

К письму Дориан приложил свою записку: «Здесь все, доктор Гвендолин, с восхитительно ужасающими деталями. Надеюсь увидеть вас к моему возвращению сгорающей от страсти».

Гвендолин в десятый раз перечитал? записку и уже не смогла удержаться от рыданий. Не из-за ответа доктора.

Она знала, чего стоило мужу просить об одолжении человека, которого он считал мучителем, если не убийцей, матери.

Дориан поступил так ради нее, именно это и заставляло ее плакать, как обычная женщина, а не врач, которым она хотела стать.

Или думала, что хотела.

Или воображала, что сможет.

Почему она так глупо ведет себя? Решительно утерев слезы, Гвендолин напомнила себе, что у нее еще будет время поплакать. Целая жизнь, если она откажется от дарованного ей Богом. И мужем, который знал о ее желании учиться и старался помочь всеми доступными средствами.

Она не должна плакать. Ведь Дориан счастлив, помогая ей. Более того, в письме Борсона содержится исключительно ценная информация. Гвендолин поняла это даже при беглом просмотре. Доктор приложил копию вскрытия, и теперь она сможет найти ответы на некоторые интересующие ее вопросы… если заставит свои мозг нормально работать.

Она стала забывчивой и рассеянной. Только перед самым отъездом из Аткурта она наконец догадалась, что Джессика беременна. Она ухитрилась не заметить элементарные признаки: физическое состояние кузины, на которое обратил бы внимание любой студент-медик, и нехарактерные для нее перепады настроения. Дважды за неделю ни разу в жизни не плакавшая Джессика разражалась слезами по ничтожным поводам и без особых причин выходила из себя.

Кузина ничего ей не говорила, а она тактично не задавала вопросов. В конце концов, это лишь начало беременности, а первые три месяца всегда считаются…

Три месяца… двенадцать недель… симптомы…

Гвендолин невидящим взглядом уставилась на результаты вскрытия. Последние месячные были у нее за две недели до свадьбы.

– Боже мой! – прошептала она.

В гостинице «Золотой олень» Дориан встречался не с мифическим Доббином, а с вполне реальным Берти Трентом, квадратное лицо которого исказила болезненная гримаса. Берти думал.

– Ну, Эвершему действительно нужны деньги, – в конце концов сказал он. – Но этот парень нелегко сходится с людьми, иначе бы он не застрял в Чиппенхеме. С Гвен он поладил, да и тете Кларе нравится, потому что он единственный умеет лечить ее приступы.

– Ему не надо ни с кем ладить, – сказал Дориан. – Мы с Дейном считаем, что в попечительском совете больницы нужен опытный врач.

А еще Дориану нужен человек, который мог разговаривать с Гвендолин на ее языке, заставить ее взглянуть правде в глаза… и больше заботиться о себе.

Об этом он написал в письме, которое лежало на столе, но Берти подозрительно глядел на толстый конверт и отказывался его брать.

– Здесь план больницы, – объяснил Дориан, что лишь отчасти было правдой, ибо в конверте находились еще копии документов, полученные от Борсона, чтобы Эвершем ознакомился с ними до разговора с Гвендолин. – Надеюсь, он согласится. Если нет, то я рассчитываю на твою уникальную способность убеждать. Как с Борсоном.

Когда Дориан решил написать доктору, он сразу понял, что одним письмом не ограничишься. Врачи упрямы и, как верно заметила Гвендолин, предпочитают хранить секреты. Кроме того, они слишком заняты, чтобы следить за корреспонденцией. Поэтому, не желая растягивать ожидание на месяцы, Дориан послал за Берти.

Отсутствие у него мозгов компенсировалось преданностью и ослиным упрямством. Ради друга он, конечно, вцепился в Борсона мертвой хваткой, и когда тот понял, что у него нет другого способа избавиться от Берти Трента, отдал ему копии.

Эти же качества возымеют действие и на Эвершема.

Кумир Гвендолин не походил на человека, готового прибежать по мановению руки богача.

– Если не поможет, мы испробуем что-нибудь еще, – прибавил Дориан, потому что Берти продолжал хмуриться. – Конечно, будет намного сложнее, чем с Борсоном.

Ведь мы просим Эвершема отказаться от его практики и переехать сюда, а это непросто. Если он согласится, то потребуется некоторое время, чтобы уладить дела. Но ты дашь ему понять, что я оплачиваю все расходы и при необходимости использую свое влияние, что я человек слова и что это не прихоть слабоумного. Если у него возникнут сомнения, пусть напишет Дейну.

Берти испуганно заморгал:

– Ты не сумасшедший. Кот. Не больше, чем я… и выглядишь сейчас гораздо лучше. Гвен помогла тебе.

– Разумеется, я не сумасшедший, и все благодаря Гвендолин. Она замечательная! Я… очень счастлив, – улыбнулся Дориан. «И хочу, чтобы она тоже была счастлива», – мысленно добавил он.

Озабоченность исчезла с лица Верти, в бледно-голубых глазах вспыхнула радость.

– Я знал, что она тебе понравится. Кот, и тебе будет хорошо.

Дориан понимал, что означает эта радость, какие мечты лелеет его старый друг.

Но Берти не читал результаты вскрытия, а если и читал, то не понял даже той малости, которую уразумел Дориан. Не намного больше того, что он понимал семь лет назад.

Берти все равно бы не поверил, что его болезнь невозможно вылечить даже с помощью Гвендолин. Раз начавшись, она будет неумолимо приближать конец… подобно тому, как незаметно для глаз разрушался Ронсли-Холл, пока не рухнула крыша.

Для Берти «хорошо» означало «выздоровление», и у Дориана не хватало духу объяснить ему разницу.

– Я очень ее люблю, Берти, – сказал он. – Мне с ней хорошо.

Гвендолин хотела построить больницу в Дартмуре. Значит, она решила остаться тут. Навсегда.

Она молча глядела в окно библиотеки, а Дориан, остановившись у стола, на который только что положил архитектурные эскизы больницы, готовился задать жене вопрос, уже пять дней вертевшийся у него на языке.

Ему не хотелось давить на Гвендолин.

Прошло две недели с его тайной встречи с Берти, но он еще не получил от него ни строчки. А в это время Гвендолин заболела. Ее лицо то покрывалось бледностью, то краснело. Она стала очень раздражительной, плохо спала, металась на подушках, бормоча о «кровоизлиянии» или о чем-то подобном.

– Гвендолин, ты не можешь здесь остаться. – Дориан пытался говорить спокойно.

– Мне здесь нравится. Я с первого же момента почувствовала себя дома.

– Здесь нездоровый климат. Даже в долинах часто бывает туман и…

– Бедняки не имеют возможности жить с больными родственниками на морских курортах. – Гвендолин наконец повернулась к мужу. – Людям на болотах нужна современная больница. И сырость этому не помеха. В Бате тоже сыро и прохладно, а больные едут туда на воды.

– Дартмур тебе не подходит, – возразил он. – Ты побыла здесь всего два месяца и…

Он провел рукой по волосам. «Скажи ей, – приказал он себе, – хватит притворяться». Она заболели из-за него, и он должен поговорить с ней, пусть даже без Эвершема.

Черт побери, доктору пора бы уже приехать сюда, он бы наверняка знал, что делать. Судя по его репутации, он талантливый опытный врач и заставил бы ее смотреть на вещи реально.

– Ты плохо себя чувствуешь, – продолжал Дориан. – Плохо ешь, плохо спишь, устала… и ведешь себя неразумно. Вчера ты дулась почти два часа, потому что ужин тебе показался «пресным».

– Она должна была положить специи. – Гвендолин нахмурилась и сжала кулаки. – Я послала за ними в Лондон и объяснила кухарке… про флегму, пищеварение, вывод лишней жидкости… а она выслушала и приготовила пюре.

Дориан вздохнул. Хоскинс уже разговаривал с кухаркой, и та сказала, что острые блюда вызывают у ее светлости несварение желудка, отчего миледи не спит по ночам.

Всем известно, что специи горячат кровь.

– Кухарка беспокоилась о тебе, – примирительно сказал Дориан. – Мы все о тебе беспокоимся.

– О, замечательно! Я близка к решению медицинской загадки, а никто не хочет мне помогать… Они вбили в свои тупые головы, что им надо беспокоиться. – Гвендолин подошла к столу. – Будь я мужчиной, все бы говорили, что я слишком увлеклась работой. Но поскольку я женщина, то это всего лишь фантазии и мне надо охладить кровь. Охладить! – Она стукнула кулаком по столу. – Что за примитивные, средневековые представления. Удивительно, что я вообще способна думать в такой атмосфере глупости и ненужных тревог. А я и без того не могу сосредоточиться в моем состоя… – Она быстро направилась к двери, объясняя на ходу:

– Мне нужен свежий воздух.

Но Дориан оказался у двери раньше и загородил ей дорогу.

– Гвен, там же идет дождь. А ты… – Он замолчал и нахмурился. Лицо у нее пылало, она тяжело дышала, как будто пробежала целую милю и… – Твое платье село после стирки. – Удивительно, как ты еще можешь дышать.

– Ничего удивительного, – сказала она, глядя в пол. – Все женщины в нашей семье быстро полнеют.

Я… беременна.

– О! – Дориан прислонился к косяку. – Понимаю. Да. Конечно.

Комната вдруг потемнела, закружилась, в желудке возникла какая-то тяжесть, глаза болели, в горле запершило, а сердце превратилось в снежный ком.

– Нет! – вскрикнула Гвендолин. – Не смей и думать сейчас о приступе!

Она бросилась к мужу, и тот инстинктивно обнял ее.

– Я счастлива. – Гвендолин прижалась головой к его ноющей груди. – Я хочу нашего ребенка. И я хочу. чтобы ты был здесь.

– О, Гвен.

– Это возможно. Еще только семь месяцев. – 0м слабо улыбнулась. – Я же не слониха, которой требуется больше двадцати месяцев.

Дориан выдавил хриплый смешок:

– Оказывается, у нас есть и кое-какое преимущество. Хвала Господу, что ты не слониха.

– Скоро я буду на нее похожа. Ты ведь не захочешь пропустить такое зрелище?

– Разумеется, нет, дорогая, – ответил Дориан, запуская пальцы в густые кудри жены. – Искушение слишком велико.

– Надеюсь. По мнению доктора Эвершема, настроение больного может существенно влиять на лечение. – Ее голос обрел прежнюю уверенность. – Мне не стоило так долго молчать, но первые недели беременности еще не дают окончательной гарантии, и я не хотела манить тебя пустыми надеждами. Предосторожность, конечно, излишняя, ведь у женщин в нашей семье практически не бывает выкидышей.

«Еще семь месяцев», – подумал Дориан. Ему определили меньший срок, а они прожили с Гвендолин уже два месяца.

Однако его состояние намного лучше, чем у матери.

Зрительные химеры не превратились в демонов, настроение довольно ровное. Никаких приступов черной меланхолии или необоснованных вспышек ярости и веселья. Только неистовый восторг при занятиях любовью, минуты спокойных раздумий и удовольствие от совместной работы с женой.

Согласно отчету Борсона, мать до конца не теряла способности говорить. Лишившись разума и живя в своем фантастическом мире, она продолжала разговаривать… иногда весьма хитро. Может, она не погрузилась бы в тот фантастический ад, если бы реальный мир предложил ей понимание, радость, ощущение того, что ты нужен и приносишь кому-то пользу. Возможно, она и жила бы дольше и умерла бы спокойнее.

«Еще несколько месяцев», – говорил себе Дориан.

Слишком долго. А как бы хотелось увидеть своего ребенка. Но все-таки он подарит Гвендолин малыша, который утешит ее и избавит от несколько сентиментального желания оплакивать мужа.

Тем не менее ее решение остаться здесь было плохим знаком. Гвендолин должна начать новую жизнь в новом месте, подальше от грустных воспоминаний. Ладно, когда приедет Эвершем, он уж направит свою ученицу на путь истинный.

Дориан крепко прижал к себе жену.

– Я постараюсь думать только о хорошем, – пообещал он.

– И поговори с кухаркой, – пробормотала Гвендолин где-то в области его воротника. – Напомни ей, кто в доме врач. Я велела приготовить к ужину карри… и поострее.

– Да, ворчунья. – Он поцеловал ее в волосы. – Но сначала посмотрим, что может сделать доктор Дориан, чтобы поднять тебе настроение.

Глава 7

За прошедшие десять дней Гвендолин не раз вспоминала тот разговор и методы, которые использовал муж, чтобы ее развеселить. Их он применял каждый день: поцелуями и ласками прогоняя раздражение жены, вознося ее сильными руками на небеса и даря неземное блаженство.

И сейчас в приемной доктора Нибонса она тоже вспоминала те чудесные мгновения, пытаясь сохранить хладнокровие, чтобы ненароком не обидеть врача, может, даже смертельно.

Это же не первое столкновение с медиками, а Дориан важнее, чем ее гордость.

– Я только хотела узнать, – примирительным тоном начала она, – насколько точно эти документы отражают причину болезни миссис Камойз.

Нибонс нахмурился, глядя на результаты вскрытия:

– В подобных случаях нельзя говорить о точности.

Диагноз обычно ставится на основании наблюдений и истории болезни. Миссис Камойз не злоупотребляла спиртным и не увлекалась опиумом, что исключает токсическую невменяемость. Ни до, ни во время болезни у нее не было лихорадки. Если бы она ударилась обо что-то головой, как вы полагаете, их семейный врач обязательно внес бы это в историю болезни.

– Может, он не знал? – настаивала Гвендолин.

– Бадж человек компетентный и, думаю, без труда распознал бы сотрясение мозга, если бы увидел.

– Но ведь он мог и не увидеть. У миссис Камойз были любовники. Вдруг это сделал кто-то из них. Если удар оказался не очень сильным, она могла и не вспомнить о нем. Вы не разговаривали с ее горничной? Слуги часто знают больше семейных тайн, чем врачи.

Сняв очки, Нибонс потер глаза.

– Странно, что лорд Ронсли до сих пор не в смирительной рубашке, – пробормотал он.

– Это и меня удивляет, иначе бы я не пришла сюда.

Ведь должно быть какое-то логическое объяснение, но я не могу его обнаружить.

– Видимо, мешают слишком буйная, я бы даже сказал, мелодраматическая фантазия и невнимание к очевидным фактам.

– Скажите мне, где я ошиблась.

Нибонс буквально швырнул ей отчет о вскрытии.

– Предположим, леди Ронсли, что ваша теория верна. Предположим, что болезнь миссис Камойз явилась следствием удара по голове, полученного задолго до первых симптомов безумия, вызванного травмой. Какая разница? Вам, кажется, не приходило в голову, что сын унаследовал характер, а вместе с ним и предрасположенность к пагубному образу жизни. Вы не приняли в расчет дегенеративную мораль вашего пациента, его иррациональное поведение и дикарскую внешность. Для нас не имеет значения, каким образом возникло начальное поражение, раз эти симптомы явно указывают на прогрессирующий распад личности.

Терпение у Гвендолин лопнуло.

– Мой муж никогда не был ни дегенератом, ни иррациональным, – возмущенно сказала она. – У него мощный инстинкт самосохранения, иначе он бы и месяца не выжил в трущобах Лондона, не говоря уже о годах. Не могу поверить, что вы, ученый, объявляете его сумасшедшим лишь на основании длины волос.

И она вышла с гордо поднятой головой.

Лорд Ронсли не знал, что его жена ссорилась с доктором Нибонсом в то время, когда по идее должна выбирать с Хоскинсом место для больницы и отчаянно спорить с ним, ибо слуге было приказано находить недостатки во всех предложенных вариантах и не отпускать хозяйку до пяти часов.

Не подозревая, что Гвендолин мчится домой, игнорируя попытки Хоскинса задержать ее, Дориан разговаривал в библиотеке с доктором Эвершемом, на удивление молодым и воспитанным человеком.

Внимательно прочитав записи Гвендолин, доктор изучающе взглянул на графа.

– Она права в отношении болезни вашей матери.

Схожие предположения возникли и у меня, когда я про читал ваше письмо и копии документов Борсона. – Эвершем улыбнулся. – У вас красивый почерк, милорд.

– Оставим в покое мой почерк. Вы собирались рассказать мне о том, что узнали в Глостершире.

Оказалось, по пути доктор еще заехал в Ронсли-Холл, чтобы узнать побольше об Амните Камойз. Отчасти из-за профессионального любопытства, а еще из-за почти молитвенных похвал, которые Берти Трент расточал своему другу, описывая его благородные и героические качества. В поместье у них ушло несколько дней на то, чтобы найти горничную миссис Камойз.

– Я должен говорить с вами деликатно или откровенно?

У Дориана екнуло сердце.

– Откровенно, пожалуйста.

– У вашей матери был роман с вашим дядей Хьюго, – спокойно произнес Эвершем. – Во время их свидания в прачечной к ним вбежала горничная, чтобы предупредить о неожиданном приезде вашего деда. Миссис Камойз запаниковала, поскользнулась и ударилась головой о каменный пол. Так как она быстро пришла в себя, доктора решили не вызывать… чтобы сохранить в тайне причины травмы.

Эвершем говорил о сотрясениях, которые чреваты внутренними повреждениями, хотя внешне это никак не проявляется, и явные симптомы заболевания отсутствуют в течение недель, месяцев или лет, а потом уже трудно связать болезнь с тем вроде бы незначительным давним эпизодом; Таким образом, миссис Камойз был поставлен ошибочный диагноз: упадок сил или конституциональное расстройство.

– Вам, может быть, неизвестны функции мозга…

– Я знаю, как он работает, – прервал Дориан. – Жена объяснила мне, когда рассказывала о нервных срывах.

Эвершем кивнул:

– Нервные срывы появляются как в результате травм, так и при ряде других заболеваний. Но дело в том, милорд, что у вашей матери было очень серьезное сотрясение мозга, а его невозможно передать по наследству. – Эвершем взял листок, исписанный неровным почерком Гвендолин. – Более того, ее светлость не обнаружила у вас ни одного классического симптома дегенерации мозга.

И неудивительно. Ей нечего было обнаруживать. Вы в отличной форме, особенно для представителя высшего общества. Ваш мозг превосходно работает. Ваш почерк, говорящий о великолепном моторном контроле, и логичное описание эмоционально значимых обстоятельств вашей жизни не оставляют ни капли сомнений. – Эвершем снова заглянул в листок. – Миледи не заметила у вас ни усталости, ни летаргии, ни сонливости, ни беспокойства.

Никаких проблем с концентрацией внимания, о чем свидетельствуют ваши предложения по строительству больницы. Насколько я понимаю, репродуктивные функции… э… действуют. – Он улыбнулся. – Поздравляю, милорд. У вас впереди приятное событие, не так ли?

Его светлость мог осознать лишь то, что не унаследовал сотрясение мозга. Ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять остальное, и еще минута, чтобы заговорить.

– Что вы сказали? – выдохнул он. – Впереди?..

У меня… Вы… Может, вы забыли про галлюцинации?

«Зрительные химеры». «Сначала ты видишь звезды, а потом возникает боль». Физиологический феномен, характерный для ряда невралгических заболеваний, как сказала моя жена.

Эвершем кивнул:

– Она права. Типичные признаки. И симптомы классической мигрени. Как я понимаю, именно от нее вы и страдаете.

– Мигрень? – переспросил Дориан. – То есть… головная боль?

– Не простая головная боль, которую имеет в виду большинство людей, а тяжелые, истощающие приступы.

Но они не смертельны.

– Вы хотите сказать, что все это время… – Дориан покраснел. – Все эти месяцы, когда я изображал из себя героя трагедии… я страдал от обычной головной боли?

Эвершем нахмурился, положил лист на стопку, выровнял ее, а Дориан ждал, что последует за этой паузой.

Ведь его головные боли не смертельны. Тогда почему он молчит?

Гвендолин показалось, что она слышала голос мужа, но когда подошла к дверям библиотеки, там было тихо.

Едва она взялась за ручку, как раздался знакомый мужской голос:

– Хотел бы и обнадежить вас, но не могу. Эта болезнь неизлечима, милорд, и хотя ее изучали столетиями, она все еще остается для науки загадкой. Я не встречал двух похожих больных. К огромному сожалению, не могу обещать вам излечение. Не могу обещать я того, что она не перейдет к вашим детям, ибо, как уже доказано, она наследственная.

Гвендолин вскрикнула. К ней повернулись две мужские головы, и, прежде чем она успела закрыть дверь, на нее уставились две пары глаз: одни – голубые, другие – золотистые.

– О, извините. Я не хотела вам мешать…

Ничего не видя от слез, она промчалась через холл, открыла входную дверь, сбежала по лестнице и налетела на Берти.

– Ну, Гвен, куда ты?.. – начал тот.

Но она шмыгнула мимо, бросилась к его лошади, которую держал один из конюхов, и выхватила поводья.

– Гвен, что случилось? – удивился подскочивший Берти.

– Помоги мне сесть на лошадь, – попросила она.

Кузен наклонился и подставил ей руки.

– Только не говори, что Кот опять сбежал. Я думал, они с Эвершемом поладили, и ехал, чтобы сказать об этом Дейну, когда увидел, как ты подъезжаешь к дому, и был несказанно удивлен. Предполагалось, что ты в…

– Гвендолин!

– А вон и Кот. Не убежал. Тогда что ты…

– Отпусти мою ногу, Берти.

Тот выполнил приказ, но Дориан уже ухватился за стремя.

– Дорогая, я не знал, что ты…

– Я… немного… не в себе… – выдавила она. – Мне нужно… проехаться верхом.

– Тебе нужен крепкий чай. Я понимаю, увидев Эвершема, ты испытала шок, но…

– О, лучше бы он никогда не приезжал! – воскликнула Гвендолин, заливаясь слезами. – Хотя это глупо, всегда лучше знать… факты. А ты сделал меня… такой счастливой… Я люблю тебя… и буду любить всегда, не… не важно, что слу-случится…

Она больше не могла говорить и, когда Дориан снял ее с лошади, только прижалась к нему, задыхаясь от рыданий.

– Я люблю тебя, моя радость, всем сердцем, – нежно сказал тот. – Но мне кажется, ты все перепутала.

– Нет, я слышала… Эвершем сказал… а он знает лучше всех. Он необыкновенный врач. Неизлечима, сказал он. Нибонс был прав, а я ошибалась…

– Конечно, перепутала. – Дориан погладил жену по голове. – И лондонские специалисты, и Нибонс, и Борсон ошибались. Как и я. Ты разбираешься лучше всех.

Я чувствую себя последним болваном, но твой мистер Эвершем сказал, что я в здравом уме, а сотрясение мозга по наследству не передается. Поэтому ты связана со мной и моей чертовой мигренью на веки вечные.

Гвендолин подняла голову и заглянула в его янтарные глаза:

– Ми-ми-мигрень?

– Да, мигрень, – подтвердил он. – Боюсь, провидение сыграло с тобой шутку, Гвен. Ты ехала так далеко, чтобы ухаживать за умирающим безумцем и двигать вперед медицинскую науку, изучая этот необыкновенный случай… – Дориан улыбнулся. – А в итоге оказалась с чрезвычайно здоровым мужчиной, который страдает лишь от скучной головной боли.

Гвендолин откинула у него со лба волосы и, смахнув продолжающие капать слезы, улыбнулась.

– Ну, я все равно тебя люблю.

– Гром и молния… я бы сказал… Боже мой. Кот, что случилось? О чем она плачет? Никогда ее такой не видел, – лепетал взволнованный Берти.

– Все в порядке, Берти. Твоя кузина ждет ребенка, и это делает ее слишком чувствительной.

– О! Ну… то есть… я хотел сказать… О да. Очень хорошо. Действительно. – Покраснев от смущения, Берти погладил ее по голове. – Хорошо сработано, Гвен.

– А ты можешь стать крестным отцом. Правда, дорогая?

– Разумеется, крестным отцом станет кузен Берти, – засмеялась Гвендолин и, оторвавшись от мужа, вытерла глаза.

– У тебя будет отличная больница, с прекрасными врачами, которые придерживаются современных взглядов, – сказал Дориан, протягивая ей носовой платок. – А старика Нибонса мы заставим уехать, чтобы не мешал нам и не ссорился с умными людьми. Отошлем его в Ронсли-Холл к моим престарелым родственницам. Если уж собственные снадобья и патентованные лекарства не убили их, то и Нибонс не сможет причинить им вред.

Гвендолин снова засмеялась и вытерла нос, который по цвету напоминал ее волосы. Судя по выражению лица кузена, прическа тоже весьма пострадала.

– Она вся красная и покрылась пятнами, – изрек Берти, подозрительно разглядывая ее.

– Ей нужно время, чтобы… привыкнуть, – объяснил Дориан. – Получилось так, что Гвен будет связана со мной… одному Богу известно, на сколько лет. Бедняжка. Она хотела помочь умирающему достойно прожить остаток дней… а теперь…

– А теперь выяснилось, что Кот страдает только от головных болей, – продолжила Гвендолин. – У него мигрень, Берти.

– Мигрень? – недоуменно заморгал тот.

– Да, дорогой.

– Как у тети Клары?

– Да, как у моей мамы.

– И у дяди Фредерика? И у прадедушки Мортимера?

– Да, дорогой.

– Ну, тогда… – Глаза у Берти подозрительно заблестели. – Я знал, что все будет в порядке, я же тебе говорил. Но должен предупредить. Кот, что не совсем в порядке. Прадедушка Мортимер бился головой о стену, так ему было больно. Зато мигрень еще никого не убивала. – Берти похлопал друга по плечу, энергично тряхнул ему руку, обнял Гвендолин и, отчаянно покраснев, выпалил:» – Боже мой, ребенок! Крестный отец! Мигрень!

Ну, я умираю от жажды.

С этими словами Берти заспешил к дому.

Час спустя Берти восстанавливал душевное равновесие в ванной, а Дориан, стоя рядом с женой, наблюдал, как исчезает за поворотом старая коляска мистера Эвершема.

– Нужно подарить ему другую, – заметил Дориан. – О людях часто судят по внешнему виду, и молодым врачам приходится нелегко, пока их признают. Роскошный экипаж говорит о процветании, а если люди считают, что врач популярен, то меньше сомневаются в нем.

– Ты обо всем подумал, – заметила Гвендолин. – Снова твоя привычка опекать людей, которая, по-моему, восходит к средневековью, когда хозяин замка должен был заботиться о подданных.

– Ошибаешься. Я всего лишь практичен. Эвершем будет слишком занят работой и строительством больницы, чтобы еще доказывать свою компетентность и ссориться с местными конкурентами.

– Да, дорогой, ты очень практичен.

– Солнце уже садится. Демоны и ведьмы, наверное, прихорашиваются, готовясь к ночному шабашу. Не хочешь прогуляться со мной?

Дориан предложил ей руку и повел в сад. Подойдя к каменной скамье, на которой они разговаривали много недель назад, он сел и усадил жену к себе на колени.

Солнце пряталось за дальними холмами, подсвечивая облака, казавшиеся пуховыми подушками на фиолетово-голубой небесной кровати.

– Ты по-прежнему хочешь остаться в Дартмуре?

Гвендолин кивнула:

– Нам обоим здесь нравится. К тому же рядом Дейн с Джессикой.

– Если мы хотим иметь детей, нам понадобится больший дом. – Дориан оглянулся на их скромную обитель. – Думаю, можно пристроить еще одно крыло. Будет, конечно, не слишком величественно. Однако Ронсли-Холл был величественным, а чувствовал я себя в нем как в огромной могиле. Когда-то я не мог дождаться, пока уеду оттуда. Даже теперь меня одолевает искушение забыть о ремонте и снести все до основания.

– Он не нравится тебе, но, возможно, понравится твоему наследнику, – сказала Гвендолин. – Восстановленный Ронсли-Холл ты передашь ему в качестве свадебного подарка.

Дориан осторожно погладил ее по животу:

– Ты уверена, что там мальчик?

– Нет, но со временем он у нас появится.

– Даже не рассчитывая на это «со временем», я знал, что буду счастлив, если ребенок окажется девочкой.

– Да уж, у тебя явная слабость к женскому полу, – хихикнула Гвендолин. – Но ты, кажется, умеешь обращаться и с мальчиками, поэтому я не волнуюсь. Ты будешь любящим отцом, а это очень хорошо, – добавила она, – поскольку женщины в моей семье довольно нерадивые матери. Правда, их отвлекают частые беременности.

– Тогда я сам буду приглядывать за детьми, потому что я хочу иметь их очень много, а ты должна заниматься больницей.

Гвендолин взъерошила ему волосы.

– Ты все продумываешь заранее.

– У меня теперь есть о чем думать. Например, о строительстве больницы. О том, что могут, а чего не могут современные врачи. О возможностях и недостатках. – Дориан покачал головой. – Поражаюсь, как много я узнал о медицине за последние недели и как все интересно!

В этом есть своя поэзия и логика, как в любом интеллектуальном занятии. И ни с чем не сравнимое ощущение, которое возникает, когда решишь загадку. Я почувствовал это сегодня, когда Эвершем согласился с твоими выводами. – Он поцеловал жену в лоб. – Я горжусь тобой.

– Гордись лучше собой, – возразила Гвен. – Ты не мешал, хотя пытался… защитить меня от меня самой.

Ты любым способом помогал разрешить загадку, писал Борсону, послал за Эвершемом.

– Эвершем не похож на других врачей, у него собственные взгляды на жизнь. Пока ты умывалась, я спросил его, почему он принял тебя как равную. И он сказал, что в древности у многих народов целительницами были только женщины. Но их искусство казалось непосвященным колдовством, поэтому их казнили как ведьм. – Дориан усмехнулся. – Справедливо и то и другое. Я женился на ведьме, а Эвершем считает тебя целительницей. Ты исцелила мою душу. Именно этот орган был у меня не в порядке.

Гвендолин обняла мужа за шею.

– И ты помог мне, Кот. Ты соединил женщину и врача.

– Потому что мне нравились обе твои части, – тихо сказал Дориан. – Вся ты целиком.

Она улыбнулась, нежно привлекла его к себе и поцеловала.

Узкая красная дуга солнца исчезла за холмом, оставив лишь слабый отблеск у горизонта. Ночной туман опустился на болота, тени удлинились, ведя за собой темноту.

Холодный ветер заставил Дориана поднять голову.

– Прекрасная дартмурская ночь, – пробормотал он. – В такие моменты, как сейчас, нетрудно поверить в чудеса. Ты для меня чудо, Гвен.

– Потому что я твоя ведьма, а ты мой верный помощник.

– Так оно и есть, – улыбнулся Дориан. – Приступай к заклятию, колдунья.

Гвендолин приняла внушительно-мрачный вид:

– Хорошо. Только сначала помоги мне найти глаза тритона.

Со смехом подняв жену на руки, граф Ронсли понес ее в дом.

Content

Лоретта Чейз
Невеста сумасшедшего графа

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7