Пучков Лев

Джихад по-Русски

Лев Пучков

Джихад по-русски

Часть первая

Второй фронт

Глава 1

Побочный эффект «ПРОБЛЕМЫ-2000»

Если есть хотя бы малейшая вероятность, что появится нохча, он появится непременно — и как раз в тот самый момент, когда уже перестали ждать…

Закон Мерфи в кавказском варианте

«Проблема-2000» для станицы Литовской была отнюдь не пустым звуком. Каждое казачье хозяйство остро переживало данную проблему и практически ежедневно решало ее с кровавым потом и натужными матюками. И хотя возникновению этой напасти, совсем не характерной для казачьего жизненного уклада, всесторонне способствовали многочисленные объективные обстоятельства, виноват во всем, как ни крути, был атаман.

— Тоже мне, нах, «проблема-2000», нах! — как-то воскликнул продвинутый в информационном плане атаман, в очередной раз наслушавшись новостей по приемнику. — Зажрались, ядри их в корень, выдумывают всяку херню, нах! Их бы, нах, ракалов толстожопых, сюды, да топоры всем в руки — я б, нах, на них посмотрел, как они нашу «проблему-2000» порешали бы…

Надо вам сказать, что атаман был не единственным в станице обладателем транзисторного приемника — электричества в Литовской не было, почитай, лет шесть кряду, и практически в каждом хозяйстве имелись разнокалиберные радиоизделия на батарейках, основным предназначением которых являлось услаждение маловзыскательного рабоче-крестьянского слуха казаков и членов их семей. Так что новости слушали все, и, разумеется пресловутая «проблема» ни для кого открытием не была, хотя о подлинной ее сути мало кто задумывался.

Но атаман не зря носил серебряную каракулевую папаху с кокардой Войска Терского. Он был прирожденным вождем и, как положено всем нормальным вождям, независимо от сословной принадлежности, умел мыслить иными категориями, нежели основная масса соплеменников. Другими словами, обладал способностью вкладывать во вроде бы абстрактные и далекие понятия совершенно определенный, специфический смысл, доступный каждому рядовому члену общества. И от этого таковые понятия становились для вышеупомянутых членов родными и близкими, а их первоначальная суть уже никого не волновала, поскольку начисто утрачивала свое значение.

Вот так же получилось и с «проблемой-2000». Через декаду после того, как атаман самовольно извратил определение мировой компьютерной напасти, каждый обитатель Литовской понимал, что речь идет сугубо о прикладном хозяйственном аспекте родного края. Какие, в задницу, компьютеры?!

— В общем, я в последний раз предупреждаю насчет «Проблемы-2000», — резюмировал атаман на последнем казачьем кругу, устав бороться со строптивыми станичниками мирными средствами. — Ежели, нах, кто хоть ствол срежет на нашем берегу — быть тому порогу на съезжей. Даже, нах, ежели это я сам буду…

Вот так все просто, дорогие мои. «Проблема-2000» для Литовской — это дрова. Про компьютеры здесь знают только малые казачата, которые по принуждению посещают станичную школу раз в неделю — им учитель Федот рассказывал. Взрослые казаки такую диковину ни разу в глаза не видели…

— Батько, дай попилять! — пересиливая скандальный визг «Дружбы», крикнул Сашко — крепкий не по возрасту шестнадцатилетний румяный казачонок. Малец как раз приволок последнее бревно и теперь сматывал трос, собираясь уложить его в багажник «Нивы». — Передохни маненько, спина ж волглая совсем!

— Если потею, значит, живой еще, — буркнул Антон, аккуратно доводя распил до поперечной лесины. Полюбовался, как отделился чурбак, вычмокнув из матерого ствола толстенную щепу, поставил бензопилу на брезентовую подкладку и, бегло сосчитав взглядом бревна, усомнился:

— А ты не рановато свернулся? Не мешало бы еще парочку привезти.

— Для ча? — удивился Сашко, проворно ухватывая «Дружбу» за ручки и подступая к бревну. — От то, што есть, аккурат до сумерек переколем. Ежли больше привезть, замудохаемся колунами махать.

— Да чего там махать-то? Ты погляди, как Серьга чешет! — Антон кивнул в сторону тринадцатилетнего крепыша, который молодецкими ударами играючи расчленял на дрова напиленные старшими чурбаки. — Он с этой жалкой кучкой и один управится.

— Та он же мудрый — вершки колет, — ухмыльнулся Сашко. — И — гля — без верхонок. Ща навалит кучу, потом будет жалобиться — мозоли содрал. А нам с тобой комлы достанутся. Намахаемся. А он будет сидеть и скулить — низя ему колоть будет.

— Какое низкое коварство! — возмутился Антон, повнимательнее присматриваясь к работе меньшого приемыша. Действительно, выбирает чурки потоньше, попрямее и верхонки упорно игнорирует. — А как насчет поджопников?

— А это как здрасьте, — одобрил Сашко. — Позапрошлу зиму аккурат так же было — мы с углем до весны не дотягнули маненько, тож возились с деревяхами. Так Серьга вот так же баловал. А батька за то порол его, как бешеного кобеля…

Упомянув про «батьку», Сашко густо покраснел, виновато глянул на Антона и торопливо завизжал электропилой, вгрызаясь в сочный ствол молодого дуба.

Антон не стал упорствовать насчет новых бревен: сам он впервые принимал участие в такого рода заготовках и чувствовал себя в этом деле новичком. В хозяйстве Татьяны никогда не возникало проблем с топливом — брат-атаман всегда оказывал содействие дефицитным углем и дровишками, только вот в этом месяце слегка зазевался, решал общую топливную проблему. А Сашко, как и все казачата Литовской, был опытным дровосеком, мог на глазок определить, какой объем работы потребуется выполнить в зависимости от наличия кубатуры и качества древесины. А что касается «батьки»… Год пребывания в семье — это, конечно, достаточный срок, чтобы завоевать всеобщие любовь и уважение, а также укрепиться в авторитете рачительного хозяина и бывалого воина. Однако этот срок слишком мал, чтобы вытеснить из мальчишеских сердец настоящего отца, погибшего в бою с супостатами. Тем более такого отца…

— А верхонки все-таки надень, — бросил Антон Серьге, доставая из багажника колун и выбирая для подставки чурбак пошире. — А то будет потом мучительно больно! И не только ссаженным рукам. Намек понял?

— Понял, — поспешно кивнул Серьга, пряча глаза и послушно натягивая брезентовые рукавицы. — Ты не думай — я ж не нарочно…

— Верю, — великодушно кивнул Антон и, размяв как следует кисти рук, мощно махнул колуном:

— Ну, держись, «проблема», мать твою ети…

Пока они там колунами машут, вкратце поведаю вам о «проблеме-2000» применительно к литовскому варианту. С незапамятных времен все окрестные станицы Приграничья отапливались углем, и никому в голову не могло прийти, что когда-то этот устоявшийся порядок будет в одночасье порушен. Впрочем, тогда и насчет электричества никто не посмел бы заикнуться: шутка ли, прожить семьдесят лет при социализме, освоить космос и кибернетику, чтобы на пороге нового тысячелетия вломиться вновь в пещерный век! Однако же вломились… Торчат полусгнившие столбы, как символ некоего фаллического культа, изоляторы загадочно поблескивают лазуритовыми плашками, Донбасс глубоко в… эмм… ну, в кризисе глубоко, скажем для приличия. Короче, как упоминалось ранее, электричества в станице нет уже лет шесть, а с углем — напряженка. Кто-то умный из райцентра — то ли в шутку, то ли с большого бодуна — объяснял такое положение дел элементарным круговоротом веществ в природе. Казаки, мол, плохо службу несут, недоглядели: суверенные нохчи поугоняли к чертовой матери весь скот через Терек, шахтерам стало не хватать мяса, вот они обиделись и казачков решили угольком наказать. Неча, мол, на дармовщину прохлаждаться — службу лучше несите, трясца вам в подмышку…

Года три-четыре дрова добывали на своем берегу. Поначалу инициативный атаман даже умудрился вплести в эту сферу индивидуального хозяйственного обеспечения неотразимо значимый для каждого оборонный аспект: дабы не создавалось впечатления беспорядочного лесобоя и у людишек не возникало ощущения вседозволенности.

— Будем, нах, вырубать полосу безопасности, — вот так он заявил на очередном казачьем кругу. — От околицы, нах, по периметру и вглубь прогоном до речки. Чтобы, значить, ни одна нохча не просочилась ползком да спящих не порезала, нах — не к ночи будь сказано…

А случилось сие заявление зимой-96: как раз накануне наши высокоумные политикозы — русофобы-чеченофилы — подарили без малого завоеванную Ичкерию обратно в безраздельное владение бандитским тейпам. И те ребятишки начали системно озоровать: шастать рейдами по ЗОНЕ,[1] водить через границу караваны с наркотой, оружием и прочими прелестями, угонять скот и вообще всячески пакостить. Так что слова атамана пришлись как нельзя кстати: все поспешили поверить, что лес придется планово вырубать ввиду суровой необходимости, а вовсе не из-за катастрофического отсутствия топлива.

«Полоса безопасности» получилась на загляденье. За три с лишним года трудолюбивые станичники, руководствуясь атамановым «от околицы по периметру и прогоном до речки», воспроизвели на участке площадью немногим менее полутора сотен гектаров потрясающе убедительный в своем сходстве с оригиналом фрагмент пустыни Гоби. Резали потихоньку под корень, корчевали и запахивали — полагали, хозяйственники рачительные, мать их так, что годное для посева поле выйдет. Однако немного не рассчитали: на образовавшейся пологой пустоши, уродливой проплешиной прогрызшей лес до Терека, стабильно сифонил резкий речной сквозняк, который в первый же год начисто ободрал плодородный слой и уже на следующее лето щедро засыпал околицу настоящими песчаными дюнами — разгребать приходилось. Природа не потерпела надругательства, сторицей воздала станичникам.

С болью в сердце наблюдал атаман, как погибает мебельный дуб, который в нормальное время да при умелом хозяйствовании можно было за твердую валюту продавать на Запад, планомерно подсаживая молодняк взамен срезанных гектаров. Дрова! А попробуй запрети — сей момент к стенке поставят, потому как лишить людей зимой топлива равносильно тому, что обречь их на смерть.

Зато нохча не проползет незамеченным — все видно. Посади пулеметный расчет на околице, запросто удержит батальон. А шахтеры будут на железных стульях сидеть, по железному паркету топать алюминиевыми сабо да в металлические комоды шмотки укладывать, потому как скоро весь мебельный дуб на дрова уйдет. И будут от этого шмотки шахтерские парадно-выходные кисло благоухать окалиной, и перестанут их (шахтеров, а не шмотки) девушки любить, и в связи с этим на Донбассе грядет демографический кризис…

Наверно, не изменись радикально общественно-политическая обстановка, так бы и самовырубались литовчане помаленьку, пока не превратили бы округу в мрачную пустошь со всеми вытекающими. А неравнодушный глава станицы, вполне вероятно, на определенном этапе этого большущего безобразия от огорчения помрачился бы рассудком и начал бы отстреливать порубщиков из именного карабина, подаренного войсковым атаманом за отличную службу по охране рубежей от супостата. Но, как говорят порубежники, — не все чечену Рамадан! Грянул-таки четвертый квартал 1999-го, плеснул через границу неспешной ленивой волной собранного по частичкам чумазого экспедиционного корпуса, жахнул по перепонкам орудийной канонадой и мощным ревом боевых самолетов.

Атаман мгновенно воспарил духом: просветлел ликом, усы закрутил вверх, стал орлиным взором посматривать на молодых казачек и обедать с аппетитом. Некие бойкие на язык станичники утверждают, будто батько, послушав как-то в ноябре свой приемник, на радостях вытворял совсем уж непотребные вещи: в состоянии изрядной пьянственности плясал в одних портах (а есть мнение, что и без портов вовсе!) с обнаженной шашкой посередь улицы, выкрикивая зычно на песенный мотив отборную матерщину, а в завершение богатырским ударом зарубил соседского порося!

— Кэ-э-эк секанул — и впополам! Кровищи — мать моя! Та половина, где башка, потом еще полчаса хрюкала и назад смотрела: а кудыть-то жопа подевалась?

Но это уже на уровне сплетен — я, например, достаточно хорошо зная этого большого, сурового мужика, привыкшего твердой рукой управлять строптивой станицей в поле и в рати, в такую ахинею поверить никак не могу. Уж если и плясал, то наверняка «по форме 4» — то есть совсем одетый, на своем базу, весело матерился шепотом и порубал прошлогодние жерди в стайке. А больше — ни-ни. Не верьте и вы: эти литовские сплетники от скуки такого могут нагородить — ухи в трубочку сворачиваются!

Думаете, атаман так радовался из-за того, что поверил, будто суверенную Ичкерию раз и навсегда освободят от бандитского гнета, построят там нормальное законопослушное государство, и в связи с этим на приграничных казачьих землях наступит тишь да благодать сонная? Да вот хрен по деревне, как имеют обыкновение выражаться в Литовской!

— И какого рожна они туда поперлись, хотел бы я знать? Народу лишнего, что ли, много завелось? Не, тут или — или, нах. Ежли уж воевать, нах, так вырезать под корень все чеченское племя, чтобы имя, значит, даже и не воняло. Но это у кого ж рука подымется? Народ не поймет… А лучше застолбить по Тереку сплошные кордоны, отгородиться от этих ракалов да расходовать каждого, значит, кто попреть на нашу сторону. И пусть живут себе в полной, нах, самостоятельности…

Да, дорогие мои, такова суровая правда жизни. Как и каждый житель Порубежья, атаман видел суть проблемы, что называется, изнутри и прекрасно понимал, что русский и чечен взаимососуществовать без войны могут лишь, будучи разведены на расстояние выстрела из БМ-21.[2] А пребывая бок о бок, эти категории в приятном состоянии братской любви и интернациональной Дружбы жить не будут никогда. Ну разве что в откровенно принудительном режиме советского строя или прямого президентского правления, когда абреку к одному уху приставят ствол, а в другое будут ласково шептать: «Возлюби меня, зверь, аки брата своего! А то башку прострелю, нечем будет усы носить и шашлык кушать…»

Нет, атаман ликовал по другому поводу. Перспектива развития суверенной Ичкерии его совершенно не волновала, тут присутствовали более приземленные аспекты, жизненно важные для обитателей казачьих земель и их потомков.

Дрова! Вот что. Геополитическое состояние региона, как ни странно, косвенно повлияло на жизненный уклад Литовской, которая всегда была в стороне от большого тракта. Изменившаяся радикально общественно-политическая обстановка подарила станичникам великолепную возможность остановить варварское истребление строевого леса на родном берегу.

— Будем брать дрова на чеченской стороне, — распорядился атаман, вызвав к себе авторитетных станичников — круг собирать не стал, проблема все же конфиденциального характера, не совсем легитимная, так сказать. — Пока наши там балуют, нах, неразбериха и бардак, надо пользоваться. Работать кажин день, нах, не покладая рук. Резать станем за бродом, нах, выше излучины. Резать, нах, катать стволы вниз и — в Терек. За излучиной, нах, аккурат к нашему берегу прибьет. Как вам затея?

— Ничего затея, — почесал затылок начитанный старшина Чуб — ближайший атаманов сподвижник. — Только тут много вопросов технического свойства…

— Да какие могут быть вопросы, нах?! — пресек атаман поползновение к вольнодумству. — Разделим мужиков на три части и кажин день будем наряд отправлять через брод. С охраной, понятно, — как бы чего не вышло. Чем больше перетягаем с ихнего берега лесу, тем нам же и лучше. Дело ж известное — скоро нашим воевать надоест, и тогда они учнут чечену восстанавливать хозяйство, которое войной порушили. Тогда уже не сунешься — чечен опять в каждый кустик вцепится… Ну чо — любо?

Ответ единодушным и сиюсекундным не был. Какой-то незапланированный ропот получился. Уловив неуверенность в настроениях авторитетных хозяев, атаман озабоченно вскинул мохнатую бровь.

— Не по-онял, нах! А може, кто сумлевается? Так скажите прямо, нах — чего мешкуете?

Казаки замялись. Нет, насчет того, что на соседнем берегу рано или поздно вновь будут хозяйничать чечены, не сомневался никто. Литовские вели свою летопись от ермоловских поселенцев, традиции и устои чли и не реагировали на демаркационные вывихи советской системы, плавно трансформировавшейся в дикую демократию. Это в других местах Порубежья чечены сплошь и рядом селились на казачьих землях, дарованных им в свое время с неким умыслом дальнозоркими лиходеями из правящей верхушки. А здесь граница, как и двести лет назад, проходила по Тереку. Карту здешней местности никто из казаков, кроме атамана и Чуба, в глаза не видел, политические лекции в Литовской отродясь никто не читывал, но каждый и без карты и лекций прекрасно знал, что вскоре все возвратится на круги своя: вот Терек, вот граница, рубеж. Даром, что ли, их порубежниками кличут? Казачьи поселения в данной местности в свое время для того и были основаны неглупыми людьми, чтобы блюсти безопасность этого зыбкого рубежа, боронить Россию-матушку от воинственных горцев, коим сызмальства кинжал в люльку кладут…

Да, тут все понятно было. Сомневались казаки совсем по другому поводу. Этакие мелкие меркантильные сомненьица сугубо хозяйственного плана, недовольство крепкого, но ленивого хозяйчика, которому кто-то вдруг в одночасье запретил ходить по большой нужде на родной баз, а заставил отгрохать сортир, как положено по наставлению, в пятидесяти метрах от пищеблока. На выносе, стало быть.

— Так ведь замудохаемся тягать, Егорыч! — выразил всеобщие умонастроения приближенный Чуб. — До сих пор под носом брали, не было беды, а тут вдруг — на! До брода три версты… Ась?

— А тракт — гля! — грязюка невпролазь, — подхватил другой приближенный — атаманов сосед Бочило. — Как по ем дрова возить? Да и вооще — муторно. Мотри: пи-лять, катать, сплавлять, пымать, тягать…

— Через два-три месяца наши пристанут воевать, — невозмутимо продолжал гнуть свое атаман. — Газовую ветку, нах, в нашем районе восстановят, дай бог, через пару пятилеток, нах. Угля нам, нах — фуй в сумку, сами знаете. Так что, нах, опять будем дрова добывать на своем берегу. А из чего ваши внуки будут себе лавки да столы резать, нах?! На какие шиши они жить вообще будут, когда лесу не станет, нах?

Казаки недовольно заворчали, однако перечить более никто не посмел — верно говорил батько. Каждый понимал, что истреблять лес вокруг станицы — варварство чистейшей воды. Если бы не обстоятельства суровые, разве же стали бы так изгаляться над природой?

— Короче, нах! Ежли щас момент упустим, потом пожалеем, — подытожил атаман. — И «любо» не спрашиваю — так ясно. А теперь слушай наряд на неделю вперед — я уже составил…

…А погодка между тем была вполне обычной для этого времени в предгорных районах Кавказа. Как раз для начинающих суицидеров без стажа: если и сомневаешься, вскрыться или как, такая погодка моментально подскажет правильный выбор. Мглистые свинцовые тучи сплошной пеленой залегли до самого Сунженского хребта, едва различимого в косматой туманной дымке. Полное отсутствие ветра — этакое предштормовое состояние, надежно обещавшее нашествие притаившегося где-то за хребтом мерзейшего циклона. Стылая влажность, насквозь пропитавшая верхний слой земли и превратившая его в непролазную грязь, зябкими ручонками тянулась к разгоряченным молодым телам, похотливо ощупывала их через намокшие рубахи в краткие минуты передышки.

Неподвижная слякотная хмарь сгладила ощущение времени — за работой и не заметили, как миновал полдень.

— Чего это они? — удивился Антон, заметив, как трудившиеся неподалеку Чубы вдруг оперативно свернулись и принялись зашпиливать воз. — Воз вроде не полный, клади сколько влезет…

— А, наверно, обед, — Сашко достал из кармана брошенной на капот фуфайки подаренные Антоном на прошлое 23 февраля часы. — Ну точно — обед. А Чубы завсегда до обеда заканчивают. Это ж мы к семи подъехали — а они уже с пяти пиляют.

Чубы зашпилили воз, помахали на прощание и тронули свою гнедую к станице.

— Нормально… — обескураженно пробормотал Антон, глядя вслед удаляющимся станичникам. — А нам еще часа на полтора работы!

— Так мы ж и начали попожжа, — напомнил Сашко, а бесхитростный Серьга не преминул вставить:

— А ты, бать, сказал — давай еще два бревна. А Сашко сказал — хватит…

— Да, вы молодцы, все рассчитали как надо, — вынужден был согласиться Антон. — Только вы вот что, молодцы: пореже присаживайтесь, почаще машите колунами. Нам тоже не мешало бы поторопиться…

— А може, сначала поснедаем? Мамка там балабас уложила, молока бидон дала… а я картохи прихватил, — Сашко кивнул в сторону «Нивы» и просительно уставился на «батьку». — Костерок разведем, картохи напечем… а?

Серьга, услышав насчет картофельно-костерковой перспективы, восхищенно разинул рот и тут же отложил колун в сторону.

— А внешне вы выглядите вполне взросло, — недовольно заметил Антон. — Если бы не знал, сколько вам лет, при встрече подумал бы — вот настоящие казаки. Воины! А вы — картошечки печеной с молочком… Приедем домой, разводите на заднем дворе костер да пеките сколько влезет. Что мешает?

— Да чо это за костер — на базу? — огорченно воскликнул Сашко. — Это ж не то! А тут вот — никого нет, природа, то да се… Ну те чо — жалко, да?

— А дома мамка костер палить не даст, — обреченно шмыгнул носом Серьга. — Скажет — неча дурью маяться…

Антон с сомнением посмотрел на чеченский берег, вздымавшийся неподалеку черной вислобрюхой змеей. Чубы укатили — минус четыре ствола. Больше в округе никого нет. Нехорошо! Разумеется, сейчас на вражьей стороне разбросаны десятки застав и блокпостов, весь прилегающий район декларативно под контролем федералов. Однако, как и в первую кампанию, «духи»,[3] ориентирующиеся в родных пенатах с закрытыми глазами, невозбранно шастают меж расположении федеральных войск куда душа пожелает. Потому-то здесь, вроде бы в тылу, решение пресловутой «Проблемы-2000» всегда сопряжено с определенным риском. Это ведь воровать лес с вражьего берега казаки ездят полным нарядом: с боевым охранением до двух отделений, разведкой, связью и тщательным соблюдением мер предосторожности. А каждая семья по отдельности, заготавливая дрова для своих нужд, действует сугубо на свой страх и риск. Вот они, лесины, лежат на своем берегу, станица неподалеку. Чего еще надо? Езжай, расчленяй, тащи домой. Напорешься на чеченов — твои проблемы. Нечего индивидуально шариться, договаривайся с другими станичниками, да и трудись себе в куче. Так безопаснее.

Да, надо было согласовать. Однако Антон на такого рода заготовки выезжал впервые и отчего-то вдруг предположил, что на берегу будет трудиться чуть ли не целый взвод. Станица-то большая, дрова всем нужны! А тут — только Чубы, да и то — до обеда. Нет, определенно — нехорошо получилось…

— Если чо, батька, мы с тобой в два ствола тута роту покладем, — верно истолковал сомнения старшего Сашко. И внушительно добавил, кивнув в сторону «Нивы»:

— Патронов — завались. На двоих — десять обойм. А? Да мы тут пол-Чечни перещелкаем, пока они с того берега перелазить будут!

Антон криво ухмыльнулся и нехорошо цыкнул зубом. Это прекрасно, когда человечек непоколебимо верит в профессионализм старшего товарища и не сомневается в собственных силах. Это нужно всячески приветствовать: если в мирное время — где-нибудь в российской глубинке да в каком-нибудь клубе подготовки юных патриотов имени Ли Харви Освальда, например. Беда только в том, что здесь глубинка кавказская, а человечку всего шестнадцать. И хотя по комплекции он вполне под стать взрослому дяде, однако же как был мальчишкой, так и остался — внешность подчас обманчива, в наш-то век тотальной акселерации. А еще этот человечек, несмотря напускную бывалость и бравый вид, ни разу не бывал в бою и даже не подозревает, что на самом-то деле ствол у них один. И сто патронов — это ничто, пшик. Потому что если вдруг, не приведи господь, случится внезапное боестолкновение и подкравшиеся вороги по какому-то недоразумению не накроют сразу свинцовым шквалом, то в полноценный огневой контакт вступит один Антон. А человечек — в лучшем случае, если не ошалеет с перепугу да не впадет в ступор, — человечек выпалит свои пять магазинов в никуда за первые полторы минуты, а потом будет судорожно дергать затвор карабина, полагая в панике, что не стреляет из-за неурочно приключившейся неисправности. И если «духов» будет хотя бы с десяток (а в рейдовой группе меньше и нс бывает), то шансов выжить в этом скоротечном бою у дровосеков не остается. Расклад неутешительный: один карабин с дешевенькой оптикой да двое подопечных, которые будут обузой. В одиночку Антон чувствовал бы себя стократ увереннее. В этом случае он не постеснялся бы и с отделением «духов» побаловать, если бы вдруг приспичило — хотя всегда старался избегать таких ситуаций…

Антон отвел взгляд от вражьего берега и покосился на приемышей. Две пары серых глаз с немым обожанием внимали внешне невозмутимому молчанию старшего. Серьга даже дыхание затаил — стоит засопеть сейчас ненароком, так Сашко тут же убьет взглядом: «Ша, батька думает!!!»

Нет, нельзя тут тыкать носом в неприглядную действительность. Такие высокие чувства нужно беречь и лелеять. Зря, что ли, год выкладывался, вырабатывая нестандартную методику прикладной педагогики и завоевывая авторитет?

— Давайте так, орлята, — озарился Антон после короткого раздумья. — Еще полчаса ударной работы — и обед с костром. Чтобы на полный желудок потом не напрягаться: как раз все переколем, останется только в прицеп загрузить. Поехали!

Пацаны отметили мудрое решение восторженными возгласами первобытного свойства и с энтузиазмом бросились добивать оставшиеся чурбаки. Антот одобрительно крякнув, сунул колун в багажник «Нивы» на всякий случай водрузил снаряженный карабин на капот, прикрыл от сырости Сашкиной фуфайкой и принялся бойко наполнять прицеп. За полчаса мальчишки как раз прикончат чурбаки, а он упакует в прицеп примерно десятину наколотых дров. Затем станется лишь слегка дожать общественное мнение: «А давайте-ка, хлопцы, теперь быстренько все уложим, подъедем к станице поближе, да и разведем там, в конце концов, тот вожделенный костерок…»

На ближней к дровосекам верхней дороге показался армейский «уазик» с камуфлированным тентом. По-хозяйски этак появился: неспешно выполз из-за бугра, жирно буксанул на взлобке, выбрасывая из-под колес богатые ошметья грязи, и покатил к реке.

«Т-а-ак… Стоило только остаться одним, и — нате вам. Случайность?» — Антон тревожно осмотрелся, мгновенно перелопатил скудный запас вариантов развития событий и, переместившись поближе к капоту, скомандовал:

— Вот что, тинэйджеры. Нечего пялиться, работайте дальше как ни в чем не бывало. Только не разгибайтесь шибко и уши откройте пошире: если последует команда «К бою!» — падайте и быстренько ползите вон за тот штабель с бревнами. Вопросы?

— Нету! — хором рявкнули «тинэйджеры» (и как язык повернулся этак вот казачат обозвать?).

— Ну и ладушки, — буркнул Антон, просовывая руку под полу разложенной на капоте фуфайки и нащупывая слегка влажное цевье карабина.

В принципе ничего такого не произошло. К броду вели три дороги: две верхние, пролегавшие из райцентра по плато, на котором казаки складировали экспроприированный лес, и одна нижняя, петлявшая по дну широкой балки, разрезом выходящей к самой речке. «Уазик» направлялся из райцентра к броду — значит, наши. С другой стороны, все, кто обитает в здешних местах, прекрасно знают, что в эту пору пытаться перебраться через Терек в районе брода на обычной технике совершенно бессмысленно. Попробуй-ка вскарабкайся на соседний берег: крутояр, грязь, угол подъема что-то около 30 градусов. Оттуда к нам — пожалуйте на чем хотите: сползете по жидкому суглинку и плюхнетесь в воду. А в ту сторону даже БТР о восьми колесах буксует. Литовские станичники, например, отправляясь резать чеченский лес, едут верхоконными, а поднимаясь по крутояру, спешиваются и ведут лошадей в поводу. Вот таким образом здесь переправляются. Ну и куда же вас, хлопцы, понесло?

«Уазик» поравнялся с крайним рассыпанным штабелем и встал в сотне метров от компании Антона. Неторопко вылезли трое в «снеге»,[4] рассредоточились неумело рядом с машиной, оружие по-киношному вскинули стволами вверх.

Антон замер, впиваясь взглядом в нежданных гостей.

Вроде бы славяне, без явных признаков враждебности — но времечко нонче до того дурное, что следует быть готовым к любой пакости. Даже если и свои, могут с переполоху пальнуть, не разобравшись. Потом, как обычно, спишут на вредных «духов». А бывают ведь еще и такие «свои», что на порядок хуже самых вредных чужих. Антон имел сомнительное удовольствие убедиться в этом на личном опыте…

А казачата между тем, гнусно извратив смысл команды старшего, побросали колуны, залезли на кучу дров, чтобы лучше видеть, и принялись оживленно комментировать явление посторонних вояк:

— Крутые комки… Никак СОБР!

— Да не — мотри, как стволы держат. Чайники! СОБР — там спецы. Помнишь, давеча наезжали в станицу? Не, не СОБР.

— Тогда — ОМОН. Но — новенькие. Комки чистые, рожи немятые. И не датые вроде.

— Может, и ОМОН. Бать, это кто, как думаешь?

— Кто старший — подойди! — начальственно крикнули от «уазика».

— Ну вот, началось, — вздохнул Антон. Нарочито медленно вытянул карабин из-под фуфайки, мимоходом отщелкнул предохранитель — одиннадцатый патрон, как положено, был в патроннике — и, повесив оружие на правое плечо стволом вниз, направился к «гостям».

— У него ствол! — поделился неожиданным открытием с товарищами один из троицы — самый увесистый и коренастый. — Ты погляди!

— Да это же казаки, Колян! — поправил кто-то из распахнутой дверцы «уазика» не совсем тверезым голосом. — Ну, я же тебе говорил! Ты что — не в курсе?

— Положить оружие на землю! — фальцетом приказал «увесистый», не желая прислушиваться к голосу разума из салона. — Поднять руки, идти медленно!

— Ах ты ж ракал жирный! — послышался сзади полный негодования, приглушенный возглас Сашко. — «На землю»! Там же грязюка! А чистить потома ты его будешь? Батька, мне взять его на мушку?

— Стоять! — отмахнулся Антон, не сбавляя темпа, и в знак приветствия покрутил указательным пальцем левой руки у виска — правой крепче сжал ремень оружия, взглядом вцепился в скандальную троицу, пытаясь решить для себя: обычные недоумки, прибывшие на смену, или кто похитрожопее — по его душу? Неплохо было бы определиться, пока не приблизился на расстояние, позволяющее бить из автомата навскидку, не целясь. Еще не поздно юркнуть за ближайший штабель и поработать по групповой цели: до семидесяти метров у карабина с оптикой — пусть и плохонькой — хорошее преимущество перед АКСМ. Рассыпанный штабель — плохая защита, Антон находится выше, перещелкает меж бревен, как утят. «Уазик» прошьет навылет, бронежилетов у них нет… А вдруг просто недоумки? Ах, как хочется определиться, черт задери! И не то чтобы погода скверная или лица у ребят неприветливые: просто для битого судьбой пса войны, за которым в свое время охотилась добрая половина суверенной Ичкерии и коего свои же братья-славяне совсем недавно продавали абрекам, аки белого барашка, определенность в данном аспекте — вопрос жизни и смерти.

— Бросай оружие — стрелять буду! — зло крикнул «увесистый», опуская ствол автомата — двое соратников без особой уверенности последовали его примеру и с надеждой оглянулись на «уазик».

— Совсем навернулся? — Антон опять покрутил пальцем у виска, но на всякий случай зашагал медленнее, почувствовав некоторое облегчение: товарищи «увесистого» вовсе не играли, вели себя вполне естественно, как подобает обычным законопослушным гражданам, впервые угодившим с асфальта на войну. Автоматы на предохранителях — нонсенс по военному времени! — встали коряво… Да, похоже, нормальные городские менты: вспомогательная команда медвытрезвителя, гроза футбольных фанатов, спецы по обкурившимся тинэйджерам и неорганизованным минетчицам. В первые дни трудно разобраться, кто здесь кто, кому положено оружие, кому нет, а уж при каких обстоятельствах следует стрелять в человека, который не проявляет признаков агрессии, вообще непонятно.

Это уже лучше. Чтобы спеленать такого фрукта, как Антон, должны были направить профессионалов, которых объект пеленания определил бы за версту по целому ряду специфических признаков. Сам такой.

— Ну, падла! — всхлипнул «увесистый», нервно щелкая предохранителем и досылая патрон в патронник. — Ну…

— Батя! — предостерегающе крикнул сзади Сашко — зоркий сокол. А то батя сам не заметил!

— Да ты ебанись, Колян! — из салона «уазика» вывалился некто грузный и краснорожий — тож в «снегу», но замусоленном донельзя, обросший, как шимпанзе, и до крайности раскованный. Притертый к местности, одним словом.

«Притертый» с маху погасил настороженный ствол «увесистого», толкнул его в плечо и, авторитетно отрыгнув, вразумил:

— Ты что творишь, Колян? Тебе тут полтора месяца жить, мля! Ну?

— Да фуля — «ну»?! — возмущенно воскликнул «увесистый». — Почем мне знать — кто он такой? Со стволом…

— Так ты меня спроси, — опять со вкусом отрыгнул «притертый». — Это же их начальник штаба, мля! Надо же — чуть энша не завалил! «Со стволом»! Они тут все со стволами. Ты помни: когда тебе «чехи» начнут пистон вставлять вечерком, кроме них, никто к тебе… эгррр-кхха! — тьфу, прости, господи, — никто на помощь не придет. Ты меня понял, нет? Если не понял, ты не стесняйся — завтра мы уедем, не с кем посоветоваться будет…

— Да все он понял, братишка, — миролюбиво произнес приблизившийся под шумок Антон, уже безо всякой опаски протягивая «притертому» руку.

Слава богу — это те самые «свои», которые просто свои! Этот волосатик в январе, в числе командования сводного отряда ОМОНа, размещавшегося в райцентре, приезжал в Литовскую на рекогносцировку. Только в тот раз он был в свежем камуфляже, чисто выбрит, трезв, пострижен и казенно напряжен. Что поделать — война быстренько стряхивает с людишек шелуху цивилизации и заставляет иначе смотреть на окружающую действительность.

— А чо — издаля мы на нохчей запохаживаем? — показательно изобиделся Антон, старательно имитируя здешний прилипчивый диалект, влиянию которого он в течение последнего года стойко сопротивлялся сам — и казачат старался отвадить. — От так сразу и не видать?

— Да я же им сказал! — досадливо вскликнул «притертый», бесцеремонно ткнув большим пальцем за спину — в сторону набычившегося Коляна, которому не дали как следует исполнить служебные обязанности. — Казаки, говорю, кому еще…

— А проверить все равно обязаны, — непреклонно заявил «увесистый». — Вдруг «духи»? Пасмурно, с расстояния в сто метров лиц не рассмотреть. А у них, между прочим, каждый второй издали на славянина смахивает. Это же надо подойти да в глаза посмотреть, да пару вопросов задать — тогда ясно будет.

— А чо, шаришь ты насчет нохчей, — решил грубо подольститься Антон, приветливо пожимая сверх меры влажную ладошку — понервничал парень, поволновался. Но это ничего, что, влажный и толстый, — это мелочи. Колян будет сидеть в райцентре полтора месяца, дружить надо. — Видать, бывал тута в перву войну?

— Два раза, — солидно обронил Колян, защелкивая предохранитель и вешая автомат на плечо. — В первый — так себе, в начале 95-го фильтр обеспечивали в Ханкале. Кого там только не было! Сам Масхадов у меня там торчал — достал он меня своими приколами, пока сидел. А во второй — покруче получилось. В Гудермесе зачистки делали — так пришлось там валить направо и налево… А, долго рассказывать. Как на рекогносцировку приеду в станицу — посидим, покалякаем. Сейчас-то здесь более-менее нормально, можно сказать — тыл. А в тот раз… я этот Гудермес как вспомню — до сих пор мурашки по коже…

«Ну и дурак, — мысленно похвалил Антон. — И врун к тому же. По пункту первому — полный провал. ОМОН «фильтры» не обеспечивает — этим занимается уиновский спецназ. И к Масхадову тебя, жиробас ты наш словоохотливый, на пушечный выстрел не подпустили бы. А про Гудермес приплел для чего? Те, кому доводилось участвовать в жестких зачистках», ни за что не станут трепаться первому встречному о том, как они там кого-то валили. Потому что прекрасно знают — такую информашку можно хорошо продать тем самым товарищам, из которых, как справедливо заметил Колян, каждый второй похож на славянина.

— То любо, што бывалых отправляют, — счастливо улыбнулся Антон. — А то понашлют всяких ракалов — ратуй потома с ними. На смену?

— Ага, — кивнул «притертый» — Антон так и не смог вспомнить, как его зовут, хотя полтора месяца назад провел с ним почти полдня и даже водочку пил за одним столом. — Повез мужиков места показать да присесть на пару стаканов, — он хлопнул крепкой ладонью по тенту «уазика» со стороны багажника и весело подмигнул:

— Полбарана бастурмы[5] да пол-ящика прохладненского коньяка. Давай с нами? Ты не думай — там на всех хватит упиться и уесться…

Антон неопределенно пожал плечами и замялся, подыскивая веский повод для отказа. Нет, он был отнюдь не дурак хорошо посидеть в теплой компании, даже и с прохладненским[6] коньяком — если потреблять в меру, ничего страшного. Но в данном случае ситуация не располагала к тому, чтобы все бросить и сломя голову мчаться навстречу дружеским возлияниям на лоне природы. Кроме «притертого» — парни незнакомые, с оружием, пойла много, как ведут себя под большим градусом — черт его знает. Помимо того, смущал еще один вопрос. И где это они присесть собрались? Уж не у брода ли?

— Давай, давай — не ломайся! — истолковал по-своему сомнения Антона «притертый». — Сади казаков в тачку и езжай за нами. Это у брода, где вы раньше дозор на ночь ставили. Казаки у тебя пьющие? — и весело хохотнул — самому понравилось, как «приколол». Непьющий казак, дорогие мои, это нечто вроде чечена-русофила или говорящего кота — чудо природы, артефакт, раритет.

— Да то не казаки, — брякнул простецки Антон, ухватившись за первый подвернувшийся повод. — То ж мои сыны.

— Сыновья? — удивился «притертый», повернув голову в сторону казачат. — Ну, блин… А на вид — мужики мужиками.

— Да не — то ж на вид только. Старшому шешнадцать, младшому — тринадцать — малята совсем… — Антон почесал двухдневную щетину и обозвал себя идиотом. Повода не мог найти получше, недоумок? Если это твои сыновья, то сколько тогда тебе лет, казаче? Не сообщать же первым встречным, что женился по большой любви на казачке вдовой на пять лет старше да с двумя детьми готовыми! При тотальной приграничной амазонии (баб в два раза больше, чем мужиков) это — из ряда вон. Такие вещи запоминаются: вполне пригожий да здоровый казачина не смог найти себе девку из большущей кучи. Этак недолго и до закономерных выводов…

— Не понял! — совсем правильно удивился не отошедший еще от асфальта Колян. — А сам-то с какого года?

— С шесьдесятого, — не моргнув глазом, соврал Антон, махом прибавив себе десяток лет. — А чо?

— Ну-у-у… — недоверчиво протянул Колян, прикладывая ладонь козырьком к бровям и с любопытством всматриваясь в сторону Антоновых приемышей. Того и гляди, все бросит и побежит проводить визуальную идентификацию. А результаты будут совсем неутешительными — пацаны на Антона совсем не похожи. Рослые, крупные, сероглазые, светло-русые, заметные, в общем — папина кровь. А Антон — совсем наоборот. Среднего роста, телосложение среднее, глаза не поймешь — зеленовато-карие какие-то, волосы темно-русые…

— Ну так они здесь на свежем воздухе, мясо свое, овощи, яйко, млеко, — без всякой задней мысли пришел на помощь «притертый». — Не то что мы — выхлопными газами травимся да нитратами всякими… Так что — не составишь нам компанию?

— Не, вы уж извиняйте, — сожалеюще развел руками Антон. — Надо дрова в хату тягать — мамка ждет.

— Хорошо сохранился, — как-то неопределенно помотал башкой Колян — как показалось Антону, вполне даже недоверчиво. — Если у вас и мамки так молодо выглядят, я к вам жить перееду.

— Да, казачки у них — кровь с молоком, — опять легкомысленно хохотнул «притертый». — Но, если что, как засветит промеж глаз — неделю будешь на больничном валяться. Как говорится, коня на скаку остановит, в горящую избу войдет… Ну, раз не хочешь с нами, мы покатили. Может, уже и не встретимся, братуха, — давай с тобой на прощанье… — и шустро полез под тент, торопливо звеня стеклом.

Пришлось-таки на скорую руку употребить сто грамм пресловутого прохладненского коньяка — в таких случаях не принято отказывать алколюбивым «боевым братьям», они это воспринимают как личное оскорбление. Обнялись, обстукались, распрощались. Омоновцы сели в «уазик» и укатили к броду, Антон возвратился к мальчишкам, пребывая в состоянии некоторой задумчивости.

— Чо такое, батька? — озабоченно спросил Сашко.

— Ничего, — буркнул «батька». — Оценка «неуд», тормоза вы мои ненаглядные! Оценка «неуд». Считайте себя «двухсотыми».

— За чо так?! — в один голос вскричали «тормоза», а Сашко обиженно добавил:

— Я ж предлагал — давай возьму на мушку того жирного! Но ты ж сам сказал: как «к бою» будет — лягать и понужать до штабеля. Сказал же?

— А «к бою» — не было, — удрученно напомнил Серьга. — За чо «неуд», бать?

— За то, что пиздоболили и на дрова взгромоздились, как две ростовые мишени на пригорке, — подавив раздражение, спокойно пояснил Антон. — В то время как была команда имитировать продолжение работы, нишкнуть и открыть уши пошире. А кто еще раз «чокнет» — тридцать отжиманий. Ну-ка, вместе: три-четыре!

— Что-что-что-что… — послушно загалдели казачата, сочтя батькины доводы насчет своей виноватости достаточно убедительными.

— А что насчет костра, бать? — отбубнив положенное, как ни в чем не бывало напомнил Сашко. — Ты ж сказал…

— А что насчет костра? — Антон глянул на чеченский берег и пожал плечами: в принципе теперь нет необходимости перемещаться ближе к станице — в самом опасном месте торчит буфер из пятерых омоновцев, трое из которых страдают синдромом повышенной бдительности. Можно чувствовать себя в относительной безопасности. — Вы колите, я займусь. Как добьете последний чурбак — прошу к столу…

Костер получился на славу. А иначе и быть не могло:

Антон являлся большим специалистом по части сооружения костров в экстремальных условиях — специфика прежнего образа жизни обязывала. Было дело, приходилось обогреваться и готовить пищу в гораздо более мерзкой обстановке: на топком болоте, например, где в качестве топлива имелся лишь насквозь влажный мох да жир подбитого из рогатки косача. А тут в принципе условия вполне соответствовали: куча благородной щепы, полкружки дефицитного бензина (в Литовской по личным делам на транспорте катались лишь избранные, к числу коих принадлежал и наш парень — как же, атаманов зять, начальник штаба и вообще…), готовые дрова. Подумаешь, влажность — эка невидаль!

Мальчишки за полдня успели проголодаться, как медведи после зимней спячки, — полноценных углей дожидаться не стали, вывалили полведра картошки прямо в жаркое пламя, взвив сноп искр и скандальные клубы дыма, видимого, наверно, за километр. Антон недовольно поморщился: высшее искусство как раз и состоит в том, чтобы соорудить костер с минимальным количеством дыма, дабы обеспечить маскировку и не выдать свое месторасположение врагу. Однако в настоящий момент маскироваться вроде бы не было необходимости, слева — омоновцы, справа — станица, и суровый наставник ограничился советом:

— На будущее: меньше дыма — больше шансов остаться в живых. Рекомендую принять к сведению.

— Щас дрова опять возьмутся, и дым пройдет, — успокаивающе заверил Сашко. — Ты не журись, бать, — коли враг будет рядом, мы так костер палить не станем. А щас же врага нету!

Антон хотел было сообщить юному балбесу, что настоящий враг тем и хорош, что никогда не знаешь, рядом он или где, а потому необходимо постоянно ждать его в самом неподходящем месте и держать уши торчком. Однако, взвесив все «за» и «против», не счел нужным вступать в полемику. Они впервые оказались с казачатами вне станицы, что называется, от общества отбились. Поэтому ребятишки, до сего момента покидавшие Литовскую лишь в составе многочисленных нарядов, не успели откорректировать модель поведения, их беспечность вполне оправданна. В этой связи чрезмерная забота «батьки» об их безопасности может быть истолкована не то чтобы необъективно, а вовсе даже превратно. Чего доброго, подумают, что «батька» трусит, поди потом разубеди. Ничего, пусть порезвятся — надо будет как-нибудь потом отдельно преподать им сокращенный курс выживания…

Мальчишки трапезничали, как троглодиты: жадно хватали куски вареного мяса, соленые огурцы, сваренные вкрутую яйца, ломали испеченный накануне вечером хлеб, обжигаясь и пачкая рты, лупили полусырую картошку, запивая все это безобразие холодным молоком и оживленно галдя. Антон с удовольствием наблюдал за ними, не спеша пережевывая свою порцию и ожидая, когда пропекутся нижние картофелины, защищенные от разрушительного пламени.

Костер создавал ощущение уюта и какого-то особого комфорта: казалось, промозглая сырость, смирившись с изобретательностью людей, отступила, вытесненная за пределы невидимого круга жарким дыханием умиравшего в огне благородного дерева. Хотелось блаженно жмуриться и сидеть вот так бесконечно, забыв обо всех проблемах этого несовершенного мира. Мальчишкам вон все нипочем — плевать, что граница под носом, супостат может в любой момент пожаловать непрошен. Эх, юность беззаботная, до чего же ты прекрасна!

И вообще все было бы совсем хорошо, если бы не бдительный Колян. Товарищ, конечно, местами свой, но тем не менее принадлежность имеет к органам правоохраны, с которыми отношения у Антона как-то не сложились. В этом аспекте коляновская бдительность совсем неуместна, а где-то даже чревата. «Притертый», например — черт, как же его зовут-то? — на такие нюансы внимания не обращал. Казак — друг, надежда и опора. Постулат выверен суровой обстановкой и временем, обсуждению не подлежит. Какие могут быть нюансы? Как он, этот казачина, организует свою личную жизнь, никого не волнует, лишь бы в трудный час оказался в нужном месте и подставил крепкое плечо с вечным синяком от приклада.

А Колян вот озаботился. Кто его знает, что у этого типка на уме? Из райцентра рукой подать до штаба Объединенной группировки, куда Колян как начальство обязан еженедельно наведываться на совещания. А в штабе, между прочим, имеются все необходимые средства коммуникации с внешним миром — вплоть до локальной сети МВД и ФСБ. Если Колян окажется дотошным сверх меры и начнет наводить справки, вполне может получиться некоторая неудобственность. Это ведь пара пустяков: воссоздать по свежей памяти фоторобот, снабдить его указанием примет и запулить по сети в центр. А времени-то прошло с момента известных событий не так уж и много — вряд ли вымарали из анналов соответствующую информацию. То-то удивится Колян, когда узнает через недельку, что литовский энша вовсе не казачина природный — потомственный, а бывший офицер спецназа Внутренних войск — боевая кличка Сыч, который в свое время был взят под стражу как военный преступник, бежал из следственного изолятора и определенный период числился во всероссийском розыске.

«Не подвело чутье старого волка! — вот так, наверно, он воскликнет, получив ответ на свой запрос. И при этом оживленно потрет влажные ладошки, почмокает радостно толстыми губами. — С ходу вычислил бандюгу, влет, что называется! Только глянул, и — нате! А ну — медальку мне какую-никакую, а то и орденок сразу…»

Но еще больше, пожалуй, потрясет Коляна тот факт, что Сыч этот пресловутый, как ни странно, непреднамеренно сдвинул лыжи еще аж в 1996 году. Иными словами, погиб при невыясненных обстоятельствах, чему имеются исчерпывающие доказательства. А это, согласитесь, уже нонсенс, это совсем из рук вон: у покойников как-то не принято заготавливать дрова и работать на полставки энша у казаков. Такие вещи запоминаются. Люди вообще долго помнят встречи с призраками, коль скоро таковые вообще случаются в природе…

Сашко, утолив первый голод, решил воздать должное разбирающему его любопытству: вскарабкался на штабель, у которого горел костер, залег и принялся наблюдать за расположившимися возле брода омоновцами. Поерзав с минуту, он покинул свой наблюдательный пункт, ловко ухватил из-под носа мечтательно таращившегося в огонь Серьги кусок мяса и деловито попросил Антона:

— Бать, разреши карабин твой? Гляну, чо там они.

— И чего ты там собираешься рассмотреть? — хмыкнул Антон. — Коньяк с шашлыком да пьяные рожи?

— Ну чо те — жалко? — вскинулся Сашко. — Ты не боись — я руки вытру, — и тотчас же, запихав в рот кусок мяса, принялся вытирать руки о штаны.

— Ладно, — смилостивился Антон. — Только прицел не крути — настроен.

Сашко сграбастал карабин вместе с фуфайкой, опять залез на штабель и принялся елозить, прикладываясь к прицелу.

— Ты бы накинул фуфайку, — бросил Антрн. — Студено, поди, в душегрее, — и, спохватившись, уточнил:

— Бленда?

— А чо — бленда? — не понял Сашко.

— Через плечо! — буркнул наставник. — Три «чо» за последние пять минут! А ну, сдвинь бленду, и — «что».

— Что-что-что… — без эмоций забубнил Сашко, сдвигая бленду и вновь приникая к окуляру.

— А ты говорил, что бленда нужна, чтобы солнце на прицеле не бликовало, — рассудительно заметил Серьга. — А сейчас солнца нету. Зачем тогда бленда?

— Чтобы навык вырабатывался, — пояснил Антон. — Чтобы закреплялся механизм поведения. Хочешь скрытно наблюдать за кем-то, обеспечь себе маскировку. Конечно, тучи заволокли небо, солнцем и не пахнет. Но представь себе, вдруг среди туч на краткий миг мелькнет лучик — и по странной случайности отразится от твоей линзы и выдаст тебя врагу. Или даже не лучик, а какой-нибудь некстати образовавшийся просвет — тоже вполне достаточно для блика. Нужно учитывать буквально все!

— Как складно сказал! — бесхитростно восхитился Серьга, переварив услышанное. — Мне бы так научиться…

— А вона еще кто-то прется, — доложил со штабеля Сашко. — «Санитарка» с крестом.

— Из райцентра? — уточнил Антон.

— Не-а, по чеченской стороне, — Сашко осуждающе хмыкнул. — От каличные! Никак через брод хотят ломить?

— Ну-ка, ну-ка… — Антон взобрался на штабель, прилег рядом со старшим приемышем, на правах сильного потеснив его на фуфайке. Действительно, по-над обрывом в сторону брода перемещался «УАЗ-452» защитного цвета, в армейской среде именуемый «таблеткой». Невооруженным взглядом можно было различить яркий крест на борту — как будто специально подкрасили для пущей убедительности.

— В райцентр везут когось, — предположил Сашко. — Больной, видать.

— Или «духи» едут в рейд, — в тон подхватил Антон. — Как раз в такой «таблетке» с десяток поместится. Двое в кабине, восемь в салоне.

— Да ну! — в один голос воскликнули казачата.

— А ну, заткнитесь на минутку, — попросил Антон. — Дайте батьке подумать…

Глава 2

Кризис среднего возраста

Никогда не говори «никогда»… Пресловутая джешчсбондовщина, о которой постоянно забывают именно те, кого это касается…

… — Фак ю, факин чет! Факин беч! А-ха, а-ха… Нет, неискренне. Лживо как-то. Насквозь лживо. Ё…ная тетя, чтоб вы все сдохли в один присест! Чтоб вас разорвало, мыши саблезубые! А-ха… Да, саблезубые мыши — в этом что-то есть. Определенно… В общем, е…ные мыши саблезубые, отродья крысячьи, чтоб вам всем провалиться в п…ду подальше!!! А Верке-сучке — персонально — ногу в люке сломать. Но не сейчас — так сразу не надо. А попозже. После массажа. Пусть перед больничным отработает, неандерпадла злое…учая…

Итак, очень даже привлекательная фемина разгуливала нагишом по пустынному массажному кабинету, сторонне наблюдала через огромное панорамное окно за потрясающе ясным зимним закатом и вяло ругалась. «Филипс», затаившийся в углу, задорно выдавал «Глазищи» хулиганистым голосом Шевчука — отсюда и ассоциативный крен в сторону не совсем обычных мышей.

— Давай, Юрик, еще разок выдадим этим саблезубым, — желчно пробормотала женщина, щелчком пульта возвращая песню на начальную позицию и прибавляя сразу пять делений громкости. — А то окопались тут, значит, Вивальди, Моцартов им подавай, бляди рафинированные! А-а-а-а-а!!! А-а-а-а-а!!! Ре-лак-са-ция-яа-ааа!!! Какая, в п…ду, тут может быть релаксация?! Уф-ф-ф, ненавижу…

Вот за таким славным времяубиением мы и застали с вами прекрасную даму. Только, дорогие мои, прошу вас — ради бога, не судите скоропалительно! Дама не имеет даже какого бы то ни было косвенного отношения к той известной категории воспетых нашим братом обольстительных хищниц, которые опаивают мужиков клофелином, промышляют в отелях и занимаются прочими непотребствами на эротико-криминогенном фронте.

Ирина Викторовна Кочергина — красавица, умница, знатная дама. МГИМО — «арабистка», два языка, состояние, муж — преуспевающий бизнесмен, сын — подающий большие надежды шестнадцатилетний эрудит. Родители — высшей пробы номенклатура старорежимной закваски, огромные горизонтальные связи в умирающем, но сохранившем определенные позиции доельцинском ареопаге, который некоторое время назад вершил историю, да и сейчас порой не без успеха влияет на новую формацию.

О вышеупомянутых хищницах Ирина Викторовна знала лишь из литературы да салонных сплетен: «…а муж такой-то — тот самый, влиятельный да сильный, большой баловник оказался! В баньке застукали с двумя шлюшками, сняли на камеру и жене показали. А что шлюшки? Вроде бы эта… ммм… как ее? А — солнцевская братва! Точно. Вот эта самая братва и подложила — явно желая скомпрометировать…»

Ирина Викторовна в силу своего положения имела обыкновение бывать в таких местах, где пахнущие нафталином бывшие «первые леди» с нездоровым упоением слушали Вивальди и Моцарта и при этом с удручающе умным видом могли часами рассуждать о том, например, что Моцарт-де, шустрый мальчик, ловко скомпилировал у Вивальди адажио и обозвал его «La crimosa», а наказать его за то некому было, поскольку славный парень Антонио преставился за пятнадцать лет до рождения ветреного гения, а все предки именитого итальянца оказались кончеными ублюдками, и им было как-то недосуг пойти и предъявить копирайт кому следует. А номенклатурные дочери этих бывших «первых леди» с не менее умным видом вздыхали над преемственностью нонешних мужикантов: Филя, мол, такой славненький мальчишечка, такой обаяшка — а вот надо же, перепевает Тараканьи хиты и тем самым как бы обесценивает свой талант…

— А-а-а-а!!! — вот так кричала Ирина Викторовна, придя домой после очередного такого номенклатурного соберунчика, отказаться от участия в котором было невозможно по ряду объективных причин.

— А-а-а-а, леди-бляди!!! Чтоб вы все сдохли, хронопадлы!!! Чтоб вам все ваши табельные катафалки повзрывали в одночасье!

Да, уважаемые, как вы уже поняли, Ирина Викторовна патологически не переносила номенклатурно насущных Вивальди и Моцарта — и не потому вовсе, что совсем уж плохие парни, а ввиду насильственной пихаемости свыше. И, мягко говоря, особой симпатии к кругу лиц, с которыми вынуждена была общаться, также не испытывала. Представляете, что за удовольствие: как минимум пару вечеров в неделю с выражением цитировать «Лузумийят» аль-Маарри, Хамада и Авиценну (хотя по-арабски ни одна идиотка не понимает, зато лестно — как же, сопричастность!), болтать по-английски о модах восьмидесятых годов с выжившими из ума неврастеничками, всю жизнь проторчавшими в Европе ввиду специфического положения вельможных мужей! Или мило улыбаться их дочкам, у которых одна извилина — и то не в силу ошибки матери-природы, а в связи с частым использованием тесноватой теннисной шапочки. Но увы, такова участь знатной дамы, достойной дочери своих родителей, которая вынуждена постоянно подчеркивать принадлежность к особому кругу избранных и заботиться о своем реноме. Хочешь жить, как живешь, — соответствуй.

Для себя же, для души, так сказать, Ирина Викторовна — то ли в пику суровым обстоятельствам, то ли искренне, всерьез, что называется, перлась от Шевчука. А еще ей нравилось грязно ругаться — разумеется, когда никто не слышит и повод есть. А сейчас повод как раз был. Да какой веский!

Повод имел две составляющие. Первая: дурное настроение по причине неизбежности очередного светского раута в папо-мамином загородном доме, который (раут, а не дом — дом Ирина надеялась со временем заполучить в наследство как единственная дочь) заблаговременно навевал на деятельную статс-даму смертную тоску. Соберутся старперы и их благоверные с дауноориентированными чадами, всем угодливо улыбайся и шути респектабельно. Паноптикум социалистических ошибок и заблуждений, посмертный слепок тоталитарного режима, затхлый дух несостоявшихся ленинских идей, псевдоблеск фундаментального образования… Жуть!!!

Вторая составляющая: Верка-массажистка. Дипломированный специалист, незаменимая деталь клубного интерьера, задавала, вредная девчонка… Достала, дрянь такая! Сначала принялась поучать, когда Ирина велела воткнуть в «Филипс» два диска Шевчука. Этаким менторским тоном, сучка, будто барышню-институтку!

— Релаксация никудышная, Ирина Викторовна, — сколько раз я вам говорила! Вы под Шевчука не расслабляетесь окончательно — он вас будоражит, излишняя алертность, знаете ли… Давайте оставим ваши диски — вы же знаете, у меня тут прекрасная подборка трансцендентальных композиций. А если желаете, я вам классику поставлю — есть очень неплохой сборничек: Гайдн, Моцарт, Вивальди…

— Чтобы я по своей воле полтора часа эту дрянь слушала?! — взвилась Ирина, в принципе привыкшая к назойливым сетованиям Верки по поводу использования «не правильной» музыки. — Ставь, к чертям, Шевчука, а то разнесу тебе тут все к чертовой матери!

Этот раунд Ирина с легкостью выиграла: разумеется, Верка подчинилась и поставила что велели — хотя и поджала губки и всем своим видом показала, сколь она не одобряет такого вот неприличного поведения. Но второй ее проступок был просто возмутительным — то ли сердясь на капризную клиентессу, то ли пребывая не в духе, массажистка вроде бы ненароком смахнула на пол хрустальный флакон с фиалковым маслом, принадлежавший Ирине. Вот тут наша дама вспучилась со всей неистовостью уязвленной фурии.

— Да это просто геноцид какой-то!!! — завопила Ирина, не слушая робких увещеваний массажистки, умолявшей воспользоваться другим маслом, которое имелось в избытке и представлено было полутора десятками вполне приличных номинаций. — Диски мои слушать не дают, какую-то дрянь! Масло мое злодейски разбили, а теперь суют-предлагают какую-то дрянь! Эту дрянь, которой всяких жирных Сергеевых да Саркисяних всяких терли! Терли-терли, к черту, этих жирных, отвратительных бабищ, а потом, значит, на мою бархатную кожу намазывать куски их омертвевшего эпидермиса, да?! Покрывать меня их жирными, смердящими бациллами, да?! Да что же это такое?!

— Господи, да не может там быть никаких кусков, Ирина Викторовна! — чуть не плача, защищалась Верка. — Ну откуда там куски? Вы обратите внимание, здесь же клапанная система: давим, капаем на ладонь, обратно уже ничего попасть не может! Да и руки я дезинфицирую после каждого клиента…

— Не знаю! — противным голосом заявила Ирина. — Ничего не знаю! Мотай! Двадцать минут тебе. Драндулет под окнами — бери, так и быть. Через двадцать минут ты должна вернуться с точно таким же флаконом. Не успеешь — ищи себе работу в Сандунах. Будешь там всяких хачиков за стольник массировать, а они тебя будут лапать за жопу: «…Ай, какой красивый дэвущк!!! Давай чибуращка пагладыть будим мал-мал, нага раздвыгать будим, тудым-сюдым…» Давай-давай — мотай, чего уставилась? На мне татуировки нет! Я вам тут плачу такие деньги, чтобы всякие растяпы мое масло разбивали и всяко разно мною тут помыкали? Давай — я время засекла!

Вот такая вредина. И знаете, побежала Верка как миленькая. Сейчас мчится на Арбат в Иринином «драндулете» — «Мицубиси-галант» и умоляет шофера Славика, чтобы поторопился. Не дай бог не успеть! Хотя могла бы и поспорить. «Такие деньги» — шесть тысяч баксов в год за членство в клубе — не бог весть какая сумма для такой состоятельной дамы, как Ирина Викторовна. И специалист такой квалификации, как Верка, отнюдь не курьер, чтобы по прихоти клиентессы мотаться за маслом. И в Сандуны, естественно, она наниматься не пойдет, коль скоро выпрут из клуба — найдет себе местечко получше, с руками оторвут такую мастерицу.

В общем, было что сказать Верке, но… не посмела. Потому что все из ближнего окружения прекрасно знают, что представляет собою Кочерга (так за глаза обзывают Ирину недоброжелатели). Одно слово — стерва, каких поискать. Красивая холеная тигрица, капризная, балованная, жестокосердная и своенравная, палец не то что в рот — близко к зубам не подноси, откусит по самый копчик…

Погуляв по кабинету минут пять под нахальные увещевания Шевчука, Ирина слегка остыла и собиралась было чистосердечно раскаяться в дрянном поведении. Надо будет Верку реабилитировать по приезде, какая, к черту, может быть творческая работа с клиентом, когда этак вот гоняют? Еще передаст свои недоброжелательные флюиды во время массажа — потом до следующего сеанса будет дурное настроение. Или вообще сглазит, тогда прыщ на носу вскочит в самый неподходящий момент. А с прыщом — нехорошо. Убого как-то — с прыщом. Мужики глазами не пожирают. Или пожирают, но с подтекстом: «Вдуть бы этой… прыщавой. По самое здрасьте, чтобы прыщ отскочил…» Брр!

— Все мы люди, Верунчик, — благостным голосом произнесла Ирина, остановившись перед огромным зеркалом в полстены, вделанным в бронзовую завитушечную раму, и репетируя покаянное выражение лица. — Да, все мы люди и подвержены вспышкам дурного настроения, обусловленного негативным воздействием среды. В смысле, не дня недели, а окружающей нас действительности. Не сердись на старую дуру за нервный срыв, — будешь в моем возрасте — сама поймешь, что к чему. А флакончик этот я тебе дарю — в компенсацию за моральный ущерб. А на будущее…

Однако закончить репетицию «старой дуре» не дали: тонким предателем заверещал вездесущий мобильник — непременный атрибут светской дамы нашего времени.

— Да чтоб вы все сдохли, жабы суринамские! — без перехода воскликнула Ирина, выдергивая телефон из брошенной на стол сумочки. — Я что — не имею права побыть одна?

Звонил заведующий районным филиалом фирмы «Ира». Президентом фирмы являлся муж Ирины Викторовны — Александр Евгеньевич Кочергин. Заведующий нижайше кланялся и просил повлиять на супруга, чтобы не увольнял некоего Салыкова. Да, безусловно, — скот, каких поискать, частенько манкирует и с запахом на совещание приперся… Но сейчас начало года, парень хоть непоследовательный и непредсказуемый, но — талантливый, очень талантливый, приносит огромную пользу… Короче, завал без этого Салыкова…

— Подготовь обоснование полезности этого самородка, — холодно бросила в трубку Ирина. — Анализ: справа плюсы, слева — минусы. И пришли ко мне через два часа — буду дома. Не самородка — анализ! Если минусов окажется больше — не обессудь. Если анализ будет необъективный, я тебя за то, что время отнял… накажу. Скажу Сашке, что ты на меня маслеными глазенками пялишься и давно хочешь мною обладать. Слюной капаешь от вожделения. Ты меня понял?

— Ап… оуэм… ээээ… — бедолага заведующий с разбегу угодил в техническую «вилку» — и так плохо, и этак дрянь. Зная характер Кочерги, легко предугадать последствия: начнешь уверять, что ничего такого и в мыслях не имел, тут же вскинется — ага, значит, ты меня считаешь ни на что такое негодной старухой и мымрой?! Я уже недостойна того, чтобы меня хотя бы мысленно поимели?! А согласиться, что хочешь обладать, — вообще провал. При очередном припадке меланхолии, чего доброго, действительно скажет мужу — вот будет потеха! А Александр Евгеньевич, между прочим, здоровенный мужик с темпераментом медведя-шатуна и рабоче-крестьянскими манерами — не постесняется самолично заявиться в офис и без предисловий начнет окучивать. Попробуй докажи тогда, что ты совсем не то имел в виду!

— Вот и подумай, стоит этот твой Салыков таких душевных трат или ну его к чертовой матери, — злорадно резюмировала Ирина, не дождавшись вразумительного ответа. — Подумай — время есть…

Да, Ирина Викторовна не ограничивалась ролью домовладелицы и повелительницы обожающего ее мужа, которого она вытащила из самых низов и благодаря своему положению в обществе вылепила из него матерого бизнес-хвата. В силу своей природной любознательности и въедливости она по мере сил вникала в суть функционирования фирмы, правильно видя в этом функционировании залог личного процветания и благополучия своей семьи. А потому подобные обращения со стороны сотрудников фирмы были не редкостью — все знали, что если Кочерга сочтет целесообразным, то обязательно убедит мужа принять правильное решение по тому или иному вопросу.

Минут через пять телефон затрезвонил вновь.

— А-а! Сговорились, что ли? — желчно буркнула Ирина, с отвращением глядя на трубку. — Чтоб вы все…

На этот раз беспокоил муж. Униженно извинялся, что не сможет присутствовать на сегодняшнем званом ужине у родителей. И не потому, что не хочет — напротив, горит желанием, стремится, но… Имеются, видите ли, объективные причины: коммерческий директор везет его знакомить с нужными людьми, которые могут поспособствовать в решении ряда вопросов по районному филиалу. Такие связи в нашем деле очень полезны, так что дома будет поздно…

— Да какие там у тебя могут быть нужные люди? — возмутилась было Ирина, собираясь сурово отчитать супруга и напомнить, что все «связи», способствующие процветанию фирмы, — это ее рук дело, результат многочасового корпения на этих самых идиотских соберунчиках старой номенклатуры и тщательного поддержания ровных отношений с приятелями родителей, чтоб им всем взорваться в одночасье.

— Ну, пожалуйста, мамочка, войди в мое положение! — отчаянно вскричал супруг. — Я уже неделю назад обещал, что буду… Ну и что ж я теперь — слово не сдержу?

— Мне не нравится твое поведение, радость моя, — без особого напора сообщила Ирина, прекрасно понимая, в чем дело. Никаких там нужных людей, естественно, не будет — поужинают в «Праге» и до ночи будут тасоваться у коммерческого в бильярдной. Александр Евгеньевич, талантливый администратор и работяга божьей милостью, был в душе непролазно дремуч, во многих общеобразовательных вопросах невежественен и даже в присутствии своей горячо любимой жены отчаянно робел перед ее потрясающей эрудицией и природной светскостью. А теперь представьте себе, что с ним творилось, когда целый вечер приходилось пребывать в скопище шпарящих на нескольких языках рафинированных особей, помеченных печатью фантастической стервозности и источавших тотальное презрение ко всем остальным слаборазвитым индивидам, не принадлежащим к их кругу! В общем, Александр Евгеньевич панически боялся таких вот раутов и под разными благовидными предлогами старался их избегать.

— Да, по мне, уж лучше неделю уголь разгружать, чем разок к твоим предкам наведаться, — как-то по простоте душевной признался он супруге, когда та спросила о впечатлениях. — Я там — как будто голый. Все смотрят и качают головами: обезьяна — не обезьяна, но осел — однозначно…

— Ладно, прощаю, — сжалилась Ирина. Она не то чтобы потворствовала этому маленькому недостатку супруга — просто заметила, что после таких званых вечеров он как минимум пару дней чувствует себя не в своей тарелке. Замыкается в себе, робеет, начинает отвечать невпопад, с сотрудниками стесняется разговаривать. Переживает свою мнимую ущербность. А для дела это вредно. Мужик — животная капризная и прихотливая, к ней особый подход нужен. Если его систематически и правильно приподнимать над собой, он обязательно взлетит и с распростертыми крыльями будет парить над своими владениями, подмечая орлиным взором каждую деталь и мелочь и с надеждой глядя за край горизонта. Тогда он не даст стервятникам с соседних участков утащить со своей земли ни одного барана и обгадить границу своей территории. А попробуй этого орла поставь в стойло, опусти в его нарочитом самомнении — намекни ему, что он неудачник и ни хрена у него в бизнесе без тебя не получается? Или, когда, распаленный звериной похотью, вышеозначенный орел полезет к тебе вечерком в трусики, брось ему, что у него изо рта пахнет? Вот тут он моментально крылья сложит, клюв на грудь свесит, сядет под кустик и начнет сомневаться в себе, искать причины своей несостоятельности. Потом, чтобы его реабилитировать, понадобится втрое больше времени и усилий — трудновато вновь воспарить на прежнюю высоту, будучи столь резко опущенным, да еще самым близким человеком!

— Прощаю, радость моя, — Ирина вспомнила предыдущий звонок и решила на ходу урегулировать проблему:

— Ты приказ по Салыкову подписал уже?

— Вот он, на столе лежит, — с невыразимым облегчением выдохнул Александр Евгеньевич — что там какой-то приказ, когда имеют место такие выдающиеся достижения на личном фронте! — Сейчас подпишу. А что — уже стуканули?

— А ты не торопись пока, — посоветовала Ирина. — Ты разберись как следует.

— Да гад же! — без особой уверенности воскликнул Александр Евгеньевич. — Гад еще тот… Волосатик. Галстуки не носит. Опаздывает. Ну, слов нет — работник хороший, талантливый… А на совещание приперся с запахом. В девять утра! А я его предупреждал уже два раза…

— Не торопись, радость моя, — повторила Ирина. — Нельзя так сразу — с людьми. Это тебе не дрова рубить. Давай так: я разберусь, завтра тебе скажу свое мнение, тогда уже и решишь, как с ним поступить. Тебе же разницы нет, когда приказ подписать — сейчас или утром… Хорошо?

— Хорошо, — покорно согласился Александр Евгеньевич. — Ты знаешь — в таких вопросах я тебе полностью доверяю.

— Ну и прекрасно. — Ирина прибавила кокетливости в голосе:

— Смотри там, у Назаряна, не балуй. Будешь горничную за зад щипать — я тебе устрою. Потом специально у Анжелики поинтересуюсь. Ты меня понял?

— Да чтоб я сдох! — проникновенно воскликнул Александр Евгеньевич. — А потом — с чего ты взяла, что мы у Назаряна будем? Я же сказал, он меня везет к людям… Но в любом случае, кроме тебя…

— Тебе никто не нужен, — лениво закончила Ирина. — В курсе. Но все равно — смотри там…

Отпустив мужа, Ирина трубку не положила, а с нездоровым любопытством уставилась на циферблат массивных антикварных часов, величественно возвышавшихся в углу напротив аналогичной эпохи зеркала. Загадала: если на протяжении последующих пяти минут кто-нибудь еще позвонит, значит, вечер будет безнадежно испорчен и на этом тягомотном рауте ничего полезного сделать не удастся. Только время убьет.

По истечении сорока трех секунд с момента отключения телефона запиликал забытый пейджер, похороненный в недрах изящной косметички.

— Фатум, — печально кивнула в зеркало своему отражению Ирина Викторовна, принимая выражение лица Жанны д'Арк, которой неблагодарные англичане внезапно объявили о намерении подвергнуть ее термической обработке.

— Предопределение. Жизнь прожита напрасно, все усилия впустую. Можно идти топиться в джакузи…

Пейджер гневался: «У тебя два часа подряд все занято. Где ты ходишь? Вика…»

— Пять минут, дорогуша, — пробормотала Ирина, набирая знакомый номер. — Всего лишь пять минут. Что за плебейская склонность к преувеличениям?

— Смола? — раздался в трубке тонкий голосок, более приличествующий балованной нимфетке, нежели тридцатисемилетней даме весом немногим более центнера. — Ты с кем постоянно болтаешь? У тебя по графику вроде массаж! Алле, Смола, чего молчишь?

— Скорее — Кочерга, — ворчливо поправила Ирина. На этот раз ее побеспокоила лучшая подруга: одноклассница Вика Семина — тоже дочь знатных родителей, состоятельная, удачно пристроенная в свое время замуж, сластена, обжора, эротически озабоченная ласковая дура с широченной русской душой и неизбывной предрасположенностью к промискуитету, во многом обусловленной патологическим бездельем и большими возможностями. Впрочем, насчет промискуитета Вика была не в курсе: она в жизни ничего не читала помимо «Муму» и «Анны Карениной», и то, как говорит классик, до сих пор не могла понять, за что же Герасим свою собачку под паровоз пристроил. Куда Гринпис смотрел, блин? Однако, несмотря на непролазную дремучесть, Вика была любимым человеком Ирины — говорю же, душа у нее была широчайшая, в наше время тотального стяжательства и непрерывного поиска выгоды в знакомствах это своего рода раритет, беречь и ценить надобно.

С Викой можно было не церемониться — она понимала подругу с полуслова, спинным мозгом чувствовала все оттенки и нюансы ее умонастроения. А еще она упорно обзывала Ирину Смолой — в девичестве наша дама была Смоленской, согласитесь, куда как более благозвучная фамилия, нежели нонешняя пролетарская…

— Уже семнадцать лет — Кочерга… Чего названиваешь, жиртрест? Делать нечего? Сходи в зал, скинь пару кило!

— Пф-ффф!!! — вяло возмутилась Вика. — Разбежалась! Все бросила и пошла в зал. Хорошего человека должно быть много! Ты «Пышку» Мопассана читала?

— Что-о? — не на шутку удивилась Ирина. — Откуда ты про «Пышку» узнала, деревня? Где это тебя так угораздило?

— У меня теперь Роберт… Ты про Роберта в курсе?

— Это который грузчик из «Московского»? — Ирина никогда не задавалась целью серьезно вникать в очередные перемены на Викиных амурных фронтах. Дело неблагодарное и абсолютно бесперспективное, потому как на фронтах этих царили хаос, анархия и полнейшая разносортица — никакой системы. Единственная константа в этом плане, которой непреклонно придерживалась Викулечка-крохотулечка, — мужланы все, как один, были неимоверно здоровые, отчаянно тупые, невоспитанные и отличались удивительным трудолюбием в постели. Что удивительно — альфонсы Вике пока не попадались. Все ее садуны общались с нею исключительно в силу взаимной симпатии и неудержимой природной потребности — ни о каких вознаграждениях и речи не шло. Ну, разве что ужином накормит после трудовой вахты. Так что были все резоны упоминать хрестоматийную Пьццку — не ввиду схожести ситуации, а в связи с привлекательностью данного женского типа для определенной категории противоположного пола. Однако где Мопассан, а где полуграмотная сладкоежка Вика?!

— Ну ты вспомнила! — опять фыркнула Вика. — Тот Роберт уже давно — тю-тю. Скотина… А этот — танцор из «Айсберга». Красавчик! Стройненький, молоденький, сладенький…

— Нахальный, здоровенный, тупой как валенок и катастрофически переполненный гормонами, — нетерпеливо продолжила Ирина. — Это он тебе про Пышку рассказал? Странно…

— Он умный! — наступательно выпалила Вика. — Сама ты тупая! Он талантливый! Думаешь, я всю жизнь с этими, как ты их называешь… эммм…

— Сперматозаврами, — подсказала Ирина. — Яйценосами. Садунами. Не волнуйся — не всю жизнь ты с ними. У тебя муж — профессор права, доктор юрнаук, один из лучших адвокатов двух столиц. Светило, одним словом.

— В гробу я видала такое светило! — досадливо буркнула Вика и тотчас же сменила тон — будто после бутерброда с хреном отпробовала по ошибке зефира в шоколаде. — А этот Роберт… Он обожает французскую классику. Хочет стать режиссером, ставить эти… постановки какие-то там хореографические. Спектакли типа. Сейчас, правда, у него с деньжатами туговато — не до постановок. Но это временно, это ненадолго. Зато у него много таких же друзей. В смысле, таких же талантливых, этих… эмм… ну, надежды подающих, короче. Вот давеча он ко мне обедать приводил двоих — так они такого мне нарассказывали…

— Ой-е-е! — искренне озаботилась Ирина. — Это что-то новое! Вот это ты угодила, толстуха! Умный, красивый, без денег… И куча таких же друзей? Которых он водит к тебе обедать? 0-хо! А-ха! Ммм-да… Это уже серьезно. Ты напоролась на альфонса, свет очей моих. А это вовсе даже небезопасно — есть целая куча поучительных примеров…

— Педераст, что ли? — заволновалась Вика. — Ты что-нибудь про него знаешь? Так у него вроде все в норме — пашет, как трактор… Ты ничего не перепутала? Еще же «Айс» есть — это там пидармоты тусуются. Айс — это лед значит. По-английски. А это — «Айсберг»! Это же совсем другое, это по-русски — льдина большая…

— Ты у меня просто прелесть! — растроганная столь глубокими познаниями в лингвистике, сообщила Ирина. — Но альфонс — это не совсем то, что ты думаешь, свет очей моих. На этот счет можешь быть спокойна, судя по твоим отзывам, к геям он не имеет никакого отношения. А вот в остальном… Про Пышку, значит, рассказал?

— Книжку дал почитать, — засмущалась Вика. — Прочитала. Очень душевная книжка…

— Да, это серьезно! — оценила Ирина. — Это большое светлое чувство. Если тебя кто-то заставил читать Мопассана… Так-так… А что-то мне этот стройный не того. Мне бы встретиться с этим твоим стройным. Посмотреть на него, в глаза взглянуть. Как бы нам это устроить?

— Так а чего я тебе названиваю? — воодушевилась Вика. — У меня мой плешивый три дня в отъезде. В Питере у них какая-то конференция. Твой красавчик сегодня — как? Никуда-никуда?

— Красавчик в норме, — Ирина пожала плечами — что может случиться с ее супернадежным супругом? Вопрос совершенно неуместный. — Красавчик всегда на месте, при мне. Сегодня я — никак. Сборище у предков. Явка обязательна, опоздавших забивают насмерть французскими булками. А что — сегодня этот у тебя будет?

— Будет с друзьями, — интригующе сообщила Вика. — С теми двумя. Ночевать останутся. Вот я и подумала — может, тебе… А? Парни — улет! Эти, как ты говоришь… Ну, стройные, жгучие, волосатые, глаза горят, могут всю ночь напролет — того…

— Мачо, одним словом, — резюмировала Ирина. — И ты будешь со всеми тремя сразу? Ну и аппетиты у вас, синьорина!

— Я ж тебе предлагаю, — Вика изобразила сострадательный причмок. — Мне не жалко, я о тебе думаю. Думаю — чего она там прозябает? Муж да муж — никакого разнообразия… Твоя массажистка куда умелась?

— За маслом поехала, — Ирина несколько удивилась. — А ты откуда знаешь про массажистку? Ты не на Арбате?

— Делать нечего! — буркнула Вика. — Я дома. А ты ровно дышишь — значит, тебя не мнут. Ты уж из меня совсем дуру-то не делай! Короче — если ты одна, подойди к зеркалу и посмотри на себя. Только не спрашивай — зачем. Просто подойди и посмотри.

— Что за блажь… — растерянно пробормотала Ирина, подходя к зеркалу и внимательно рассматривая свою идеальную фигуру. Никаких неожиданностей — зеркало всегда было верным другом и до сих пор не давало поводов для размышлений. Дожить до тридцати семи, вырастить красавца-сына, поднять мужа до того положения, которое он сейчас занимает, неустанно, вроде бы исподволь, заботиться о делах фирмы — и при всем при этом сохранить внешность, которой позавидовала бы любая студентка, — это, извините, своего рода подвиг. Памятник надо ставить — из бронзы, с обнаженной натуры, в назидание нерадивым молодым мамашам, расплывшимся после первых родов наподобие Вики. Вика, кстати, несмотря на свой обжорный оптимизм и наплевательское отношение к физическим упражнениям, люто завидовала подружке — когда им случалось совместно посещать сауну, чуть не плакала, глядя на Ирину. Правда, зависть эта была неоднозначного свойства — не о красоте и изяществе линий тосковала полнотелая гренадерша, а о недостаточной востребованности этого прекрасного тела.

— Вот, твою мать, какая досада! Такая… такая… и все это — одному! — возмущалась Вика, беззастенчиво рассматривая подругу. — Да ну как же так, а? Да я б на твоем месте всех мужиков сгребла в кучу, на кого глаз бы положила! Они бы у меня в ногах валялись и кругами писяли от страсти…

— Посмотрела?

— Посмотрела. И что?

— Хороша?

— Ничего, как обычно, — пожала плечами Ирина. — Могу рецептом поделиться. Немедленно прекратить валяться на диване и смотреть видак подряд по двенадцать часов. Прекратить жрать жирное, мучное и сладкое, в меню иметь преимущественно фрукты и овощи, ежедневно 30 км на велотренажере, сорок минут специальная гимнастика, растяжка, циркулярный душ, джакузи. Три раза в неделю — бодибилдинг под присмотром хорошего инструктора, два раза в неделю — массаж, в субботу четыре часа подряд — волейбол в профессиональной команде, каждое воскресенье — сауна. Знаешь — ничего сложного, все предельно просто и, поверь на слово, приятно, когда втянешься. Полгода назад, ты помнишь, ногу вывихнула на волейболе — так за неделю чуть с ума не сошла от вынужденной неподвижности. Это как наркотик, привыкнешь, потом за уши не оттянешь. Ну как рецепт — принимается?

— В гробу я видала твои рецепты! — воскликнула Вика. — Я тебя зачем к зеркалу погнала — ты на себя посмотри! Ты думаешь, оно всю жизнь так будет? Такое упругое, приятненькое, стройненькое, завлекательное для мужиков?

— Мне недавно сообщили страшную тайну, — заговорщицки понизила голос Ирина — она уже поняла, к чему клонит Викуша: тема старая, избитая и в какой-то степени даже болезненная. — Я тебя прошу — ты только никому, ладно? Ни-ко-му-шеньки! Так вот — оказывается… ой, даже и не знаю, как тебе сказать… оказывается, оказывается… оказывается, мы все умрем… Представляешь?! И упругие, эластичные, сексуально-дразнящие, суперпривлекательные, из кожи вон лезущие, чтобы соответствовать, и обжоры-жиробасихи, пятитонки, что живут в свое удовольствие, спят да жрут. Все-все! Состаримся и умрем — паритетно, независимо от толщины слоя целлюлита…

— Ой-й — и дура же ты, Смола! — застонала Вика. — Я ей серьезно, а она все хиханьки да хаханьки… Не жалко?

— Себя?

— Тебя-тебя — красоты твоей! — гаркнула Вика. — Надо же, за семнадцать лет ни разу на сторону — все время с мужем! Нет, я тебя как-нибудь проучу — расскажу всем. А то у нас все думают, что ты у нас эта… секс-бомба, короче, мужиками крутишь как хочешь, меняешь на неделе по паре… Мужики вьются вокруг, кругами писяют, думают — краля еще та, а она…

— Достала, — не выдержала Ирина. — Говори, чего хочешь, и отваливай — надоела.

— Роберт с друзьями, — без обиняков приступила к делу Вика. — Я им фотки наши показывала. На пляже и в бассейне тоже, ты там есть…

— Совсем с ума сдурела? — всполошилась Ирина. — Ты что, не в курсе, что именно с этого начинаются всякие грязные шашни, фотомонтажи-шантажи?! Я тебя убью, если будешь кому попало показывать мои снимки!

— Да ты же там не голая! — успокоила Вика. — Ну и что — в бассейне? Брось ты, не бойся — ничего такого! Мальчишки славненькие, сладенькие такие, юненькие — какие там грязные шашни? Им бы сейчас потрахаться всласть да пожрать как следует — возраст такой.

— Они меня хотят, эти твои танцоры? — лениво зевнула Ирина, укладываясь на массажный стол и прикрываясь простыней, — надоело, что вездесущее зеркало, пристроенное неким хитрым образом, шпионит за каждым ее шагом. — Заочно, по фотографии, не нюхав, не видев вживую ни разу… Да?

— Так хотят, так хотят — кругами писяют! — заверила Викуша. — Слюнями брызгают, глазенки светятся! Говорят: «Ух-ххх, мы бы ее с ног до головы облизали! Мы бы ее… Ух-ххх!!!» Я тебе что хочу сказать… Ну если они со мной скачут добрых часа полтора… Ты представляешь, что они с тобой вытворять будут? Нет, ты представляешь?

— Все, я отключаюсь, — буркнула Ирина. — Старая толстая потаскуха — у тебя одно на уме. Звони, когда будешь пребывать в состоянии сексуальной пассивности. Сейчас с тобой невозможно общаться.

— Да я же о тебе забочусь, идиотина! — с жаром воскликнула Вика. — Какие мальчики! Ты представляешь, что они будут с тобой вытворять? Хоть что вспомнить-то будет — а то будешь сидеть на завалинке через десяток лет и тосковать: эх, и дура же я была, такие возможности упускала… А? А еще — на старости лет, как узнаешь, что твой красавчик тебе рога ставил направо и налево, вот тебе обидно-то будет! Они, когда помирают, об этом рассказывают. На этом, как его, на смертном одре. Или одере…

— Это из личного опыта? — холодно осведомилась Ирина.

— В кино видела, — нимало не смутившись, заявила Вика. — Да какая разница! Вот, вроде весь правильный, хороший, а потом ка-а-ак выдаст все! И секретарши, и массажистки, и… и… короче — ужас! Вот обидно-то будет!

— Это ты про моего?!

— Да ну не про своего же! Мой уже на ладан дышит. А твой — ого-го мужчинка, такой любую бабу…

— Никогда, — Ирина даже не сочла нужным возмутиться — вопрос решенный, чего с дурочкой спорить? — Мой — никогда в жизни. Он меня боготворит. И не без основания, сама понимаешь…

— Да так-то оно так, но… они же, мужики, все на одну колодку, — компетентно заверила Вика. — Как юбку увидит — все дыбом встает, даже галстук, про все забывает. Не обидно будет, что он — ага, а ты — ни-ни?

— Дура-дура, в лес подула, сено ела, одурела, — скороговоркой выпалила Ирина. — Правильно, они все кобели… Но что касается моего — никогда. Ты поняла? Ни-ког-да! Представишь доказательства — я тебе свою дачу подарю. Это не шутка. Еще какие аргументы?

— Ну какие тут могут быть аргументы? — Вика вдруг взмолилась:

— Голубушка! Ласточка моя! Да ты не говори сразу «нет» — ты подумай хотя бы с минуту. Представь себе, как это будет…

Ирина закатила глаза и ради приличия умолкла на минуту, прислушиваясь к шуму мотора за окном — прибыла несносная Верка на ее машине. Интересно, каков результат — с маслом или как?

— Мне бы твои проблемы, Викуша, — пробормотала Ирина, удаляя телефон от головы. — Мачо, говоришь… Хм!

Да, как это ни покажется странным, Ирина Викторовна — красавица, умница, светская стервоза, каких поискать, — на протяжении всей совместной жизни с супругом ни разу ему не изменила. Хотя условий для амуров было — хоть отбавляй. И средства позволяли, и возможности все имелись, и — абсолютно точно подметила ласковая толстуха Викуша — мужики штабелями падали к ногам, вились вокруг, справедливо полагая, что дамочка с такой внешностью непременно должна пользоваться ею в полном объеме…

Нет-нет, не подумайте плохого — Ирина во всех аспектах совершенно нормальная женщина, и ничто человеческое ей не чуждо. При виде любого здорового симпатичного мужика, который отвечает определенному своду специфических требований (хорошо пахнет, уверен в себе, уважает женщину, умеет говорить, еще больше умеет слушать, наделен юмором и самоиронией, независим, горд и великодушен) и смотрит с красноречивой нежностью, у нашей красавицы сладко обмирает сердечко, начинают блестеть глаза, горячая волна дисциплинированно разливается в низу живота, а губы слегка набухают от прилива крови. Но!

Во-первых, Ирина обладает изощренным воображением. Она мгновенно прокручивает в мыслях то «кино», которое могло бы у нее получиться с тем или иным представителем противоположного пола. Представляет в мельчайших подробностях и красках, парит на крыльях, от осязаемого чувственного всплеска, мысленно взрывается сконструированным ярким оргазмом… и все в тех же красках и деталях медленно планирует на уставших крыльях воображения обратно в исходную точку. А в этой точке — сами знаете, когда отсутствует крайнее возбуждение, улетучившееся с разрядкой, остаются только обычные бытовые последствия. Шутливые намеки, полные скрытого смысла, нервозное состояние, обусловленное зависимостью от степени болтливости и порядочности поиметого накануне субъекта, чувство вины, озабоченность по поводу дальнейшего поведения вышеупомянутого субъекта в плане притязаний на твою независимость и тем паче финансы… А коли вдруг субъект окажется закамуфлированным маньяком и что-нибудь такое непотребное выкинет? Брр… Да здравствует полет воображения! Если его как следует отрегулировать да развить, он избавляет от многочисленных неприятностей и катастроф нравственного порядка.

Во-вторых, у Ирины Викторовны имеется хорошо отлаженный и надежный инструмент, позволяющий во всех аспектах воплощать порывы этого самого изощренного воображения на практике. Да, тут вот такой маленький нюансик: воображение — это, конечно, хорошо, но если оно ничем не подкреплено в практическом плане, это просто душевные терзания и чистой воды мысленное самоудовлетворение вручную, простите за грубость.

Итак, инструмент имеется — это муж. Тот самый типаж, который так нравится Викуше. Тот самый Александр Евгеньевич, здоровенный волосатый сибиряк с темпераментом медведя-шатуна, недюжинными мужскими способностями и рабски послушный любому волеизъявлению обожаемой супруги. Повращается наша дама в свете, нахватается впечатлений, затем — шасть! К мужу в койку. И вертит его как ей заблагорассудится: сделай так да сделай этак — а сама при этом мчится вдаль на волне своего прихотливого воображения. Очень удобно — дешево и безопасно, никаких последствий. А порой, когда совсем уж чувства нежные душат, Ирина Викторовна снимает дорогой номер в приличном отеле, тащит своего) благоверного туда, одевает как ей заблагорассудится, опрыскивает приличествующим случаю парфюмом, добавляет необходимые аксессуары: свечи, шампанское, музыку, острые закуски и занимается этим вне ложа. На столе, на спинке кресла, на подоконнике — и так далее. Единственное требование к мужу: «Ты только молчи, ради бога, родной мой, рот свой сибирский неотесанный мужланский не разевай…»

— Мачо — это хорошо, — задумчиво произнесла Ирина, возвращая телефон на исходную позицию и с интересом глядя на вошедшую в кабинет Верку с пакетиком — слегка запыхавшуюся, но вполне удовлетворенную результатом поездки. — Но, извини, Викуля, — сегодня никак. Я тебя очень люблю, пышка ты моя сдобная, но… развлекайся одна. Это ведь твой рогатый укатил на три дня, а мой безрогий, увы, постоянно при мне. И все время требует исполнения непосредственных обязанностей — как стемнеет, а то и раньше. Как штык. Так что — целую, радость моя…

— Я нашла его, Ирина Викторовна, — доложила Верка, разоблачаясь и готовясь к процедуре. — За счет клуба записать?

— Запиши иа мой, — смилостивилась Ирина. — И — я тебе дарю его. За моральный ущерб. Мни давай — мне скоро ехать…

* * *

…Пообщавшись с супругой, президент фирмы «Ира» Александр Евгеньевич не стал задорно кричать «О-е!» и изображать характерный жест выставленным вперед локтем, подражая американским киногероям. Несмотря на внешнюю столичность и светскость, он так и остался до мозга костей дремучим сибирским мужиком, имел свои специфические понятия о патриотизме и за два десятка лет проживания в большом городе таежных привычек насовсем не утратил. А потому, аккуратно нажав на мобильнике кнопку отбоя, ласково отложил телефончик в сторону, с хрустом потянулся и, улыбнувшись во весь рот своему некачественному отражению в полированной столешнице, счастливо прошептал нараспев:

— За-е-би-ись!!!

Затем двумя рывками избавился от галстука, глянул на часы и, нажав кнопку селекторной связи, отдал распоряжение секретарше:

— А ну, сделай мне заведующего районным филиалом. И — свободна.

— Заведующий на проводе, — доложила спустя несколько секунд секретарша. — Я пошла?

— Пошла, пошла, — разрешил президент и буркнул:

— Ну?

— Александр Евгеньевич? — настороженно осведомился динамик селекторной связи голосом заведующего районным филиалом.

— А-а-а, это ты?! — будто давным-давно не виденному другу сказал президент заведующему, с которым общался сегодня несчетное количество раз. — Рад, рад… А чего домой не идешь? Рабочий день кончился вроде.

— Так это… — заведующий замялся. — Вот как раз собирался — кое-какие вопросы нужно закончить…

— Отчет посмотреть, звякнуть Маме насчет Салыкова, — в тон добавил Александр Евгеньевич. — Да? Понимаю — важные дела. О-очень важные!

— Я не… право, даже и не знаю, Александр Евгеньевич, откуда вы такое могли…. — рассыпался от неожиданности заведующий — в обычное время, коли к стенке не прижимать, мужик, в общем-то, хваткий, сметливый и языкастый. — Право, это какая-то ошибка, я даже и… Зачем мне Маме… пардон, Ирине Викторовне, право…

— Да хоть право, хоть лево — ты Маме стуканул, больше некому! — вполсилы рявкнул президент, легонько пристукнув кулачищем по столу: органайзер подпрыгнул, жалобно дзенькнув содержимым. — С потрохами сдал! Контра ты, Мишаня, — вот что я тебе скажу. А вот теперь ты скажи мне: что я сейчас буду с вами делать?

— А что вы с нами будете делать? — после непродолжительной паузы поинтересовался заведующий со сквозящей заинтригованностью. в голосе, но без должной робости — прекрасно знает стервец, что президент каждого усердного работника ценит на вес золота, ругать может сколько влезет, а вот насчет сильно обидеть деньгой или паче того уволить — только в самом крайнем случае, за большие личные заслуги перед обществом. Это нужно, как Салыков, регулярно опаздывать на совещания, несколько раз нажраться и при этом попасться на глаза главе фирмы.

— А я вас поручительством скреплю, — игриво сообщил Александр Евгеньевич и коротко хохотнул, довольный своей скоропостижно родившейся задумкой. — Как в старые добрые времена, при социализме.

— То есть вы хотите сказать, что я должен поручиться за Салыкова? — с некоторым облегчением выдохнул заведующий. — Это — всегда пожалуйста. Я вас заверяю, что приму все меры… что проведу соответствующую работу, предотвращу последствия, прослежу…

— Ты лучше проследи за сосками своей секретарши, — наставительно порекомендовал Александр Евгеньевич. — Как торчком стоят, набухли — значит готова. Дверь на замок и — вперед… Нет, гусь лапчатый, так не пойдет — неконкретно это. Вы у меня его всем табором на поруки возьмете. Помнишь, как раньше в трудовых коллективах нарушителей брали на поруки?

— Мы-то, конечно, возьмем — без проблем, — несколько удивился заведующий. — Но вам-то что это даст? Моего поручительства недостаточно?

— Мне это даст деньги, — не стал скромничать Александр Евгеньевич. — А твоего недостаточно, потому что — мало. Мне больше нравится, когда много. Тут только будет небольшая разница… Раньше же как на поруки брали — безадресно, скопом. Когда отвечает коллектив — не отвечает никто, старый принцип социализма. А сейчас как мы поступим?

— И как же мы поступим? — настороженным эхом отозвался заведующий.

— Соберем заявления со всех, кто желает брать на поруки Салыкова, — пояснил Александр Евгеньевич. — А в тексте заявления должен быть такой пунктик: как только Салыков нажрется в очередной раз, прошу удержать с меня премию по итогам месяца. За то, что поручился за такую скотину. Нормально?

— Но это же произвол! — нахально возмутился заведующий. — Ничего себе — нормально! Ни в одном договоре нет таких пунктов, в соответствии с которыми за чью-то провинность можно наказывать другого! Это черт знает что такое, извините меня, Александр Евгеньевич!

— Извиняю. В договоре также нет ни одного пункта, предписывающего мне удерживать алкоголика, допускающего неоднократное употребление спиртного в рабочее время, — как по писаному отчеканил Александр Евгеньевич. — А есть как раз наоборот — читай раздел шестой, пункт три. В случае с Салыковым мы с вами выходим за рамки договора. По вашей, между прочим, инициативе. Я никого не заставляю писать эти дурацкие заявления. Не хотите, дело ваше, я сейчас же приказ подпишу, завтра — расчет. Желаете пьянчугу в своем коллективе сохранить вопреки всем нормативным положениям — так и быть, пойду вам навстречу. Но уж и вы не увиливайте. Я выхожу за нормативные рамки — и вы тоже. Кто там у вас без Салыкова жить не может? Отдел? Весь филиал? Для меня — чем больше, тем лучше. Пусть жрет на здоровье, я вашу премию с удовольствием заберу. Нравится?

— Вот вы… право, как-то вы все это нестандартно повернули… — с сердитой растерянностью пробормотал заведующий. — Не думаю, что это вызовет бурю восторга у сотрудников — даже тех, кто действительно пострадает с уходом Салыкова… Однако мне нужно пообщаться с людьми, я сразу так не готов вам…

— А сразу и не надо, — великодушно разрешил Александр Евгеньевич. — Завтра на совещание ко мне не надо — я сам к вам подскачу. Собери в 9.30 весь филиал, поговорим. Только мне без агитаций там, смотри! Дело сугубо добровольное, никакого принуждения. Насчет суда и не заикайся — я проконсультировался с нашим юристом (тут президент, мягко говоря, несколько преувеличил — сами понимаете, идея пришла к нему совершенно спонтанно, какие могут быть консультации!). Хочешь порадеть за товарища, веришь, что он оступился ненароком, — пиши. Не веришь — пошел товарищ в жопу, премия дороже. А то смотри, может, мы и разговор зря ведем и тебе уже перехотелось за Салыкова просить?

— Я, право, затрудняюсь… — признался заведующий.

— Ты мне это «право» брось — это слово-паразит, — назидательно пожурил подчиненного Александр Евгеньевич. — В любом случае — если передумаешь, позвони завтра до 9.00 Чтобы я не тратил время на езду в ваши края. Все — бывай, не кашляй…

Вот так мимоходом расправившись с делами, Александр Евгеньевич резко крутанулся в кресле к небольшому плакатику, пришпандоренному на стене сбоку от рабочего стола — чтобы не бросался в глаза посетителям. И, завершая рабочий день давно сложившимся ритуалом, с удовольствием озвучил содержание плакатика, стараясь подражать некогда слышанному в тайшетском поселковом клубе суровому социалистическому поэту, с надрывом вещавшему ужратым в дрезину бамовцам о сказочной романтике железных магистралей, гармонично сочетающейся с необходимостью ударно трудиться во благо Родины.

… Нервы в кулак — чувства в узду, работай — не ахай!

Выполнил план — посылай всех в п…ду! Не выполнил — сам пошел на х…и!

В. Маяковский

Многие, кто имел в фирме право голоса, сильно сомневались в подлинности авторства В. Маяковского и вообще за плакатик этот скандальный Сашу порицали. Но он упорно боролся с такими порицателями и снимать плакатик не желал: там был, помимо текста, карикатурно изображен расхристанный мужлан сельскохозяйственного типа с шалыми глазами, молотком в одной руке и бутылкой водки в другой. И знаете, глядя на изображение, у каждого сразу создавалось поразительное впечатление, что мужик закончил работать, молоток собирается упрятать в ящик с инструментами, а водку выпить — с глубоким чувством исполненного долга. Плакатик за пять минут накатал большой друг Саши — какой-то безвестный столичный карикатурист, который всегда говорил ему что-то типа: «От тебя прет первобытной силой, здоровьем и чистотой. Храни это. Не давай окружающим урбанизировать твою самобытную натуру…» Карикатурист тот вскорости помер. Теперь снимать плакатик — вроде как предать память о хорошем человеке. Вот и пусть себе висит, напоминает о смысле бытия.

Солидарно подмигнув мужлану на плакатике, Александр Евгеньевич в предвкушении полноценного отдыха потер ладони, подвинул к себе мобильник и занялся организацией предстоящего вечера.

Сначала позвонил коммерческому директору — Назаряну, который третий день грипповал без выезда на работу. Как раз в этот период по столице прошуршал какой-то вздорный вирус, избирательно зацепивший преимущественно почему-то рыхлотелых толстяков, страдавших чревоугодием и малой подвижностью.

— Я болею, — с ходу начал качать права Назарян, услышав в трубке голос шефа. — Да и рабочий день уже — того. Ты мне еще пару дней дай поваляться, в пятницу буду — как огурчик.

— Мне нужно алиби на сегодняшний вечер. Выручай, Карен, — пропустив тираду коммерческого мимо ушей, попросил Александр Евгеньевич.

— На какой период? — несколько настороженно уточнил Назарян — тертый хитрован в житейских делах, все схватывающий с полнамека, но вечно опасающийся каких-либо подвохов. Согласитесь, если человек звонит и просит организовать алиби, значит, есть все основания предполагать, что он планирует заняться какими-то неблаговидными делишками и косвенно собирается втянуть тебя туда же.

— От семи вечера и до полуночи. Для Ирины. Понимаешь — ее предки опять званый ужин устраивают…

— А-а, вон что, — облегченно вздохнул Карен — он прекрасно знал о непростых отношениях президента фирмы с номенклатурным окружением Ирининых родителей. — Ну, заметано. И где мы?

— Поехали к нужным людям, которые могут помочь с землей для расширения районного филиала, — простецки выдал Александр Евгеньевич. — Настолько нужные люди, что пришлось больного из дома вытаскивать. Угу? А детали сам придумай, мне завтра скажешь. Только вот с Анжелой — как?

— Давай уберем, — понизив голос, предложил Карен. — Она в последнее время слишком много болтает. Сколько сейчас стоит «заказать» толстую вредную армянку с тремя фарфоровыми зубами?

— Армянские шуточки, — оценил Александр Евгеньевич. — А серьезно?

— Серьезно? — коммерческий как будто призадумался, затем с воодушевлением выдал:

— Ага! Прокачусь-ка я в «Апэнддаун»! Три дня валяюсь — со скуки чуть не сдох. А Анжеле скажу, что с тобой — к людям. Если что, подтвердишь. Давай я сейчас пройду на кухню, а ты позвони еще раз. Анжела как раз на стол собирает — мы ужинать будем. А я повозмущаюсь — поужинать не дал, больного из дома вырвал. Идет?

— Вот черт… ну, ладно, давай, — без особого энтузиазма согласился Александр Евгеньевич — возможная перспектива общения со своенравной женой коммерческого, патологически не переносившей нарушителей домашнего распорядка, совсем не вписывалась в атмосферу маленького мужского праздника, обещанного шестичасовой свободой и грядущими приятными приключениями. Но, как известно, бесплатные пирожные бывают лишь в гуманитарной помощи слаборазвитым регионам — такое алиби, как Анжела, следовало заработать.

Алиби удалось вырвать без особых эксцессов — общаться с Анжеликой не пришлось. Хитромудрый Назарян чего-то наплел своей супружнице, сердито буркнул в трубку: «Сейчас выезжаю», — и отключился.

— Ну, слава богу, — возрадовался Александр Евгеньевич, однако не преминул ворчливо добавить:

— В «Апэнддаун», видите ли, ему приспичило. Мерин старый…

Второй звонок был по существу: Ибрагиму. Вот тут получилась небольшая заминка, чреватая срывом тщательно спланированного мероприятия.

— Извини, дорогой, сегодня не получается, — виноватым голосом сообщил Ибрагим. — Понимаешь — друзья попросили. Хорошие друзья, никак нельзя отказать — обидятся. Я же не знал, что ты сегодня захочешь. Почему заранее не предупредил? Я бы что-нибудь придумал.

— Вот так номер… — озадаченно пробормотал Александр Евгеньевич. Ибрагим с утра инспектировал пригородные АЗС, в головном офисе не появлялся, а специально вызванивать его для решения такого интимного вопроса было как-то недосуг, неудобно, небезопасно. Кроме того, в течение дня Александр Евгеньевич еще не мог поручиться, что удастся уговорить повелительницу избавить его от присутствия на ненавистном званом ужине. Да и сложившаяся за полгода установка подвела — до сего момента «блатхата» Ибрагима в любое время была готова верой и правдой послужить президенту «Иры». — Вот так ничего себе… А тебе Адил ничего не говорил?

— Я его уже три дня не вижу, — печально доложил Ибрагим. — Молодой, ветер в голове — сказал же, приходи каждый день кушать, обедать, ужинать. Не приходит. Бывает, на неделю пропадет — потом говорит, что занят — экзамены там, зачеты, туда-сюда… Что с этой молодежью творится — вообще головы на плечах нет!

— Ну и что мне теперь — номер в гостинице снимать? — сердито воскликнул вконец растерявшийся Александр Евгеньевич — до сих пор ему ни разу не приходилось опускаться до решения таких, казалось бы, мелочных и незначительных вопросов, которые требовали наличия определенного житейского опыта и специфической практики. — Ну… хоть подскажи, куда там поехать, чтобы… Чтобы никто не знал и прилично было… Вот черт!

— Зачем гостиница, дорогой? — обиженно воскликнул Ибрагим. — Место всегда есть, это не проблема. Просто обидно, что так получилось, нехорошо как-то получилось, неожиданно… А место есть — тоже, между прочим, неплохое место, тихое, спокойное, приличное…

— Адрес давай, — буркнул Александр Евгеньевич, вытягивая из органайзера карандаш и доставая блокнот — потом нужно будет запомнить и стереть, как бы Мамочка не залезла ненароком.

Ибрагим продиктовал адрес. Александр Евгеньевич, хорошо знавший расположение улиц ставшего родным города, несколько просветлел лицом: имелось затаенное опасение, что экстренно обнаружившаяся «явка» Ибрагима будет располагаться у черта на куличках — где-нибудь в Южном Чертаново або в Северном Бутово, и окажется каким-нибудь гнусным вертепом, набитым венерическими малолетками и обкуренными казбеками (так Саша, слабо разбиравшийся в национальных особенностях кавказских народов, навеличивал всех подряд кавказцев, включая и соплеменников Ибрагима — ингушей. А хитромудрого Назаряна, между прочим, кавказца тоже, он к данной категории и не думал относить, потому как столичные армяне давненько перестали быть для всех явно выраженными носителями этноса и трансформировались в коренных москвичей). Против ожидания адрес оказался в районе Крымского Вала — двадцать минут езды от головного офиса «Иры», если по прямой и без автопроисшествий.

— Ну и что у нас там? — все так же ворчливо поинтересовался Александр Евгеньевич, не торопясь выпускать вроде бы проштрафившегося заместителя из виноватого состояния. — Коммуналка с чугунной ванной и одним толчком на восемь семей?

— Зачем обижаешь, дорогой! — аж взвизгнул Ибрагим, от возмущения путаясь в родах и числах:

— Хороший квартира, нормальный, приличный — три комната, бабка один, обстановка туда-сюда, все есть!

— А что за квартира? — несколько сбавил тон президент: услуги, между прочим, ненормативного характера, сугубо личные и экстренные к тому же — не стоит так нагнетать обстановку из-за собственной безалаберности. — Соседи, обстановка… как там? Что за бабка?

— Все нормально, все хорошо, — поспешил заверить Ибрагим. — Все прилично. Кухня, ванная, спальня — все в твоем распоряжении. В большой комнате музыкальный центр, всякие диски. Видяшник тоже есть — всякие кассеты есть. Я позвоню. Придешь, скажешь — от Ибрагима, бабка к себе в комнату спрячется — гуляй как хочешь. Она за это деньги получает. Только машину во двор загони, не бросай снаружи. Там арка есть — въезд во двор. Снаружи пацаны могут зеркало открутить или «дворники» — есть там такое. Которые во дворе машины есть, те не трогают, типа своя территория. А так — все прилично…

— Ну и славно, — отмяк сердцем Александр Евгеньевич. — Во двор так во двор. Молодец, Иба, выручил. Бывай, не кашляй…

Позвонив в гараж, президент «Иры» велел подогнать свой рабочий «Volvo-550» к парадному, а водителя отпустил, распорядившись явиться завтра как обычно. Затем спрыснулся одеколоном, надел плащ и покинул головной офис. Охранники в вестибюле, наблюдавшие за отъездом главы фирмы, восприняли факт самоличного автоводительства хозяина как нечто вполне ординарное и даже обсуждать промеж себя не стали — Александр Евгеньевич слыл большим любителем порулить и частенько обходился без услуг шофера.

— Эх, и люблю я это дело! — воодушевленно воскликнул Саша, резко разгоняясь на коротком отрезке, врубая магнитолу и с пробуксовкой и тормозным скрежетом сворачивая налево за угол. Вираж получился вполне голливудский — чуть правым фонарем телефонную будку не зацепил. Выровняв «Volvo», наш лихач утопил по шляпу педаль газа и от избытка чувств продекламировал с подвывом:

— Девки — в кучу! По ранжиру — становись! Гром гремит, земля трясется, по Москве ебун несется! Ух-х-х, я вам задам…

Да-да, уважаемый читатель, предвижу, что кое-кто на этом самом месте досадливо крякнет, испытывая горькое разочарование, а иные (которые сами такие) обрадованно воскликнут: «Ага! А что это за возгласы ненормативного характера он там издает, уподобляясь пьяному прапорщику, по недоразумению угодившему в раздевалку женской бани? И куда, вообще говоря, покатил этот президент-работяга, добродетельный отец семейства, достойный муж своей верной жены?!»

Ну что за вопросы, дорогие мои? Куда, куда… Абзацем выше написано же — за угол. Налево…

Глава 3

Принцип «меньшего зла»

…Некоторые считают, что у них доброе сердце. На самом же деле у них просто слабые нервы… Мария Э.Эшенбах

— А ну — бегом оба в машину, — распорядился Антон после недолгой паузы, отбирая у Сашко карабин и прикладываясь в сторону «таблетки». — Сашко — за руль, нога на газ, ключ на взвод. По команде — старт.

— Может, завести сразу? — проявил инициативу Сашко. — Пока прогреется, то да се…

— Нас оттуда не видно. Не стоит раньше времени привлекать внимание. И не вздумайте прудить в костер, — не оборачиваясь, произнес ровным голосом Антон.

Казачата озадаченно переглянулись: они как раз встали у костра и приспустили штаны — на предмет быстренько ликвидировать пламя как демаскирующий фактор.

— Спиной чует, — уважительно прошептал Серьга, поправляя штаны. — Во какой! А атаман сказал — кто костер оставит в дровах, быть пороту на съезжей. Скажи ему — может, он не знает?

— Все он знает, — торопливо буркнул Сашко, тоже подтягивая штаны. — Прально грит: ща прыскать учнем — дыму будет невпроворот. Аида…

«Таблетка» медленно сползла по крутояру, с грехом пополам миновала брод и встала напротив расположившихся на пикник омоновцев.

— А и вовремя же вы присели тут, хлопцы, — одобрительно заметил Антон, переводя прицел на дымящийся переносной мангал, от которого трусцой спешили трое, требовательно размахивая оружием и что-то крича. — Те же и… — хмыкнул Антон, рассматривая троицу: Колян и новенькие — «притертый» со своим водилой остались у мангала. Поближе к жратве, подальше от неприятностей. Вот он, опыт-то! — И без «и», — закончил Антон. — Просто те же. Бдительность — наше оружие… Ну-ну…

Троица между тем безотлагательно приступила к осмотру «таблетки». Подручные Коляна встали в пятнадцати метрах, направив стволы на машину, а сам «большой» отчего-то вдруг снизошел до выполнения обязанностей второго номера досмотровой группы, которого, кстати, в известных ситуациях убивают самым первым: распахнул все дверцы, поднял капот и выдворил наружу путешественников. Таковы оказалось всего двое: чеченский дед в папахе и молодая горянка, готовая, судя по остро вздувшемуся животу и замедленным неловким движениям, в любой момент подарить этому хмурому миру новую жизнь.

— Действительно, рожать везут, — успокоился Антон, мгновенно прибросив в уме расположение близлежащих населенных пунктов с той стороны границы. Национальная гордость и суверенитет — это, конечно, дело серьезное. Но в радиусе 50 км единственная цивилизованная больница — в казачьем райцентре. И чеченка из богатого тейпа: те, что попроще да победнее, по нонешней сумятице рожают дома, под присмотром бабки-повитухи…

Поставив задержанных у капота, Колян с минуту торчал у боковой двери отсека для транспортировки лежачих больных и, оживленно жестикулируя, разговаривал с кем-то, обретавшимся внутри.

— Лежачий, — предположил Антон. — Возможно, «трехсотый».[7]«Дух»?

Колян, пообщавшись с тем, кто был в салоне, достал из кармана пачку сигарет, одну заложил за ухо, а пачку, просунувшись в салон, презентовал.

— Наш «трехсотый», — с некоторым удивлением констатировал Антон. Табачком на войне делятся только с товарищами, будьте уверены, никому из противного стана и сигаретку не дадут. Разве что перед расстрелом в качестве выполнения последней просьбы. — Однако странный букет. Две нохчи и наш «трехсотый» — что бы это могло быть?

Убедившись, что в машине никто не прячется, а запрещенные к провозу предметы отсутствуют, Колян сделал знак подручным, чтобы подошли поближе, и приступил к индивидуальному осмотру граждан — иначе говоря, принялся обыскивать чеченского деда и молодую горянку.

С дедом проблем не возникло — папаху и бекешу долой, ощупал, обхлопал всего с ног до головы, помял верхнюю одежду, рубаху расстегнул до пупа: плечи и пальцы рук — к осмотру! Обнаруженный на поясе у деда нож — какой же нохча без ножа! — отобрал в качестве сувенира — нечего с холодным оружием разгуливать. Вот и все, собственно. Принять вправо, отойти на пять шагов, повернуться спиной, ждать команды. Обыскивать омоновцы умеют — работа такая.

С молодой чеченкой возникли сложности. Скидывать верхнюю одежду она не пожелала, а когда омоновец попытался ухватить даму за отворот теплой меховой куртки, она сильно ударила невежду по руке и что-то сказала — судя по изменившейся физиономии старшего досмотровой группы, явно не комплиментарного характера.

Колян раздумывал недолго: изловчившись, он ухватил-таки дамскую куртку за отворот, дернул, обрывая пуговицы, и сильно толкнул чеченку к капоту, разворачивая спиной к себе. Женщина пронзительно крикнула — слышно было даже у штабеля, на котором залег Антон. Дед чеченский отреагировал соответствующим образом — развернувшись, он скрючил перед собой руки и шустро поковылял к обидчику, намереваясь, очевидно, не откладывая в долгий ящик, преподать тому урок вежливости. Один из подручных Коляна, заученным движением рванув автомат с плеча, в два прыжка догнал деда и долбанул его прикладом в голову. Старик рухнул на колени, уперся руками в грязь и принялся мотать головой — видимо, не понял, что это с ним такое приключилось.

Второй подручный между тем поспешил на помощь «большому»: вдвоем они припечатали чеченку к капоту, содрали с нее куртку и платок и грубо обыскали, не преминув для успокоения залепить пару увесистых пощечин — женщина рвалась из их рук и пыталась кричать.

— Вояки, мать вашу, — неодобрительно процедил Антон, переводя прицел на сидевших у костра «старожилов» — «притертого» и его водилу. «Старожилы» не вмешивались, один ворочал шампуры с шашлыками, второй лениво курил, безучастно наблюдая за обыском.

— А поправить некому? — пробурчал Антон. — Кто-то вроде бы сказал, что кое-кому тут жить полтора месяца. А такими темпами… такими темпами жить вы будете гораздо меньше. Завтра весь тейп этой роженицы засядет на соседнем берегу и устроит охоту за всеми, у кого рожа толще положенной нормы. Пойти, что ли, намекнуть, что не правы? А то больно шустрые — в первый-то день…

Надо вам сказать, что наш парень в течение последних пяти лет существовал в режиме личной войны с отдельными представителями чеченского народа. И разумеется, как к этим самым представителям, так и ко всему народу в целом, мягко говоря, симпатий не испытывал. Это ведь только наши политики и правозащитники во весь голос орут, что мы-де воюем не с чеченским народом, а с отдельно взятыми бандитами — «духами» то бишь. Народ не виноват — это аксиома. Но каждый, кто хотя бы некоторое время был на этой войне, прекрасно знает, что «духи» эти пресловутые отнюдь не с Марса прилетели, а есть самая что ни на есть плоть от крайней плоти своего народа. У каждого «духа» имеется семья, которую он обеспечивает всевозможными способами, кормит, поит, снабжает рабами, строит для этой семьи особняки-крепости и вообще всячески тащит к светлому будущему. А помимо собственной семьи, существует еще и тейп, общественное образование, состоящее из родственников различной степени дальности — братья-сестры, дяди-тети, двоюродные братья-сестры и так далее. Тейп никогда не даст в обиду своего «духа» и не изгонит его из своих рядов за скверное поведение. С чего бы это вдруг?! «Дух» занят праведным делом — он воюет с неверными под священным знаменем газавата-джихада. А то, что он грабит, убивает, насилует, занимается распространением наркотиков и работорговлей, — так это же во благо тейпа, семьи и — что самое главное — против неверных. А неверный — это уже другая категория. Это вроде бы и не человек. Случаются, правда, досадные исключения. Чего, спрашивается, к братьям-дагестанцам поперся? Совсем оборзел или шалы[8] курнул сверх нормы? Да нет, ничего он там не оборзел и не курил вовсе. Тут все просто. Эти самые братья во исламе скурвились в одночасье — тотально продались неверным и таким образом перешли в разряд предателей. Тоже не человеки. Кяфиры. Ату их, ату! Нечего продаваться кому попало.

В общем, «дух» занят праведным делом, пашет во благо семьи и тейпа, а тейп за то его всячески поддерживает: кордит в лихую годину, прячет, снабжает всем необходимым, при возникновении критической ситуации встанет за него грудью в лице старейшин или слаженного громогласного женского коллектива. Не надо спецоперации, подайте нам «мягкую» зачистку, отвечаем, чем хотите, что «духов» в селе нет, все ушли в горы. Испарились. Так давайте же проведем совместную проверку паспортов и будем жить в режиме вынужденной братской дружбы. А «духов» меж тем попрятали по схронам, оружие прикопали, рабов заложили плитами в зинданах — поди поищи. И — улыбка во всю бороду, местное вино и ритуальный шашлык из молодого барашка да со свежеиспеченным лавашом. Ну а как федералы ушли, «духи» отоспались-отъелись, перегруппировались и потопали себе воевать дальше. Эх, хорошо в стране чеченской жить!

Вот и получается, что мы-то, конечно, с народом не воюем. Мы проводим контртеррористическую операцию против бандформирований. Однако народ этот — уж давайте называть вещи своими именами и смотреть в лицо исторической правде, — народ по мере сил прилежно участвует в войне. За редким исключением. Исключение — это та часть народа, чьи родовичи волею случая в «духи» не попали. А ежели какой правозащитник клокастый-бородатенький вдруг визгливо заорет, что это есть шовинизм и разжигание межнациональной розни, то его следует попросить внятно ответить на простой вопрос. Не так, как они привыкли обычно: «…следует рассмотреть прецедент в соответствии с нормами международного права и учетом специфики обстановки в регионе…». Не надо «с учетом» — у нас декларативное верховенство закона и тотальное равенство всех граждан перед оным законом. А ежели равенство, то извольте, без экивоков, конкретно: «да» или «нет». Ты, правозащитник, с Уголовным кодексом РФ знаком? Его шовинисты писали или где? Не шовинисты, нет? А-аа! Вот оно. А как в таком случае, скажите на милость, классифицируется тот, кто всячески помогает бандиту, снабжает его всем необходимым, укрывает бандита, дает наводку-информацию и живет исключительно за счет не праведно добытых бандитом средств, заведомо будучи прекрасно осведомлен, чем оный бандит занимается? Правильно — это соучастник. Имя ему пособник в соответствии с категориями УК. А если этот соучастник еще и постоянно твердит бандиту, вдалбливает ему в башку с детства: «…Ты, мужик, должен любыми способами обеспечивать свою семью, не волнует, каким боком и за чей счет… и неплохо было бы парочку новых рабов из рейда притащить — те наши русаки на горном пастбище сдохли от недоедания…» Так вот, этот соучастник зовется подстрекателем — по все той же классификации УК. А эти соучастники, между прочим, в соответствии с действующим цивилизованным законодательством подлежат уголовной ответственности наряду с организаторами и исполнителями. Только срок таким соучастникам дают поменьше — не они же убивают…

— Но этак недолго и до фашизма! — обиженно воскликнет правозащитник. — Этак можно целый народ в пособники и подстрекатели записать! А народ не виноват — смотри выше — это аксиома!

Да нет, дорогие мои, не собираемся мы целый народ в пособники бандитские записывать. Мы, русские, издревле страдаем манией всепрощения и в этой связи на многое смотрим сквозь пальцы. Потому-то мы воюем только с «духами», а тех полтора-два-три десятка родичей-тейпарей, что стоят за спиной у каждого «духа», в упор не замечаем. Иначе никак не выходит — элементарная арифметика дает такую цифру, что с очевидной неизбежностью встает страшный вопрос: это что же получается, господа хорошие? Поголовное большинство народа — враги?! А значит, и народ… кто? Ай-я-яй! Нет, так не пойдет. Нецивилизованно это. Как-то сразу звон кандальный слышен, затхлым смрадом сталинских застенков наносит, этаким репрессивным тоталитарным душком…

Так что остаемся на прежних позициях: только «дух» — явный враг, остальных, кто с ним кровно связан, вроде бы в природе и не существует… Пусть себе пособничают и подстрекают помаленьку — мы привыкли. Мы терпеливые. Геноцид против русских в Чечне терпели — и это потерпим. Но и отношение к такому народу у русского ратного люда — соответствующее, уж не взыщите. И если на границе каждую беременную чеченку с нездоровой пристальностью щупают за живот, так это вовсе не извращение, а патологическая уверенность в том, что вместо родовой вспученности может оказаться искусно сработанный контейнер с гексогеном, пластитом, наркотой, оружием, фальшивыми баксами и прочей прелестью ичкерского производства…

Итак, Антон особой приязнью к горцам не пылал и в силу своего тяжелого военного прошлого морально был всесторонне закален: кое-кто даже назвал бы это душевной черствостью. В обычное время он наверняка не обратил бы внимания на столь бесцеремонное обращение с беременной чеченкой и скорее всего равнодушно отложил бы карабин в сторону, чтобы продолжить прерванный на самом интересном месте обед. Но вот ведь дело в чем: немногим более месяца назад наш заслуженный специалист убойного цеха, едва разменявший третий десяток, впервые в жизни стал отцом.

Красавица-казачка Танька — мать вредных шалопаев, что изнывают сейчас от любопытства в «Ниве», родила Антону крепенького мальчугана, которого в память о погибшем отце Сашко и Серьги назвали Ильёй.

Стало быть, сподобился боевой пес — удостоился посвящения в отцовство. А человече, известное дело, такая прихотливая скотина, что ему глубоко плевать на все беды и невзгоды, каковые происходят вне его сферы жизнедеятельности — у онемеченных негров в ЮАР, например, либо в пресловутом знойном Мозамбике. Зато любого индивида глубоко волнует все, что он пережил лично, так сказать, через себя пропустил. А уж Антон-то испереживался за последние два месяца перед родами — слов нет, одни всхлипы и междометия все больше ненормативного характера. Следил ревностно за каждым шагом своей милки, берег пуще глаза, работать по дому не давал, не знал, куда и посадить, — не дай бог, вздумай кто к животу прикоснуться или, пуще того, толкнуть ненароком — порвал бы на части! Пацаны невесомыми тенями по стеночкам перемещались, разговаривали шепотом, вздохнуть громко боялись — прибьет батька! Такие вот нежданно свалившиеся откуда-то ощущения и чувства — отцовство, одним словом…

И вот смотрел себе в прицел наш парень, наблюдал и вдруг с отчетливой ясностью представил себе, что так, как сейчас омоновцы с чеченкой, кто-то мог бы поступить и с его ненаглядной. И, крякнув смущенно, решил для себя: «Ладно… Ежели по животу бить станут или, не дай боже, драть пристроятся — шумну. Не хрен баловать, вояки фуевы…»

Однако вмешательство не потребовалось. Закончив обыск, омоновцы отдали чеченке верхнюю одежду и вернулись к деду, который к тому моменту успел несколько прийти в себя и подняться на ноги. О чем они разговаривали, Антон, сами понимаете, слышать не мог, но по тому, как энергично Колян размахивал перед носом у старика изъятым ножом и производил отмашки в сторону райцентра, легко можно было догадаться, о чем идет речь. Деда наверняка стращали сказочной перспективой провести ближайшие тридцать суток на «фильтре» за сопротивление сотрудникам при личном досмотре и незаконное ношение холодного оружия. Разумеется, имело место форменное придирательство и нездоровый кураж властей предержащих: все до единого чеченские мужики таскают с собой ножи — бзик у их такой, понимаешь ли, так что можно сразу выводить всю Ичкерию мужеска пола на дорогу и строевым шагом конвоировать на «фильтр». А сопротивление — вполне нормальная реакция на хамское обращение с беременной дамой. Антон, искушенный в подобных вопросах, ожидал, что дед, еще не совсем оправившийся от удара, пошлет нахалов подальше и укатит восвояси. Но старик то ли воспринял все всерьез, то ли решил просто не испытывать судьбу, но в итоге полез в папаху, поковырялся, достал что-то и протянул Коляну.

— Взятка при исполнении, — прокомментировал Антон. — Если ничего не изменилось за последние три года, статья 290, часть четвертая — с вымогательством. Нехорошо! А папаху, между прочим, плохо досмотрели — не обнаружили ничего…

Получив мзду, Колян с подручными тотчас же утратили интерес к чеченским гражданам и вернулись к «притертому», который уже устал зазывно махать рукой и потрясать шампуром с шашлыком, намекая, что все готово и давно пора бросить к чертовой матери этих неурочно свалившихся на их головы «чехов».

— Ну и ладушки, — резюмировал Антон, проводив взглядом удаляющуюся к опушке леса чеченскую «таблетку». — Теперь можно и картошки поесть — как раз пропеклась… А ну, обормоты, — к машине! Если вы прямо сейчас начнете укладывать дрова в прицеп, я не буду иметь ничего против. А кто начнет задавать дурные вопросы, тот домой пешком пойдет…

— Нуу-у-у! — обиженно протянул Сашко. — Прям и не спроси…

— А тут и пешедралом недалече, — рассудительно заметил Серьга, надевая верхонки и направляясь к куче дров. — А чо там было-то? Крик какой-то был… Ась?

— А ничего особенного, — прошамкал Антон с набитым ртом, поедая ароматную пропеченную картошку — не чищенную, а просто разломанную на четверти — и запивая ее остатками молока. — М-м-м — прелесть! Вот ведь опыт-то — это вам не сырую, горелую жрать, тут торопиться нельзя…

— Так чо тама? — нетерпеливо напомнил Серьга.

— «Духи» на «таблетке» — как я и говорил, — равнодушно ответил Антон. — Полтора десятка. Омоновцев наших прижучили: троих завалили, двоих живьем взяли. Сейчас пытают.

— Да ну!!! — в один голос воскликнули казачата и, переглянувшись, синхронно хмыкнули, явно выражая недоверие к такой не правдоподобной сказке, состряпанной на скорую руку.

— А чо тада стрельботни не было? — хитро прищурился Серьга, а практичный Сашко тут же решил развенчать батькину трепологию:

— А дай карабин — гляну?

— А неча глазеть, — в тон ответствовал Антон. — Нас оттуда не видно, вот и не высовывайтесь. Давай — марш, марш работать. Надо побыстрее укладываться да сваливать отсюда. А то «духи» доедят шашлык, тех двоих допросят, расстреляют и сюда попрутся. Можем не успеть…

Со стороны брода раздался отчаянный крик, затем сочной трещоткой шарахнула длинная очередь — в полмагазина, не меньше.

Лица мальчишек от удивления вытянулись — разинув рты, они уставились на Антона.

— Сам не понял… — растерянно пробормотал Антон, чувствуя, как в груди нехорошо заныло: ох и не похоже это на идиотские шалости, только присели хлопцы, не успели еще укушаться до потребной кондиции!

— А ну — сели, где стоите — сейчас посмотрю, — бросил пацанам, подхватывая карабин и ползком взбираясь на пресловутый штабель.

Пока лез да пристраивался поудобнее с оптикой, от брода еще дважды стрекотнуло: короткие бестолковые очереди почти без промежутка — кто-то то ли для острастки палил в воздух, то ли на ходу огрызался назад, не целясь.

— Ох ты, как нехорошо! — огорченно выдохнул Антон, наскоро обозрев перспективу. — Вояки фуевы, мать вашу!

«Площадка для пикника» представляла собой удручающее зрелище. До недавнего времени (а конкретнее — до перехода федеральных сил через Терек) литовские станичники выставляли здесь дозор: нагромождение камней, густые кусты, некоторая приподнятость над берегом — очень удобное место для наряда, любой, кто рискнул бы преодолеть брод, неизбежно попадал в сектор кинжального огня засевших за камнями казаков. Как раз та позиция, о которой говорят: посади толкового пулеметчика с группой прикрытия, полдня будет батальон держать.

Так вот, это распрекрасное местечко уникально защищенным и прикрытым было лишь со стороны супостата. На нашем же берегу, сразу за камнями, простиралась утыканная чахлыми кустиками лужайка. Аккурат до самой опушки леса, который отстоял от позиции метрах в трехстах. Нет, упрекать казаков в легкомыслии и недальновидности не стоит: на самой позиции были вырыты окопы полного профиля, надежно укрывавшие нарядчиков в том случае, если бы враг изловчился вдруг переправиться в другом месте и обойти дозор с тыла. Но окопы давненько никто не обслуживал по причине отсутствия надобности, бруствер смыло осадками на дно, и теперь там зияли неглубокие рытвины, полные жидкой грязи.

В этой грязи, увязнув в буквальном смысле по грудь, сидели двое «старожилов» — «притертый» и его водила. На лужайке, рядом с костром, лежали двое новичков — судя по габаритам, Колян и один из его подручных.

Колян признаков жизни не подавал, а подручный скреб землю руками и характерно подтягивал колени к груди, как это обычно делает человек, получивший пулю в живот.

Третий активно боролся за жизнь — волоча автомат по грязи, он неровными рывками полз к окопам, уткнув голову в землю и судорожно вскидывая руками. От штабеля до брода было немногим более полукилометра, и Антон не мог рассмотреть в прицел, тянется ли за третьим кровавый след, но по манере движения было очевидно, что боец серьезно ранен. И хотя костер с мангалом и окопы разделяло всего лишь два десятка метров, надежды на то, что третий успеет доползти, было очень мало…

— Раз… Два… Три… — насчитал Антон характерные шлепки-всплески в грязи, догонявшие ползущего, и, не выдержав, воскликнул:

— Да прикройте же вы, мать вашу!

Увы, насчет «прикрыть» дела обстояли из рук вон. Враг работал откуда-то с опушки, держал лужайку под полным контролем и — ввиду использования ПББС[9] либо какой-нибудь прибамбасины аналогичного свойства — был невидим и неслышим для засевших в окопе «старожилов». Кроме того, с точки зрения нормального индивида, который превыше всего ценит свою жизнь и не успел в полной мере заразиться неизлечимой бациллой боевого братства, «старожилы» все делали правильно. Товарищество — это, конечно, сильно звучит… Но высунешь башку из окопа, тебе ее тут же и продырявят. Лучше уж в грязи полежать — несколько некомфортно и непочетно, но относительно безопасно.

Третьему между тем посчастливилось напороться на крохотную складочку, подарившую ему полтора метра перекрытого пространства, не простреливаемого с опушки. Обострившимся чутьем раненого зверя он вычислил этот бугорок, затаился за ним, вжавшись в грязь всем телом — два запоздалых фонтанчика обозначили габариты ставшего невидимым для снайпера тела, возвращая надежду на счастливый исход неравного поединка.

Но полтора метра явно недостаточно для человека нормального роста — и враг тотчас же взялся это доказать. Антон непроизвольно поморщился, наблюдая, как резко отбросило в сторону левую ногу раненого. Раздался хриплый вскрик, человек за бугорком дернулся, как будто получил мощный электрический разряд, и тотчас же свернулся калачиком, втаскивая ноги в безопасную зону.

— Пизд…ц ступне, — машинально констатировал Антон. — Пизд…ц пацану. Куда там его до этого зацепило, неясно, но даже если только по конечностям — кровью истечет. Если в ближайшие десять минут помощь не окажут…

«Старожилы», затаившиеся в «грязевой ванне», по всей видимости, тоже объективно оценили положение раненого товарища: заворочались, закопошились, водила подлез к краю окопа и изготовился к броску — до раненого каких-нибудь семь-восемь метров, можно решить проблему одним хорошим рывком. «Притертый», собираясь прикрывать огнем, выдернул автомат из грязи, выставил над бруствером, повел стволом в сторону опушки, на ощупь пытаясь выдержать правильный угол.

Водила грузно метнулся из окопа, буксуя по грязи, бросился было к раненому — одновременно «слепой» ствол «притертого» единожды изрыгнул язычок пламени и тотчас же заглох. Ну естественно! Дурное правило, известное каждому нерадивому солдату: выкупал автомат в грязи — заполучи утыкание. Хорошо, что АКСМ — был бы АКС, почти наверняка вспучило бы ствол.

— Вот это ты прикрыл, урод! — буркнул Антон. — Да где же вас этому учат?!

Спасатель, быстро сообразив, что отчаянная попытка спасти товарища сорвалась, шмякнулся на землю и задом поерзал обратно в окоп.

Шлеп! Куртка на правом плече водилы лопнула кровавым розбрызгом, заметным даже с места сидения Антона. Человек дико крикнул, рухнул в окоп и отчаянно заблажил с подвывом.

— Нормально! — зло процедил Антон, сползая со штабеля и семимильными прыжками припуская к «Ниве». — Без Сыча, значит, никак! Ох и достали вы, вояки фуевы…

Достав из багажника второй карабин и боезапас, Антон вручил оружие Сашко, с барского плеча отвалил три запасных магазина — остальные распихал по карманам и снабдил приемышей исчерпывающим назиданием:

— Сидеть за штабелем, не высовываться. Я пойду поработаю. Если оглянусь и увижу ваши любопытствующие черепа — жопы на лоскуты распущу. Бывайте…

Забросив карабин за спину, наш парень минуты три путешествовал на карачках промеж штабелей, стараясь двигаться как можно быстрее и незаметнее — от его расторопности и скрытности целиком и полностью зависела жизнь троих недотеп, в настоящий момент оказавшихся волею случая в совершенно беспомощном состоянии.

Крайний штабель, отстоявший от опушки метрах в двухстах, наблюдательным пунктом можно было назвать с большой натяжкой, а на высокое звание снайперского гнезда он и вовсе не тянул. Однако приходилось довольствоваться тем, что дали — более в обозримой видимости ничего подходящего не имелось. Осторожно выставив верхнюю четверть головы за правый габарит, Антон озадаченно хмыкнул и беззвучно выругался.

Сразу за поворотом, на раскисшей дороге стояла «таблетка», самую малость прикрытая от наблюдателей у брода лысой заволокой придорожных кустов. В том, что это была та самая машина, которую десять минут назад обыскивали у брода омоновцы, сомневаться не приходилось — рядом торчал давешний чеченский дед, малость двинутый по черепу, мирно курил сигарету и, приложив ладонь козырьком к бровям, любовался в сторону брода, выглядывая из-за «таблетки» в пол-лица. Машина располагалась по отношению к Антону анфас навыворот — иначе говоря, кормой к штабелю. Снайпер сидел внутри, то ли в отсеке для транспортировки лежачих, то ли в кабине, определить было затруднительно — и с комфортом работал. За то время, что наш парень любовался обстановкой, стрелок выпустил две пули: вспышек и шлепков Антон не наблюдал, но азартный дед, прятавшийся за машиной, всякий раз неодобрительно качал башкой и нелицеприятно бросал в приоткрытую боковую дверь отсека для транспортировки фразы явно критического характера. Типа — плохой охотник, целиться надо получше!

— Точно, плохой охотник, — буркнул Антон, осматривая местность и примериваясь, как будет действовать. — Слишком эмоциональный — этак патронов не напасешься…

Судя по всему, «таблетку» в лесу поджидал какой-то немирный чечен, обладающий довольно посредственными стрелковыми навыками. Почему посредственными? Извольте: работал с близкого расстояния по ничего не подозревающим «новичкам», имел как минимум десять — пятнадцать секунд нормального человечьего шока и не воспользовался. Когда ты готовишь шашлык, а твой начальник, сидящий рядом, ни с того ни с сего падает с простреленной башкой, ты обязательно на некоторое время рухнешь в ступор — потому что только-только прикатил с асфальта на войну и ранее начальников вокруг тебя пачками не валили, тем более из бесшумного оружия. «Притертый» с водилой, успевшие хлебнуть «горячего», в ступор не впали — как только Колян рухнул, сразу же шмыгнули в окопы и даже оружие с собой прихватили. А разинувших рты новичков снайпер качественно «слепить» не сумел: одного ранил в живот, второго как-то не правильно продырявил и позволил ему заползти за укрытие. Антон в такой ситуации да из аналогичного оружия сумел бы наповал уложить всех пятерых — важно лишь предварительно понаблюдать за противником и правильно определить очередность целей. Разумеется, начинать нужно было с «притертого» и водилы — они как раз и сидели в куче.

В общем, не профи: никакого планирования, тактика отсутствует начисто — неврастеник какой-то, посредственный стрелок, коему в руки угодило по странному стечению обстоятельств хорошее оружие, из которого при соответствующей подготовке можно работать просто филигранно. Предположить же, что он таким вот корявым образом развлекается, — абсурд. Этот тип, если он только не полный идиот и совсем неместный, наверняка должен учитывать, что автоматные очереди в станице слышали и минут через пятнадцать сюда подскочит ГБР (группа быстрого реагирования) числом до трех десятков стволов. А посему ему сейчас нужно оперативно всех «зачистить» и сваливать отселе как можно шустрее.

Итак, нервный стрелок через границу ехать на «таблетке» постеснялся, дал поверху круг пешим порядком и соединился с горячо любимой супружницей уже на «мирной» территории. А может, и не с супружницей вовсе, а специально был кем-то поглавнее посажен в лесу для контроля за перемещением «таблетки»: если беременная барышня — жена кого-то большого и страшного, такая постановка вопроса вполне логична. А теперь можно всем вместе катить дальше — до самого райцентра нет ни одного блокпоста. Сейчас вот добьет вредных омоновских хамов — и вперед. Патронов у него навалом, не экономит. Роженица, видимо, пожалилась на грубость Коляна, или сам из лесу наблюдал, вот и взыграло молодецкое. Единственная несуразица — если это действительно обычный телохранитель или озабоченный сродственник, откуда у него такая игрушка? Тут более уместен был бы милый сердцу каждого «духа» «Калашников», а не эта профессиональная хлопушка.

— Откель у тя тако ружжо, чайник? — проворчал Антон, смещаясь на левую сторону штабеля, — Везешь кому или где?

Впрочем, обстоятельно рассуждать о несуразностях подобного рода было некогда — от брода послышался очередной отчаянный вскрик, дед возле «таблетки» одобрительно забормотал, принялся оживленно размахивать руками и подпрыгивать на месте, нахваливая горе-снайпера.

Смена позиции позволила спасателю рассмотреть объект приложения усилий под другим углом и определить местонахождение цели. Да, с местонахождением было все в порядке: из какого-то окна по левому борту «таблетки» торчал ствол. В салоне сидел снайпер или в кабине, особой роли не играло — 7, 62-мм пуля, выпущенная из карабина с такого расстояния, прошибет навылет три аналогичные машины, поставленные в ряд, — главное не попасть в двигатель или раму. Смущало одно обстоятельство: с левой руки прикладываться для снайперской стрельбы ну очень неудобно, а в «таблетке», помимо объекта, находились двое посторонних. Работать нужно было очень аккуратно, чтобы не задеть ненароком «трехсотого», лежавшего в отсеке для транспортировки, и беременную горянку, которая наверняка осталась на своем месте в кабине.

— Спасибо, что с левого борта пристроился, — мимоходом поблагодарил Антон, вылущивая из запасного магазина два патрона и плотно затыкая уши — до неприятной рези в слуховых проходах. Подвел «двойку» прицела под черную щетинку ствола, чужеродным элементом торчавшую из левого бока «таблетки». — Хотя, по-другому, в общем-то, и не мог — диспозиция такая…

Врезаясь в левую грань «таблетки», Антон сместил риску прицела на два деления вправо, медленно стравил воздух сквозь стиснутые зубы, замер на выдохе и плавно надавил на спусковой крючок.

Толчок приклада в плечо, прыжок прицела вправо вверх, возврат в исходную точку, левый патрон долой из уха — до правого тянуться надо, времени нет — и фиксация результата.

Что там у нас? На матовом стекле левой задней двери дыра в паутинках трещин, из салона — средней продолжительности вопль, полный первобытной боли. Есть результат!

Подведя риску под дыру, Антон произвел еще два выстрела с интервалом в две секунды — для закрепления результата. Оглохнув на левое ухо от собственной стрельбы, быстро переместился на правую сторону штабеля, изготовился по-человечьи, чтобы в случае надобности поработать над ошибками.

Дед, забыв об осторожности, обежал «таблетку» и перестал быть видим с места сидения Антона — судя по всему, посунулся в кабину со стороны водилы, посмотреть, что там приключилось со стрелком. Через несколько секунд послышался громкий крик, полный горестного недоумения.

— Во как! — ехидно воскликнул Антон. — Ай-я-я! Что за чудеса!? Стрелял себе парень, постреливал, свежим воздухом дышал… А тут вдруг — шлеп! И самого завалили. Какая досадная неожиданность!

Дед причитал недолго — спустя несколько секунд он вновь возник в поле зрения Антона, на этот раз имея в руках оружие.

«Винторез», — наметанным взглядом определил Антон, на всякий случай беря деда на прицел. Что-то в таком ракурсе примерно и предполагалось. И кто вам, уродам, такую хлопушку подарил?

А дед между тем, даром что старый хрыч, заприметил, откуда вел огонь нежданно объявившийся супостат, и теперь топал прямиком к Антонову штабелю, держа оружие на изготовку для стрельбы стоя. И рычал при этом, аки заправский янычар. Решил, стало быть, напоследок слегка покамикадзить — видимо, незадачливый снайпер был ему близким человеком. Увы, такова двуличная арифметика войны: это для тебя он враг, убив которого ты ставишь в блокноте «минус один», а для кого-то этот «минус» — муж, сын, брат, внук и так далее. Ты вывел в «минус» одного «духа», а в «плюсе» приобрел всех его родственников и близких, которые отныне и вовеки стали теперь кровниками.

— Зря ты так, дед, — буркнул Антон, упираясь прицельной риской в правое плечо старика. — Зря, но… я тебя понимаю. Ну, держи…

Выстрел отбросил мстителя назад, развернув по оси на полтора оборота — неловко заплетая ноги, раненый старик упал в грязь. Оружие, однако, из рук не выпустил — старый вояка! — неловко сел на колено, превозмогая боль, вскинул винтовку к левому плечу, быстро изготовился в сторону штабеля.

— А вот это уже лишнее, дед, — нервно бормотнул Антон, целя на этот раз в корпус — тут уж не до шалостей, дед стал нормальным врагом и автоматически попадал в режим работы «кто кого».

Шлеп! Вновь толчок в плечо, скачок прицела вправо вверх — чеченец, отброшенный выстрелом назад, рухнул в грязь и затих. «Винторез» шлепнулся в двух шагах

Выскочив из-за штабеля, Антон засеменил приставными шажками к «таблетке», держа ее на прицеле. Добравшись до деда, изъял винтовку, повесил на плечо стволом вниз, оценил состояние раненого. Амба. Почти готовый «минус», первая пуля пришлась ниже ключицы, вторая в диафрагму, легкая дрожь конечностей место имеет и хрип характерный, в общем, дойдет минут через пять. Тут уже никакая помощь не поможет.

— А не хрен было лезть, — буркнул Антон, бросая деда на произвол судьбы и приближаясь к машине.

В кабине лежала беременная чеченка.

Нехорошо так лежала: навзничь, спиной на моторной части, пальцы левой руки мертвой хваткой вцепились в рулевое колесо, правая зажимала рану на груди скомканной косынкой.

Верхняя треть правого легкого навылет — покрытый дерматином кожух моторной части богато оплывал густой темной кровью. Губы намертво закушены, из уголка рта обильно сочится кровавая слюна с пеной, мучительно цедит воздух короткими частыми глотками, в груди что-то сипло хлюпает. Огромный вздувшийся живот пульсировал, медленно сокращался в мелких судорогах.

— Ё-мое! — потерянно выдохнул Антон. — Мать твою за ногу! Тебя-то как угораздило?! Ты ж справа должна сидеть!

Метнулся к распахнутой двери отсека для транспортировки лежачих: так и есть, худющий пацан на носилках в солдатских обносках, лет девятнадцати-двадцати, славянин, салага совсем, ноги по щиколотку в бинтах, правая рука — тоже.

Отскочив от машины, Антон мгновенно оценил обстановку, поводя стволом в направлении окаймлявших место происшествия кустов. Тишина, пустота, никаких признаков постороннего присутствия. От брода, сильно прихрамывая на правую ногу, очень медленно тащится с автоматом «притертый», тяжко матерясь и потрясая кулаками. Со стороны станицы слышен слабенький гул приближающихся моторов — поднятая по тревоге ГБР будет минут через восемь-десять.

Ах, какая нехорошая картинка предстанет взору потревоженных станичников, во главе которых наверняка примчится сам атаман! Энша, прославленный ас ратного дела, палил черт знает в кого, подстрелил беременную бабу, уложил деда, зато упустил снайпера, который наверняка завалил двоих омоновцев, тяжело ранил еще одного и вдоволь поиздевался над оставшимися двумя. Ай-я-яй!

— Где снайпер?! — замогильным тоном вопросил Антон, возвращаясь к худющему салаге и потрясая у его носа грязным кулаком. — Где?!

— Какой снайпер? — Взгляд пацана был как у умирающего от старости человека, пережившего столько страданий и страшных мук, что удивить его новой напастью было просто невозможно.

— Который по омоновцам стрелял, — несколько сбавив тон, пояснил Антон. — Я все время за машиной наблюдал… Не мог же он испариться!

— Баба стреляла, — с полным безразличием сказал пацан. — Ствол подо мной был заныкан — поэтому не нашли…

— Что-о? — внезапно севшим голосом всхлипнул Антон. — Кхе-кхе… Ты… Ты что, парень, гонишь? Как она могла — беременная?!

— А ты у нее руки посмотри, — посоветовал пацан. — И плечо. Я тебе говорю — баба стреляла.

В полном смятении Антон вернулся к кабине. Определить, есть ли следы порохового нагара на руках раненой, не представлялось возможным — одна рука в крови, вторая при деле, не разожмешь. Примерно то же получилось и с плечами: все обильно залито кровью, попробуй поищи свежие следы от приклада!

— Ты стреляла? — спросил по-чеченски Антон, поймав полный невыразимой муки взгляд раненой.

— Да, — тихо прохрипела женщина. — Да, я… Ты… нохча?

— Я русский, — угрюмо буркнул Антон, отводя глаза. — Но тебе уже все равно. Перестань рану зажимать, умрешь быстрее. А хочешь, я тебя дострелю? Один выстрел — и все мучения позади.

— Нет, — чеченка экономно мотнула подбородком. — Не-е-т…

— Ну и дура, — перешел на русский Антон. — Сейчас сюда от брода притопает один твой приятель, которому есть что тебе сказать. Мне почему-то кажется, что он будет резать тебя на мелкие кусочки — и начнет с живота. А чуть позже подтянутся наши казачки. Тоже ба-аль-шие любители снайперих! Я от чистого сердца предлагаю. Не то чтобы ты мне нравилась — просто страсть не люблю таких зрелищ, когда над беременными издеваются… Так что — добить?

— Не-е-ет… — чеченка собралась с силами и выдохнула с кровавым бульком:

— Рожать… буду…

— Пф-ф-ф! — возмущенно фыркнул Антон. — Совсем е…анулась баба! Какой рожать?! Кого рожать?! Тебя щас расчленять будут, мать твою!

— Это… это сын Беслана… — выплюнула чеченка с очередным сгустком крови. — Он… он должен жить…

— Какого еще Беслана? — возвысил голос Антон, обращаясь к лежавшему за перегородкой раненому салаге. — Гантамирова, что ли? Тоже конь еще тот — не вижу причин, чтобы как-то помогать его коханой, тем более такой вот…

— Беслан Сатуев, — индифферентно пояснил салага. — Это его жена. Сатуев у них — большой человек, полевой…

— Не надо мне про Сатуева — сам в курсе, — поморщился Антон. — Много бы отдал, чтобы он сейчас на месте своей супружницы оказался. А то они все горазды за юбкой…

— Эн-ша! Эн-ша! — проревел подковылявший к «таблетке» метров на пятьдесят «притертый». Судя по тону, зацепило его весьма чувствительно, но недостаточно сильно, чтобы окончательно «выключить» — состояние, вполне пригодное для полноценного припадка бешенства, чреватого самой гнусной поножовщиной и прочими надругательствами.

— Где он?! Где этот пидар?! Только не говори, что ты его совсем завалил! Я его на куски буду рвать!!!

— Вообще-то он не пидар, — пробормотал Антон, отступая на шаг и направляя ствол карабина в голову раненой. — И не совсем «он»… Все, крольчиха, дальше тянуть нет смысла. Через полторы минуты твой приятель как раз доковыляет, тогда мне уже трудно будет оправдать свой поступок. Если хочешь помолиться — давай, только очень быстро. Тридцать секунд…

Раненая вдруг ворохнулась всем телом, широко раздвинула колени и, уперев ступни ног в грань дверного проема, принялась тужиться, страшно хрипя и пуская розовые пузыри.

— Господи, боже ты мой! — невольно прошептал Антон, опуская карабин и отступая еще на шаг назад. — Да что же это такое творится…

— Рожает? — с каким-то нездоровым спокойствием спросил салага.

— Пытается, — Антон пожал плечами. — Тужится, напряглась, как деревянная — ее сейчас бульдозером из кабины не выкорчевать. Как помешать — хрен его знает. Разве что пристрелить…

— Надо было сразу стрелять, — осуждающе пробурчал салага. — Щас уже не сможешь. Опоздал.

— Откуда тебе знать, сопля? — машинально огрызнулся Антон. — Чего это — не смогу?

— Да уж знаю… Я в плену у одной роды принимал, — вяло поделился салага. — Не сам — с дедом одним. Совсем молодая, симпотная — белобрысая. Ее чечены до последнего харили — живот вроде небольшой был. Каждый день забирали — засаживали в несколько смычков. А она у них как раз семь месяцев сидела — где-то в рейде с машины сняли. Ну, раз — рожать вдруг примастырилась под утро, все спали. Крики, туда-сюда, короче. Тужится, орет, мы с дедом в ахуе. Чечены заскочили, гыр-гыр промеж себя: давай, мол, валить ее — на хера такая свадьба, типа… А у нее как раз ребенок полез. Ну, мы с дедом бросились помогать, чечены стволы опустили, постояли, потоптались, плюнули и ушли. Рука не поднялась, короче. А отморозки были еще те — я те отвечаю.

— А-а-а-а… — низко, по-звериному, завыла чеченка, хрипя и булькая кровавыми пузырями.

— Началось, — авторитетно сообщил из-за перегородки салага. — Ну, попробуй, пристрели — если можешь…

Антон, неотрывно глядя на вздувшийся живот роженицы, потерянно качал головой. Чего он только не повидал за свою военную карьеру! Но такого… Нет, так не бывает. Не положено так. На войне убивают, ранят, калечат, насилуют, пытают, издеваются, расчленяют заживо… Но рожать? Нонсенс! Война — не то место, не то время, чтобы рожать, это враждебное животворящему началу пространственно-временное образование, по определению предназначенное для уничтожения всего живого.

«…Какой рожать?! Кого рожать?!» — вот так воскликнул Антон, реагируя на заявление чеченки о ее желании освободиться от бремени. И был совершенно прав в своем первоначальном порыве. Нельзя рожать на войне. Нельзя рожать тяжело раненной снайперше, которую в самом скором будущем ожидает мучительная смерть. А особенным абсурдом выглядит это ее желание подарить миру новую жизнь после того, что она несколько минут назад тут вытворяла…

Антон вдруг вспомнил, какой фестиваль он закатил в райцентре, когда его Татьяна рожала. Три дня дежурил у больницы, не спал ночами. А случилось, как всегда, неожиданно: когда среди ночи начались схватки, перебудил полстаницы, палил зачем-то в воздух, рискуя задницей (за необоснованную стрельбу в Литовской и окрестных станицах нещадно порют на съезжей, невзирая на возраст и чины), акушера из дому выковыривал со штурмовым шумом и криками. Дурковал, одним словом, на полную катушку. В итоге все кончилось благополучно, хотя и побеспокоил зазря кучу народа. Татьяна — здоровая крепкая казачка, рожала в идеальных условиях, народу вокруг нее было чуть ли не с дюжину — всяких повитух, акушерок, медсестер — стараниями благоверного…

А эта вот — одна тужится…

Нет врача. Некому облегчить страдания, оказать квалифицированную помощь. Тяжело раненная, истекающая кровью, в полнейшей антисанитарии… Рядом стоит благодетель, который обещает пристрелить, чтобы не мучилась, — сторонне наблюдает за процессом. На подходе доброжелатель, который будет резать на лоскутки за ратные забавы, а скоро еще подъедут три десятка казаков, весьма охочих до расправы над вражьим снайпером…

Суровы законы войны. Снайпер — это особо ядовитая гадина, наподобие кобры среди кучи гадюк. Посчастливилось поймать — дави немедля, другого случая не будет. Снайпер — вне закона, не нами придумано…

— Че делать-то? — осипшим голосом проскрипел Антон, украдкой смахнув слезинку — господи, жалко-то как дурищу, вражину проклятую, чтоб ей сдохнуть поскорее! Кой черт ее под руку толкнул — стрелять в таком состоянии? Токсикоз, что ли, накатил?

— А че делать? — индифферентно отозвался из-за перегородки салага. — Че делать… Оно вроде как само все идет — тут больше духовная поддержка нужна. А так… Ну, подыми меня, я посмотрю.

Антон метнулся к салаге, приподнял его под мышки, отодвинул задвижку в перегородке, давая возможность заглянуть в кабину.

— Ясно, — буркнул салага, посмотрев несколько секунд и вновь укладываясь на носилки. — Ты штаны с нее сними. Совсем. Жопу подтащи ближе к двери — у нее ноги неудобно стоят. Ну и… и все, наверно.

— Ага, понял, — суетливо бормотнул Антон, возвращаясь к роженице и лихорадочно приступая к выполнению рекомендаций бывалого «акушера».

Со штанами получилось более-менее сносно: удалось спустить до щиколоток теплые вязаные гамаши и байковые панталоны — дальше никак, ступни мертво уперты в края дверного проема. А вот чтобы стащить женщину с моторной части на сиденье, понадобилось приложить титанические усилия — тело ее и в самом деле было как деревянное, скованное страшным напряжением мышц. Пришлось ухватить снизу за широко разведенные бедра, упереться коленками в край сиденья и, откинувшись всей массой назад, тянуть рывками наружу. В таком вот интересном положении и застал своего спасителя подковылявший-таки «притертый».

— Ну ты даешь… беременную харить?! — нашел в себе силы удивиться «старожил» — на правом бедре его бугрился наложенный чуть выше колена самодельный жгут из тельника, ниже колена штанина была сильно разлохмачена и обильно пропитана кровью. — Она же беременная, какой тут кайф? Ну ты деятель… А где этот гондон? Не сдох?

— Она рожает, — вымученно бросил Антон, сдвинув с невероятными потугами женщину поближе к двери. — Не видишь, что ли? Ты погоди минуту — не до тебя…

— Ох ты, блин! — удивленно воскликнул «притертый», как следует рассмотрев диспозицию. — Вот так ни хера себе, прикол!

А и было чему подивиться — не каждому мужику доводится в жизни своими глазами наблюдать, как лезет дите на свет божий. Мы же, мужики, только туда горазды, а насчет обратно — избави боже, не царское это дело, в таких потугах соучаствовать!

— Лезет! — ошеломленно прошептал Антон. — Лезет! Совет салаги-«акушера» оказался весьма кстати: едва роженица оказалась ближе к двери и смогла максимально развести бедра, как из ее многострадальных недр полезла в этот мир головка, покрытая осклизлой кровавой пленкой.

— Ххха-рррр… — задушенно захрипела чеченка — из-под правой руки, закрывавшей рану, вспенилась бордовая кипень в сгустках, прострел самостоятельно испустил клокочущий выдох… Головка остановилась на полпути, тело роженицы застыло каменной глыбой, замерло в статичном усилии.

— Не сможет! — нервно крикнул Антон. — Никак не выходит! Легкое пробито, а тут же тужиться надо… Ох, мать твою… Че делать, акушер?!

— А хрен его знает, — легкомысленно бросил салага. — У нас нормально все лезло. Даже и не знаю…

— Можно попробовать подавить сверху вниз, — встрял «притертый» и, оглянувшись, сообщил с заметным облегчением:

— А вон ваши метутся. Может, у них там доктор есть какой-никакой? Мне бы тоже не помешало…

— Какой, в задницу, доктор! — с отчаянием в голосе воскликнул Антон, памятуя о том, что, помимо безнадежного коновала Бурлакова, в станице сроду не было ни одного приличного врача. — Она умирает! Она щас сдохнет и… и это вот так останется!

— Ну, тогда дави, — настоял на своем «притертый». — Я слыхал, так делают, когда не идет. С под груди начинай и аккуратно по параллели — вниз. И дырку неплохо было бы прижать. Ты давай дави, а я рану зажму, — и поковылял вокруг кабины к водительской двери.

«Притертый», кряхтя и охая, вскарабкался на водительское место и припечатал своей ручищей ладонь чеченки к ране. Антон сцепил руки в замок, прижал живот роженицы под грудью и медленно стал подаваться назад, словно собирался вытащить вздутый живот прочь из кабины отдельно от остального тела женщины.

Впавшая было в беспамятство чеченка, учуяв каким-то шестым чувством, что ей помогают, с грехом пополам набрала в пробитую грудь воздуха и напряглась в последнем неимоверном усилии, сжимая левый кулачок до мертвенной белизны костяшек и насквозь прокусывая неловко угодивший меж зубов кончик языка.

— Лезет! — заорал Антон, ощутив, что плод покидает тело матери. — Лезет, еб вашу мать!!! Лезет, бля!!! Давай, милая, давай… Ох-ххх… Все, что ли?!

«Милая» дала. Предсмертной конвульсией дернулись в мощном импульсе мышцы таза, дитя вывалилось в подставленные ладони Антона — и тут же каменно напряженные лодыжки женщины обмякли, безвольно соскальзывая вниз.

— Готова, — огорченно констатировал «притертый». — В смысле, совсем. Конечно, с пробитым легким так тужиться… А смотри — пацан. Вон, писюн видать…

— Оно не дышит, — пробормотал Антон, растерянно покачивая в руках осклизлый комок синевато-багровой плоти и рассматривая пуповину, тянувшуюся неэстетичной кишкой от этой плоти в недра мертвой матери. На гомон спешивающихся казаков, направлявшихся от притормозивших чуть выше машин к месту происшествия, он не обратил решительно никакого внимания. — Оно это — того… Че делать-то, акушер?!

— Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! — пробасил подоспевший атаман с автоматом на изготовку. — И че вы тут, нах, устроили?!

— Погоди!!! — яростно крикнул Антон. — Не видишь, что ли?! Я убил его мать! Ты понял? А теперь оно — того… Оно же орать должно… Че делать, акушер?!

— Отсосать надо, — угрюмо буркнул атаман, окидывая местность мимолетным взором и понимающе сводя лохматые брови на переносице. — Да-а, вот это, нах, тебя угораздило, бляха-муха…

— Чего надо? — непонимающе уставился Антон на шурина. — Не понял?!

— Не орет, нах, потому что забито у него все, — пояснил атаман. — Нос, рот… Отсосать надо. Да чо ты, нах, его так держишь! Ты его еблищем вниз разверни!

Антон неловко развернул дитя лицом вниз, не раздумывая присосался к носоглотке и в три приема удалил забившую дыхательные пути слизь, сплевывая на дорогу — о брезгливости в тот момент он как-то не думал.

— А теперь — поджопник, — поощрительно крякнул атаман. — Давай, давай!

Антон сочно шлепнул по сморщенной дрябло i заднице ребенка, примерился было дать еще шлепок… Дитя всхрапнуло, заглатывая первую порцию воздуха, сипло заперхало и огласило окрестности молодецким взвизгом.

— Во! — одобрительно крякнул атаман, доставая нож и перерезая пуповину. Затем ловким движением — будто всю жизнь только этим и занимался, завязал пупок под самый корень. — Одним чеченом больше… И чо ты с ним собираешься делать?

— У Татьяны молоко… Ну, кормит же она, — сбивчиво пробормотал Антон, ощущая вдруг во всем теле внезапно навалившуюся безмерную усталость. — Или в райцентр… А там видно будет…

— Совсем сдурел? — вскинулся атаман. — Чечена в дом взять? Тебя чо, нах, — по башке треснули, нах?! Не, ты гля на него — гинеколог фуев! Те зеркало поднести? Рожа светится, нах, будто сам родил!

Антон пожал плечами, удивляясь сам себе. Конечно, ситуация более чем странная. Пес войны, с задубевшей от своей и вражьей крови шкурой, умудрившийся выжить в непрерывной пятилетней бойне и отправивший на тот свет не один десяток супостатов… дал жизнь сыну врага. И бормочет что-то насчет взять в дом… Чушь какая-то! Но может ли кто из его боевых братьев похвастаться, что когда-либо был в таком положении? Нет, разумеется! Война — не роддом, смотри выше. И кто его знает, как повел бы себя сам атаман, окажись он на месте своего примака…

— Ладно, ладно, — примирительно буркнул Антон. — Разберемся как-нибудь… — и мотнул головой в сторону «притертого», так и оставшегося на водительском месте в «таблетке»:

— Кстати, братишка, вот он, твой снайпер. Эта баба по вам и стреляла.

— Что-о?! — будто ударенный током дернулся «притертый» — вперился в спасителя горящим взором. — Баба?! Ах ты ж… А ты… Ты что ж раньше-то…

— Ну, извини, братишка. Извини… — Антон отвел взгляд, неловко передернул плечами. — Чего уж теперь-то… Вон — готова…

Глава 4

Скандал в благородном семействе

Если куньк в голове — медицина бессильна.

Женя Смирнов — полковой зубодер, Сычев боевой брат

Итак, поехал наш таежник потомственный налево. Нехорошо, конечно, неприлично… Однако не спешите осуждать либо злорадствовать, давайте, пока наш сибирячок перемещается по маршруту, мельком глянем, как это он докатился до жизни такой.

Начинал Саша в полном смысле с нуля. В 1982 году товарищ Кочергин А. Е. окончил НИИЖТ (Новосибирский институт инженеров железнодорожного транспорта) с синим дипломом — на пятерки учиться, это каким же занудой нужно быть!

Практику проходил в Тайшете, а по распределению угодил… в Москву. Да-да, то были еще те времена, когда для широкой публики, не отягощенной протекторатом сильных людей, существовала некая видимость хаотичного распределения после окончания вуза по принципу «куда пошлют»: шустрый москвич мог попасть на Амур, а тундролюбивый оленестеб чукча — в Киев.

Скудной зарплатой инженера депо Москва-Сортировочная Саша не удовольствовался: молод был, охоч до всяких земных слабостей, да и здоровьем недюжинным бог наградил — не падал от усталости после трудового дня в депо. Подрабатывать грузчиком на родной станции было как-то неприлично — инженер-путеец как-никак, техническая интеллигенция и все такое прочее. Осмотревшись по сторонам и приладившись к столичной жизни, Саша перебрал несколько видов побочного заработка и устроился в ночную смену оператором на АЭС. Получалось вполне приемлемо — через двое на третьи сутки ночь не спал, зато имел почти в два раза больше, чем на путях, — с учетом «приварка» за счетчики.

Вот там-то, на АЭС, Саша и познакомился с Ириной. Сами понимаете, юность — пора безрассудств и непредусмотренных регламентом развлечений. Какой-то очередной воздыхатель катал девушку по ночной столице, зарулил на АЭС заправиться, а затем, не удосужившись даже отъехать на приличное расстояние, решил на скорую руку поскрипеть задним сиденьем в целях заполучения мимолетного оргазма. То ли данный товарищ сверх меры под градусом был, то ли имел на сей счет свое особое мнение — но ситуацию оценил неверно, сочтя подругу готовой соучаствовать в кратковременно потном сплетении тел (а духота имела место, июль месяц, небо в тучах — вот-вот дождь хлынет). Не готова была подруга — до истошного визга и криков о помощи.

Инженер-путеец, в душе которого Родина и ВЛКСМ воспитали активную жизненную позицию, крики услышал и поспешил вмешаться. Пришлось того эротомана изрядно потрепать: отвлеченный от своего упоительного занятия, он отнесся к Саше не очень дружелюбно и вдобавок попытался навязчиво демонстрировать приемы входящего тогда в моду карате. В результате незадачливого каратиста доставили с некоторыми травмами в «Склиф», а Ирина укатила домой на такси, в знак благодарности оставив Саше визитку — будут проблемы, обратись, родители сильненькие, могу быть полезна.

Оправившись от травм, эротоман воспылал жаждой мести, навел справки и в один прекрасный вечер, пригласив двоих приятелей, вновь навестил негостеприимную АЭС, желая предметно разобраться с дремучим оператором, ничего не понимающим в тонкостях внезапного сильного чувства. Оператор разнообразием посетителей баловать не стал — вооружившись метлой на железной ручке, ввалил всем по первое число и звякнул в милицию. Забирайте охальников — недосуг мне тут с ними, клиентов отпускать надобно.

А вот тут получился типичный диалектический дифферент на нос (по нашему излюбленному гнуснейшему принципу «Закон что дышло…») — эротоман, гад ползучий, оказался из того же круга, что и Ирина, — папенька у него ходил в больших чинах.

Притащили Сашу совместно с незадачливыми мстителями в отделение, посадили в «обезьянник», а мстителей оставили снаружи и отнеслись к ним с подобающим сочувствием, как к пострадавшим гражданам. С подсказки дежурного, мстители накатали заявления на операторово злодеяние, в дежурной части стремительно возбудили уголовное дело по факту нанесения телесных повреждений и потащили парня в ИВС. А парень — не дурак, возьми и подпусти слезу: дайте маме позвонить, она как раз в гости из далекой Сибири приехала, остановилась в общаге и будет страшно убиваться, когда поутру не обнаружит горячо любимого сыночка.

Ну, сами понимаете, там в отделении хоть и сатрапы, но не совсем же конченые. Дали. А Саша накрутил номер Ирины и, величая ее Мамочкой (дежурный рядом стоял, слушал), вполне подробно изложил, в какую историю угодил.

Через сутки парня из ИВС выпустили: родители Ирины включились в процесс и быстренько расставили все на свои места — диалектический дифферент был ликвидирован. Правда, для вящего эффекта (ну никак не хотели заниматься большие товарищи каким-то плебеем с улицы!) дочке пришлось посвятить папу с мамой в печальные детали того приключения, с которого, собственно, все и началось. Кроме того, имелись и другие мотивы для оглашения таких непристойностей — папенька пострадавшего был силен, требовались хорошие козыри в борьбе с его происками.

Рядились с неделю — каждая сторона имела свои рычаги влияния и желала победы. В конечном итоге эротоман уже и не рад был, что так неосмотрительно связался с оператором: при паритетном раскладе ему «шили» попытку изнасилования — да не кого попало, а дочери тех самых. Однако, как это принято в своем кругу, разошлись миром, изрядно попортив друг другу нервы и затаив в душе лютую злобу. Сашу, как героя, пригласили на званый ужин, и там он неожиданно понравился папе — прожженный номенклатурщик старой школы мгновенно рассмотрел в путейце перспективного товарища.

— Присмотрись к мальчишке, — подсказал он дочке. — Мальчишка-то правильный, цельный. И предан, как собака, будет — с улицы взяла, подняла из грязи…

Нет, любви высокой там не было, не надейтесь. Ирина папу послушала и присмотрелась. Саша был очень даже недурен собою: могучий самец, красавец — ладно скроен, крепко сшит, все на нем сидело как влитое: и недорогие костюмы, и амплуа придурковатого, но подающего надежды самородка, выкарабкавшегося из глубины сибирских руд. А еще он выгодно отличался от окружавшей ее «золотой молодежи»: и вправду цельный, чистый, честный, первобытный какой-то…

Вот так и получился социалистический брак: она — чуть ли не первая невеста столичного света, он — безвестный неотесанный мужлан из-за Урала. Символично…

Потом, когда шарахнула перестройка, родители Ирины, желая сделать молодой паре приятное, выкупили ту АЭС, на которой дежурил оператором Саша, и подарили ему на день рождения. С барского плеча: носи, не жалко!

Саша неожиданно увлекся подарком: забросил депо — некогда стало, начал осваиваться в низовых деловых кругах, изучать литературу, общаться со специалистами — одним словом, врастать в дело. АЗС зарегистрировал как АОЗТ и верноподцаннически обозвал «Ирой» — тут все понятно, без комментариев.

— Я твоя половина или как? — как-то в шутку, без задней мысли высказалась Ирина, уже гулявшая на седьмом месяце. — Ага, половина. А если половина, тогда давай так: все доходы от твоего бизнеса — пополам. Тебе — на счет и мне — на счет.

И очень удивилась, когда сияющий Саша после родов притащил ей сберкнижку на ее имя, где покоилась первая тысяча рублей.

— Все — пополам, как договаривались. Вот, смотри, моя книжка — тоже тыща…

С тех пор минуло семнадцать лет. Благодаря организаторскому таланту Саши, подкрепленному протекторатом родителей Ирины и ее личными связями, «Ира» стала крупной фирмой, в которую входят большая сеть АЗС, четыре хранилища нефтепродуктов, транспортная компания, ориентированная исключительно на перевозку собственных ГСМ, и ремонтно-техническая база. Вырос сын — в папу с мамой, красавец, гренадер, умница и большой вундеркинд. Очень перспективный и подающий большущие надежды.

Александр Евгеньевич стал солидным бизнесменом — с ним считаются заметные люди, а среднего звена дельцы ищут его благорасположения. «Иру» неоднократно пытался насильственно «влить» в себя небезызвестный «Концерн», желающий иметь монополию в соответствующей сфере рынка энергоносителей. Но Александр Евгеньевич не дался, отстоял свою независимость. И следует признать, что номенклатурные связи тут помогли в гораздо меньшей степени (как уже отмечалось, эти связи с перерождением делового мира России стали заметно хиреть и обретать символический характер), нежели собственная зубастость, упертость и оборотистость. Хват парень, что и говорить.

А дома хват довольствуется ролью пушистого котенка. Жену свою по-прежнему боготворит, болезненно чувствует свою необразованность, неотесанность и дремучесть. До сих пор удивляется иногда, как такая дивная смесь породы, интеллекта и физической прелести могла избрать тебя, мужлана, в спутники жизни. Энциклопедические знания, царские манеры, врожденное благородство в каждом жесте, бездна нерастраченного обаяния… в спальню к тебе является как некое божество, ниспосланное свыше, и, принадлежа тебе, ни на секунду не дает забыть, что явлена тебе милость великая — трепещи и благоговей, смерд. А сын попер умом и эрудицией в маму. Когда они общаются, Александру Евгеньевичу не удается даже словечко вставить — он не всегда и понимает, о чем речь. А бывает, что и вставит — но не туда, куда надо. Реакция незамедлительная: «…Ну и дремучий ты у меня, фазер! Иди лучше справочник по нефтепродуктам почитай — как раз то, что тебе по силам…» Ну какой же тут может быть отцовский авторитет? Какая сыновняя гордость и отцовская степенная мудрость? Эх черт, и обидно же иногда бывает! Расти над собой в этом плане, конечно, хочется, подтянуться чуть-чуть… А некогда. Работа засасывает. Нормально же отдохнуть за английским интерактивным курсом либо классиками литературы ну никак не получается — после всех этих премудростей голова кругом идет, работа не клеится и возникает устойчивое желание крепко хлобыстнуть кого-нибудь по морде. Александр Евгеньевич привык отдыхать так: охота, рыбалка — в хорошей компании, разумеется, обильный стол с выпивкой, русская баня. После таких непритязательных отдохновений в конце недели и работа катится как по маслу, и чувствуешь себя прекрасно.

Каждому свое, одним словом. Царице — являть себя народу во всей красе и повелевать, а ее башмачнику — тачать для нее обувку, да так, чтобы не жала, чтобы и не вспоминала, что обута…

…Проскочив несколько кварталов, Александр Евгеньевич остановился возле универсама. Потоптавшись у входа, некоторое время изучал через витрину покупательский контингент на предмет обнаружения нежелательных физиономий. Не отметив таковых, зашел, быстро выбрал все, что требовалось для небольшого праздничного ужина, и, расплатившись, с облегчением удалился в свою машину. Нет, шпионских романов наш парень отродясь не читывал, но, чувствуя, что совершает неблаговидное деяние, считал необходимым не пренебрегать определенными мерами предосторожности. Это будет нехорошо, если кто-нибудь из сотрудников фирмы или просто знакомых заметит президента в универсаме. Какого черта, спрашивается, делает твоя домохозяйка, если после работы тебе приходится, как простому смертному, шарахаться по магазинам? Куда супруга смотрит? И пойдут пересуды-кривотолки, обрастая все новыми не правдоподобными деталями и домыслами, и в итоге родится сплетня — наши людишки большие любители почесать языки по поводу и без.

Добравшись до общежития мединститута, Александр Евгеньевич остановил машину неподалеку от парадного входа, глянул на часы и принялся с нетерпением ожидать появления Адила, беспокойно оглядываясь по сторонам. Нет, слежки наш подпольный мачо не опасался, поводов не было. Свет смущал. По обеим сторонам от входа в общежитие торчали два мощных галогеновых фонаря, заливавшие обширный участок местности ярким светом.

Фонари имели место в рамках программы профилактики правонарушений и никому, разумеется, не мешали, но в настоящий момент Александру Евгеньевичу страшно не нравились, хотя ничего такого он нарушать не собирался. Нехорошо как-то — респектабельный гражданин решил поехать налево и вынужден некоторое время торчать на видном месте под фонарями, как на витрине. Неуютно как-то. Надо будет переговорить на этот счет с Адилом…

…Ибрагим вошел в жизнь господина Кочергина около года назад. Александр Евгеньевич ездил в отпуск на родину и, как принято в таких случаях у обычных людей, не обремененных комплексом снобизма, активно отдыхал с друзьями юности где придется: преимущественно в демократичном спортзале с сауной родного НИИЖТА и на квартирах у своих однокашников, успевших обзавестись семьями, но состояния не сколотивших ввиду недостаточной пронырливости.

На одной из таких квартир гостя и познакомили с Ибрагимом. Как он там вообще оказался и по какому случаю, Саша так и не мог припомнить, но факт, что ласковый проныра-ингуш полюбился ему с первого взгляда. В отличие от второго близкого человека Ирины — девственно-невежественной Вики, для которой «Пышка» Мопассана стала в 37 лет божественным откровением, наш парень в далекой юности книжки почитывал и кое-какие аналогии, почерпнутые в беспорядочно употребленном литературном бедламе, пронес через всю жизнь.

Бывает так, что литературный персонаж, пересекшийся с нашим пылким юношеским воображением, оставляет в душе неизгладимый след своего первоначального воздействия независимо от нашего возмужания — умудрения — оскептицизмивания — этакое пестрое пятно на сером фоне жизни, стереть которое под силу разве что полному сумасшествию или смерти. Эти яркие впечатления юности мы бережно храним, лелеем и связываем с ними — порой неосознанно, безотчетно — либо лучшие минуты нашего прошлого, либо навсегда запавшие в память, не поддающиеся описанию идеалистические образы. Вот и у Саши такое было: лично с ним не связанные и ничем в принципе не опосредованные, но навсегда оставшиеся в душе романтические островки тревожной юности, берега которых с течением времени не размыли окончательно мутные воды реки бытия.

Особенно впечатлил и запомнился Ибрагим Оглы из «Угрюм-реки». Как сложились их отношения с Прохором Громовым, Саша помнил смутно (а зря! Надо было мораль извлекать, а не заглатывать впечатления…), но образ Ибрагима отчего-то навсегда остался в его большом таежном сердце.

Ибрагим! Как только ингуша представили, в воображении Саши тут же мелодично зазвенела ассоциативная цепочка, накрепко сковавшая того, Прошкиного, Ибрагима с нонешним. Такой же здоровый, волосатый, наглый, как танк, и страшно обаятельный — шалые разбойные глаза (щас зарэжю, ссс-ким башка дэлать будим!!!), обещавшие беспощадную месть врагу и преданность другу до последней капли крови. Правда, насколько помнил Саша, тот Ибрагим был черкесом, но это мало меняло суть дела. Ибрагим умел дружить с кавказской широтой и щедростью, умел любить и ненавидеть. Сильная, яркая натура, сильные чувства… По ходу дела выяснилось, что он в свое время также окончил НИИЖТ — только пятью годами позже Саши — и занимался в Новосибирске сходным бизнесом, связанным с ГСМ.

Долго рассусоливать не будем — погуляв в городе детства, Александр Евгеньевич забрал ингуша в Москву. Земляк, душа-человек, обязан по гроб, что вытащил в столицу и поднял в положении: вот сколько мотивов сразу. Национальность для бывшего инженера-путейца роли не играла — воспитанный в духе сибирских каторжан-космополитов, он никогда не задумывался над этническими проблемами вселенского масштаба, а оценивал человека с позиции его полезности и личностных качеств.

Ибрагим доверие оправдал. Не найдя вакансии в фирме, Александр Евгеньевич оформил его «помощником президента по особым поручениям». Ингуш и помогал во все лопатки: с утра до вечера крутился под ногами, испрашивая для себя занятие, ревностно выполнял все возложенные на него задачи и за короткий срок изрядно преуспел в освоении специфики жизнедеятельности фирмы. Друзей в «Ире» не завел: за людей считал только сильных рисковых мужиков, каким был сам и Саша-кунак, к остальным источал холодное равнодушие, более похожее на презрение. Старожилы «Иры» косились и пожимали плечами — пришлый, чужой, надменный, загадочный и нелицеприятный, как с таким дружить? В столице ингуш быстро обрел связи с земляками-кавказцами, каковых сыскался целый клан, и неожиданно оказался крайне полезен при решении извечных проблем с загребущим «Концерном», который никогда не упускал самостоятельную «Иру» из поля зрения, извечно желая врастать этот аппетитный кусочек в свою могучую полукриминальную плоть. Так, когда решался вопрос образования районного филиала, Ибрагим дважды катался на «стрелки» с какими-то «левыми» бойцами «Концерна», привлекая в качестве вспомогательной команды своих земляков (номенклатурного внушения сверху оказалось недостаточно: новая «земля» — новые люди, к великому стыду бывшей правящей верхушки). Раз «отмазал» Александра Евгеньевича — спас его от больших неприятностей, вызванных нетактичным поведением последнего. Президент — могучий и бесстрашный, рабуха-парень! — попросту выкинул из кабинета товарищей из «Концерна», явившихся в очередной раз пообщаться на предмет совместного ведения дел. Да надоели! Сколько можно! Вам же русским языком объяснили — не лезьте! Вот и выкинул. И помял слегка при том — косточка там у кого-то неэстетично хрустнула.

— Ты покойник, Кочерга! — сообщили ему спустя полчаса по телефону хорошо поставленным голосом с едва заметным чеченским акцентом. — За такой беспредел твоя «красная крыша» тебя не отмажет, можешь мне поверить. Завтра в восемь вечера будь в Химках — у плотины, как из города ехать. Будем решать, что с тобой делать. Не приедешь — завалят тебя прямо в офисе. Все — я сказал. Не забудь — завтра, в восемь вечера…

Саша. хоть бесшабашен был и храбр, но в меру благоразумен и о криминогенной ситуации в столице понятие имел. Озаботившись положением, он не позволил амбициям возобладать над здравым смыслом, а быстренько перезвонил тестю и изложил суть проблемы.

— Все решим, не переживай, — пообещал отец Ирины. — Вот еще проблемы!

А через часок перезвонил и смущенно поправился:

— Решить-то, конечно, решим, но… Ты бы поехал к тем людям, извинился за грубость и того… компенсацию, что ли, за нанесенный ущерб… Я тут проконсультировался… в общем, не надо было так себя вести. Повежливее надо. Сейчас всяких развелось — они же в суд не подают за оскорбление, сами разбираются…

Растерялся Саша. Задумался, веком задергал — к кому ехать, кого искать? Отправляться прямиком в головной офис «Концерна» страшно не хотелось. Во-первых — враги. Три года от них всячески отбрыкивался, избегая общения, — это они его домогались как могли, а он ведь даже ни с кем из руководства не знаком!

Во-вторых, имелось вполне закономерное опасение, что «Концерн» специально инспирировал этот незатейливый инцидент — зная крутой нрав президента «Иры», нетрудно спрогнозировать, как он будет вести себя в той или иной ситуации. А если так, то руководство «Концерна», не моргнув глазом, откажется от своих «бойцов» и «черных адвокатов» и начнет планомерно давить. Никого-то мы не посылали, и вообще — все это провокация. А давайте-ка с вами обсудим кое-какие вопросы в части, касающейся перспективы совместного функционирования в одном русле — понимай, под одной «крышей». Чтобы не лезли всякие, не докучали занятому человеку. Это что же — три года борьбы за независимость псу под хвост? Нет, ехать в «Концерн» ни в коем случае не стоит. Но жить-то хочется? Ага, обязательно. И как же быть?

Вот тут-то и выручил Ибрагим — окончательно и бесповоротно. На кого он там вышел из своих соплеменников, кому кланялся в ноги — Саша в подробности не вдавался. Важен результат.

«Развели»! Без претензий. Без участия обидчика и его извинений. Понадобилось лишь «отстегнуть» три штуки баксов — тому, у кого косточка хрустнула. И больше никто не лез, как будто забыли про «Иру».

— Чудеса, — недоверчиво сказал юрист фирмы — конченый скептик Лева Коновалов, хорошо разбирающийся в «понятиях» и прочих перипетиях теневой стороны делового мира. — «Концерн» вот так запросто простил наше хамство? Да-а-а уж… Вот это Ибрагим, вот это клад! И где он такого «разводящего» нашарил? Чудеса! Далеко пойдет, если пуля не остановит. Ты вот что… Ты бы присмотрелся к нему повнимательнее…

Однако Александр Евгеньевич брюзжание Левы пропустил мимо ушей: тот все — даже факт собственного рождения — подвергал сомнению, работа такая. А Ибрагим в очередной раз доказал свою безграничную преданность, можно сказать, на амбразуру бросился, черт знает чем рискуя. Какой там «присмотреться повнимательнее»?! За деяния, даже втрое менее значимые, президент «Иры» привык отличившихся по-царски награждать. Подними человека, поддержи его рвение, оцени как следует — он воздаст потом сторицей. Старая капиталистическая концепция, перенятая у загнивающего Запада. И специально для друга-ингуша ввел в штат фирмы новую должность, необходимость которой ранее никто по недомыслию не ощущал: вице-президент.

Старожилы пожали плечами, но возражать не стали, сочтя назначение не более чем очередной прихотью своенравного шефа. Что такое этот «вице» при живом президенте? Заместитель, что ли? «Сам» все решает сам, а когда в отсутствии — коммерческий за него, всегда так было. Хочет, так пусть себе куражится — и хрен с ним, хуже от этого никому не будет.

Вот так получилось. А на деле вышло, что Ибрагим декларативно стал вторым человеком в «Ире». Спустя всего-то полгода после появления…

… Адил появился ровно в половине восьмого, как договаривались. Степенно вышел на крыльцо, приложил ладонь к бровям, всматриваясь в стоявшую неподалеку знакомую машину, затем приветственно вскинул руку и вернулся в вестибюль. Через остекленный тамбур Александр Евгеньевич мог рассмотреть, что вахтерша, которой молодой сын гор что-то сказал, послушно вышла из-за конторки и усеменила по лестнице на второй этаж.

— Командир нашелся, — индифферентно буркнул Александр Евгеньевич, ничуть не удивившись. Адил и его соплеменники, что называется, «держали шишку» в общаге мединститута. Явление обычное и давно ни у кого не вызывающее раздражения: русские привыкли, что в большинстве подобных учреждений у нас всегда верховодят выходцы с Кавказа или представители некоторых других мусульманских народностей нашей необъятной Родины. Жесткая клановость, большая жизнеспособность, нежели у славян, напористость, постоянная готовность к силовым методам решения проблем — эти качества не перешибешь никаким этническим перевесом и установленными в законодательном порядке нормами цивилизованного общежития.

Отправив вахтершу с поручением, Адил вновь вышел на улицу, чтобы присоединиться к Александру Евгеньевичу — поздороваться, перекинуться дежурными приветственными фразами.

— Как наша дама? — поинтересовался хозяин «Иры». — Не передумала?

— Конечно, нет. Куда денется… — небрежно бросил Адил и, не уловив должной реакции, поспешил добавить:

— …от такого крутого мужика. Бегом прибежит, конечно, от радости будет в ладоши хлопать…

Через несколько минут из вестибюля выпорхнуло прелестное создание лет девятнадцати, облаченное в дешевенькое пальтецо с каким-то выдрьим воротником, фальшиво бликовавшим в ярком свете фонарей. Наблюдая за грациозной фигуркой, приближающейся к машине, Александр Евгеньевич почувствовал душевный трепет — сердце радостно подскочило в груди, ликуя от предвкушения оргастической ярости, тихонько завопили семенники, наполняя чресла жарким пламенем вожделения.

— Пальто, конечно, плохое совсем, — покачал головой Адил, открывая дверь и выходя из салона. — Плащ бы ей кожаный, с подкладкой. Бабок, конечно, нет у нее. В «Мире кожи» можно совсем хороший плащ купить — баксов за двести — двести пятьдесят. Ты как на это смотришь? Ну, не сразу, конечно, если, конечно, понравится, если еще встречаться будете…

— Ага, — буркнул Александр Евгеньевич, не отрывая взгляда от студентки. — Что там — «Мир кожи»! Черт-те куда переться. Купим завтра где-нибудь поближе…

— Знакомьтесь. Саша — Лена, — коротко представил Адил, усаживая девушку в машину. — Ну, вы гуляйте, я пошел.

— Какие у нас планы на вечер? — несколько смущенно поинтересовалась Лена, обдав застывшего в ожидании мужчину запахом мятной жвачки.

— Видео, музыка на любой вкус, шикарный ужин с шампанским, автопрогулка по вечерней столице, — скороговоркой выдал Александр Евгеньевич, с упоением вдыхая аромат дешевеньких духов и свежевымытых недорогим же шампунем девичьих волос — успевшее уже забыться сочетание, мгновенно всколыхнувшее стойкую ностальгию по студенческим годам. — Возражения есть?

— Возражения? В общем, нет, хотя… а вы меня обратно привезете, или самой добираться придется? — озабоченным тоном поинтересовалась Лена.

— Только скажи, принцесса, — хоть на край света! — царственно пообещал Александр Евгеньевич, поворачивая ключ в замке зажигания. — И вот что — не надо на «вы», ладно? Просто — Саша. Я еще не такой старый, каким кажусь с первого взгляда. Хорошо?

— Хорошо, Саша, — легко согласилась студентка. — Поехали…

«Скурвился» Александр Евгеньевич месяца четыре назад. Да, в конце сентября это было, аккурат на следующий день после очередного званого ужина у Ирининых родителей. Ох уж эти ужины — рауты — приемы! Чтоб им провалиться в одночасье куда поглубже совместно со всеми этими нанафталиненными раритетами советской эпохи…

Александр Евгеньевич чувствовал себя прескверно, хотя накануне, кроме трех рюмок водки, ничего не пил, в такой компании как-то не пьется, хоть убей. Даже завтракать не стал, хотя никогда не жаловался на аппетит.

Воскресенье имело место, заглушить работой дрянное состояние возможным не представлялось — нужно было проводить время в семье и изображать безмятежность счастливую, дабы не испортить Ирине настроение. А тут, помимо всего прочего, сын с мамой разошлись во взглядах на творчество какого-то Омара Хайяма (Сергей — мамин сын, планировал поступать на восточный фак и серьезно готовился к этому шагу) и затеяли жаркую дискуссию.

— Чистота нравственной посылки? Да что ты говоришь, maman! Да за версту же веет спекулятивной манипулятивистикой, ничем даже не прикрытой. Развлекался дядечка, тщеславие тешил, скучно ему было взаимососуществовать с посредственностями, погрязшими в собственной глупости и невежестве. И где же ты тут рассмотрела позитивную основу творческой нацеленности на подтягивание так называемых сограждан до своего персонального, омархайямовского уровня? Умненький сноб откровенно потешался над себе подобными, совершенно не ставя целью дать им какое-то рациональное зерно, здравые идеи, имеющие практическое применение. Он просто издевался над ними! Эти его всеславные рубайя, которые — подумать только! — в общеобразовательную программу заложены, на самом деле не что иное, как наполненные деструктивным нигилизмом второсортные стишата, следствие не правильной работы желчного пузыря либо тривиального переедания — пожрать мудрец любил, дай боже. И никто, обрати внимание, никто ведь даже не попытался оспорить эти псевдоморалистические пасквили — принимали и принимают как некое божественное откровение! Он же всем вокруг говорил — вы ублюдки, идиоты, дауны и так далее. А как конструктивно решить эту дауноориентированную проблему — не говорил. Плевать ему было на это! И все, открыв рот, внимали. И по сию пору внимают. Что это — параллакс сознания? Или некая форма тотальной суггестии, и поныне не поддающейся объяснению? Он был инопланетянин-наблюдатель, да? Дескать, все-то у вас тут в дерьме, а я вот — светлый и чистый такой, сижу на горе, наблюдаю…

— Рефлексия, — цедила Ирина сквозь зубы. — Субдоминантное воздействие гормонального бума на мировоззренческую позицию. Иначе говоря — юношеский максимализм, явная поляризация возводимых в ранг идефикс псевдоценностей по отношению к общечеловеческим нормам, аксиоматично постулированным даже не десятками поколений лучших представителей рода человеческого — а сотнями, а то и тысячами! Это отнюдь не концептуальное расхождение — это же чистейшей воды примитивный оппортунизм!

И в таком духе — как заведенные, полтора часа подряд.

«Эх, водочки бы с огурчиком да в баньку с шоферами, — томился промеж этих высокоумных прений Александр Евгеньевич, чувствуя себя последним идиотом и полным невеждой. — Взять, что ли, почитать на досуге этого Хайяма, чтобы иметь понятие, о чем вообще речь. Так некогда ведь. Начало года, новые проблемы, недавно открытый районный филиал чуть ли не ежедневно сюрпризы подбрасывает, хоть брось все и занимайся только им одним… Кстати — чем не повод, чтобы удрать из дома?!»

Бесшумно выскользнув из гостиной, хозяин дома быстро облачился в деловой наряд, прихватил для солидности кейс и, заглянув к дискутирующим, выпалил скороговоркой, предвосхищая неизбежный вопрос:

— Совсем забыл — надо ряд вопросов проработать по районному филиалу. Прокачусь в офис, поковыряюсь немного…

— Это что за внеплановый приступ трудового энтузиазма?! — подбоченилась было Ирина, но, угадав в глазах супруга отчаянную просьбу о помиловании, быстро поняла, в чем дело. Умница, все на лету схватывает! Золото, не жена, была бы чуток поглупее, цены бы ей не было…

— Ладно, езжай. Смотри там не перенапрягись… В офисе глава фирмы напрягаться не стал вовсе: за отсутствием секретарши исполнил сам себе пол-литровую кружку кофе, содрал галстук и, усевшись за служебный компьютер, битый час с азартом гонял «Half-life», яростно матерясь, когда его неловкого персонажа угрызали жвалами либо шибали разрядом вредоносные мутанты.

А через битый час в офис заявился Ибрагим. То ли просто так, от нечего делать, то ли почуял телепатическим путем дрянственность настроения хозяина — одним словом, приперся. Посидел рядышком несколько минут, скучающе глядя на экран монитора (компьютерная грамота для сына гор осталась непостижимой тайной — он считал преступлен кем тратить свое драгоценное время на такие ненужные шалости), красноречиво зевнул пару раз и предложил обычную программу. Выпить, закусить как следует, пообщаться накоротке и все такое прочее.

— Можно, — оживился Александр Евгеньевич, глянув на часы: если всего два-три часа посидеть да больше пятисот грамм не пить, а потом прогуляться по морозцу минут двадцать и «Ригли» пожевать — все будет в норме. Никаких побочных эффектов, за которые мог бы зацепиться взыскательный взгляд супруги. — Только надо будет куда-нибудь на окраину. Если попремся туда, куда обычно ходим, моментально Маме настучат — ваш, мол, культурно отдыхает. А я вроде поработать отпросился, так что…

— Обижаешь, дорогой! — взвился Ибрагим. — Какой кабак, э? Хорошее место есть! Там уже все есть. Совсем рядом, кстати. Поехали?

Поехали. Хорошим местом оказалась четырехкомнатная квартира в десяти минутах езды от головного офиса «Иры». Хозяин квартиры — один из многочисленных родственников ингуша, якобы отчалил по делам за бугор, а его попросил присмотреть за жилплощадью. Насчет «все есть» Ибрагим несколько преувеличил: накрытый стол в гостиной действительно место имел, но там были только разнообразные закуски и хорошая водка. Пока гость скидывал пальто, ингуш набрал номер, рявкнул в мобильник: «Давай!» — и жестом пригласил шефа располагаться.

— А-р-р-р! — довольно прорычал Александр Евгеньевич, с ходу усаживаясь за стол, даже не помыв рук и сразу подтягивая к себе грибы и квашеную капусту.

Едва успели метнуть по первой, как двое шустрых пацанов притащили из расположенного неподалеку кафе, хозяином которого являлся один из соплеменников Ибрагима, здоровенный поднос с шашлыками, люля и зеленью.

— Аммр-р-р-р! — оценил Александр Евгеньевич ингушскую оперативность, сбрасывая с себя пиджак и впиваясь крепкими зубами в исходящее соком молодое мясо, подбитое ароматным дымком. — Еще вчера гулял по пастбищам родной Назрани, да?

— Он в Химках гулял, — не понял юмора Ибрагим. — Что — нехороший?

— Хороший, хороший, — поспешил уверить Александр Евгеньевич. — Нам без разницы, где гулял — лишь бы вкусный был…

После третьей Ибрагиму позвонили. Коротко переговорив на родном наречии, он сокрушенно развел руками:

— Двоюродный племянник звонит. Студент, второй курс. Он тут недалеко с девушками гуляет, спрашивает — мы его обедом не покормим? Даже не знаю, что ему сказать…

— Сколько их там у него? — насторожился Александр Евгеньевич, оценивая взглядом знатока запас провианта на столе и около.

— Один-два, — доложил Ибрагим и, предвосхищая следующий вопрос, поспешно уточнил:

— Они все такие худые, ма-аленькие — много не едят…

— Да ну, какой разговор! — устыдился своих сомнений Александр Евгеньевич. — Зови давай, не помирать же молодежи — с голоду!

Едоков оказалось не два-три, а ровным счетом четверо: сам Адил с двумя бутылками вина и трое студенток-второкурсниц — симпатичные юные создания, румяные и свежие с морозца, до умиления простые и прожорливые. Опасаясь, что провианта все же не хватит, Ибрагим опять звякнул — велел, чтобы чуть попозже принесли еще.

Александр Евгеньевич с математикой всегда дружил, быстро смекнул, что к чему: расклад получался вполне неслучайным и где-то даже подготовленным — трое мальчиков на трое девочек. Однако вида не подал, не обмолвился ни словом — решил посмотреть, что из этого получится.

Посмотрел. Получилось все просто великолепно. Непринужденная обстановка, веселье, девчушки-хохотушки, милые простушки, раскрасневшиеся от вина, — неожиданно для себя Александр Евгеньевич оказался центром внимания, сыпал шутками, каламбурил в тему, чувствовал себя если и не пупом Земли, то одним из холмов столицы уж обязательно. Обстановка постепенно все более разряжалась, и вскоре поевшая молодежь завелась потанцевать. Кто-то этак ненавязчиво приспустил шторы, после двух задорных дергунов на медленный танец потащили и Ибрагима с Александром Евгеньевичем.

В общем, случилась та самая непринужденная атмосфера студенческой пирушки, что ностальгически отдается в наших очерствевших сердцах даже спустя много лет по миновании золотой бесшабашной поры на любом официальном банкете, независимо от категорий и сановности.

Александр Евгеньевич тихо млел, прижимая в медленном танце податливое юное тело, вдыхая запах расчесанной на пробор девичьей макушки, чувствовал, как забыто закипает в жилах подогретая хорошей водкой кровь. Нестерпимо сладко заныло внизу живота, покачиваясь в такт музыке, ощутил умудренный опытом президент фирмы, как могуче вздыбилась его плоть, бесстыдно просясь вон из штанов. И девчушка, естественно, это почувствовала, но не отпрянула возмущенно, напротив — прижалась плотнее, обняла крепче широченные плечи партнера и стала медленнее двигаться, почти застыла на месте.

В этот момент Александр Евгеньевич остро пожалел, что они сейчас не одни. Ох ты, боже мой, какой случай! Такого, может быть, уже никогда в жизни не будет! Выгнать бы сейчас всех к чертовой матери и…

Тут следует пояснить — для скептиков в первую очередь, что для Александра Евгеньевича ситуация данная была отнюдь не ординарной. В отличие от сложившегося стереотипа о половых дебошах новых русских, наш парень вел себя вполне достойно и за годы семейной жизни проявил полную солидарность с богом даденной супружницей своей. То есть можете, конечно, не верить, но он ни разу ей не изменил! Любил Ирину, обожал до крайней степени, всегда желал обладать ею — вы знаете уже, что все предпосылки для этого присутствовали, но…

Но! Не будучи доминирующей особью в тандеме, Александр Евгеньевич вынужден был довольствоваться второстепенным положением. «Ляг так, повернись этак, замри — да погоди ты, дергунчик, куда лезешь, прелюдия же еще! Лежать! Вот так, умница…»

Представляете? А тут вдруг ощутил себя наш президент господином. Каждой клеточкой своего дремлющего под цивильной оболочкой таежного организма ощутил: может делать с этой юной податливой лапочкой все, что захочет. И такое вдруг звериное желание проснулось в сибирских недрах — хоть бери нож и режь подряд всех лишних…

Резать, однако, никого не пришлось. Ловкий нахал Ибрагим, словно воспринимая флюиды, исходившие от хозяина, подтанцевал к нему со своей партнершей и вроде бы ненароком вытеснил из гостиной в прихожую. Качнувшись к уху Александра Евгеньевича, обдал жарким шепотом: «Туда!» — ткнув пальцем в сторону спальни — и тотчас же оттанцевал обратно, словно ничего и не было.

Про розовый туман в курсе? Да-да, тот самый розовый туман эротического свойства, когда детали интерьера словно бы теряют естественную форму и очертания, а сердечко со страшной силой бьется о грудную клетку, заставляя забыть обо всем на свете, кроме этого. Разумеется, этому нездоровому атмосферному явлению имеется элементарное физиологическое обоснование: ввиду сильного хотения кровь приливает к голове и остальным местам тоже, оттого все вокруг словно бы погружается в розовый цвет. Но те, кто в этот туман попадает вдруг, они же никаких объяснений слушать не хотят — им бы побыстрее добраться до заветной цели.

Вот и Александр Евгеньевич попал — оказавшись в прихожей, ухнул в розовый омут, перестал соображать и действовал словно бы на автопилоте. Откуда-то всплыли забытые студенческие навыки: схватил девчушку в охапку, втащил в указанную спальню, дверь ногой захлопнул… А тут как по заказу: шторы тяжелые наглухо задвинуты, тускло мерцает ночник, широченная кровать беспардонно подмигивает белоснежной простыней — кто-то ведь удосужился разобрать!

«А ведь подстроили все, — проскочила откуда-то из розового тумана черно-белая мысль, пока руки завидущие лихорадочно теребили нехитрое девичье бельишко, разоблачая податливую юную плоть. — Ох и подстроили! Ох и… Ох-ххххх…»

Вот так получилось. С тех пор развлечения подобного рода как-то вроде бы самопроизвольно вошли в систему — с легкой руки Ибрагима, разумеется. Ингушский племяш ухитрился под каким-то благовидным предлогом сфотографировать самых симпатичных сокурсниц, проживающих в общаге, по мере надобности передавал эти фото через дядю и договаривался с девчатами насчет «приятно провести вечер с крутым мужиком». С течением времени Ибрагим как-то незаметно выветрился из этой порочной цепочки, и теперь Александр Евгеньевич контактировал с Адилом напрямую: звонок, фото, переговоры, встреча у подъезда общежития, передача тела с рук на руки. А в благодарность за труды периодически подбрасывал юному сыну гор некоторые суммы на карманные расходы. Разумеется, внешне это выглядело как тривиальное сутенерство, но Александр Евгеньевич сам себя убеждал, что все обстоит совсем иначе. Вечер в приятной компании, скромный подарок девушке — что же тут предосудительного? Никто же ведь силком не тащит, все по обоюдному согласию. А между тем это греховное времяпрепровождение как будто вдохнуло в зрелый организм сибиряка какие-то новые силы, дало возможность почувствовать себя настоящим мужиком — повелителем женской природы. Интимные отношения с Ириной неожиданно приобрели иное качество — изменились в лучшую сторону для обоих. Что-то такое он стал узнавающе различать в женском естестве — что-то доселе непонятное и неизведанное, необъяснимое словами. И Мама, естественно, почувствовала это, однако, будучи целиком сосредоточена на происках вредоносных врагов, судьбе своей семьи, престиже и благоденствии фирмы, отнесла такие приятные изменения исключительно на свой счет. Что Сашка мужлан? Послушный механизм в ее руках, верное и испытанное средство для достижения успеха. А причина, разумеется, в ее титанических усилиях: изнурительные тренировки, диета, баня, массаж, косметические процедуры и так далее. И бывало, заполучив от «постылого» мужа третий к ряду оргазм за вечер, Ирина Викторовна блаженно гладила себя по атласному тренированному животу, слушала, как сладко сопит рядом хорошо потрудившийся могучий сибиряк, рухнувший в омут сна, и горделиво шептала:

— Молодец, Кочерга, умница! Так держать…

… Добравшись до указанного дома, Александр Евгеньевич бросил машину снаружи, в длинном ряду беспризорных третьеразрядных авто, толпившихся у тротуара под окнами. Чресла гудели — хотелось побыстрее оказаться в квартире и приступить к упоительному обихаживанию вновь поступившей в пользование прелестной юной особи. Уже войдя с Леной под арку, вспомнил предупреждение Ибрагима насчет вредных мальчишек, но задумался лишь на секунду, махнул рукой — черт с ними, «дворниками» и зеркалами, не бог весть какая ценность, другие купим!

Квартира оказалась на третьем этаже, в подъезде — чисто, ухожено, котами воняет в пределах дозволенного. В общем, вполне прилично. Бабуля-хозяйка дверь открыла с первого предъявления, даже не стала спрашивать — кто и от кого, заперла за гостями, ткнула пальцем в сторону гостиной, указала на кухню, пользуйтесь, мол, и, не поднимая взгляда, уковыляла к себе в спальню.

Кухню проигнорировали как пережиток: сняв верхнюю одежду в прихожей, сразу прошли в зал. Бегло оглядев интерьер, Александр Евгеньевич остался вполне доволен. Объемная софа, покрытая бежевым ворсистым пледом, журнальный столик со стилизованным под антиквариат канделябром о трех свечах, интимно зеленеющий под абажуром ночник, на полу ковер во всю комнату, видеомагнитофон, музыкальный центр, сервант с набором посуды — в общем, все как обещали.

Быстренько сервировали ужин на журнальном столике, Александр Евгеньевич включил музыку — первым стоял диск одного из самых древних альбомов Энигмы, а верхний свет включать не стал. Каково? Нормально — Лена возразить не сочла нужным. Ну и прекрасно, значит, все будет в порядке, можно приступать.

Сидели на софе, пили под Энигму шампанское. Девочка питалась и что-то непрерывно щебетала с набитым ртом — о каких-то институтских проблемах, извечно неразрешимых и страшно актуальных. Александр Евгеньевич ничего не ел и молчал — голодным удавом глядел на Лену и наливался жгучим огнем вожделения. Ах, какое упоительное чувство предвкушения буйной радости плоти, какое эротическое наваждение, навеянное присутствием юной девы — такой простой, милой, доступной…

С трудом выдержав минут десять, ухажер прокашлялся и хриплым голосом предложил потанцевать. Студентка с недоумением указала на стол — мол, едим же еще, какие могут быть танцы?

— Да успеем еще десять раз поесть, еще весь вечер впереди, — пробормотал Александр Евгеньевич, вытаскивая Лену из-за стола. — Иди сюда… — и плавно закружился по комнате, прижимая к себе гибкое тело, чувствуя, как с каждой секундой организм набухает дурной силой, отвечая на прикосновения прелестных выпуклостей, преступно взятых в плен тесным лифчиком. Непорядок! Нужно освободить пленниц, дать им вольно дышать, привести соски в соответствие с регламентом нормального набухания…

Не удержавшись, впился жадным поцелуем в девичьи губы, пахнущие шампанским и гусиным паштетом, сжал студентку в объятиях так, что косточки хрустнули, повалил на диван, лихорадочно стаскивая одной рукой с себя штаны.

— Колготки! Потише — совсем новые… Ой-й-й, больно!!! — только и успела вскрикнуть Лена — а буйный сибиряк уже неудержимо мычал от страсти, одним движением могучих рук разрывая в клочья колготки совместно с трусиками, раздвигая коленями девичьи бедра и несколькими мощными толчками вгоняя своего звенящего от напряжения богатыря в совсем не готовую к столь грубому вторжению юную плоть…

Взрыв долгим не бывает. Первичное буйство физиологии, как и следовало ожидать, отзвучало ярко и стремительно: тридцать шесть с половиной полных фрикций, двенадцать восторженных вскриков, и в завершение — окрашенный в фантастические цвета ядерного распада оргазмище, более схожий с извержением вулкана.

— М-м-м-м-ммм, — блаженно промычал Александр Евгеньевич, крепко зажмурив глаза и не желая приходить в себя. — Чтоб мне провалиться — никогда такого не было…

И, судя по всему, соврал. Потому что немедленно вслед за сказанным…

— Бац!!! — на ядреный затылок сибиряка обрушился страшный удар чем-то тяжелым. Александр Евгеньевич, так и не раскрыв глаз, плавно провалился в вязкую глухомань небытия…

Глава 5

Против кого дружите?

…Цель оправдывает средства…

Пикколо Макиавелли

На некоторое время центром внимания стал станичный фельдшер Бурлаков, известный пьяница и коновал по сути своей, — оказалось, что не такой уж он и валенок в медицине, когда приспичит. Отняв у кого-то из казаков исподнее, фельдшер сноровисто спеленал новорожденного, укутал в свою телогрейку и перепоручил старшине Чубу, который по праву считался самым опытным нянем — воспитал на своем веку с добрый десяток внуков.

Затем Бурлаков занялся ранеными: остановил кровотечение новичку с раздробленной ступней, перевязал «притертого» и его водилу и, покопавшись в своей зеленой сумке из плащ-палатки, извлек коробку со шприц-тюбиками промедола. И задумался на минуту, сведя в кучу дугообразные жидкие брови.

— Коли, нах. Чо замер, нах? — прикрикнул атаман, наблюдавший за фельдшером.

— А у вас промедола нету? — поинтересовался фельдшер у «притертого» — жалко было тратить на чужаков дефицитное лекарство, которое ко всему прочему можно было использовать для «торчка» и выгодно менять на хорошие вещи. — Вам же должны выдавать на службе?

— Нету, — исходя болевой испариной, покачал головой омоновец. — Водка есть. Там, у мангала…

— И то дело! — обрадовался Бурлаков и, оправдываясь перед атаманом, поспешил заметить:

— Они же уже и так датые, нельзя мешать одно с другим. Ща накатят по стакашку — нормально будет. Потом отходить начнут, добавлю. А?

— Делай как знаешь, — махнул рукой атаман и повернулся к расшпиленному кузову казачьего «66», в котором на заботливо припасенных носилках усадили «притертого» с водилой:

— Вы — как?

— Давай, чего там, — «притертый» ткнул пальцем в сторону чеченской «таблетки», в которую уложили «тяжелого» новичка с раздробленной ногой на место раненого солдата. Солдата временно выдворили на улицу и укутали в одеяло, намереваясь усадить в кабину «таблетки», после того как ее отмоют от крови двое «нарядчиков», уже припустивших к Тереку с ведрами:

— А Димка вообще не пил, можно было бы и ширнуть… Я в принципе в норме, до райцентра — без проблем. Вовка, ты как — насчет водочки?

— Можно, — отозвался раненный в плечо омоновский водила. — До этого грамм триста засосали, хуже не будет. А Димке поставить надо бы… Не жлобись, доктор, потом сквитаемся как-нибудь.

— Коли «тяжелого», нах! — распорядился атаман, видя, что Бурлаков сомневается. — Петро! А ну — к костру, нах, водки принеси! Бегом, нах!

Петро — станичный киллер, белобрысый, белобровый, веснушчатый малый лет двадцати, с красным лицом, пораженным полным отсутствием какого-либо намека на интеллект, метнулся к костру за водкой. Бурлаков досадливо крякнул, извлек из сумки коробку с промедолом и полез в «таблетку».

— Две коли, — предупредил атаман. — Не жалей, нах, «тяжелый» ведь!

— Егорыч, баба — жена Беслана Сатуева, — некстати вспомнил Антон. — Ее втихаря везли в райцентр рожать. А дед, судя по всему, родственник.

— От, еб… — досадливо нахмурился атаман. — Ну, привалило… Теперь, нах, надо будет окопы по околице копать. Ну и угораздило тебя, Антоха…

Антон виновато потупился. Он разделял чувства атамана и прекрасно понимал, что на ближайшее время подкинул станичникам большущую проблему. Раньше было проще: полезла рейдовая группа через реку — огонь из всех стволов, кто не спрятался, мы не виноваты. Трупы выложили на берегу, дали вверх три ракеты красного огня — забирайте. Воины ислама, отправляясь в рейд, прекрасно знали, что могут нарваться на казачью пулю. Но то были ичкерские солдаты, «духи», никому из сотрудников наших правоохранительных органов и в голову не могло прийти отправиться на ту сторону, дабы проводить расследование пограничного инцидента. Та сторона — табу. Была…

А сейчас вся территория, на которой проводится так называемая контртеррористическая операция, входит в юрисдикцию военной прокуратуры СКВО.[10] Завтра поутру сюда подскочит следственная бригада, прокатится в ближайшие села за Тереком, будет уточнять детали, выяснять, что почем, а местные товарищи, в свою очередь, выведают у прокурорских некоторые обстоятельства дела и скорее всего не пожалеют средств, чтобы те поделились кое-какой информацией закрытого типа. Обратная связь, так сказать… А беременных жен полевых командиров в Приграничье расстреливают, мягко говоря, далеко не каждый день, так что обязательно возникнет нездоровый ажиотаж со всеми вытекающими.

В общем, имеются все предпосылки для возникновения крепкой взаимной любви между станицей Литовской и Бесланом Сатуевым, который в угоду новой страсти может покинуть насиженное гнездо в горах, куда еще не скоро ступит нога федералов, и как-нибудь ласковой туманной ночкой пожалует со всей своей кодлой в гости к станичникам. Вот это будет соитие, вот это будет любовь! До последнего вздоха…

— А теперь потолкуем, Андрей Иваныч, — предложил озабоченный атаман после того, как омоновцы засадили одним махом по стакану универсального «анестезирующего препарата». — Смотри, как хреново все получилось, нах. Хреново ведь? Последний денек вам тут, вроде все уже… А?

«Точно — «притертого» зовут Андрей, — отметил стоявший рядом с кузовом «66» Антон и вяло удивился:

— Вот память у атамана! Единожды сидел за столом с человеком — и то полтора месяца назад, больше не встречался».

— Понятно — хреново, — согласился омоновец, морщась от только что принятого лекарства. — А чего тут толковать? Давай быстрее в райцентр, потом ii. Или по дороге… Ты с нами едешь?

— Не, надо щас, — решительно махнул папахой атаман. — Вы через пять минут окосеете, нах, Бурлак по дороге вам еще добавит — с вами потом толковать будет неспособно. Ты уж потерпи минуту-другую — давай все обрешаем. Потом еще спасибо скажешь…

— Замять не получится, — догадливо покачал головой Андрей. — Сам понимаешь — нам отчитываться перед прокурором за «двухсотых» и наши драные шкуры.

— Не, то ясно — какой там «замять»! — истово воскликнул атаман. — Замять никто и не предлагает… Ты как себе думаешь, нах… ежли б не Антоха… гхм… не мой энша, где бы вы с Вовкой щас были?

— О чем разговор, атаман! Тут все ясно, — с чувством воскликнул омоновец, неловко разворачиваясь в сторону Антона. — Энша, за нами должок. Тут без вопросов.

Правда, сначала я так зол на тебя был — убить был готов. Но факт, мы с Вовкой тебе обязаны жизнью.

— Работа такая, — без эмоций буркнул Антон. — Ничего такого вы мне не должны…

— Должны, должны… Слыхал, чья жена? — продолжал гнуть свое атаман. — Завтра, нах, весь округ об этом будет трещать. Так?

— А что, у нас есть выбор? — угрюмо насупился Андрей. — В любом случае расследование будет…

— Да пусть себе — расследование, — пренебрежительно поморщился атаман. — Расследование! Тоже мне, нах, велика важность… Мы можем все так обтяпать, чтоб, значит, всем любо было, нах — и вам и нам. Давай, значит, чтоб без долгов, нах — вам Антоха жизнь спас, теперь вы — в обратку. Ась?

— Г-вори, чего пр-рдумал, — без особого воодушевления, слегка заплетающимся языком выговорил омоновец — ударная доза «анестезина» начала действовать.

Атаман некоторое время молчал, наблюдая, как в другой «66» грузят тела двоих омоновцев, павших от руки несчастной снайперши. Второй новичок, раненный в живот, «дошел» на руках у Бурлакова — тот был бессилен что-либо сделать. Казаки, не занятые работой, стояли неподалеку и тоже угрюмо молчали, отводя глаза — вид смерти им не в диковинку, но имитировать мужественное безразличие никто не пытался. Никто не роптал, хотя от места происшествия до станицы большей части ГБР предстояло добираться пешком по грязи — машины отдали для дела.

— Значит, так, нах, — определился атаман. — Значит, так… Вы на рекогносцировке были. Этот х…й, — тычок пальцем в сторону мертвого чеченского деда, валявшегося в грязи, — он в лесу сидел. И давай, нах, по вам палить. А потом вы его завалили, нах. Вот вам труп и ствол, нах. Для прокуроров. Любо?

— Масса нестыковок, — покачал головой омоновец. — Масса. «Таблетка» — раз. Баба — два. Солдат — три. Ребенок — четыре. Деда, что твой энша завалил, могут запросто опознать… Масса нестыковок.

— Бабу закопаем; — нимало не смутившись, внес коррективы атаман. — Никто в жизни не найдет, нах. «Санитарку» заберем себе. Подмаклюем, нах, Бурлаку в хозяйство отдадим — все одно, что совсем пропала. Чечененка подержим недельку у себя, нах, потом в дом малютки отдадим, в райцентр, нах, скажем — подкидыш. Солдата… Слышь, солдат, ты молчать будешь или как?

— А что я с этого буду иметь? — заинтересовался салага. — Мне в принципе по барабану, я к этой чернухе — никаким боком…

— А мы тебя в расход не пустим, нах! — расщедрился атаман, расплываясь в довольной улыбке от внезапного и острого осознания широты своей заскорузлой казачьей души. — Если слово дашь, что молчать будешь. А не дашь — щас рассчитаем и закопаем. Как бы тебя и не было. Петро?

Станичный белобровый киллер с готовностью снял карабин с предохранителя, перевел его в положение «для стрельбы стоя» и с нездоровым интересом уставился на тощего салагу.

— Да ну вас на хер с вашими приколами! — моментально сориентировался салага, едва только глянув на физиономию Петрухи. — Конечно, буду молчать. Мне по барабану. Даю слово мужика — никому ничего не скажу. Никогда.

— А нарушишь слово, нах, — мы тебя из-под земли достанем, — пообещал атаман. — Ты вот что — может, нах, мы тебя сначала месяц-другой покормим, потом прокурорским отдадим? Вроде ты полз из плена, да на нас и выполз. Сам. А мамке твоей как-нибудь звякнем, нах, чтоб, значит, шуму не подымала… Ась?

— Не надо меня в прокуратуру, — после некоторого раздумья сказал салага. И добавил застенчиво:

— Мне и в часть нельзя. Я гранатометчик. Пять ПГ-7ВМ[11] продал и в СОЧе[12] был — домой хотел свалить. Меня нохчи из-под самого «Кавказа»[13] хапнули — чуток осталось… Нет, не надо меня в прокуратуру.

— Нуу-у-у-у, так ты вообще теперь наш! — нешуточно обрадовался атаман. — Не боись, хлопче, — мы тебя в обиду не дадим. Не дадим, нах… Ну чо, Андрюха, все сходится. Ась?

— Тебе б в адвокаты, — не то похвалил, не то в укор сказал Андрей. — В принципе все нормально. Вот только дед… Деда могут опознать. Если прокурорские не поленятся, дадут фото в разработку, тогда вся эта петрушка не имеет смысла…

Атаман не стал спорить — покладисто покачал головой и тотчас же отдал распоряжения: солдата сажать в его «уазик», труп чеченки оттащить подальше в лес и похоронить со всеми почестями, приличествующими такому случаю.

— Это как? — заинтересовались омоновцы. — Что за почести такие?

— Закопать как можно глубже, нах, утрамбовать, завалить валежником, чтобы, значит, и намека на могилу не было, — пояснил атаман. — Чтобы, значит, никто никогда не нашел… Так, теперь насчет деда. Насчет деда…

Атаман подозвал Петро и коротко распорядился, ткнув пальцем в сторону валявшегося в грязи трупа пожилого чечена. Петруха свистнул помощника из числа праздных казаков, труп подволокли к ближайшему дереву, привалили спиной к стволу. Станичный киллер смотался к атаманскому «уазику», взял у водилы надфиль и, вылущив один патрон из своего магазина, потратил пару минут на обработку пули. Затем отошел на десять шагов назад, прицелился и… выстрелил трупу в лицо. Действия белобрового никем не комментировались: атаман сказал, значит, так надо. Только «анестезированные» омоновцы, наблюдавшие из кузова за Петрухой, молча переглянулись — судя по всему, столь варварские методы запутывания следствия в их арсенал пока не входили.

— Ну, все вроде бы, — резюмировал атаман. — Пусть теперь опознают, нах… Все, по рукам?

— По рукам, — без особого энтузиазма согласился Андрей. — Ты такой мудрый, что и возразить нечего.

— А и не надо, — оживленно потер ладони атаман. — Не надо. А вы вот что… Вы сменитесь, домой поедете, страх, значит, потеряете… Вы там за словами следите. Не дай боже, нах, сболтнете ненароком где — считай, весь труд псу под хвост. У вас, в городах, этих зверей — валом. Вечером сболтнете, нах, утром уже до наших краев докатится — такие дела у них быстро делаются…

— Да ты не сомневайся, атаман, — угрюмо буркнул омоновец. — После всего этого нам самим одно только и остается. Будем молчать как рыбы…

Атаман остался организовать охрану места происшествия и лично проследить, как назначенные казаки будут искажать для завтрашней следственной бригады картину случившегося и заметать следы. Антон ждать не стал: быстренько загрузили с мальчишками дрова и поехали в станицу. Чего ждать-то? Разделение труда никто не отменял. Один стреляет, другой заметает следы. Так что, сделал свое дело — гуляй смело. Только не забывай после такого дела при гуляний вертеть башкой на 360 градусов…

Домой попали уже затемно. Татьяна выскочила из дома, ощупала всех троих, обругала срывающимся от радости голосом — уж как переволновалась, когда у брода стрельба занялась да ГБР по тревоге укатила! Запалила у дровяника две коптилки,[14] метнулась в летнюю кухню — ужин готовить.

Антон поставил задачу сынам: разгрузить прицеп вповалку, складывать завтра, по свету. Сам быстренько обслужил оружие, зачехлил, повесил на место в теплых сенцах, запалил третью коптилку и привычно прошелся по хозяйству.

Казачье суеверие: ежели станичники выехали за околицу — неважно, в рейд, на разведку, в дозор или просто дровишек припасти, хозяйка загодя не готовит пищу, а только по прибытии мужиков. (Примеч. авт.)

Все было в полной справе, руку не к чему приложить. Баня жарко натоплена — ждет уставших за день работяг. Буренка Зорька с трехмесячным телком Хавьером (Антонов крестник, естественно, пацаны хотели, по обычаю, Асланом назвать — все равно по осени забивать) лежат на чистых опилках, методично переминают жвачку. У Хаттаба с Шамилем чищено, хрюкают сыто, Шамиль лениво встал с подвизгом, подставил хозяину розовый бок в белесой щетине — почесать, а Хаттаб вообще проигнорировал появление Антона, так и остался валяться. Куры спать уселись, многолетний плейбой петух Данила, почуяв присутствие человека, недовольно заквохтал, хлопая крыльями, но слезать с жерди не стал — кормлен, значит. Здоровенный кобелина с разноцветным носом — Джохар на ночь спущен с цепи, прыгает, как малый щен, вокруг казачат — играться хочет. Антон взял лопату, пошел к Джохарову дерьмодрому за будкой — прибрать. А там прибрано. Не хозяйка — золото. Все успевает делать.

Хорошо дома, уютно. Оказаченная душа бывшего горожанина радуется. Было бы еще мирно в Приграничье — и ничего более не надобно. Но на то оно и Приграничье. Никогда не будет здесь мирно. История так распорядилась…

Подходя к летней кухне, Антон через окно углядел отсутствие люльки и слегка насторожился. Бросила Илью одного? Да не может такого быть! Круто развернувшись, трусцой припустил в дом, не снимая сапог, проскочил в горницу…

— Кудыть в обувке! — сердито прикрикнула сидевшая с вязаньем у люльки Авдотья Тихоновна — Татьянина мать. — Совсем сдурел, батька?

— Извиняй, Тихоновна, — покаянно пробормотал батька, пятясь в прихожую. У казаков в своем дому каждый глава семьи — батька, независимо от возраста и социального статуса. Заведено так. А ведь действительно, сдурел батька! Как только извилина повернулась такое подумать о Татьяне?

— Как наш казачина?

— А чо ему? — подслеповато прищурилась на Антона теща. — Жреть да спит, кажному бы так. Чо у вас тама за стрельботня была?

— Да так, омоновцы малость пошалили, — пожал плечами Антон. — Ничего страшного.

— Васька приехал?

— Вот-вот будет. Там омоновцев ранило, надо организовать отправку в райцентр, — отчитался Антон. Васька — это атаман, брат Татьяны, он же Егорыч, он же бессменный станичный батька. Мать живет с его семьей, потому как волею случая порушен древний казачий уклад. Младшему сыну в роду положено за стариками догляд держать. Но обоих младших убили на первой чеченской, и в роду остались Василий да Татьяна. Поэтому Тихоновна живет у атамана.

С рождением Ильи мать стала частенько захаживать к Татьяне — понянчиться с внуком. А до этого, сколько помнит Антон, как-то сторонилась, не спешила выказывать благорасположение к вновь образованной ячейке общества. То ли не верила, что случайно обнаруженный на берегу Терека примак станет полноценным членом семьи, то ли опасалась радоваться раньше времени: имелись, знаете ли, вполне резонные прогнозы, что внешне ничем не примечательного Антона постигнет та же участь, что досталась большей части мужского населения станицы за последние семь лет…

Оставив Тихоновну бдеть у люльки, Антон прогулялся в летнюю кухню. Татьяна споро хлопотала у плиты, готовя нехитрый ужин, — жарила с салом картошку, к которой будет подано топленое молоко, хлеб да квашеная капуста. Глянула через плечо, почему-то не улыбнулась привычно. Антон отнес несоответствие поведения стандарту на счет внеплановой стрельбы у брода, придернул занавесочку, подкрался сзади, обнял, забирая в руки объемные налитые полушария, крепко прижал к себе, ощущая каждый изгиб и выпуклость ладной казачкиной фигуры. Легонько куснул за шею, поерзал непристойно бедрами, давая почувствовать подруге жизни, как он рад ее видеть, и пристроился было хрипло шептать на ухо обычные гадости:

— Сегодня, королева, мы вашей пещере устроим инквизицию. Мы вашу курчавую подружку превратим в духовую печь — так ей будет жарко. Мы ее, как мочалку, разлохматим. Ох, как ей будет несладко! М-м-мыххх! Ваши сдобные пухлые булки будут беспощадно измяты и надолго сохранят отпечатки наших похотливых пальцев. Хана вашим булкам, приговор окончательный, обжало-ванью не подлежит. Соски ваши будут зверски искусаны, утренняя порция молока высосана — Илья будет худеть. Ужасные засосы покроют ваши пышные бедра и хорошенькую шейку — сплошным слоем покроют, вы будете у нас вся синяя. Пупок ваш будет дымиться от трения. Ожидается стремительный натиск по всему фронту, дикие прыжки по всей площади кровати, затем кровать рухнет на пол, а на полу мы ваши стройные лодыжки пристроим на свои могучие плечи и с разбега кэ-э-эк…

— Хватит дурью маяться, — Татьяна сердито повела плечами, высвобождаясь из мужниных объятий — щеки привычно заалели. Всегда краснеет в таких случаях, никак не может приноровиться к Антоновым эротическим изыскам. — Шел бы пацанам помог — быстрее бы управились.

— Вот так, да? — Антон отошел к окну, сел на табурет и легковесно всплеснул руками. — Да ничего там такого не было, с чего ты взяла! Ты не думай, все в пределах нормы было… Там так получилось: сидим мы спокойно, обедаем, я решил ворон спугнуть — ну, стрельнул пару раз…

— Мне Серьга уже все рассказал, — не оборачиваясь, бросила Татьяна через плечо. — Ты чечененка хотел себе взять?

Ну, естественно, этого следовало ожидать: пока Антон гулял по хозяйству, Серьга — мамин любимчик — забежал молочка хлебнуть, да и заодно выстрочил все, что на языке вертелось. Стукачок ты наш доморощенный! Месть будет ужасной. Сто отжиманий — как минимум…

— Ну, хотел, не хотел… Какое-то странное чувство было, что я должен что-то сделать… Как-то компенсировать…

— Василь не дал?

— Не дал. Скандал устроил. Аж позеленел весь от злости…

— Ясно. Детенка куда дели?

— Чубы забрали. На недельку. Потом в райцентр свезут, в дом малютки.

— У Машки молока почти не осталось. Чай, в июле родила… Не потянет, пожалуй, двоих-то. У Вальки молочница — только-только оклемалась…

— Разберутся, — махнул рукой Антон, — у Чубов куча девок, которые регулярно обновляют демографическую статистику на радость станичникам. Не пропадет у них дите…

— А что — солдат?

— А, ну да, солдат… У солдата выходной — пуговицы в ряд… Ну, раненый, понятное дело. Егорыч, как закончит там, подвезет. Решили, что у нас некоторое время побудет.

— Кто решил? Сам, наверно, напросился?

— Ну, так вышло… Понимаешь, его могли отдать кому угодно, у нас справных хозяев хватает, для которых лишний рот не особенная помеха. Только тут одна маленькая проблемка… В общем, его нужно идеологически обработать. Чтобы потом не было мучительно больно за допущенные ошибки… Так ты из-за этого дуешься? Вот уж не думал, что…

— Бирюки проездом были — до сватов в Ермоловку ездили, — буркнула Татьяна, вытаскивая из кармана передника микроскопический листок бумаги и бросая его на стол. — Вот, передали.

Антон развернул листок. Похоже на творчество малолетнего маньяка, дорвавшегося до Панкиных фломастеров: малюсенький корявый вертолет, от него — стрелка, острие которой упирается в отчетливо вычерченный гигантский член, покрытый кабаньей щетиной, еще стрелка, указующая на плохонькую, едва угадываемую в штрихах наковальню, и — цифры: 30.01 — 3.30. Художественные изыски Джо, означающие примерно следующее: «С вертушкой — облом, ждем тебя у кузнецов сегодня ночью в половине четвертого». Или завтра утром в три тридцать — как вам будет угодно.

— Смотрела?

— Смотрела… Опять на неделю?

Ну, теперь все ясно. Перестрелка у брода, чеченский беби, раненый солдат — все ерунда. Обнаружен подлинный первоисточник барышниной кручины.

— Дня на три-четыре, — виновато потупился Антон. — Ты не думай — там ничего такого… э-э-э… в общем, это совершенно безопасно. Прогуляемся кое-куда, разомнемся…

— В гробу я видала твои разминки! — Татьяна подвинула сковороду на край печки, развернулась, уперла кулачки в крутые бедра, сердито поддула непослушно спадавшую на лоб челку: вполне готова к продолжительной борьбе на идеологическом фронте.

— А то я не знаю, чем вы там занимаетесь! После каждой такой твоей гульки весь район на ушах стоит! Нет, ты точно какой-то каличный! Ну чего тебе не хватает, а? Семья, дом, всего навалом, баба справная, дите родил вон… Да сколько ж можно?!

, — Там все такие, как я. Мастера. Я в полной безопасности, — сурово отчеканил Антон, поворачиваясь к жене каменным профилем — практика показала, что такие проявления критики снизу необходимо гасить в самом зародыше, иначе обеспечены затяжные дебаты самого тупикового характера. — И давай не будем об этом — договаривались же…

— Не езди никуда, а? — голос женщины дрогнул, руки из оборонительной позиции суетливо метнулись по сторонам, не находя себе места, затем в умоляющем жесте сложились перед грудью. — Я тебя прошу — хватит, а? Антоша, миленький, родненький… Господи, вас же всех убивают! Все ж вы так — уходите, улыбаетесь — безопасно, мастера… потом вас в кузове обратно привозят…

— Типун тебе на язык, — Антон недовольно нахмурился:

— Напророчишь тут… И не надо судить так общо. Люди разные, сама знаешь. Обещаю, что в кузове меня не привезут.

— У нас все есть, — напомнила Татьяна. — Мы себя всегда прокормим — и без этих твоих гулек за Терек…

— Нам деньги нужны, — неуступчиво буркнул Антон. — Не мешай мне зарабатывать нам светлое будущее.

— Тут же не в деньгах дело, Антоша, — Татьяна ловко сократила дистанцию официального отчуждения, прильнула к мужу, уткнулась лицом в плечо, всхлипнула тишком. — Я ж вижу…

— Скажем так — не только в деньгах, — поправил Антон, осторожно тиская казачку и целуя в ушко. — Но — клянусь задницей, как только заработаем достаточное количество денег, чтобы обеспечить безбедное существование нашим отпрыскам, — завяжу. Уедем куда-нибудь в приличное место, купим дом, пацанов в университет отдадим — заживем, одним словом, как люди…

— «Завяжу»! — передразнила Татьяна, украдкой вытирая слезы. — Зарекался козел капусту не есть… Иди уж, мальчишек подгони. Давай, заканчивайте да в баню — у меня почти готово…

* * *

Из дома Антон выехал ровно в два часа ночи. При благоприятном стечении обстоятельств до Кобыльей Пади, в которой располагалась усадьба кузнецов, можно было добраться и за час — «Нива» в порядке, пока ни разу не подводила. Но наш парень не привык полагаться на обстоятельства, которые, как показывала практика, в конечном итоге зачастую оказывались не такими уж и благоприятными, каковыми выглядели первоначально. Лучше иметь полчаса для маневра — запас карман не ломит.

Уделив три минуты для проверки наряда по охране места происшествия, Антон выехал на верхнюю дорогу и втопил, что называется, на всю железку, выжимая из мотора «Нивы» максимум скорости, доступный на расхлябанной грунтовке, покрытой слегка подмерзшим слоем грязи.

Несмотря на возмутительно короткий сон накануне, настроение было вполне патетическим. Впереди маячила настоящая мужская работа, требующая полного напряжения сил, великой изворотливости и максимального «включения» аналитических способностей. Работа, в идеологическом аспекте целиком и полностью совпадающая с мировоззренческой позицией Антона, гарантирующая достойную оплату и вместе с тем полная смертельного риска.

— А не рискует только труп, — пробормотал Антон вслух одно из любимых присловий полковника Шведова. — Лежит себе беззаботно и воняет…

Не доезжая до райцентра, Антон свернул с грунтовки в степь и неторопливо выписал по балке кривую, обходя два блокпоста на трассе, расположенные на въезде и выезде из городка. Старая добрая леность начальственного ума, широко апробированная еще на первой чеченской: ставить блокпосты и заставы на дорогах. А может, и не леность вовсе, а заботливо оставленная для решения различных вопросов лазейка. Предполагается, что «духи» и «индейцы»[15] должны дисциплинированно топать по дороге через шлагбаум и подвергаться досмотру, при котором у них непременно что-нибудь такое обнаружат, что может стать поводом для задержания. А они, дуралеи этакие, отчего-то не ходят как положено. Они все больше — в объезд. Но в любом случае — спасибо разгильдяям. Случается, не только «духи» катаются в обход блокпостов и застав…

В падь спускаться не пришлось: на взлобке, у обочины стояли работающие на холостых оборотах пятидверный «уазик» и «Лендкрузер-100». Правильно, наверху как-то поспокойнее: обзор, временной запас для маневра на случай непредвиденных обстоятельств, да и стрелковая позиция не в пример лучше, чем в пади. Ожидающих было семеро: Шведов и Джо — в «японце», Барин, Сало, Север и Мент — в отечественном вездеходе, расточенном, отрегулированном, как часы, приспособленном для перемещения по ЗОНЕ, пожалуй, не хуже зацелованных во все места импортных внедорожников.

Команда в сборе, за исключением Мо. Мо, как это принято говорить у военных, остался «на хозяйстве». Седьмой — абориген, один из братьев Бирюков — то ли Петр, то ли Василь, Антон их постоянно путал из-за большой внешней схожести: оба кряжистые, здоровенные, бородатые, глаза, носы, прически и даже голоса — одинаковые. Но не близнецы. Но похожи. Но не…

Ожидавшие разом покинули машины, пошли здороваться, Шведов на ходу отдал Бирюку распоряжение, чтобы забрал «Ниву» Антона и загнал во двор усадьбы.

— Здражлаю, тыщ полковник! — задорно отчеканил Антон, щелкая каблуками резиновых сапог.

— Головой ударился? — в голосе Шведова сквозило вялое раздражение: спать хотел полковник, не желал он отправляться в вынужденное путешествие по промозглой мглистой ночи, пусть даже и на комфортабельной машине. — Чего орешь? Новости рассказывай.

Антон коротенько доложил о событиях у брода. Стреляли. Два «двухсотых», три «трехсотых». С той стороны — двое «двухсотых». В официозе даем одного — для отчета. Прокуратура будет завтра с утра. Все схвачено, заточено, закопано, развеяно… Нет оснований для беспокойства, одним словом.

— Вот это ты влип, — озабоченно поскреб бороду Шведов. — Сатуев — это, брат, совсем нехорошо. Некстати это… Если, не дай бог, кто из казаков протреплется где…

— Зря вы так, дядя Толя, — вступился за казаков Антон. — Я, между прочим, если вы заметили, уже больше года живу в станице… И никто пока что не «протрепался» — как вы изволили…

— Ладно, посмотрим, — недовольно оборвал соратника Шведов. — Я тебя чего позвал-то… с вертушкой облом получился. У них график полетов изменился, повезут одного «большого» кое-куда. Как насчет прогуляться?

Антон пожал плечами. Насчет «прогуляться», разумеется, без особого восторга. Шведов договорился с летунами насчет «левого» рейса: нужно было к девяти утра подъехать на авиабазу «Моздок» — полтора часа на колесах, поболтаться в брюхе «26» — минут двадцать и на малой высоте десантироваться по стропе в условленном месте. А спустя два часа их должны были подобрать километром севернее. К обеду были бы дома.

Но — увы, ЗОНА не терпит сослагательного наклонения. Сейчас, ввиду этого сломанного графика, придется пару часов пробираться по балочкам на «УАЗе» — без фар, с приборами, затем вприпрыжку топать по грязи, подгоняя темп перемещения под имеющееся в наличии время, чтобы успеть до рассвета на место. А потом, после контакта, мерзнуть весь день в овраге, дожидаясь темноты. При дневном свете по территории ЗОНЫ, не предназначенной для контролируемых перемещений (то есть вне трасс с блокпостами и заставами), можно передвигаться только в крайнем случае — если уж так придавило, что иного выхода нет. В обычное же время там открыто гуляют только три категории граждан: федералы — разведка и спецназ, сумасшедшие и самоубийцы. Ни к одной из вышеперечисленных категорий команда Антона не принадлежит, так что придется ждать ночи. Сутки вон, одним словом. А еще — где-то на фоне печальных обстоятельств, несколько поодаль, маячила сумасбродная мыслишка: вообще-то при первоначальном планировании гулять сегодня по ночи предстояло Шведову и Джо — им с ранья нужно быть в Моздоке, на встрече с клиентом. Может, полковник нестыковку с вертушкой специально устроил, из вредности? А то обидно — он, голова предприятия, будет красться в объезд постов и застав, а члены рядовые с комфортом — на вертушке? Дрянненькая такая мыслишка, не лишенная, впрочем, некоторых оснований для того, кто изучил чекиста-ветерана как свои пять пальцев…

— Он всю эту неделю лежал на печи и мучительно размышлял — а не прогуляться ли пешочком по ночи, да там, где грязи побольше? — с патетикой в голосе вставил Джо. — И — вот оно! Сбылась мечта идя… эмм… гения оперативно-тактического искусства.

Антон не счел нужным тратить слова на балаболистого боевого брата: левой рукой достал из кармана пальчиковый фонарик, включил на секунду и направил слабенький сиреневый лучик на свой правый кулак, из которого красноречиво торчал вверх средний палец.

— Протестую! — возмутился Джо. — У меня фонарика нет, ответить не могу!

— Протест отклоняется, — Шведов хмыкнул — отчего-то идиотская шутка с фонариком его не в тему ободрила. — Значит, так, Антон…

Инструктаж длился не более пяти минут: все обговорили задолго до, никаких новых деталей по делу за последние несколько дней не возникло. Затем Антон экипировался — соратники привезли его оружие, «разгрузку»[16] с магазинами и гранатами, — сел на место старшего в «УАЗ» и хлопнул по плечу ожидавшего за рулем Сало:

— Можно!

И разъехались: «Лендкрузер» покатил к райцентру, а «УАЗ» — в сторону границы. В принципе у полковника имеется достаточный комплект липовых документов, чтобы перемещаться через блокпосты в дневное время. Но тут ситуация требует поступиться комфортом: клиент, очень может быть, в «разработке», явиться на встречу с ним в условленное время днем — большой риск засветиться. Нет уж, лучше подскочить к рассвету да выдернуть мужчинку втихаря из гостиничного номера, полусонного да ничего не ожидающего…

Минут через пятнадцать Сало свернул с дороги в балку, выключил фары и пристроил на голову ночной прибор. И пошел неторопко, на пониженной передаче. Антон устроил оружие меж колен, склонил голову на грудь и принялся дремать. Маршрут «пробит» давным-давно, неоднократно обкатан — на такой черепашьей скорости придется тащиться часа два до места стоянки. Там, дальше, густо понатыканы села, по тихой ночи шум двигателя слышен за километр — скрытое перемещение возможно только пешком. А пока наши парни неспешно ползут по балкам да ложбинам, я хочу предложить вниманию тех, кто раньше не был знаком с командой Сыча, коротенькую историческую справку.

Во-первых — ЗОНА. Никакого покушения на классику: ЗОНОЙ можно назвать любую территорию, на которой творятся странные явления неспецифического характера, не подпадающие под общепринятые параметры. Так вот, ЗОНА, если покороче, — это все, что за Стародубовском и аж до самой грузинской границы. Эта обширная область по-прежнему декларативно именуется частью Федерации и числится в разряде законопослушных регионов, ей даже аббревиатуру придумали подходящую: СКР (Северо-Кавказский регион). Но Антон со товарищи и иные хищные особи, что промышляют в этой области, называют ее просто и скромно — ЗОНОЙ. Видите, никакого плагиата.

ЗОНА эта живет и питается по своим неписаным правилам. Здесь совершенно иные понятия о ценности человеческой жизни и цене на разнообразный товар повышенного спроса. Здесь в течение последних десяти лет пропадали и по сей день, независимо от размаха так называемой контртеррористической операции, пропадают люди, машины и целые эшелоны — безвозвратно, безнадежно, безысходно. Черная дыра земного происхождения. В этой ЗОНЕ законы в общепринятом понятии этого слова не действуют. Здесь действуют законы сильнейшего и всеобщей покупаемости, действуют полевые командиры и просто «индейцы», а также всяческое интернациональное отребье авантюрного профиля и некоторые господа, зарабатывающие себе на жизнь ратным трудом. А еще в ЗОНЕ действуют разнообразные мелкопоместные князьки. Князькам этим наша Конституция в законодательном порядке дала в кормление — совершенно официально, прошу заметить, — довольно приличные наделы земель, не очень густо населенных народом, но обладающих правами отдельных государств. Вот они и балуют, кто как может, на свой манер. «Возьмите столько суверенитета, сколько сможете унести…» Помните? Ну и взяли… В принципе хотели-то как лучше, а получилось — сами видите. Результат — ЗОНА…

С территорией определились. Теперь люди. Шведов Анатолий Петрович, он же Алексей Федорович Чернов, он же Седой и Папа. Зрелый мужчина, борода, осанка, чем-то на Юрия Лонго похож, только не черный, а седой. Бывший полковник КГБ — ФСК — ФСБ. Двадцать лет прилежно трудился в органах, имел успехи, большие связи, многого достиг. Присутствовали все предпосылки, чтобы стать полковнику генералом и пробиться еще выше, но, как это принято в их кругах выражаться, стал вдруг Анатолий Петрович в одночасье «нежелательным носителем информации закрытого типа». И до того закрытого, что у некоторых властей предержащих волосы встали дыбом — и не только на голове. Решили полковника «стереть» совместно со всем его семейством. Семью вырезали под корень, а с самим промашка вышла — больно ловок да изворотлив оказался. Ушел полковник, залег на дно, поменял аксессуары и зажил нелегально под другим именем, собрав команду профессионалов ратного труда под руководством нашего славного парня — Антона.

А вот вам команда.

№ 1. Наш старый знакомый. Антон Иванов, боевая кличка — СЫЧ. 30 лет, женат вторым браком. Бывший офицер седьмого отряда спецназа ВВ МВД РФ. Военный преступник — в августе 1996-го расстрелял в Грозном двух пленных «духов». Бежал из Ростовского СИЗО № 1, фиктивно помер и оттого с розыска снят. Вторая ипостась: Олег Шац, уроженец Копейска, начальник СБ зеленогорского отеля «Нортумберленд». Большой мастер по организации немасштабных специальных операций, разного рода «ликвидов» и прочих пакостей летального свойства.

№ 2. Александр Кошелев — боевая кличка — ДЖО. 30 лет, с родителями отношения не поддерживает, разведен. Капитан Внутренних войск. Место службы: Абхазия, Сев. Осетия, Чечня. Уволен по состоянию здоровья (после контузии). Специализация: войсковая разведка.

№ 3. Андрей Игнатов — боевая кличка — БАРИН. 34 года, родители умерли, разведен. Майор ВДВ (начальник инженерной службы ДШБр). Место службы: Баку, Абхазия, Сев. Осетия, Чечня. Уволен по сокращению штатов. Специализация: сапер.

№ 4. Иван Городничий — боевая кличка — МЕНТ. 29 лет, мать алкоголичка, отца нет, холост. Старший лейтенант Внутренних войск, командир роты СМВЧ. Место службы: Абхазия, Фергана, Чечня. Уволен по дискредитации. Специализация: рукопашный бой, стрельба.

№ 5. Алексей Шматкин — боевая кличка — САЛО. 31 год, сирота, холост. Капитан морской пехоты. Место службы: Абхазия, Чечня. Уволен по дискредитации. Специализация: гусеничная и колесная техника, ПТУРС (противотанковые управляемые реактивные системы).

№ 6. Сергей Леонов — боевая кличка — СЕВЕР. 31 год, холост, сирота. Капитан ВДВ. Место службы: Баку, Абхазия, Чечня. Уволен по дискредитации. Специализация: артиллерийские системы.

№ 7. Сагир Мухаметшин — боевая кличка — МО. Новичок, в команде — с июля 1999 года. 24 года. Холост, сирота. Бывший сержант группы спецназа, которой в свое время командовал Сыч. Комиссован по ранению — три пальца на правой кисти срезало осколком мины. Специализация: снайпер.

В команде были еще трое: Клоп, Винт и Лось. Винт и Клоп погибли, когда некий Зелимхан Ахсалтаков (УАЕД[17]) пытался «зачистить» команду два года назад на их базе в Стародубовске. Лось волею случая стал предателем и безвестно сгинул в ЗОНЕ — никто не знает, что с ним стало. Издержки производства, знаете ли…

Славные ребята, не правда ли? За исключением командира, который по случаю и большой любви женился на казачке, все — холостые, разведенные, изгнанные из рядов ВС по каким-то причинам… Живут все вместе в лесной усадьбе, неподалеку от кузни Бирюков, которые служат Седому верой и правдой. Исповедуют принцип полигамии: совместно имеют двух девиц, которые, помимо этого самого, работают у них кухарками и домоправительницами. Боевые братья, одним словом. Если вы ранее с ними не встречались и желаете познакомиться поближе, придется поискать первые три книги из серии «Кровник».

До недавнего времени команда промышляла в ЗОНЕ с большим оперативно-тактическим размахом: уничтожали караваны, минировали тропы, дороги, провоцировали конфликты между преступными группировками, физически устраняли наиболее активных командиров так называемых «индейцев», проводили многоплановые спецоперации и так далее… Развлекались не сами по себе: команду держала солидная столичная «крыша», которую весьма устраивала их деятельность в ЗОНЕ… Но после известных событий в Стародубовске команда ушла в подполье и стала заниматься, образно выражаясь, «частной практикой». Так и живут по сей день — трудятся себе помаленьку в ЗОНЕ, денежки на пенсию зарабатывают. А чем конкретно занимаются — об этом несколько позже…

… К месту стоянки прибыли вовремя, в запасе осталось еще минут двадцать. «УАЗ» замаскировали в кустах на дне балки, подогнали экипировку, чтобы не издавала лишнего шума, и пошлепали по грязи наверх. Пешочком да по ночи — лучше поверху. Обзор, слышимость, стратегический запас для маневра.

Антон шел во главе колонны, вел наблюдение за местностью посредством ночного прибора и отработанными сигналами корректировал движение группы. Остальные мягко ступали след в след, как привыкли за годы совместного функционирования, и напряженно вслушивались в ночную тишь.

На последней трети маршрута пришлось идти по самому неблагоприятному участку — если огибать, уйдет масса времени. Аккуратно просочились по прямой в стыке меж двух сел, присели в кустиках, пережидая апатичный лай потревоженных волкодавов: ветерок слабенький, слегка нанесло чужой запашок, если не двигаться, успокоятся быстро. Послушали, как переговариваются охрипшими от ночной сырости голосами часовые местного отряда самообороны — те же «духи», только узаконенные договором с федеральным командованием. Договорной район — еще одно стародавнее начальническое заблуждение времен первой чеченской. А может, и не заблуждение… Старейшины клянутся, что обеспечат безопасность передвижения войск на своем участке, взамен просят разрешение на создание отряда самообороны: дескать, сами будем отбиваться от пришлых «духов», никого в свой район не пустим. Договариваются. Наши ставят заставу в двух километрах от села, никто туда не лезет во избежание конфронтации, отряд самообороны разгуливает с оружием по улицам, службу несет… И, действительно, возле села никто на федералов не нападает, ни одна пуля из кустов не вылетит. Нападают несколько поодаль, на ничейном участке между этим договорным районом и следующим. Кто нападает, объяснять не надо? Очень хорошо, догадливые вы мои. Счастье, что на вооружении этих отрядов самообороны нет артиллерийских систем и танков — а то бы они такую оборону организовали! А сколько этих самых ничейных участков, знаете? Да ровным счетом по четыре на каждое договорное село — по секторам влияния…

Пересидев неплановое пассивное оживление в конце «собачьей вахты»,[18] бесшумными тенями проскользнули через опасный район и торопливо припустили по опушке леса к конечной точке маршрута — нужно было поспешить, хмурый восток начал наливаться нездоровым рубиновым заревом. Антон выключил прибор — теперь он бесполезен, на ходу упаковал в футляр, передал идущему сзади Барину, чтобы упрятал в заплечный ранец.

— Поднажмем, братие, — бросил Антон через плечо и тотчас же прибавил шагу. Последний километр почти бежали — до восхода нужно было успеть добраться до лесистой ложбины, где должен ожидать информатор. Должен… ЗОНА — аномальное пространственно-временное образование, все здесь зыбко и ненадежно. Будет очень обидно, если информатора на месте не окажется. И не просто обидно, а где-то даже смертельно опасно: человек этот надежен и стабилен, если он отсутствует в условленное время в установленном месте, значит…

— Вижу цель, — доложил семенящий вслед за Антоном Барин — он на голову выше, имеет преимущество в несколько секунд при обнаружении объекта и огромный минус при вхождении группы в сектор снайперского огня.

— Сам вижу, — буркнул Антон, сбавляя темп и облегченно вздыхая: за кромкой ложбины торчала верхняя четверть белой «Нивы» с распахнутыми дверцами — чтобы видели издалека, что никого лишнего там нет. На некотором удалении от «Нивы», чуть повыше, стоял за деревом бородатый мужик в папахе, с шампурами в руках и зазывно махал, показывая на едва заметный дымок, поднимающийся со дна оврага. — Слава яйцам! Не зря прогулялись…

* * *

Мужик в папахе — это информатор команды, охотник за секретами Саид, являющийся едва ли не самым важным поставщиком наиболее ценной информации, из которой мастер оперативного искусства полковник Шведов, перепроверив соответствующим образом и сопоставив с имеющимися у него фактами, извлекает больше пользы, нежели целое аналитическое бюро ФСБ СКР из всех своих совокупно взятых источников.

Саиду тоже пришлось затемно покинуть теплый дом и скрытно выдвигаться к месту встречи. Чеченский Шпион, как обычно, привез с собой мангал с готовыми углями и полбарана бастурмы. А еще прихватил пять литров осеннего вина собственного изготовления. К моменту появления группы первая порция шашлыков была почти готова. Милости прошу к столу, гости дорогие!

За костер Антон Саида изругал нещадно. Никакие весомые аргументы в расчет не принимались. Ну и что с того, что ближайшее село в пяти километрах? Кого волнует, что в такую несусветную рань нормальные люди сидят дома, а не шастают по ЗОНЕ в поисках каких-то левых дымков! Договаривались же — полнейшая конспирация, никаких шашлыков!

Саид с ласковой улыбкой выслушал своего контрагента и, небрежно цыкнув зубом, позвал всех к раскладному столу, расположенному среди деревьев на дне ложбинки. В гробу видал абрек такого рода наставления — сам большой уже, кого хочешь может наставить. Он всякий раз так делает, подчеркивая тем самым, что хозяин здесь — он. Саид, а Сыч со товарищи — гости. И не потому, что любит волкодавов ЗОНЫ, как братьев — они его интересуют лишь как надежный и стабильный источник хорошего дохода. Адаты, понимаете ли, адаты. Саид большой почитатель адатов — в отношении тех товарищей, которых считает за людей. Гостеприимство горцев не имеет границ, если вы действительно пришли к ним в гости, а не воевать. Горец умеет так ублажить посетителя, что тому кажется, будто он приперся не к потенциальному противнику, а как минимум к давно не виденному и горячо любимому близкому родственнику.

Сами понимаете — длительная пешая прогулка по свежему воздуху как нельзя более способствует пробуждению аппетита. А в дополнение к этому — надо ли объяснять, какие чувства вызывает у хорошо погулявших здоровых молодых людей мастерски сработанный шашлык из свежего барашка? Антон ругался секунд тридцать — потом усиленно заработал ноздрями, махнул рукой и небрежно бросил через плечо:

— Ну, раз так… Позавтракаем, что ли…

Минут двадцать все ударно потребляли исходящее дымком молодое мясо, запивая великолепным на вкус вином, и нахваливали Саида-повара. Оставшегося наверху в качестве наблюдателя Мента также наделили солидной порцией — условия вполне позволяют нести службу, совмещая полезное с приятным. Затем Барин, Сало и Север рассредоточились по обеим сторонам ложбины и устроились поудобнее под деревьями — утепленный «снег», в который облачены боевые братья, хорошо защищает от промозглой сырости туманного зимнего утра, можно даже вздремнуть при желании. Только дремать никто не будет, задача у парней иная — обеспечить максимально возможный визуальный контроль за местностью в ходе переговоров. Дремать на работе в команде считается не то чтобы признаком дурного тона, а вообще смертельно опасным баловством.

Итак, все поели, попили и более-менее комфортно отдыхают, между делом наблюдая за подступами к месту встречи. Все, кроме Антона. Антон с Саидом уселись в абрекову «Ниву» и захлопнули двери. Сейчас, когда команда может несколько расслабиться, Антону предстоит активно поработать извилинами. Иначе говоря, прокачать всю информацию, которую выдаст на-гора Саид, хорошенько запомнить самое главное, а затем, посредством правильной постановки наводящих вопросов, вытащить дополнительные сведения по обусловленной Шведовым специфической тематике. И при этом постараться не раскрыть информатору подлинной сути проблемного вопроса. Поистине сугубо иезуитская задачка! Ты мне все про это расскажи, а что это такое — извини, я тебе объяснить не могу!

Саид достал из бардачка трубку и неспешно набил ее табаком. С трубкой он еще больше похож на этакого умудренного опытом деда, который много пожил и знает все, что творится в этом мире. На самом деле охотник за секретами не так стар, как кажется, — ему всего сорок три года. Работа у него нервная, вот что. Оттого и выглядит так. Хранить столько секретов в одной голове — большая нагрузка для здоровья…

В свое время Саид работал на некоего Лабаза (ЦН), или, если точнее, на «коридорную группировку», промышлявшую в ЗОНЕ разного рода неблаговидными делишками. Сыч с полковником некоторое время наблюдали за выкрутасами этих нехороших товарищей, затем осерчали и вырезали группировку под корень. Шведов довольно долго беседовал с плененным Лабазом на предмет добровольной выдачи последним наиболее интересных сведений относительно работы группировки в ЗОНЕ. Поскольку полковник, за неимением в тот момент сильнодействующих психотропных препаратов, использовал в ходе беседы в качестве аргументов весьма примитивные орудия пытки. Лабаз честно и правдиво выдал все, что знал. А в числе прочих страшных секретов поведал о существовании Саида, который прилежно работал на группировку за хорошие деньги.

Полковник информацию принял к сведению. Саида отловили, перевербовали и приобрели таким образом в его лице ценнейшего поставщика сведений весьма конфиденциального характера…

Саид утрамбовал табак изуродованным большим пальцем левой руки, подкурил и принялся излагать последние новости. Антон невольно отвел взгляд от корявого пальца, в душе помимо воли шевельнулось какое-то подобие запоздалого раскаяния. Пару лет назад Саид некоторое время был подозреваемым № 1 на предмет причастности к «сдаче» команды очень плохому дядьке — Зелимхану Ахсалтакову (УАЕД). Антон в тот момент отсутствовал — прозябал в рабстве на одном высокогорном пастбище. Как только оставшиеся в живых после некачественной «зачистки» в Стародубовске члены команды слегка оклемались, они отловили Саида и притащили его к полковнику. Полковник имел с информатором длительную беседу. В режиме «Б», как это у них называется. В результате Саид похудел на пять кило, утратил три ногтя на левой руке и наполовину поседел. Но сумел доказать, что к сдаче команды Ахсалтакову он не имеет никакого отношения. И продолжил сотрудничество с полковником, несмотря на нанесенную обиду. Простил? Трудно сказать. Просто ему деться некуда, вот что. На крючке он у полковника. Да и платят неплохо, грех отказываться от таких денег…

Беседу вели по большей части на чеченском — Антон никогда не упускал случая попрактиковаться в чуждой разговорной речи. Кроме того, казалось нашему парню, что, разговаривая с Саидом на его родном языке, он вправе рассчитывать на большее благорасположение информатора.

Новостей, как обычно, — море. Если послушать со стороны, может показаться, что Саид просто неспешно пересказывает основные события последних дней, происходящие в ЗОНЕ. Но так показаться может лишь непосвященному. Охотник за секретами с большим стажем, Саид обладает талантом вычленять из нагромождения ежедневно поступающей информации такие детали, ухватившись за которые умелый аналитик доведет дело до логического завершения и выложит вам на блюдечке сногсшибательную версию, процентов на 90 отражающую истинное положение дел. Полковник Шведов как раз и является таким аналитиком. Получив от Антона подробный пересказ, он сопоставит ряд фактов с информацией, поступающей из других источников, и все пунктуально занесет в свой ноутбук, который хранит все секреты ЗОНЫ и близлежащих окрестностей. В данном случае Антон по большей части является лишь передатчиком. Послушал — запомнил — пересказал. Вот лишь некоторые фрагменты — чтобы было понятно, о чем речь…

— Из Мехино в Стародубовск пошла партия героина. Люди Шамиля везут. Это на одном из его заводов сделали, хороший героин.

— Большой груз?

— Приличный. Двенадцать человек задействованы… Антон принимает информацию к сведению, с некоторым сожалением отмечая, что теперь это уже не по их части. Давненько команда не занимается наркокурьерами. Пару лет назад — да, это было бы весьма, кстати. А сейчас — увы. Отследить перемещение каравана, организовать засаду — это довольно много времени и достаточно серьезный риск, наркобароны ЗОНЫ всесторонне обеспечивают безопасность проводки своего товара. А результат — ноль. Даже если удастся перебить курьеров и завладеть героином — продавать его все равно некому. В ЗОНЕ давно перестроились, в последнее время здесь имеют место по большей части безналичные формы взаимозачетов. Покупатели получат товар на нейтральной территории, пожмут руки курьерам и поедут себе по домам, не дав им ни копейки. А деньги переведут на счет поставщика — в соответствии с договором.

Вот так оно теперь делается. Организация перехвата курьеров начисто утрачивает смысл. Но информашка хорошая — Шведов сумеет ею распорядиться. Он умело торгует сведениями такого рода либо обменивается на взаимовыгодных условиях со своими «контактами» в соответствующих структурах. Как он говорит, «сливает» бывшим коллегам.

— Гулаев-старший в Черноводск племянника привез. Лечить. Племянник не ранен — избит сильно. Странно, да? Избитый боевик…

Антон с минуту размышляет. Знакомая фамилия несколько настораживает, но увязать эту странную избитость с основным интересующим вопросом с ходу никак не удается. Ладно, посмотрим, что там дальше…

— В Халашах пятеро пленных солдат были. В Гирлихаш вчера увезли…

Антон пожимает плечами. Солдаты попадают в плен чуть ли не ежедневно. Эта информашка — тоже на «слив», пусть армейская контрразведка напрягается. На солдатах заработать невозможно, а разрабатывать каждый такой сигнал — чистейшей воды альтруизм. Это уже в прошлом.

— В Гирлихаш повезли, значит… и не довезли, — уточняет Саид, не наблюдая соответствующей реакции со стороны собеседника. — С утра выехали, и с концом. В Халашах не появлялись. Вечером вернулись в Гирлихаш — без пленных…

Так, это уже теплее. Антон хорошо знает территорию ЗОНЫ, а некоторые ее области — вообще как родной огород. От Халашей до Гирлихаша — полтора часа езды по дрянной дороге. Если пленных не расстреляли где-то в промежутке между селами, значит… Значит, где-то в этом районе находится личный концлагерь старого знакомого Антона — Мурата Гиксоева. Очень приятно. Это как раз по их части. Концлагерь — это, конечно, сильно. Скорее всего три-четыре зиндана да пара хибар для сторожей и особо важных пленников. В таких местах могут не только пленные солдаты находиться, но и дорогостоящие заложники, ожидающие выкупа. Вот эта информация весьма кстати. Антон знает этот район как свои пять пальцев — лет пять назад приходилось ползать там на брюхе по делам Родины. Он прямо сейчас может предложить несколько вариантов размещения концлагеря между Гирлихашем и Халашами — и наверняка один из них окажется правильным.

— Опять кассеты появились, — Саид выпускает клуб ароматного дыма и искоса смотрит на Антона. — Ну, те самые… В прошлый раз я тебе говорил. Люди возмущаются. Ничего святого нет, говорят. Другие говорят — это ФСБ…

— Ну и что? — Антон с видимым безразличием наблюдает за растекающимся по салону клубом. — Нам какой от этого прок?

— Нет, просто так сказал, — Саид отводит взгляд, пожимает плечами. — Я смотрел одну такую кассету. Впечатляет. Очень. Некоторые задумаются, прежде чем…

— Давай по делу, — нетерпеливо обрывает собеседника Антон. — Мы к этим кассетам — никаким боком.

— Ладно… Там какой-то полковник ездит. Замечали в Хамашках, Старом Мачкое, Хакане, Орешниково. Полковник русский, на военном «УАЗе», — Саид назвал номер машины, описал особые приметы полковника. — Вывозит за деньги раненых иностранных наемников в горные районы. Наши «духи» его не трогают — значит, тип еще тот…

Так, это опять на «слив». Хороший «слив», качественный. Шведов за эти данные выменяет что-нибудь стоящее, а фээсбэшники, если повезет, отловят предателя. Ишь, нашел себе промысел! Попроще ничего придумать не мог?

Постепенно поток информации иссякает. Антон неспешно анализирует все, что услышал от Саида, и просит его напомнить некоторые наиболее важные моменты. Его собеседник терпеливо повторяет имена, места, даты… Конечно, проще было бы включить во время беседы магнитофон и зафиксировать все на пленку — память человеческая, увы, значительно уступает технике в подробном воспроизведении информации — особенно спустя некоторое количество времени. Можно что-то забыть, упустить кое-какие незначительные детали, которые потом окажутся нужными.

Но, согласно договору, Антон никогда ничего не записывает, общаясь с информатором. Мало ли что может произойти? В таком деле никогда нельзя зарекаться даже от самых невероятных, не лезущих ни в какие рамки случайностей. Если вдруг выйдет какая-нибудь неурядица летального характера и пленка или записи на бумаге уйдут налево, — для Саида это однозначно смертный приговор. Когда становится известно, что обитатель ЗОНЫ является информатором, он умирает на удивление быстро — это аксиома. Больно климат для информаторов тут неподходящий…

Поэтому Саид готов хоть три раза подряд повторить все, что только что рассказывал. Лучше лишний раз поработать языком, чем остаться без головы: наверно, каждый с этим согласится.

Подходит время наводящих вопросов: Саид так и не сказал ничего по специальному блоку информации, интересующему полковника в первую очередь.

— На, посмотри, — Антон извлекает из ранца видеокамеру «Кэнон», нажимает воспроизведение и дает Саиду посмотреть. Ничего особенного: обычная сцена запугивания. Злодей в маске, с ножом, жертва — бледный, как смерть, мальчишка лет семнадцати, красноречивые обещания: не будет денег, отрежем все подряд и отправим в посылке. Сначала один палец, потом второй, затем руку, ногу… голову… Таких сцен Антон за последний год насмотрелся в избытке. Это самое действенное и проверенное средство общения между похитителями и родственниками похищенного.

Запись сделана с кассеты, которая находится в разработке Махачкалинского УФСБ. Похитители — явно не новички в своем грязном деле. Никаких особых примет — татуировок, шрамов, речевых особенностей, характерных штрихов, никаких привязок к местности. Есть надежда, что Саид ненароком узнает злодея — тот говорит достаточно долго, двигается перед камерой, машет ножом перед лицом мальчишки.

— Чей парень?

— Понятия не имею, — Саид пожимает плечами — содержимое кассеты его интересует мало. Ему камера нравится. Хорошая камера, одна из последних моделей. Стоит дорого. Саид — доморощенный коммерсант «новой волны». Образования никакого не имеет — да и ни к чему ему образование. Достаточно того, что он умеет хорошо считать и обладает великолепной памятью. А еще Саид имеет разветвленный и многочисленный тейп — родовой клан, расселившийся по всей Ичкерии и далеко за ее пределами. Отсюда связи, доступ к информации конфиденциального характера и желание иметь вес в своей клановой системе. А вес — это в первую очередь деньги.

Саид торгует всем, что под руку подвернется. Не столь важно, что он не в состоянии прочитать на иностранном языке некоторые наименования и характеристики товара. Главное, чтобы неукоснительно соблюдалось правило прибыльной коммерции: в одном месте взять товар подешевле, потому что там на него нет спроса, вывезти в другое место, где этот спрос есть, и продать подороже.

Так вот — камера Саиду сразу запала в душу. Хочет он ее, как любовник молодой, что с нетерпением ждет прелестное создание…

— Значит, не признал? — Антон забирает камеру и упаковывает ее в футляр. — Жаль… Зря прогулялись. Теперь нужно подумать, стоит твоя информация того, чтобы за нее заплатить, или…

— Ты расскажи, что за мальчишка, как взяли, где взяли, — искоса глядя на футляр, поспешно предлагает Саид. — Может, я вспомню что-нибудь полезное…

— Ладно, слушай… — Антон излагает — намеками тут не обойдешься, придется посвящать охотника за секретами в суть дела. — Три недели назад в приграничном районе Дагестана похищен юноша. Вот этот самый, что на записи. Точное место изъятия не установлено: утром выехал на машине от дяди и пропал. Известен только район. Район большой… Есть оперативная информация из непроверенных источников. Примерно в это же время в данном районе якобы замечены люди полевого командира Беслана Сатуева, а также люди из тейпов Ахмеевых и Гулаевых. Зыбкая такая информашка, из серии ОБС.

— Это что такое? — Саид заинтригованно приподнимает правую бровь.

— Одна бабушка сказала, — поясняет Антон. — Сплетни, одним словом. Оперативные сплетни. Ну, думай давай…

Саид думает. Лоб морщит. Лишних вопросов не задает, знает, как важно определить принадлежность похитителей к конкретному фигуранту. Есть персоналия — значит есть характерные особенности, район обитания и жизнедеятельности, маршруты передвижения, ранее установленные связи. Практически на всех крупных хищников ЗОНЫ у Шведова имеется досье — с этого и кормится команда. Определить принадлежность похитителя — это вазари, полпобеды.

— Сколько даешь? — бородатая личина абрека неожиданно озаряется какой-то неопределенной улыбкой.

— Как обычно, — Антон хлопает себя по нагрудному карману куртки. Как обычно — две тысячи долларов. Встреча — ежемесячно. Саид неплохо зарабатывает на информации. Правда, у Антона имеются премиальные, еще две тысячи. Этими деньгами он волен распоряжаться по своему усмотрению. Если вдруг будет информация, заслуживающая особого внимания и отдельной оплаты, — Саид эти две тысячи получит. Только Антон никогда не торопится расставаться с премиальными. Если окажется, что информашка — так себе, Шведов потом три шкуры спустит за свои деньги.

— Давай премиальные, — Саид энергично тычет изуродованным указательным пальцем в грудь собеседника. — Давай-давай, не пожалеешь!

— Сначала — информация. Утром — информашка, вечером — премиальные.

— Зачем вечером? Давай сейчас, не пожалеешь! Да, разумеется, классиков Саид не читал — все принимает буквально. Дать, что ли? Антон в задумчивости.

— Давай премиальные и… и камеру, — Саид вдруг слегка запотевает широким лбом, с вожделением глядя на футляр в руках Антона — глаза нешуточно блестят в предвкушении удачной сделки.

— Давай-давай, оно стоит того!

— Ну, раз ты так уверен… — Антон тащит из нагрудного кармана пакет, отсчитывает двадцать сотенных купюр, протягивает собеседнику. Оставшиеся две тысячи демонстративно прячет в карман.

— Ахмеевы теперь работают на Шамиля, — Саид заметно оживляется, почувствовав в кармане солидное прибавление. — Они людей не воруют. В тот раз они наркоту привезли — это я точно знаю.

— Отвечаешь?

— Обязательно, дорогой. Чем хочешь отвечаю.

— А чего раньше не сказал? Мог бы и поделиться.

— Так ведь уже привезли — три недели назад, — Саид хитро подмигивает. — Уже ведь ничего сделать нельзя, так ведь?

Правильно мыслит. Что с возу упало, то пропало… Итак — минус один из троицы. Остаются двое кандидатов: Сатуев и Гулаев. Кто из них?

— Давай другие две штуки, — Саид опять тычет корявым пальцем в грудь собеседника, лучится в доброжелательной улыбке. — Давай, не пожалеешь!

— На, — Антон отдает пакет с деньгами. — Смотри, Саид, не разочаруй меня!

— Гулаевы просто к родственникам ездили — обрезание было, — Саид смотрит на футляр с камерой и блаженно жмурится. — У них там родственники живут — давно уже. Они не могли там напакостить.

— Сомневаюсь, — Антон недоверчиво качает головой. — Что мешало им на обратном пути прихватить мальчишку?

— Ни в коем случае, — Саид решительно машет рукой. — Не могло такого быть.

— Ну, это бабушка надвое сказала. Твоя информация недостаточно ценная. А камера… Седой меня убьет за камеру — она у нас единственная, — сокрушенно вздыхает Антон. И, естественно, кривит душой: у Шведова имеются еще три точно таких же «Кэнона», на материально-техническую базу полковник денег не жалеет, зная, что профессиональное оснащение операций всегда с лихвой окупает затраты.

— Нет, пожалуй, не будет тебе камеры.

— Я не все сказал.

— Не все?

— Нет. Есть кое-что, еще.

— Ох, Саид, смотри, отвезу тебя к Седому, — Антон раскрывает футляр, извлекает кассету и отдает камеру вместе с футляром Саиду. — Он с тобой по-свойски побеседует.

Саид опять улыбается, только в уголках глаз мелькает какая-то неясная тень. Помнит он про Седого — такие вещи не забываются. Неудачная шутка получилась. Антон и сам понимает — невольно отводит взгляд, смотрит на камеру в руках Саида.

— Я тебе говорил — Гулаев племянника в Черноводск привез. Избитого.

— Ну?

— Вот они ездили в гости к родственникам — в Дагестан. Обрезание было. А оттуда — сразу в Черноводск.

— Дальше! — нетерпеливо подбадривает Антон — ясно уже, что имеется какая-то связь между побитым племянником Гулаева и похищением мальчишки. — Дальше давай!

— Племянник этот — Арзу его зовут — лежит себе и говорит вот что: пусть Ахмед теперь в Черноводске не появляется. Убью, говорит.

— Ахмед?

— Да, Ахмед Сатуев, двоюродный брат Беслана по отцу.

— За что — «убью»?

— Арзу говорит, что Ахмед пришел на его землю и без спросу взял товар.

— Да какая же это его земля? — возмущается Антон. — Это же Дагестан!

— Но там живут его родственники, — невозмутимо парирует Саид. — Ты же знаешь — у нохчи дом там, где живет его тейп… Так вот, пришел Ахмед и без спросу взял товар. А когда Арзу вмешался, люди Ахмеда его оскорбили: избили и отобрали оружие… Теперь понятно?

— Непонятно, — говорит Антон, едва сдерживая радость — на самом деле все ясно, нужно только заставить Саида окончательно сформулировать мысль, чтобы полностью исключить превратное толкование прозрачного намека… — Тупой я, тупой!

— Люди Гулаева гуляли у родственников. В том же районе оказались люди Сатуева. Ахмед Сатуев взял какой-то товар, Арзу Гулаев по этому поводу с ним крупно поссорился… Какой товар мог взять Сатуев? Делай выводы, Сыч! И смотри — если что, я тебе ничего такого не говорил! Если меня спросят, я скажу — нет, ничего такого не говорил…

Оба смеются. Оба прекрасно понимают — шутка. Если что — никто не станет спрашивать, что говорил Саид санитарам ЗОНЫ. Сразу башку отрежут безо всяких разговоров.

Но в настоящий момент это шутка. Мелочи это. А важно то, что обе стороны остались довольны друг другом. Саид, сам не ожидая, благодаря своей незаурядной осведомленности о многих житейских делах получил больше, чем рассчитывал, и вдобавок разжился прекрасной видеокамерой за две тысячи долларов. Антон же получил, что хотел. Не зря прогулялись…

Глава 6

Шли бы вы…

…Предоставленные самим себе события имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему…

Эдвард Мерфи

Возвращение в бытие было не просто нехорошим, а прямо-таки мерзким. Сначала на фоне сплошной черноты забрезжило микроскопическое нежно-зеленое световое пятно, подмигивая наподобие светофора. Затем пятно разрослось до размеров арбуза и, наконец, трансформировалось в абажур ночника, интимно освещавшего мрачную картину места происшествия.

Именно так, не гостиной, а — места происшествия…

— Господи, да как же… — потерянно пробормотал Александр Евгеньевич, осторожно ощупывая голову и слезящимися глазами глядя на Лену.

Голова гудела, как церковный колокол в день поминовения, у основания черепа вздулся здоровенный желвак, который при прикосновении отдавался острой болью в глазах и носовых пазухах. Рациональное мышление спряталось куда-то вглубь, не желал мозг работать после такого сотрясения. В общем, нехорошо было сибиряко-вой голове — нельзя так бить по аналитическому устройству.

Лене тоже было нехорошо. До того нехорошо, что она страшно выпучила глаза и показывала Александру Евгеньевичу опухший синий язык, накрепко прикусив его чуть ли не у самого корня.

— Ой, бля-я-я-яааа, — застонал Александр Евгеньевич, прикладывая два пальца к девичьей шее чуть выше странгуляционной борозды и не обнаруживая пульса. Какой, к черту, пульс?! И так все ясно…

— Кто? За что?! — прохныкал Александр Евгеньевич, слезая с софы, осматриваясь по сторонам и осторожно вытряхивая из слипшейся прически крупные бляшки непрозрачного стекла. Рядом, на ковре, валялись разорванные колготки, скрученные в веревку, — судя по всему, ими и удавили. На светлом пледе были отчетливо видны пятнышки крови — небольшие, но обильно разбрызганные как раз в том месте, откуда только что слез ударенный сибиряк.

— Сволочь ты, Кочергин, — проскрипел Александр Евгеньевич, сообразив, какова природа пятнышек. — Голая, лохматая, гадкая сволочь… — и вдруг заметил, что он действительно совсем гол! А до потери сознания, насколько помнится, был только без штанов — рубашка, майка, даже галстук на нем присутствовали.

Собрав свои вещи, валявшиеся тут же у софы, Александр Евгеньевич кое-как облачился, с трудом натянул носки и туфли — при наклонах голова начинала пульсировать, обещая сей момент лопнуть по швам, — и, распахнув дверь гостиной, шагнул в прихожую.

А в прихожей все обстояло ненамного лучше. В том плане, что капельки крови отсутствовали да лежавшее на полу головой к входной двери тело бабульки — хозяйки квартиры — было полностью одетым. Но факт, что задушили примерно таким же способом — странгуляционная борозда была различима с первого взгляда, и приближаться не нужно было.

— Да что за еб твою мать, а? — плачущим голосом простонал Александр Евгеньевич, осторожно огибая тело, снимая с вешалки свое пальто и на цыпочках направляясь к входной двери. — Это что же такое творится, а?!

Входная дверь оказалась слегка приоткрытой — из блока тянуло сквозняком. Выйдя на площадку, Александр Евгеньевич замер как вкопанный. Из блочного окна меж этажами вдруг понесло синими сполохами милицейской мигалки, послышалось дружное хлопанье отечественными автомобильными дверьми. Приехали! С мигалкой. Но без сирены…

Перегнулся через перила, прислушался: внизу крадучись топали несколько пар ног, бормотанье какое-то невнятное раздавалось, показалось — лязгнуло что-то.

Справившись с оторопью, Александр Евгеньевич осторожно отступил назад и юркнул за дверь. Быстро запер оба замка, накинул цепочку, забыв про головную ломоту, бросился в гостиную.

Окно гостиной выходило на проспект. Обдирая в кровь пальцы, Александр Евгеньевич после недолгой борьбы открыл тугие шпингалеты, распахнул законопаченные на зиму рамы и высунулся наружу.

По проспекту неспешно катились машины — прямо у дома висит знак ограничения скорости, через сто метров шоссе делает крутую петлю, опоясывая зону реставрационных работ. На тротуаре никого не было. Идиллия! Если не обращать внимания на выскакивающие из арки на шоссе шальными чертиками синие блики стоящей во дворе «канарейки»…

Входная дверь дрогнула под чьим-то молодецким плечом, жизнерадостно зареготал преотвратным менуэтом звонок, затем кто-то начал сосредоточенно долбить по мягкой обшивке ногой.

— Ах ты, черт… — пробормотал Александр Евгеньевич, лихорадочно обдирая гардину и при помощи лежавшего на столе ножа из прибора распуская плотную материю шторы на три продольных лоскута.

Распустил. Ломая ногти, связал лоскуты, приторочил конец к батарейной трубе и, перемахнув грузным телом через подоконник, за считанные секунды спустился примерно до уровня потолочного перекрытия первого этажа, умудрившись не угодить ногами в окно нижней квартиры — откуда только сноровка взялась!

А дальше — штора кончилась. На узлы много ушло. Сгруппировавшись, беглец оттолкнулся от стены и прыгнул в неглубокий сугроб между тротуаром и шоссе, больно отшибая пятки и сбивая дыхание.

Выкарабкавшись из сугроба, припустил трусцой к своей машине: в ударенной голове вдруг колыхнулась счастливая мысль — а ведь послушай он Ибрагима и загони машину во двор, черт его знает, как бы оно тогда обернулось!

Открыв дверь, Александр Евгеньевич выключил блокировку, напрягся изо всех сил, упираясь в рулевое колесо и стойку, и, сдвинув машину с места, принялся толкать ее задом по шоссе к углу дома. Пару раз сердито бибикнули мимо проезжавшие авто, кто-то, проскочив и чуть не задев толкача левым фонарем, притормозил впереди и красноречиво высказался — но, вовремя рассмотрев в свете проспектных ламп габариты нарушителя и марку машины, чертыхнулся, перегазовал и умчался прочь.

Зарулив за угол, вспотевший от усилия Александр Евгеньевич уселся в салон, включил двигатель и с минуту приходил в себя, сжимая раскалывавшуюся на части голову руками, — казалось, отпусти сейчас, непременно лопнет! Такая нагрузка и здоровому организму противопоказана, а уж после травмы головы — и подавно.

Слегка отдышавшись, Александр Евгеньевич приспустил стекло, высунул голову на улицу и прислушался. Как будто дожидаясь этого момента, из-за угла дома раздался нервозный вскрик, полный злобы и растерянности, затем сочно треснуло разбиваемое стекло, срикошетив от кирпичной стены звонкой трелью осколков.

— Крепкая дверь, бляха-муха. Не железная, а ломали долго, — одобрительно пробормотал Александр Евгеньевич, включая передачу. — И башка тоже — крепкая. Не рассчитали маленько…

…Минут через двадцать Александр Евгеньевич уже сидел в квартире юриста «Иры» Левы Коновалова — в его кабинете, пил апельсиновый сок и сбивчиво излагал очередность событий последних двух часов. Просачивающийся под дверь аромат кофе, который готовила на кухне супруга Левы для гостя, наш горе-любовник не ощущал: после удара по заднице черепа у него, как ни странно, наглухо забился нос — как при сильнейшем насморке. Почему-то в эти минуты данный факт особенно сильно огорчал могучего сибиряка, и без того пребывавшего в состоянии, близком к прострации.

— Что же это такое, а? — огорченно пробубнил Александр Евгеньевич, закончив рассказ и пробуя просморкаться в платок. — Обычно мне, чтоб насморк заработать, уж так расстараться надо! А тут…

— Потерявши голову, по волосам не плачут, — сурово сказал Лева, с каким-то нездоровым интересом рассматривавший шефа. — Ах, какой красивый наезд! Замечательный, продуманный, выдержанный в лучших тонах… Ммм! Просто прелесть. «Медовая ловушка». Классика. Одно не учли, олухи: бить надо было сильнее. Все было прекрасно до последнего момента. Последний момент обосрали. Тот, кто у них «ударником» работал, явно сплоховал. Неужели не сообразил, что такого зверюгу, как ты, нужно было гантелью бить? Тоже мне, инструмент нашел — бутылка шампанского!

— Я влип по самые уши, — с ужасным прононсом произнес Александр Евгеньевич, с надеждой пытавшийся рассмотреть хоть искорку оптимизма в непроницаемом взгляде мудрого Левы, который — как показывала практика — всегда находил выход из самых замысловатых ситуаций, подчас совсем тупикового характера. — Ничего нельзя сделать, да?

— Мы влипли, — с нажимом сказал Лева. — Мы. За твою свободу возьмут «Иру». Ты останешься без штанов, мы все — те, кто был с тобой с самого начала, — останемся без работы. Мы им не нужны — своих хватает. Да и мстительные мы — они же прекрасно понимают…

— «Концерн»? — без особой надобности уточнил Александр Евгеньевич. — Других вариантов… А?

— Да какие тут варианты! — поморщился Лева. — Какие тут варианты — все ясно… А чего недоговариваешь? Давай договаривай!

— Ибрагим? — проскрипел Александр Евгеньевич. — Ибрагим… Гхмкхм… Чушь какая-то… Предан был как собака! Друг… А?

— А я тебе говорил — присмотрись, — напомнил Лева. — А ты? Ноль внимания. Предан! Сколько волка ни корми, он все в горы смотрит. Это тот волк, который горный. Горец, одним словом. Маклауд фуев. Ах, какой ты доверчивый, Саша, какой ты… глыба, матерый человечище, добрейшей души мудачина!

— А побороться? — с ожесточением прогундел «глыба». — Сам сказал — на последнем этапе у них осечка получилась. Меня планировали взять на месте преступления. А не взяли! Гантелью надо было бить, ага… А вот теперь поди возьми меня да докажи, что это я был!

— Бороться будем, когда следствие начнется, — скучным голосом сказал Лева. — Через семьдесят два часа после оформления явки с повинной. То бишь добровольной сдачи — виниться-то тебе не в чем.

— Да какая, к ебеней матери, повинная! — вскинулся Александр Евгеньевич. — Какая добровольная сдача?! Ты, «сын юриста» фуев, — за что деньги получаешь? Борись давай, перебирай варианты!

— Десять минут, — Лева деланно зевнул. — И… и полтора часа. Нет, пожалуй, два, а то и два с половиной.

— Не понял? — озадаченно нахмурился Александр Евгеньевич. — Что ты имеешь в виду?

— Мне нужно десять минут, чтобы ты понял бесполезность этой самой борьбы, — пояснил Лева. — Час — все переоформить на Ирину. Твои деньги и личное имущество, твою долю корпоративной собственности и — самое главное — твои права. Собственно, мне нужны лишь твои подписи — проводить все буду завтра, задним числом. Детали тебя пусть не заботят: личные связи и небольшое количество денег, только и всего-то… И час-полтора — персонально для тебя. Чтобы ты ознакомил Ирину с ситуацией, пережил тяжелую истерику и успокоил. А потом мы совместно выработаем план дальнейших действий.

— Ты меня лучше сразу застрели, — Александр Евгеньевич постучал себя пальцем по виску. — Ознакомить Ирину с ситуацией?! Ты бредишь, сын юриста! Или у тебя от расстройства крыша поехала? Чтоб я — Ирине…

— А придется, — сочувствующе покачал головой Лева. — У меня пистолета нет — я бы с большим удовольствием! Альтернативы нет — только добровольная сдача. Сначала — Ирине, потом — в органы.

Александр Евгеньевич открыл было рот, чтобы достойно возразить, но в этот момент супруга Левы притащила поднос с кофе и с минуту расставляла аксессуары на журнальном столике, ничуть не удивляясь несвоевременному визиту главы фирмы и не порываясь задавать вопросы. Приучена была: остро нуждающиеся в помощи правового характера сотрудники фирмы могли заявиться к Леве в любое время дня и ночи — юрист никогда никого не гнал и брался за дело тотчас же, прекрасно зная, что за труды ему воздается сторицей.

— Готов? — спросил Лева после того, как супруга удалилась, прикрыв за собой дверь.

— Готов, — буркнул Александр Евгеньевич.

— Время засеки, — Лева ткнул пальцем в висевшие на стене часы с кукушкой. — Двадцать один тридцать пять — время вполне детское, все успеваем до полуночи. В полночь производим торжественную сдачу тела властям.

— Шутки у тебя… — поморщился Александр Евгеньевич, с тоской отметив, что всего лишь полтора часа назад он и не помышлял, какими ужасающими последствиями обернутся невинные вроде бы шалости с прелестной студенточкой.

— Как трахнулся? — прищурился Лева.

— Меня хоть по башке и звезданули, но силы от этого не убавилось, — несколько секунд подумав, сообщил Александр Евгеньевич, мрачно глядя на юриста. — Одним ударом в гроб загоню. Ты брось свои идиотские шуточки — давай по делу.

— А это по делу, ты не сомневайся, — проигнорировав грозное предупреждение, заверил Лева. — У меня сейчас напрочь отсутствует желание шутить. Итак, расскажи мне коротенько, как ты развлекался с этой нимфой.

— Быстро раздел, разложил на диване и вдул по самое «не могу», — изложил суть процесса Александр Евгеньевич и, слегка потупившись, добавил:

— Было так здорово, что про все забыл. Она такая… Такая юная, нежная, податливая…

— Была, — жестко внес коррективы Лева. — Была юная и нежная. Теперь ее будет вскрывать секатором дядя Леша из Первой градской. Ага… Значит, тебе было очень хорошо. Ты чувствовал себя могучим, налитым дурной силой и… и ты обильно кончил. Извергался, как фонтан. И нечленораздельно верещал от счастья. Да?

— Обильно, — признался Александр Евгеньевич. — До этого три дня с Ириной не баловался — она почему-то не хотела…

— Презервативом пользовался?

— Да ну, какой презерватив? Девочка чистая, с гарантией… Да, без презерватива. Сперма, значит, осталась… Да! Там еще и кровь осталась — не так чтобы много, но вполне достаточно…

— Она оказалась девственницей? — не на шутку заинтересовался Лева. — И где, позвольте спросить, ты ее откопал?

— Я того… — Александр Евгеньевич замялся и отвел взгляд в сторону. — Ну, грубо входил в нее. Не подготовил. Ей больно было. Но не так чтобы очень уж — она терпела… Вот зараза! Сперма, кровь… Получается… Нехорошо получается, да?

— Видишь, ты сам все прекрасно знаешь, — ухмыльнулся Лева. — А кровь на постели — конечно… Дополнительное свидетельство в пользу агрессивного поведения. Короче — чего мы тут время зря теряем?

— Сперма, кровь… это еще не факт! Я хоть и дилетант в этом деле, но знаю — надо же сравнительный анализ делать. А с чем сравнивать?

— Девочка оргазм поимела?

— Не обратил внимания, — Александр Евгеньевич напрягся, пытаясь припомнить детали. — Даже н не знаю… Да нет, вряд ли — ей же больно было. Да какая разница? Сперма в наличии, остальное — ерунда.

— Меня интересует, как она проявляла эмоции, — бесстрастно подсказал Лева. — Задыхалась от страсти, царапалась, кусалась…

— Да ну, какие там эмоции, — решительно отмахнулся Александр Евгеньевич. — Лежала смирненько, как овечка, податливо ойкала и глазки зажмурила. Ждала, когда все кончится. Ничего она там не царапалась — тем более не кусалась.

— А ну-ка, заголись по пояс, — распорядился Лева, не удовлетворившись объяснением шефа.

— Дурак и уши холодные, — раздраженно буркнул Александр Евгеньевич. — Я же тебе сказал — не было ничего такого!

— Я время твоего уламывания вычту из общего зачета, и мы сдадимся властям на полчаса позже, — пригрозил Лева. — Будет у следака козырь в пользу обвинения: почему так долго не шел, «отмазки» готовил?

— Тьфу, зараза! — воскликнул Александр Евгеньевич, стремительно срывая пиджак, рубашку и хватаясь за майку.

— А не надо, — остановил его Лева. — И так видно. Выйди в прихожую, посмотрись в трюмо. Только не ори там — жену перепугаешь.

Александр Евгеньевич никуда не пошел — выворачивая шею, осмотрел свои плечи и присвистнул. С обеих сторон имели место вспухшие борозды царапин с запекшейся кровью. И только сейчас он почувствовал, как саднят эти царапины. До этого все как-то недосуг было: то по башке били, то треволнения разные одолевали.

— Да не было же ничего такого! — удивленно пробормотал Александр Евгеньевич. — Я же тебе говорю…

— Задушили, взяли за ручки, провели коготками по плечикам, — скороговоркой пробормотал Лева. — Нормальные ребята тебя обрабатывали — все предусмотрели. Надо ли объяснять, что обнаружит эксперт под ногтями жертвы?

— Да не дурак, сам знаю. Ты меня еще найди для анализа, — с каким-то вялым ожесточением сказал Александр Евгеньевич, вновь натягивая рубашку. — Работай давай!

— Ты на месте преступления «пальчики» не протирал? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Лева. — Некогда ведь было?

— Некогда, — согласно мотнул головой АЕ. — Какие там пальчики — они уже по лестнице поднимались.

— Ну вот, по экспертно-прикладной части вроде бы все, — Лева взял из «стенки» мобильный телефон. — Теперь по основным событийным моментам… Подскажи-ка телефон Ирининых предков?

Александр Евгеньевич сделал страшные глаза и подался вперед.

— Я делаю три звонка, — поспешно пояснил Лева. — Ирине, тебе домой, в «Апэнддаун». Корректно выясняю состояние твоего алиби. О происшествии ни слова. Сядь спокойно и не мешай.

В течение последующих пяти минут выяснилось примерно следующее:

— Ирина будет дома в начале одиннадцатого. В промежутке между 20.00 и 21.00 два раза звонили какие-то люди, спрашивали Александра Евгеньевича. Один раз подошла мама — ответила, что Александр Евгеньевич отсутствует, второй трубку взяла сама Ирина, сказала, что муж на каком-то совещании, и, не задумываясь, выдала звонарям все, что она о них думает. Что за идиотская привычка беспокоить людей после окончания рабочего дня, да еще в гостях! Послала? Да, послала. Самым беспардонным образом. Это как-то повлияет надела фирмы? Никак? Ну, слава богу. А тогда какого черта ты сюда названиваешь, злополучный сын юриста? (Это Ирина придумала так называть Леву — после небезызвестного выступления господина Жириновского по TV.) Делать больше нечего, или случилось что? Ничего не случилось? Тогда пошел туда же, плешь кучерявая! Названивают тут всякие… — в том же временном промежутке — от 20.00 до 21.00, домой к господину Кочергину звонили аж четыре раза! Первый раз ответил автоговорун, второй и третий взяла трубку домохозяйка Валя, которая на момент первого позвонения пылесосила комнату Сергея, сына, и трели не слышала. Она сообщила, что дома никого нет, хозяйка у родителей, хозяин — не приехал с работы.

А незадолго до 21.00 вернулся из айкидошного клуба Сергей и перед запрыгиванием в ванну успел ответить на четвертый звонок — да, пап с мам отсутствуют, дома — я да Валя;

— а с гриппозным Назаряном в «Апэнддауне» приключилась скверная история. Точнее, не «в», а «возле» — на крылечке, у входа. И теперь-то понятно уж, что она не сама по себе приключилась, а приключили ее нехорошие люди. Но как бы там ни было, факт налицо: у входа толстяк поссорился с какими-то тремя эльканацами (метрдотель, которому звонил Лева, как и большинство москвичей, слабо разбирается в категориальном делении сынов гор и потому не понял, кто это такие были, но ясно одно — ЛКН — лица кавказской национальности) и учинил жуткий скандал с биением и царапанием лиц этих самых лиц. Кто виноват — непонятно. Инцидентище произошел при большом стечении публики, замять скандал не удалось — да и нечасто такое случается в нашем славном заведении… в общем, всех дебоширов увезли в отделение — разбираться. Нет-нет, господин Назарян — уважаемый человек, потому в «клоповнике» его не повезли, поехал на своей машине, а к нему сел милицейский старлей. И еще господин Назарян просил позвонить на мобильник Александру Евгеньевичу и предупредить о случившемся. Звонили, никто не отвечал. Во сколько случилось? Да где-то без пятнадцати восемь — как раз в это время г-н Назарян и приблизился к «Апэнддауну»:..

— Звонили? — уточнил Лева.

— Может, и звонили, — пожал плечами Александр Евгеньевич. — Я, как приехали, отключил телефон. Чтобы не беспокоили…

— Комментарии нужны? — поинтересовался Лева.

— Попался бы мне кто из этих козлов, — процедил сквозь зубы Александр Евгеньевич, крепко сжимая кулачищи. — Ух-х, я бы им устроил! Комментарии… Все ясно, чего уж там…

Долго молчали. Набедокуривший ловелас сидел в кресле, низко опустив голову, и сосредоточенно грыз ногти. Лева, чтобы даром время не терять, включил компьютер, сверился по списку и вывел на печать недостающие бланки документов, которые предстояло подписать Александру Евгеньевичу. Лазерный принтер быстренько выплюнул все, что от него требовалось. Лева положил пачку бумаг на стол и принялся с нетерпением поглядывать на часы — ждал, когда шеф соберется с духом для принятия непростого решения. Что там тюрьма и разорение — мужик здоровый, могучий, башковитый, выживет везде… Ирина! Вот самое страшное испытание. «Сын юриста» прекрасно понимал друга и горячо ему сочувствовал, но, будучи не в силах повлиять на течение событий, хотел сейчас только одного — чтобы неизбежное произошло как можно скорее.

— Раньше сядешь — раньше выйдешь, — мягко сказал Лева, устав выдерживать паузу. — Точнее — ожидание смерти хуже самой смерти. Ты же мужик в конце концов!

— Может, за бугор рвануть? — севшим голосом прошептал Александр Евгеньевич. — Деньги есть… Когда они меня искать начнут?

— Документы у нее были с собой?

— Были. Пока она руки мыла, я сумочку бегло просмотрел. Проверял — вдруг там что-нибудь такое… клофелин, наркота — ну, мало ли…

— Значит, уже ищут. Позвонят в общагу, там ответят, что укатила с каким-то мужчиной. Туда быстренько подскочат опера и через десять минут с момента прибытия выйдут на Адила. Если не раньше — вахтерша сразу может сказать, будучи не озадачена на предмет хранения тайны. А Адил, поломавшись минут пять, сдаст тебя с потрохами.

— Может, законтачить с кем-нибудь из авторитетов? — не торопился сдаваться Александр Евгеньевич. — Попросить бригаду «бойцов», чтобы Адила на время изъяли из оборота… Или не на время, а… совсем. А? Уж коли такая война пошла, тут не до выбора средств…

— Поздно, — мотнул головой Лева. — Пока выйдешь на нужных людей, договоришься, пока решение примут… Это будет долго. У нас же практически все связи в этом плане утрачены: последний год Ибрагим этим занимался. Не успеют твои бойцы, хоть тресни.

— А может… может, все-таки до завтра подождать? — задушевно прошептал Александр Евгеньевич. — До завтра. Почему нет? Где-нибудь залечь, затаиться… А завтра подключить всех подряд, чтобы дали бой этим проходимцам. Как считаешь?

— Слушай, уже ведь обсуждали этот вопрос! Ты сам себе хозяин, сам решай, — с заметным раздражением сказал Лева. — Но в любом случае, судя по организации этой акции, против нас работают совсем не идиоты. А раз так, значит, и все сопутствующие аксессуары вскорости прогремят. Пресса, телевидение, следствие, прокуратура — все, образно выражаясь, «заряжено». И на определенном этапе все прозвучит в полном объеме, можешь не сомневаться. Да завтра в утреннем выпуске новостей уже будут об этом вовсю трубить. «Известный бизнесмен Кочергин, подозреваемый в изнасиловании и зверских убийствах, скрылся с места происшествия и до сих пор не обнаружен…» Ну что ты как маленький?!

— Да понял я, понял, — совсем сник Александр Евгеньевич. — Надо сдаваться, правильно все… Давай, чего там подписать?

— Вот и умница, — с заметным облегчением сказал Лева, пододвигая бумаги на край стола. — Все образуется, не переживай. Завтра с утра подключим ваш ветхозаветный ареопаг, прессу подключим — поборемся, в общем…

— Значит, ты все это запросто провернешь без меня? — рассеянно уточнил Александр Евгеньевич, подписав бумаги. — Задним числом?

— Запросто, — буркнул Лева, укладывая бланки в папку и пряча ее в сейф. — Подписи есть, деньги есть, есть хорошие знакомые — никаких проблем. Завтра все твое имущество, финансы и права будут числиться за Ириной. Комар носа не подточит — за чистоту оформления отвечаю.

— Вот ведь как просто все, — вздохнул Александр Евгеньевич. — И для чего было сыр-бор затевать? Если так просто все, могли бы как-нибудь иначе… без затей…

Подскочили, наставили стволы, увезли куда-нибудь за город, в подвал… И заставили бы подписывать… Не так разве?

— Скажи спасибо, что все получилось именно так, — не согласился Лева. — Есть вполне обоснованные опасения, что такой тип, как ты, доставит массу хлопот при похищении. Больно ты здоров да норовист. А потом, после всего, тебя же придется выпускать… А могли бы по-другому — выкрали бы Ирину или Серегу. Ты об этом подумал?

— Да-да, уж лучше так, как получилось, — сокрушенно согласился Александр Евгеньевич. — Хотя какой там, к черту, «лучше»… Слушай — я ведь не бомж, не рядовой москвич, не сявка какая-то… Почему со мной — так вот? Разве можно со мной — так? Это что за дела такие, брать вот так запросто и сажать такого… такую шишку, как я? Что творится, а?!

— Шишка! — желчно воскликнул Лева. — Ха! Номенклатурный зять, бизнесмен средней руки. Кто ты такой, Саша?! Тут таких зубров валили, не спросив, как звали — а уж с тобой-то, зятем бывшего номенклатурщика, сам бог велел побаловать.

— Злой ты, — Александр Евгеньевич укоризненно покачал головой. — Не любишь ты меня.

— А за что? — Лева сердито прищурился. — Это из-за твоей похотливой игривости мы угодили в такую бяку — я тут ни при чем. Да черт с ней, с похотью — на здоровье… Но если бы ты в свое время послушался моего совета и присмотрелся к Ибрагиму, мы бы сейчас тут не сидели. Вот этого простить не могу. Мудак ты, Саша, вот что я тебе скажу…

— Ну, спасибо, уважил, — Александр Евгеньевич встал, намереваясь направиться в прихожую. — Давай, звони Ковальскому, пусть собирается. Заедем за ним и — в райотдел, сдаваться.

— Угу, — буркнул Лева, автоматически набирая первые три цифры номера Ковальского — известного в столице адвоката, услугами которого «Ира» неоднократно с успехом пользовалась ранее. Ткнул три цифры — и замер.

— Погоди, погоди… Почему — в райотдел?

— Ну, домой же нельзя? У подъезда наверняка менты стерегут. Остановимся у ларьков, купим туалетные принадлежности, заберем Ковальского — и в райотдел. Чего ты уставился?

— Ты кое-что забыл, — напомнил Лева с пробивающейся в голосе тревогой. — Нам нужно ехать к предкам Ирины, тихонечко вызвать ее и пообщаться. Я для чего оставшиеся полтора часа запланировал?

— Ну уж нет, шалишь, сын юриста! — нервно хохотнул Александр Евгеньевич. — Ничего я не забыл. Ты как себе это представляешь? Чтобы я Маме все это вот так взял и выложил? Сдурел, что ли? Нет, ты уж меня сначала сдай, потом езжай к ней и все объясни как следует. Ты у нас умный, вот и…

— Ну ты умница, Саша, — растерянно пробормотал Лева. — Значит, собираешься удрать, а меня отправляешь к разъяренной волчице? Ты собираешься…

— Собираюсь, собираюсь, — отвел взгляд Александр Евгеньевич — совестно стало. — И чего ты так про Маму? Волчица! Она вообще только с виду такая, а так — добрая, душевная, понимающая…

— Сволочь ты, Саша! — охрипшим от волнения голосом просипел Лева. — Ты что себе позволяешь? При чем здесь я? Я вообще, если на то пошло, могу спокойно умыть руки…

— А ты мой друг, и я тебе как раз за это и плачу, — нашелся Александр Евгеньевич. — И давай без представлений. Сказал — не буду, значит, не буду. Или сразу — в райотдел, или вообще никуда не пойду. Лягу тут у тебя в кабинете и буду валяться, пока за мной наряд не приедет. Все — хватит об этом, — и отвернулся, нахохлившись, втянув голову в плечи. Ни дать ни взять схваченный на соседском огороде мальчиш-плохиш, готовый к любому виду наказания, вплоть до расстрела — только бы не являться на глаза разъяренной мамке.

— Я тебе это припомню, Саша, — угрюмо пробормотал Лева, набирая номер Ковальского. — Теперь ты у меня в вечных должниках будешь — до самой смерти.

— А хоть и посмертно, — с явным облегчением согласился Александр Евгеньевич, выходя в прихожую и надевая пальто. — Ты, главное, все организуй сейчас — потом разберемся…

* * *

Ирина стоически приняла обрушившийся на нее удар судьбы. Вопреки опасениям Левы, истерики не случилось. Выслушала «сына юриста» с каменным выражением лица, послушно записала в блокнот все его мудрые наставления и попросила оставить ее одну.

В прострации пребывала недолго. Ночь не спала, переживала случившееся, пыталась анализировать ситуацию и строить громоздкие планы на недалекое будущее. Утром, отправляя сына, сообщила:

— На нас «наезжают». Сподобились и мы, что поделаешь… Если где-то что-то услышишь, ничему не верь. Это хорошо продуманная и подготовленная акция, нам противостоит Система. Ты только знай — отец не виноват. И не надо принимать близко к сердцу — это ненадолго. Мы обязательно выкарабкаемся…

Позвонила родителям, вкратце объяснила ситуацию, обещала подъехать после обеда, изложить в деталях. Провокация, конечно же, только провокация и ничего более, не надо поддаваться панике, все образуется…

В девятичасовом выпуске теленовостей сообщили об обстоятельствах происшествия: без особых, впрочем, подробностей и смакования, вполне объективно — Назарян успел связаться со своими знакомыми на городском канале, подкорректировал ситуацию.

Днем Ирина немножко отдохнула — забылась в тревожной дреме, зажав в руке мобильник и положив на тумбочку пейджер: Лева, Назарян и начальник СБ «Иры» Вася Петров обещали информировать при любом изменении ситуации. А после обеда явилась преданная Вика — реабилитировать.

Реабилитационная процедура состояла из двух частей: пять по пятьдесят армянского коньяка с шоколадкой и последовавшая за этим пространная речь. Речь состояла по большей части из выражений ненормативного характера, суть которых сводилась примерно к следующему: все мужики сволочи, педерасты и «рогоделы», нужно рассматривать их исключительно как средство для обеспечения своего безбедного существования и ни в коем случае нельзя вкладывать в этих ничтожеств хоть капельку своей безразмерной ангельской души. Хрен с ними, одним словом — мы лапочки, и этим следует утешиться. И вообще не нужно делать из этого трагедию, проще надо относиться к жизни, проще…

Ирина поплакала всласть на пухлом плече подружки, поматерилась сквозь слезы, обещая всех подряд поубивать, кто под руку подвернется, а в завершение задала глупый вопрос: а что же, собственно говоря, делать?

Викуша, судя по всему, ожидала такого вопроса и тотчас же выдала на-гора три вполне заманчивых и легко осуществимых варианта:

1) поехать к ней, свистнуть симпатичных танцовщиков из «Айсберга» и с предельным остервенением барахтаться с ними, пока мышцы малого таза судорогой сводить не начнет да сперма через ноздри не полезет;

2) закатиться куда-нибудь в кабак, укушаться вусмерть и учинить свинский скандалище с метанием металлических предметов сервировки в оркестр, биением посуды, официантов и вообще всех, кто под руку подвернется;

3) посмотреть фильм «Крестная мать» Дэва Грина и сделать выводы.

Недолго поколебавшись, Ирина выбрала третий вариант — первые два ей как бы того… ну, сами понимаете. Тут же из Викиной сумки была извлечена заботливо припасенная кассета, а сама реабилитаторша величественно удалилась, намекающе сообщив, что ее ждут танцовщики, и пожелав не впадать в панику.

После ухода Вики Ирина минут десять сидела в тишине, прислушивалась к своему внутреннему миру. Полегчало вдруг — не так, чтобы уж до потолка скакать и беззаботно насвистывать, но довольно ощутимо. Частичка широченной Викиной души, капнув целящим бальзамом в глубокую чашу подружкиного горя, в какой-то мере нейтрализовала кипение душевного ненастья, сообщила мятущимся беспорядочным мыслям некую упорядоченность и спокойствие. Да и коньяк, по всей видимости, свою роль сыграл — Ирина никогда не пила столь крепких напитков в такое время и в таком количестве, а тут махнула, не задумываясь — и ничего, пошло как надо.

Решила — чтобы голову не ломать, душу не тиранить — временно принять на веру Викины утверждения по поводу мужиковской никчемности и скотоподобности, а заодно посмотрела «Крестную мать». Вика, хоть книг и не читает и глубинно невежественна, зато, как сказал классик, сердцем чует, интуитивно, как дикий зверь, выбирает правильный путь в жизни. А еще гренадерша по праву могла считаться экспертом не только по мужской половине и изысканным кушаньям, но и по части хороших видеофильмов. Потому что в этой жизни только тем и занималась, что ела-пила, имела кого хотела и с утра до вечера валялась на диване, просматривая в день по пять-шесть фильмов.

«Крестная мать» Ирине понравилась. Настя Кински в роли мафиозной донны смотрелась очень даже ничего. Надо будет впредь периодически посматривать видео, зря раньше игнорировала в угоду самоистязанию — что-то в этом есть. Мораль фильма вполне соответствовала Ирининому умонастроению и вписывалась в рамки ахнувшего вчера события. Все просто: нужно всех подряд «мочить» и травить, как на сельхозработах по ликвидации вредных насекомых. Вот только вопрос: кого «мочить» и травить? Гада Ибрагима — понятно. А дальше? Ибрагим что — мелкая сошка, исполнитель…

Слегка привела себя в порядок, намакияжилась, прокатилась к родителям, объяснила все подробно, подключила к процессу.

— Да мы их в порошок сотрем! — торжественно пообещал папа и тотчас же принялся названивать по разным адресам отставных властителей мира сего.

Ну и ничего путного из этого не вышло, как и ожидала Ирина. На грозное «Вы на кого руку подняли?!» и «Вы понятия не имеете, с кем связались» тотчас же нашелся ответ: престарелых стращателей корректно поправили юридическим тоном — сейчас-де не восьмидесятые, вы тут забылись немножко! Верховенство закона у нас, демократическое государство, а место имеет особо опасное деяние, перед следствием все равны, и… неужели мы вновь столкнулись с протекционизмом и замшелой попыткой давления силой авторитета?

Проглотили. Обещали бороться и искать, найти и не сдаваться. Заверили клятвенно, что подключат скрытые резервы, подтянут свежие силы, изыщут, подымут, возбудят, и вообще все утрясется. Верилось с трудом. Старая система заметно проигрывала по всем статьям новой, агрессивной силе, не выбирающей средств…

На следующий день Ирина по настоянию Назаряна явилась с утра в головной офис. Коммерческий собрал в зале совещаний управление, сделал краткое объявление по сути происходящего. Ирина неоднократно здесь бывала, интересовалась ходом дел фирмы, знала многих сотрудников по именам. Сейчас сидела, боясь поднять глаза, и дышала через раз — как будто кто-то вылил на нее ведро помоев и вокруг стояла нестерпимая вонь. Новый президент «Иры» — Ира-рогоносительница…

Вышколенные управленцы вели себя прилично, эмоций не проявляли, поздравили с назначением на высокий пост и разбежались по рабочим местам. Спасибо и на этом…

В кабинете Назарян поинтересовался: какие-нибудь новшества будут? Указания, изменения?

— Какие указания? Работай, ты все знаешь… Я тебе в течение этих двух недель буду нужна?

— Подъезжай ежедневно к девяти утра, если не затруднит. На полчасика. На совещании поприсутствовать, бумаги подписать. Хорошо?

— Хорошо…

Все-таки, подумала, надо отдать должное похотливому мужлану Кочергину, несомненный дар организатора видится во всем. Умеет собирать вокруг себя талантливых и преданных людей: все руководство — друзья-единомышленники, каждый кровно заинтересован в сохранении имеющих место позиций, процветании фирмы, до последнего будут упираться, не дадут развалиться так славно начатому делу…

— Может, что-нибудь поменять в кабинете? — сердобольно озаботился присутствующий Лева. — В соответствии с изысканным дамским вкусом…

— Да, пожалуй… Вот эту дрянь, пожалуй, убрать, — Ирина ткнула пальцем в висевший сбоку от стола плакатик. — И… у нас где охотничьи трофеи продаются?

— А что такое? — Лева изобразил готовность все бросить и сломя голову мчаться в этот самый магазин с трофеями. — Что-нибудь натуральное? В смысле натуралистическое?

— Ага, натуральное, — Ирина желчно хмыкнула. — Нужно купить самые большие рога — оленьи, что ли, и пришпандорить на место этого дрянного плакатика. Чтобы все были в курсе и вопросов не задавали.

Лева покраснел, сконфузился и, промычав что-то нечленораздельное, перешел к деловой части: необходимо было обсудить ряд вопросов юридического плана, связанных с пресловутым районным филиалом, чтоб ему сгореть в одночасье…

В этот же день Ирина проявила не предусмотренную регламентом самодеятельность: пыталась пообщаться с представителями «Концерна». Тамошние ребята выразили страшное недоумение по этому поводу: мы, мол, даже не представлены друг другу, понятия не имеем, с кем имеем честь, и вообще, имеем ли… Ногами топать не стала — как советовали, сдерживала эмоции, но про Ибрагима упомянула. Обещала, что они еще поплачут, пожалеют, прибегут в ноги кланяться, но будет поздно, ох как же будет поздно!!!

За такую самодеятельность Назарян, узнавший о звонке спустя минут десять (СБ «Ирины» подслушивала, не иначе!), Ирину изругал последними словами — только портишь все, голубушка, договорились же, какой линии придерживаться! Что за ребячество?! Обещала, что больше не будет, но на душе стало чуточку легче — так им, гадам!

Вот, собственно, и все. Никаких особых изменений как в Иринином течении жизни, так и в жизнедеятельности фирмы не произошло. Журналюги рвались пообщаться — отшили. Следователь навестил — уточнил, каков был характер отношений с мужем, как он себя проявлял, не имели ли место необоснованные вспышки гнева, отклонения психического характера, что она делала в момент совершения преступления… В общем, чушь всякую нес — Ирина терпела его минут пять, потом прогнала под благовидным предлогом. С мужем общаться не пыталась, хотя за деньги можно было организовать. Видеть его не хотела, предателя, изменщика гадкого. Как вспомнит — респектабельная холодность и чопорность слетают, как шелуха, жгучие слезы обиды на глаза наворачиваются, хочется орать в голос. Мужлан, сволочь, скотина! За что?! Ее, чистую, светлую, непорочную, — вот этак, по-скотски… Нет, решительно права Викуша: все они ничтожества и поступать с ними следует соответственно…

А через три дня — как в романах бывает, там все через три дня делается обычно, — через три дня явился в офис окаянный Ибрагим. Утречком, в девять пятнадцать, аккурат после совещания, когда Ирина пристроилась в кабинете подписывать бумаги.

— Оставь нас, — попросила секретаршу, дождалась, когда та удалится, и толкнула через стол лежавший наготове бланк приказа — чуть сильнее, чем следовало, листок спланировал и упал на пол:

— Ты уволен. Быстро рассчитайся и уматывай. Все — больше говорить с тобой не о чем.

— Честное слово, совсем не виноват! — искренне воскликнул Ибрагим. — Он сам так попал, я тут ни при чем, клянусь аллахом!

— Ты что, по-русски плохо понимаешь? — колюче прищурилась Ирина. — Переводчика вызвать? Тебе же русским языком сказали — проваливай!

— Не торопись, дорогая, не спеши, — ласково ощерился Ибрагим, с привычной нежностью глядя на вырез Ириной блузки. Женщина знала: этот волосатый мужлан всегда страстно ее хотел, таял, как воск, когда с нею разговаривал, раздевал взглядом. Друг семьи, мать его ети!

— Саша сам попал, никто тут не виноват… Давай теперь вместе подумаем, как его вытащить. Я тут знаком…

— Вытащить?! Да пусть сгниет там, к чертовой матери! — нетерпеливо перебила посетителя новоявленная президентша «Иры», машинально запахивая полы делового костюма. — Пусть там сдохнет, паразит, гадина похотливая! Мне плевать на него, так и знай! Ты уберешься, или мне охрану позвать?

— Ладно, смотри, — покладисто сказал Ибрагим, направляясь к двери. — А то тут одни люди есть, обратились ко мне, предложили уладить дела по-мирному, компромисс предложили… ~ и уже взялся за ручку, притворным покорством широкой спины показывая, что ему-де вообще все равно, не хочет дама компромиссничать — ее проблемы…

— Стой, — клюнула Ирина. — Что за люди и чего предложили? Может, Назаряна позвать?

— А при чем тут Назарян? — Ибрагим развернулся, недоуменно пожал плечами. — Эти люди — даже и не знаю, кто такие, так, через знакомых обратились — они хотят с тобой дело иметь, ты стала хозяйкой. Назарян здесь ни при чем.

— Короче, чего они хотят? — нетерпеливо напомнила Ирина.

— Хотят, чтобы ты развелась с Сашей, — Ибрагим испытующе уставился на Ирину — как-то дама отреагирует?

— Дальше, — не моргнув глазом поторопила дама. — Развелась я с этим рогоделом похотливым — дальше что?

— Дальше… Фиктивный брак, — не стал юлить Ибрагим. — Маленький такой брак, ненастоящий, конечно.

— С кем — брак?

— Гхм-кхм… Ну… хотя бы со мной…

— ???

— Да-да, со мной, — заторопился Ибрагим, наблюдая, как темнеют, наливаясь гневом, Иринины прекрасные зеркала души. — Фиктивный брак, брачный договор… Потом оформишь на меня контрольный пакет

«Иры» — и Саша сразу же выйдет. Да-да, не смотри так, я тебе обещаю — как только пакет оформишь…

— Я те щас на твою дебильную чуркину башку другой пакет оформлю, чмо горбатое, — свистящим шепотом произнесла Ирина, медленно поднимаясь из-за стола. — Мусорный пакет! Пошел вон, урод! Считаю до трех — не уйдешь, гад, охрану вызову, велю мутузить, пока не обоссышься!

— Ай, как нехорошо говоришь, дорогая, — укоризненно воскликнул Ибрагим. — Зачем так говоришь, оскорбляешь? Не заслужил, клянусь аллахом — э, не заслужил…

— Раз!

— Уже ухожу, уже, — Ибрагим торопливо выскочил за дверь, в приоткрытую щелку просунул нос и мрачно подмигнул:

— Смотри, красивая моя, потом ведь по-другому придется разговаривать…

— Пшел, мразь! — отвязно заорала Ирина, выскакивая из-за стола и яростно потрясая кулачками. — Оно еще угрожать будет?! Оно еще через дырку смотреть будет?! Двадцать четыре часа, чмо! Через двадцать четыре часа не уберешься из Москвы, ишакоеб ебучий, я тебя закажу, чмо!!! Денег хватит, мразь! Таких спецов найму, они тебя на шашлыки порежут и отправят в твой ебучий аул, твоих ебучих черножопых родственников накормят! Пшел!!!

— Все сказала? — в глазах Ибрагима сверкнул огонек неприкрытой угрозы. — Пожалеешь ведь, в ногах валяться будешь…

— Пошел на х…й, пидар ебучий!!! — истошно взвизгнула Ирина, хватая со стола массивную хрустальную пепельницу и бросаясь к двери. — Охрана!!! Охрана — ко мне!!!

— Ну, смотри — сама напросилась, — бросил Ибрагим, захлопывая дверь и направляясь к выходу, по пути кому-то громко объяснив — вполне возможно, поспешившей на крики охране:

— Да ничего особенного — немножко нервничает. Не стоит к ней сейчас заходить — убьет…

Глава 7

Выкуп, или — искупление…

…Каждому да воздается по делам его…

Священное Писание

— Абрикос — Первому.

— На приеме.

— Есть контакт. Повели.

— В центр?

— В центр.

— Смотрите там, не напортачьте.

— Хорошо, не будем. До связи…

— Поехали, что ли? — Сало привычно поболтал эбонитовую голову рычага переключения передач. — Дистанция вполне приличная. Как бы не…

— Не торопись, — Антон уложил «Кенвуд» в нагрудный карман куртки и продолжал невозмутимо наблюдать за отъехавшей минуту назад от дома № 32 по улице Победы пятидверной «Нивой» кофейного цвета. — Если это он, то у него только одна дорога. Никуда не денется. А там ОМОН стоит, сразу за поворотом. Всех штатских, кто отсюда выруливает, должны, по идее, тормозить…

Дождавшись, когда «Нива» скроется за поворотом, Антон легонько хлопнул ладошкой по приборной панели. «УАЗ» плавно взял с места и направился вслед за объектом наблюдения.

— Победы — чего? — некстати впал в рассуждения страдающий философской манией Барин. — Или — над кем?

Вопрос был по существу. Улица, по которой перемещались наши парни, именовалась улицей Победы, судя по надписям на стенах домов. Располагалась улица на окраине Моздока, была длиннющей по тутошним масштабам, не просматривалась напрямую и состояла на сто процентов из частных домов — ни одного официального учреждения или многоквартирного здания. До недавнего времени улицу Победы населяла интернациональная смесь, что вполне в духе склонного к космополитизму

Моздока. А в период с октября по декабрь 1999 года стала улица чеченской. Потревоженные контртеррористической операцией состоятельные нохчи быстренько переметнулись через административную границу — благо рядышком, под боком, выкупили на корню все подряд дома по улице Победы и стали жить в свое удовольствие. Русские и осетины, не желая соседствовать с пришельцами, бежали от них, как от чумы, — дружно продавали дома по демпинговой цене и переезжали подальше. В общем, пока правительственные войска одерживали мифические победы над бандформированиями в суверенной Ичкерии, родственники удалых бойцов этих бандформирований, прихватив с собой награбленное, благополучно осели на окраине форпоста России на Северном Кавказе. Отжали коренных ближе к центру города.

А по соседству с ул. Победы пролегает тож не маленькая ул. Буденного. Уже перед Новым годом чеченцы выкупили первые пятнадцать домов на этой улице и в настоящий момент ведут переговоры с владельцами еще десяти усадеб. Тенденция налицо…

— Скоро Моздок будет чеченским, — не дождавшись ответа на вопрос, резюмировал Барин. — Будем приезжать ночью и красться по улицам…

«Ниву» и в самом деле притормозили. Рослые омоновцы с рязанскими лицами — вахтенные, откуда-то из глубинки, своего ОМОНа в Моздоке нет, — бегло досматривали машину и мимоходом задавали водителю обычные вопросы. Положено так, выехал транспорт с чеченской улицы — досмотри да спроси, куда направляется. Для того и поставлен тут пост, чтобы воспретить и предотвратить все подряд.

«УАЗ» медленно проехал мимо поста. Двое стражей порядка мазнули взглядами по липовому номеру Дальневосточного региона, углядели в салоне вояк со славянскими физиономиями и синхронно вскинули руки в приветствии — проезжай, братки. Антон со товарищи гуляли по Моздоку в потертых «комках», по полной экипировке, со стволами и наскоро сработанными липовыми удостоверениями Хабаровского СОБРа. Воспользовались небольшим пробелом в графике замены правоохранительных структур: как раз в этот момент поименованный СОБР должен был прибыть в Моздок для отправки куда-то в Чечню, но задерживался на несколько дней по техническим причинам. Впрочем, можно было не опасаться, что кто-то вдруг вознамерится остановить санитаров ЗОНЬ! на предмет проверки личности. Улицы городка переполнены военными, здесь перевалочная база — всяк из России катит на Кавказ через Моздок. Все разгуливают с личным оружием, поток транспорта пестрит номерами разнообразных регионов — нормальный прифронтовой бардак, одним словом. Комендантские патрули и многочисленные посты охраны порядка из приезжих же сотрудников правоохранительных органов могут потребовать удостоверения и ведомости закрепления вооружения лишь по трем поводам: ежели кто нажрался вусрань да начал почем зря палить в воздух; когда человек в форме совершил тяжкое преступление и был застигнут на месте происшествия; и в том случае, если по вине человека в форме произошло ДТП с трагическим исходом. В планы команды Сыча не входило ни одно из вышеперечисленных развлечений, так что можно было гулять по славному городу Моздоку с относительной беспечностью.

«УАЗ» неторопливо двигался в потоке транспорта к центру. Досмотренная «Нива» вскоре обогнала его и через некоторое время притормозила возле небольшого базара, расположенного в двух кварталах от главпочтамта.

— Справа за сквером, — скомандовал Антон.

Сало ловко втиснулся между двумя торчавшими у сквера военными грузовиками и остановил «УАЗ» на узкой аллейке, с которой хорошо просматривался базар и ближайшие подступы к нему.

Водитель «Нивы» покинул машину и неторопливо пошел вдоль торговых рядов, осматриваясь по сторонам. Это был высокий, хорошо сложенный молодой чеченец, одетый в дорогую кожаную куртку и не страдающий наличием броских примет, обличающих в нем представителя Кавказа: приятное лицо, вполне славянский нос, чуть рыжеватые волосы, веснушки…

— Оно гуляет, — доброжелательно заметил притаившийся на заднем сиденье Мо, протягивая Антону бинокль. — Оно фрукты выбирает. Оно гордое и независимое. А у меня пассатижи с собой…

— Отдыхай, Мо, — счел нужным отреагировать Антон. — Всему свое время. Наблюдаем пока…

Молодца в кожаной куртке зовут Вахой. Команду Сыча он интересует как посредник между похитителями и отцом плененного юноши. Очень может быть, что Ваха просто выехал в город за покупками. Но… «у нохчи дом там, где живет его тейп…». Так сказал Саид. После того как похитители приказали отцу юноши ехать в Моздок, Шведов быстренько законтачил с нужными людьми в местных ОВД и получил за малые деньги требуемую информацию. Всех чеченских «беженцев», оседающих в Моздоке, регистрируют в городском отделе внутренних дед. Среди прочих здесь оказались и несколько семей, имеющих дальние родственные связи с кланом Сатуевых. Самый близкий родственник — двоюродный брат Беслана по матери, Лема Танаев. Ваха — его сын.

Спасибо Саиду. Его информация, проясняющая принадлежность похитителей, оказалась краеугольным камнем во всей этой скверной истории. Без нее все мероприятие просто потеряло бы смысл. Поинтересуйтесь у сотрудников соответствующих структур, сколько времени они разрабатывают операцию по освобождению заложника, не будучи осведомлены, кто конкретно организовал похищение. Бывает — год, бывает — полтора. А здесь — обратите внимание: три недели…

Правильно Саид рассуждает насчет тейпа — сам нохча. Если где-то на российской территории происходит какая-то пакость ичкерского производства, в подавляющем большинстве случаев нужно искать поблизости местных чеченцев. Об этом знает каждый оперативник Северо-Кавказского региона. На голом месте проводить акцию несподручно — будь то теракт, транспортировка наркотиков, похищение людей либо переговоры с родственниками похищенного. Нужно собирать сведения, производить разведку, выбирать подходящий объект для акции, поддерживать связь, вести непрерывное наблюдение и так далее. Всем этим занимаются разной степени дальности родственники бандитов — у них не принято отказывать в таких делах, благо это не противоречит их мировоззренческой позиции. Дела творят «воины ислама» против кяфиров. Кяфиры — это не люди, существа второго сорта. Это мы с вами…

…Ваха прогулялся по рынку, купил апельсины и мимоходом пообщался с двумя солдатами, набивающими вещмешок дешевыми сигаретами «Донтабак».

Солдаты почесали в затылках, переглянулись. Ваха вытащил из кармана пятидесятирублевую купюру, помахал ею перед собой. Один из солдат принял купюру, забросил вещмешок за плечо, и бойцы дружно потопали к главпочтамту.

— Второй — первому, — Антон отложил бинокль и достал из кармана радиостанцию.

— На приеме, — отозвался «Кенвуд» голосом Джо. Он, Мент и Север на точно таком же «УАЗе» торчали неподалеку от главпочтамта, заняв оптимальную позицию для наблюдения и быстрого старта, коль скоро в таковом возникнет надобность.

— Два огурца без полос. С мешком. К тебе.

— Принял, — без энтузиазма ответил Джо. — Тут этих огурцов — хоть жопой ешь. И половина с мешками.

— Извини — особых примет нету. А! Они оба грустные и домой хотят.

— Ну, спасибо, — ядовито буркнул Джо. — До связи… Первые попытки контакта с похитителями имели место в Стародубовске. Коммерсант из Махачкалы, Зия Дебирович Балов, пришел в ярость при известии о том, что его сына похитили и требуют за него ни много ни мало — три миллиона долларов США. Так и сказали: твой сын у нас, готовь три «лимона», жди, дополнительные подробности сообщим.

Обычные наставления похитителей по поводу «…никому ничего не говорить, в милицию не сообщать ни в коем случае, иначе…», сами понимаете, господин Балов счел возмутительной наглостью и проигнорировал. Был собран совет разветвленного семейного клана, некоторые представители которого являлись разнокалиберными милицейскими чинами Дагестана. Коротенько посовещались и решили: зададим этим ублюдкам, да так, что мало не покажется.

Когда посредник позвонил во второй раз, чтобы определиться со сроками выкупа. Балов напористо заявил: деньги собрал, готов выплатить хоть сейчас. Посредник удивился. А что-то ты быстро собрал такую внушительную сумму, дядя! И не торговался совсем. Как-то странно это. Обычно человек торгуется…

Балов не стал расточать любезности и уверения в лояльности. Мои деньги, как хочу, так и собираю. Мне сын нужен, деньги — не главное. Где и когда? Извольте. Поезжай в Стародубовск, сними номер в гостинице, ожидай. Тебе позвонят…

В Стародубовск выехал целый отряд родственников. Оперативно связались с территориальными органами МВД и ФСБ, договорились о взаимодействии, разработали совместный план использования сил и средств — милицейские родственники действовали толково и весело, все были уверены, что похитителям крышка. Сила силу ломит!

Похитители молчали три дня — за это время энтузиазм родственников постепенно перерос в тревожное беспокойство. К исходу третьего дня посылочка пришла на имя Балова. Кассета с записью: насмерть перепуганный сын со слезами на глазах просит отца выполнять все требования похитителей. Иначе обещают все подряд отрезать. К кассете приложение: садовый секатор…

После этого посредник позвонил и предъявил требования: немедленно отправить всех лишних в Махачкалу и прекратить любые контакты с правоохранительными органами. Сидеть тихо, никуда не высовываться. Ожидать дальнейших указаний.

Требования выполнили частично: сымитировали шумный отъезд, оставив в гостинице господина Балова с дядей и братом, местные органы сняли три моторизованные группы наружного наблюдения возле гостиницы, отменили казарменное положение для СОБРа и убрали усиление с постов ГИБДД на выездах из города. Родственники развернулись на полпути, осторожно просочились в город и осели на окраине, сняв на короткий срок два частных дома. Местные органы вполне профессионально перегруппировали силы наружного наблюдения: теперь гостиницу и подступы к ней контролировали одиночные пешие наблюдатели, прогуливавшиеся неподалеку вроде бы ненароком и часто сменявшие друг друга — чтобы не примелькаться.

Через некоторое время посредник позвонил вновь и назначил координаты предстоящего обмена: семь часов вечера, двадцать шестой километр от Южного выезда из города. И без глупостей, а то…

К семи часам в указанном месте и ближайших окрестностях сосредоточилась как минимум пара взводов, желающих поквитаться с похитителями. Милицейские родственники сидели небольшими группами в зарослях у дороги. Справа и слева по шоссе, в трех километрах от контрольной точки, расположились бойцы Стародубовского СОБРа, на всем протяжении трассы до границы с Ингушетией посты ГИБДД были усилены специально ориентированными сотрудниками ФСБ…

Никто не приехал. Прождали всю ночь, вернулись с пустыми руками в гостиницу. Через двое суток пришла посылочка. Кассета и… палец в банке. На кассете: бледный как мел юноша протягивает к объективу замотанный окровавленным бинтом обрубок пальца и хриплым шепотом интересуется: ты что, папочка, совсем дурак? Или ты хочешь, чтобы меня убили? Если так, скажи сразу, зачем мне мучиться?

По дагестанским обычаям, такое обращение сына к отцу — просто невозможная вещь. Это как же нужно было допечь парня, чтобы он так вот заговорил! Видимо, достали…

— Еще один такой прикол — получишь его руку, — сообщил посредник, позвонив через несколько часов после прибытия посылки. — Езжай домой, собирай деньги. Как будешь готов, отправляйся в Моздок. Поселись в гостинице, отнеси на главпочтамт письмо с твоим номером телефона и цифрой выкупа — до востребования, Иванову И.И. Тебе позвонят. Если с тобой будет больше двух человек — получишь руку. Если будет хоть одна попытка контакта с органами — мы убьем твоего сына. Будешь выкупать его труп. Труп, разумеется, будет стоить дешевле…

— Мне никогда не достать таких денег! — воскликнул пребывавший в полном отчаянии Зия Дебирович. — Откуда взялась такая сумма?! Если я все продам и оберу до нитки родственников, я едва ли смогу собрать половину того, что вы требуете!

— Ничего не знаю, — равнодушно ответил посредник. — Надо было сразу торговаться по-хорошему, а не с ментами договариваться. Помогли они тебе?

— Послушай, брат! — взмолился Балов. — Мы же все мусульмане, в конце концов братья по вере… Я же не еврей, чтобы с меня такую сумму драть! Ну куда вам — столько?

— А нас много. Ты вспомни 42-й аят 8-й суры Корана — «Добыча», — неожиданно нашелся посредник. — «… из всего, что ни берете вы в добычу, пятая часть богу, посланнику и родственникам его, и сиротам, и бедным, и путнику…». Ты вообще Коран читаешь, мусульманин?

Зия был столь ошеломлен таким вопиющим толкованием священной книги, что не смог ответить что-либо вразумительное.

— В общем, так, брат, — распорядился посредник. — Ничего не знаю — это все твои проблемы. Собирай, сколько сможешь, езжай в Моздок, будем договариваться. И помни: еще одна глупость с твоей стороны — будешь выкупать у нас труп своего сына…

…Солдаты вернулись минут через пятнадцать. Потоптались на многолюдном пятачке у рынка, озираясь по сторонам, искомого товарища не обнаружили и пошли вдоль длинного ряда припаркованных у тротуара авто, всматриваясь в стекла кабин и салонов. А искомый товарищ между тем стоял себе преспокойно в гастрономе на противоположной стороне улицы и наблюдал через витрину. Убедившись, что бойцы не привели за собой «хвост», Ваха покинул гастроном, сел в свою «Ниву», догнал солдат и, забрав у них небольшой конверт, умчался в сторону центра.

— Перестройся на ту сторону. Он скоро обратно поедет, — распорядился Антон и сообщил по радиостанции:

— Второй — Первому. Мы его отпустили. Сейчас будет у тебя.

— Вижу, — лаконично ответил Джо и после некоторой паузы добавил:

— Оставил машину. Пошел на переговорный.

— Не слышу доклада, — прорезался в эфире мрачный голос Шведова. — Вы про меня часом не забыли?

— А там народу — не протолкнись, — сообщил Джо. — Он будет в очереди ждать час, не меньше. Вы не волнуйтесь — Четвертый там, с прибором. Если что, мы вас сориентируем…

Мрачный тон Шведова вполне соответствовал ситуации. Он вторые сутки находился в номере совместно с впавшим в прострацию Зия Дебировичем и его братом, также не расположенным к оптимизму. Выполнялось условие похитителей — не более двух спутников.

Полковнику не стоило особого труда убедить Балова воспользоваться услугами команды. За две недели Зия Дебирович сумел собрать наличными семьсот тысяч долларов. На большее — даже при самом оптимистичном раскладе — рассчитывать не приходилось. Не было больше денег у семейного клана Валовых. Поэтому несчастный отец как за спасительную соломинку ухватился за предложение неизвестно откуда обрушившегося бородатого мудреца, просившего за работу всего пятьсот тысяч. Никаких авансов: сделаем — заплатите. Но больше всего подкупала завораживающая осведомленность Шведова во всех тонкостях этого дела — хотя данный факт также сыграл немаловажную роль.

— Мы сурово покараем их на ваших глазах, — пообещал полковник. — Если желаете, дадим вам возможность самим поучаствовать…

Конечно, основная задача — спасти сына. Есть слабенький шанс, что похитители удовольствуются собранной суммой и милостиво согласятся на выкуп. Но разве может этот вариант сравниться с тем, который предлагает Абрикосов (так Шведов назвался Балову)? Спасти сына и заодно покарать мерзких ублюдков… Риск равновелик при любом из вариантов: Шведов доказал это, приведя в длительной беседе с Валовым массу весьма веских аргументов. Но результат совершенно разный. Месть — одно из самых сильных проявлений человечьей души. Нет ничего лучше для мусульманина, чем наступить ногой на труп поверженного врага и сказать обиженному близкому что-нибудь типа: «…Ты отомщен…» Да, пожалуй, и не только для мусульманина…

… — Стародубовск, седьмая! — выкрикнул динамик усталым женским голосом. С утра до вечера — толчея и гвалт, никому не придет в голову, что по военному времени следует открыть дополнительный зал для переговоров.

Ваха прошел в кабину. Всего на переговорном пункте семь кабин. Из них три — «заказные», две — живая очередь по коду, одна — местный телефон, а еще одна вообще не работает. Вчера члены команды полдня провели здесь, развлекаясь фиктивными переговорами: ставили «жуков» в трубки. По окончании операции придется потратить еще столько же времени, чтобы снять радиомикрофоны — такие штуковины стоят дороговато, бросать нельзя.

Север, просочившийся вслед за объектом наблюдения на переговорник, вставил в ухо микроскопический наушник и включил размещавшийся во внутреннем кармане куртки небольшой приемник. Полковник сказал, что хлопцы по-чеченски общаться не станут — если не полные кретины. Местные контрразведчики прослушивают все телефоны, любой разговор на чеченском тут же берут на заметку. Хлопцы будут говорить по-русски, избегая конкретных названий и пользуясь понятными обоим абонентам намеками.

— Откуда, братуха? — задушевно поинтересовался очень своевременно приткнувшийся рядом здоровенный помятый омоновец, остро пахнущий свежим пивом и заросший недельной щетиной до самых глаз.

— Хабаровск, — лаконично ответил Север, остро пожелавший в этот момент, чтобы «братуха» убрался отсюда как можно дальше и быстрее — а еще лучше, тихо и безболезненно умер, — СОБР.

— Вот, бля, занесло тебя! — удивился детина, сыто отрыгнув шашлычно-луковым амбре и тут же деловито предложил:

— По сто пятьдесят?

— Это Ваха, — раздался в наушнике слабенький голос Вахи, заглушаемый шумовым фоном извне. — Дайте Ахмеда.

— Жди — через пару минут, — пообещал вполне славянский голос.

— Салам алейкум, Ваха! — расплывающимся басом прокричал далекий абонент спустя пару минут.

— Ваалейкум ассалам! — обрадовался Ваха. — Алла-хвер!

«Неужели будут болтать по-чеченски? — запаниковал Север. — А полковник сказал, что…»

— Как у нас дела? — неожиданно спросил по-русски Ахмед.

— Все в порядке, — ответил Ваха. — Он готов.

— Сколько?

— Полтора.

— Ничего, пойдет. Тоже хорошо. Значит, передай ему…

— Так че, братуха, по сто пятьдесят? — напористо напомнил о себе детина. — Че молчишь?

— Матч транслируют — слушаю, — стиснув зубы, процедил Север. — Не мешай, пожалуйста.

— А кто играет? — озаботился детина. — Там у нас вроде пусто сегодня — я вчера таблицу смотрел…

— Боксерский матч, — пояснил Север, чувствуя, как в груди разливается лютая злоба против всех вместе взятых помятых омоновцев этого шелудивого мира. Разговор прослушивался так себе, внеплановое общение с детиной вообще сводило результат на нет. — Тайсон и Холифилд. Матч-реванш. Не мешай, а?

— Ладно-ладно, братуха, слушай на здоровье, — детина протянул потную лапу. — Меня Мишкой зовут. Если че — как выйдешь, справа «таблетка» стоит. Мы — там. У нас тут старшой домой звонит. Жена у него, понимаешь, рожать должна, а не… икх-грр! — фуу-у… а не рожает че-то…

— …подъедем, — закончил короткий разговор Ахмед. — Съезди к Абаю, предупреди. Пусть посмотрит там вокруг — как минимум за пару часов. Ты все понял?

— Понял, все сделаю, — пообещал Ваха. — Давай, до встречи…

Север потискал потную лапищу детины, проследил взглядом, как Ваха покинул седьмую кабину, перешел к местному телефону, у которого также стояла небольшая очередь.

«Прострелить бы башку ублюдку, — мелькнула нехорошая мысль. — Не Вахе — омоновцу. В зале как минимум три взвода всяких типов — из них восемьдесят процентов — вояки. Почему именно меня выбрал, сволочь? Всю малину обгадил…»

А детина уже бродил по залу, улыбчиво высматривая очередного кандидата на «по сто пятьдесят». Полдня нудной работы — псу под хвост…

* * *

Трагедии из неудачи Севера делать не стали. Картина событий в принципе отчетливо складывалась и без пропущенного фрагмента разговора между Вахой и Ахмедом.

Сразу после того как Ваха позвонил в гостиницу, полковник сообщил Антону, что посредник назначил время и место обмена. 19.00, на нейтральной территории неподалеку от Курской. А Ваха, отзвонившиеь, неспешно покатил к выезду из города, не удосужившись завернуть домой. Экипаж Антона ненавязчиво сопровождал посредника — имелось мнение, что парень тотчас же поедет кого-то предупреждать, выполняя распоряжение Ахмеда.

— Абрикос — Первому.

— На приеме.

— Объект заехал на пригородную заправку. Заправляется. Наши действия?

Итак, парень и впрямь собрался за город, и на довольно приличное расстояние. Теперь нужно быстренько решать, что с ним делать.

— Берите сразу за постом, — после недолгой паузы выдал санкцию Шведов. — Общайтесь. Результат сообщите.

— Понял, до связи. Второй — Первому.

— Уже в пути, — с пол-оборота «включился» Джо. — На каком выезде?

— На Южном, естественно.

— Сейчас подъеду…

На усиленном омоновцами и двумя БТР посту ГИБДД повторилась та же процедура, что давеча при выруливании с «чеченской» улицы. «Ниву» притормозили, тщательно досмотрели, Ваху обстукали, общупали, просветили металлообнаружителем. Экипажу Антона, неспешно прокатившему мимо, дружно сделали ручкой — проезжай, братки!

— Хорошо нам, военным, — умилился Сало, слегка прибавляя скорость сразу по миновании поста: пока там Ваху «шмонают», нужно успеть проскочить развилку за поворотом. Брать до развилки нельзя: во-первых, с поста видно, во-вторых — упрется «объект», придется, помимо всего прочего, выбивать еще и направление движения. — Езди где хочешь, никто не останавливает… По какой?

— Направо, — определился Антон. — Как раз на Курскую.

— А если он — налево? — Сало послушно повернул куда приказали, но счел нужным усомниться.

— Тогда ты втопишь на всю железку и через кусты попрешься ему наперерез, — буркнул Антон, наблюдая в зеркало заднего вида. — Вообще-то хотелось бы, чтобы направо. Хотелось бы как-нибудь без сюрпризов…

Объект не разочаровал наблюдателей: свернул на развилке направо и вскоре был вынужден остановиться, повинуясь жестам покинувшего «УАЗ» экипажа.

— Толка што шмонали, э! Командир, э! — досадливо сообщил Ваха, обращаясь к Антону и на ходу доставая из кармана куртки портмоне. — Че задела, вообще, э? Тебе бабки нужьн, да? На, дам я тебе бабки… Сколка тебе нужьн?

— Полтора лимона баксов, — невозмутимо ответил Антон. — А у тебя столько нет. Поэтому ты будешь задержан и подвергнут допросу в режиме «Б». Мо, он твой.

— Че за дела! — воскликнул Ваха, настороженно глядя на приближающегося к нему Мо, который оставил свое оружие в машине и вооружился сообразно характеру предстоящей процедуры: здоровенными плоскогубцами и узким, отточенным как бритва ножом. — Че тварыш, э?! Хоть панимаиш, с кем… Акх!!!

Это он резко выдохнул — Мо, приблизившись на удобную дистанцию, без разговоров надел парня на колено. Парень скрючился, принялся хватать ртом воздух и хотел было завалиться прямо в грязь, но Мо подхватил его под руку и двумя увесистыми пинками забил в «Ниву».

— Че тварыш, с-с-сука! — раздалось из «Нивы»: парень слегка отдышался и показал, что моральный облик его пока что в норме. — Да вас всех — на куски! Слыш — на куски… Пррхх!!!

Мо впечатал локоток под диафрагму крикуну и, пока тот заходился в удушливом спазме, достал из кармана куртки катушку со скотчем.

— Оно кричит, — меланхолично продекламировал Мо, заматывая руки пленника и для преодоления сопротивления бия его кулаком в пах. — Оно думает, что имеет вес в этом мире. Оно считает, что живет. Оно заблуждается. Потому что оно — давно труп. Иншалла…

Мо — палач команды. Он всегда добровольно берет на себя самую неблагодарную работу, требующую больших психоэмоциональных затрат. В принципе каждый член команды может допросить пленного в режиме «Б» и при случае привести в исполнение вынесенный тут же, на месте, приговор. Канули в Лету те времена, когда парни угрызались муками совести, прежде чем лишить жизни пленного, ставшего нежелательным свидетелем. Потому что за годы работы в ЗОНЕ сформировался нерушимый постулат: те, кто противостоит команде, конченые ублюдки и мрази, которые до сих пор живут лишь ввиду какого-то чудовищного недоразумения. Но, в отличие от соратников, Мо делает свою работу с удовольствием. У него своеобразное психическое отклонение, приобретенное ввиду трагических обстоятельств. В обычном режиме данное отклонение никак не проявляется. Оно становится очевидным только в том случае, если в руки Мо попадает ВРАГ…

Пару слов о природе психического отклонения, которым страдает Мо. Как вы уже знаете, Сагир Мухаметшин прослужил год под предводительством Сыча. В одном из боев ему оторвало осколком мины три пальца на правой руке. Парня комиссовали, и он отправился в родную Казань, чувствуя себя как минимум героем войны.

Но родные и близкие быстро убедили Сагира, что он вовсе не герой, а в каком-то смысле даже предатель братьев по вере, поскольку сражался «а стороне кяфиров против правоверных мусульман. Особенно преуспел в этом отец — очень набожный человек, школьный учитель татарского языка. Целый год Сагир болтался без дела, переживая сильнейший душевный кризис, который вылился в острое желание искупить вину перед сородичами и истинной верой. В конечном итоге бывший спецназовец поступил в медресе и прилежно учился два года — парень башковитый, начитанный, учителя прочили ему блестящую карьеру на религиозном поприще.

А в начале 1999 года в семью Мухаметшиных пришла беда. Двух младших сестер Сагира — четырнадцати и шестнадцати лет, которых мать отвезла на зимние каникулы к родственникам в Минводы, похитили люди одного из чеченских полевых командиров и потребовали за девочек выкуп: пятьсот тысяч долларов.

Сумма для небогатой семьи учителя была просто фантастической — Мухаметшины не могли собрать и десятой части того, что требовали похитители. Переговоры длились довольно долго и зашли в тупик. Тогда, желая «стимулировать» родственников для более успешного сбора денег, похитители устроили представление. Негодяи зверски изнасиловали девочек перед видеокамерой и отправили кассету родителям, пообещав, что так теперь будет ежедневно, пока не получат выкуп.

В мусульманской семье проблемами занимаются мужчины — так повелось от века. Но по нелепой случайности мать Сагира получила посылку, когда мужа и сына не было дома. Посмотрела кассету и… скончалась от обширного инфаркта.

Потрясенный горем отец решился на отчаянный шаг. Вооружившись нехитрым набором слесарных инструментов, он как-то вечером забрался в дом своего бывшего ученика — одного из известных криминальных авторитетов, и попытался вскрыть сейф, вмонтированный в стену кабинета. Сейф был под сигнализацией. Ворвавшаяся охрана застрелила незадачливого вора…

Похоронив отца, Сагир продал квартиру, выкупил у знакомого убоповца кассеты похитителей, находящихся в разработке, и немедленно отправился в Стародубовск.

Пробравшись в те места, где ему ранее приходилось работать с Антоном, Мо пересек границу, вошел в первый попавшийся чеченский дом и, легко обезоружив схватившегося за автомат хозяина, объявил, что берет всех в заложники.

Требование было одно: найти людей, которые похитили сестер, и уговорить их на обмен. Иначе — смерть всем мужчинам, находящимся в доме.

В доме были четверо мужчин: сам хозяин, двое его сыновей — рослые юноши с начинающими пробиваться усами — и забредший на огонек двоюродный брат хозяина по матери. Сагир забрал имевшийся в хозяйстве «УАЗ», запасся провиантом и, прихватив с собой сыновей и брата хозяина, указал место, куда тому следовало через пять дней привезти похищенных девочек.

— Иначе — всем смерть…

Через пять дней отец юношей явился к Сарпинскому ущелью — здесь, в скальных пещерах, Сагир скрывался со своими заложниками. Опустив глаза, чеченец сказал, что он нашел людей, похитивших сестер Сагира. Но… девочки мертвы. Вскоре после того, как над ними надругались, они повесились на решетке камеры, в которой их содержали. Их похоронили на общем кладбище под Урус-Мартаном, они же ведь мусульманки, поэтому…

— Спасибо, можешь не продолжать, — прошептал Сагир. — Ты сделал все, что мог…

— Теперь мы можем идти? — несколько приободрился посланец.

— Нет, не можете, — Сагир покачал головой и снял автомате плеча. — Некуда вам идти…

Примерно через неделю команда Сыча, готовя очередную акцию в ЗОНЕ, обнаружила Мо все в том же Сарпинском ущелье. Тепло было, июль благоденствовал на дворе. Вернее — на скалах он благоденствовал.

А под скалами было нехорошо. Мухи роились в великом множестве, вонь стояла несусветная. Четыре отрезанные головы покоились в ровной шеренге, трупы валялись поодаль. Изможденный Мо сидел на корточках перед головами, перебирал четки и сиплым шепотом читал молитвы…

…Экипаж Джо прибыл минут через пятнадцать. Этого времени Мо вполне хватило, чтобы клиент, что называется, дошел до кондиции.

— Ага, тут уже Мо потрудился… Гриппует? — участливо поинтересовался Джо, подходя к «Ниве» и с любопытством рассматривая Ваху. Пленный и в самом деле выглядел неважно: в лице ни кровинки, по щекам текут крокодиловы слезы, залепленный скотчем рот искажен мучительной гримасой, через небольшое отверстие, проделанное в скотче для облегчения общения, прорываются хриплые вздохи, полные боли, взгляд исполнен невыразимой муки.

— В жопу трахали? — уточнил Джо, переведя взгляд на приспущенные штаны пленника, успевшие до колен пропитаться кровью. — Или месячные?

— Геморрой удаляли, — пояснил Антон, делая знак Мо, чтобы перебинтовал пленного и надел на него штаны. — Без наркоза, естественно, — откуда такая благодать по нонешним временам… А когда удалили, оказалось, что это был совсем не геморрой. Вот ведь незадача!

— А поначалу, наверно, воображал себя горным орлом, — предположил Джо. — Гордым до жопы и всемогущим. Стращал, наверно, что всех на кусочки порежут… А?

— Ну естественно, — кивнул Антон. — Все они пыжатся поначалу… Пока Мо яйца на фарш распускать не начнет. Поехали — он рассказал все, что знает. И даже больше, по-моему…

Чабанская точка Абая располагается в живописном распадке на окраине Стародубовской области. Вокруг разбросаны небольшие березовые рощицы, смородиновые полосы, окаймляющие заливные луга, которые пришлись по нраву многочисленным чеченским чабанам, осевшим на всем протяжении вдоль границы за последний десяток лет. В километре от распадка пролегала демаркационная линия, жиденько помеченная вспаханной как попало полосой нейтральной территории. Если верить суровому милицейскому генералу, частенько прорезающемуся в эфире, вдоль данной полосы денно и нощно курсируют усиленные патрули и летают вертушки — дабы все подряд воспретить и предвосхитить. На самом же деле глухомань, бездорожье, распутица вечная — какие, к черту, могут быть патрули?

Ваха сказал, что на точке четверо вооруженных мужчин и женщина. Сам Абай — какой-то совсем дальний родственник Беслана Сатуева, жена Абая и трое его сыновей-погодков доармейского возраста. Еще Ваха рассказал, каким образом Ахмед Сатуев производит обмен, когда это происходит вблизи Моздока.

Обычно Ваха берет на почте конверт и звонит на базу в Стародубовск. Оттуда его без лишнего напоминания коммутируют с Ахмедом, где бы тот ни находился. Получив сообщение, Ахмед устанавливает время и место выкупа. Ваха информирует «покупателя», едет к Абаю и предупреждает о том, что Ахмед сегодня пожалует в гости. Абай тотчас же сажает двух сыновей на высоком холме, расположенном неподалеку от распадка, и они все время, до прибытия гостей, ведут наблюдение за окрестностями, используя бинокль. Ваха направляется на указанное место встречи и дежурит неподалеку, поджидая людей Ахмеда. Ахмед прибывает на двух джипах, имея при себе семь-восемь стрелков. Первый экипаж: сам Ахмед, водитель, два стрелка и пленник. Второй экипаж: водитель и трое стрелков. Обе машины направляются на точку Абая. Здесь пленника сажают в подвал, под охрану Абая с сыновьями, а обе машины отправляются к месту встречи.

Место встречи, как наверняка многие догадались, фиктивное. Один экипаж отправляется туда, меняет Ваху и дожидается родственников с деньгами. Встречаются, считают деньги, проверяют детектором, сообщают Ахмеду, что все в порядке, и тотчас же начинают движение вместе с родственниками — якобы на этот раз к настоящему месту встречи. Ахмед в это время находится в нескольких километрах от этого места — поближе к точке Абая. Получив сигнал, он выдвигается на точку, забирает пленника и возвращается обратно. А второй экипаж — «контактеры» — между тем везет родственников по заранее намеченному маршруту, страхуя себя таким образом от возможных засад, коль скоро «покупатели» оказались чересчур хитромудрыми и озаботились выставить таковые.

Но обычно родственникам не до засад — им бы пленника получить, какой угодно ценой. На одном из участков маршрута, по которому двигаются «покупатели» за машиной «второго» экипажа, откуда-то из кустов, как черт из табакерки, выскакивает джип Ахмеда, и уж здесь мгновенно производится расчет. В считанные минуты.

Схема довольно громоздкая и, как может показаться с первого взгляда, изобилует лишними деталями. Но она неоднократно отработана и достаточно эффективна — осечек пока не было…

…Точку взяли без особых эксцессов. Не доезжая с полкилометра, вытряхнули на ходу Мо и Севера, вооруженных ВСК-94.[19] Снайперская пара рассредоточилась на противоположных склонах распадка, взяв под огневой контроль двор усадьбы. Четверо волкодавов-кавказцев в этот момент были заняты тремя приближающимися машинами: хрипло лаяли у калитки, наваливаясь передними лапами на изгородь из штакетника, опоясывающую усадьбу, — вот-вот перемахнут и устроят всем по первое число!

— Во дворе четверо, — доложил по рации Север. — Все со стволами. Большой к калитке пошел. Трое поменьше рассредоточились: двое за кошарой, по углам, третий — за домом. У меня в секторе — те, что за кошарой. За домом — не мой.

— За домом — мой! — тотчас же поспешил сообщить Мо. — И хозяин — мой.

— Как руку подниму — убираете собак, — приказал Антон, выходя из машины и переводя автомат в положение для стрельбы стоя.

— Зачэм прищол?! — зычно крикнул здоровенный бородатый мужлан с карабином, подходя к калитке и наводя ствол на Антона — видимо, тот самый Абай. Вид знакомой «Нивы», возглавлявшей колонну, его нимало не смутил — он даже глазом не моргнул, рассмотрев за рулем страдальца Ваху.

— Вот так ни хера себе — кавказское гостеприимство, — пробормотал Антон, осторожно поднимая правую руку вверх. Да простит нас Общество защиты животных!

Плюх! Плюх! Плюх! Плюх! — волкодавы, предсмертно провизжав, чуть ли не синхронно повалились наземь. Снайперы поразили цели с первого выстрела — с такого расстояния это совсем несложно.

Абай втянул голову в плечи и принялся озираться, поводя по сторонам стволом карабина: бородатая личина его выражала крайнюю степень недоумения. Откуда что берется?

— Точка окружена! — заорал Антон, укрываясь за «Нивой». — Твои сыновья сидят за кошарой и за домом — мои люди в них целятся. Считаю до десяти! Все должны выйти сюда, положить оружие, отойти на пять шагов и — руки за голову! После счета «десять» — огонь на поражение! Раз!!! Два!!!

На счете «десять» четыре карабина были хозяйственно прислонены к изгороди — не в грязь же бросать, оружие как-никак! — а Абай с сыновьями стояли, как было велено.

Связав хозяев стропой, произвели обыск, пользуясь подсказками Вахи. Мо, прибыв во двор, как заботливый гид, следовал за своим подопечным и ласково спрашивал, где что находится. Ваха незамедлительно отвечал. В этом аспекте у них с Мо установилось большущее взаимопонимание!

— Ничего особенного на точке не было, так, обычные нохченские «затарки», привычные для каждого, кто хоть единожды принимал участие в так называемой «зачистке».

С тыльной стороны дома — навес, под навесом короб с углем. Короб легко отодвигается в сторону, открывая ступеньки, ведущие в подвал. В подвале три камеры: двери железные, с настоящими «кормушками», как в обычном СИЗО. В одной из камер — четверо обросших наподобие Эдмона Дантеса типов, обряженных в какие-то неописуемые лохмотья. Все славяне. Безучастные лица, ничего не выражающие глаза, жмутся друг к дружке…

— Мир — дружба — свобода! — торжественно провозгласил Джо. — Российская армия объявляет вас свободными!

— Вчера хлеба не давали, — робко напомнил один из рабов — самый старший, судя по виду. — Нет-нет, мы не настаиваем… может, просто забыли?

Джо и Антон обескураженно переглянулись. Не верят. Свобода — это слишком странно…

Проведя краткую разъяснительную беседу, рабов пока оставили на месте — до окончания акции. Бородатые мужики не поверили ни единому слову: подобострастно кивали, натянуто улыбались и, кажется, вздохнули с облегчением, поняв, что их пока никуда тащить не собираются.

— Я понимаю — в Урус-Мартане, — желчно буркнул Джо, покидая подвал. — В Чечне вообще… Но тут же — Стародубовская область, Россия! Это что такое, а?

— Не заводись, — поправил соратника Антон. — Нам еще работать… В доме — подполье. Если залезть в него, ни за что не догадаешься, что за стенкой подвал с камерами — сделано с умом.

В подполье обычный схрон: два оружейных ящика, внутри в промасленной бумаге — небольшой арсенал. Четыре «Мухи», двенадцать гранат «Ф-1», четыре АКМС, два цинка патронов 7, 62.

— Кто с мечом к нам придет — от меча и погибнет, — заметил Антон, указывая на «Мухи». — Джо, прихвати-ка парочку — используем…

По окончании обыска Ваху, двух сыновей Абая и его жену заперли в одной из свободных камер подвала. Часовым по охране заключенных назначили Мента. Специально в присутствии Абая Антон официальным тоном проинструктировал часового:

— Если Абай будет вести себя не правильно, я скажу по рации: «Джихад». Получив эту команду, ты немедленно бросишь в кормушку две гранаты и потом добьешь из автомата тех, кто останется в живых. Вопросы?

— Может, сразу, чтоб не мучились? — проявил инициативу Мент, с удовольствием наблюдая, как у хозяина точки темнеют глаза.

— Если все пройдет гладко, я их всех отпущу, — покачал головой Антон. — Слово даю…

После водворения хозяев в темницу Антон произвел расчет по огневым точкам для встречи группы Ахмеда. Члены команды быстро и без суеты пошли размещаться по указанным позициям, а Антон остался во дворе с Абаем и одним из его сыновей.

— Кто ваабще такой, э? — позволил себе возмутиться Абай, заметив, что главарь непрошеных гостей застыл на месте и размышляет. — Щто хочишь, э? Зачэм такой дэлаиш?

— Твоя семья мне не нужна, Абай, — задушевно сообщил Антон. — Мне нужен Ахмед и его пленник. Если ты будешь вести себя правильно, твоя жена и дети не пострадают. Если будешь дурить — ты слышал, какое распоряжение я отдал часовому. Посмотри по сторонам. Через пару минут усадьба и все подступы к ней будут под полным огневым контролем моих людей. Я тебя и твоего сына развяжу. Вы встретите Ахмеда как обычно. Вот и все, что от вас требуется. Ты меня понял?

Абай кивнул, глядя на нежданного гостя непроницаемым взглядом. Антон достал нож, несколькими движениями избавил Абая и его сына от пут и на всякий случай отошел на несколько шагов. Здоровый, дремучий тип, от такого можно ожидать все, что угодно.

— Щто нам дэлат? — разминая затекшие кисти, поинтересовался Абай, с нехорошим прищуром осматриваясь по сторонам — как будто желая запомнить, где располагаются вражьи стрелки.

— Вам не надо делать лишних движений, — сказал по-чеченски Антон, с удовлетворением отметив, как вытянулись от удивления лица отца и сына. — Вам нужно взять барашка и готовить шашлык. Атс4\хмед удивится, если приедет к тебе в гости и не почувствует запаха шашлыка…

…Ах, как приятно наносит шашлычным дымком! Мангал стоит под навесом, с тыльной стороны дома, где вход в зиндан, а Антон засел в сенцах, у входной двери — но такое впечатление, что шашлык жарят прямо перед входом.

Питались рано утром — и то на скорую руку, всухомять. А тут так пахнет — сейчас бы бросить все к чертовой матери, сесть прямо под навесом, на улице, да пожрать как следует.

— Цель вижу, — докладывает по рации Сало, расположившийся с Севером на чердаке. — Два джипа «Чероки» идут к нам. Мы готовы.

Антон смотрит на часы: стрелки показывают шестнадцать сорок пять. Парни идут с хорошим запасом. Видимо, надеются перекусить и отдохнуть. Ну-ну… Перекусить мы вам, так и быть, выпишем. А насчет отдохнуть — как получится.

— Цель вижу, — докладывает Джо — он и Мо притаились за углами кошары, как это совсем недавно делали сыновья Абая. Неплохое местечко для снайпера и гранатометчика: калитка и ближние подступы — как на ладони. — Мы готовы.

— Абай! Ай, Абай! Иди встречай, — кричит по-чеченски Антон, приоткрывая дверь. Топнув ногой по крыльцу, добавляет, понижая голос:

— Разомнись. Скоро уже…

Это он — Барину. Барин сегодня не стреляет. Он под крыльцом сидит — пришлось для этого выломать сбоку все доски. Задача Барина: убрать заложника из сектора снайперов и сохранить его до конца акции.

В конце распадка показались джипы. Абай подходит к калитке, снимает проволочное кольцо с одного из столбов и оттаскивает целый пролет изгороди в сторону. Добро пожаловать, гости дорогие.

Антон оставляет между дверью и косяком микроскопическую щель для наблюдения и примеряется, как будет выскакивать во двор. Вроде бы ничего. Вот только дверь тяжеленная, из дуба — открываться будет медленно.

В поле зрения влезает спина младшего сына Абая — как положено по чину, встал сзади отца гостей встречать.

— Эй, парень, — тихо окликает его Антон по-чеченски — джипы уже близко, через полминуты подъедут. — Иди за шашлыками присмотри — сгорят!

Абай оборачивается, нервно дергает заросшим кадыком и кивает сыну — иди в самом деле. В глазах хозяина точки легко угадывается смятение. Он опытный, Абай, наверняка достаточно повоевал в первую чеченскую. Прекрасно понимает, что стоит аккурат в пересечении четырех стрелковых секторов и, чтобы выжить, ему сейчас понадобится совокупный запас везения, отпущенный на год вперед всему чеченскому ратному люду.

Сын Абая уходит за дом. Джипы уже на подъезде. Интервал между ними метров десять, не более. Это плохо. Заедут почти одновременно и спешиваться будут скопом. Это значительно осложняет задачу.

Передняя машина заезжает в ограду и останавливается метрах в семи от крыльца. Второй джип во двор не едет — поворачивает налево и начинает притормаживать рядом с оградой.

Антон горячо благодарит всех подряд военных богов. Спасибо, военные! Дай вам ваш начальник всего самого-самого…

Из передней машины выходит одетый в хороший «комок» бородатый мужлан — такой же упитанный и здоровый, как Абай. Распахивает руки для объятий и идет к хозяину точки. На правом плече висит стволом вниз «Кипарис»[20] с глушителем и откинутым прикладом.

Это, судя по всему, и есть Ахмед. «Кипарис» — игрушка не для регулярного боя, брать ее на акцию может себе позволить только начальник, уверенный в своих стрелках, вооруженных чем-нибудь поосновательнее.

Одновременно из первой машины высаживаются еще четверо: спереди — водила, сзади — двое стрелков с АКМС, которые тащат с собой худющего-мальчишку с завязанными глазами. Это Шамиль — тот самый заложник, из-за которого и завязался весь сыр-бор.

Они успевают сделать три-четыре шага к дому — в этот момент второй джип окончательно останавливается и все его четыре двери распахиваются. Пора.

— Хо!!! — отчаянно орет Антон, пиная изо всей силы дверь и выскакивая на крыльцо.

— Пшшш!!! — стартуя из-за дальнего угла кошары, противно шипит «Муха». На какой-то миг вся компания застывает на месте. Вот он, тот самый превалирующий момент, который внезапное нападение дарит атакующим. В этот момент делается восемьдесят процентов победы, потому как даже самые опытные бойцы какое-то ничтожное время пребывают в ступоре — до тех пор пока не включатся наработанные боевые автоматизмы.

Одновременно с «Мухой» из-под крыльца стартует Барин. «Муха», естественно, быстрее, но Барин — гораздо ближе. Чудовищным прыжком он преодолевает небольшое расстояние от крыльца до троицы с заложником и с размаху падает на мальчишку, вырывая его из рук конвоиров и отшвыривая под джип.

Ба-бах!!! — реактивная граната вламывается через лобовое стекло в салон второго джипа и рвется с оглушительным грохотом. Одновременно раздаются слабые шлепки с крыши и из-за ближнего угла кошары — работают снайперы.

Все это происходит за те считанные секунды, пока Антон выскакивает из дверного проема и бежит к Ахмеду с Абаем. Есть все шансы взять Ахмеда живьем — если добраться до него раньше, чем он успеет перевести свое оружие в горизонтальное положение. А и успеет — стрелять вряд ли будет: между ним и Антоном — Абай.

Но Ахмед оправляется от шока на удивление быстро. Просто фантастически быстро! Он молниеносно приседает на колено, вскидывает свою скорострельную строчилку и прямо через Абая выпускает по Антону длиннющую очередь во весь магазин. Плевать ему на Абая!

За десятую долю секунды до того, как ствол «Кипариса» начинает плеваться свинцом, Антон щучкой прыгает вперед, переходя на кульбит, и, кувыркнувшись, по инерции едет задницей по грязи, финишируя у заваливающегося назад Абая, почти пополам перерезанного очередью.

Абай медленно падает, перевалившись через Антона. подошвы его сапог остаются у наибольшего волкодава ЗОНЫ на плечах. Наверно, это жутко гротескное зрелище — если смотреть анфас. Но анфас может смотреть лишь Ахмед, а ему сейчас не до этого.

У Ахмеда пустой магазин. Палил от души, цель была очень близко — не верил, что промажет. Ахмед выщелкивает пустой магазин, рвет из «разгрузки» полный — и застывает как вкопанный, поймав гибельный взгляд уставившегося ему в лицо вражьего ствола.

— Очень приятно, — от души бормочет Антон, аккуратно простреливая Ахмеду правую руку. Главарь похитителей громко кричит от боли, роняет оружие и сгибается в три погибели. Хороший воин, но на боль — слабый. Дед чеченский тогда, у брода, продолжал воевать с размозженным плечом. А этому пуля попала в мякоть — и сник.

— Ложись, падла, и не дергайся, а то башку прострелю, — рекомендует Антон, вставая, пинком отбрасывая в сторону Ахмедов «Кипарис» и осматриваясь.

Вот и все, собственно. Пока он тут барахтался с Ахмедом, снайперы сделали свою работу. Жирно чадит продырявленный джип за оградой — рядом валяются два горящих трупа. Однако не померли сразу, когда граната рванула. Пришлось снайперам достреливать.

Водила Ахмеда — готов. Конвоиры, что тащили заложника, валяются в грязи и хрипло орут от боли — им прострелили плечи. Плечи — это Мо. Это он старается для финального акта, бережет материал.

— Все, все, родной мой… Все уже кончилось… — бормочет Барин, гладя мальчишку по всклокоченной голове, — они так и сидят в грязи, привалившись к джипу.

— Повязку сними, — подсказывает Антон, краем глаза наблюдая, как из-за дома к ним медленно направляется младший сын Абая. Сын впился взглядом в тело отца, шаги его замедляются, губы начинают выплясывать в преддверии горестного «опля. Он бы давно заорал, но во дворе — враги. Нельзя показывать свою слабость. А потом еще неизвестно, как собираются враги поступить с ним и его семьей.

— Что? — не сразу соображает Барин. — Не понял? — Повязку с Шамиля сними, — рявкает Антон. — Руки развяжи! Чего расселись? Давай — приведи его в порядок и шашлыком покорми. Давай — быстро!

От своих позиций подтягиваются бойцы. Север и Сало слезают с крыши, Джо и Мо идут от кошары, пытливо всматриваясь в лежащие в грязи трупы.

— Сколько петель? — издалека интересуется Мо.

— Ваха, Ахмед, вот эти двое, — Антон указывает на конвоиров с простреленными плечами. — Итого четверо. Давай, бери Севера — занимайтесь. У вас часа полтора, не больше.

— Все, пошел, — Мо хватает Севера за рукав и тащит его к хозяйственному сараю. Север упирается — он многозначительно показывает за угол: неплохо, мол, сначала подкрепиться шашлыком, а потом уже вкалывать.

— У тебя аппетит не пропал? — Антон тыкает пальцем в сторону дымящихся трупов.

— Какой аппетит! — возмущается Север, направляясь за угол. — Просто жрать охота!

Остальным членам команды жрать уже неохота. Они пожимают плечами: Север — это второй Лось. Был такой робот в команде — как постреляет, сразу жор нападает.

— Ладно, ты организуй тут все, — обращается Антон к Барину, показывая большим пальцем через плечо:

— Сына Абая — в подвал, этих ублюдков — в подвал. Их сразу в отдельную камеру, к ним — Ваху и Ахмеда. Ахмеда перевяжите. Шамиля умой и покорми шашлыком — только не очень, сразу много нельзя. Остальные пусть помогают Мо. Так… А мы с Салом прокатимся на бандитской тачке во-о-н на тот холмик. Свяжемся с полковником, а то он там извелся весь. Сало, поехали…

…Полковник прибыл едва ли не через час после доклада — по всей видимости, гнал свой «Лендкрузер», не выбирая дороги. Зия Дебирович и его брат, не разобравшись в ситуации, сразу бросились к выложенным во дворе рядком трупам и стали всматриваться в мертвые лица, светя припасенными фонарями. Никаких причитаний и воплей — молча, стиснув зубы. Мужики, одним словом.

— Мать твою… — коротко ругнулся полковник и, уцепившись взглядом за спускавшегося с крыльца Антона, рявкнул:

— Где?

— В сортире, — Антон указал на притаившийся в углу двора сортир и виновато пожал плечами. — Мы его мясом покормили. А он — три недели на хлебе и воде. Ну и…

— Чего вы там — с трупами? — гаркнул полковник, с заметным облегчением переводя дух. — Я же вам сказал — живой он, все в порядке!

А от сортира уже ковылял вприпрыжку Шамиль. Вот тут вся выдержка отца как будто испарилась — бросился к сыну, схватил в охапку, принялся исступленно тискать, причитать. Затем вдруг бухнулся на колени, обхватил ноги Шамиля и принялся бессвязно бормотать по-аварски.

— Чего это он? — удивился Шведов. — Впервые вижу, чтобы мусульманский мужик — вот так вот…

— Прощения просит, — смущенно потупился брат Балова. — За то, что не сумел защитить. За то, что не был рядом, когда это случилось…

— Вы всех убили? — придя в себя, спросил Зия Дебирович, с каким-то нездоровым интересом глядя на трупы во дворе. — Никто живой не остался, да?

— Четверо, — буркнул Антон и, предвосхищая следующий вопрос, кивнул на трупы:

— Я общался… Тот, кто Шамилю палец резал, — там лежит. Не сохранили. Как-то недосуг было расспросить перед акцией…

— Жалко, — покачал головой Балов. — Ой, как жалко! А с этими четверыми — что?

Шведов успокаивающе похлопал Балова по плечу, нашарил взглядом Мо, поинтересовался:

— Готово?

— В принципе — да, — кивнул Мо. — Сейчас костры запалим, и — можно.

— Берите Шамиля, пошли в машину, — полковник сделал приглашающий жест. — Рассчитаемся. А потом посмотрите, что мы с такими всегда делаем. Вам понравится…

* * *

…Ярко полыхают два сдобренных солярой костра, сложенных рядом со стеной дома. В стене, под самым обрезом крыши, забиты четыре металлических костыля. К костылям прикреплены толстые льняные веревки, каждая оканчивается профессионально сработанной петлей. Внизу стоят пять табуретов.

Сегодня у Мо праздник. Обычно он вешает торговцев живым товаром на парашютной стропе. Стропа хороша для транспортировки — свернул мотком и бросил в багажник, Много места не занимает. Еще стропа хороша тем, что неприметна. У санитаров ЗОНЬ! есть свои приметы и суеверия. Если загодя запасти веревки с петлями, судьба может наказать за самонадеянность; может случиться и так, что вешать будет некого или вообще акция провалится со страшным треском. А стропа многофункциональна: она годится для чего угодно. Застрявшую машину, например, из грязи вытягивать.

Но стропа значительно уступает веревке по эффекту воздействия. Лиходей, повешенный на стропе, умирает практически мгновенно. Стропа давит быстро и безболезненно, кроме того, у человека, удавливаемого стропой, зачастую ломаются шейные позвонки. А похититель, подвешенный на толстой веревке, будет умирать мучительно долго…

Мо радуется. Спасибо Абаю — хозяйственный нохча. Все в хозяйстве имеется: рабы, дрова, соляра, костыли, веревка…

Мент и Север поочередно вытаскивают из подвала плененных бандитов. Глаза завязаны, руки скручены за спиной — вприпрыжку подтащили к табурету, взгромоздили, сунули голову в петлю, затянули, чтобы не выскользнул ненароком… Теперь никуда не денется.

Таким образом в течение нескольких минут доставляют на место казни всех четверых. Снимают повязки. Ваха еле держится на ногах — плохо ему. Тужится изо всех сил, чтобы не рухнуть, начинает раньше времени задыхаться. Север вынужден придерживать его до окончания церемонии. Остальные, осознав, что с ними собираются сделать, приходят в неописуемый ужас. Двор оглашается страшными криками, стонами, мольбами о пощаде.

Идея насчет фарса с повешением целиком и полностью принадлежит Мо. В свое время он популярно объяснил остальным членам команды, что значит для истинного мусульманина — быть повешенным.

Воину ислама, чтобы угодить в рай, необходимо принять смерть от железа или как минимум геройски умереть в бою. По мусульманским канонам, вешают только самых конченых негодяев, чьи преступления перед аллахом настолько ужасны, что они не заслуживают права на милосердие. Тот, кого повесили за шею, обязательно попадает в ад…

Мо с минуту коротко говорит по-русски: перечисляет, в чем повинны приговоренные к смерти. Затем надевает белую шапочку, берет в руки четки и начинает громко читать молитву. Барин, выбрав удобный ракурс, бесстрастно фиксирует происходящее на пленку.

Это тоже давно отработано. Потом с этой кассеты сделают несколько десятков копий и различными путями запустят в ЗОНУ. Пусть смотрят. Разумеется, это далеко не самый прогрессивный метод воспитательного воздействия, но Саид, например, говорит, что впечатление производит довольно сильное. В том числе и на тех, кого это касается. Пусть думают…

Мо читает молитву. Собственно, это даже и не молитва, а искусно подобранный в соответствии с ситуацией перечень аятов Корана, которые осужденные на повешение нарушили при жизни. Любой шейх, муфтий или просто мулла, действительно понимающий арабский язык, посмотрев эту Затрись, вынужден будет признать, что самодеятельный священнослужитель Мо ни капельки не погрешил против истины. Самосуд — да. Узурпация шариатской судебной власти — безусловно. Но не ложь…

Мо — смертник. Все члены команды — в масках. Мало ли что, вдруг в кадр попадешь. Север вон вообще рядом с виселицей стоит. А Мо — в шапочке. Ему плевать на все — он как-то сказал, что уже давно умер, а здесь, на земле, живет лишь его пустая телесная оболочка…

— Вуалляхху Акбар!!! — заканчивает Мо и делает знак своим помощникам.

Север прекращает поддерживать Ваху, наматывает на руку один конец троса, пропущенного между ножек табуретов. Мент ухватывается за другой конец и тоже наматывает — ножки табуретов утонули в земле, нужно будет приложить немалое усилие.

Раз-два — взяли! Табуреты выпрыгивают из-под ног приговоренных. Хрипы, рывки тел, ужасающая в своей безысходной бессмысленности конвульсивная пляска дрыгающихся ног…

Барин-оператор, не выдержав, на несколько мгновений цепляет фокусом костер. Встретившись с горящим взглядом Мо, поправляется — объектив вновь устремлен на дергающиеся тела.

А Мо, убедившись, что у Барина все в порядке, переходит к последнему приговоренному, оставшемуся стоять на табурете с петлей на шее.

Это Ахмед Сатуев. Под его табурет не пропустили трос. Неужели не хватило? Нет, так задумано. Мо с огромным сожалением смотрит на Ахмеда и оборачивается к Шведову с Антоном, которые пришли пообщаться с главарем похитителей.

— Трое — мало. Четыре — хорошо, как раз для ровного счета. Он точно нам нужен? Или…

Шведов с Антоном смотрят на Ахмеда. Все это время раненный в плечо главарь истошно орал, обещая своим мучителям самые несусветные блага — если сжалятся и оставят ему жизнь. Его никто не слушал — было очень шумно. Так орал Ахмед, что безнадежно охрип. Во взгляде его блуждает сумасшествие, он не верит, что до сих пор еще жив.

— Ослабь петлю, — командует полковник Это к Мо не относится. Такие вещи он не делает. Вот затянуть потуже — с превеликим удовольствием. Антон, тяжко вздохнув, ставит рядом табурет, взбирается на него и ослабляет петлю.

— Чего ты там орал? — флегматично интересуется Шведов. — Неужели ты знаешь что-то такое, что мне придется отсрочить твою казнь?

— Араб, — отчаянно хрипит Ахмед. — Араб!

— Гм… — полковник медленно достает из кармана сигареты, поворачиваясь спиной к стене — повешенные еще дергаются, больно веревка толстая.

— Эмиссар! — хрипит Ахмед, выпучив глаза. — Очень… кхы-кхы… Очень важный человек…

— Только не говори мне, что этот твой эмиссар везет с собой большущий баул с деньгами, — пренебрежительно бросает полковник, глубоко затягиваясь. — Самое большее, что они с собой таскают, — ваххабитский сборник и четки.

— Счета! — хрипит Ахмед. — Он знает счета… кхы-кхы… на которые переводят деньги нашим… кхы-кхы… В России он этим занимается — деньги переводит…

Шведов не просит повторять. Осторожно крякнув, он долго смотрит на Антона. Антон понимает, что сейчас Ахмед дал некую очень важную информацию, которую при других обстоятельствах из него не вытащить никакими пытками — даже такому энтузиасту, как Мо. Но Антон морально устал: неделя напряженной работы, а под занавес — вот этакое… А поэтому он без эмоций кивает Северу с Ментом:

— Снимите ублюдка. Тащите в мой «УАЗ».

— Эх и работенка нам привалила! — возбужденно восклицает Шведов, наблюдая, как соратники волокут Ахмеда к машине. — Потрудимся?

— Обязательно, — Антон на Ахмеда не смотрит. Он неожиданно обращает внимание на освобожденного мальчишку — Шамиля, который вместе с отцом и дядей вышел из машины, чтобы посмотреть на казнь.

Шамиль плачет. В ярких отблесках двух костров хорошо видны блестящие полоски слез, текущих по его щекам. Три недели эти ублюдки издевались над ним и причиняли огромное горе его родственникам. Но сейчас он плачет. Не готов мальчишка к такому зрелищу…

Глава 8

Все беды мира…

…Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, дабы они не попрали его ногами и, обратившись, не растерзали вас…

Священное Писание

Сергей и без маминого совета воспринял случившееся с отцом как какое-то недоразумение. Одаренный вундеркинд, погруженный в свои юношеские проблемы, он был далек от дел фирмы, как, впрочем, и от многих проблем насущных — все как-то не было повода озаботиться, maman не подпускала к реалиям бытия.

— Производственные издержки, — снисходительно объяснил он одноклассникам и с ленивой гордостью посвященного добавил:

— Очередной «наезд». Не поделили, как обычно, чего-то. Ничего, предки разберутся. И не в таких переделках бывали…

Школа, по новомодному поветрию, была частная, с углубленным изучением английского языка, в классе — девять человечков из сильно обеспеченных семей, примерно так же далеких от всех мерзостей этого мира, как и Сергей: папы-мамы ограждали до поры, по мере возможности стараясь оттянуть тот момент, когда дите придется знакомить с правилами современной борьбы за существование. Интернет на полную катушку — до цветных глюков, спортивные клубы, клубы по интересам, музыкальные тусовки в элитарных заведениях, длительные экскурсии в Европу и дальше: растет новое поколение управленцев и деловаров для демократической страны, не обремененное пережитками социалистической эпохи и частым соприкосновением с бандитской действительностью. Поколение, которое считает зарплату в двести баксов за неделю — нищенской, а информацию о существовании военных, учителей, врачей и иных бюджетных рабов, семьи которых умудряются выживать на шестьдесят долларов в месяц, воспринимает не иначе как неудачную шутку. Золотая молодежь…

По окончании занятий Сергей минут пять гулял на стоянке возле своей машины, сосредоточенно решая глобальный вопрос из серии: «куда пойти обедать». Домой неохота — maman в трауре, настроение испортит. В клубном ресторане сегодня по случаю четверга дрянной суп дня — уха из стерляди, никаких грибов, рыбные же блюда на второе. Можно, конечно, заказать мясо и грибную солянку, но мэтр обязательно стуканет маме — еще один повод для окончательной порчи настроения. В папин клуб «Охотник» по той же причине не стоит — maman почему-то не нравится, когда он бывает там один. «У Максима» на Ленинградском — в принципе можно: демократично, пристойно, но там сейчас битком плебса, придется общаться…

Сергеев водитель Николай уже отобедал: сидел за рулем «Хендая», сосал зубочистку и с известной долей настороженности наблюдал за юным хозяином. Отчего настороженность? Мать запрещала Сергею садиться за руль в городе — вот что. За городом — пожалуйста, сколько угодно. А мальчишка рулил очень прилично, от отца унаследовал страшную любовь к быстрой езде и частенько маменькин запрет нарушал. Теперь Николай был занят примерно тем же, что и Сергей: сосредоточенно соображал, как поступить, если мальчишка опять попросится за руль. Отказать — конфликт, испорченное настроение, мелочные придирки (характером вундеркинд, унаследовавший папину стать, целиком пошел в маму), понукания и так далее. Уступить — хозяйка узнает, живьем сожрет. Вот сиди тут и соображай, как быть…

Тут очень своевременно возник на горизонте обаяшка Ибрагим. Подрулил к выезду со школьной стоянки на своей непритязательной «десятке» белого цвета, приветливо расплылся в улыбке, крикнул через весь двор:

— Падай ко мне — в одно хорошее место еду! Шашлык, люля, зелень, пити, пиво из бочки, два грузина все время анекдоты рассказывают, народу совсем мало! Падай!

Николай и Сергей синхронно вздохнули с облегчением — Ибрагим разом избавил обоих от необходимости решать дилеммы.

— Куда и во сколько подъехать? — поинтересовался Николай, в то время как Сергей чуть ли не вприпрыжку припустил к ингушской машине — любил мальчишка общаться с Ибрагимом, нравился тот ему своей удалой бесшабашностью и какой-то веселой разбойностью. А в детали недавнего происшествия maman, разумеется, сыночка посвятить нужным не сочла — ограждать так ограждать, никаких исключений.

— Никуда не надо — сам привезу, — махнул рукой Ибрагим. — Часа через три будем дома. Езжай в гараж.

— Ну и слава богу, — возрадовался Николай, запуская двигатель и краем глаза наблюдая, как «десятка», приняв на борт строптивого мальчишку, удаляется вниз по улице. — Можно и на Комсомольскую — подхалтурить…

— Заедем на минутку, — сказал Ибрагим минут через пять, сворачивая с шоссе в распахнутые ворота какого-то складского двора. — Маме сюрприз сделаем…

Во дворе негромко рычал «КамАЗ» — фура с архаичной надписью «СовТрансАвто» через борт, задние двери раскрыты, в кузове объемные фанерные ящики, гора стекловаты. Двое здоровенных славян среднего возраста, облаченные в спецовки и обличьем похожие на бывалых грузчиков, завидев «десятку», бросили сигареты, пошли навстречу.

— Выйди на минуту, надо, — попросил Ибрагим и, дождавшись, когда Сергей покинул салон, кивнул «грузчикам»:

— Забирайте.

— Давай руки, братишка, — ласково прогудел один — со шрамом на лбу, вынимая из кармана спецовки наручники. — Будешь хорошо себя вести — не обидим.

— Что-то я не понял, — напрягся Сергей, отступая назад. — Вы чего?

— Они тебя забирают, — сокрушенно развел руками Ибрагим. — Руки — в наручники, ноги скотчем замотают, посадят в ящик и повезут. Там тепло, ты не бойся. Не дергайся — так надо.

— Кому надо? — строптиво подбоченился Сергей.

— Нам надо, — пояснил мужик со шрамом, делая шаг вперед и пытаясь ухватить мальчишку за руку. — Иди сюда, родной, нечего тут…

Шлеп! Сергей поймал руку, продолжая движение «грузчика», ловко вывел его из равновесия и, коротенько развернув в айкидошном пируэте, с размаху припечатал спиной на утрамбованный снег.

— Хххак!!! — утробно выдохнул упавший, на миг теряя сознание. Его напарник не замедлил подключиться к борьбе — подскочив сбоку, мертвой хваткой вцепился в отвороты куртки развитого не по годам школьника, сильной подсечкой пытаясь сбить его с ног. Школьник изловчился пнуть второго коленом в пах, тот охнул, согнулся, выпячивая зад, они неловко закружились на месте, выбирая удобный момент для броска — бить неудобно, руки заняты.

— Цццэхх! — недовольно выразился Ибрагим, приближаясь. — На! — улучив момент, он качнулся вперед и увесисто навернул Сергея кулачищем по затылку.

Мальчишка обмяк, выпустил ударенного в пах и мягким кулем осел на снег.

— Тоже мне, воины ислама! — возбужденно цыкнул сквозь зубы Ибрагим. — Чему вас учат, э? Вяжите — руки, ноги, морду, где рот, нос только оставьте. Да побыстрее — время идет…

* * *

…На этот раз встреча происходила у Ирины дома. Тет-а-тет, без свидетелей, в обстановке, которую при других обстоятельствах можно было бы назвать интимной.

Минуло двое суток с того момента, как позвонил Ибрагим и объяснил, что Сергей «в хорошем месте». В хорошем, надежном, укромном… И если Ирина кому-нибудь заикнется о случившемся, неважно — в милицию, друзьям, родителям, — парню будет очень плохо. У нас везде свои люди, повсюду следят, контролируют, сразу все узнаем…

Эти двое суток для Ирины выпали из общепринятой СИ — они растянулись в вечность. Сказать, что в душе матери царил ад, значит прибегнуть к тривиальному штампу. Ад — это где котлы, кипящая смола, орущие грешники, черти, в общем — шумство великое и вселенские муки. Ничего такого у нее в душе не царило: все выгорело дотла, осталась обожженная пустыня, покрытая слоем бурого пепла, вакуумная пустота и непроходящая пульсирующая боль. Сын, сынуля, кровинушка… Господи, за что же это все?!

Ирина сидела на диване, сложив руки на коленях, и немигающим взором смотрела в пустой экран телевизора. Ибрагим, по-хозяйски развалившись в кресле, орудовал «лентяйкой» — перематывал на начало кассету, с содержанием которой собирался ознакомить хозяйку дома…

За эти двое суток Ирина, знавшая о киднепинге лишь понаслышке, впопыхах, сгоряча, предприняла ряд неверных шагов и успела в полной мере раскаяться в содеянном.

В органы, разумеется, сообщать не стала — особой надежды на оперативность и расторопность сотрудников не было, кроме того, никто не мог поручиться, что у похитителей в соответствующих структурах не сидели свои люди. Родителей оповещать пока что воздержалась: ситуация зыбкая, никакой ясности, требования не предъявляли — раньше времени впечатлительных стариков тревожить не стоит.

Посовещались в своем кругу: Назарян, Лева, начальник СБ Вася Петров. Назарян — быстрый олень — думал недолго: пошушукался с Васей, сделал пару звонков, набормотал чего-то скороговоркой и заверил Ирину: «Не волнуйся — все утрясем. Это мы быстро…»

Утрясали по отлаженной схеме «баш на баш». Вася взял пятерку своих хлопцев и прокатился к ингушу домой. Оного ингуша не застали — тот жил один, холостяковал, мог отсутствовать сутками. Ничтоже сумняшеся Вася дал команду аккуратно взломать дверь ингушского жилища и, оставив там в засаде троих секьюрити, поехал с двумя парнями в общежитие мединститута.

Адила взяли легко и безболезненно: по вечернему времени парень сидел у себя в комнате с какими-то двумя «казбеками» и безобидно покуривал травку. Вежливо вызвали на улицу — пообщаться, слегка помяли, чтобы не тратить времени на объяснения, завязали глаза, увезли за город, на дачу к Назаряну, и посадили в подвал, приставив охрану.

В десятом часу вечера в офис звякнул Ибрагим — быстро информация прошла, хорошо агентура работает. Поинтересовался веселым голосом, за что так невзлюбили молодого ингуша.

— У тебя есть два часа, чтобы вернуть Сергея, — без обиняков выдвинул ультиматум Назарян. — Сейчас девять двадцать пять. Пять минут — зазор. Если в одиннадцать тридцать мальчишка не будет сидеть в офисе, труп твоего племянника найдут у тебя на квартире. И, естественно, в тот же момент на тебя начнет охоту как минимум взвод профессионалов. У них будет одна задача — немедленно убить тебя по обнаружении. Ты меня хорошо понял?

— Взвод профессионалов — это Вася Петров со своими толстыми бычками? — насмешливо уточнил Ибрагим. — Тогда я могу спокойно гулять по Красной площади. А насчет Адила… Знаешь, дорогой, я тут немножко обманывал Сашу, совсем немножко… Адил мне никто. Так, знакомый, которого попросил помочь за маленькие деньги. Жалко будет, конечно, если вы его замочите. У его семьи будет траур. Надеюсь, он умрет, как мужчина. Вы его сразу помойте и в ковер заверните, чтобы мне не возиться, ладно?

— Ублюдок, — проскрежетал Назарян. — Чтоб ты сдох, сын ишака!

— А Сергей уже далеко, — невозмутимо продолжал Ибрагим. — Люди, которые им занимаются, его уже просто так не отдадут. Это их бизнес. Я тут вам кое-что пришлю, вы посмотрите и сделайте выводы. И это, которое я вам пришлю, обязательно Маме покажите. Обязательно! Дай-ка ей трубку.

— Ты покойник, ублюдок!!! — грозно воскликнул коммерческий, нажимая кнопку отбоя. — Совсем оборзел, отморозок…

Посылка не замедлила прибыть: спустя минут двадцать какой-то мальчишка славянской внешности притащил в офис пакет с кассетой и пояснительной запиской. Вася Петров мальчишку накоротке допросил, но ничего хорошего из этого не вышло: какой-то дядька остановил на улице, дал пакет, сто рублей, попросил доставить. Отпустили…

На кассете была запись минут на пятнадцать — три эпизода. Запись дрянного качества, но вполне впечатляющая для не избалованных подобными диковинами представителей столичного света. Какое-то мрачное помещение, толстый дядька в углу, связанный, опухший от побоев. Злыдень в маске бьет дядьку, тыкает ржавым кинжалом в разные места, ругается с сильным акцентом, обещает, что дядьке отрежут руку и отправят родственникам, если они не уплатят сто тысяч долларов.

Второй эпизод: тот же дядька с забинтованным обрубком левой руки, злыдень в маске, преувеличенно бодро выражающий надежду, что родственники получили посылку и теперь-то уж поторопятся собрать требуемую сумму. В противном случае дядьке отрежут ногу.

Эпизод номер три: дядька в углу, визжащий от животного ужаса, и два надвигающихся на него злыдня в масках — у одного в руках ножовка по металлу. Не успели собрать сумму? Так посмотрите, как мы будем пилить вашему папе ногу…

— Хватит! — плача, взмолилась Ирина. — Выключите это!

Выключили. Прочитали пояснительную записку. Куча ошибок, но суть вполне исчерпывающа: вот у таких людей сейчас и находится Сергей. Методы опробованы, система налажена, сбоев не было. Будешь вести себя хорошо, ничего с ним не случится. И — в 22.10 будь на телефоне…

В 22.10 позвонили. Вполне цивилизованный и доброжелательный голос, без какого-либо акцента, поинтересовался, кто у аппарата, затем сообщил, что сейчас будет говорить Сергей.

— Мама? Мамочка, я тебя очень прошу — пожалуйста, делай все, как они говорят! — голос Сергея дрожал от сдерживаемых слез. — Это… Это такие люди — они все могут… Я тебя очень прошу, мамочка…

— Хватит, поговорили, — прервал общение цивилизованный голос. — Ирина, ты не дури — и все будет нормально. Счастливо оставаться…

— Фон! — торжественно провозгласил оперативно одаренный Вася Петров. — Есть особая примета! Есть… Разговор состоялся на слабеньком фоне работающего на холостых оборотах двигателя. Двигатель очень похож на камазный — уж я в таких вещах разбираюсь. И одновременно был какой-то гулкий резонанс — как при наличии определенного объема. Значит, Сергея везут в кузове «КамАЗа» — фуры. Остановились на обочине, открыли двери, дали поговорить…

Лева с Назаряном посмотрели на начальника СБ, как на конченого идиота, и синхронно покачали головами — неодобрительно этак и одновременно сожалеюще. Из Москвы в разные концы света ежедневно отправляются тысячи подобных фур. Ах, какая восхитительная особая примета! Ай да Вася!

Ирина впала в транс — некоторое время ни плакать, ни говорить не могла, смотрела в одну точку, совершенно не воспринимая, о чем говорят рядом с ней мужчины, обсуждавшие ситуацию.

«Мамочка»… Никогда, сколько помнится, самоуверенный вундеркинд не называл ее так. Maman… papa… с легким оттенком юношеского пренебрежения, вполне соответствующего особенностям возраста. Что они такое с ним сделали, каким образом вогнали в состояние животного страха? Господи, да что же это такое…

— А Адила все-таки отпустите, — Ибрагим не замедлил напомнить о своем существовании, позвонив минут через десять после сеанса связи с Сергеем. — Мальчишка вообще ни при чем. И скажи своим ублюдкам — Назаряну, Петрову, Леве, — если где-нибудь хоть слово пикнут, Сергею будет очень плохо. Ты меня поняла, красавица?

— Поняла, — через силу выдавила Ирина. — Все я поняла. Что вы хотите? Говори, я все сделаю.

— Не торопись, красивая моя, — ласково ухмыльнулся Ибрагим. — Я тебе позвоню, когда надо будет. Ты не переживай — ты только веди себя как следует, меня слушайся, и с Сергеем все будет в порядке…

— Отпустите этого мальчишку, — распорядилась Ирина, не глядя на соратников. — То, что вы его взяли, было большой ошибкой…

Вторая ошибка состояла в том, что Ирина — таки рискнула в тот же вечер рассказать все родителям, хотя планировала сделать это с получением конкретных требований от похитителей.

Родители оказались до того твердолобыми в своей законопослушной самонадеянности, что с Ириной чуть не приключился инфаркт. Никакой самодеятельности, никаких переговоров, а сейчас же в милицию, ГУБОП, ФСБ, прокуратуру — немедля!!! Всех «казбеков» — на 101-й км, зачинщиков изъять и — в «Лефортово», немедля полицейские акции: «Перехват», «Кольцо», «Гастролер», и… и…

Истерично визжала Ирина, с пеной у рта доказывая любимым предкам, как далеки они в своей номенклатурной заносчивости от реалий современного бытия, не в силах сдерживаться, ругала стариков последними словами, объясняя, что у злодеев наверняка в органах имеются свои нештатные соглядатаи, которые тотчас же доложат о любой попытке контакта.

— Всех в бараний рог скрутим!!! — воинственно хрипел отец, вращая налившимися кровью белками глаз. — Депортацию устроим, как в сорок третьем, под корень вырежем…

Отчаявшись достучаться до благоразумия родственников, Ирина свистнула по телефону Леву, чтобы привез кассету, и, когда оную доставили, недрогнувшей рукой продемонстрировала мытарства плененного дядьки.

— Если вы такие твердолобые, знайте — то же самое будет с вашим внуком. Вы его голос не слышали, когда он звонил! Индюки надутые…

И знаете — подействовало. Присмирели родители, повздыхали, поплакали, да и отказались от благого намерения немедля обращаться в органы.

— Мы их достанем, — пообещал папа, глянув на часы. — Далеко за это время они уйти не сумели… — и сделал два звонка по совсем уж резервным номерам, коими предполагалось пользоваться лишь в крайнем случае.

Резервные, в свою очередь, обещали в соответствующем регионе с глубинным пристрастием «шмонать» все подряд фуры, идущие из Центра на Кавказ, — пригодилась-таки Васина особая примета.

А утречком вновь позвонил Ибрагим. Проинформировал Ирину, что он в курсе телодвижений приятелей ее отца насчет организации глубинного досмотра фур, и предупредил:

— Мы тебя за это накажем, красивая моя. Пока не через Сергея — пока… сама увидишь, короче. В последний раз предупреждаю: еще одна такая баловство… э-э-э… одна такая шутка — Сергей будет инвалидом. Жди — я позвоню…

…Ибрагим перемотал кассету и нажал пуск. Какая-то землянка, через узкое зарешеченное оконце скудно пробивается свет. Несколько изможденных пацанов лет восемнадцати — двадцати, одетых в обрывки солдатской формы. Двое молодцев в масках спускаются по каменным ступенькам, хватают первого попавшегося под руку, тащат его на улицу.

Объектив скачет по уровню колен — видимо, оператору дана команда не поднимать камеру выше. Обычная мера предосторожности: чтобы исключить возможность в ходе следственных мероприятий осуществить «привязку» местности, коль скоро такая «чернушечная» кассета попадет в руки оперативников.

Вот объектив подскочил чуть выше и на несколько секунд застыл: под деревом, на снегу сидел связанный Сергей. Лицо бледное, в глазах смертельная усталость и страх. Под глазами «очки» — так бывает, когда бьют кулаком в переносицу, на щеке кровоподтек.

Ирина вскрикнула, подалась вперед.

— Сидеть! — прикрикнул Ибрагим, нажимая паузу. — Все нормально с ним! Долго ехали — больше суток. Устал. И вел себя плохо сначала — маленько его поучили. Сейчас хорошо себя ведет. Все нормально. Смотри дальше…

Объектив плавно переехал на одного из типов в маске. Тип достал здоровенный нож из ножен на поясе, помахивая лезвием, лениво пояснил без какого-либо намека на агрессию:

— Ти зачэм так плохо дэлал, жженьшина? Тэбэ сказал — нэ нада! А ти? Тэпэр за эта — сматры, щто дэлат будим…

Объектив метнулся к пацану в камуфляжных лохмотьях, который лежал на снегу лицом вниз со связанными за спиной руками.

Ребристая подошва ботинка вдавила голову солдата в снег. Отливающее синевой лезвие легло на тонкую шею, покрытую мальчишеским пухом и грязной коростой, — наезд, крупный план — лезвие на несколько мгновений застыло в неподвижности.

— Не надо!!! — дико вскрикнула Ирина, вскакивая из кресла. — Я на все согласна, все, что хотите!!! Останови их!

— Сядь, красивая моя, ты что?! — Ибрагим вновь нажал паузу и с недоумением уставился на женщину. — Сядь, сядь… Это же запись! Это же не это… не прямая тарансляцья… э-э-э… трансляция. Сядь и смотри, уже ничего нельзя сделать.

Ирина села и тупо уставилась в застывший экран. Ничего нельзя сделать… Ничего нельзя сделать… В голове скакала эта безнадежная фраза, все разумные мысли выветрились куда-то, лезли из углов сознания какие-то дурацкие лозунги и постулаты. Ничего нельзя сделать… Семьдесят лет советской власти. Перестройка. Демократия. Несокрушимая и легендарная. ОБСЕ. Мирные инициативы. Менталитет. Интернациональная дружба. Федерализм. Контртеррористическая операция. Ничего нельзя сделать…

Экран ожил. Лезвие пришло в движение. Плечи солдата дернулись в страшном рывке, ребристая подошва крепче вдавила голову в снег, тугой струёй ударила черная кровь, жирными каплями брызнув на объектив…

Ирина прохрипела «Мама!!!» и потеряла сознание…

— Ты сама виновата, — назидательно произнес Ибрагим, приведя в чувство несчастную женщину. — Тебе же сказали — веди себя хорошо, ничего не делай…

— Что вам нужно? — глухо спросила Ирина.

— Теперь условия изменились, — Ибрагим печально вздохнул. — Надо было просто сразу соглашаться, и все было бы нормально. А теперь этим людям платить надо. Они много берут.

— Сто тысяч? — несколько оживилась Ирина. — За того мужика они просили сто тысяч. Прямо сейчас выписываю чек, едем, обналичиваем…

— Сто тысяч! — презрительно скривился Ибрагим. — Они, прежде чем браться за дело, наводят справки о клиенте. Все знают. У того мужика все имущество и бабки его — как раз сто тысяч. Нет, тут так не будет.

— Сколько? Дадим, сколько просят, лишь бы побыстрее. Давай…

— Давать ничего не надо, — оборвал ее Ибрагим. — Слушай внимательно. Фиктивный брак со мной. Есть?

— Да-да, конечно…

— Дальше. Контрольный пакет и эти… э-э-э… корпоративные права — все на меня. Есть?

— Ты сразу говори все, я скажу — да, — покорно кивнула Ирина. — Давай не будем тратить время.

— Саша все на тебя переписал… Все твое имущество:

Квартира, дача, три машины, дом в Ялте, дача в Кисловодске — все перепишешь на меня. Все твои счета переоформишь на меня… Есть?

— Ты нас пускаешь по миру, — с каменным безразличием к судьбе своего состояния заметила Ирина. — Ничего не оставляешь?

— Родители у тебя не бедные, — пожал плечами Ибрагим. — У них огромная квартира — пять комнат на двоих, прокормят тебя с сыном. И Саша не дурак — выйдет с кичи, заработает. А хочешь — брак будет не фиктивный. Любить тебя буду, как королева будешь жить. Зачем тебе этот оболтус? Он же тебя предал!

— Хорошо, я на все согласна… Давай все сделаем сегодня, я тебя очень прошу, — тут в голову Ирины пришла абсурдная некоторое время назад идея, в настоящий момент весьма гармонично вписывающаяся в безысходность ситуации, — она сползла с кресла на пол и, на четвереньках приблизившись к Ибрагиму, обхватила его колени, взмолилась:

— Я знаю — я тебе всегда очень нравилась. Ты всегда меня хотел — я же видела… Хочешь, я буду принадлежать тебе в любое время, когда захочешь?! Ты только сделай все побыстрее, я тебя очень прошу! Хочешь — возьми меня прямо сейчас!

— Не надо мне таких одолжений, — смутился Ибрагим, отстраняя женщину. — Все у нас будет в свое время, не спеши. Это все будет… будет как минимум месяц, раньше не получится. Надо подождать, пока все утрясется со следствием. Развод — брак — оформление, вступление в права — и то придется всем подряд на лапу давать, чтобы сроки скосили…

— Я не переживу — месяц, — плаксиво скривив рот в некрасивой гримасе, прошептала Ирина. — Господи — целый месяц! Мой мальчик там, у этих… этих…

— Да не переживай ты так! — воскликнул Ибрагим, беря Ирину под руки и силком усаживая в кресло. — С Сергеем будет все нормально, я тебе отвечаю. Они так делают, только если клиент себя плохо ведет. Я тебе аллахом клянусь — будешь умницей, ни один волос с его головы не упадет. Его будут держать отдельно, в хорошем доме, с утра до вечера будет видяшник смотреть, шашлыки кушать, фрукты… Вот увидишь, он поправится, когда через месяц вернется. Я тебе отвечаю!

— Точно? — с какой-то идиотской надеждой переспросила Ирина. — Ты обещаешь?

— Ну, конечно, я же сказал! — сверкнув глазами, воскликнул Ибрагим. — Слово мужчины — закон. Ты лучше послушай, что надо делать.

— Слушаю, — с готовностью выдохнула Ирина, вытирая слезы. — Я все сделаю…

…На следующий день позвонил отец.

— Петров просил тебя заехать, — сообщил он. — Прямо сейчас езжай, он все время на даче.

— Что-нибудь… есть? — с затаенной надеждой спросила Ирина. Петров — давний друг отца, генерал КГБ в отставке, папаня того самого оболтуса Васи Петрова, начальника СБ «Иры». Некогда один из сильных мира сего.

Правда, более десяти лет на пенсии — на даче цветы разводит, и тем не менее…

— Ничего нету, — не стал обнадеживать отец. — Но человек бывалый, знает много. Может, чего присоветует. Ты съезди, все равно бездельничаешь…

— Влипли вы — по самую маковку, — резюмировал генерал, выслушав сбивчивый рассказ Ирины и виновато отводя взгляд. Это он — один из резервных номеров, по его просьбе был организован тщательный досмотр фур, который так и не дал результата.

— Надо было не выкобениваться, сразу идти под «Концерн», когда предлагали. Теперь сожрут и косточек не выплюнут. Ты даже не представляешь себе, какие большие люди завязаны на этом бензиновом деле!

— Чего уж теперь, — уныло сказала Ирина. — Посоветуй чего-нибудь, дядь Коль. Ей-богу, с ума сойду…

— Конечно, посоветую — не без этого, — обнадежил генерал. — Значит, в школе сказала, что на месяц в Англию отправляешь. Так?

— Он сказал — сделать так, — пожала плечами Ирина. — Я все делаю, как он сказал. В Англию, к другу по Интернету. Мы можем себе позволить…

— Можете, можете, — недовольно пробурчал Петров. — Заявление на развод подала?

— Подала. Теперь нужно ждать, когда слушание будет. Лева сказал, что можно быстрее оформить, дать кому следует — и без суда…

— Да не суетись, не загромождай деталями! — нахмурился генерал. — Ты по сути, по сути… Пару недель у тебя есть?

— У меня больше есть. Там все сделают без меня, надо будет только сроки выдержать да подписи поставить. Господи, побыстрее бы! С ума сойду…

— Не надо с ума — так ходи, — разрешил генерал и вдруг поинтересовался:

— Он тебя трахнул?

— Ты что, дядь Коль, что за вопрос? — покраснела Ирина. — Тебя это касается?!

— Отвечать! — рявкнул старик, ахнув кулаком по столу — пепельница подпрыгнула. — По существу!

— Нет… нет-нет, ничего такого не было, — нервно прошептала Ирина, съеживаясь под пристальным взглядом сурового собеседника. — Хотя в тот момент я была готова на все, что угодно, лишь бы…

— Значит, какое-то подобие совести у этого козла все же имеется, — удовлетворенно буркнул генерал и доверительно подмигнул:

— Дрянь ваше дело. Стирать вас будут. Всем семейством. Как бы родителей еще не прихватили.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулась Ирина. — Что значит — «стирать»?

— Вы все — нежелательные носители закрытой информации, — простенько объяснил генерал, не вдаваясь в подробности. — Когда такой кусок хапают, всех ненужных обычно стирают. Не хочу тебя пугать — очень может быть, что в вашем случае будет исключение. Очень хотелось бы… Но давай лучше уповать на стандартную схему — стандарты-то чаще происходят. Ингуш обещал тебя любить, жениться по-настоящему… а трахать не стал. Странно это — судя по тому, как ты его описала. Он же от тебя балдеет! По логике событий он должен был тебя прижать к груди, успокоить, осыпать поцелуями и тут же вдуть по самые помидоры. И с остервенением драть прямо на ковре, изнемогая от страсти. Сбылась мечта идиота! А ведь не стал… Значит — что?

— Что значит? — тревожным эхом отозвалась Ирина.

— Значит, ты для него уже покойница, — констатировал генерал. — Труп ты для него. И он не может через это перешагнуть. Как-никак, он был другом семьи целый год. Это тебе не первую попавшуюся славянку в рейде отловить, трахнуть скопом и тут же горло перерезать. У кавказцев в таких случаях появляется некое чувство, похожее на родственные узы. Так что — делай выводы. А будет примерно так: вам с Сережкой — автокатастрофа, когда вы встретитесь после долгой разлуки, а Сашка — в изоляторе вздернется. Это — примерно, может, и как-нибудь по-другому получится…

— Целая армия ментов… Прокуроров. Фээсбэшников. Дивизия МВД… В городе детства, в городе, где я родилась и выросла, где когда-то мои родители занимали высокое положение… — тихо перечислила Ирина, отстраненно глядя в сторону. — В моем родном городе… Какие-то чабаны с задворок империи! Один чабан является владельцем лучшего отеля моего города. Второй чабан является владельцем самой массовой лотереи, не только в моем городе — в России! Третий чабан возглавляет «Концерн». И так далее… Эти чабаны приходят и отнимают у меня все. Более того, собираются после этого, как ты выразился, «стереть» всю мою семью… Я сплю, дядь Коль? Вечером переела мясного, теперь кошмар снится, да? Это что такое, дядь Коль? Ты, генерал КГБ, всесильного некогда ведомства, объясни мне, дурочке, — что это?!

— Ты не заводись, не заводись, — постучал ладонью по столу генерал. — Чабаны — пешки, исполнители, не более. Они бы и шагу не смогли ступить без всесильных покровителей. Это больной вопрос, не нам его решать… А ты представь себя пчелкой.

— Пчелкой? — истерично хихикнула Ирина, доставая из сумочки «Салем». — С полосатым брюшком, с ножками?

— Именно такой вот пчелкой, — подтвердил Петров и нахмурился:

— Ты куришь?

— Ага, закурила. — Ирина подкурила и жадно затянулась. — И запила тоже. Пять по пятьдесят «Арарата», под шоколадку — как с куста. И вполне готова стать чабанской шлюхой… Пчелкой, значит?

— Здоровенный пирог с мясом, семья сидит, обедает, — генерал вынужденно согласился с тотальным падением нравов и перешел к краткой аллегоризации:

— В самый центр пирога садится пчелка — через окно с пасеки залетела. А пирог надо резать — все есть хотят. Пчелка маленькая, она занимает совсем мизерную площадь… но сидит по самому центру, мешает. Хозяйка ее прогоняет полотенцем. Раз махнула, два, три — а пчела все жужжит и возвращается. Она, конечно, полезная, мед приносит — но… пирог ведь стынет! Людей кормить надо. А таких пчелок в крестьянском хозяйстве — тысячи. И что в конечном итоге хозяйка с этой пчелкой сделает?

Ирина покивала — все ясно, отвечать не обязательно. Помолчали. Генерал крутил на столе пепельницу, не пришла ему в голову мысль предложить пепельницу курящей даме, дама эта выросла из пеленок у него на глазах, не положено ей курить вроде…

— Ну и что теперь? — после продолжительной паузы произнесла Ирина. — Что делать, дядь Коль, подскажи? Может, пойти сразу утопиться в Яузе, чтобы не мучиться?

— Не надо топиться, — покачал головой Петров. — Надо бороться. Что делать… У тебя только один выход. Найти место, где прячут Сережку, найти команду профессионалов, чтобы вытащили. Время у тебя есть. Деньги тоже — пока. Мальчишку вытащить, фирму продать с молотка, заняться чем-нибудь попроще. А лучше на пару лет умотать за бугор — пока все утрясется…

— Покажи мне этих профессионалов, дядь Коль! — с жаром воскликнула Ирина. — Все отдам, до копеечки, ничего не пожалею! Где они у тебя?

— Тут я тебе плохой помощник, дочка, — сокрушенно развел руками генерал. — Тут ты — сама. В Москве ловить нечего, нужно ехать в Стародубовск, общаться с тамошним людом, искать. Там таких молодцов — валом.

— Я не могу никуда ехать, — всхлипнула Ирина. — Мне могут каждую минуту позвонить. Да и, наверно, следят, за мной — я не знаю…

— Да никто за тобой не следит! Ты на таком крючке, что никуда не денешься, — пренебрежительно махнул рукой Петров. — Да и негоже тебе самой разъезжать по таким делам. Пошли преданного умного человечка, а то и двух. Пусть поищут. А я тебе кое-какие координаты дам, — генерал вытащил из стола бумагу, водрузил на нос очки и, начертав несколько строк, протянул листок Ирине.

— Это кто? — заинтригован но вскинула брови Ирина, промакивая глаза платком.

— Это мой парень, у которого есть команда головорезов — черта из ада притащат за хорошие деньги, — пояснил генерал. — Вот это район, в котором следует его искать. Я бы тебя прямиком с ним свел, но, понимаешь… некоторое время назад какие-то уроды с ним плохо обошлись, он обиделся на всех и лег на дно. Теперь позванивает иногда, я с ним информашкой делюсь кое-какой.

Но светиться не желает, даже мне не доверяет. В общем, понятия не имею, где его искать — к стыду своему должен признать… Связи у меня с ним нет, он сам звонит, когда ему нужно. Так что — не обессудь. А не найдут его твои люди — всегда другие охотники сыщутся. Я тебе говорю, там такого отребья — море. Джентльмены ЗОНЫ…

— Спасибо, дядь Коль, — Ирина спрятала листок в сумку. — Я сегодня же отправлю людей. Спасибо…

«Не за что, дочка», — запоздало пробормотал генерал, массируя сердце и глядя через окно, как по дорожке среди дачных сугробов стройная фигурка спешит к поджидавшему за воротами «Мицубиси». Предполагаемые координаты своего человека он дал Ирине скорее из жалости. Из сострадания же обнадежил, что в Стародубовске можно найти целую банду профессионалов, желающих прогуляться в ЗОНУ. На самом же деле шансов на благополучное завершение столь авантюрного предприятия было чрезвычайно мало.

Однако пусть попробуют, попытаются. Все лучше, чем сидеть сложа руки и ждать, когда тебе, как барану, перережут глотку.

Часть вторая

Джихад по-русски

Глава 1

С приездом…

…Если вам кажется, что все идет хорошо, значит, вы чего-то не заметили…

Эдвард Мерфи

— Вы… Анатолий Петрович Шведов?

— ???!!!

— Я имею в виду ваше настоящее имя. Анатолий Петрович Шведов, не так ли? Или вам удобнее, чтобы я вас называла — Алексей Федорович Чернов?

— Гхм-кхм… ммм… Да уж…

— Да?! Вы сказали — «да»?!

— Нет уж, барышня. Я не говорил «да». Не надо цепляться к словам, барышня. На самом деле меня зовут Хорхе Гонсалес. А в девичестве я имел обыкновение откликаться на дорогое каждому русскому уху имечко — Габриэль Гарсиа Ло…

— Прекратите паясничать!!! Я знаю — это вы!

— Откуда же, если не секрет, барышня? В Интернете объявление прочли?

— Мне ваша супруга сказала…

…Джип этот навороченный Антону не понравился сразу. Неделю не был дома, разговлялся ратными утехами в ЗОНЕ, приехал утречком весь такой светящийся от счастья, что опять обманул Косую да при деньгах, а тут — нате! Джип. «Чероки». А некоторые товарищи (УАЕД), между прочим, на таких же джипах раскатывали. И совсем недавно — до сих пор перед глазами как живые…

— Листья дубовые падают с ясеня. Вот ни х…я себе, так ни х…я себе… — растерянно пробормотал Антон.

Разумеется, любой нормальный среднестатистический индивид вот так с ходу проводить аналогии столь мрачного свойства вряд ли стал бы. Пошел бы индивид и поинтересовался запросто — кто да кто прикатил в гости?

Но Антон давненько жил в режиме «войны», отвык мыслить общедоступными среднестатистическими стандартами, а кроме того, никого в гости не ждал. Тем более — на джипе. Поэтому, обойдя усадьбу с тыла, забрался через забор на хозяйственный двор, изготовил карабин к бою и, присев за баней, принялся лихорадочно впитывать обстановку. Черствое сердце санитара ЗОНЫ мучительно защемило: что с Татьяной и мальчишками? Неужели так запросто, средь бела дня, на виду у всей станицы…

Джип ночевал — с вечера прикатил, если не ранее. Колеи в подмерзшей грязи, оставленные его шипованными колесами, обнесло снежной крупкой, крышу и капот обильно покрыла наледь. И Джохар на чужую машину уже не реагировал — привык. В данный момент для него гораздо интереснее был хозяин, затеявший какую-то странную развеселую игру. Пес крутил разноцветным носом, натягивая цепь, радостно скулил, рвался за баню — общаться хотел.

— Господи ты боже мой! — Татьяна, появившаяся на пороге летней кухни, охнула от неожиданности — в глазах мелькнул испуг, всплеснула руками:

— Да что ж ты тут? Ты…

— Цел. Жив. Здоров, — лаконично доложил Антон, жестом приглашая жену за баню. — У нас гости?

— Какой же ты непутевый, Антоша! Дурачок ты мой, шпиен херов… — Татьяна метнулась за баню, принялась радостно тискать нежданно объявившегося супруга, капризно выговаривая:

— Три дня, три дня… Неделя прошла! Где носило? Извелася вся, дожидаючись… Чо крадесся? Дома, чай…

— Что за дела? Хозяин в рейде — а тут какие-то тачки импортные… — неуступчиво буркнул Антон, осторожно высвобождаясь из объятий. Прищепка беспокойства отпустила черствое сердце санитара. Полегчало. Татьяна в порядке — значит и пацаны в норме. Но джип, джип… — Кто это?

— Москвичка. Моего возраста. С двумя хлопчиками, — Сообщила Татьяна — казачья жена, когда надо, может быть по-военному краткой. — Приехали к нашему солдату. А теперь пошли в дом, пацанам скажу, чтобы баньку…

— Ну вы даете! — Антон настороженно насупился. Откуда у знакомых солдата — крестьянского сына по сути своей — джип? Вот это новости!

— Чем гости занимаются?

— Спят в горнице, — Татьяна пожала плечами. — Тебе какая разница? Пошли в дом, чо сидишь здесь как неприкаянный?

— Иди, прикрой дверь в горницу, — распорядился Антон, мотнув стволом в сторону дома. — Я потихоньку к солдату просочусь — надо кое-что уточнить. Давай!

Татьяна посмотрела на мужа, как на безнадежно больного, вздохнула, сожалеючи, и направилась к крыльцу. Шпиен, мать его ети! В собственном дворе шагу ступить не может без осторожки…

Антон «просочился» к солдату, не без труда растолкал — парень, пользуясь обстоятельствами, ел да спал целыми днями, реабилитировался. Хотел допросить коротко, по основным моментам, но солдат спросонок соображал туго, принялся впадать в подробности, а хозяин напористо задавал уточняющие вопросы, желая вникнуть в суть. В результате вышла сказочка минут на двадцать…

Жил-был солдат Ваня Бадляев. Попал Ваня в плен по глупости (а в подавляющем большинстве в плен именно так и попадают — в бою это происходит не так уж и часто). Красивый бородатый чечен, к которому Ваню доставили, критически оглядел солдата, достал здоровенный нож и, приставив лезвие к худющему подростковому горлу не успевшего окрепнуть защитника Отечества, лениво посоветовал:

— Врат нэ нада. Сразу зарэжю. Я спращиваю, ти отвичаиш. Ти понял?

Ну как тут не понять? При такой-то аргументации любой дегенерат сделает правильные выводы! Ваня осторожно кивнул и искательно уставился на хорошо расчесанную бороду молодого командира — тот был едва ли на десяток лет старше солдата.

— Калхознык? Город?

— Городской, — ни секунды не задумываясь, соврал Ваня. Ух ты, шустрый — сразу с главного! Вопрос простой и вместе с тем весьма каверзный. Ваня торчал в Чечне с самого начала так называемой «контртеррористической операции», в обстановке разбирался в полном объеме — наслушался рассказов бывалых сослуживцев. Чечену совсем необязательно знать, что пленник — потомственный крестьянин в седьмом колене и, помимо матери-пенсионерки и двух старших братьев-алкашей, у него более никого нет. Жизнь неимущего крестьянина на этой войне не стоит ни гроша. Его могут убить потехи ради, показательно мучить перед видеокамерой — в назидание соратникам, заживо удалить органы для трансплантации и так далее и тому подобное. Самое лучшее, на что может рассчитывать крестьянин, — оборудовать позиции для «духов» в непосредственной близости от расположения федеральных войск. Если своя артиллерия и авиация по какой-то странной случайности не накроют да «духи» забудут пристрелить при отходе — есть шанс вновь стать свободным. Один из тысячи, если верить неофициальной солдатской статистике. Так что прости, деревня, не престижно здесь хвастать близким родством с тобой.

— Харащо, — одобрительно кивнул бородач. — Адрис гавары. Мамад!

Юный чечен доармейского возраста, присутствующий при допросе, достал блокнот с ручкой и изготовился записывать.

И тут не сплоховал Ваня, с ходу назвал адрес: Самара, улица Пикалова, дом 20, кв. 16. И — индекс.

Мамад записал. Бородач сделал знак: юный чечен отложил блокнот с ручкой. Размял кулаки, приблизился к Ване, залепил хлесткую затрещину, сбивая с ног, и принялся пинать вполсилы, стараясь угодить по наиболее чувствительным местам. И таким вот образом они развлекались минуты полторы: Ваня катался по убитому земляному полу и утробно вскрикивал, юный палач работал, а главарь внимательно наблюдал за действом.

— Адрис! — повелительно крикнул бородач, дав знак юному, чтобы прекратил экзекуцию.

Ваня без запинки повторил адрес, кряхтя и морщась от боли. Юный сверился с блокнотом, кивнул.

— Маладэц, бляд, — похвалил бородач. — Нэ врот. Вставай, будим далшэ гаварыт.

Ваня встал, втуне похвалив себя за сообразительность и хорошую память. Его армейский приятель из Самары еженедельно строчит домой по письму — за полтора года индекс запомнить не составило труда. Майор Пикалов, именем которого солдат самовольно окрестил улицу, — замполит батальона, за полтора года так печенку проел, что снится чуть ли не в каждом сне. Забыть такого непросто. Ване двадцать лет — номер дома, а квартира — 16 мая, день рождения. Просто все. Бейте сколько влезет, путаться он не станет…

— Атэц, мат — кто? — продолжал допрос бородач.

— Мать домохозяйка. Отчим на рынке торгует.

— Шьто прадает? Сколка зарабатывает? — заинтригованно приподнял правую бровь бородач.

— Зажигалки, расчески, заколки, бигуди — мелочь всякая, короче. Имеет за месяц двести-триста баксов, когда повезет — чуть больше. На жизнь хватает. Сейчас я в армии, им как бы полегче…

— Хата какой ест? — нетерпеливо перебил бородач. — Трьех, двухкомната? Сколка стоит твой такой хата?

— Хата двухкомнатная. Стоит… Сколько же она стоит? Вот в нашем доме продавали двумя этажами ниже — так за 160 штук деревянными. А наша, значит, будет где-то 140–150. Не больше.

Бородач огорченно покачал головой, поцокал языком. Минуту размышлял, затем снисходительно махнул рукой:

— Ладна. Шьто с табой дэлат? Сабсэм худой бакшиш… Ладна — десят штук баксов. Долларов, значит. Писмо пиши мат — нэт, значит, убиваит будим…

Повезло солдату Ване. Угодил он не к отмороженным «индейцам», которые заламывают цены несусветные, ни с чем не сообразуясь (хочу полмиллиона баксов — и все тут!), а к нормальному бандиту с коммерческой жилкой, который сносно разбирался в черной экономике. Цена выкупа была вполне реальной: если продать якобы существующую квартиру да подзанять у всех подряд приятелей якобы имеющего место отчима — можно с грехом пополам выкрутиться.

Написал Ваня на липовый адрес и положился на волю судьбы. Вранье лишь отдаляло неизбежную гибель — шансы обрести свободу по-прежнему оставались настолько мизерными, что ими можно было пренебречь. Никто ему не поможет, никому он не нужен. Мать-пенсионерка, триста рублей в месяц. Два старших брата, живущие отдельными семьями, — алкаши, все из дому тащат. Даже если все родственники объединят усилия, им вовек не собрать той огромной суммы, которую указал бородатый чечен…

В плену Ваня провел что-то около трех месяцев. Абрека, к которому он попал, звали Руслан Умаев — чеченцы не считали целесообразным скрывать от пленников, кто является их хозяином. Руслан гордо величался «полевым командиром», «полковником чеченского спецназа» и «хозяином гор», а местечко, где содержались пленные, не менее велеречиво именовалось «базой».

Всего-то базы было: две вылепленные из камня избушки — для Руслана и охраны, два сортира, навес и несколько рытых, долбленных прямо в скальном грунте зинданов для содержания пленников. Командовал Умаев аж полутора десятками не шибко обученных бойцов, половина которых постоянно где-то пропадали не по делу, и по категориям нормальных российских бандосов мог с большим скрипом претендовать всего лишь на звание «бригадира» — никак не выше.

А суть искусственно приподнятого величия молодого «хозяина гор», по всей видимости, состояла в его крепких родственных связях и удачном месте расположения так называемой «базы». Умаев контролировал перевал и несколько горных троп, по которым всякое уважаемое отребье перемещалось из Ичкерии в пограничную Грузию и обратно. Через базу частенько шныряли в обе стороны разнокалиберные бандюги: немногочисленные группы на лошадях, персоны на дорогих импортных внедорожниках с серьезной охраной, а порой и целые караваны-колонны. Все эти славные ребята относились к «хозяину юр» с неизменным уважением и всякий раз останавливались у него на некоторое время, дабы совместно откушать шашлыка с домашним вином и поделиться последними новостями.

В начале января 2000 года неподалеку от «хозяйства» Руслана Умаева — километрах в пятнадцати — учинилась изрядная пальба, которая длилась не менее суток. Один из соседей Вани по зиндану — бывалый капитан войск связи Егор, которого держали для обмена, — пояснил:

— Десант наши высадили. Перевал берут. Может, скоро и до нас доберутся…

Пленники приготовились к смерти. Если «духи» решат поспешно убраться в Грузию, обитателей зиндана скорее всего пристрелят, дабы не таскать с собой балласт. В случае незапланированного припадка патриотизма Руслан мог организовать недолгую оборону лагеря и какое-то время противостоять федералам, надеясь на помощь соседей. В этом случае пленников используют в качестве «живого щита». С «живыми щитами» наши особенно не церемонятся, возведя в ранг военной необходимости старую народную мудрость «лес рубят — щепки летят». И так, и так — один конец.

Однако судьба оказалась к пленникам благосклонна. Никто на владения Умаева посягать не счел целесообразным. Бой на соседнем перевале закончился, воцарилась глубокая тишина, обычная для этих мест. А спустя малое

Время через базу в сопредельную Джорджию просочился караван с ранеными «духами», которые за проводку подарили Руслану двоих подстреленных пленных из того самого сводного отряда, что давеча десантировался в пятнадцати километрах юго-западнее.

Одного из десантников — «легкого» — сунули в большой зиндан, где сидел Ваня со товарищи. Парень, назвавшийся Олегом, заблаговременно себя похоронил — ждал, что в любой момент выволокут из зиндана и перережут горло (к десантникам и спецназовцам у «духов» изначально особо трепетное отношение — и не без оснований), потерянно отвечал на вопросы напористого капитана-связиста: ну да, высадились у перевала тремя ДРГ,[21] выбили «духов», закрепились, затем отбивались, удерживая плацдарм для остального ТВД2. Результат: перевал наш, потери на глазок — процентов сорок от списочной численности, может, больше. Короче, трупов — валом. Перспективы развития успеха? А что это такое? А, вон ты про что… Нет, ни хрена там не видать. Основные силы подтянутся к горным районам месяца через три, не раньше, в долинах идут тяжелые бои, медленно продвигается военная машина по осклизлой кровавой Ичкерии. На хера оседлали перевал? Команду дали, сам понимаешь. Типа, пресечь беспрепятственное перемещение «духов» в обе стороны, закрепиться, ждать. Закрепились, ждут. Пол-Чечни под «духами», наши еще в Грозном колупаются, кругом враги…

— Уроды! — негодовал капитан Егор. — Нет, ну что за уроды?! Это я — тупой капитанишка, из кашээмки[22] не вылезающий, и то понимаю: если уж высаживать ТВД[23] — так на все контрольные точки по границе с Грузией, седлать все перевалы, зачищать к ебеней матери все базы типа нашей, создавать непроходимый кордон на Юге. Чтобы отсечь, значит, в мешок взять… А так — зачем?

Столько народу потеряли, камни кровью помыли… И где результат? Теперь у Руслана клиентуры прибавится вдвое — только-то и всего…

За время сидения в плену Ваня по распоряжению Руслана написал еще шесть писем «домой». Ответа, сами понимаете, не было. Руслан, в отличие от своих многочисленных коллег-людокрадов, особой изощренностью не отличался: в порядке стимулирования Ваню пару раз лениво избил юный Мамад — младший брат Умаева, затем на три дня бросили в отдельный[24] зиндан и не давали хлеба и воды. Ничего отрезать не стали — жалко, видимо, было тратиться на видеозапись и посылку. И вообще на базе Руслана за те три месяца, что там сидел Ваня, совсем убили всего двоих пленников, а еще четверо умерли сами — от ран.

Одного забили насмерть за попытку удрать. Это было глупостью чистейшей воды, пленные, жалея бедолагу, задним числом пеняли убиенному:

— И куда собрался, идиот? Через всю Чечню по горам топать? Да в первом же селе повязали бы! А через Грузию — тем паче. Там у них везде свои…

Второго казнили показательно — надобность возникла. Ближе к окончанию Ваниного «срока» на базу привезли юного пленника гражданского обличья. Обитателей зинданов выгнали на пятачок, окружили кольцом охранников, кто-то из «духов» снимал действо на камеру.

Выбрали того самого десантника — Олега, которого взяли в плен при лихом налете ТВД на соседний перевал в начале месяца, — его полчок[25] помер двумя неделями раньше от потери крови и отсутствия квалифицированной медпомощи.

Мальчишку гражданского усадили на задницу, так, чтобы он попал в кадр совместно с распростертым на снегу солдатом. Один из тех, кто привез нового пленника, произнес несколько фраз, адресуясь в камеру, затем сноровисто отрезал солдату голову своим ножом. Руслан — добрый дядя — после казни объяснил всем присутствующим, что солдату больно не было: гость резал быстро, хорошо, у него большой опыт в таких делах.

Мальчишка гражданский упал в обморок. Обитатели зинданов особых эмоций не проявляли. Когда тебя несколько месяцев кормят микроскопической порцией липкого черного хлеба, постоянно держат в сырой холодной яме, не дают мыться и оправляться по-человечески, ты очень быстро превращаешься в животное. Этакое слабое, грязное, завшивевшее, отупевшее вконец животное, которому на все плевать… Благополучное завершение плена Ваня наблюдал лишь единожды: когда отпустили солдата, сидевшего с ним в одном зиндане. Никаких церемоний не было: утром парня вытащили наверх и куда-то увели — не поймешь — то ли расстреливать, то ли работать. Потом обкурившийся шалы часовой, расчувствовавшись, сообщил — родственники выкупили, собрали-таки деньги…

В конце января базу посетил довольно одиозный пар-ниша ичкерского происхождения, известный не только на родине, но и за ее пределами. Звали парнишу Беслан Сатуев — как уже говорилось выше, чеченцы не страдают скромностью и считают необходимым, чтобы страна знала своих героев.

Беслан имел от роду что-то около сорока лет, хорошей статью похвастать не мог — худ был, жилист и некрасив узким ликом волосистым, что ваш лохматый желудь. Однако имел репутацию славного воина, мудрого и дерзкого стратега и большого затейника по части нетривиального расходования пленных.

Сатуев неоднократно бывал здесь и ранее — Руслан Умаев относился к гостю с каким-то мистическим обожанием, внимал с открытым ртом каждому его слову. Еще бы — такой большой человек, славный воин, знаменитость, можно сказать. Герой национальный, плоть от крайней плоти своего разбойного племени.

В это последнее посещение сначала все шло по отработанной программе — если смотреть из зиндана, с позиции восприятия событий Ваней. Рычание трех хороших двигателей, жирный запах шашлыка, острым ножом царапающий пустые желудки пленников, оживленный разговор обитателей лагеря — за время заточения многие арестанты с грехом пополам научились понимать по-чеченски: «…Беслан Сатуев приехал… Горный сокол… Гроза федералов…» и так далее. «Чтоб тебе в одночасье в Пропасть свалиться вместе со всеми твоими распрекрасными джипами!» — синхронно пожелали пленники посетителю и целиком сосредоточились на пагубном вдыхании аромата шашлыка.

Через небольшой промежуток времени, однако, в отработанном протоколе посещения случился сбой. В мирную тишину шашлычной благодати вдруг ворвался скандальный вопль какого-то дрянного мотора — явно не джипьего, — прущегося снизу из долины на перевал.

— «Таблетка», — компетентно сообщил связист Егор. — «УАЗ-452». Чего ей тут?

Вскоре стало ясно — чего. Подтарахтела «таблетка» к самому зиндану, заглушила двигун. А минут через пять люк в решетке зиндана отвалили и плеснули в черный зев норы ослепительным светом фонаря — дело вечерком было, как раз тьма сгустилась до антрацитовой концентрации.

Снаружи спустили лестницу и перекинулись парой фраз на чеченском. Ваня с трудом сумел уловить, что Руслан предлагает гостю выбрать любого, кто ему понравится, и невольно втянул голову в плечи. Для чего может понадобиться в вечернее время пленник поддавшему и хорошо пожравшему нохче? Уж явно не для вручения льготной турпутевки на Кипр. А скорее всего для длительной кровавой забавы. И хотя вроде все притупилось в юном обескормленном организме солдата, но стать объектом пьяных издевательств ой как не хотелось! Уж лучше пусть завалят по-быстрому, чтоб не мучиться.

Луч фонарика, поплутав по лохматым головам пленников, остановился на месте и ярким жалом уперся Ване в лицо. Снаружи опять перебросились парой фраз.

«Попал», — похолодел Ваня и напряженным голосом напомнил:

— За меня выкуп дают! Десять тысяч долларов!

— Вылаз на суда, бляд! — беззлобно рыкнул Руслан. Ваня поспешил выполнить распоряжение: замешкаешься — покалечат. Наверху его бесцеремонно ощупали, покрутили во все стороны, указали на брезентовые носилки, которые охранники достали из приторчавшей рядом с зинданом «таблетки».

— Лажис, бляд, садыс, — порекомендовал Руслан, протягивая пленнику длинный шампур с шашлыком и большой лаваш. — Кушяй, бляд, харощий вещщ. Слушай, щто будит балшой чилавек гаварыт.

А Ваню два раза просить о таком не надо. Убивать пока что не собираются, пытать-мучить вроде бы тоже… А шашлык в последний раз когда пробовал — уже и не помнит. Экое же счастье привалило! Схватил горячий шампур, принялся, рыча и охая, уплетать за обе щеки и вполуха слушать, что говорит «большой человек».

Беслан антимонии разводить не стал. Суть беседы сводилась примерно к следующему: тебе все равно хотят горло перерезать, поскольку за тебя никто не собирается платить. Есть такое дело? Ага, есть. Так вот, если поможешь в одном предприятии — останешься жив и заработаешь себе свободу. Согласен?

Ага, ну, конечно же, согласен, кивнул Ваня с набитым ртом. Отчего бы и не помочь? Пошлют, к примеру, взрывать Пятигорский вокзал или что-нибудь поближе — например, первый попавшийся блокпост на трассе Ростов — Баку. То-то будет хорошо, то-то будет весело! Дайте только добраться до того блокпоста. И всем привет — только вы меня и видели!

Однако таких коварных и далеко идущих планов у гостя и в помине не было. Все оказалось намного проще и прозаичнее. Жена на сносях — вот что. В любой момент родить может. А в родном селе и вообще на исторической родине сейчас небезопасно. Какие-то отморозки все время из пушек долбят да с авиацией балуют. В связи с этим имеется мысль: вывезти супругу за пределы объятой войной республики. А чтобы обеспечить стопроцентную безопасность от вредных, злобных, гнусных федералов, нужно хорошее прикрытие. Типа раненого пленного солдатика, которого ласковая, добрая, сердобольная чеченская семья вызволила у злобных «духов» исключительно по своей широкодушевной инициативе и везет теперь домой за свои же деньги. К кому домой? Да к нему же, тормоз, к солдату, естественно! Чего ты лыбишься, ублюдок? Как это — «не бывает»? Вот у нас с тобой как раз и будет. Как тебе нравится такой вариант?

— Ничего, нормально, — похвалил осоловевший от шашлыка Ваня, перед которым уже маячили радужные перспективы. — Очень даже ничего… Только я ведь это… Икх! Я же не раненый. А там могут врачи по дороге попасться, начнут повязки смотреть — мало ли…

Зря он это сказал. Ой, зря! Пьяный воздух свободы сыграл с Плейшнером злую шутку — помните, наверное. А тут — жирный запах шашлыка сыграл. Такую же дрянную шутку, не лезущую ни в какие ворота.

— Маладэц, саабражаиш! — похвалил Беслан и, недолго думая, достал из плечевой кобуры пистолет с глушителем. И тремя меткими выстрелами перевел солдата в категорию «трехсотый»: прострелил мякоть обоих бедер и бицепс на правой руке. Для достоверности. Раненый так раненый.

Пока Ваня, пораженный столь внезапным поворотом событий, заходился в трясучей болевой истоме, благодетель пояснил: вас повезет надежный человек, под тобой припрячут оружие. Если вякнешь где лишнее — моментом рассчитают. И потом помни — мы знаем, где твоя семья. Если что, достанем за считанные часы.

После этого Руслан со своим страшным гостем направились к одному из домиков, чтобы продолжить застолье, наказав охраннику заняться раненым. Страж тут же запер люк в большом зиндане и ушел за бинтами и промедолом.

На какие-то полминуты носилки со скулившим Ваней остались рядом с одиночным зинданом, где сидел давеча привезенный гражданский пленный — тот самый мальчишка, из-за которого отрезали голову десантнику. И надо отдать должное предприимчивости одиночного пленника — мальчишка сумел воспользоваться этой минутой. Нашептал через решетку, чтобы Ваня позвонил его матери, коль скоро удастся остаться в живых и благополучно добраться до цивилизованных мест. Затем для пущей надежности несколько раз подряд произнес номер телефона. И хотя в тот момент раненому Ване было совсем не до чужих проблем, номерок, как ни странно, запомнился крепко…

А дальше дело техники. Пока Сыч прохлаждался в ЗОНЕ, супруга его добросердечная увязалась в райцентр с Чубами — те поехали по делам и заодно чичика в дом малютки отвозить — и, между прочим, звякнула в Москву.

Вот, собственно, и все. Результат налицо…

… — И что же такого вам моя супруга сказала? Что я с утра до вечера ошиваюсь в ЗОНЕ и занимаюсь исключительно тем, что освобождаю заложников?

Ирина пожала плечами и беспомощно оглянулась на дверь. Беседа происходила тет-а-тет, в детской, Антоновы домочадцы и спутники путешественницы остались в горнице.

— Она сказала… она сказала, что вы именно тот человек, который может мне помочь… Нет-нет! Не торопитесь! Не спешите говорить «нет». Я вас очень прошу, подумайте, прежде чем ответить…

Антон — отнюдь не дурак насчет «пережать» взглядом соперника в критической ситуации, сейчас недолго смог выдержать фанатично горящий взгляд собеседницы. Опустил глаза, сцепил руки перед грудью и принялся сосредоточенно изучать затянутые в чулки изящные лодыжки гостьи, негармонично погруженные в даденные Татьяной домашние чувяки грубой вязки.

Хороша… Куда там нашим сельским клушкам — при всей их округлости, мягкости и румяности! Этакая цаца неописуемая — именно из-за таких мужики и совершают несусветные глупости. Уж как Антон любит свою коханую, и то, будь его воля, запер бы дверь на щеколду, завалил гостью на кровать да вдул бы так, что позвоночник в трусики высыпался бы. Ух-х-х! Хороша… И вовсе не недельное воздержание тому виной. Помимо идеальных внешних данных, столь редко сочетаемых природой-матерью в отдельно взятой особи, Ирина обладала тем самым, до сих пор никем толком не сформулированным «животным магнетизмом», который заставляет даже самых здравомыслящих мужчин терять голову. И ведь ничего не предпринимает специально, чтобы понравиться! Женщина вся в своем горе, отрешенность во взоре, чернь под глазами залегла — вся ее сущность сейчас направлена лишь на одно: спасти сына. И тем не менее обольстительна до неприличия…

Однако в сторону личностные предпочтения. Если взять дамочку не как сверхпривлекательную особу противоположного пола, а как явление в целом, следует в первую очередь отметить, что явление это… крайне негативное и смертельно опасное для определенного круга лиц.

«…Мне ваша супруга сказала…» Сказала, что Антон именно тот человек, который может помочь. Вот спасибо, хорошо! Сболтнула от чистого сердца, из лучших побуждений, поддавшись душевному порыву… и не подозревая, что, может быть, обрекает на гибель не только супруга своего со товарищи, но и самое себя с детьми своими. Достаточно продолжительное функционирование в качестве санитара ЗОНЫ сформулировало в мировоззрении Антона основной постулат выживания: команда существует до тех пор, пока ее месторасположение никому не известно. Вероломная «зачистка» в Староду-бовске, следствием которой стало рабство Антона, потеря двух членов команды и утрата Лося, волею обстоятельств ставшего предателем, — наглядное тому практическое подтверждение. Думаете, полковник Шведов впал в старческий маразм, отказавшись от двусторонней связи со своими столичными покровителями? Да ничуть не бывало. Он, конечно, не без странностей, но не до такой же степени! Просто не верит никому полковник. И правильно делает. Лучше некоторое время пожить в безвестности, чем быстро и ярко умереть в ореоле ратной славы…

А тут получается до того неприличная ситуация, что тошно становится. Как в нехорошем кино, состряпанном на скорую руку бездарным режиссером. Дамочка вся в поиске и проблемах, казалось бы, — полный кризис… и вдруг нежданно-негаданно получает звоночек. Мчится сломя голову по указанному адресу, а по прибытии выясняется, что имеется у дамочки прозрачная протекция от генерала Петрова — шведовского кореша и покровителя в недалеком прошлом. Ни к чему такому не обязывающая протекция, наобум, так сказать, наудачу… И тем не менее. Сказка про доброго волшебника! Со счастливым концом (разумеется, это сказка с концом, а не волшебник, прошу читать правильно).

Только в жизни таких сказочек не бывает. Тут все больше злые колдуны, ведьмы да чудища в человечьем обличье…

Антон перевел взгляд с изящных лодыжек на кактус, скучающий в дубовой бочке за кисейной занавеской на широком подоконнике. Жалко дамочку. Попала как кур в ощип, сама того не ведая. Ей бы перед отъездом растрезвонить всем подряд родственникам, куда отправляется да по какому поводу. Она же утверждает, что никто не знает, куда она подалась. Тайна суровая и неприступная — дань обстоятельствам. Судя по всему, дамочка не врет — резона нет. А зря не проинформировала. Жалко, жалко… Жалко себя — поневоле приходится быть сволочью. Дамочке в любом случае хана — без вариантов. Впрочем, нет, варианты имеются.

Вариант № 1. Дать дамочке отлуп по всем позициям. В качестве медвежьей услуги указать район, где обитает этот пресловутый Руслан Умаев, — район Антону известен. Пять тысяч гектаров горного массива — поди поищи. Дамочка попрется на свой страх и риск выручать сына и очень скоро попадет в лапы «духов». Обязательно попадет, вот тут уж точно без вариантов. Прекрасный товар — богатенькая дамочка на джипе. Сладкий сон любого ичкерского людокрада: не надо готовить громоздкие операции по изъятию, наводить мосты, собирать информацию, тратиться на обеспечение акции. Сидишь себе в своем ауле, а тут вдруг — на! Приезжает к тебе такая лапочка. В блестящей рождественской коробке, перевязанной розовым бантиком. Красота!

Одному из сопровождающих дамочку парней скорее всего повезет: отправят в столицу сообщить родственникам сумму выкупа. Только вряд ли дамочка доживет до того выкупа — с ее-то прелестями и пресловутым животным магнетизмом. Скорее всего к концу первых же суток пленения заимеют вусмерть. Весь аул в очередь встанет.

Вариант № 2. Не мытарить дамочку и поступить с ней по-честному. Усадить путешественницу со спутниками на их джип, вывезти подальше — якобы на встречу со Шведовым, — по-тихому завалить всех троих и прикопать в балочке. Джип потом чеченам толкнуть — с руками оторвут.

Вариант № 3. Самому руки не пачкать, совесть не нагружать. Сообщить полковнику, направить дамочку со спутниками на встречу. Мо без эмоций сделает грязную работу, и выйдет так, что Антон к этому вроде бы непричастен. Сама, сама… Сама напросилась. Считай, в дождь полезла обсушиться в трансформаторную будку. Обсушилась…

Нюансы. Вариант № 1 хорош полной бездеятельностью со стороны команды и вместе с тем крайне ненадежен в плане сохранности информации закрытого типа. Кто поручится, что дамочка не напорется на какого-нибудь дотошного «духа» с мозгами, который, засадив ей пару раз «по самое здрасьте», не устроит допрос в режиме «Б» на предмет выяснения целей путешествия и источника поступления информации о месте нахождения сына? Допрашивать «чехи» умеют, и не такие раскалывались. Теперь, после этого допроса, кто может гарантировать, что вскользь даденная информашка о странноватом казаке, приютившем у себя раненого солдата, не покажется кое-кому довольно одиозной? Правильно — никто не гарантирует.

Вариант № 2 нехорош тем, что морально непригляден. Совесть будет мучить — раз. Это тебе не караван «духовский» срубить — свои, родные, заплутавшие по недомыслию… Татьяна — два. Баба — она же сердцем чует, не нами придумано. Начнет выспрашивать, как там получилось с гостьей, подробности выяснять, затем, через некоторое время, будет недоумевать: отчего это обратно не едет с сыном, не приключилось ли чего… А врать супруге накладно и неловко — самый близкий человек, половинка, видит насквозь, мгновенно фальшь почует и сделает далеко идущие выводы.

Остается вариант № 3. Самый надежный и простой…

— Я дам вам очень много денег, — прорезалась дамочка — не выдержала томительной паузы. — Так много, что… что вы представить себе не в состоянии. Я отдам все, что у меня есть, продам все, что у меня есть… Да скажите же что-нибудь, не молчите! Вы уже приняли решение?

— Гхм-кхм… Принял, — чужим голосом сказал Антон, избегая встречаться взглядом с обреченной гостьей. — Мне кажется… Кажется, я могу вам кое-чем помочь. Нет, я, конечно, точно не знаю, но…

— Умоляю вас! — дамочка вдруг закрыла глаза, приложила палец к губам и счастливо улыбнулась. — Остановимся на «… кажется, я могу вам помочь…». Продолжать не надо!

Тут она вскочила со стула, изобразила пару замысловатых па — чуть чувяки не слетели, сделала книксен перед хозяином дома и, спрятав лицо в ладошки, принялась тихо смеяться, подрагивая плечами.

«Началось, — досадливо подумал Антон, направляясь к выходу — за водой. — Ненадолго же ее хватило! Чуть расслабилась — и привет».

— Куда?! — подозрительно поинтересовалась гостья, убирая руки от лица.

— Щас — водицы, — буркнул Антон. — Джаст момент плиз…

— Со мной все в порядке, — дама погрозила Антону пальчиком. — Думали, у меня припадок?

Антон неопределенно изобразил руками: думал, мол, есть такой грех. Только что была олицетворением вселенской скорби и вдруг — такой перепад эмоций. Имеются все основания предполагать…

Дама вдруг выдала переливчатую руладу на тарабарском языке и села на стул, скрестив руки на груди.

— Вам точно воды не надо? — Антон опять потянулся к дверной ручке. — А то я — щас…

— Это фарси, — пояснила гостья, лучась на собеседника влюбленным взором. — По-русски это звучит примерно так:

Не оплакивай, смертный, вчерашних потерь, Дел сегодняшних завтрашней меркой не мерь, Ни былой, ни грядущей минуте не верь, Верь минуте текущей — будь счастлив теперь!

— Это, кажется, Хайям, — покопавшись в памяти, вежливо выдал Антон. Он пребывал в затруднении — опасался, что дамочка в любой момент может рухнуть в тяжкую истерику. С истеричками железному Сычу приходилось работать крайне редко, и определенный стереотип поведения как таковой в его арсенале отсутствовал. Пользуясь общими представлениями, Антон быстренько определился: отвлечь гостью от основной довлеющей проблемы, перепоручить ее (гостью, а не проблему) Татьяне, а самому быстренько удрать к Шведову. Пусть думает, у него голова большая… — Перс, по-моему. Или араб. Эмм… Языками владеете?

— Арабский и фарси, — с готовностью сообщила гостья. ~ Основной профиль. Арабский — чуть ли не как родной. Английский — в пределах институтского курса. Хайям, как и большинство его коллег той эпохи, писал рубайя на фарси, а серьезные произведения — на арабском. Хотите, зачитаю ряд цитат из трактата «О бытии и долженствовании»? Это моя дипломная. Хотите?

— Я бы с удовольствием, но… — замялся Антон, — мне вообще-то надо кое-куда…

— Нет, я вижу, вы не совсем поняли, — вздохнула дама. — Считаете цитирование Хайяма явно неуместным в данной ситуации, правда ведь? А я вам поясняю: у меня вот уже много дней подряд — огромная проблема. Неразрешимая. Страшная беда. Понимаете? Огромное напряжение, колоссальная нервная нагрузка — на грани помешательства. И я была уверена почти на сто процентов, что ситуация совершенно беспросветная, никаких перспектив. А тут вдруг — звонок… Понимаете? Чудо! Для того чтобы вырваться из Москвы, я иду на такое, о чем раньше и подумать бы не смела, мчусь сюда сломя голову… И что же? Помимо информации о сыне, я вдруг сразу, как по мановению волшебной палочки, выхожу на вас… Понимаете? Это уже не просто чудо. Это указующий перст! Теперь вам понятно? Да, еще все впереди, еще ничего не определено… Но я верю — все получится. Потому что так просто судьба подарков не делает. Значит, это знак. Понимаете? Или для вас это недоступно?

— Нет, отчего же, понимаю… — Антон решительно ухватился за дверную ручку — на сегодня с него мудрствовании достаточно, пора уматывать к дяде Толе. — Вы вот что… Вы отдыхайте, сил набирайтесь. Я неделю дома не был… Сейчас быстренько сполоснусь, перекушу, через часок слетаю в одно местечко.

— Я с вами слетаю! — с готовностью заявила гостья, вскакивая со стула. — Я теперь вас никуда не отпущу! Вы — мой талисман!

— Ишь какая шустрая, — через силу ухмыльнулся Антон. — Нет уж, вы отдыхайте, я сам съезжу. Вы не волнуйтесь — я как раз к тем людям, которые… кхм-гхм… в общем, к тем самым, которые вам помогут…

* * *

— Я очень недоволен…

Вот так сказал полковник. Тихо, размеренно, прикрыв тяжелые от недельного недосыпа веки.

Был давным-давно такой дядечка — Голландец Шульц. Если кто не в курсе — сволочь преизряднейшая. Гангстер, одним словом. В конечном итоге его завалили такие же ублюдки, но суть не в этом. Не так давно дядя Толя от нечего делать прочел книжицу об этом Шульце и нашел там местечко, которое ему страшно понравилось. Там, кстати, сносочка имеется, что данный случай голливудские хлопцы использовали чуть ли не в двух десятках фильмов.

У этого Голландца в жизни был такой эпизод: один смазливый парниша повадился лазать в окно к его любимой подружке и подвергать ее всеобъемлющему интиму. Гангстер в конечном итоге их застукал — да не просто ворвался в самый неподходящий момент, а тихо пробрался в сопровождении двух мордоворотов, сел в уголке огромной спальни на стульчик и минут пятнадцать наблюдал. Такой вот ловкий разведчик. А эти ребятишки резвились вовсю, не подозревая о присутствии посторонних: такое они друг от друга удовольствие получали, что на все наплевать им было в те минуты. Визжали, покрикивали, кусались и все такое прочее. Затем затейники очень бурно финишировали, и дама — не устала, видимо, прелестница резвая — принялась своему ловеласу дифирамбы петь и по аналогии всячески хаять Голландца. Импотент, мол, полнейший, зануда, скотина, и подмышки у него пахнут скумбрией. Но любит меня, мразь, всех поубивает, только бы я его не бросала, козла недоделанного.

И тут Шульц включает свет… Представляете? Гроза побережья, садист, чудовище по сути свой, именем которого детей пугали, психопат и так далее. Думаете, он принялся палить в воздух, крушить мебель, расчленять заживо незадачливых любовников?

— Я… очень недоволен, — тихо, с расстановкой сказал Голландец. — Вы меня огорчили, друзья мои…

Вот так — век живи, век учись. Теперь полковник держал за правило хорошего тона: в случае неудачи реагировать подобно Голландцу. Понравилась ему такая модель поведения.

— Ты меня огорчил, друг мой, — продолжил Шведов, скрипнув зубами. — Ох, как огорчил! Татьяна, говоришь, позвонила?

— Ага… — Антон виновато опустил взгляд. — Так получилось… Я отсутствовал — сами знаете. Доглядеть не сумел…

В распахнутую форточку ворвался игривый женский визг, перешедший по нисходящей в совершенно непрозрачного свойства нездоровые охи. Команда парилась в бане с домработницами — разговлялись после недельной напряженной работы. Антон украдкой глянул в окно, насупился: если бы не вновь открывшиеся обстоятельства, можно было бы поучаствовать. Дома получился первостатейный облом, Татьяна тереть спинку отказалась. Муж со своими похождениями как раз попал на момент всеобъемлющей реализации основных рекламных героинь — крылатых средств гигиены.

— Ох-ххх! — бесстыдно заорала Галька, высунув веснушчатое личико в крохотное оконце предбанника. Личико пару раз беспорядочно мотнулось и принялось ритмично двигаться — то исчезнет, то вновь появится в окне, бодая лбом провисшую на верхней раме рогожку. Как будто в прятки играет.

— Ох-ххх! Ой! Ой! — а там, сзади, кто-то этак резвенько и азартно покрикивал синкопой, наподобие яра-тура Всеволода, завидевшего внезапно половецкие полчища.

— Да что за еб твою мать! — нервно воскликнул полковник, подскакивая к окну и захлопывая форточку. Стекло жалобно дзенькнуло, едва не разлетевшись вдребезги. — Сосредоточиться не дают, жеребцы стоялые! Все бы им дурью маяться…

Антон покорно изобразил сочувствие. Не хочется полковнику напрягать интеллект. Его хлопцы вежливо вперед пропустили — пока Антон домой ездил, Галька с Иркой как раз мыли шефа в бане. Стресс снимали.

«Правая рука» не вовремя с известием приехал, смазал все удовольствие от удачно проведенной операции. Мог, в общем-то, и сам все сделать — его личный прокол, зачем переваливать на начальственные плечи? Вывез бы в поле, шлепнул, похоронил в галочке и доложил рапортом. Оставалось бы лишь констатировать факт да провести неспешную нравоучительную беседу…

— Очень, очень… очень недоволен… — полковник сунул руки в карманы широких отутюженных брюк и принялся расхаживать по комнате, напряженно размышляя. Антон тихо сидел на табурете, водил лицом по вектору перемещения шефа. Дядя Толя никак не может избавиться от снобистских замашек. Выглаженные брюки, накрахмаленная белая сорочка… на хуторе! Глухомань. Источник электроэнергии — дизель. Галька с Иркой гладят вещи полковника старинным чугунным утюгом, который заправляется углями.

— Ирина, говоришь? Лет тридцать — тридцать пять?

— Ирина Викторовна. Кочергина. Так назвалась по крайней мере, я документы не проверял. Лет тридцать — тридцать пять. Очень хорошо выглядит. Можно сказать — лапочка…

— Есть такое дело, есть… Коля Петров — гад ползучий, протектор хренов… В маразм впал — не иначе… Это Витюни Смоленского доча. Больше некому. Если Петров — друг ее папаньки, значит, точно, Смоленский.

— Вы знакомы? — встрепенулся Антон.

— Бог миловал, — отмахнулся полковник, продолжая сосредоточенно расхаживать по комнате. — Папанька ее тогда был в большой силе, это другой круг, другие люди… С Петровым дружил — я по тогдашнему их уровню был для них никто. Нуль без палочки. Просто знал, что есть такие. Из этого круга тогда всех наперечет знали. У них еще история приключилась одиозная, в столице большой резонанс был… Доча эта — Ирина выскочила замуж за простого инженеришку откуда-то из провинции. И, что самое интересное, родители были не против. Одним словом, эпатировали столичный свет. Так вот…

Внезапно закончив ходить, полковник остановился напротив Антона и ткнул его пальцем в грудь.

— Хороша, говоришь?

— Очень, — грустно кивнул Антон. — Животный магнетизм, понимаете ли…

— И, наверно, жалко дуру до слез. Да?

— Не то слово, — Антон встретился взглядом с собеседником, стараясь уловить выражение его глаз. — Дядь Толь, придумайте что-нибудь, а? Вы же у нас гений. И не из таких переделок выползали… Нехорошо это будет. Не по-христиански. Не по-людски…

— Конечно, конечно, придумаем! — жестко сузив глаза, пообещал полковник. — Конечно… Тут просто все. Смотаемся через Терек, дадим ей пулемет и попросим рассчитать пару чеченских семей. Тогда она при любом раскладе будет молчать как рыба. Сопричастность будет ощущать — всеми фибрами души. Но только до тех пор, пока к специалистам не попадет. Как только ее начнут правильно допрашивать, расколется в момент. До самой попки…

— Совсем необязательно, чтобы ее специалисты допрашивали, — уныло заметил Антон. Спорить с полковником — занятие весьма трудоемкое и зачастую совершенно бесперспективное. — Вы подумайте, подумайте…

— А мне сейчас есть над чем думать, — холодно буркнул Шведов. — Я уже вторые сутки только и делаю, что с утра до вечера думаю…

Помолчали. Возразить было нечего. С того момента, как Ахмед Сатуев неосторожно вякнул про арабского эмиссара, полковника всецело поглотил жар охотничьего азарта. Нужно было во что бы то ни стало быстренько родить красивую комбинацию, исходя из набора, в общем-то, поверхностных и довольно скудных данных. Такой лакомый кусок упускать было нельзя — Шведов потом до конца жизни не простил бы себе, что ему не хватило оперативной смекалки и таланта разработать столь перспективный вариант.

— В общем, давай так, — определился полковник. — Дуй домой, вези ее. Совместно с ее хлопцами. На их джипе… Вопросы?

— Она не из бедных, — дрогнувшим голосом напомнил Антон. — Обещала все отдать, если возьмемся работать…

— Тогда подыщи нам новое местечко, — развел руками полковник. — Как можно дальше отсюда. И продумай вопрос, как эвакуировать свою семью… Да не смотри на меня, как на последнего душегуба! Я, что ли, так все подстроил?! Ну, поговорю я с ней, пообщаюсь. Посмотрим, что она стоит. Может, что-нибудь да получится… Все, мотай. В 13.30 подъезжай к Черному Ручью. Я буду там…

— Собирайтесь. Прокатимся в одно местечко. Да, возьмите все свои вещи — вполне возможно, оттуда сразу поедете на новое место.

— Новое место? Это куда же?

— На базу. Собирайтесь, у нас мало времени. Выезжаем через пятнадцать минут. А я пойду свою машину заправлю.

— Мы вполне комфортабельно разместимся в моем джипе. Зачем вам гонять свою машину?

Антон невольно отвел взгляд, смущенно крякнул и пояснил:

— Если вы поедете на базу, я обратно должен на чем-то вернуться? Поторопитесь, время идет…

Когда «Нива» Антона и ведомый «Чероки» подъехали к развилке у Черного Ручья, «Лендкрузер» Шведова уже был на месте. У правой обочины, в некотором отдалении от «Лендкрузера», лениво меся грязь ресапами,[26] прогуливались Джо и Север с автоматами наперевес. Полковник скучал в салоне, на заднем сиденье, с видимым безразличием пуская в приспущенное окно клубы сигаретного дыма.

Антон остановил «Ниву» в двадцати пяти метрах от «Лендкрузера», автоматически оценил обстановку, прежде чем выходить наружу. Мо должен сидеть вон в тех кустиках на краю распадка, полого убегающего к Тереку. Пятьдесят метров, некоторая приподнятость над грунтовкой — вполне приличное местечко для снайперского гнезда, ничего лучше поблизости не наблюдается.

Джип притормозил в пяти метрах сзади «Нивы». Ирина не стала дожидаться, когда ее пригласят проследовать, как только джип встал, покинула салон и припустила по грязи к полковничьей машине, смешно выдергивая обутые в модельные ботинки ноги из жидкой грязи. Сопровождавшие ее бычата не замедлили присоединиться.

— Встреча конфиденциальная! — запоздало отреагировал Антон. — Секьюрити могут посидеть в машине! Бычата на Антона — ноль внимания.

— Бить буду, — честно предупредил Антон, встревая на пути движения городских мешочков, несколько поотставших от своей хозяйки. — Курточки потом ни одна химчистка не примет.

— На место! — небрежно через плечо бросила Ирина. — Вам же сказали, олухи, глухие, что ли?!

Бычата послушно развернулись, затрусили обратно, бегло зацепив Антона насмешливыми взорами. Увы, увы — богатырем наш парень не выглядел. Нечто средненькое в потешном дождевике и ресапах. Сердито-встопорщенное. Кого это оно бить собралось?!

— Шведов? Анатолий Петрович Шведов? — первым делом поинтересовалась Ирина, разместившись на заднем сиденье рядом с полковником.

Шведов выждал, пока Антон уселся спереди, поморщился на чрезмерный хлопок двери и, этак рыцарственно улыбаясь, джентльменским тоном заметил:

— А наша гостья чрезвычайно информирована. Не правда ли, коллега?

Коллега отвечать не стал, неопределенно пожал плечами и хмуро отвернулся к окну. Полковник благоухал французским одеколоном, лучился белозубой улыбкой (на хуторе круглогодично свежие овощи и фрукты трескает) и в целом наверняка производил на гостью благоприятное впечатление. Умеет он это. Учили в свое время.

— Так что? Полковник Шведов?

— Бывший, — развел руками полковник. — Бывший полковник. Увы, увы. Для вас — просто Анатолий Петрович. Хотелось бы, конечно, еще проще — Толик, например, но… Не смею отягощать прекрасную даму чрезмерной фривольностью.

— Господи, наконец-то!!! — от души воскликнула Ирина, воздев кулачки к потолку. — Наконец-то… Да, это знак. Определенно — знак. Вы, полковник, производите такое впечатление… такое впечатление — сразу верится почему-то, что все устроится самым лучшим образом. А я вас себе представляла несколько другим: этакий жестокий тайный повелитель этой… ЗОНЫ, этакий местный Тамерлан, беспощадный и вероломный! А вы… Такой голос, такое лицо… Такое интеллигентное лицо, я давно не видела такого утонченного лица!

«И никогда не увидишь больше, дура, — с раздражением подумал Антон. — Для тебя было бы во сто крат лучше, дура, если бы этот «интеллигент» сидел сейчас в противогазе. На худой конец, дура, в маске. И разговаривал бы с тобой, дура, через сурдинку, неузнаваемо меняющую этот приятный голос. В этом случае у тебя, дура, было бы больше шансов остаться в живых! Дура, дура, дура…»

— Это судьба, — убежденно заявила Ирина и открыла было рот, дабы выдать несколько тирад насчет предопределения, но Шведов вежливо прокашлялся, предлагая паузу. А когда оная воспоследовала, попросил:

— Излагайте, барышня. Только, пожалуйста, строго по существу. Ваши замечательные наблюдения фатального характера мы обсудим несколько позже. Итак?

Ирина сосредоточилась и принялась излагать. Получилось у нее вполне складно и толково: как по писаному.

«Какое редкостное сочетание, — грустно отметил про себя Антон. — Внешнее очарование столь гармонично сопутствует незаурядному уму. Поступки совершает прямо-таки дурацкие. Когда хочет — обаятельна до безобразия. А на «телков» своих прикрикнула — как последняя стервоза. Этакая капризная, взбалмошная, изнеженная светским образом жизни умница…»

Умница за пятнадцать минут все последовательно разложила по полочкам. Предпосылки. Собственно беда — суть. Выводы. И даже рабочий алгоритм для полковника, неизбежно результирующий создавшуюся ситуацию. Ну и в конце, разумеется, предопределение! Судьба, как сказал бы Евдокимов. Только с патетическим оттенком…

— Отлично! — преувеличенно бодро воскликнул полковник, выслушав увлекательный рассказ госпожи Кочергиной. — Просто великолепно! Эмм… Один маленький вопрос, барышня… Малююсенький такой… Эмм… Вот у вас ребенка украли. Это огромное горе. Это удар. Вы должны, по идее, ежеминутно сидеть как на иголках и не расставаться с мобильником, ожидая весточки от похитителей. В клозет, извините, с пейджером ходить. Согласны? Ага… А вы? Вы все бросаете, очертя голову мчитесь в такую несусветную глушь, возможно, подвергая риску свое дитя… Объясниться не желаете?

Объяснилась. Есть там такой Назарян — добрый лохматый гений армянского производства столичного разлива. Так вот, у него все везде схвачено, заточено, подмазано. Да, разумеется, не настолько уж и схвачено, чтобы предотвратить то, что произошло. И тем не менее. Отыскал этот Назарян симпатичную молодую актрису, внешне очень похожую на Ирину. И устроил ей каникулы за хорошее вознаграждение. Затем все тот же Назарян (да снизойдет всеблагий светоч на его плешивый череп!) со своими верными соратниками инсценировал автокатастрофу. Угробили к чертовой маме совершенно новый «Мицубиси-галант», Ирину уложили в реанимацию — там тоже все заточено. А спустя некоторое время примчался невесть как оповещенный Ибрагим — на предмет проверки достоверности. Проверил. Удостоверился. Затем какой-то солидный врач сильно армянской наружности (Назарянов кореш тож) популярно объяснил всполошившемуся контролеру, что дама в коме, а потому ее по истечении некоторого времени заберут в коматозный центр. Если не придет в себя через две недели — ку-ку. В смысле, можете смело обращаться в бюро ритуальных услуг…

— Что за чушь! — воскликнул в этом месте повествования доселе невозмутимо внимавший Ирине полковник. — И он всему этому поверил!?

Поверил. В приемной психолог специально приглашенный сидел — за реакцией подопытного наблюдал. Подопытный реагировал искренне, сделал прямо от подъезда три звонка, отправил одно сообщение на пейджер и в чрезвычайно расстроенных чувствах убыл восвояси. А дальше — дело техники. Вместо Ирины в коматозный центр (там у Назаряна тоже все заточено) поместили актрису. Ирина села на джип, прихватила двух верных ребятишек и отправилась в путешествие. Нет-нет, конечно же, конфиденциальность гарантируется. Хлопцы, что с ней прибыли, просто секьюрити, хорошо умеющие управлять автомобилем. Отобрали двоих, конечный пункт и маршрут не указали, велели взять смену белья и туалетные принадлежности. Прокатимся в одно местечко, и все тут. О том, куда отбыла Ирина Викторовна, знает только Назарян…

Насчет Назаряна полковник многозначительно прокашлялся — Антон, не оборачиваясь, затылком понял: если все получится так плохо, как совсем не хотелось бы, придется оперативно прокатиться в Первопрестольную. Оказать последние почести армянскому доброму гению.

— Сказка у вас получается, — неопределенным тоном заметил Шведов. — Детективчик, сработанный далеко не самым мастеровитым писакой. А если серьезно — это страшный риск и прекрасная предпосылка для полного провала.

— По-другому никак не выходило, — виновато пожала плечами Ирина. — У нас просто не было выбора…

— Вот так, значит… — полковник отвернулся к окну и несколько минут размышлял, барабаня пальцами по обшивке переднего сиденья. Ирина с надеждой смотрела в его напряженный затылок, не смея беспокоить. — Ну, в общем, принимается ваша версия. С большими оговорками… Угу… Итак, все исходные данные в наличии. Имя бандита, удерживающего вашего сына в плену. Район обитания. Меня вы нашли. Деньги у вас есть. Полный комплект, можно работать… Верно я вас понял?

— Я чего-то не учла? — Ирина озабоченно наморщила лоб. — Чего-то недоглядела?

— «Чего-то»?! — Шведов от возмущения хрюкнул фистулой. — «Чего-то»! Ннн-да… Вы посмотрите на нас. На меня и моего коллегу. Внимательно посмотрите, не стесняйтесь!

Ирина посмотрела. Внимательно, как советовали. «Коллега», вообще говоря, ей не понравился сразу. Рост — 170 см с небольшим; вес — от 75 до 80 кг; глаза зеленовато-карие; волосы русые, а дальше и сказать нечего — не запоминающийся, серый. Встретишь в толпе и не обратишь внимания — личность, каких миллионы. На витязя былинного не тянет. Совсем. А еще в нем было нечто такое…

«…Забудьте мое имя. Для вас я — Сыч. Так безопаснее…»

Что за прихоть? Жена все равно сказала, как зовут! Какая мерзкая кличка — Сыч. И потом, кому безопаснее? Точнее, для кого? Ирина считала, что хорошо разбирается в людях и с первого взгляда может максимально верно определить истинную сущность человека. Так вот, этот «коллега» был явно выраженным хищником. Нет, не сычом — сыч все-таки птичка. А этот был неприметным таким хищником, типа волка серого, сливающегося с окружающим ландшафтом, привыкшего все время красться по кустикам и вероломно нападать на зазевавшуюся жертву.

Зверь сидел в нем. Этакий матерый зверюга, никакого отношения к нормальному цивилизованному обществу не имеющий. И это изначально отталкивало рафинированную завсегдатайшу великосветских приемов. Зверь! Даром, что складно говорит, умно шутить пытается. А смотрит как! Любая привлекательная внешне дама с минимумом мозгов с легкостью прочтет в этом пронзительном взгляде: я буду ожесточенно драть тебя во все доступные отверстия, белая женщина, до полной потери сознания. А потом перегрызу горло и вдосталь напьюсь твоей крови. А потом, насытив плоть, лягу спать, нимало не озаботившись захоронением твоих истерзанных останков. Зачем захоранивать? Когда проснусь, опять буду драть. А потом еще кровушки попью — пока всю не высосу. А после кошерным мяском побалуюсь… Брр, какой дикий типус — аж мурашки по коже. Какое счастье, что он согласился свести ее с полковником!

Полковник — совсем другое дело. Этакий импозантный дядечка, интеллектуал, душка, обаящка. Прелесть, короче. Недаром его Петров рекомендовал. С таким можно решать любые вопросы. И это правильно, что такие «коллеги» звероватые находятся у него в подчинении. Один черт знает, чего бы они понаделали, действуя самостоятельно, без начальственной узды…

— Посмотрели?

— Посмотрела. И что?

— Мы похожи на сумасшедших?

— Бог с вами, Анатолий Петрович! — Ирина вдруг начала краснеть — не понравился ей тон обаяшки-полковника. — Вы загадками не говорите, скажите сразу, что вас не устраивает. Думаю, можно любые проблемные вопросы взаимовыгодно обсудить и тут же, на месте, решить любые проблемы…

— Вы оперируете понятиями делового человека, отнюдь не присущими столь привлекательной даме, — ворчливо заметил полковник. — Взаимовыгодно! Хм…

— Я жду вашего решения, — напомнила Ирина.

— Идите к себе в машину. Ждите, — глядя в окно, распорядился Шведов. — Мы с коллегой будем совещаться. И пусть эти ваши секьюрити не высовываются — Им совсем необязательно видеть меня в личность.

— А как же… — заикнулась было Ирина, открывая дверь.

— Результат совещания мы вам сообщим, — полковник звучно шлепнул ладошкой по подголовнику переднего кресла. — Идите — нам работать надо…

Ирина неспешно пошлепала по грязи к своему джипу. Антон, вытянув шею, смотрел ей вслед. Мелькнула вдруг мысль: как неуместны здесь, по тутошней грязи, дорогие фасонные ботиночки. Тут только в ресапах — гуанотопах рассекать… И была эта мысль совершенно дикой и чужеродной. Потому что дамочке сейчас совершенно без разницы — ботиночки или ресапы…

Дамочка сейчас дошлепает и сядет в джип. А джип — братская могила. Для такого специалиста, как Мо, да еще оснащенного хорошей оптикой, расстояние в пятьдесят метров — ничто. И тонированные стекла не помеха, давно рассмотрел, как размещаются объекты, когда бычата садились в джип. Две серии по два выстрела, шесть секунд — и привет. А и сплошает ненароком, чего раньше никогда не случалось, — Джо и Север рядом, подкорректируют…

Полковник также смотрел вслед гостье, нервно выбивая пальцами дробь по обшивке сиденья. Антон, прекрасно изучивший старшего товарища за годы совместного функционирования, затылком чувствовал, что полковнику такая постановка вопроса тоже не нравится. Но оба ветерана ратного труда напряженно молчали. Все сказано.

Антон лихорадочно перебирал обрывки фантастических вариантов спасения незадачливой гостьи, автоматически считая ее шаги. Тридцать метров по вязкой грязи, шестьдесят шажков дорогими добротными ботиночками, столь неуместными в этом грязном мире…

— Не правильно это, полковник, — чужим голосом выдал Антон, когда Ирина миновала половину расстояния между машинами. — Это черт знает что! Мы не должны так поступать. Мы… Мы никогда себе такого не позволяли!

— Просто у нас никогда не было такой ситуации, — отстраненно заметил Шведов. — Мы себя берегли от таких ситуаций… И можешь не оборачиваться — это не я. Не я дал ей наши данные и район обитания. Не я позвонил ей в Москву…

— Господи, какая дикая несправедливость! — в отчаянии прошептал Антон. — Муж в тюрьме, сын в плену… А мы ее…

— Прекрати истерику! — сквозь зубы бросил Шведов. — Она тебе кто? Случайная знакомая — малознакомая… Ты забудешь о ней через неделю. А ты лучше подумай, что из-за нее нас всех могут рассчитать. И не только нас: Гальку с Иркой, которые ни в чем не виноваты, всю семью Бирюков, твою семью в первую очередь. Ты подумай, подумай…

— А вам не жалко? — Антон все же обернулся, желая встретиться с полковником взглядом. — Красавица, умница, состояние, прекрасно знает арабский, фарси, английский, добрая мать, примерная жена…

Ирина обогнула Антонову «Ниву» — до «Чероки» осталось метров пять. Джо и Север развернулись к джипу, широко расставили ноги, при этом Север слегка сместился к середине дороги — аккурат в тыл вражьей машины.

— Арабский? — вдруг озаботился полковник.

— Ну да, она же в МГИМО училась. Как родной… Дипломная там какая-то…

Ирина между тем дотопала до джипа. Кто-то из сидевших в салоне секьюрити угодливо распахнул заднюю дверь. Ирина подобрала юбку и поставила каблучок на подножку. На несколько секунд задержалась — принялась обскабливать подошвы ботиночек от грязи. Антон вдруг подумал — Мо может начать работать раньше, чем захлопнется дверь. Сейчас, пока она открыта, ему видно всех троих — хорошая кучка получается…

— Да что ж ты раньше… — у полковника вдруг вспотел лоб. — Что ж тй…

— А вы не спрашивали! — вскричал Антон, стремительно просунувшись в проем между креслами и распахивая правую заднюю дверь. — Быстрее!

— Э! — хрипло заорал полковник, в буквальном смысле вываливаясь из салона «Лендкрузера». — Эй!!!

Ирина обернулась. Джо и Север недоуменно переглянулись и посмотрели в сторону кустиков у края распадка. Антон замер — как-то там Мо отреагирует на неожиданный поворот событий?

— Идите сюда! Мы закончили… — прокашлявшись, позвал полковник и сел в салон, охлопывая карманы в поисках платка. — Черт подери… Куда это он…

— А вот, — Антон выдрал из бардачка рулон одноразовых салфеток, с готовностью протянул Шведову. — Держите…

Ирина пожала плечами и пошлепала обратно, покачивая головой. Деятели, тоже мне! «Будем совещаться»! Стоило даму по грязи гонять…

Антон, отметив, что дама благополучно сделала первые десять шагов и с ней ничего не приключилось, обернулся к полковнику, вытирающему лицо салфеткой. Ай да Шведов! Стратег. За несколько секунд до происшествия получил информашку — так, штришок, мелочь по сути. Мгновенно обработал в режиме жесткого цейтнота и за несколько секунд же слепил комбинашку. Готово, кушать подано. Скептики, не верящие в эвристику и мозговой штурм, пусть утрутся. Живи, умница-красавица. Неважно, что ты наверняка будешь выступать в роли пешки в той игре, которую полковник ведет, сообразуясь исключительно со своими интересами. Важно то, что на этой грязной дороге гений оперативного искусства Шведов чудесным образом взял и избавил всех подряд. Тебя, красавица-умница, и твоих парней от неизбежной гибели. Санитаров ЗОНЫ — от ужасного злодеяния, каковое им ранее никогда совершать не приходилось.

— Араб? — справившись с первым приступом щенячьего восторга, предположил Антон.

— Ты очень прозорливый, — буркнул Шведов, выбрасывая салфетку в окно. — Естественно — арабский, значит, араб. Было бы глупо, если бы это был новозеландец.

— А как?

— Как? Потом скажу, когда обмозгую. Сейчас поговорим с дамой, все вопросы обрешаем… Пока только контуры конструкции прослеживаются, нужно массу деталей уточнять.

— Дай вам бог здоровья, дядя Толя, — неожиданно горячо поблагодарил Антон. — Спасибо вам…

— За что? — искренне удивился полковник, распахивая перед добравшейся Ириной дверь.

— За все…

Глава 2

Добрый дядя Толя

… — Над чем ты смеешься?

— Над своей судьбой. Я ничего не брал у нее взаймы, а она все время платит мне злом…

Мара бар Серапион

— Значит, арабским владеете?

— Безусловно. А какое это имеет отношение…

— Да уж имеет — не сомневайтесь. Насколько хорошо вы знаете арабский?

— В сравнительной степени. С точки зрения араба-академика — весьма поверхностно. С точки зрения русскоязычного академика-арабиста — превосходно.

— Игривое у вас настроение, как я погляжу. Но-но, не надо губки надувать! Мы тут с вами, между прочим, о серьезных вещах говорим… Вы знаете что-нибудь из Корана?

— Наизусть.

— Не понял?

— Я знаю Коран наизусть. Все 114 сур.

— Опять шутите?

— Вы мне не верите?

— Разве можно… Ну, разве можно изучить весь Коран…

— У меня было достаточно много времени. И упорства не меньше. Зачитать вам что-нибудь?

— Ну… Валяйте, пожалуй…

Ирина поваляла: нараспев затянула с интонацией, сочно и музыкально, словно муэдзин сладкогласый по большому перепою с минарета свалился ненароком на грязную дорогу.

— Достаточно, — несколько смущенно остановил ее Шведов. — Я впечатлен… Однако…

— Все равно ни хрена не понимаю, — мысленно по-злорадничал Антон. — Мы, полковники бывшемосковские, в ваших Коранах недоделанных — дуб дубом.

— Однако это же староарабский, — счел нужным усомниться Шведов. — Эмм… Архаизмы, так сказать… А вы общаться с арабами можете?

— Я могу самостоятельно жить практически в любой из стран Ближнего и Среднего Востока, — нескромно заявила Ирина. — В свое время изучила не только языки, но и традиции, обычаи, характерные особенности, жизненный уклад основных этнических групп.

— Гхм… Ну, хорошо. Очень хорошо, — заметно приободрился полковник. — Тогда — к делу. Давайте сразу оговоримся. Чтобы не портить друг другу нервы, построим нашу беседу следующим образом: я говорю, вы слушаете, не перебиваете, четко отвечаете на поставленные вопросы — никаких разглагольствований. Договорились?

— Да, разумеется, — легковесно согласилась Ирина. — Как прикажете, господин полковник.

Антон покачал головой: у дамы от длительного пере-напряга явные нелады с критической оценкой ситуации. Кажется даме, что все ее проблемы позади, потому как попала она в руки доброго и справедливого волшебника — полковника Шведова. Как она сказала — тайного повелителя ЗОНЬ!. Вот сейчас он махнет посохом — и все образуется. Ну-ну…

— Итак. Мы заходим в ЗОНУ не далее чем на глубину пешего ночного перехода, — начал полковник. — То есть работаем в тридцатикилометровой полосе по ту сторону границы. В самых крайних случаях, когда приперло так, что дальше некуда, — два ночных перехода. Но второй переход — с учетом человечьего фактора и меньшей изученности территории — чуть ли не в два раза меньше, нежели первый. То есть плюс еще пятнадцать км. Итого — максимум сорок-пятьдесят километров проникновения. Есть необходимость объяснять, почему все обстоит именно таким образом?

— Зачем вы мне это рассказываете… — накуксилась было Ирина, но, напоровшись на жесткий взгляд собеседника, покорно пожала плечиками:

— Ну, объясните дуре — я в военном деле ничего не смыслю…

— Объясняю, — без эмоций кивнул Шведов. — Днем перемещаться нельзя. Неудобство пользования транспортом состоит в том, что на нем можно добраться только до определенного пункта. Затем транспорт нужно маскировать тщательно и топать далее пешим. Оставлять охрану возле транспорта — слишком большая роскошь, у нас людей немного. Пока группа гуляет себе по делам, враг может обнаружить машину, устроить засаду, заминировать, просто взять под наблюдение и сесть на хвост — и так далее. Поэтому основной тип перемещения: на машине до контрольной точки, далее пешим в ночное время. Отсюда и рабочая полоса — максимум до пятидесяти километров.

— Поверхностно работаете, — резюмировала Ирина. — Всего пятьдесят километров? Это, знаете ли…

— А нам глубже и не надо, — дернул уголком рта Шведов. — Все наши интересанты регулярно шастают через эту полосу. Им у себя — в глубинке ичкерской — скучно. Они там живут, размножаются, складируют награбленное и системно нападают на федералов, которые по недомыслию туда влезли. Но подавляющее большинство этих ублюдков — я имею в виду нохчей, а не федералов — весьма деловитые твари с коммерческой жилкой. Они все работают в России — тут сфера их интересов. В нашем Приграничье у них широко разветвленная агентурная сеть, в наших городах сидят их резиденты — вполне легальные, между прочим. Так что рано или поздно все эти глисты обязательно ползут через контролируемую нами ЗОНУ. Остается сугубо оперативная работа: добыть информацию, — отследить и взять. Просто все. Я вас убедил, что нам не нужно глубоко влезать в ЗОНУ?

— Убедили, — мотнула бровями Ирина. — А почему, собственно, «глисты»?

— Да ну, не цепляйтесь — это просто к слову пришлось, — хмыкнул Шведов. — Глисты, паразиты, присоски — суть одна. Живут эти глисты в большом организме, жрут потихоньку этот организм, отравляют его продуктами своей жизнедеятельности, нанося непоправимый вред здоровью этого организма. А вы попробуйте этих паразитов разлучить с организмом! Вы когда-нибудь наблюдали солитера либо бычьего цепня, автономно разгуливающих по улицам и потребляющих мороженое?

— Ну и аналогии у вас, — укоризненно покачала головой Ирина. — Этак можно в принципе применить данный принцип к каждому народу!

— Не к каждому, — не согласился Шведов. — И не к народу. А именно к конкретной формации паразитов. Вы попробуйте собрать в кучу всех нохчей, проживающих в России, и загоните их на историческую родину — в Ичкерию. Ичкерию по периметру обнесите частоколом и установите-жесточайший пограничный контроль: чтобы ни одна тварь не просочилась — в нашу сторону с героином, паленым бензином и оружием, а от нас к ним — с рабами, заложниками, угнанными тачками и прочей благодатью. И предложите заниматься этой формации паразитов нормальным делом, какое вроде бы предписано им искони по геополитическому положению: земледелием, животноводством, обработкой шерсти и кож, производством молокопродуктов и сувенирных кинжалов… Как вам перспективы?

— Прекрасная мысль! — Ирина похлопала в ладоши. — Очень, на мой взгляд, эффективный метод. И что — они с течением времени перевоспитаются?

— Они сдохнут, — грубо буркнул Шведов. — И не с течением времени, а очень скоро. Потому что привыкли паразитировать в кишечнике русского Ивана и ничего другого более делать не умеют и не желают. А Иван пожрет тыквенных семечек, поднатужится и как следует сходит по-большому. И пусть он сходит на черноземную благодатную пашню — эти большие белые червяки все равно сдохнут. Глисты не могут стать дождевыми червями, удобряющими землю и во всех отношениях полезными. У них генотип другой, им это недоступно.

— Ну вы даете, полковник! — искренне удивилась Ирина. — Впервые слышу столь эпатирующее суждение! Вы большой философ, Анатолий Петрович. Однако как бы нам…

— Простите — занесло, — покаянно склонил голову Шведов. — Больная тема… А вот этот ваш глист… тьфу, тип этот ваш, Руслан Умаев, — он вот тут прохлаждается, — тут полковник жестом фокусника извлек из дверного шкафчика карту-пятиверстку, достал из кармана карандаш и хирургически точным отчерком обозначил район обитания «глиста» Умаева. — У самой нохче-грузинской границы. Если по прямой — что-то около ста двадцати километров от места нашего стояния. Но это ведь по прямой… А добраться в этот район можно тремя путями.

Шведов вычертил на карте три загогулины, озаглавил их цифрами.

— Первый: самый короткий и удобный для передвижения, протяженность что-то около ста пятидесяти километров. Это я округляю, чтобы вам удобнее было воспринимать. Этот путь сразу отпадает. Тут все ездят. Вот до этой развилочки — федералы и псевдомирные жители, а от развилочки и далее, к горам, — «духи» и нормальный чеченский народ. Второй немного длиннее — километров на тридцать. Чуть более безопасный путь, поскольку есть возможность перемещаться ночами помимо дорог и прятаться в дневное время в складках местности. Третий: самый безопасный и самый длинный. Две трети маршрута — горная местность. Посмотрите, какая спираль получается: доходит до половины, возвращается почти параллельно на две трети первого отрезка, опять доходит до половины — и так далее. Почти двести пятьдесят километров. Это не я придумал от нечего делать — в советское время здесь топографы и прочие исследователи поработали. Естественно, движение на транспорте в дневное время исключено — только ночью. Нормально?

— Что вы хотите этим сказать… — приятная расслабленность постепенно улетучивалась с лица Ирины. — Вы хотите сказать…

— Мы договаривались — не перебивать, — напомнил полковник. — Вы дали слово. Слушайте до конца, потом будем полемизировать. Итак, двести пятьдесят километров. Улавливаете? Но суть не в этом. Не это главное… Мы эту полосу, в которой обычно работаем, изучили от и до. А в своей приграничной зоне также имеем агентурную сеть не хуже вражьей. Девяносто процентов нашей работы состоит в добывании информации. Акция производится только в том случае, если мы уже располагаем конкретными сведениями, перепроверенными через несколько источников, когда достоверно известно, что нужный объект будет в установленное время в нужном месте. Видите ли, мы не авантюристы — искатели приключений. Мы тут работаем. Представьте, вы вызвали плотника — лоджию стеклить. Он мастер, но зазнавшийся, зацелованный. Ему лень лишние телодвижения делать, поэтому он ничего не мерил, не смотрел, но он примерно знает, какие размеры, раньше неоднократно приходилось стеклить такие лоджии. Так вот он, чтобы побыстрее управиться, взял и наобум стекла вырезал, рейки отпилил на глазок и приперся к вам со всем этим примерным добром. А на месте оказалось: не стандарт. Индивидуальная у вас лоджия, совсем другие размеры. И куда вы такого плотника пошлете?

— Мне не нравятся ваши притчи, — в глазах Ирины загорелись тусклые огоньки нехорошей настороженности. — Вы что, хотите сказать, что не будете…

— Что мы имеем в вашем случае? — жестом остановил ее полковник. — Имя злодея и район обитания. Район, я вам скажу, по нашим меркам, огромный. Да, еще мы имеем слабенькую привязку — перевал. Но перевалов там несколько, и все отстоят друг от друга на изрядном удалении. А так запросто ходить по району и спрашивать всех подряд: хлопцы, а на каком перевале у вас тут Руслан Умаев сидит? — мы не будем. Публика дикая — не поймут. Так вот, чтобы добыть нужную нам информацию по этому вашему типу — я не утрирую! — необходимо зачистить в этом районе всех подряд, под самый корень, а затем заняться поисковыми работами. Если вы иногда интересуетесь новостями, то, наверно, заметили, что с этой задачей пока что не в состоянии справиться вся совокупно взятая группировка федеральных сил. А у нас — всего несколько человек…

К концу повествования Ирина вновь обрела первоначально напряженное состояние, в каковом и пребывала по прибытии. Севшим до хриплого шепота голосом она поинтересовалась:

— Что вы имеете в виду? Кх-кх… Что не станете этим заниматься?!

— Ну что вы, голубушка! — притворно возмутился Шведов. — Напротив, очень даже станем. Я вас просто посвятил, чтобы вы были в курсе.

— Цену набиваете? — с надеждой спросила Ирина. — Я и без того согласна отдать сколько бы вы ни запросили…

— Да нет, цена тут ни при чем, барышня, — не стал подыгрывать Шведов. — Тут вопрос в другом… Ну ничего, это все не столь важно. Мы вас кое-чему научим, снабдим парой нужных штуковин — и в путь.

— Что вы имеете в виду? Что я должна буду с вами… пешком? Хотя я в принципе на все готова…

— Я имею в виду другое, — Шведов поймал взгляд Ирины, зафиксировал в плену своих сузившихся зрачков. — Вы, барышня… одна пойдете. Без нас.

— Вы шутите, полковник? — Ирина вяло изобразила жест недоумения.

— Вовсе нет, — Шведов не выдержал — отвел взгляд, уставился в окно. — Какие уж тут шутки, голубушка… Вы пойдете одна. По-другому никак не получается…

Антон, все это время безмолвно внимавший беседе, заворочался на своем кресле и выразительно крякнул. Шведов поднял вверх указательный палец, не глядя на коллегу — не мешай, мол, ситуация и без тебя не отличается комфортом.

— Я ушам своим не верю1 — шепотом произнесла Ирина. — Вы с ума сошли, полковник? Вы думаете, я настолько глупа, чтобы…

— У вас просто нет другого пути. Либо — либо. Как говорится, при всем богатстве выбора другой альтернативы нет.

— Что вы имеете…

— У вас что — заклинило?! — раздраженно рявкнул полковник. — Вы работаете с нами, за нас, на нас. Становитесь активной соучастницей и персоной нон грата. Впоследствии, если все получится, вам придется стремительно продавать все свое имущество и инкогнито драпать за бугор. Или переходить на нелегальное положение. И не смотрите на меня, как на помешанного, мы таким вот образом уже пятый год существуем. Ничего — жить можно. Вы не переживайте — мы поможем все устроить.

— То есть вы намекаете, что у меня нет альтернативы?

— Я не намекаю — я вам прямо говорю. Нету у вас альтернативы. Совсем.

— Почему?!

— В противном случае вас просто аннулируют. Совместно с вашими бычками.

— Кто?!!!

— Мы

— ???!!!

— Я не оговорился… — тут Шведов просто и доступно объяснил даме, в какую дрянь она угодила. Для убедительности свистнул из кустиков Мо и велел ему сообщить, какую задачу тот получил накануне…

Надо отдать Ирине должное — в обморок падать она не стала. Скоротечное счастье не успело вытеснить прочно гнездившееся в душе напряженное ожидание предшествующих дней, благоприятная установка окончательно не сформировалась. Женщина опять вернулась в свое всепоглощающее горе, которое привычно требовало новых жертв.

— Господи!!! Вот дура-то! Нет, какая дура… — помолчала, качая головой, кривя губы в горькой усмешке. — Прости дуру — поверила… Ну, объясните… Расскажите, что я должна делать…

С Ириниными бычками церемониться не стали. Антон перекинулся парой фраз с атаманом, и парней закрыли на станичную гауптвахту. Там давненько никто не сиживал, потому в нарядной ведомости пост по охране арестованных отсутствовал. Этот пробел восполнили без особых затрат. Приставили белобрового сельского киллера Петруху и наказали: будут баловать — мочи. Ломать секьюрити не пришлось: хозяйка сказала, что так надо, и шкафчики дали подвергнуть себя заточению без единого писка.

В тот же день Антон приступил к экспресс-обучению гостьи. Шведов отвел для этой цели двое суток — больше не получалось. Ориентировочно через четверо суток ожидалось прибытие арабского эмиссара, необходимо было всесторонне подготовиться к достойной встрече высокого гостя.

Ирина обучалась из рук вон. Не то чтобы не хотела своенравная дама постигать азы воинского искусства — напротив, она очень старалась. Но, погруженная в свои неразрешимые проблемы, женщина очень слабо осваивала необходимые навыки и запоминала едва ли треть всего предлагаемого информационного массива.

Антон пребывал в состоянии легкой паники, чего с ним не случалось уже с незапамятных времен. Ориентирование на местности в любое время суток по компасу и без, работа с азимутами, «привязка» объектов, определение численности противника и типов имеющегося у него вооружения — вот минимум, который необходимо было железно «поставить» светской даме за рекордно короткий срок. Помимо всего прочего, Ирине нужно было за эти двое суток вызубрить легенду, состряпанную Шведовым на период «разработки» эмиссара.

Легенду Ирина с грехом пополам зазубрила. Во всем остальном назревал полнейший провал — Антон понял это, когда наступили сумерки первого дня обучения. Элементарные теоретические выкладки, с легкостью постигаемые среднестатистическим солдатом-первогодком, перегруженное Иринино сознание отвергало напрочь. Например, она никак не желала запомнить, в какой стороне север, как «привязать» станицу к сетке координат элементарным соотнесением с Тереком и сколько делений на шкале компаса.

— Стакан водки — и спать, — предложила мудрая Татьяна, исподволь наблюдавшая за потугами мужа-педагога. — Измаялась вся баба, какая, в задницу, наука щас…

Так и сделали. Покормили ужином, налили чуть ли не силком три по пятьдесят и уложили. А в три утра Антон растолкал подопечную, вывез недалеко от станицы, вручил таблицу с азимутами, компас, китайский фонарик и ласково напутствовал:

— Ты вчера полдня зубрила теорию. Что-то должно остаться. Не может такого быть, чтобы совсем уж ничего в голове не осело, все напрочь повылетало. Буду ждать тебя на последнем значении в таблице азимутов. За мной бежать не стоит, поеду зигзагами. Орать не советую: тут где-то неподалеку наш разъезд дежурит. На твой крик как раз и залупят со всех стволов. Удачи…

И умотал на «Ниве» — зигзагами, как и обещал. И что вы думаете? Нашла! Вся с ног до головы вывозилась в грязи, свалилась по пути в какую-то балку — полчаса выбиралась, но задание выполнила.

— Молодец, — скупо похвалил Антон. — Теперь ты на шаг ближе к цели.

— Стараюсь, командир, — бодро ответила Ирина, — довольна, как слон, провалившийся в склад с бананами!

— Теперь то же самое, только безо всего, — жизнерадостно заявил Антон. — Топай в станицу. Только не по дороге — там наш разъезд, я их предупредил. Условия почти идеальные — два кило, немного леса, степь, грязь в норме.

— Издеваешься? — взвилась Ирина. — Как я — без компаса?

— Враги отобрали у тебя все — компаса нет, — пояснил Антон. — Нельзя исключать такую ситуацию. Терек видела?

— Видела.

— И что — не запомнила, как располагается станица относительно Терека?

— Эмм… Запамятовала что-то.

— Ну — вспоминай. Заодно и привязку отработаешь. На практике…

Вот так сказал Антон и опять укатил — зигзагами. Но недалеко. Дал кружок по буеракам, залез на бугорок повыше, взял прозорливо припасенный ночной прибор и принялся наблюдать. Подопытная поблукала немного в потемках, уткнулась в Терек и, потоптавшись на берегу, пошла прямиком в станицу. Убедившись, что вектор перемещения выдерживается, Антон свернул наблюдение, подобрал ученицу и отправился домой.

Короткая передышка: завтрак, двухчасовой сон, затем — ориентирование на местности в дневное время, «привязка», работа с картой. Обед, сорок минут — сон, изучение типов вооружения и определение численности личного состава. В сенцах разложили вооружение ГБР,[27] потратили некоторое время, чтобы запомнить наименования и предназначение. Затем поработали с картошкой. Пять кучек, десять секунд — отвернись. Сколько в первой кучке? Черт его знает! Два балла. Поехали снова. И так — до упора, пока не натренировалась с первого взгляда определять, сколько в каждой кучке и совокупно во всех.

— Идиотство какое-то… Картошка! Лучше казаков по кучкам рассортировать да на них потренироваться.

— Не правда ваша, сударыня. Людей отвлекать без дела не стоит. Да и незачем всем подряд знать, чем мы тут занимаемся. А картошка — стократно апробированный метод замещения. Потом сама поймешь…

Помимо обязательной программы, Антон коротенько обучил Ирину обращаться с автоматом и пистолетом. Сборка-разборка, заряжание-разряжание, снаряжение магазина. Затем послал Сашко предупредить атамана, вывел ученицу на баз и дал пострелять по тазику. Для стрельбы обрядил Ирину в кожаные перчатки, на правое плечо пристроил небольшую самовязаную подушку, что обычно кладут на лавки. Дабы не было сюрпризов, если даму разденут и обнаружат ненароком характерные следы стрелковой работы. А разденут даму обязательно…

— Может всякое случиться. — Ирина ничего не спрашивала — Антон сам счел нужным пояснить. — Может наступить такой момент, когда все пойдет прахом и положиться будет не на кого. Тогда тебе придется защищать свою жизнь и жизнь своего ребенка. Ты должна быть готова к этому…

В завершение провели контрольно-проверочное занятие. Часиков в семь вечера — как раз стемнело — Антон вывез Ирину за станицу и без передышки прогнал весь комплекс: компас — азимуты — привязка. Для закрепления повторили еще разок. Все получилось вполне сносно — Ирина сама была довольна.

Затем Татьяна попарила путешественницу в баньке, покормила ужином и уложила спать. Через некоторое время и Антон примостился почивать: завтра ни свет ни заря — за дело.

— Тань, вазелин у нас есть? — вспомнил он вдруг перед сном.

— Для ча те вазелин-то? — удивилась Татьяна.

— Да не мне… Ирина завтра к нохчам идет. Одна.

— Зачем?!

— Так надо.

— Господи, да чо ж вы творите, каличные! Совсем сбрендили со своими шпионствами?!

— Никто не гонит, — виновато шмыгнул носом Антон. — Она идет по своему делу. А по-другому никак не получается… Ну чо, вазелин е али как?

— На! — покопавшись в комоде, Татьяна положила в рубашку Антона тюбик детского вазелина, не преминув пожелать в сердцах:

— Чтоб вас как-нибудь самих — так вот. И без вазелина…

К трем часам ночи подъехала группа сопровождения: Джо, Барин и Север. Джо передал липовый паспорт для Ирины — Шведов самолично мотался в Стародубовск, через свою «связь» соорудил по легенде. Крепко пожрали, собрались и выдвинулись на Иринином джипе.

Некоторое время потратили на преодоление брода и подъем на чеченский берег. Хорошо — джип, лебедка автоматическая. «Ниву» пришлось бы вручную тащить на крутояр, возиться в грязи.

Осторожно объехали по большой дуге КПП внутренних войск, со стороны больше похожее на хорошо укрепленный форт (а район-то договорной, вроде бы мирный, граница — рукой подать!), без фар, с ночным прибором и заранее припасенным чехлом на двигателе. Возвращаться придется некомфортно: через КПП, все с теми же липовыми ксивами Хабаровского СОБРа. Разумеется, безопаснее было бы переждать день и вернуться ночью — здесь не Моздок с разгульной военной вольницей, вражья территория, часовые насторожены и бдительны. Но времени нет, работать нужно. Придется рискнуть…

Добравшись до контрольной точки, замаскировали джип в леске и далее потопали пешочком. Оставив справа негостеприимное Сарпинское ущелье, позволили себе разнузданную лихость — три с половиной километра с неописуемым цинизмом шлепали по шоссе (так в три раза быстрее) и с рассветом выбрались на прямую видимость к Челушам.

Выбрав укромное местечко среди хаотичного нагромождения валунов, Антон рассадил поодаль наблюдателей, заботливо расстелил в сухой нише спальный мешок, поставил рюкзачок с парой белья и съестными припасами, передал Ирине липовый паспорт и приступил к проведению последнего инструктажа.

— Расскажи о себе.

— Вера Григорьевна Бадляева. 1962 года рождения, уроженка Самары. Домашний адрес: Самара, улица Пи-калова, дом 20, кв. 16. Окончила Самарский университет, временно безработная, замужем вторым браком…

— Достаточно. Чего приперлась?

— Письма получала. По поводу выкупа. Как собрала деньги — отправилась.

— Откуда узнала имя командира, у которого находится сын?

— Родители солдата, который сидел вместе с Ваней, письмо отправили. Демидовы их фамилия.

— Деньги, значит, собрали… А где взяли?

— Муж занял у друзей. Квартиру продали — теперь у матери мужа живем.

— Деньги при себе?

— Что я — совсем дура? Деньги в Моздоке, у знакомых мужа. Переулок Демьяновский, 33, телефон 2-96-90…

Антон удовлетворенно кивнул: по указанному адресу проживает один из платных агентов Шведова, который предупрежден в части, его касающейся — если вдруг что, подтвердит, что деньги у него.

— Как попала в Челуши?

— Добралась до третьего КПП — дальше не пускают. Сказали — в Москву, в Комитет солдатских матерей. Там-де такими вопросами занимаются. А поговорила с людьми, что у КПП толкутся, они посоветовали добраться до первого чеченского села, там, мол, обязательно подскажут, как добраться до сына…

Антон недовольно покрутил головой. Слабый пункт. Натянутый. Посоветовать молодой привлекательной женщине в одиночку путешествовать по Чечне? Такого советчика — без разговоров к стенке. Любой, даже не шибко продвинутый нохча сразу заинтересуется: а что это за советчик такой?

— Кто посоветовал?

— Кто? Чеченка среднего возраста. Она же сказала — пойдешь в Челуши, найдешь в центре села пять двухэтажных домов под черепичной крышей, за одним забором. Спросишь Махмуда Бекмурзаева. Он наверняка должен знать, как добраться до Руслана Умаева…

— Стоп. Дай-ка подумать… — Антон озабоченно наморщил лоб. С Махмудом Бекмурзаевым — главой тейпа, контролирующего Челуши и Сарпинское ущелье, — он лично знаком не был и понятия не имел о степени развития его интеллекта. Антон достаточно хорошо знал предшественника Махмуда — его старшего брата Рашида Бекмурзаева (УАЕД), которого, по прихотливой воле судьбы, не очень давно официально расчленил заживо один талантливый американский хирург шотландского происхождения. Родовым мечом на досуге побаловался (подробнее см. «Кровник — дело чести»).

Так вот, этот Рашид — даром что чердачок у него слегка пошаливал — обладал звериным чутьем на разного рода провокации и подвохи. Вариант из серии «одна баба сказала» с ним наверняка не прошел бы. Разумеется, не следует забывать, что такие экземпляры в природе встречаются крайне редко — раз в пятилетку на две тысячи душ ичкерского населения. И вряд ли младший брат является точным подобием старшего. Однако следует также учитывать, что принцип «яблоко от яблони…» пока что никто не отменял, и в некоторых случаях он вполне сносно работает. А если так, то следует убрать из подаваемой информации излишнюю напористость достоверности…

— Забудь про Махмуда Бекмурзаева. И про пять домов за одним забором — тоже. Забудь напрочь. В данном случае такое обилие информации будет не просто чрезмерным, а скорее опасным. Это понятно?

— Понятно. Забыла, — Ирина недовольно поджала губы. — Вообще-то, мне кажется, что не следует столь тщательно отработанную легенду перекраивать на ходу. Или я ошибаюсь?

— Ошибаешься. Ты меньше всего должна походить на совслужащего с набором исчерпывающих данных. Ты просто смятенная мать, наобум, наугад рыскающая где придется в поисках своего ребенка. Помни об этом.

— И к кому мне теперь обращаться? Стучать в первую попавшуюся калитку?

— Не надо стучать. Как зайдешь в село, они сами к тебе обратятся. Можешь не сомневаться.

— И кто там ко мне обратится?

— Придешь в село — увидишь. Не застревай на ненужных деталях. Обратятся, одним словом. Скажешь, что хочешь видеть самого главного, — Антон согнул указательный палец и вдруг бесцеремонно постучал им по лбу собеседницы.

— Чего ты? — опешила Ирина.

— Запомни! При контакте держи себя уверенно. Самого главного мне нужно — вашего командира. У меня к нему дело. Что за дело — не ваше дело. И стой на своем. Ни в коем случае не объясняй плебсу, что у тебя за проблема. Поняла?

— Поняла. Какая в принципе разница, кому излагать проблему?

— Большая. Потом сама поймешь.

— Хватит меня за дуру держать! — возмутилась Ирина. — Если я не совсем понимаю ваши местные хитросплетения, это не значит, что мною можно помыкать как тебе вздумается! Извольте объясниться, молодой человек!

— Это пожалуйста. Но… в конце, — не стал вступать в полемику Антон. — Сейчас быстро прогоняем примерное развитие ситуации, затем — комментарии. Ну-ка, изобрази, как будешь доставать компас. И маяк включи.

Ирина несколько секунд сверлила «педагога» неприязненным взглядом, затем презрительно фыркнула, разулась и поставила рядом со спальником резиновые сапожки, позаимствованные у младшей снохи Чубов. Добротные, крепенькие такие ресапы и в то же время порядком ношенные, чтобы на них мог польститься кто-нибудь из балованного хорошими шмотками нохченского племени. Приодели даму также с чужого плеча, поскольку все, в чем она приехала, было возмутительно дорогим и подозрительно чужеродным в суровой обстановке военного времени. Сейчас на Ирине была недорогая поношенная куртка на синтепоновой подкладке, старушечий платок и грубой вязки шерстяное платье Татьяны, висевшее на гостье мешком — казачка была куда как дороднее. Обряженная таким образом светская дама освоиться еще не успела, страшно комплексовала и чувствовала себя, по ее собственному выражению, «последней ублюдкой, удравшей из бюджетной психлечебницы».

— Это называется — резко сменить тему, — буркнула доморощенная шпионка, доставая из рюкзачка маленький кухонный ножик, отточенный как бритва. — Очень, надо вам сказать, неуклюжая попытка, молодой человек! Никакой галантности. Варвары вы тут все — вот что…

Антон рассеянно кивал, на выпады не отвечал, внимательно наблюдая, как ловкие пальцы Ирины производят манипуляции с ресапами.

Шведов накануне собственноручно проделал ювелирную работу: вживил в литые каблуки женских сапожек два посторонних предмета. В правый — миниатюрный компас, в левый — радиомаяк. Чтобы воспользоваться компасом, необходимо снять сапог и надрезать клееную стельку. Для кратковременного включения маяка ничего резать не надо: достаточно уложить внутрь сапога магнит и плотно прижать. При возникновении определенного индуктивного контура маяк автоматически включается и выдает сигнал. Магниты вправлены в ручку ножа, в заколку, в простенький медальон, на который вряд ли кто польстится. Кроме того, кончик ручки ножа свинчивается, и маяк может быть вложен в полость, оборудованную внутри ручки, — как один из вариантов использования при быстрой ходьбе, чтобы нож не мешал, болтаясь в сапоге. Этот же вариант является основным при благоприятной обстановке: если отсутствуют опасения, что в любой момент эмиссар пожелает провериться. В идеале маяк должен работать постоянно: с того момента, как эмиссар поверит, что Ирина никакая не шпионка, а именно та, за кого себя выдает.

На тот случай, если и это все отберут, в рюкзаке и карманах путешественницы трухой рассыпано крупное крошево из прорезиненной полосы, выдранной из дверцы холодильника.

Ирина показала, как будет надрезать стельку и доставать компас, затем сунула ножик в левый сапог, под съемную стельку, натянула сапог на ногу и развела руками: готово, мол, извольте оценить результат.

— Щас, — Антон выбрался из укрытия и прогулялся к Джо, у которого при себе имелся приемник, настроенный на частоту радиомаяка.

— Как?

— Чисто, четко, без помех, — Джо оторвал взор от не большого экрана прибора. — Вы бы закруглялись. Нам еще такую загогулину выписывать…

— Успеем, — буркнул Антон, возвращаясь к даме.

— Работает? — с надеждой спросила Ирина.

— Естественно, работает. Куда он денется! — Антон насильственно придал своему тону несокрушимую уверенность. На этот маяк у дамы имеются какие-то особые упования. Мнится даме, что маяк — связующая нить между нею и крутыми, сильными людьми, которые в любой момент, коль понадобится, придут на помощь и вытянут ее из любой неурядицы. Невдомек даме, что маяк — лишь средство для того, чтобы отследить маршрут движения арабского эмиссара. Если дама умрет, крутые люди, разумеется, сильно огорчатся. Потому что маяк станет бесполезной капсулой, слегка присыпанной мерзлой землицей где-нибудь на кладбище рабов-кяфиров. А араб уйдет дальше и сорвется с крючка…

— Давай дальше, — Антон отвел взгляд, как учили давным-давно при постановке психотехники боя: неторопливо, одним движением, от бровей к линии волосяного покрова, затем — вправо-вверх. Просто опустить глаза нельзя. Для любого теплокровного млекопитающего это яркий невербальный сигнал, неосознанно регистрируемый системой восприятия. Попался голубчик — теперь он твой! Опускает взгляд тот, что чувствует себя неуверенно, боится либо виноват.

— Пожалуйста, дальше, — Ирина наморщила лоб и охорашивающим жестом поправила платок. — Значит, привели меня к этому Махмуду, объяснила я ему, что мне нужно, сообщила, что я — мусульманка… — тут она порозовела и быстро глянула на Антона исподлобья. — А ты уверен, что они меня к нему приведут?

— Обязательно приведут. У них в этом плане дисциплина, — заверил Антон и, перескакивая через щекотливый эпизод, продолжил:

— Привели, посадили, провела ты там сутки. Утром следующего дня к Махмуду привозят араба. И он целый день — до наступления темноты — находится там. Твои действия?

— В установленное время раскладываю коврик, моюсь, сажусь на колени лицом к Востоку и громко молюсь на арабском, — без запинки выдала Ирина. — Чтобы услышал и заинтересовался.

— Если не услышал? — нарастил обстановку Антон.

— Если не услышал, просто ору по-арабски, прошу помощи… А он среди них имеет авторитет? В смысле, он сумеет меня забрать, если захочет?

— Имеет, имеет, — успокоил Антон. — Уж на этот счет можешь не сомневаться. Они с ним как с писаной торбой будут носиться… Итак, контакт с арабом. Откуда знаешь арабский? Почему мусульманка, если русская?

— Жила с родителями в Дубае, — заученно сообщила Ирина. — Родители — востоковеды, работали по контракту. Там окончила школу, вышла замуж. Родила сына — Абу.

— Как же Абу, когда он у тебя Иван?! — Антон озабоченно нахмурился. — Черт, какой слабый пункт… И как мы его раньше… Почему Иван? Почему Иван не обрезан, не знает арабского? Как только вы доберетесь до Умаева и араб удосужится переговорить с ним на предмет твоего «сына», тебе хана!

— Муж умер, когда Абу был год, — невозмутимо скорректировала версию Ирина. — Обрезание сделать не успели. Родители уехали, забрали меня с собой. Оформили сыну гражданство, нарекли Иваном. Вырос в России, воспитывался русским отчимом. А мое мусульманство — так это потому, что оказалась в критической ситуации, надеялась, что к мусульманке отнесутся лучше. Я так арабу и скажу. И потом — араб будет общаться с Умаевым с помощью моего перевода. Если вообще будет.

— Складно врешь, — одобрил Антон. — Складно… А вот если этот наш араб был в Дубае, он тебя в момент расколет. До самой попки, как говорит наш общий друг дядя Толя.

— Думаешь, город выбран от фонаря? Я была там на стажировке, — Ирина снисходительно посмотрела на «педагога». — В Дубае. Целый месяц. Все, что нужно, помню достаточно хорошо. А история, которая предложена мною для легенды, была на самом деле с одной моей знакомой. Я даже фамилию ее мужа помню — Аль-Баади. И адрес знаю — мы переписывались.

— Я в шоке, — покаянно склонил голову Антон. — Такие потрясающе правдоподобные детали — не к чему придраться! Дальше?

— А дальше все просто. Путешествую с арабом, если все нормально — держу маяк в ножике. Если какие-то проблемы, нервозность, недоверие: раз в пять часов, по мере возможности, включаю маяк, также включаю маяк в начале и конце каждой… эмм… каждой дневки. Запоминаю расположение врагов и особенности местности при каждом включении, чтобы потом постараться «привязать» все на карте. Попадаю в конечном итоге в лагерь Умаева, запоминаю все хорошенько, при первой возможности удираю… Какова вероятность того, что мы в конечном итоге попадем в лагерь Умаева?

— Сто процентов, — успокоил Антон. — Умаев — лепший кореш Беслана. Его перевал — самый удобный и безопасный путь для экстракции араба через Грузию.

— Хорошо. Удираю, значит, из лагеря… Включаю маяк, вы на меня выходите… А вы точно там будете? Если меня хватятся, то поймают моментально. А если вас там не будет, я просто умру в этих горах…

— Обязательно будем, — отчеканил Антон. — Для чего тогда все затевалось-то? Тут никаких вопросов. Ты, самое главное, не давай слабины на последнем этапе. А то окажешься рядом с сыном, расчувствуешься — и все насмарку. Намертво завалишь все дело.

— Я постараюсь, — пообещала Ирина. — Я напрягусь изо всех сил. У меня все-таки есть практика — я столько пережила за последние дни…

— Ну вот, вроде все. — Антон достал из кармана тюбик с вазелином, бросил его на спальник рядом с Ириной. — Теперь о самом неприятном. Возьми, спрячь так, чтобы под рукой был.

— Что ты имеешь в виду… — Ирина мгновенно покраснела до самых корней волос. — Что за намеки…

— Ну что ты как маленькая? — сердито буркнул Антон. — Знаешь, куда идешь. К кому идешь. Знаешь, что с тобой будут делать…

— Я не желаю об этом говорить! — Ирина гневно сверкнула глазами. — У тебя все? Тогда проваливай — я сама знаю, что делать!

— Ну, давай опустим эту тему, — мягко сказал Антон. — Давай не будем… Но легче ведь от этого не станет! Я знаю этих особей, а ты — нет. Это не твоя война. Ты видишь ее только по телевизору. А я живу здесь… Предлагаю не прятать голову в песок, а определиться в манере поведения. Представь себе, что я не просто мужчина, а последний человек, с которым ты можешь обсудить свои действия в этой кошмарной ситуации…

— Чего тут обсуждать? — Ирина раздраженно дернула плечиком. — Я предполагала… Предполагала, что мне придется переспать с их главным — с этим Махмудом. А потом, возможно, с арабом…

— «Переспать»?! — Антон буквально подпрыгнул на месте. — Ну ты даешь! «Переспать»… Хм… Ебать вас будут, сударыня. Беспощадно, ожесточенно и целенаправленно. Во все щели. Начнут не позднее чем через двадцать минут после того, как будете представлены. И — без передышки — до упора, пока сил хватит. А сил у них на такие дела хватает. Махмуд Бекмурзаев проживает совместно с тейпом — пять домов за одним забором. В этом сообществе своя иерархия и свои понятия о морали. Драть вас будут как минимум пятеро самых авторитетных мужланов в этом тейпе. Здоровенных, диких, необузданных в своей похоти. Тут ваш животный магнетизм как раз совсем некстати — и платье мешковатое не поможет…

— Господи, что ты несешь! Нет, вы послушайте только! Что! Ты! Несешь! — фурией вскинулась Ирина. — Ты озабоченный, да? Я не в банду иду! Там село: старейшины, женщины, дети, определенная этика…

— Плевать им на этику! Черт… — Антон затравленно втянул голову в плечи, принялся рассматривать свои руки — устал от напряженного общения с городской розовой дурой, которая, будучи вроде бы образованной и неглупой женщиной, вела себя в привычных для него условиях, как ребенок, впервые вышедший из уютной квартиры на улицу. — Плевать им на все… Ты для них прежде всего — неверная, кяфирка. Кусок сладкой плоти. Они дадут своим женщинам команду помыть тебя и приодеть, потом заставят тебя расхаживать на шпильках по персидскому ковру, а сами в это время будут наливаться похотью…

— Я мусульманка по легенде! — напомнила Ирина. — И сразу объявлю о том, что я мусульманка. Уж молитвы я им прочитаю не хуже любого муфтия. И обряды покажу…

— Плевать им на обряды… Ты можешь вступить в село, держа наперевес зеленое знамя пророка, — Антон изобразил руками нечто неопределенное — так, по его мнению, Ирина будет выглядеть с этим самым знаменем. — Это ничего не меняет. Ты не чеченка из их тейпа. Этим все сказано. Точно так же они поступили бы с дагестанской или татарской дамой или даже чеченкой из чужого тейпа, который слаб настолько, что не в состоянии защитить свою дочь, — для этих скотов нет ничего святого.

— Господи… — губы Ирины задрожали, сжимаясь в плаксивой гримасе. — Господи, какой ты злой… Какой ты…

— Я не злой, — горько пробормотал Антон. — И не озабоченный, как вы изволили выразиться. Просто я их очень хорошо знаю. Поэтому я тебе сказал — запомни! Если не хочешь, чтобы тебя сразу у входа в село начал трахать целый взвод — ни слова часовым о целях твоего визита! Ты должна попасть к Бекмурзаевым. Тогда у тебя есть шанс дожить до приезда араба.

— Там же пятеро…

— Пятеро — не двадцать! — сердито оборвал Антон. — Кроме того, эти пятеро — знать. У них все есть. Понимаешь? Особого голода по славянской плоти они не испытывают. А те, что сидят в окопах, патрулируют и ходят в рейды, — другой вопрос. И еще. Именно по этой причине ты будешь ночевать здесь, а в село пойдешь завтра утром, часиков в десять. Если попрешься прямо сейчас, боюсь, до послезавтрашнего утра тебя не хватит…

— А если араб меня не возьмет после… после всего этого? — потерянно пролепетала Ирина.

— Возьмет, — обнадежил Антон. — Куда денется! У него просто не будет иного выхода — мы позаботимся об этом.

— А если…

— Да ну тебя в задницу с твоими «если»! Если, если, тогда мы возьмем Челуши штурмом и отобьем тебя, — не моргнув глазом соврал Антон. — Мы тебя в любом случае не бросим…

Ирина посмотрела на него долгим неверящим взглядом, в котором сквозила безысходность, сделала для себя какой-то неутешительный вывод, затем, спрятав лицо в ладошки, тихо заплакала, мелко подрагивая плечами.

— От еб твою в душу! — в сердцах буркнул Антон. — От черт… А так славно держалась… Ну, прекрати, в самом деле!

— Обними меня, — неожиданно взрыднула Ирина сквозь слезы. — Обними! Погладь меня, успокой… Господи, как мне плохо!!!

— Конечно, конечно, — пробормотал Антон, подъерзывая к женщине на коленях, неловко обнимая ее и гладя по голове. — Ну что ты, дурочка… Розовая дура! Мир в розовом цвете, да? А он не такой. Он преимущественно черно-белый… Ну, ну… Все образуется… Все утрясется… Мы надерем этим ублюдкам задницу за все твои…

Ирина вдруг притянула Антона к себе и горячо зашептала на ухо, поминутно всхлипывая:

— Помнишь «Как закалялась сталь»?

— Помню, — смущенно буркнул Антон, деликатно пытаясь отстраниться. — Ну, чего ты…

— Не отталкивай меня!!! — яростно взмолилась Ирина. — Я не шлюха, не блядь! Меня эти еще не трахали! Я еще чистая… Тогда, помнишь, Павку Корчагина белые посадили в подвал, и с ним дивчина сидела одна… Она предложила ему, чтобы взял ее… Все равно, мол, скоро белые надругаются — так лучше ты… А я тогда, когда читала, подумала — господи, какую чушь этот кретин написал! Патетика подвала, тоже мне! А сейчас…

— Прекрати, прекрати… — Антон все же пытался отстраниться, чувствуя, как его естество постыдно наполняется жарким пламенем неуместного всепобеждающего желания. — Черт! Да у тебя просто истерика — щас водочки…

— К черту водку! — хрипло прошептала Ирина. — Иди ко мне, возьми меня…

— Да ты совсем сдурела! — утробно всхлипнул Антон. — Пацаны рядом, слышно же все…

— А мы тихо, — выдохнула Ирина, с треском раздирая полы Антоновой куртки на «липах» и лихорадочно расстегивая пуговицы его штанов. — Ты, может быть, последний в этом мире мужик, которого я пожелала сама… Понимаешь? Сама! Мы тихо, тихонько…

Но увы — тихонько не получилось. Едва Антон, коварно ударенный в голову незапланированным приступом воспрянувшего либидо, справился с дамским бельишком и с ходу вторгся в пылающую огнем болезненного вожделения женскую плоть, Ирина громко вскрикнула и протяжно застонала.

— Ну ни хрена себе! — удивился близко расположенный Джо. — Ну вы… Вы потише там, затейники! Вы вообще-то тут не одни! Да и село рядом, мало ли…

Но Ирине было все равно: одни — не одни, село или черт там знает что рядом… Мертвой хваткой вцепившись в плечи Антона, она активно наддавала навстречу его поступательным движениям и, глотая слезы, исступленно стонала, получая, может быть, последний в своей жизни лакомый кусочек, который пожелала сама…

Глава 3

Издержки ремесла

…В сем бренном мире будет так, как совершалось встарь, — добычу в вечной беготне любая ищет тварь…

Абу Абдаллах Рудаки

— А кто вообще такой? — начальник заставы — молоденький старлей с птичьим пухом на давно не мытой шее, с любопытством рассматривал Ахмеда, словно надеясь взглядом проникнуть под черную вязаную шапочку, натянутую пленнику до скотча. — Из известных, нет? По телевизору его показывали?

— Не знаю, как по телевизору… Но нашему ИЦ[28] он точно известен. И давненько уже, — Северу, выступавшему в роли старшего группы, любопытство старлея явно не нравилось. Пленный как пленный. Руки крепко связаны за спиной, штаны спущены до колен, без обувки — в шерстяных носках. Скотч на шее? Ну да, гранатка скотчем примотана. Скотч пропущен под спусковой рычаг, усики предохранительной чеки разогнуты, если что — дернул за колечко, и прощай пленник. Эта придумка, взятая на вооружение членами команды, запатентована Джо. Иногда нет лучше средства, чтобы остеречь находящихся под надзором субъектов от непродуманных шагов. Человек с крепко примотанной к шее гранаткой становится удивительно покладистым и исполнительным.

— А это зачем? — старлей таки просунул голову дальше, чем нужно, и узрел гранату. — Ну ни хрена себе! Вот вы выдумщики! Надо будет взять на вооружение…

— Братишка, на обратном пути мы заедем к тебе с шашлыками и все обстоятельно расскажем, — не выдержал Север. — А сейчас — давай побыстрее, ладно? Не будем обострять. Ты нам сорвешь операцию, мы, естественно, в долгу не останемся — подпортим тебе карьеру. Ты скажи, чего конкретно тебе не нравится?

— Да не, все нормально, — старлей вернул Северу липовые «ксивы», еще раз зацепился взглядом за «вездеход», приклеенный скотчем с внутренней стороны к лобовому стеклу, и утопал в сторону погребенной в безразмерном окопе кашээмки, по-журавлиному выдирая из грязи ресапы, явно большие на пару номеров, чем требуется.

— И кто додумался таких детей на войну посылать? — сердито пробормотал Антон, глядя вслед старлею. — У нас что — демографический кризис?

— Мало платят, — флегматично заметил сидевший за рулем Мо. — Все здоровые и умные давно убежали туда, где можно заработать нормальные деньги.

— Что там у нас, Сало? — поинтересовался Антон.

— Ты видел, он пописать пошел, как подъехали? Затарил в кустиках и включил, — успокоил стоявший снаружи Север. Сало, вместе с Ментом составлявший экипаж Севера, сидел в переднем «УАЗе». Антон, сосредоточившись на старлее, не обратил внимания, как боевой брат отлучился. Сало имел при себе закамуфлированный под «Спидолу» средней мощности генератор помех направленного действия, который должен был убить на время все рабочие частоты основной действующей радиостанции КШМ — Р-130.

— Ну и ладушки, — с нарочитой беззаботностью резюмировал Антон, напряженно наблюдая за старлеем. Запрос по радио — самый шаткий пункт первого этапа акции. Липовые удостоверения Хабаровского СОБРа по-прежнему работали безотказно. Классически исполненное предписание и постановление военного прокурора старлей даже смотреть не стал — не его кафедра. «Вездеходы» на обе машины — спецпропуска, подписанные лично командующим объединенной группировкой, — также сомнений не вызывали. К вящему неудовольствию федеральных особистов, следует заметить, что таковые «вездеходы» воспроизвести в натуральном виде — проще пареной репы. Подойди поближе к одной из машин, стоящих в Моздок у бара «Дарьял», сделай скрытно снимок цифровой камерой. забей в компьютер, подретушируй сообразно реквизитам нового владельца — и на лазерный принтер. Надо только бумажку поплоше вставить, в штабе объединенной группировки мелованной импортной бумаги, как правило, не держат.

В принципе не будь у них на руках пресловутого Ахмеда, пропустили бы и без запроса. Но на этот случай на каждой заставе имеется специальный циркуляр: если плененного нохчу везут туда — обязательно проверять по инстанции. Есть, знаете ли, умельцы народные, что за деньги вывозят раненых и пленных боевиков на их историческую родину. Оттуда к нам — сколько угодно. А туда — извините…

— Долина — Десятому! — заголосил из приоткрытой двери дежурного отсека радист. КШМ расположена в пятнадцати метрах от КПП, слышно все до последнего слова. — Долина, Долина, я — Десятый!

— Тьфу, зараза, — расстроился Антон. — Ну встаньте еще в центре Черноводска, соберите всех чичей, вручите им таблицу радиоданных, цифровые коды… И кто же вас, таких, на войну посылает?

— Ага, лучше бы здесь торчал спецназ ГРУ, — саркастически хмыкнул Север. — И мы бы уже давно стояли раком под стволами во-он у того бункерка…

Минут через пять старлей вернулся, виновато разводя руками.

— Опять помехи — никак дозвониться не можем…

— Та-а-ак! — грозно нахмурился Север. — И что ж теперь — нам тут ночевать прикажете? Ну давай — на тебе постановление, бери этого ублюдка, езжай сам, проводи операцию. Давай, давай! — тут Север выхватил из своей легкомысленной папочки пачку заполненных бланков и принялся совать их старлею в руки.

— Это… Ну, это… — старлей отступил назад и скон-фуженно шмыгнул носом. — А вы его обратно привезете?

— А мы его шлепнем сразу за поворотом, — ядовито буркнул Север. — Ну что за вопросы, братишка?! Ну, конечно же, привезем! Если повезет, еще пару-тройку таких же прихватим. Время, братишка, время — давай думай!

— Ладно, езжайте, — махнул рукой начальник заставы и, оборотясь к праздно торчавшей из-за обложенного рваными мешками бруствера КПП веснушчатой физиономии, начальственно крикнул:

— Подымай давай — чего уставился? Номера запиши! Ходют тут как вареные…

Завернув за первый же бугорок и потеряв КПП из вида, встали. Отсюда хорошо просматривались санаторные корпуса Черноводска. До окраины километра три, не более, дальше путешествовать в «федеральном» обличье уже как-то неприлично. Быстро поменяли хабаровские номера на местные, перестроились — теперь спереди будет двигаться экипаж Антона. Ахмеда разлучили с вязаной шапочкой, пересадили на переднее место рядом с водителем, развязали руки, торжественно вручили его «разгрузку» и «Кипарис» с вареными патронами.

— Гранат нэ хочиш убират? — напомнил Ахмед, без энтузиазма кладя оружие на колени — он знал, что патроны предварительно сварили. — С гранатам сабсэм ни-харашо!

— Спереди не видно, — успокоил Север. — А сзади командир сидит — он неприхотливый. Пусть себе висит. Напрасно беспокоишься — тебе очень даже идет.

Ахмед обеспокоенно шевельнул раненой рукой, с надеждой обернулся к Антону:

— Исрапи встричат будит — гранат увидит. Что скажит?

— Скажешь ему, что теперь в вашем тейпе такая мода, — ласково улыбаясь, посоветовал вредный Север. — Глядишь, ему понравится, он себе тоже такую штуковину заведет…

— Отмотай, — невольно усмехнувшись, распорядился Антон. — А то правда — понравится Исрапи, начнет приставать, чтобы ему тоже гранатку дали. Мо, с этой минуты ты отвечаешь за него. Если тебе что-то покажется странным, действуй по своему усмотрению.

— Есть, командир, — Мо ободряюще похлопал пленника по колену. — Оно слышало, что сказал командир? Теперь оно — мое. Я буду с нетерпением ждать, когда оно попытается сделать глупость…

Ахмед зябко поежился и отвернулся к окну. С Мо он уже общался в ходе допросов — на каком-то этапе полковнику показалось, что пленник исчерпал весь запас искренности и пытается всучить ему дезу…

На сравнительно небольшом отрезке пути от заставы к «Горячему ключу» наши парни четырежды разминулись с местными авто. Разминки эти прошли вполне благополучно: один водитель трижды протяжно просигналил, двое других, завидев Ахмеда Сатуева, вообще высовывали головы через окна, чтобы помахать руками и крикнуть что-то приветственное. И лишь последнее встречное авто — красная «Нива» — проскочило мимо без каких-либо поползновений к выказыванию приязни. Ахмеда здесь знали. Вернее, не столько Ахмеда, сколько его легендарного брата, почитание которого косвенно распространялось на всех представителей его тейпа.

— А чего этот, на «Ниве», не приветствует тебя? — выдержав паузу, спросил Антон на чеченском.

Ахмед вздрогнул, медленно обернулся, изумленно вытаращившись на Антона. Наш парень лучился в обворожительной улыбке — нравились ему такие моменты. Почему-то все нохчи, имевшие с ним дело, страшно удивлялись, узнав, что этот обычный с виду вражина владеет их языком. Эка невидаль-то!

— Сидеть смирно, — по-чеченски же поправил пленника Мо. — Смотреть прямо!

У Ахмеда вырвался какой-то нечленораздельный возглас, он сел прямо и покачал годовой.

— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнил Антон.

— Это люди из тейпа Гулаевых, — Ахмед перешел на родное наречие. — После того как я обидел Арзу, они меня не любят. Плохо тоже не скажут — побоятся ссоры, но и целоваться не станут. Надо будет как-нибудь собраться, прощения попросить…

Не доезжая километра полтора до Черноводска, свернули направо. Здесь, в уединенном глухом местечке, посреди рощи пирамидальных тополей, притаилось весьма непритязательное на вид заведение с сомнительной надписью на проржавевшей доске, прибитой над покосившимися воротами: «Гарячий Ключь». Ветхий забор из штакетника, небольшой кирпичный дом, отдельно стоящее кирпичное же строение с двумя входами, вместо окон под ржавой железной крышей — стеклоблоки. За строением — покрытое обильным слоем пара грязевое озерцо, питаемое двумя забранными в бетон горячими серными источниками.

Встречать выскочил хромоногий рыжий дядек в тюбетейке, за спиной которого маячил долговязый подросток — такой же рыжий и удивительно похожий ликом на рыжего старшего.

— Исрапи, — буркнул Ахмед, открывая дверь «уазика». — И его внук — Али. Сына нет — убили.

— Смотри, я тебя предупредил, — остерег по-чеченски Антон, также выходя из машины.

Обнялись по обычаю, похлопали друг друга по спинам. Исрапи спросил, как дела. Ахмед, деланно улыбаясь, вскользь упомянул о ранении, пожаловался на ревматизм, коварно наскочивший на его могучую спину немногим более недели назад.

— У тебя как?

— Нормально. До вечера пусто — никого не бывает. Заходи, я все сделаю.

— Хорошо, — Ахмед, как было условлено, помахал «кипарисом» высунувшемуся из двери второго «уазика» Менту (физиономию Севера показывать сочли нецелесообразной, больно уж белобрыс да курнос. Это на федеральных заставах он хорошо смотрится в роли старшего, а тут наверняка удивились бы, откуда такое чудо!). — Поезжайте, мы тут задержимся…

Экипаж Севера незамедлительно укатил — второй раз просить не пришлось. Разделить группу было решено не только по оперативно-тактическим соображениям, но и ввиду местных особенностей. Если Сыч вполне сносно мог общаться по-чеченски, а Мо практически все понимал и знал довольно много обиходных фраз, то остальные, увы, владели великоичкерским наречием в объеме: «стоять», «лежать», «давай» и «стой, стрелять буду».

— Все будете греться? — поинтересовался Исрапи.

— Да, все, — кивнул Ахмед, не заручившись поддержкой «соратников».

— Али, сделай три! — крикнул Исрапи вслед ломанувшемуся к кирпичному строению внуку. — Идите, я сейчас простыни принесу, — и усеменил в дом.

— Оно много себе позволяет, — отмороженным голосом заметил Мо, на ходу неуловимым движением достав из спинки «разгрузки» один из своих боевых ножей с тяжеленной ручкой, залитой свинцом, подбросив его на три оборота, поймав за ручку и так же ловко упрятав обратно.

— Я всегда заказывал ванны на всех, кто приезжал со мной сюда, — поспешил пояснить Ахмед, обращаясь к Антону — на Мо он старался не смотреть. — Тут всегда безопасно, охрану выставлять не надо…

— Сказал так сказал, — невозмутимо пожал плечами Антон и напомнил Мо:

— Говори по-чеченски. Или вообще молчи.

— Есть, командир, — буркнул Мо по-русски и тотчас же обратился по-чеченски к Ахмеду:

— Как здоровье родителей? Как перезимовал ваш скот? Не попробовать ли нам шашлык?

Ахмед затравленно втянул голову в плечи, опасливо покосился на Мо и выдавил:

— Насчет шашлыка — не знаю… Это, наверно, долго…

— Шутит, — успокоил его Антон. — Не обращай внимания…

Внутри строения оказалось неожиданно чисто и аккуратно. Два помещения, отделанные кафелем. То, что поменьше, — своеобразный предбанник: вешалка, шкафчики для одежды, стол, две дубовые скамьи. Большее помещение — зал с десятком ванн и средних размеров бассейном посреди. Единственный, пожалуй, недостаток — мрачновато здесь было. Лучей скудного зимнего солнца, проникавших через стеклоблоки, расположенные под самой крышей, было явно недостаточно, чтобы полноценно осветить просторное помещение. Дизель же, судя по отсутствию характерного гудения, был для Исрапи непозволительной роскошью.

«А пожалуй, на морг похоже, — подумал Антон. — Только столов нету и трупиками не пахнет…»

Пока раздевались, Али набрал три стоящие рядом ванны из пожарной кишки, подведенной к источникам. Помогли Ахмеду усесться в среднюю ванну, раненую руку заботливо укутали в пластиковый пакет, осторожно уложили на бортик, затем сами забрались в исходящую вонючей серой воду. Все чинно-благородно: посередке — вождь, верные телохранители по бокам. Голый Ахмед заметно комплексовал: на фоне поджарых санитаров ЗОНЫ, обвитых игривыми змеями тренированных мышц, откормленный абрек выглядел рыхлым барчуком, привыкшим жрать сверх меры и давненько забывшим, что такое суточный пеший переход.

— Простыни на вешалке, — возник из серных клубов Исрапи. — Ну, как вам?

— Все нормально, — ответил Ахмед. — Покушать что-нибудь сделай. Ты знаешь — я как посижу, потом аппетит как у волка.

— Хорошо-хорошо, — Исрапи заторопился к выходу. — Вы сидите, не спешите, сейчас Айна мясо приготовит…

— Пусто, — доложил Мо через минуту после того, как за хозяином закрылась дверь. — В раздевалке никого нет.

— Очень хорошо, — Антон привык безоговорочно полагаться на феноменальный слух младшего боевого брата. — Рация. Ствол.

Мо метнулся в предбанник, притащил Антонов «Кенвуд», замаскированный во флаконе из-под шампуня, ПСС,[29] упрятанный в соответствующим образом разрезанную губку, и два своих ножа. Отдав командиру губку с пистолетом и рацию, уселся обратно в ванну и, пристроив клинки на груди, блаженно зажмурил глаза.

Ахмед, оживленно сверкнувший было глазами при виде ножей, заметно поскучнел. Плохо нохче без ножа да совсем голому. Особенно когда знает нохча, что очень скоро придет брат по вере, чтобы персонально с ним, голым нохчей, разделаться. Нож — хорошее оружие в умелых руках.

— Оно воображало, что мы ему дадим нож, — не размыкая глаз, заметил Мо. — Оно не хочет умирать безоружным. Оно не знает, что оно — уже труп…

— Какой злой человек, — еле слышно пробормотал Ахмед, адресуясь к Сычу. — Совсем больной…

— По-чеченски, — напомнил Антон, пристраивая губку под голову на край ванны и проверяя, удобно ли будет доставать ПСС.

— Как перезимовал ваш скот? — спохватился Мо, переходя на чеченский. — Стой, стрелять буду! Лежать! Сопротивление бесполезно! Мне нравится твоя сестра. Она печет замечательные лепешки. Этой осенью мы приглашаем весь ваш аул на нашу свадьбу… Ахмед отвернулся и скрипнул зубами.

— Говорливый ты наш, — недовольно сказал Антон. — Прекрати нервировать нашего друга. Отдыхайте, пока есть возможность…

…Идея насчет прокатиться утречком через заставу, сами понимаете, принадлежала полковнику Шведову. Полковник с Барином накануне проехались по предстоящему маршруту под личиной прокурорских: липовые ксивы, холеные лица, никаких проблем. Посмотрели, подтвердили топосъемку полугодовой давности (полгода назад команда работала в этом районе), провели подробную рекогносцировку.

— Не получится пешком, — отверг предложение Антона полковник. — Кто даст гарантию, что они будут ходячие? Если все получится не так, как хотели, вы что — на себе их потащите? Знаю, знаю, нехорошо через КПП — с пленным. Но у нас очень мало времени…

Первоначально затея с Арзу гляделась слабенькой в силу причин чисто технического характера. Нет, весь объем необходимых данных наличествовал. Ахмед подробно объяснил, где проживает тейп Гулаевых, показал на плане города наиболее удобные маршруты подходов к усадьбе, дал примерный численный состав тейпа — он пару раз бывал у Гулаевых в гостях, кое-что запомнил. Но вот тут все приятные подробности заканчивались и начинались непроходимые трудности.

Черноводск — большущее село, именуемое склонными к преувеличениям нохчами городом. Здесь с незапамятных времен располагаются несколько санаториев, здравниц и частных лечебниц типа «Гарячего Ключьа» Исрапи. В этих здравницах в первую чеченскую, да и в настоящее время успешно лечатся и отдыхают раненые «духи» чуть ли не со всей Ичкерии. В селе проживают несколько больших тейпов с примыкающим к ним людом, имеется своя администрация и разрешенный федеральным командованием здоровенный отряд самообороны, из бойцов которого регулярно формируется так называемая «чеченская милиция» — те же «духи», только вроде бы раскаявшиеся и легализовавшиеся. Не город — «пятая колонна» в тылу федеральных войск, ударно пестующая бойцов для действующих полевых командиров и легально формирующая подразделения «правоохранительных органов» Ичкерии — читай, новую армию, с которой нам предстоит воевать в недалеком будущем.

Тут самое время для несведущего читателя коротенько пояснить, отчего командование федеральное терпит такое положение дел и не пресекает всю эту трихомундию на корню. Пока наши хлопцы нежатся в воняющих серой ваннах, у нас есть несколько минут.

Вся суть в патологической несопоставимости мента-итетов.

Командование наше мыслит цивилизованными нормами, оно родилось и выросло в социалистическом псевдогуманном мире, полном братской любви и интернационализма, и настойчиво пропагандирует нерушимый постулат: «Мы с народом не воюем. Мы вообще не воюем. Мы проводим контртеррористическую операцию против отдельно взятых бандитов».

Ему, командованию, так положено — иначе нельзя. Иначе на Старой площади и в Европе не поймут.

А нохчи мыслят своими категориями. Категории у них просты донельзя: есть родовичи из тейпа — это хорошие, и есть другие нохчи — не родовичи, к которым следует относиться с известной долей настороженности, но вполне дружелюбно. Существует также небольшой конгломерат не нохчей, во всем нохчей поддерживающий. Абхазы-мусульмане, например, арабы-спонсоры, которые нохчами активно и беззастенчиво пользуются, и ряд других господ. Остальные — чужие.

Чужие могут быть либо врагами, либо рабами — это закон. Если враг слаб, его нужно либо убить, либо пленить и обратить в раба. Третьего не дано. Ни один нормальный нохча не потерпит, чтобы слабый враг спокойно разгуливал у него под носом и занимался своими делами. Либо труп, либо раб — вот истина.

Если же враг силен и убиению, равно как и пленению, вот так запросто не подлежит, его нужно обмануть, ввести в заблуждение, перехитрить любыми доступными способами, чтобы в конечном итоге максимально ослабить или загнать в такую ситуацию, в которой он будет стеснен либо бессилен. А когда он ослабнет, опять же — обратите внимание — убить либо пленить.

Нохчам на цивилизованные нормы, гуманизм и подобное пиплолюбие глубоко плевать, у них это в генотипе заложено, они так воспитаны и в этом совсем не виноваты. Это просто совершенно другой менталитет, коренным образом отличный от нашего, с этим нужно считаться и ни в коем случае нельзя даже пытаться подтягивать этот их менталитет к нашему, ничего хорошего из этого не выйдет. Ну-ка, попробуйте заставить лемура и пиранью существовать в одном жизненном пространстве и по единому распорядку! С удовольствием посмотрю, как это у вас выйдет!

Исходя из принципов своего менталитета, нохчи уважают только силу и к любому проявлению милосердия со стороны врага относятся как к некоему необъяснимому недоразумению, свидетельствующему о его, врага, слабости.

Теперь представьте себе, что мы выступаем в роли нашего командования. Хорошо брать большой город — не в плане сокращения количества потерь, а сугубо в морально-этическом аспекте. Там население, ввиду урбанизации, разрозненности и жилищной оторванности от тейпов, не представляет собой единой нерушимой общности и достаточно легко поддается обработке. Посредством агитации и по большей части прямого нажима мы «вымываем» основную массу населения из квартир, пропускаем через фильтры и предупреждаем оставшихся через мегафоны в последний раз. Затем со спокойной совестью начинаем долбить оставшихся: «духов» и тех несчастных, кто не смог уйти по разным причинам, — пока не получим руины, по сравнению с которыми Колизей выглядит одной из химкинских новостроек. У нас в данном случае железные оправдания случайных жертв и необоснованных разрушений: время предоставили, агитацию оформили в полном объеме, обеспечили вывод жителей в безопасную зону, переговоры с «духами» провели. Кто не спрятался, я не виноват!

А вот перед нами большущее село типа Черноводска. Мы твердо знаем, что здесь живут несколько многочисленных тейпов, которые традиционно занимаются работорговлей и бандитизмом, и каждый тейп содержит свой хорошо вооруженный отряд. То есть «духи» сюда заскочили вовсе не случайно, обшибшись адресом или заплутав, — выгонять их нелицеприятно никто не станет. Они тут живут.

Мы вызываем старейшин на переговоры, даем время на выпроваживание боевиков. Село окружено тройным кольцом (наши СМИ всегда нас уверяют — обязательно тройным!), мы этих боевиков поймаем на околице, зажмем в огневые клещи и аннулируем. Просто все.

Старейшины нас внимательно слушают и кивают. Обещают — выпроводим.

Далее все происходит по той самой схеме, с которой мы с вами уже знакомы. По истечении указанного срока старейшины заявляют — «духов» нет, все ушли в горы. Давайте проведем совместно «мягкую зачистку» — сами убедитесь.

У нас тут есть два варианта развития событий: поверить старейшинам и согласиться на «мягкую зачистку» — совместную проверку паспортного режима по их плану или не поверить и настаивать на своем. С первым мы знакомы, поэтому опустим его. Переходим сразу ко второму: мы старейшинам не верим, объявляем их наглыми лгунами и даем время на вывод мирного населения. Как выведете — начнем долбить.

Можете мне поверить на слово — никто из села выходить не будет. Не оставят рачительные хозяева свое добро для артиллерийской забавы. Не бросят мирные жители своих мужей, сыновей и братьев на растерзание — как уже говорилось выше, это не случайно заскочивший в село отряд чужих «духов», от которых можно безболезненно отказаться, а родная кровинушка. А по истечении указанного срока к вам опять припрутся старейшины и будут клятвенно заверять, что «духов» в селе нет — ушли в горы. Мало ли что вы окружили село тройным кольцом и никаких перемещений не заметили! Да у вас просто со зрением не все в порядке! Или спите больше, чем положено…

Вот тут у вас опять есть два варианта. Обратили внимание? Никто пас в тупик не загоняет, всегда есть альтернатива. Вы можете объявить всех жителей села врагами и приступить к методичной артподготовке, а затем и штурмовать село по всем правилам военного искусства., Нов этом случае вы можете быть уверены на двести процентов, что каждый двор обратится в крепость, каждая семья станет боевой ячейкой и будет биться с вами до последней капли крови. Вы наложите кучу трупов, с которыми потом ни одна еврокомиссия не разберется, потеряете немерено своих бойцов, руки ваши будут по локоть в крови, и станете вы военным преступником. А село, вообще говоря, придется сносить к известной матери. Некоторые любители экзотики из штаба группировки называют это — «лунный ландшафт».

А теперь задумайтесь, не дрогнет ли у вас, цивилизованного дитяти своего гуманного общества, сердечко, когда вы будете отдавать такой приказ? Хотя тут и задумываться не стоит: обязательно дрогнет, я вас уверяю.

Нет, вы знаете, что все они гады, знаете! Но! Ваше Суперэго, взлелеянное на незыблемых постулатах гуманизма, чутко караулит самые искренние порывы вашего страстно желающего озвереть Ид. Проще говоря, в глубине своей ожесточившейся военной души вы, сами того не желая, продолжаете верить, что в селе подавляющее большинство — мирные люди, непричастные к преступлениям бандитов. И ничего такого вы не отдадите. Вы же не зверь какой, чтобы «мочить» мирных жителей!

Вот тут безотказно срабатывает наш менталитет. Менталитет, безусловно, постулирующий, что с любым врагом можно договориться и оставить этому врагу жизнь, не порабощая его, но принуждая жить по нашим законам. Вы просто вынуждены скрепя сердце согласиться на вариант, предложенный старейшинами.

А дальше — все по старому, накатанному сценарию. Совместная проверка паспортного режима. Поручительство старейшин за тех, кто вам показался подозрительным. Сдача какого-то там оружия. Преимущественно бердан и трехлинеек времен Первой мировой. Обещание железного порядка в районе. Ваше всемилостивейшее одобрение скоропалительно назначенной местной администрации. Скоропалительное же создание отряда самообороны. Торжественная выдача бойцам этого отряда оружия — из числа того, что изъяли при зачистках в других районах. Торжественный митинг, посвященный присоединению к Федерации новой вотчины, на время отошедшей было по недомыслию под сень тотального бандитизма.

— Хватит воевать! Устали уже воевать! Работать надо! Хлеб растить! Скот пасти! Учиться надо! — вот так вы вещаете. Искренность брызжет из ваших пылающих уст. Вы даже где-то чувствуете себя героем и вершителем судеб, вы испытываете эйфорию и эмоциональный подъем. Шутка ли — обратить аборигенов в свою веру!

— Ао-о-о-о! — податливо ревет толпа на площади. — Оа-а-а-а!

Они с вами согласны. Нет, не насчет воевать. Работать, безусловно, кому-то надо — скот пасти, хлеб растить. Вот вы уйдете, и будут у них работать русские рабы — как искони заведено. Те самые рабы, которых вы не заметили во время «мягкой зачистки» — нохчи умеют их прятать так же, как боевиков и оружие.

Что, не уходите? Остаетесь здесь навсегда, на постоянной основе? Да нет, уходите вы, уходите. Отводите войска, ставите, в трех километрах на трех направлениях свои заставы. Позже, разумеется, в селе будет создана комендатура — если все потечет по прежним избитым методикам прошлых локальных войн. В состав этой комендатуры войдут все те же бойцы так называемой «чеченской милиции» и уважаемые люди села.

А вы — не ближе трех километров. По совету все тех же старейшин. Солдаты у вас больно шебутные: могут водочки выпить, к девчонкам приставать, стрельбу учинить несанкционированную, в мечеть в грязных сапогах зайти… Да мало ли! Вам же спокойнее — если подальше. И вы соглашаетесь. Потому что вам в обмен на ваше отстранение клятвенно обещают железный порядок в районе: тишь, благодать, на колонны никто не нападает, фугасы на колонных путях не ставят, снайпера не балуют…

И будет у вас относительный порядок. В своем районе, сами понимаете, ни один дурак ставить фугасы и бомбить колонны не станет — для этого достаточно прокатиться за пару десятков километров в какой-нибудь ничейный сектор.

Таким образом вы приходите к неожиданному консенсусу. Опорные постулаты наших несопоставимых менталитетов каким-то странным образом и на какое-то время совпадают. Вы получаете иллюзию приручения покоренного народа и относительный порядок в отдельно взятом районе, ваши руки чисты — кровь проливать не пришлось, Старая площадь и Европа вам одобрительно кивают, а цивилизованные народы аплодируют, признавая ваш талант миротворца и мудрого стратега. Иными словами, вы довольны.

И нохчи довольны. Остались при своем: сохранили нажитое добро, прежний статус, своих «духов», несколько реорганизованных в иные структуры, заручились вашей поддержкой. Иными словами, перехитрили сильного врага, которого нельзя убить либо обратить в рабство. Заставили врага поступить так, как им этого хотелось…

…Итак, утащить из центра Черноводска Арзу и пару его людишек не представлялось возможным по чисто техническим причинам. Для этого пришлось бы организовать особым образом оснащенную и громоздкую операцию, на подготовку и проведение которой у наших санитаров не было ни времени, ни средств.

Решение проблемы неожиданно подсказал Ахмед. Желая организовать наблюдение за Черноводском, полковник поинтересовался, нет ли у пленника хороших знакомых, проживающих неподалеку от этого населенного пункта. Ахмед не без гордости сообщил, что в Чер-новодске и окрестностях его чуть ли не каждая кавказская овчарка знает. А помимо всего прочего, там есть Исрапи, у которого «Гарячий Ключь». Этот Исрапи еще за первую чеченскую Ахмеду по уши обязан — были, знаете ли, там кое-какие пикантные эпизоды. В былые времена Ахмед с хлопцами частенько заскакивал к этому Исрапи — простату попарить, почками попотеть.

— Замечательно, — рассеянно отметил полковник, чиркая что-то в своем блокноте.

А ничего замечательного, опроверг Ахмед. Этот Исрапи — какой-то там родственник Гулаевых по материнской линии. И с Арзу — в исключительно хороших отношениях. После инцидента между Арзу и Ахмедом к нему в гости ходить как-то несподручно. Сдать может. С потрохами.

— Так — может или сдаст? — неуловимо напрягся Шведов, туманно озаряясь предчувствием оперативной идеи. — А как же насчет «по уши обязан»?

— Наверно, сдаст, — угрюмо резюмировал Ахмед. — Долг долгом, а родственные узы — сами понимаете…

Расчет полковника, хорошо знавшего нравы ичкерийцев, был прост и опирался целиком на ожидаемое проявление самых низменных чувств со стороны гордого горного орла по имени Арзу. Этот птенчик, согласно неписаной табели о рангах, в своем тейпе в принципе никто. А уж тем более — в Ичкерии. Молод еще, неизвестен, ни заслуг, ни регалий, нашуметь не успел.

Другое дело — Ахмед Сатуев. Сам вояка еще тот да вдобавок — брат самого Беслана, о котором ичкерские барды слагают легенды. Из-за побитого, но вполне живого и дееспособного Арзу никто не станет ссориться с кланом Сатуевых. Проучили, как мальчишку, впредь не будет лезть куда не надо.

Сам Арзу — достойный сын своей родины — прекрасно это осознает. И, несмотря на красноречивые угрозы и обещания, никогда не осмелится навлечь на свой род тяжкую кровную месть, открыто подняв руку на Ахмеда, — тот хоть сейчас может вдоль и поперек кататься по Черноводску. Но память о страшном личном оскорблении, безответно перенесенном гордым горным орлом, память эта ведь никуда не улетучилась! Она едкой кислотой жрет душу молодого воина, причиняя ему невыносимые нравственные страдания…

Вот так размышлял полковник Шведов. Надеялся полковник, что добрый друг Ахмеда — Исрапи — обязательно сдаст своего нежданного гостя родственнику. А Арзу ни в коем случае не упустит шанс втихаря отомстить своему поругателю. Не верил полковник в чистые и благородные мотивы, каковые, как гласят народные ичкерские легенды, движут детьми гор в их повседневной жизнедеятельности во благо своего племени. За последние пять лет как-то не представилось случая убедиться в правдивости этих легенд…

…Флакон из-под шампуня застенчиво пискнул три раза. Антон вытащил отвод, вставил микроскопический наушник в ухо, надавил на верхнюю часть флакона, посылая ответный тон.

— Из ворот вышел пацан с мопедом, — доложил Север. — Дотолкал до нашего поворота, завел, погнал в Черноводск. Как понял?

— Понял, спасибо, — негромко ответил Антон, ставя флакон рядом с ванной.

Да, дорогие мои, экипаж Севера далеко не уехал. Завернули за тот самый поворот, до которого Али вероломно толкал мопед, привычно замаскировали «уазик» в тополиной роще, а сами вернулись к усадьбе Исрапи и заняли наиболее удобные позиции для огневого контроля прилегающей территории.

— Али поехал в Черноводск, — сообщил Антон специально для Ахмеда. Абрек, и без того пребывавший не в самом благоприятном расположении духа, мрачно нахмурился. Увы, худшие его опасения подтвердились.

— Может, за овощами послали, — выдвинул наивное предположение Антон, желая ободрить Ахмеда. В таком настроении пленник ему совсем не нравился — может спугнуть Исрапи и завалить операцию еще до ее начала. — За зеленью. Салат сделать…

— Он не спросил, что у нас случилось с Арзу, — глухо пробурчал Ахмед на родном наречии. — Значит — предал…

Антон пожал плечами, не найдя, что возразить. Зная нравы тутошнего люда, нетрудно просчитать модель поведения практически любого из субъектов, с которыми приходится иметь дело. Между родственником и другом Исрапи произошел тяжелый конфликт. На первой же минуте встречи с другом Исрапи должен был выразить свое недоумение произошедшим и дотошно интересоваться, каким образом Ахмед собирается из этой щекотливой ситуации выбираться. Ругать его, укорять, советовать что-то дельное…

А Исрапи — ни полслова….

Минут через десять пришел Исрапи: пошумел посудой, накрывая в предбаннике (женщине нельзя — чужие голые мужики, сами понимаете), заглянул, сообщил, склонившись подобострастно:

— Я накрыл. Закуски, водка. Минут через двадцать мясо будет, — и скрылся.

Через некоторое время вновь запищал флакон — Север доложил:

— Хозяин с двумя бабами в подвал полез. Как принял?

— Принял, до связи, — Антон многозначительно посмотрел на Мо. — Информация к размышлению: хозяева затарились в подвал.

— Подставил Арзу родственника, — покачал головой Ахмед. — Если нас здесь убьют, с ним поступят очень плохо. Исрапи будет виноват.

— Необязательно, — флегматично заметил Мо, повернувшись к Ахмеду. — Она закопают поглубже — и никто никогда не узнает, где гниет его мясо. И без обряда погребения. Оно будет закопано как неверный. Как кяфир.

— Вас са мной закапаит, — пробурчал Ахмед, стараясь не смотреть на Мо. — Ми сичас в адной упражки.

— По-чеченски! — раздраженно напомнил Антон. — Сколько можно предупреждать? Кто слово по-русски скажет до начала акции — сразу в дыню. Мо?

— Понял, командир, — смиренно склонил голову Мо и, обернувшись к пленнику, улыбчиво выдал дежурное:

— Как перезимовал ваш скот? Дома никого нет. Твоя сестра мне очень нравится!

Ахмед крепко зажмурился, сжал кулак здоровой руки, но высказываться не посмел — слишком свежи были впечатления от плотного общения с Мо на последних допросах.

— Если все получится хорошо и ты нас не подведешь, я тебя отпущу, — пообещал Антон, желая несколько разрядить обстановку. Пленник на обещание не отреагировал никак. С точки зрения любого нормального нохчи, Антон сморозил несусветную дикость. Такого информированного врага, как Ахмед, отпускать нельзя ни в коем случае. Использовать на полную катушку — и ликвидировать. Больше вариантов нет…

Флакон запищал длинным тревожным тоном. Экстренный вызов.

— «Нива». Четверо, — торопливо доложил Север. — Трое пошли к вам, один остался у ворот.

— Как войдут — уберите его, — буркнул Антон, чувствуя, как привычно забухало сердце о грудную клетку, разгоняя боевую машину для работы. — Полное радиомолчание — до моего вызова. Как понял?

— Понял, — возбужденно сапнул Север. — Они уже подходят. До связи.

— Трое, — сообщил Антон, еще раз проверяя положение спрятанного в губке ПСС. — Все, что справа от середины, — твое. Мо?

— Понял, — как всегда, флегматично ответил Мо, перемещая ножи за спину и прижимая их к поверхности ванны так, чтобы можно было легко выхватить сверху из-за головы.

Этот вроде бы вполне приемлемый ответ Антону не понравился. Мо не добавил «командир». Это значит, что парень слегка нервничает и жаждет крови. В общем-то, среди членов команды чинопочитание как таковое отсутствует — одно слово, боевые братья. Любой из соратников до наступления определенного момента — того самого пресловутого времени «Ч»,[30] может яростно спорить, огрызаться, посылать во все известные места и так далее. Но только не Мо. Для него Сыч всегда оставался первым командиром и непререкаемым авторитетом во всем. Он выпестовал его из желторотого солдата-первогодка в профессионала, настоящего аса ратного дела, ни разу не подставил, не подвел и не бросил. Правда, теперь у этого профессионала, в силу трагических обстоятельств, несколько деформирована психика, и командир не должен забывать об этом ни на секунду. Отсутствие в утвердительном ответе на приказ привычной обозначенности добровольной подчиненности — первая неосознанная попытка выхода из-под контроля. В случае с Мо это может быть чревато самыми непредсказуемыми последствиями.

— Они все нужны нам живыми, Мо, — уточнил Антон. — У нас уже и так есть один труп. Если придется работать по нулям, я быстро разберусь и дам тебе знать. Мо?

— Понял, командир, — флегматично ответил Мо. — Все будет в норме…

Еле слышно скрипнула входная дверь. Антон стравил воздух сквозь стиснутые зубы и произвел два плохосочетаемых действия: максимально расслабился и напряженным взором впился в дверной проем предбанника. Вот оно, время «Ч»…

Легко сказать «…я быстро разберусь и дам тебе знать»! Антон прекрасно знал, что у него будет от силы две-три секунды, чтобы всесторонне оценить намерения врага и принять единственно верное в этой ситуации решение. То есть безошибочно определить, будут их убивать сразу, едва ворвутся, или захотят предварительно пообщаться…

В дверном проеме возник молодой чечен с автоматом наперевес. Из-за его спины в обе стороны сноровисто шмыгнули двое тоже не старых нохчей, вооруженных «АКС-74» с отомкнутыми прикладами, взяли оружие в положение «для стрельбы стоя» и приставными шажками потопали по проходу, приближаясь к ваннам, в которых заседала наша троица. Чечен, вошедший первым, неторопливо следовал за подручными…

Вот они, секунды для правильного решения. Пока двигаются — стрелять не будут. Чтобы стрелять прицельно, нужно хотя бы на миг замереть, принять статичное положение. Как только остановятся, будет поздно что-либо решать.

Ахмед издал какой-то нечленораздельный звук, который мог выражать с равным успехом как удивление, так и ужас понимания непоправимости происходящего. Мо ворохнулся в ванне, ища точку опоры для броска. Антон, с бешеной скоростью анализируя обстановку, сидел неподвижно, страшным волевым усилием подавляя готовые в любой момент сорваться автоматизмы бывалого воина. Черт вас всех задери, какой же это был острый позыв!!! Куда там сексуальному вожделению после месячного воздержания либо урчанию голодного желудка плутавшего неделю в тундре главбуха! Это был именно позыв: молниеносным рывком выдрать из губки ствол и как можно быстрее продырявить два столь соблазнительно близких черепа! Третий не успеет — за то время, что Антон будет делать два выстрела, Мо сумеет вогнать правому в каждый глаз по лезвию.

Происходил довольно редкий момент в жизни матерого волкодава, привыкшего с нудной педантичностью долго готовить операцию, «выводить объект», всесторонне изучая его повадки, ступая за ним след в след, чтобы в завершение одним отточенным ударом отправить врага в лучший мир…

Этого врага убивать было нельзя.

— Лучший аргумент — теплый труп, — так сказал полковник Шведов. — Если Беслан своими глазами увидит медленно остывающий труп Арзу, его не нужно будет ни в чем убеждать…

Любой нормальный здоровый мужчина — не ипохондрик и не маньяк-герпетолог, оказавшись один на один с агрессивно настроенной ядовитой змеей в запертом помещении, откуда невозможно удрать, постарается эту змею убить. Даже и не пытайтесь спорить: ловить рептилию, стремясь при этом сохранить ее невредимой, ни один нормальный человек не станет — напротив, он приложит все усилия и использует все подручные предметы, чтобы эту опасную гадину умертвить.

Так же точно обстоит дело с профессионалом ратного труда, вскормленным вражьей кровью на поле боя. Этот профессионал путем изнурительных тренировок и постоянного участия в боевых действиях выработал в себе не только специфические автоматизмы, возведенные в ранг безусловного рефлекса, но и особый поведенческий комплекс, ставший нормой его жизни. Такой отпетый профи зачастую, что называется, спиной чует приближение подкрадывающегося врага и практически в любом невыгодном положении успевает вывернуться из сектора приложения враждебных усилий, нанести ответный смертельный удар или скрыться — в зависимости от соотношения сил и условий обстановки. А уж если этот профи сидит в засаде и может рассчитывать на все прелести внезапного нападения, будьте уверены, не воспользоваться этим и добровольно дать врагу возможность выровнять шансы, а то и получить преимущество, для него равносильно поступку сумасшедшего…

Автоматчики дотопали до ванн, в которых преступно нежилась наша троица, разобрались напротив Антона и Мо и взяли их на прицел. Их вожак встал у изножия ванны Ахмеда, сдвинул автомат за спину и картинно скрестил руки на груди. Три секунды истекли — это мы с вами рассуждали долго, а на деле все происходило очень быстро.

«Ах, какой ты обалденный психоаналитик. Сыч! — поздравил себя Антон. — Мастер аутотренинга, звезда психотехники! Какой талант пропадает, какой талант… Фрейд, Леви и Александровский — отдыхают!»

— Салам, Арзу, — хрипло поздоровался Ахмед. — Как здоровье семьи? Как сам?

— Отдыхаешь, сын ишака? — не затрудняя себя приветствием, торжественно продекламировал Арзу — глаза его в полумраке купальни светились, как у собаки Баскервилей, когда та добралась до дряблой задницы сэра Генри. — Греешься?

— Ты болен, Арзу? — грозно нахмурился Ахмед, делая вид, что в упор не замечает направленных на своих «соратников» стволов. — Тебя чем кормили сегодня утром?

— Ты наглый, Ахмед, — обличающе выставил палец Арзу. — Ты думаешь, тебе все с рук сойдет, да? Думаешь всю жизнь укрываться за спиной брата? Ты не только наглый, но и глупый! Только последний баран мог приехать сюда после того, что произошло между нами. А ну вылезай! Выходи, поговорим, как мужчина с мужчиной!

— Ты точно чего-то поел, — презрительно бросил Ахмед, однако в голосе его явственно прослушивалась дрожь. — Ссоры ищешь?

У Арзу со слухом все было в порядке — он уловил эту предательскую дрожь в голосе обидчика. И настолько этим ободрился, что, не дожидаясь, когда Ахмед соизволит покинуть ванну, бросился к нему, вцепился обеими руками в бороду и потащил из воды. /

— Шакал! Шакал! — заревел Ахмед, отчаянно отбиваясь свободной рукой. — Я весь твой род вырежу! Животы ваших женщин станут моей постелью! Я… Я…

Эвакуационные работы продолжались недолго: ловкий жилистый Арзу вытащил-таки за бороду грузного Ахмеда из ванны, завалил его на скользкий пол и принялся вдохновенно пинать в разные места, с упоением выкрикивая:

— Вот тебе Дагестан, сын ишака! Вот тебе мой позор, дерьмо больной собаки! Вот тебе за все, баранья задница! Вот…

Оп-па! Оскользнулся-таки проворный Арзу на мокром полу, в азарте не рассчитал замах и шлепнулся на спину. Ахмед не замедлил воспользоваться ошибкой недруга: в два приема подъерзал к нему, навалился всей тушей и здоровой рукой ухватил за горло. И принялся ударно душить, ожесточенно рыча и мелко подрагивая напряженными ягодицами, как при затяжном оргазме.

Автоматчики, державшие на контроле Антона и Мо, дрогнули — синхронно опустили стволы и посунулись было к вожаку — помочь.

— Хо! — выдохнул Антон, выхватывая из губки «ПСС» и двумя верными выстрелами дырявя плечи автоматчика, находившегося напротив его ванны. Раздался отчаянный вопль, автомат с металлическим лязгом упал на пол — парень с обвисшими безвольными плетьми руками метнулся вбок, запутался в собственных ногах и рухнул в ванну Ахмеда.

— Тук! — молниеносно взмахнул правой рукой Мо — тяжелая рукоять ножа с глухим стуком вошла в сопряжение со лбом второго автоматчика, который от удара опрокинулся навзничь. В следующий миг Мо мокрым буревестником выпорхнул из ванны и обрушился всей массой на поверженного бойца, занося второй нож для завершающего удара.

— Живым!!! — рявкнул Антон, выбираясь из ванны и одним прыжком приближаясь к ратоборствующим на скользком полу Ахмеду и Арзу.

Мо с большущим сожалением опустил руку с ножом, ухватил свою вяло мычавшую жертву за волосы и аккуратно стукнул башкой об пол. Мычание прекратилось.

— Отпусти, — скомандовал Антон, приставив ствол пистолета к затылку Ахмеда, заходящегося в победном рыке. — Отпусти, я сказал, а то башку продырявлю!

Ахмед неохотно разомкнул свою клешню, отпуская посиневшее под жиденькой бороденкой горло противника. Арзу скрючился на полу и принялся утробно кашлять, суча ногами.

— Не любите вы друг друга, — попенял тяжело дышавшему Ахмеду Антон, собирая автоматы незадачливых мстителей. — Чуть что — сразу и душить…

…Старлей, начальник заставы, судя по его сияющему виду, был очень обрадован тем, что «собровцы» вернулись так скоро, привезли пленного обратно и прихватили с собой еще четверых. Не подвели, короче. Так обрадован был старлей, что не обратил внимания на «левую» «Ниву», в которой транспортировали пленных.

— А «двухсотого» зачем везете? — поинтересовался он, с мальчишеским любопытством заглядывая через стекло в багажник «Нивы», где лежал труп «снятого» во дворе боевика, завернутый в кусок брезента. — Не лень таскать такую дрянь?

— Менять будем, — устало буркнул Антон, искоса наблюдая за писающим на обочине Салом, углубившимся в кустики чуть более, чем нужно. — На тачку. Если до захода солнца успеем — дадут джип «Чероки»…

Вернуться в лоно семьи в этот день Антону было не суждено. Через полчаса после прибытия на базу из Стародубовска прикатили Шведов и Барин.

— Судя по всему, конвой пойдет сегодня, — сообщил Шведов. — Так что, хлопчики, вечером вам нужно быть на месте…

Выдвинулись в 20.00. На этот раз Шведову пришлось уступить Антону свой «Лендкрузер»: в тех местах, где они собирались кататься, импортный внедорожник по многим параметрам побивал отечественный «УАЗ», если дело вдруг дойдет до экстренного удирания с места происшествия. Пленных загрузили в родную «Ниву» с коченевшим в багажнике трупом, в качестве конвоя приставили Мо и Севера. Антон, Барин, Мент и Сало с комфортом разместились в полковничьей машине.

— Когда дядю Толю заберут на повышение, буду кататься исключительно на «Лендкрузере», — серьезно заявил Антон, потыкав пальцем вверх, чтобы не оставалось сомнений, куда именно заберут полковника. — Хватит прозябать в отечественных тачках!

— Если его заберут куда ты показал, нас, пожалуй, тоже потянут вместе с ним, — философски заметил восседавший за рулем Сало. — Нет уж, ты, пожалуй, покатайся пока на «УАЗе» — потерпи маленько…

Перемещались с привычными потугами по самому неудобному, но вдоль и поперек истоптанному маршруту. До границ казачьих владений прокатились с ветерком и фарами, пересекли брод, затем затянули на крутояр «Лендкрузер» и «Ниву» и неспешно припустили в обход двух сел и заставы к Сарпинскому ущелью, погасив фары и включив ночные приборы.

Антон чувствовал себя прекрасно: Сыч — птица ночная, он страшно не любил дневные путешествия по ЗОНЕ и всегда яростно спорил с полковником, когда возникала необходимость переместиться куда-то в светлое время суток. Впрочем, не светофобия была тому виной — просто за годы функционирования в режиме «война» Антон, как и любой индивид, постепенно адаптирующийся к условиям среды обитания, вошел в ритм здешней специфической жизнедеятельности.

«…Когда на мир опускалась ночь, в Стране Дураков начинался рабочий день…» — это как раз то самое. Этот принцип здесь незыблем. Все нормальные ублюдки ЗОНЬ! работают ночью. Почему? Да очень просто. Не видно ночью. Если ты живешь в своей квартире с самого рождения, разбуди тебя ночью — с закрытыми глазами пройдешь на кухню, чтобы взять пиво из холодильника. Да как ловко пройдешь! И не проснешься толком, и жену с детьми не разбудишь, и на кота, развалившегося в коридоре, не наступишь — он тут всегда лежит, ноги твои запомнили это. А запусти в твою квартиру чужого? Не того чужого, что грабить пришел, а того, кого силком, помимо его воли, отправили за порядком присмотреть? Правильно — шарахаться по квартире ему ни в коем случае не стоит. А лучше всего ему будет сесть где-нибудь в уголке, сжаться в комочек, чтобы занимать как можно меньше площади, дабы не наступили ненароком злые люди да не изобидели, коли вдруг нашумит…

Поэтому все нормальные ублюдки ЗОНЫ и работают ночью — днем они спят. А если ты будешь гулять днем, шарахаясь от каждой возникшей на горизонте точки, тебе воленс-ноленс придется спать ночью. То есть в то самое время, когда все нормальные работают. А это, согласитесь, нехорошо…

В общем, путешествовали с максимально допустимым комфортом. Особенно торопиться не было нужды — в ущелье уже вторые сутки валял дурака в автономном режиме ас войсковой разведки Джо, который всесторонне готовил плацдарм для предстоящей акции.

Для тех, кто ранее здесь не бывал, следует обрисовать местность, где развернутся последующие события. Сарпинское ущелье очень удобно для всякого, кто желает прогуляться в ЗОНУ и обратно, но не уверен, что его с оркестром и георгинами встретят на КПП с нашей стороны или шашлыком из свежего барашка в первом же чеченском селе.

Это длинный и широкий проход в горной гряде, некогда проделанный вулканической лавой и благоустроенный умелыми руками многих поколений контрабандистов, наркокурьеров и людокрадов. Здесь при определенном навыке и сноровке можно исхитриться проехать даже на средней проходимости автомобиле, несмотря на кажущуюся неприступность и непроходимость: входы в ущелье с обеих сторон обильно заросли кустарником и прикрыты от назойливого взгляда нагромождением валунов. В зимнее время, правда, уровень комфорта перемещения резко падает в связи с вездесущей липкой грязью, в которую превращается смесь суглинка и каменного крошева, устилающего дно ущелья. Тут уже средней проходимостью не обойдешься. Нужен внедорожник хороший — типа «Чероки» или «Лендкрузера».

На момент описываемых событий ущелье уже входило в список территорий, декларативно числящихся под контролем федеральных сил. Но статус его оставался прежним — все, кому не лень, пользовались этим природным коридором для темных сил и цинично писали с крыши на потуги военных и структур правопорядка. И безалаберность властей тут ни при чем — просто обстоятельства так сложились.

В разное время различные товарищи пытались организовать контроль за ущельем, но попытки эти всякий раз заканчивались полным фиаско. Дело в том, что и с той и с этой стороны к ущелью вплотную подходит лесной массив, состоящий из огромных раскидистых дубов и буков, что напрочь исключает возможность организовать не то что разведку на дальних подступах к блокпосту или заставе, а даже элементарные меры сохранения собственной безопасности. Проще говоря, здесь неоднократно вырезали блокпосты и заставы — под корень. Нападавшим бандитам было нетрудно нанести сокрушительный удар, подкравшись к заставе вплотную, и раствориться в лесу, где им знакома каждая тропка.

Так вот, чтобы не губить понапрасну людей, командование федеральных сил пошло на компромисс со своей совестью и отнесло Сарпинское ущелье к юрисдикции «договорного района», центр которого располагается в селе Челуши. Представляете?! Вот это юмор так юмор — Задорнов и Жванецкий отдыхают!

Для тех, кто не в курсе, поясню: Челуши — вотчина бандитского клана Бекмурзаевых, который испокон веку занимается как раз тем, что организует бесперебойную проводку по Сарпинскому ущелью караванов с наркотой, рабами, оружием и всякой прочей благодатью. А теперь получается так, что глава бандитского клана — он же председатель местной администрации Махмуд Бекмурзаев, — благополучно проживающий в договорном селе Челуши, осуществляет контроль за ущельем и гарантирует нашему командованию в своем уделе полную безопасность. Чудеса! Копперфильд — в ауте. Жалкий недоучка с сомнительным одесским прошлым — куда ему до наших кудесников…

В настоящий момент у противоположного входа сидит круглосуточный пост гвардейцев Махмуда — точно так же, как и в эпоху его старшего брата, проворного таксидермиста Рашида (УАЕД)[31] (с которым многие из читателей имели сомнительное удовольствие познакомиться в «Кровник — дело чести»). Пост — не менее десятка стрелков, усугубленных противотанковыми гранатометами и приборами ночного видения. Любую тварь, рискнувшую высунуть нос из ущелья без ведома Махмуда, встретит кинжальный огонь в упор из десятка стволов. Пока хорошо оборудованный и защищенный аванпост сдерживает натиск внезапного агрессора, подоспеют основные силы — от Челушей по прямой с той стороны минут двадцать машинного хода. Об этом прекрасно знают все обитатели ЗОНЫ, и никто не рискует. И наши парни тоже не будут — им туда не надо. Джо должен был подготовить позиции как можно ближе к горловине ущелья, на нашей стороне…

У входа в горловину ущелья ожидал Джо. Обрадовался, как горячо любимым родственникам из деревни, приехавшим всего на пару дней, но притащившим с собой вкусной еды на неделю. Скучно ему тут было. Оказывается, бывший разведчик отыскал удобные позиции чуть ли не сразу же по прибытии, от силы пару часов потратил на их дооборудование и маскировку, затем бегло изучил окрестности (чего тут изучать — каждый камешек знаком, команда регулярно пасется в здешних местах не первый год!) и целые сутки мял бока в спальнике.

Провели короткое совещание, определились с координацией, разбились по расчету, затем Джо развел элементы боевого порядка по позициям.

Первая огневая группа, в которую входили Север, Мент, Сало и живые пленники, засела за большой каменной складкой, располагавшейся в двухстах метрах от горловины ущелья, на самом гребне южного склона. Природа, словно позаботившись о засадниках, приправила складку несколькими крупными валунами, образующими своеобразный бруствер и практически незаметными со дна ущелья. Задачу группы составляла организация «большого шухера»: залп из двух гранатометов и имитация плотного огня по флангу конвоя в течение двух-трех минут. Затем группе надлежало как можно шустрее удрать с места событий, использовав для этого капроновый трос, оба конца которого струились по обратному скату ущелья, а середина опоясывала валун весом тонны в три.

Вторую огневую группу составляли Мо и Антон. Джо нашел для них небольшой карман на противоположном склоне ущелья и тщательно замаскировал его ветками и камнями.

Карман располагался на значительном удалении от позиции группы № 1 — чуть ли не у самого входа в ущелье и метра на четыре ниже. Это заставляло внести некоторые коррективы в действия группы имитации, которой первоначально было позволено беспорядочно палить во все стороны для создания наибольшего ажиотажа. Тем не менее Антон признал, что позиция выбрана довольно удачно и товарищи, пожелавшие путешествовать по дну ущелья на протяжении первых нескольких сотен метров от горловины, будут видны из кармана как на ладони.

Убедившись, что группы наладили четкое визуальное взаимодействие посредством ночных приборов, Джо с Барином отправились к выходу из ущелья, чтобы замаскировать машины и подготовить небольшую инсценировку. Минут через пять после начала акции им предстоит развлечь публику каскадерским трюком, который будет состоять из стремительного буксирования «Нивы» с трупом за рулем на капроновом тросе длиной тридцать метров, затаскивания означенной «Нивы» на противотанковую мину и опять же, как и в случае с группой № 1, наишустрейшего удирания с места происшествия. Инженерную часть работ, разумеется, взял на себя сапер команды Барин. Ему придется в кратчайшие сроки установить мину после того, как арьергард конвоя минует горловину ущелья — Джо в это время будет занят грязным делом: опрыскивать салон «Нивы» и труп поросячьей кровью из пластиковой бутылки. В принципе это уже излишняя мера предосторожности — после взрыва противотанковой мины от «Нивы» останется груда дымящегося железа, разбросанного на большой площади. Но санитары ЗОНЫ, при своей рисковой работенке, до сих пор умудрялись оставаться в живых отнюдь не в силу прихоти своенравной Фортуны, а именно потому, что тщательно продумывают каждую деталь предстоящей акции и предварительно шлифуют все шероховатости, могущие возникнуть в ходе работы.

Задачи ясны, все расселись по местам, каждый занят подготовкой к надлежащей встрече конвоя. Пока наши парни трудятся, я вам расскажу, чем занимались Шведов и Барин в Стародубовске и что хорошего поведал Ахмед об арабском эмиссаре…

Итак, Ахмед сообщил, что Беслан встречает арабского эмиссара в Стародубовске. Встречает, берет под белы рученьки волосаты и с почетным эскортом прогуливает по Чечне, руководствуясь каким-то своим, смутно просматривающимся регламентом. Араб не знает русского языка — тем более чеченского, поскольку в первое посещение, что-то около двух месяцев назад, с ним были двое доверенных лиц, по совместительству исполняющих обязанности переводчиков. Поездка носит инспекционный характер: помимо экскурсии в отряды, находящиеся под его юрисдикцией, Беслан ставит задачу своим людям в Стародубовске, чтобы к приезду араба подготовили фото — и видеоматериалы, свидетельствующие об успешной деятельности ичкерских бойцов против федералов. Иными словами, эмиссар представляет интересы своего хозяина, который спонсирует деятельность некоторых НВФ[32] и желает знать, как тратятся его деньги.

Прокатив араба по живописным уголкам Ичкерии, Беслан вывозит его к границе с Ахметским районом сопредельной Грузии и сдает с рук на руки встречающим. На этом его функция исчерпывается. Куда потом гуляет араб, Ахмед, естественно, не знает, но через некоторое время эмиссар объявляется в Москве. Там он открывает несколько счетов (каждый раз — новых) на предъявителя и посредством шифрованной связи сообщает банковские реквизиты Беслану. Остается звякнуть доверенным людям в Первопрестольную, чтобы сняли денежки со счетов и перевели в определенное отделение одного из владикавказских банков.

Особого секрета из своих отношений с арабом Беслан не делает — скорее наоборот. У горцев не принято замалчивать свои заслуги перед близкими и родственниками. Напротив, чем больше приближенных знают о «заслугах» героя, тем выше его, героя этого народного, общественный статус. Другое дело — детали. Детали знают только особо приближенные. Благодаря степени родства Ахмед как раз и входит в круг таких приближенных.

Примерное время встречи Ахмед назвал. Маршрут указал. В первый раз Беслан вел конвой через Сарпинское ущелье, старший Бекмурзаев — наилепший кунак и тоже имеет кое-что от араба. Экстракция эмиссара осуществляется через перевал Руслана Умаева — те же пункты, что и у Махмуда Бекмурзаева, плюс личное обожание Беслана Сатуева.

Также пленник указал, где следует этого эмиссара «выпасать». Оказывается, в Стародубовске не первый год успешно функционирует филиал российской дочерней компании «Электролоджик» из Эмиратов, которая занимается оптовой поставкой на Северный Кавказ холодильников, кондиционеров, вентиляторов и сопутствующих аксессуаров.

— Ну и каким же местом наши СВР и ФСБ груши околачивают? — искренне возмутился полковник. — Да это же самая натуральная шпионская резиденция! И где? В самом удобном для просачивания в ЗОНУ месте!

Энтузиаистично воодушевившись всеми фибрами своей обугленной спецслужебной души, полковник приказал Бирюкам сторожить пленника (наши на следующий день собирались прокатиться насчет попариться в «Гарячем Ключье»), а сам с Барином, прихватив набор фото — и видеотехники, умотал в Стародубовск.

Компанию Шведов с Барином отыскали безо всяких справочников. Чуть ли не в центре Стародубовска торчал громадный плакат через весь главный проспект, возвещавший на трех языках, что воспользоваться услугами «Electrologic Caucasus» — лучший способ обеспечить свой офис ветром, холодом и оптимальным для плодотворной работы климатом.

Выяснилось, что в конференц-зале головного офиса «Электролоджик» как раз проводится двухдневный семинар представителей компании, работающих в России. Как ни странно, этот семинар был открытым и туда приглашали всех желающих сотрудничать с компанией — с целью ознакомления и обсуждения перспектив дальнейшей совместной деятельности. В конференц-зале в течение двух дней тусовались что-то около полусотни граждан, среди коих полковник, без труда организовавший две журналистские аккредитации, вычленил человек пять своих бывших коллег. Нюхом учуял, спинным мозгом почувствовал — так он Барину сказал.

— Значит, все-таки пасут эту организашку, — с каким-то странным удовлетворением заметил Шведов. — И правильно — неча бесконтрольно шастать. Только результатов пока что не наблюдаю — вот что удручает…

Попав в родную стихию, Шведов с ностальгической активностью принялся за работу. Выяснилось, что всего представителей — двадцать два человека, остальные — праздные присутствующие из числа заинтересованных в деятельности компании. Всех этих представителей удалось невозбранно заснять в разных позах на видеокамеру, потратив для этого дела целых две кассеты. Поработав ночь в гостиничном люксе, Шведов с Барином состряпали вполне сносные фото каждого в профиль и анфас. Внимательно изучив эти фоторожи, наши аналитики пришли к неутешительному выводу: с ходу определить эмиссара не представляется возможным. Во-первых, большинство этих представителей оказались похожи друг на друга, как монозиготные близнецы: курчавая шевелюра, борода, черные глаза и благородный нос с горбинкой. Во-вторых, когда Шведов, взяв за основу физиогномику и психологию межличностных отношений в коллективе, принялся вычленять потенциальных лидеров среди представителей, таковых лидеров оказалось аж шестеро. А теперь поди и определи среди них эмиссара!

К середине второго дня семинара, однако, на горизонте оперативной деятельности наших шпионов возникли замечательные по своей перспективности просветы. Выяснилось, в частности, что на 18.00 заказаны билеты на всю группу в количестве девятнадцати штук.

Информация Ахмеда подтвердилась! При наличии двадцати двух представителей билеты взяли на девятнадцать персон. Трое «представителей» останутся в Стародубовске — как раз эмиссар и двое его поверенных-переводчиков. Очень приятно.

Имело место огромное желание все бросить и сломя голову мчаться на базу — дабы все подряд предвосхитить и плотно позаниматься с фото — и видеоматериалом. Но Шведов стоически решил остаться до конца и спустя некоторое время имел возможность поздравить себя с долготерпением.

На подведении итогов семинара присутствовали всего 19 представителей. Засняв их всех на новую кассету, Шведов с Барином с чистой совестью покинули Стародубовск и спустя четыре часа уже прибыли на родной хутор.

Команда была на месте. По сравнению с Бесланом Сатуевым у наших парней имелась хорошая фора — минимум десять часов. Как бы там ни случилось, по самому кратчайшему и неудобному пути — через казачий брод у Литовской — конвой не пойдет. А любой другой маршрут займет вчетверо больше времени. Значит, следует ждать в ущелье завтра, ближе к рассвету. Если же по каким-то причинам не успеют — послезавтра. В дневное время Беслан путешествовать по опасному участку между границей и ущельем не будет, это однозначно.

Поработав с отснятым в Стародубовске материалом, Шведов методом исключения вывел троицу интересующих его арабов и мгновенно обозначил среди них лидера.

— Вот вам, — полковник вручил Антону шесть фото — анфас и профиль. — Вот этот, вне всякого сомнения, эмиссар. А эти двое — поверенные-переводчики.

— Замечательно! — саркастически хмыкнул Антон. — Просто великолепно! С двухсот-трехсот метров да через прицел — мы его узнаем мгновенно. А вы еще силуэт нарисуйте на всякий пожарный. С характерными особенностями. Если дело будет до рассвета, в ночной прибор как раз только силуэт и высмотришь…

— Не паясничай, Сыченок! — сердито осадил соратника Шведов. — Ты самое главное помни, он — персона. Когда начнется, больше всех опекать будут именно его. Вот тебе и примета — кого лучше прикрывают, того не трожь…

…В этот раз работали без радиосвязи, дабы исключить риск совпадения с частотами конвоя. Поэтому Джо и Барин, сидевшие в кустиках у входа в горловину ущелья, чисто технически не имели возможности предупредить соратников о приближении супостата. Впрочем, в таковом предупреждении никто и не нуждался. Чутко дремавшие в своих гнездах засадники издалека услышали еле уловимый гул моторов и приготовились к встрече.

Сначала из серого марева рассветного тумана неслышно возникли трое пеших в боевом прикиде: камуфляж, автоматы, за спинами — по «Мухе», в разгрузках топорщится боезапас и гранаты, на головах — черные вязаные шапочки. У идущего несколько спереди на шее невостребованно болтался бинокль — дозорный слушал.

Глаза потуплены, полностью расслаблен — «работают» только уши.

Двое сзади — наблюдатели. Каждый внимательно осматривал склон со своей стороны, периодически взглядом прощупывая дорогу.

Хорошие ребята. Наши хлопцы тоже таким образом перемещаются по наиболее опасным участкам ЗОНЫ: каждый согласно расчету «включает» какой-то орган чувств, притупляя остроту восприятия окружающей обстановки другими органами. Приятно знать, что имеешь дело с профессионалами.

Дозор прошел по ущелью метров сто, затем в каменный мешок вполз собственно конвой. Четыре машины: два джипа «Чероки», два «Ниссан-патрол», дистанция между машинами — не менее двадцати метров.

— Хорошо идут, — одобрил Антон. — Прав был дядя Толя — ничего путного тут не получилось бы…

Это Антон имел в виду один из первых вариантов, родившихся на начальном этапе подготовки к операции. Да, тогда был план — параллельно с внедрением Ирины попробовать взять араба с ходу. Заблокировать конвой в ущелье, перебить всех ненужных, эмиссара изъять.

В этом случае Ирина была бы брошена на произвол судьбы, однако полковника это волновало меньше всего — от плана отказались совсем по другим причинам. Для осуществления акции такого рода необходимо было иметь как минимум паритетное соотношение сил между засадниками и засадируемыми. То есть на пятерых бойцов команды — пять «духов». Чтобы каждый сделал по одному точному выстрелу и пошел кушать шашлык. А в идеале — двукратное и более превосходство. И неплохо было бы иметь в нагрузку целый ряд благоприятных факторов, наличие которых позволило бы надеяться на успешное проведение мероприятия.

Для устройства обычной засады против колонны из двух и более автоединиц потребен отрядец стволов этак в пятнадцать, никак не меньше, состоящий из группы наблюдения, огневой группы и группы прикрытия (резерва). Цель такой засады — в кратчайшее время нанести противнику как можно больший урон и по-быстрому смыться. Именно таким образом «духи» действуют против федеральных колонн, в которых идут по большей части либо омоновцы только с асфальта, не успевшие акклиматизироваться и обвыкнуть к обстановке (поживших на войне месяц и более «духи» трогают с опаской — себе дороже), либо успевшие пару раз побывать на стрельбище восемнадцатилетние солдаты.

А теперь представьте себе, что нам нужно не просто нанести урон, а филигранно «зачистить» всех присутствующих к известной маме, не повредив при этом эмиссара. Присутствующие, прошу заметить, не какие-нибудь обычные городские бандосы, едущие на «стрелку», а зрелые мужики, воюющие лет пять подряд под предводительством одного из лучших полевых командиров Ичкерии, умудрившиеся выжить в обоих войнах и получившие уникальный опыт боевых действий. Своеобразный ичкерский спецназ — без всякого преувеличения.

Так вот, акция с полным «ликвидом» и безболезненным захватом эмиссара могла стать возможной лишь при следующих условиях:

А) с нашей стороны: Джо подберет каждому стрелку индивидуальную позицию с разносом метров в двадцать, идеально защищенную от вражьего огня снизу и в то же время позволяющую осуществлять визуальный контроль практически всего дна ущелья от горловины до места сидения (потому как неизвестно заранее, где конкретно произойдет первый огневой контакт);

Б) автоединиц будет всего две, на дистанции не более пятнадцати метров друг за другом, конвоиров — не более семи-восьми, спешившись при нападении, они позволят расстрелять себя в первые несколько секунд и не успеют рассредоточиться в складках местности.

— Нереально, — с чувством глубочайшего сожаления признал полковник, всесторонне обмусолив первый вариант. — Не найдет он таких позиций — голову на отсечение даю. Это нормальное ущелье, а не полигон. Машин будет три — четыре, «духов», соответственно, около двух десятков, проходя через ущелье, они обязательно пустят вперед дозор и растянутся, как обычно, минимум метров на сто пятьдесят. Нужен взвод. Взвода у нас нет…

— Щухх-х-х!!! Ба-бах! — с позиции огневой группы № 1 стартовали две «Мухи» — одна в головной «Ниссан», другая — по успевшему удалиться дозору.

Именно эти трое, если их не накрыть сразу, принесут больше всего неприятностей. По маршруту двигались пешими, успели полноценно впитать обстановку, стоят на земле — выпрыгивать из машин и озираться им не надо. А изготовиться и дать залп из гранатометов по неожиданно объявившейся огневой точке в таких условиях — раз плюнуть для опытного воина.

Не успело рассеяться эхо от взрывов, как мерно зарокотали два «ПК»,[33] перепахивая грунт на участке дороги, где упал дозор, и взбивая фонтанчики по правому флангу колонны.

Жирно чадил подбитый «Ниссан» с вывороченными правыми дверьми. Слева из осыпавшегося окна бестолково лез один, хрипло крича от боли, — контужен, двери открыть не сообразил, для боевого применения не годен.

Дозор признаков жизни не подавал. Остальные быстро выскакивали из машин, интуитивно угадывая у дороги наиболее удобные места, занимали позиции, озираясь по сторонам. Ответного огня пока никто не вел: бестолковая первая минута — даже для опытного воина. Нужно в первую очередь укрыться, несколько секунд — прийти в себя, осмотреться, обнаружить врага, в большинстве случаев — поменять позицию на более удобную. А уже потом — огонь.

Из шедшего третьим в колонне джипа на левую сторону выскочили пятеро: двое камуфляжных с автоматами и трое штатских без оружия.

— Ага! — обрадованно шмыгнул носом наблюдавший за действом в бинокль Антон — узнал в одном из камуфляжных старого знакомого — Беслана Сатуева. — Здорово, братан! Давно не виделись!

Схватив одного из штатских под локти, камуфляжные буквально волоком потащили его в ближайшую выемку, прикрытую справа небольшим бугорком. Утрамбовали штатского, прикрыли спинами, ощетинились стволами в сторону плюющегося огнем склона. Двое других штатских, брошенные на произвол судьбы, остались лежать у джипа, прикрыв головы руками и не решаясь что-либо предпринять.

— Какой же ты все-таки умный, дядя Толя, — пробормотал Антон, толкая локтем наблюдающего в прицел «ВСК-94» Мо. — Двое в штатском, у джипа. В голову не надо — публика не поймет.

— Есть, командир, — процедил сквозь зубы Мо — он уже и так прицелился, командир помешал сделать первый выстрел. — Толкать не надо — работаю.

Шлеп! Шлеп! Два тихих шлепка с интервалом в пять секунд, совершенно неразличимые на фоне пулеметного грохота и первых сухих очередей из автоматов успевших изготовиться «духов». Два тела у джипа так и остались лежать неподвижно — только ногами коротенько вздрыгнули, выбивая конвульсивную дробь.

Близко расположенные Беслан с водилой, прикрывавшие эмиссара, на умерщвление штатских не обратили внимания: заняты были. Беслан что-то кричал в рацию, оглядываясь в хвост колонны, водила в буквальном смысле лежал на арабе, напряженно впившись взглядом в позицию на склоне. Ай, как обидно! Цель видишь, а стрелять нельзя. Опекаемый тут, нельзя вызывать раздражение противника.

— Готово, командир, — флегматично доложил Мо, вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб. — Контроль?

— Контроль, — бросил Антон, наблюдая за телами в бинокль. — Два и один.

Мо вновь прицелился, произвел с небольшим интервалом три выстрела. Публика не должна заподозрить, что работал снайпер. Штатские сражены шальной очередью из пулемета — вполне приемлемый вариант. Пули, выпущенные из пулемета, оставляют на теле совсем другие следы, нежели пули «ВСК-94». Но в горячке разбираться никто не станет: плотные пальто, расплывшиеся пятна крови — трупы как трупы.

«Бестолковая» минута кончилась — бойцы конвоя определились с позициями, разобрались в обстановке и слаженно влупили по валунам, скрывавшим засадников.

Едва первые пули принялись сочно клевать рыхловатую плоть валунов, Сало и Север перерезали широкие ремни, связывавшие руки пленных, сняли с их глаз повязки и грубо сорвали с раненого в плечи бинты. Затем уерзали на животах в тыл позиции, натянули рукавицы и, одновременно ухватившись за струившиеся по обратному скату концы троса, стремительно сверзлись вниз.

Мент остался прикрывать нисхождение боевых братьев. Никакой дискриминации, просто Север и Сало примерно одинаково весят, а он намного легче.

Не высовываясь из-за бруствера, Мент экономными очередями выпускал в никуда последнюю коробку из пулемета, плотно прижавшись к дну импровизированного окопа и считая секунды. И вполглаза наблюдал за пленными, разминающими непослушные от долгого лежания в неудобном положении конечности.

Огонь из стрелкового оружия в таком укрытии не страшен. Но сейчас там, внизу, некоторые умельцы сноровисто раздергивают свои «Мухи», «Аглени» и «Таволги»[34] и через несколько секунд уже будут целиться валуны в положении «с колена, снизу вверх». А это совсем нехорошо!

Пулеметная лента вывалилась из окошка приемника. Поведя стволом автомата в сторону пленных. Мент сразу стрелять не стал, а на несколько секунд замер в нерешительности, всматриваясь в подслеповато щурившиеся на него глаза врагов, не успевших привыкнуть к свету…

Сычу ставить задачу легко: «…коробку выпускаешь, мочишь пленных, стволы бросаешь там и валишь по-быстрому вниз…» Что неясно? Да ясно все, ясно. Ублюдки они, твари, их не с поля от сохи повязали и сюда притащили — без вопросов. Привыкнуть к такому непросто — вот что. Это же просто расстрел, по-другому не назовешь. И потом, имеется сомненьице весьма основательного свойства: а надо ли? В течение последующей минуты по позиции так начнут долбить, что вряд ли кто из оставшихся выживет…

— … еб!!! Чего у тебя там?! — слабенько донесся от подножия обратного ската голос Севера.

Стряхнув оцепенение. Мент нажал на спусковой крючок, коротким движением ствола перечеркивая жизни безоружных врагов. Раненный в плечи нормально умирать не пожелал: низко завыл, забулькал пробитыми легкими, пополз к брустверу. Пришлось добавить…

Бросив автомат на бьющееся в агонии тело Арзу, Мент быстро натянул рукавицы, подполз к краю площадки и, проверив натяжением трос, концы которого удерживали находящиеся внизу Север и Сало, беглым взором окинул позицию. Для «духов», поднявшихся сюда, картина будет вполне исчерпывающей: три тела, три ствола — два пулемета и автомат. Если еще из гранатометов залупят да потом, по обычаю, гранатку докинут, тогда вообще…

— Щщщу-у-у-ух!!! — хором зашипели снизу несколько злобных драконов.

«Опоздал! — мелькнула отчаянная мысль. — И всего-то нужно было несколько секунд, чтобы успеть…»

Валуны, окаймлявшие складку, вдруг вспучились рыжим облаком и плюнули в Мента тугим зарядом мелких каменных осколков, впившихся в тело горячим роем безжалостных слепней. Теряя сознание, парень успел мертвой хваткой вцепиться в трос, перевалиться через край площадки и безвольным кулем скользнуть вниз, отскакивая, как тряпичная кукла, от каждого выступа, попадающегося на пути. На последней трети спуска руки раненого разжались, и он камнем рухнул на поджидавших его у подножия обратного ската боевых братьев…

Одновременно с залпом, словно это был некий тайный сигнал, из лесной чащи, подходившей вплотную к горловине ущелья, выпрыгнула «Нива». Качественно рыча совсем «ненивиным» голосом, отечественная модель за три секунды проскочила видимый с места событий отрезок дороги и скрылась за поворотом.

Ажиотажа среди «духов» не возникло: никто не орал, не улюлюкал, не предпринимал необдуманных действий. Беслан мгновенно отдал по рации несколько распоряжений, и тотчас же закипела работа. Бойцы конвоя действовали слаженно и проворно: четверо бросились к стоявшему в колонне последним джипу, остальные разделились на две группы. Первая группа, рассредоточившись по дну ущелья, ощетинившись стволами в обе стороны, вторая, набрав интервал между бойцами в шесть-восемь метров, неторопливо двинулась по склону к подавленной позиции засадников.

Ба-бах! — раскатисто рвануло где-то за поворотом, и в небо стрелкой плеснула богатая струя черного дыма. Все на миг замерли. Беслан опять буркнул что-то в рацию: четверо, забравшиеся было в джип, вылезли наружу и, растянувшись в редкую цепочку, трусцой припустили к выходу из ущелья.

— Ну вот, все удрали, — горячо позавидовал боевым братьям Антон, наблюдавший через щель между камнями за развитием событий. Что случилось с Ментом, он не мог видеть по техническим причинам и теперь вполне искренне полагал, что все благополучно покинули место происшествия. — Теперь осталась самая малость. Пронеси, господи…

Да, дорогие мои, в отличие от соратников, Антону и Мо удирать было некуда. Спускаться вниз — самоубийство. Карабкаться по склону наверх — аналогично. Хлопцы настроены недружелюбно, нервничают, десять раз успеют нашпиговать свинцом. Оставалось надеяться, что «духи» не станут обследовать левый склон: нападение произведено справа, внимание всех присутствующих приковано к каменной складке, приправленной валунами. А со дна ущелья их вряд ли заметят — позиция хорошо замаскирована и находится несколько поодаль от центра событий.

Между тем группа восхожденцев достигла позиции засадников. Бросив для профилактики за валуны две гранаты, «духи» переждали взрывы и шустро заскочили за бруствер.

С минуту над ущельем парило напряженное молчание — ждали результата. Затем те, на позиции, разом загалдели, высунувшись из-за валунов, рация Беслана ожила, передавая командиру информацию.

Беслан послушал последние известия, плюнул под ноги (Антон с интересом наблюдал в бинокль) и разразился проклятиями. Затем он хлопнул своего водителя по плечу и ткнул пальцем в сторону распростертых у джипа штатских.

Водила подбежал к джипу, убедился, что штатские не подают признаков жизни, и растерянно развел руками. Беслан в ярости топнул ногой, повернулся к арабу, безуспешно пытавшемуся очистить свое пальто от жирной грязи, и принялся жестикулировать, тыкая пальцем попеременно в сторону входа в ущелье, позиции засадников и куда-то себе за спину. Араб прислушивался с самым мрачным выражением лица и качал головой — моя твоя не понимает, но полнейшую гадостность ситуации ощущает в полном объеме!

— Ну, слава яйцам, — позволил себе тихо порадоваться Антон. — Вроде бы сделали все как надо…

Глава 4

Боль

…Чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки…

Артур Шопенгауэр

Сыч оказался прав. Стучаться никуда не пришлось — равно как разгуливать по окраине с плакатом «У меня проблемы, к кому обратиться?!». Эти долбанутые Челуши расположены наподобие хорошего бастиона: с севера прямо к селу примыкает высокий скалистый берег Терека, с трех других сторон — пологие каменистые скаты древнего холма, на самой вершине которого, среди огромных валунов, и спрятано это разбойничье гнездо.

Длина этих скатов от вершины до того места, где спуск плавно переходит в равнину, составляет что-то около полутора километров, они достаточно хорошо просматриваются невооруженным взглядом на всем своем протяжении и, несмотря на упомянутую выше пологость, совершенно недоступны для транспорта из-за многочисленных складок и гигантских карманов вулканического происхождения. В село ведет единственная дорога, за которой удобно наблюдать сверху.

В состоянии приятного одиночества Ирина шла по этой дороге недолго. Туман утренний место имел, клокастый и клубчатый, как борода незабвенной памяти графа Толстого, и на месте этот туман не висел, а медленно перемещался с ветром куда-то за Терек. Так вот, как только очередной клуб размером с хороший скотный загон убрался с дороги и получился просвет, позволявший рассмотреть окраину села, из крайнего дома выскочили на дорогу трое и застыли на месте, глядя в сторону приближающейся путницы. А один из троицы вообще приставил к глазам бинокль и принялся беззастенчиво-таращиться, оживленно что-то бормоча — видимо, комментировал для соратников то, что сумел рассмотреть.

«Два «АКС-74», один «РПК-74». Зимний камуфляж смешанного типа «Ночь» и «Снег». Молодые, все до тридцати», — определила Ирина, подойдя поближе и ловя себя на мысли 6 том, что определение это состоялось помимо ее воли, в полном соответствии с даденны-ми накануне Сычем уроками. Недовольно нахмурившись, Ирина решила впредь думать только от себя и, пройдя еще несколько шагов, сделала вывод:

«Сыч сказал, что тутошний отряд самообороны, разрешенный федеральным командованием, — сплошь отъявленные ублюдки и суть банды Махмуда Бекмурзаева. Значит, вот эти, которые на дороге, те самые ублюдки, которые…»

И как только она об этом подумала, сердечко плавно ухнуло куда-то в недра желкиш-тракта, стукнулось об матку и принялось хаотично скакать по всему организму, нагнетая в каждую клеточку пронзительной сиреной визжащее предупреждение об опасности.

В общем, испугалась наша барышня. До обморочного состояния. Все полученные накануне инструкции вдруг вылетели из памяти, вместо них в голове возник большущий красный транспарант, на котором желтыми расплывающимися буквами было написано одно слово «Бежать!!!». Ирина застыла на месте как вкопанная и непроизвольно оглянулась назад. Нормальная, в общем-то, реакция для слабой женщины, впервые оказавшейся один на один с бандитами на их территории.

— Зачэм стаишь, дэвущщк? — жизнерадостно заорал тот, что с биноклем. — Падхады ближже, будим гаварыт!

Из общего фона паники, застившего мысленный взор путешественницы, прорезалась рациональная идея: бежать нельзя. Враги слишком рядом, бегают наверняка быстрее ее. Да и оружие у них — от пули не убежишь.

Пересилив себя, Ирина медленно пошла вперед, стараясь дышать по системе: короткий резкий вдох — три длинных выдоха, до прилипания живота к позвоночнику. Черт, откуда это? Зачем так дышать? Ах да. Сыч научил. Так лишний адреналин выдавливается из организма. Вроде бы от этого соображается лучше в экстремальной ситуации. Чему там еще учил Сыч? Господи, как мало времени, чтобы вспомнить все!

При ближайшем рассмотрении трое чеченцев оказались как раз такими, какими Ирина себе представляла боевиков: крепкие, поджарые, в меру бородатые, с пронзительными разбойничьими взглядами, в которых легко угадывался нездоровый интерес вполне определенного свойства к внезапно возникшей на дороге женщине. В общем, дикие какие-то. И, как ни странно, чем-то похожие на Сыча. Климат у них, что ли, тут такой — одинаково действует на всех…

— Садам алейкюм, — подойдя к троице поближе, деревянным голосом выдала Ирина.

— Алейкюм ассалам!!! — дружно ответили бандиты.

— Алла бисмилля рахман аль рахим!!! — сообщила Ирина первое, что пришло в голову.

Чеченцы удивленно переглянулись. Тот, что с биноклем — начальник, видимо, — что-то сказал по-чеченски. Ирина пожала плечами, пробормотала:

— Не понимаю…

— Ти русский? — спросил бинокулярный.

— Русская. Конечно, русская… Но — мусульманка… Трое опять переглянулись — на этот раз, как показалось Ирине, заинтересованно и даже обрадованно. И принялись ощупывать ее откровенными взглядами.

— Зачэм зыдэс гуляиш? Куда идеш? — поинтересовался тип с биноклем.

— Я, собственно… Я ищу… — вякнула было Ирина, но вдруг вспомнила: «…При контакте держи себя уверенно. Ни в коем случае не объясняй плебсу, что у тебя за проблема. Стой на своем. Если не хочешь, чтобы тебя сразу у входа в село начал трахать целый взвод, ни слова часовым о целях твоего визита…»

— Вы — часовые? — уточнила Ирина. — Вы из отряда самообороны?

— Да, часовой, — гордо приосанился бинокулярный. — Отвичай, зачэм прищол? А то аристават будим, пад замок пасадыт будим!

— Мне ваш самый главный нужен, — твердо сказала Ирина и уже от себя добавила с какой-то тайной надеждой:

— А еще лучше — совет старейшин. Есть у вас такой совет?

— Сначал скажи — зачем прищол, патом будит главный, совет — все, что хочиш! — не сдавался бинокулярный. — Вдруг ти — террорист? Вдруг будиш взарват наш главный?

— Буду говорить только с главным, — уперлась Ирина. — Я мусульманка. Я не террористка. Вот мешок — посмотрите.

Двое быстро и сноровисто обыскали Иринин рюкзачок, ничего предосудительного не нашли. Который с биноклем велел поднять руки, возбужденно дыша в затылок, ощупал Ирину с ног до головы и замер на несколько секунд. Ирина вдруг отчетливо уловила яркие животные флюиды, исходившие от абрека. Хотелось абреку схватить женщину, затащить в сторожку и поступить с нею сообразно текущему моменту. Но что-то останавливало абрека.

«У них в этом плане дисциплина», — вспомнила Ирина и как можно более твердо напомнила:

— Я мусульманка. Мне нужно к вашему командиру. Или к главе совета старейшин. И побыстрее!

— Пашлы, — после некоторых размышлений, с заметным разочарованием буркнул бинокулярный нохча, направляясь в центр села и приглашая жестом путешественницу следовать за собой.

Шли по хорошо заасфальтированной улице, по обеим сторонам которой располагались крепкие добротные дома. Кое-где виднелись кирпичные остовы прежних строений, явно пострадавших от воздействия каких-то военных средств огромной разрушительной силы — так близко Ирина такие штуковины видела разве что в эпопее «Освобождение». Но таковые остовы располагались несколько поодаль — вплотную к полотну шоссе прилегали недавно отстроенные усадьбы из красного кирпича, забаррикадированные высоченными глухими заборами с колючей проволокой поверху и каким-то подобием узких бойниц по периметру. За таким забором при случае можно рассадить целый взвод и успешно обороняться — даже танком не сразу прошибешь.

«Как хорошо живут у них селяне, — отстранение подумала Ирина, успокаиваясь по мере перемещения к центру села — как-то тут все было респектабельно и надежно, не верилось, что в таком хорошем месте кого-то могут обидеть. В наших деревнях — по телевизору показывают — сплошь пьяные рожи, развалюхи допотопные да нищета беспросветная. А тут… Умеют тутошние крестьяне жить — куда там нашим…»

В самом центре села, несколько наособицу, наподобие некоего государственного учреждения располагалась большущая усадьба, на воротах которой красовалась стилизованная под бронзу табличка, сообщавшая всем проходящим — почему-то по-русски, — кто здесь самый главный. За высоченным забором виднелись пять двухэтажных домов под краповыми черепичными крышами, величественно отблескивающими каплями туманной мороси.

«Администрация. Махмуд Бекмурзаев» — прочитала Ирина, когда провожатый позвонил в дверь, сработанную прямо в массивных распашных воротах. Прочитала и умилилась: «Все знает наша птичка Сыч! Хорошо разведка у них организована…»

Провожатый с кем-то общался по вполне современному домофону — разговаривал по-чеченски, склонив голову набок и почтительно кивая. Во дворе басом взлаивали какие-то крупные псы, нетерпеливо скребли когтями железо ворот, желая разобраться с непрошеными гостями.

Вскоре волкодавов куда-то удалили, дверь открылась, показалась тучная женщина средних лет в темном глухом платье до пят, в шерстяном платке и чувяках, с вязаной из кожи плетью, в руке и жестом пригласила пройти к дому.

Пока шли через двор, Ирина непроизвольно впитывала обстановку — все-таки этот Сыч пресловутый владел каким-то педагогическим секретом, заставившим после двухдневных занятий нормальную городскую даму практически полностью поменять алгоритм поведения в нетипичной ситуации.

Ничего себе дворик — при желании можно целую складскую базу разместить. Пять домов подковой, тот, что в центре, в глубине, массивнее и шире, чем остальные. Ирина окрестила его для себя «большим домом». К нему вела широкая аллея, по обеим сторонам которой были красиво сработаны каменные фонтанчики и приподнятые пустые клумбы — летом, по всей видимости, здесь растут цветы. Вдоль забора — декоративный вечнозеленый кустарник и голубые ели. Справа, в глубине двора, виднелся ряд хозяйственных сооружений: приземистый одноэтажный дом, рядом — узкая высокая башенка и кирпичный сарай с небольшим окном под самой крышей. Из сарая доносился ровный низкий гул, в окно выходил пакет толстых изолированных электропроводов, которые разбегались по всей усадьбе. А еще на крыше каждого дома торчали высоченные телевизионные антенны.

«Водонапорная башня, котельная, дизель, — оценила Ирина, успевшая в ходе гостевания в Литовской в полной мере оценить значение элементарных удобств, дарованных человеку цивилизацией. Вернее, — в литовском конкретном варианте — их полное отсутствие. — Неплохо устроились господа Бекмурзаевы…»

На пороге большого дома чеченка сделала знак посетителям — ждите — и скрылась за дверью. Через минуту вышел здоровенный бородатый мужлан в спортивных штанах, белых носках и белоснежном же пуловере. Мельком глянул на Ирину, спросил по-чеченски поводыря. Бинокулярный нохча пожал плечами, ответил.

— Что хочешь? — обратился мужлан к Ирине без особого акцента. — Я здесь самый главный. Махмуд Бек-мурзаев меня зовут. Что хочешь?

Ирина, вполне собравшаяся к тому моменту с мыслями, коротко и внятно пояснила: ищу Руслана Умаева, у него мой сын. Собрала выкуп, добралась до КПП, дальше — все по легенде.

Махмуд кивнул, буркнул бинокулярному что-то по-чеченски. Тот досадливо покрутил головой, Ирина прочитала без труда в его взгляде — дали маху мы с тобой, милашка. Кабы знать…

«Спасибо, Сыч», — мысленно поблагодарила Ирина «педагога», проводив взглядом бинокулярного, направлявшегося к воротам. И, обернувшись к Махмуду, непроизвольно втянула голову в плечи. — Макмуд вновь рассматривал ее — теперь уже по-другому. Цепко, придирчиво, ощупывая взглядом каждую складку одежды. Завершив осмотр, он удовлетворенно ЗЕрвкнул и поинтересовался без особой надежды:

— Деньги с собой?

Ирина без запинки выдала версию насчет хранителя денег — приятеля мужа, который проживает в Моздоке. Махмуд опять кивнул:

— Руслан далеко сидит. Долго идти. А я здесь. Будешь слушаться меня — помогу. Не будешь слушаться — плохо тебе будет. Давай, это… Куртку расстегни. Платье подними.

Ирина покраснела до корней волос, непроизвольно оглянулась по сторонам. Ба! Откуда что берется? Пока они беседовали, на крылечках остальных домов возникла публика — целая куча разнокалиберных чеченских мужланов в домашней одежде. Теперь эти особи со вниманием наблюдали за главарем, не вмешиваясь в беседу и как будто чего-то выжидая.

— Ты плохо слышишь? Я сказал: будешь слушаться — помогу.

— Я мусульманка! — возмущенно воскликнула Ирина. — Ты в своем уме? Я тебе сестра по вере!

— Давай, сестра, подними платье, — осклабился Махмуд. — Я тебя не обижу. Слушайся меня. Нет — будет тебе плохо. Не заставляй делать тебе больно!

Ирина дрожащими пальцами расстегнула куртку, медленно подняла подол платья. Махмуд жестом показал — выше, выше поднимай, не стесняйся! Подняла. Всплыл вдруг перед мысленным взором эпизод на стамбульском Бедестане — главном базаре, где продавали рабов, из неоднократно читанной в свое время «Роксоланы» Загре-бельного: «… красавицы на утеху сыновьям ислама, гаремная плоть, дивные творения природы, с телами прекрасными и чистыми, коих не отважился еще коснуться даже солнечный луч… Коран запрещал женщине обнажаться перед мужчинами. А здесь женщины были нагие. Ибо были они рабынями на продажу. Одни стояли с видом покорных животных, другие… с печатью ярости на лицах…» Что за идиотская аналогия? В наше цивилизованное время — этакая дичь!

Махмуд придирчиво осмотрел то, что было доступно его взору, — спасибо, гамаши не заставил снимать на улице! Неуловимо подавшись к Ирине, ощупал ее грудь, — она только охнула от неожиданности, — довольно осклабился и жестом пригласил — заходи!

— Зубы. — Ирина, сморгнув непроизвольно выступившие слезы, зло оскалилась, демонстрируя безукоризненные подковы кипенно-белых зубов.

— Не понял? — удивился Махмуд.

— Зубы смотреть надо, — дрожащим голосом сказала Ирина. — Когда покупаешь лошадь или женщину, нужно смотреть в первую очередь зубы. Сразу ясно — хороший товар или бракованный.

— Люблю таких! Такой мать к нам почаще бы заходил — вах, как хорошо жили бы! — Махмуд расплылся в широченной улыбке, по-хозяйски хлопнул Ирину по заднице и, отдав распоряжение стоявшей в прихожей наготове дородной чеченке с плетью, пошел по аллее общаться с родственниками.

Чеченка безмолвно указала на ноги, дождалась, когда Ирина снимет сапоги, подтолкнула ее в спину, указывая плетью — иди туда. Пройдя по широкому длинному коридору, по обеим сторонам которого величаво напыжились многочисленные двери мореного дуба, они оказались на пороге просторной ванной. Не успев как следует осмотреться, Ирина вздрогнула — чеченка неожиданно выдала мелодичную трель, дунув в висевший у нее на шее свисток.

— Что случилось? — удивилась гостья.

Чеченка на вопрос не обратила внимания — обернулась к невесть откуда взявшимся двум молодухам явно славянского обличья, но облаченным по горскому обычаю в глухие платья от горла до пят и темные платки.

— Мыт его, — указала хозяйка плетью на Ирину. — Патом харашо пахнит дэлаит. Патом адэт, как руски бляд. Нэ балтат с ним. Давай-давай! — и, развернувшись, утопала по коридору.

— Я не поняла, это что за обращение! — возмутилась было Ирина. — Я куда…

— Молчи, а то побьет, — прошипела одна из молодух. — Заходи побыстрее…

Общаться девчонки наотрез отказались, кратко пояснив шепотом: если хозяйка, не дай бог, услышит, что они болтают, — побьет.

Молодухи набрали ванну, напустили ароматной пены. Мыть себя Ирина не дала — что за глупости? Пока плескалась, присмотрелась к девчонкам. Молодые, едва ли за двадцать, плотные телом, но какие-то забитые, потасканные, лица обрюзгшие. Не выдержала, шепотом спросила:

— Вы пленные, что ли?

Молодухи недоуменно переглянулись.

— Рабыни, да? — уточнила Ирина. — А чего не бежите? Кругом наши, район договорной…

— Мы местные, — так же шепотом ответила одна. — Из Наурского… Семьи вырезали, нас забрали. Некуда бежать-то… Да и попробуй-ка! Поймают, отлупят так, что сдохнешь… Ты лучше молчи, а то из-за тебя нам попадет…

Помытую Ирину завернули в махровое полотенце и спровадили в небольшую комнату, заставленную платяными шкафами.

— Здесь всякие штучки есть. Хорошие вещи, — сообщила одна из молодух, указывая на шкафы, и — ткнула пальцем в трюмо, заставленное изрядным количеством разнообразных флаконов и тюбиков:

— Красься, душись. Вот эти возьми, Махмуд их любит.

— Да чтоб он сдох, ваш Махмуд, — раздраженно ответила Ирина. — И так перетопчется!

— Хозяйка побьет, — хором напомнили молодухи. А хозяйка тут как тут: вошла беззвучно, привалилась к косяку, постукивая плеткой по раскрытой ладошке, уставилась вопросительно.

— Чтоб вы все сдохли! — устало буркнула Ирина, усаживаясь за трюмо. — Гарем, мать вашу…

Спустя двадцать минут Ирина была готова. Надушенная, намакияженная и разодетая, как тот самый пресловутый «руски бляд»: кружевное французское бельишко, коротенькое, максимально облегающее серебристое платьице с гигантским декольте, чулочки паутинкой, с пояском на пажиках, и лакированные остроносые туфли на шпильках. Не до конца забитая натура светской дамы, никогда не позволявшей себе появиться в обществе в таком виде, была удручена донельзя. Однако попытка приодеться попроще успеха не имела: хозяйка сама выбрала Ирине наряд и многозначительно постучала по шкафу плеткой.

— Шлюха, — потерянно пробормотала Ирина, оглядев себя в зеркало. — Господи, на кого я похожа!

— Уже твой идет, — хозяйка указала плеткой на дверь. — Там уже жьдет.

— Минутку, — Ирина указала на какой-то флакон и попыталась присесть к трюмо, стремясь задержаться в этом импровизированном будуаре как можно дольше. — Сейчас я кое-что…

Закончить ей не дали: хозяйка, не желавшая выслушивать возражения, ожгла строптивицу плетью по заднице — легонько, но весьма чувствительно.

— Ай!!! Вы что себе позволяете?! — скорее удивленно, нежели возмущенно вскрикнула Ирина. До этого момента она как-то не воспринимала всерьез предупреждения юных рабынь насчет перспектив физической расправы. Что за дикость! Хозяйка же, памятуя, видимо, о принципе «куй железо, не отходя от кассы», в ответ на возмущенный вопль стеганула Иринину попку еще разок — чуть сильнее. И опять замахнулась.

— Ай-й-й! Не надо! Все-все — уже иду!

Шествие по знакомому уже коридору было недолгим — с каждым шагом ноги женщины как-то незнакомо тяжелели, как будто отказываясь идти дальше. Распахнув одну из дверей, чеченка втолкнула Ирину в просторный зал и, красноречиво взметнув плетку, напутствовала:

— Твой ходит — тудым-сюдым, — и показала маршрут — от окна до двери. — Адын раз стаит — сразу бит! Давай, давай!

Для среднестатистического жилища сельскохозяйственной Ичкерии, прогнувшейся под невыносимым гнетом разнузданного бандитизма и переживавшей вторую войну, зал был неприлично роскошен. Разноцветный лакированный паркет, драпированные шелком стены, потолок в затейливой золоченой лепнине, тяжелые парчовые шторы, огромный персидский ковер на полу, одна стена полностью заставлена разнообразными аудио — и видеосистемами на неприлично современных подставках и тумбах. Дорогущая кожаная мебель…

Впрочем, интерьер Ирину особенно не заботил. Медленно двигаясь по паркету вдоль кромки персидского ковра, она косила взглядом в сторону кожаной мебели вовсе не из-за ее непревзойденных качеств — видела и получше. Там, в этой мебели, на просторном диване и в трех креслах, заседали пятеро мужланов ичкерских, включая Махмуда Бекмурзаева. Они были такими же здоровенными и дикими на вид, как их предводитель — одна порода, что и говорить.

И все с нездоровой пристальностью рассматривали Ирину…

Нет, аплодисментов не было, равно как и восторженных криков, улюлюканья и прочих проявлений, каковыми обычно нормальные молодые люди, не отягощенные рамками приличия, приветствуют неожиданное появление соответствующим образом принаряженной сексапильной барышни. Первые мужчины тейпа Бекмурзае-вых сидели молча, во все глаза пялясь на «руски бляд» и даже не обмениваясь впечатлениями. И было в этой молчаливости что-то такое…

Ирина дошла до окна, развернулась, замерла было, но дверь в зал оставалась открытой, в коридоре картинно растопырилась чеченка с плеткой, следившая за каждым движением гостьи. Ирина так же медленно пошла обратно, цокая шпильками по паркету и наливаясь липкой субстанцией всепоглощающей паники.

Господи, пронеси! Сделай так, чтобы все побыстрее кончилось… Нет-нет, она готовилась к этому моменту целые сутки напролет. После того, как ушел Сыч с боевыми братьями, представляла себе, как это будет происходить. Прогоняла перед мысленным взором во всех ракурсах и позах, продумывала свое поведение в этой ситуации, моделировала вариации… Но все это виделось, как в скверном фильме на отвратительной пиратской кассете крайне низкого качества. А сейчас…

Сейчас, чувствуя, как при каждом шаге подол коротенького платьица холодной змеиной чешуей скользит по-предательски выглядывающей наружу грани между непривычно обнаженным бедром и резинкой чулок, Ирина вдруг отчетливо поняла: никак она себя вести не будет! Еще минута — и рухнет в обморок…

— Ауррр!!! — вдруг зарычал Махмуд, вскакивая из кресла и стремительно срывая с себя одежду.

— Ай! — пискнула Ирина, на ватных ногах устремляясь к двери.

Бац! — дверь захлопнулась перед самым ее носом. Правильно, не положено мусульманке смотреть на обнаженного мужчину. Ирина стукнула кулачками в мореную дубовую плаху — дверь не дрогнула, словно ее подперли снаружи.

— Арр-рррааа! — ударило в затылок горячее чесночное дыхание. Могучие лапы подхватили Ирину, швырнули на ковер. Раздался треск раздираемого по швам платья, мелькнули клочья белоснежного французского бельишка, навалилась сверху всей массой туша в полтора центнера. Дышать стало нечем: пол-лица намертво залепил мясистый слюнявый рот, жадно всасывавший помертвевшие губы женщины. Потные ладони железными тисками сжали вяло сопротивляющиеся Иринины коленки, мощным рывком развели бедра в стороны.

— Уу-уррр!!! — победно выстонал Махмуд, с большим трудом входя в словно бы одеревеневшее лоно женщины.

— Мамочка! — в последний раз пискнула Ирина, проваливаясь в хлюпающую заволочь спасительного обморока…

Это было похоже на какой-то галлюцинаторный бред в наркотическом трансе. Страстно ревущие слюнявые рты, жадно чмокающие и сосущие ее тело, скачущие бородатые хари, страшная тяжесть содрогающихся от похоти волосатых туш, гнетущая вонь чужого едкого пота, пропитавшего, казалось, каждую клеточку ее организма…

Окончательно пришла в себя в ванной. Тело было словно ватное. Тупой саднящей болью раздирало низ живота — казалось, неумолимый алчный шатун до сих пор неистовствует там, вгрызаясь в ее недра.

Рабыни приводили ее в порядок деловито и сноровисто — на этот раз Ирина не сопротивлялась. Спросила шепотом:

— Уксусной эссенции нет?

— Нет, — девчонки озабоченно переглянулись. — А зачем?

— Выпить бы…

— Терпи, дура! Помереть всегда успеешь… Помыли, достали из ванной, умело обработали истерзанное лоно фурацилиновым раствором, смазали какой-то мазью. Вроде бы полегчало. Ирина некстати вспомнила о вазелине, который дал ей Сыч, горько усмехнулась. Все-то ты продумал, умник…

— Задолбят они тебя, — жалостливо сказала одна из рабынь, заканчивая обработку и заворачивая Ирину в полотенце. — Маленькая у тебя… Им только это и подавай. А ты долго не выдержишь…

— Вас-то не задолбили, — болезненно поморщилась Ирина. — И я как-нибудь…

— А нас тут сначала было семеро, — бесхитростно пояснила другая рабыня. — Пятерых меньше чем за две недели уделали. Кровью изошли. А мы вдвоем остались. Сколько ни совали — выдержали. У нас как будто резиновые, все выдерживают. Порода, видать, такая — повезло… Потом они привыкли, поняли, в чем дело. Сейчас вообще редко заваливают, мы все больше по работе…

Поместили Ирину в комнату рабынь — приткнувшуюся у черного входа небольшую подсобку с крохотным оконцем, двумя топчанами и деревянным ларем, в котором хранилось все нехитрое имущество юных пленниц. Девчонки представились: Валя и Лена. В возрастном цензе также определились: Вале — 18, Лене — 19. Надели на Ирину какую-то безразмерную, стиранную многажды ночнушку, уложили на топчан, посоветовали на все наплевать и отдыхать, пока не тревожат. Ах, какой замечательный совет! Наплевать. Отдыхать. Пока не тревожат…

Ирина лежала на топчане, бездумно уставившись в окно, выходящее во двор. Окно — это хорошо. Это как раз то, что надо… А почему хорошо? Кому надо? Напряглась, пытаясь вспомнить. Не вспомнила, задрожала вдруг плечами мелко, носом захлюпала, принялась тихо подвывать, отвернувшись к стенке.

— Истерика, — со знанием дела констатировала отлучавшаяся на кухню Валя — принесла какие-то объедки с хозяйского стола и банку с водой. — Так всегда бывает, когда в первый раз скопом делают. Ничего, привыкнешь…

— К чему привыкну?! — вскинулась Ирина, дико вытаращившись на советчицу. — Что ты несешь, дура? Разве к этому можно привыкнуть?!

— Можно, можно, — ласково пробормотала Лена, укладывая ее. — Люди ко всему привыкают. Ты лежи, отдыхай. Я тебе песенку спою…

И правда — спела. Ласково взяла за плечико, принялась покачивать и напевать унылую мелодию — винегрет из разных колыбельных всех времен и народов. Но от этой колыбельной Ирине легче не стало. Потому что, дела ее не умудренная жизнью бабушка-старушка, чей удел как раз успокаивать несмышленых дур, попавших до нерадивости своей в беду, а юная рабыня, годившаяся Ирине в дочери. Незаконнорожденная дщерь своей великой нации, виноватая лишь в том, что имела несчастье появиться на свет во вражьем стане и случайно оставшаяся в живых благодаря спорному «подарку» природы-матери — «резиновой» вульве…

Вскоре девчонки ушли — хозяйка свистнула работать по дому. Через некоторое время прибежала озабоченная Лена — вспомнила, что не проинструктировала новенькую: в барский клозет не ходить! Ни в коем случае! А то хозяйка побьет. Ходить в летний сортир, что расположен в глубине двора, — через черный ход и налево. Через парадный вход — ни в коем случае. Умываться тоже во дворе, рукомойник рядом с сортиром. И вообще по дому не шастать. Побьет. Вот объедки — специально тебе оставили. Есть вполне даже приличные кусочки, надо обязательно покушать, потому что до вечера ничего не будет…

От такой заботливости Ирине стало еще муторнее. Господи, это что же такое творится?! Это какая страна, какой век? Вспомнила вдруг великосветские рауты у родителей, напыщенные брюзгливые лица жен и дочерей властителей «старого света», ударно строивших социалистическую империю, и так тошно стало, хоть разбегайся и лбом в стену. Чтобы сразу, насмерть, чтобы не мучиться. Чем жить в такой сраной идиотской империи, лучше — сразу…

К объедкам не притронулась — кусок в горло не лез. Походила по крохотной комнатушке, с тупым безразличием прислушиваясь к болезненным ощущениям в низу живота, смутно обеспокоилась отсутствием своих вещей — никто не удосужился принести их сюда. Напилась воды из банки, завалилась обратно на топчан и забылась в тяжком тревожном сне…

Вечерком «руски бляд» опять востребовали. Утренняя процедура повторилась без особых изменений. Хозяйка с плеткой, ванна, спальня с барахлом, легкомысленный наряд, похожий на тот, что был растерзан утром.

Гулять вдоль кромки ковра по залу не пришлось. Жаждущей публики чуть поубавилось — был Махмуд и двое его сородичей. Все сильно хмельные, веселые, заводные: едва Ирина вошла в зал, набросились скопом, долго возились, таская по ковру, и переругивались — каждый хотел начать первым. Насиловали исступленно, неутомимо, безмолвно — только мычали натужно да взрыкивали зверовато.

На этот раз обморока не было, хотя Ирина горячо взывала ко всем подряд божествам — дайте! Дайте забыться, утащите хоть ненадолго в спасительную пучину небытия!

Не дали… Видимо, прогневала чем-то капризных небожителей. К концу действа женщине было настолько плохо, что казалось — сейчас умрет. Не было уже никаких сил выносить страшную тяжесть мычащей вонючей туши, по третьему заходу лениво терзающей ее плоть. Однако не умерла. Натешившиеся всласть звери кликнули хозяйку, разрешили — забирай. Пусть до утра отдыхает…

Опять коридор, ванная, свисток — Валя, Лена. Пока мыли, вода в ванной стала алой от крови. Обработали, соорудили тампон, завернули в полотенце.

— Хозяйка сказала? — проскрипела Ирина помертвевшими губами.

— В смысле? — озабоченно нахмурилась Лена.

— Мыть, обрабатывать… Или сами?

— Ты что, Ириша, запамятовала? — удивилась Валя. — Сами разве посмели бы? Конечно, хозяйка. Она же тебя сюда привела, нас свистнула…

— Изнасилованных положено бросать на помойку, — прошептала Ирина. — Отодрали и бросили… А тут… Рачительные хозяева. Не бросают как попало. Попользовались — техобслуживание. Как машину…

Девчонки переглянулись, ничего не сказали, взяли под руки и потащили в каморку. Передвигаться самостоятельно Ирина не могла, ноги подгибались. Любое движение вызывало невыносимую боль в низу живота, пульсирующими толчками отдававшуюся в каждой мышце изломанного тела.

В подсобке девчата вновь обрядили Ирину в безразмерную ночнушку и уложили на топчан, поставив рядом трехлитровую банку с водой. Стали устраиваться почивать — Лена взяла у Вали матрац, постелила на полу, улеглась.

Спать девчонкам Ирина не дала. К полуночи у нее поднялась температура, сопровождавшаяся сильной жаждой и учащенным сердцебиением. Сердобольная Лена предприняла экспедицию на кухню — на предмет добычи из холодильника нескольких кусочков льда (дизель работал круглосуточно, обеспечивая бесперебойное функционирование всех электроприборов в усадьбе). Сия дерзкая акция изначально была обречена на провал: на кухне Лену изловила бдительная хозяйка и в рабочем порядке отлупцевала плетью — чтобы не шарилась где попало в неурочное время.

Подвергнув нерадивую рабыню экзекуции, хозяйка наведалась в каморку. Молча полюбовалась на разметавшуюся на топчане Ирину, недовольно покачала головой и удалилась. Через несколько минут вернулась, притащив две формочки со льдом, мед, заварник со свежим чаем. Заставила пострадавшую принять какой-то горький порошок, выпить два стакана чаю с медом, на голову положила полотенце со льдом.

— Плохо сабсэм. Зачэм такой слабий? Ленка, Валька сабсэм нэ такой слабий. Атдихай…

Оказанная помощь возымела некоторое положительное воздействие: через некоторое время жар спал, на смену ему пришел мучительный мелкий озноб.

— Топят здесь? Господи, холодно-то как…

— Ну что ты, Иришка, ну, конечно, топят, — просо-ночная Лена укутала Ирину своим одеялом, подоткнула со всех сторон. — Котельная круглые сутки работает, топят как на убой. Ты расслабься, постарайся уснуть…

Забылась уже под утро. Сквозь сон слышала едва различимую стрельбу — где-то далеко, в ущелье. Серел безрадостный облачный рассвет, хмуро заглядывая в рабскую обитель. В доме и на дворе слышались голоса, какой-то негромкий переполох, урчали моторы. Завозились девчата, полезли к окну — посмотреть. Ирина вспомнила вдруг: утренняя эрекция! Нормальное проявление, свойственное любому здоровому мужчине. Господи, этого только не хватало!!!

С трудом разлепила глаза, прислушалась к Своим ощущениям. Таковые присутствовали в полном объеме. И до того мерзкими были эти ощущения, что Ирина вдруг представила себя огромной самостоятельной ваги-ной сразу после родов в самой дрянной провинциальной больничке. Плод был огромен, для кесарева не нашлось одноразового скальпеля, тянули тракторной лебедкой и все там изорвали к чертовой матери. Акушер, сволота, оказался сильно нетрезв, не удосужился сделать инъекцию для сокращения, и возмущенная вагина отправилась автономно гулять, оставляя на белом кафеле стен операционной кровавые осклизлые следы…

— Не выдержу, — еле слышно прошептала Ирина, глотая слезы. — Если сейчас возьмут… Умру. Сразу же умру… Что там, девочки?

— Махмуд и Лечи уехали, — сообщила Лена. — На двух машинах. С ними их люди. Остальные вооружились, пошли в село. Ты спи, спи, не бойся — им сейчас не до тебя…

Пришла не по-раннему бодрая хозяйка, полюбовалась на больную, опять покачала головой и удалилась, позвав девчат помогать в приготовлении «большого завтрака». Оставшись одна, Ирина немного успокоилась и вновь задремала.

Проснулась она от шума во дворе. Урчали моторы, хлопали двери машин, слышались возбужденные голоса. Превозмогая боль, Ирина слезла с топчана и приблизилась к окну.

Во дворе было людно. Стояли несколько машин, возле них суетились вооруженные горцы, одетые в разномастный камуфляж. Кто-то громко стонал, заходясь от боли. За углом, у парадного входа — из окна каморки не видать — несколько человек, пересиливая друг-друга, оживленно разговаривали на повышенных тонах. Рядом с котельной лежали девять тел, накрытых брезентом.

«А это Сыч поработал, — вяло порадовалась Ирина. — Больше некому. Жалко, у них пушки нет. Было бы славно, если навести на бекмурзаевское поместье да ка-йа-ак…»

В этот момент люди, что громко разговаривали у парадного входа, гурьбой двинулись к котельной и попали в поле зрения Ирины. Ничего нового — те же разномастные камуфляжи, преимущественно бородатые рожи, автоматы, экипировка. Эпицентром возмущения был жилистый худощавый чечен лет сорока, с некрасивым узким лицом, обрамленным лохматой жидкой бороден-кой. Он оживленно жестикулировал, периодически тыкал стволом автомата в сторону хозяина поместья и на чем свет ругал его по-чеченски. Махмуд Бекмурзаев, виновато склонив голову, молчал, иногда разводя руками и пытаясь разинуть рот в свое оправдание. Добравшись до тел, худощавый сдернул брезент, присел на колено и, обернувшись к Махмуду, крикнул что-то гневное. Все замолчали. Пауза длилась с минуту, не меньше.

«Правильно, пристрели его, — горячо посоветовала Ирина. — Он тут за все отвечает, он! Мочи его, гада!»

«Мочить», однако, никого не стали. Одетый в штатское дядька, которого Ирина сначала не заметила за спинами камуфляжных, протиснулся вперед, подошел к худощавому и безмолвно изобразил руками что-то типа:

— Ну и как долго это будет продолжаться?

Худощавый водрузил брезент на место, тяжело поднялся и, приложив руку к груди, слегка поклонился штатскому дядьке, как бы прося прощения за весь этот бардак.

«А вот это — определенно араб, — без эмоций отметила Ирина, наблюдая, как вся компания перемещается обратно за угол — к парадному входу. — Как и обещали…»

Вообще-то дядька от чеченов практически ничем не отличался: нормальная кавказская физиономия, красиво стриженная борода… Почему Ирина сразу решила, что это араб? В штатском он был — вот что. Один-единственный во всей камуфляжной компании. И в критический момент решительно вмешался, не опасаясь последствий, — как человек, который имел на это безусловное право. Кроме того, общался он с худощавым посредством жестикуляции — ни слова не проронил.

«…У него просто не будет иного выхода — мы позаботимся об этом…» — так сказал Сыч. Каким же это образом они позаботились? Если некому было перевести обращение араба к худощавому, значит…

Ирина вздрогнула, метнулась взглядом по каморке. Подковыляв к двери, слегка приоткрыла ее, затрапезный коврик для ног подпинала к окну. Кряхтя и охая, села на колени, лицом к восходу.

Гулко хлопнула парадная дверь, раздались негромкие голоса — люди вошли в прихожую. Ирина подняла вверх раскрытые ладошки и неверно вибрирующим, надтреснутым голосом запела молитву.

— Каму сидищ?! — ну, разумеется, вездесущая хозяйка тут как тут! Удивленно воззрилась на проявившую столь поразительную резвость больную, замахнулась было плетью, но, вслушавшись в речитативный напев, невольно опустила руку. Молитва все же — грех рукосуй-ством заниматься.

В дверном проеме возник Махмуд, за его спиной маячили родственники. Лицо главы тейпа выражало удивление. «Руски бляд», над которой накануне беспощадно надругались, читает молитву. Даже не читает — поет. Душевно этак, с надрывом. Занятное зрелище!

Бесцеремонно растолкав всех, в коморку вошел дядька в штатском. Дождался, когда Ирина закончила, протянул руку, помогая подняться с колен, без особой уверенности спросил на арабском:

— Говорить по-арабски можешь?

— Разумеется, — переводя дыхание, ответила Ирина. — Не зная языка, на котором написана «Книга книг» ислама, разве можно правильно молиться?

— Очень хорошо! — искренне обрадовался араб. — Очень хорошо. Это просто удивительно… А то в этой стране сплошь и рядом произносят молитвы, не имея понятия о их содержании. Ты мусульманка?

— Да.

— Кто по нации?

— Русская.

— Откуда знаешь язык? Почему русская — и мусульманка?

Ирина заученно выдала кусочек легенды, заготовленной полковником Шведовым. Жила с родителями в Ду-бае, вышла замуж. Муж — Султан Абдрахман Аль-Баади. Упокой Аллах его душу. Сын — Абу…

Тут араб слегка вздрогнул — Ирина сделала вывод, что либо его тоже зовут Абу, либо с этим именем у эмиссара связаны какие-то особые воспоминания.

— Что делаешь в этом селе?

— Иду выкупать сына из плена… — Ирина выдала следующий кусок легенды о сыне Ване, который вообще-то Абу, но необрезанный. Сидит теперь этот Ваня-Абу необрезанный у некоего Руслана Умаева, а как туда пройти, знает вот этот мужлан — Махмуд Бекмурзаев.

Дядька нахмурился и как-то неопределенно покачал головой. Сказочка, судя по всему, ему не особенно понравилась. Слабенькая сказочка, сами понимаете. Но другой, увы, не предлагали… Сзади возник худощавый, осторожно прикоснулся к руке штатского, желая привлечь его внимание. Нетерпеливо отмахнувшись, араб поинтересовался:

— Ты рабыня?

— Я же сказала — нет, — слегка возвысила голос Ирина. — Просто шла искать сына, забрела в это село…

Араб на минуту задумался. Публика молча стояла, почтительно хлопая глазами — худощавый нервно переминался с ноги на ногу, не решаясь вторично тревожить высокого гостя.

— Я тебе предлагаю сопровождать меня, — кратко поразмышляв, принял решение араб. — У меня убили… У меня нет переводчика. Вполне может быть так, что мы посетим этого Руслана, у которого в плену твой сын.

— Я подумаю, — снисходительно кивнула головой Ирина, как это она обычно делала дома, когда к ней униженно обращались за помощью или советом зависевшие от ее благорасположения людишки. — Стоит ли принять твое предложение…

— Подумаешь?! — араб ухмыльнулся всей бородой, насмешливо прищурился, как-то по-новому оглядывая собеседницу. — Ты подумаешь! Хм… Ты полагаешь, у тебя есть выбор?

Ирина невольно опустила голову, мельком отметив, что на ее плечах и груди, едва прикрытых безразмерной сорочкой, зияют множественные кровоподтеки, красноречиво свидетельствующие о недавнем жутком унижении. Да, женщина в таком виде выглядит по меньшей мере жалкой, пытаясь качать права в разговоре с мужчиной-мусульманином. Затянула рукой ворот сорочки, неопределенно пожала плечами:

— Ты сказал: «предлагаю». Если бы ты сказал: «тебе придется пойти со мной», я бы реагировала иначе…

— Ты шла, забрела в это село… И они хорошо с тобой обращались?

Ирина не ответила.

— Ты хороша собой, необычайно привлекательна, несмотря даже на болезненный вид. Я прекрасно знаю здешние нравы. Ты пленница, женщина! Пленница… Еще два-три дня — и ты умрешь здесь. Нет у тебя выбора. Или ты идешь со мной, или умираешь.

— Ну, нет так нет, — Ирина поклонилась по обычаю. — Я готова следовать за тобой. Что мне делать?

— Скажи им, что я беру тебя переводчицей, — араб кивнул через плечо. — Скажи, пусть вернут тебе твою одежду и больше не трогают. Оденься. Приходи в зал — я видел, там накрыли стол. Будешь работать.

— Кто меня тронет — будет расстрелян на месте по приговору шариатс, кого суда, — немедленно сымпровизировала Ирина, обращаясь к аборигенам. — Теперь я буду переводчицей и буду сопровождать товарища… эмм… господина в его странствиях. Верните мне мои вещи.

Бородатая личина Махмуда Бекмурзаева вытянулась от удивления. Нервно дернув кадыком, он развел руками и открыл было рот, чтобы сказать что-то в свое оправдание.

— Врат харашо можиш! — остановил его небрежным жестом худощавый, пристально посмотрев на Ирину и сразу сообразив, что случилось с этой женщиной накануне. — Такой сказат нэ мог. Пэрэводчик — пжалста! Это можна, — и опять слегка поклонился арабу, приглашая его пройти в более приличное помещение.

— Хитрий твой! — констатировала хозяйка, когда мужчины удалились в зал. — Значит, жит будиш…

Вещи Иринины отыскались с похвальной быстротой. Лее оказалось на месте, ничего не тронули. Кому в таком богатом доме нужны нищенские причиндалы?

— Мне нужно привести себя в порядок, — обратилась Ирина к хозяйке. — Я сама не могу, пусть девочки помогут.

Хозяйка не препятствовала. Девчонки сопроводили Ирину в ванную, обработали, помогли привести себя в порядок. Через десять минут наша дама, облаченная в свои вещи, в сопровождении хозяйки вошла в зал.

Замерла в дверном проеме, уже знакомо дернуло острой болью в низу живота. Вот он, персидский ковер. Ах, какой замечательный коврик, любую великосветскую гостиную украсит! Ковер-улика, ковер-вешдок… Ворс его надежно хранит несмываемую энергетическую субстанцию животного ужаса множества женских и девичьих спин, припечатанных непомерной тяжестью вонючих волосатых туш, заходящихся в пароксизме похоти. Он и пахнет как-то…

Впрочем, ничем таким на самом деле ковер не пах: посреди него в настоящий момент был расположен длинный низенький стол, уставленный всякой снедью — в зале прочно угнездился аромат жареного мяса, лука и разнообразных приправ. Вокруг стола сидели, скрестив ноги, семь человек: араб, худощавый чечен, которого все слушались, Махмуд Бекмурзаев и еще четверо каких-то особо приближенных.

Араб восседал во главе стола, будучи обложен множеством шелковых подушек. Обернувшись на звук открываемой двери, он по-своему истолковал замешательство Ирины:

— Вижу, обычаи чтишь… Но мы сейчас в походе, все упрощается. Проходи, не стесняйся. Садись здесь, — араб похлопал ладонью по ковру в метре сзади от себя, слева, и положил на это место большую подушку. — Теперь всегда будешь сидеть вот таким образом. Слушать внимательно. Ко мне обращаться — господин. Я теперь твой господин, так что — изволь. Переводить слово в слово, ничего от себя не добавляя. Если замечу неточности — накажу. Ты запомнила?

— На память не жалуюсь, — буркнула Ирина, осторожно присаживаясь на подушку и морщась при этом от боли.

— Очень хорошо, — араб недовольно дернул бровью. — Будь поприветливее со мной. Забудь на время, что ты — европейская женщина. Будешь дерзить — накажу. Ты меня хорошо поняла?

— Поняла, — склонила голову Ирина. — Я постараюсь…

Ели, пили, общались. Отношение к спиртному также прослеживалось походное — на столе, среди прочего, стояли несколько бутылок водки. Ничего такого особенного переводить не пришлось — так, обиходные выражения и детские извинялки за случившееся в ущелье. Махмуд старался не смотреть на новоявленную переводчицу и вообще сидел за столом тише воды ниже травы; худощавый — в процессе беседы выяснилось, что его зовут Беслан — был страшно недоволен хозяином дома и не стеснялся показывать это.

— Ты ела сегодня? — спохватился араб посреди трапезы.

— Нет, еще не успела, — ответила Ирина, скромно умолчав, что она, вообще говоря, и вчера не ела. — Недосуг как-то было.

— Держи, — араб наложил в пиалу плов, поставил перед Ириной прямо на ковер.

Ирина застыла в нерешительности. Женщина не должна сидеть за одним столом с мужчиной, тем более есть вместе с ним. Это грубейшее нарушение устоев мусульманской этики. Тем не менее никто из сидящих за столом на своеволие араба не отреагировал, как будто так и надо.

«…Плевать им на этику…» — так сказал Сыч. Похоже, эта птичка хорошо знает нравы тутошних обитателей и их гостей.

— Я же сказал — мы в походе, — ободрил женщину араб. — Ешь, может быть, другого случая не будет… После завтрака отправились отдыхать. Гостю отвели большую спальню, богато убранную коврами и шелком. Улегшись на широченную кровать, араб облокотился на подушку и жестом указал Ирине на небольшой диван в углу:

— Твое место. Теперь ты будешь постоянно со мной — в любой момент мне могут понадобиться твои услуги.

— Пришло время второй молитвы, господин, — компетентно напомнила Ирина, показав на часы.

— В походе молюсь два раза, — небрежно махнул рукой араб. — Утром и вечером. И водку пью в дневное время, и еще кое-что… Аллах прощает многое своим детям, если они заняты праведным делом. А сейчас мы с тобой плотно побеседуем, чтобы узнать друг друга получше…

Беседа была более похожа на вдумчивый допрос, или, если хотите, экзамен на аттестат зрелости. О себе араб распространяться не счел нужным, только сказал, что его зовут Абу (Ирина поздравила себя с наблюдательностью). Умело ставя вопросы, Абу методично протестировал женщину по многим разделам, выказав при этом незаурядную образованность. Результатами тестирования взыскательный господин остался доволен.

— Я рад, что мне достался столь всесторонне развитый переводчик. Никак не ожидал в этой глуши встретить такую женщину. А теперь поговорим о некоторых странностях…

Ирина напряглась и невольно выпрямила спину. Ну вот, началось! Какие такие странности? Вроде все так складно выходило…

— Значит, ты мусульманка?

— Да, мусульманка. Я уже говорила…

— Я помню. Ты молилась на половом коврике. Это можно было заметить с первого взгляда. И омовение, насколько я заметил, перед этим не делала.

— Я делала омовение. Ты, господин, не мог этого видеть, поскольку…

— Если ты делала омовение, женщина, то где твой кувшин?

— Здесь вполне цивилизованные условия, есть ванная…

— Ты в пути, на цивилизованные условия не рассчитывала. Это получилось случайно. Так где твой кувшин?

— Кувшин в вещах, — Ирина опустила взгляд. — Вещи отобрали. Так что…

— Сейчас я кликну хозяйку и попрошу принести твои вещи, — хитро прищурился Абу. — И там не будет кувшина — так мне почему-то кажется. Так что? Ты мусульманка?

— Постольку-поскольку, — Ирина невольно покраснела. Вот он — провал! О таких деталях они как раз и не подумали. Господи, дай мне присутствие духа! — Молилась из чувства самосохранения, — подняла глаза, несколько виновато и вместе с тем предельно искренне взглянула на араба. — Думала, что не станут приставать, услышав, как молюсь. Мне очень плохо, господин, вчера эти люди обошлись со мной так скверно, что об этом нельзя рассказывать…

— Складно, — похвалил Абу, погладив бороду и одобрительно покивав головой. — Складно… Но тебе не кажется, что мы имеем дело с целой цепью странных совпадений?

— Что ты имеешь в виду? — уточнила Ирина.

— Утром произошло нападение на мой конвой, — поделился Абу. — Убили нескольких сопровождавших меня людей, в их числе моего персонального переводчика, а также человека, являвшегося моим доверенным лицом и знающего русский язык. И тут вдруг откуда ни возьмись возникаешь ты. Ты пришла в это село месяц назад?

— Нет, я пришла вчера утром. Но это ведь ничего не значит! Просто так совпало…

— Странно совпало, — покачал головой Абу. — Очень странно. Ты появилась в селе за день до события. Будет лучше, если ты сразу скажешь, на какую организацию работаешь. ФСБ? ГРУ? СВР? Или что-то другое, о существовании чего я не знаю?

Ирина тяжело вздохнула, посмотрела собеседнику прямо в глаза и твердо сказала:

— Я ни на кого не работаю. Я просто ищу своего сына. Это нетрудно проверить. Если ты не веришь мне, господин, отвези меня в какой-нибудь город и проверь на детекторе лжи. И потом, если бы я действительно имела отношение к одной из перечисленных тобою организаций, неужели бы они допустили, чтобы со мной здесь делали то, что произошло вчера?!

— Хорошо владеешь собой. Хорошо соображаешь. Молодец! Прекрасно знаешь, что проверить тебя на детекторе лжи я не могу, — с каким-то странным удовлетворением сказал Абу и надолго задумался.

Ирина так и сидела, выпрямив спину и старательно дыша по системе, рекомендованной Сычом. Господи, неужели все страдания напрасны? Этот Абу отнюдь не дурак — дураки эмиссарами не работают. Сейчас проанализирует все как следует и даст команду расстрелять ее возле котельной. Впрочем, это и не потребуется — зачем патроны тратить? Просто позовет Махмуда и скажет: «Забирайте, она ваша». Тогда уж точно до следующего утра не доживет…

— Скажи, чтобы принесли твои вещи, — закончив размышлять, распорядился Абу. — Все вещи. Обувь — тоже.

Ирина кликнула хозяйку, передала распоряжение гостя. Вещи представили через несколько минут — шпионские ресапы Ирины были отмыты от грязи и тщательно вытерты. Абу не поленился, самолично осмотрел, ощупал каждый предмет Ирининого гардероба, промял по швам рюкзачок, достал из сапог стельки, взял кухонный ножик…

Ирина затаила дыхание. Сейчас оторвет клееные стельки и…

Рвать Абу ничего не стал — потыкал острием ножа в подошвы, помял их, аккуратно уложил в кучку вещей. Раскрыв свою дорожную сумку, извлек небольшой прибор наподобие амперметра, с двумя складными металлическими лепестками. Включив прибор, долго водил по дамским вещам, наблюдая за цифрами, высвечивающимися на крохотном экране.

Ирина отвлеченно смотрела в окно, прислушиваясь к бешеным ударам сердца. Маяк, конечно, выключен. Но мало ли… Господи, да когда же это кончится?! Этак недолго и неврастеничкой стать! По каждому поводу приходится переживать так, что дальше некуда.

— Чисто, — удовлетворенно констатировал Абу, укладывая прибор в сумку и делая знак хозяйке, чтобы убрала сапоги. Вещи Ирина тотчас же уложила в рюкзачок, намереваясь оставить при себе. — Но все равно я тебе не верю… Может, попробовать тебя пытать, чтобы узнать правду?

Ирина на такое дикое предложение не отреагировала никак. После вчерашнего любые пытки казались ей детской забавой (наша дама просто понятия не имела, как человека пытают. Сыч, например, к такому предложению отнесся бы с гораздо большей серьезностью). Молча смотрела в окно, всем своим видом показывая: пытай, злодей, рви на части — не прав ты кругом. Измываться над беззащитной женщиной всякий может…

— Ладно, оставим пока эту тему, — смилостивился Абу и счел нужным объяснить женщине целесообразность своего решения:

— Я мог бы обойтись и без твоих услуг. В каждом пункте нашего путешествия есть мои соотечественники, как-нибудь объяснились бы. Но! Все эти мои соотечественники — малограмотные, невежественные люди. Они солдаты, знают только свою специфику. По-русски говорят очень плохо. И я не могу взять кого-нибудь из них и таскать с собой. Потому что мы будем в таких местах, о существовании которых многим знать необязательно. Кроме того, посвятив кого-то из земляков в мои секреты, я буду вынужден их… Гхм… Платить им большие деньги. А мне этого не хочется. Ты поняла меня?

— Поняла, — Ирина выдержала взгляд собеседника, внутренне содрогнувшись. Поняла я тебя, поняла, господин Абу. Меня, разумеется, можно посвятить во все секреты. А потом, по окончании путешествия, когда буду не нужна, пристрелить как собаку. Обычное дело — читывали неоднократно в детективных романах…

— Я заберу тебя с собой, — словно прочитав мысли женщины, поспешно заявил Абу. — Ты мне очень нравишься. Я редко встречал таких красивых и образованных женщин. Ты жила у нас, была замужем за мусульманином — имеешь опыт. Если тебя привести в порядок, дать отдохнуть как следует, реабилитировать, ты займешь достойное место в… эмм… возле достойного господина. Тебе понравится. Сына твоего тоже заберем. Это же ведь сын моего соотечественника, мой земляк… Ты довольна?

— Да, господин, — Ирина медленно склонила голову в знак покорности. Последние слова Абу прозвучали неубедительно, в них явственно просвистывала фальшь. Ничего, добраться бы только до сына — там поглядим. Сыч с полковником обещали вытащить…

— Ну вот и славно, — удовлетворенно вздохнул Абу. — Вот и славно… А теперь я испытываю желание. Иди сюда, женщина.

Ирина замерла на месте, кровь прилила к лицу. А вот такого поворота событий она не ожидала. На вид вполне респектабельный дядечка, прекрасно знает, как с ней тут вчера обошлись… Господи, цеужели опять?!

— Не бойся, я не сделаю тебе плохо, — успокоил Абу. — Я знаю, как с тобой обошлись эти животные. Знаю, как тебе больно. Иди сюда, я не причиню тебе зла.

Ирина подошла, в нерешительности остановилась у кровати. Абу опустил ноги на пол, притянул к себе женщину и заставил ее опуститься на колени. Расстегнув штаны, араб безо всякого стеснения извлек свой фрагмент, пребывавший в эрегированном состоянии. Смотрел, значит, на даму, вел великосветские беседы, а сам потихоньку аккумулировал вожделение, зверь псевдоцивильный…

— Сделай мне хорошо, женщина. И я буду более благосклонен к тебе. Ну же, не заставляй меня наказывать тебя! — обхватив женщину руками за голову, он притянул ее к себе, пробормотав:

— Я мылся перед завтраком, ничего страшного…

«Господи, до чего я докатилась, — тоскливо подумала Ирина, крепко зажмуриваясь и открывая рот. — Видела бы меня сейчас Викуша…»

Глава 5

О природе совпадений

…Как правило, в любом наборе исходных данных самая надежная величина, не требующая никакой проверки, является ошибочной… Третий закон Фчнэйгла

Вместо Мента в рейд отправился Шведов. Это было большой неожиданностью для всех членов команды. Обычно полковник занимался сугубо интеллектуальной работой: нащупывал в потоке информации идею, разрабатывал операцию и принимал участие в обеспечении, а силовые акции поручал Антону.

— Нам сейчас каждый ствол погоду делает, — счел нужным пояснить свое решение Шведов. — Мы так глубоко давненько не забирались…

У Антона было свое объяснение неожиданному решению полковника.

«Не доверяет, — уныло подумал он. — Мог бы сказать: у нас давненько не было акций с потерями. Перед завершающим этапом операции потерять бойца практически на ровном месте — веский повод для размышлений…»

Мент был плох. Контузия, сильнейшие ушибы, масса переломов — думали, не довезут. Шведов истерику закатывать не стал и отчета о случившемся ни от кого не потребовал — некогда было. Вызвал второго Бирюка (первый Ахмеда стерег), отсчитал пачку «соток», распорядился:

— Бери «уазик», выбрасывай, на хер, заднее сиденье — и бегом в райцентр. Ты меня понял? Во все лопатки! Денег не жалей, дай всем, кому надо, чтобы сделали все, что можно. Скажешь — казак, с кручи упал, когда дрова добывал. С атаманом я договорюсь…

При обсуждении деталей предстоящего рейда выяснилось, что полковник действительно испытывает сомнения относительно Антона, но сомнения эти совсем иного рода. Это, скорее, по вопросу лояльности.

— Если маяк будет действовать, пойдем след в след, — предупредил Шведов, испытующе посмотрев на соратника. — Грех упускать такую возможность…

Антон, разумеется, стал возражать. При разработке операции на карте «набили» два наиболее безопасных маршрута, по каждому из которых можно было с относительным комфортом выйти в район предполагаемого нахождения базы Руслана Умаева. Три ночных автоперехода, две дневки — и мы на месте. Остается сидеть и ждать, когда объявится сигнал. Кроме того, чтобы даром время не терять, в течение двух суток можно организовать осторожное прощупывание территории на предмет самостоятельного обнаружения базы: по расчетам Шведова, конвой с арабом будет двигаться зигзагами и потратит на все путешествие минимум пять суток.

Вариант с движением по пятам Антону не понравился сразу, как чрезвычайно рискованный, и он не замедлил уведомить об этом полковника. Но в тот момент Шведов не стал заострять на этом внимания, сказал — разберемся…

Теперь полковник вновь вернулся к спорному вопросу.

— Беслан будет перемещаться по утоптанному маршруту, гарантированному от неприятностей со стороны федералов. Значит, и мы от этого застрахованы. Кроме того, есть почти стопроцентная уверенность, что вслед за Бесланом не попрется по ночи никто из его соплеменников. Выбираем дистанцию безопасного удаления, чтобы не услышали да не унюхали, — и вперед. То есть тут у нас все получается очень даже неплохо…

Антон в ответ возразил: вариант, безусловно, ничего себе… с точки зрения штабного военного, давно не гулявшего в рейд. Красив, хорош, но, в отличие от первых двух, имеет огромный минус — чреват осложнениями с организацией дневок. А это сводит на нет все его прелести. Одно дело — маскировать транспорт и пережидать светлое время в малолюдных районах, на периферии, и совсем другое — в густонаселенных местах, на подконтрольной «духам» территории. Кроме того, какое-то время Беслан будет перемещаться по подконтрольной «духам» территории. Это значит, что конвой при определенных условиях может двигаться днем. То есть можно потеряться. Элементарно.

— Я Чечню не хуже тебя знаю! Излазил в свое время вдоль и поперек! — обидевшись на «штабного», отмахнулся полковник. — Леса, холмы, хребты, балки и все такое прочее… А насчет поездок днем — сильно сомневаюсь. Ты посмотри, какая погода стоит! И вообще не стоит сейчас ломать копья. Давай сначала дождемся сигнала, потом будем думать.

«Скажи просто — хочу дневки Беслана на карту «набить», — досадливо меряя полковника взглядом, подумал Антон, вслух, разумеется, высказываться не посмел. — Дневки — сиречь базы. И продать эти базы бывшим коллегам. За кругленькую сумму. И самое приятное — с командой делиться не надо будет…»

Попарившись в бане, принялись собираться. Подготовили к дальнему следованию «Лендкрузер» и «УАЗ», взяли сухпай на десять дней, две зимние масксети, запас горючего в оба конца с НЗ на непредвиденные ситуации, ночные приборы с запасными аккумуляторами, необходимую экипировку, медикаменты. Правильно сказал Шведов — так глубоко им не приходилось путешествовать давненько. Знать бы, что толк из этого будет…

Выехали с закатом. Настроение у членов команды было подавленное: все, кроме Мо и Шведова, переживали случившееся с Ментом. Мо вообще равнодушен к чужой боли, он считает смерть и увечья неизбежным проявлением войны и относится к ним философски. Кроме того, Мо не прощает соратникам профессиональных ошибок, коль скоро для совершения таковых не имеется очень веского повода. С точки зрения Мо, Мент ошибся, что называется, на ровном месте — поводы отсутствовали. Угробился сам, подвел боевых братьев. Вердикт однозначен — виноват сам. Значит, и жалеть его нечего…

Полковник же пребывал в приподнято-возбужденном состоянии — то ли ввиду того, что давно не был в рейде, то ли в силу каких-то других мотивов, о которых Антон, кроме как с неприязнью, думать не мог.

В происшествии с Ментом Антон в первую голову винил себя. До сего момента получалось так, что потери команды, несмотря на чрезвычайно рискованную деятельность, были минимальными. Если не брать в расчет «зачистку», произведенную в свое время пресловутым Зелимханом Ахсалтаковым (УАЕД) в Стародубовске, можно даже сказать, что потерь вообще не было. Легкие ранения по касательной, мелкие осколки, ушибы, травмы конечностей — мелочь для человека ратного труда.

Такое положение дел было нормой вовсе не из-за особого благорасположения к санитарам ЗОНЫ ветреной дамы Фортуны. Чтобы эта дама тебе регулярно улыбалась, нужно постоянно держать ее в узде и умело управлять поводьями. Тщательный анализ ситуации, скрупулезный просчет каждой детали предстоящей акции и всесторонняя подготовка к ее проведению, знание психологии противника, умение влезть в его шкуру, просчитать на десять шагов вперед любой его шаг, ну и, разумеется, незаурядные боевые качества каждого из членов команды — вот залог постоянной принудительной любви с этой самой Фортуной. Плюс к тому — большущий плюс, надо заметить! — признанный гений мастера оперативного искусства господина Шведова. Потому-то все и получалось как надо…

В этот раз, кажется, тоже все рассчитали до мелочей. По секундам. Но — «…складно было на бумаге, да забыли про овраги. А по ним ходить…».

Человеческий фактор не учли. Забыли как-то, в суматохе недосуг было вспомнить, что каждый член команды — это не просто многофункциональная боевая машина, а прежде всего человек с присущими ему индивидуальными особенностями и человеческими слабостями. Минуты и секунды посчитали, варианты действий конвоя на десять лет вперед предвосхитили… а Мента упустили.

Мент торчал на пятаке за бруствером как минимум десять секунд лишних. Как раз то время — да еще и с запасом, чтобы благополучно скользнуть вниз по тросу и удрать совместно с Севером и Салом в кустики. Чего он там, спрашивается, мать его ети, делал?!

Да ничего особенного. Он пленных расстреливал. Безоружных людей, у которых от полусуточного нахождения в связанном состоянии конечности настолько атрофировались, что они не то чтобы напасть — встать без посторонней помощи не могли.

Ну и дрогнула ручонка у парня. Сомнения возникли — а надо ли? А может, и не надо было. Никуда бы они в принципе не делись. Трос забрали. Да они и с тросом бы не удрали — не в том состоянии. Залп из гранатометов был на загляденье. Потом гранатами добавили…

Но по штатному расписанию надо было «мочить». А десять секунд на сомнения штатным расписанием не предусматривались. Вот и результат.

Для такого дела в расчет огневой группы № 1 нужно было включить Мо. Или самому Антону идти. Но Мо — лучший стрелок, а Антон пожелал самолично контролировать ход проведения акции, руку на пульсе держать. Для этого, безусловно, самое удобное место рядом с Мо, в кармашке.

Получается, Антон кругом прав. Но легче от этого не становится…

Уже в кромешной тьме добрались до леса, вплотную примыкавшего к пологим скатам холма, на котором расположились Челуши. Ближе подъезжать было опасно.

— Стоим до появления сигнала, — буркнул полковник и тут же суеверно добавил:

— Может быть, чего-нибудь и выстоим. Нет — так обратно поедем, выспимся наконец…

Антон, помаявшись несколько минут, решил было возобновить полемику на предмет охаивания полковнику приглянувшегося варианта, но в этот момент Шведов издал странный хлюпающий звук и возбужденно ткнул пальцем в экран прикрепленного к приборной панели приемника, на котором засветилась отчетливая желтая точка.

— Красавица ты моя! Да я тебя всю с ног до головы обцелую!

— Уже наверняка и без вас обцеловали, — без особого воодушевления заметил Антон. — Обсудим варианты?

— Какие варианты, Сыченок? — возбужденно воскликнул полковник. — Я же сказал: если все получится — топаем след в след. По пятам. И не вздумай возражать! Теперь парадом командую я…

* * *

…Некоторое время Сергею казалось, что у него помутился рассудок. Слишком уж все, что с ним происходило, было похоже на бред сумасшедшего. Слишком уж все это было ненормально…

Нормально — это когда у молодого человека есть личный водитель; личный счет в банке на мелкие расходы, равный трем годовым зарплатам учительского коллектива одной из столичных бюджетных школ; личный сайт в Интернете; личный кабинет в одном из лучших молодежных клубов столицы и личный столик в ресторане этого клуба; личное скептическое отношение к несовершенному окружающему миру и еще целый перечень всего личного, включая железные гарантии личной безопасности. Если вы скажете такому молодому человеку, что в один прекрасный день его могут схватить на улице, связать по рукам и ногам, избить и посадить в грязную нору, он вам вежливо улыбнется, а когда отвернетесь, тут же шепнет секьюрити, чтобы позвонил «911» и сообщил, что тут образовался ненароком некий буйнопомешан-ный со склонностью к деструктивному поведению.

Нет, разумеется, молодой человек иногда смотрит новости и имеет определенное представление, что какие-то там абстрактные солдаты и офицеры — оборванные и грязные крестьянские дети России — в какой-то горной местности воюют с такими же абстрактными боевиками — то ли бандитами, то ли чеченскими бойцами, не всегда понятно, различные источники называют их всякий раз по-разному. Но это в Другой жизни, в каком-то другом параллельном мире, а потому отношение у молодого человека к этим процессам примерно такое же, как к персонажам устаревшей и успевшей давно надоесть компьютерной игры. Молодой человек твердо знает — сызмальства, сколько помнит себя, что нормальные люди в армию, милицию и тому подобные структуры не идут и ни с кем не воюют. Потому что трудиться на такой работе, где тебе платят за месяц примерно столько, сколько стоит один клубный обед молодого человека, — это, извините, даже не смешно! Это просто самая настоящая патология. А патология — по части психиатров. При всем многообразии интересов молодой человек психиатрией не увлекается, поэтому этот аспект остается вне сферы его жизненных интересов.

У молодого человека очень хорошая память, и он, разумеется, помнит, что прошлой осенью в столице взорвали дома. И опять же, судя по информации СМИ, все те же полуреальные товарищи, с которыми воюют в горах абстрактные крестьянские дети. Но дом, в котором живет молодой человек, как и дома всех нормальных людей, с кем он знаком, взорвать невозможно: они хорошо охраняются, оборудованы новейшей техникой слежения и просто так подойти к ним просто невозможно. Поэтому этот аспект опять остается вне сферы его жизненных интересов. Обидно, конечно, когда в Зимбабве эпидемия брюшного тифа, а на Кавказе неспокойно. Но это так далеко, так нереально… А вот тут на днях Papa угодил в тю-рягу — то ли в СИЗО, то ли в ИВС. Забавно, забавно… Papa — неотесанный мужлан, с него станется! Maman сказала, что это недоразумение, издержки производства, и, разумеется, они эту проблему утрясут. Ну конечно, утрясут, куда они денутся. Молодой человек смотрит на родительские шалости с терпеливым презрением. У него есть проблемы посущественнее. Уже на следующий год предстоит определиться, где продолжить обучение — в Оксфорде или Гарварде. И заодно подумать на будущее, какую из стран Европы выбрать в качестве места грядущей жизнедеятельности. Вот это проблема так проблема…

Когда Сергея запихали в тесный отсек фуры, заваленный со всех сторон стекловатой, его это даже в некотором роде позабавило. Приключение! По некоторым параметрам даже более интересное, чем, скажем, пейнт-больные бои.

В отсеке было два матраца, канистра с водой, небольшой ящик с продуктами, свет — тускловато горел автоплафон, а также имелся биотуалет. В довесок к биотуалету присутствовал здоровенный мужлан — тот самый, со шрамом на лбу.

Оправившись от удара по затылку, Сергей прислушался к своим ощущениям и решил, что они в норме, если не считать неприятной рези в запястьях, скованных наручниками, да легкого звона в ушибленной голове. Фура куда-то ехала — снаружи раздавалось размеренное негромкое гудение. Рассмотрев своего сторожа, Сергей ухмыльнулся.

— Весело? — вполне дружелюбно поинтересовался мужлан.

— Ага, — кивнул Сергей. — Представил себе, как с вами дурно поступят, когда поймают.

— Ас чего ты взял, что нас поймают? — ответно ощерился мужлан, принимаясь копаться в ящике с продуктами. — Восемь лет занимаемся — не ловили. А сейчас вдруг — с чего бы?

— Не знаю, чем вы там занимались восемь лет… Но сейчас обязательно поймают, — непререкаемым тоном заявил Сергей и поднял скованные руки к плафону. — Часы где?

— Вот, — мужлан с готовностью извлек из кармана спецовки Сергееву «Омегу» и посетовал:

— Браслетик мал — не лезет. Как стоянка будет, я подгоню. Хорошие часики.

— Я в курсе, — кивнул Сергей. — Ты посмотри на мои часики, засеки время: через час, максимум через два вам придется очень постараться, чтобы я вас простил за скверное поведение. У нас там такой Вася Петров есть — сто двадцать кило, мастер по трем видам спорта, а головка — малю-юсенькая, как у… ч-черт, даже и не знаю, с чем сравнить. В общем, соотношение массы тела и головы примерно как у диплодока. Когда его спрашивают, зачем ему голова, он отвечает: «Как зачем? Я же ей ем!» Так вот, этот Вася — большой любитель таких, как вы. Ему только таких и подавай.

— Складно базаришь, попа, — хмыкнул мужлан, вскрывая банку с паштетом. — Мне с тобой не будет скучно.

— Согласен, — в тон хмыкнул Сергей. — Вам теперь вообще не будет скучно. Обещаю. Только почему — «попа»?

— Попа у тебя красивая, — похабно подмигнул мужлан, намазывая паштет на хлеб. — Нравится мне. Жрать будешь?

— Обязательно, — Сергей ворохнулся на матрасе, делая вид, что собирается посмотреть на отсутствующие часы. — Ада, забыл… Ужин в клубе, в 20.00. Опоздавших забивают французскими булками, как изволит выражо-вываться Maman.

— Ну-ну… — неопределенно буркнул мужлан, принимаясь поедать хлеб с паштетом. — Два раза не предлагаю…

Фура ехала медленно, часто стояла, до рейсовой скорости не разгонялась — ясно было, что из города пока что не выбрались. Сергей, смутно представлявший себе перипетии производственных проблем отца, все же поднапрягся и сделал вывод: конкуренты совсем оборзели, как выражаются герои третьесортных боевиков, и решились на отчаянный шаг, чтобы выторговать какие-то выгодные условия. Районный филиал — вот что! Papa несколько раз что-то там бурчал про какой-то проблемный районный филиал, который он никак не может с кем-то поделить. Схема ясна: вывезут на загородную дачу и будут диктовать условия. Придется Papa отдать этот дурацкий филиал — если не найдут его раньше.

Единственно, что настораживало, — биотуалет. Для чего бы? Разве что если эти ловкачи додумаются сделать круг по городу и подкатить фуру к головному офису фирмы. В каком-то фильме такое было — заложника держали под самым носом у шантажируемого предпринимателя, а потом, когда это выяснилось, все животики надорвали от смеха! Вот черт, людям явно нечем стоящим заняться — дурью маются! Однако будет что порассказать одноклассникам и товарищам по клубу, для вящей остроты приукрасив все и подбавив разных шокирующих моментов. Это приключение, пожалуй, будет одним из самых ярких впечатлений его бедной событийными вывихами размеренной жизни…

Решив для себя проблему с ожидавшей его перспективой, Сергей покрутился на матрасе, улегся поудобнее, расслабился и прочно задремал…

Проснулся он от грубого толчка — мужлан со шрамом пнул его по ноге и сунул в руки небольшое переговорное устройство, провод которого уходил в стену. Не успев толком сообразить, что с ним происходит, Сергей взял скованными руками аппарат и хрипло буркнул:

— Слушаю.

— С мамочкой желаешь пообщаться? — поинтересовался вполне цивилизованный и доброжелательный голос.

— Maman по пятницам не принимает, — недовольно буркнул Сергей. — Так что, сэр, вы в глубочайшем пролете. Почему мы еще не на месте?

— Тэ-э-эк… А ну, дай-ка трубочку дяде, — деловито распорядился «доброжелательный».

— Алле? — мужлан взял аппарат у Сергея, приложил к уху, с минуту слушал, затем отложил переговорное устройство в сторону и с озабоченным выражением лица сообщил пленнику:

— Шефу не нравится твой тон. Говорит, что ты больно резвый. И это нужно исправить. У нас с тобой есть пять минут, чтобы привести тебя в порядок. То есть у тебя должен быть жалостный голосок.

— Желательно со слезой, — тонко вякнуло переговорное устройство. — Я вас слушаю, время идет.

— Мне глубоко плевать на ваши проблемы, — сонно зевнул Сергей. — Кстати! Вы попробуйте застрелиться — может, я поплачу.

— Обработай, — коротко буркнуло переговорное устройство.

— Щас, — мужлан встал, размял бедра и вдруг со всего маху пнул пленника в лицо. Сергей, вскрикнув от неожиданности, ударился головой о пластиковый борт отсека, скрючился на матрасе и прикрыл лицо скованными руками. А мужлан, упершись руками в стены, принялся методично пинать мальчишку по болевым точкам, тыча в голову подошвами кроссовок и возбужденно урча:

— Тут у меня и не такие плакали, чмо горбатое! Тут у меня и покруче тебя обсерались, ублюдок!

Сказать, что Сергей был ошеломлен таким поворотом событий, значит прибегнуть к штампу. Мир вдруг перевернулся с ног на голову, череп от страшного удара гудел, как сто тысяч сумасшедших слонов, грязные кроссовки мужлана с каждым ударом выбивали из перекосившегося сознания пленника агонизирующую мысль: «Не может быть! Такого просто не может быть!!! Это что же такое творится?!»

— Готов? — пискнуло переговорное устройство.

— Тебя спрашивают, ублюдок, ты готов? — продублировал мужлан, вытаскивая из кармана выкидной нож и щелкая лезвием.

— Вас… всех… убьют! — задыхаясь, прохрипел Сергей — последний удар в солнечное сплетение наполнил тело острой болью, не позволявшей сделать полноценный вдох. — Я… вас… я не боюсь!

— Упорный, — буркнул мужлан, наклоняясь к Сергею и одним движением остро отточенного лезвия распуская на две части перед его брюк совместно с ремнем. — А ну-ка, вот так…

Рывком перевернув пленника на живот, мужлан содрал с него штаны, разрезал резинку трусов, оголил задницу и, навалившись сверху всем телом, возбужденно рыкнул в ухо:

— Я тебя щас вы…бу, красавчик! Ухх-х-х, какая попа! Ка-акая попа!!!

— Не… не надо!!! — задушенно прохрипел Сергей, ощутив вдруг задницей, как быстро растет и твердеет дородное мужланово естество, пока что упрятанное в штанах. — По… х-х-хр… пожалуйста!!!

Мужлан, плотоядно рыкнув, дернул несколько раз тазом и жарко зашептал пленнику на ухо:

— Я твою мамашку видел, чмо. Сла-а-адкая мамашка! Ух и сладкая! Мы потом ее поймаем, попозжа, как с тобой разберемся. Обязательно поймаем! Ухх-х-х, мамашка! Тебя к батарее прикуем, а ее будем драть во все щели. Ух-х-хх, как мы ее! Мы ее до смерти за…бем! А ты будешь смотреть. Тебе понравится, чмо! А пока — дорога длинная, я твою попку приучу к порядку! — и опять несколько раз резко дернул тазом, словно хотел забить гвоздь в задницу юноши.

Сергей, задыхаясь под неподъемной тушей, каждой клеточкой своего избитого тела ощутил вдруг, что он беспомощен, как ребенок, и всецело находится во власти сумасшедшего извращенца. И никто сейчас ему не поможет: ни органы правопорядка, ни всесильные родители с их связями, вообще ничто на всем белом свете!

Это внезапное открытие было настолько ужасным, что юноша не выдержал и разрыдался, тонко подвывая:

— Я все… Все сделаю! Уберите его! Пожалуйста, уберите!!!

— Готов, — удовлетворенно констатировал голос в переговорном устройстве. — Отпусти его, дай аппарат.

Мужлан слез, рывком посадил Сергея, прислонив его спиной к стенке, и сунул в руки переговорное устройство. Сам сел напротив, довольно жмурясь, возбужденно раздувая ноздри и поигрывая ножом.

— Будешь себя прилично вести, я дам ему команду больше не трогать тебя, — пообещал обладатель цивилизованного голоса. — А сейчас соберись — я тебя соединяю с мамой.

— Кто это? Сережка, это ты? — спустя минуту раздался в переговорном устройстве напряженно вибрирующий от тревожного ожидания голос матери. Родной голос из другого мира, невесть как пробившийся в этот тесный склеп, пропитанный похотливым присутствием сидящего напротив звероподобного мужлана. — Сереженька, почему молчишь?!

— Мама… Мамочка, я тебя очень прошу, пожалуйста, делай все, как они говорят! — Сергею стоило огромных усилий, чтобы не разрыдаться. — Это… Это такие люди — они все могут… Я тебя очень прошу, мамочка…

— Хватит, поговорили, — прервал общение цивилизованный голос. Переговорное устройство щелкнуло и перестало функционировать, безжалостно оборвав тонкую неведомую нить между беспечным прошлым, защищенным положением в обществе, охранной техникой и крепкими плечами секьюрити, и беспросветным настоящим, исполненным ожидания самых невероятных гнусностей…

Вызволение из душного отсека облегчения не принесло. Выдолбленная в скальной породе землянка значительно уступала по комфортабельности оборудованному в фуре рабохранилищу. Там было тепло, сухо, имелся матрац и туалет. Био, правда, но тем не менее. Да, разумеется, там присутствовал здоровенный минус, сводящий на нет все удобства: этакий волосатый, вонючий, весом в полтора центнера минус — тот самый мужлан сумасшедший, у которого переход из нормального положение в состояние берсеркской ярости занимал едва ли две секунды. Но после сеанса связи этого минуса попросили из кабины не беспокоить. И не беспокоил — только смотрел ласково да урчал плотоядно…

А здесь была нора. Чуточку благоустроенная чьими-то не шибко умелыми руками. Дубовая дверь под углом в 45 градусов, с решетчатым оконцем посреди, узкий наклонный ход, каменные ступеньки, поддон из досок на осклизлом каменном полу, в углу — куча смердящих мертвечиной тряпок и по центру, в качестве единственного предмета интерьера, — ржавое помойное ведро.

— Это зиндан, — пояснил охранник, водворявший Сергея в узилище. — Это параща. Срат туда хадыт. Нищщ-тяк сидет — тут заибис. Балшой зиндан сабсэм плох, тут харашо…

Действительно, одиночный зиндан, куда поместили Сергея, предназначался для содержания особо важных пленных и по тутошним категориям наверняка тянул минимум на три звезды.

Дверь. Она частично защищала от непогоды и создавала относительный комфорт закрытого помещения. Можно было подняться по ступенькам, припасть к оконцу и любоваться панорамой плывущей в дымке облаков равнины — дверь выходила на север.

Поддон и тряпки. Прелесть! Можно было устроить великолепное ложе из тряпок на деревянном поддоне и тряпками же укрыться.

Остальные зинданы представляли собой обычные ямы с узкой горловиной и расширяющимися книзу стенами — этакая каменная бутыль с отвесными стенами, забранная сверху сваренной из арматуры решеткой, в которой имелся люк, запертый на замок. Люди так и сидят в ямах, тесно прижавшись друг к другу и кутаясь в своих тряпках: никаких поддонов, досок и тому подобных радостей жизни. Рядом — лестница деревянная и круглая, деревянная же крышка. Когда нужно достать кого-то, страж опускает в яму лестницу — до дна три метра, не меньше. Крышка нужна на случай сильных холодов и обильных осадков. Смилостивится страж, перед тем как самому убраться в удобное укрытие, положит на решетку крышку. Вольноотпущенный раб, дед Семен — выживший из ума старикашка — вытаскивает на веревке через люк «парашу», через люк же опускает «жопельный»[35] кувшин — в данном случае он служит емкостью для питьевой воды — и хлеб. А в индивидуальный зиндан для особо важных вольноотпущенный заходит, как в обычную комнату — под контролем стража, и даже иногда наводит там порядок.

Впрочем, все эти «удобства» Сергей оценил несколько позже — в день прибытия еуу было не до анализа обстановки. Те, кто его привел, потратили что-то около часа на трапезу — шашлык ели, судя по запаху, выгнали всех обитателей на улицу и устроили представление, которое мы с вами уже имели сомнительное удовольствие лицезреть.

Когда солдату отрезали голову, Сергей впервые в жизни упал в обморок. Он вообще считал себя очень крепким и в глубине души был благодарен мужланистому Papa, наделившему его богатырской статью.

А тут — не выдержал. В глазах вдруг потемнело, откуда-то из недр желудка накатила вязкослюнная дурнота, горизонт поплыл вбок и плавно ухнул в кромешную тьму.

После этого кошмарного дня юный пленник прочно впал в ступор и практически перестал реагировать на внешние раздражители. Недвижно сидел на поддоне, зарывшись в ворох смердящих влажных тряпок, тупо смотрел в одну точку и ни о чем не думал. Когда кишечник и мочевой пузырь напоминали о себе, вставал, оправлялся в ведро и вновь усаживался обратно. Ощущение времени пропало совсем: мерк ли свет, занималась ли заря — ничего не волновало ступорозного узника. К холоду и вечной сырости он быстро привык и перестал обращать на них внимание — все равно подыхать, какая разница… Дед Семен вытаскивал «парашу», приносил хлеб с водой и уговаривал поесть. Сергей как будто ничего не слышал. Тогда к нему спускался очередной охранник и легонько пинал по ногам: жри, тварь, тебе умирать нельзя!

Так продолжалось до того момента, когда из лагеря убыл подстреленный гостем Руслана солдат. Какой бес тогда толкнул Сергея нашептать воющему от боли раненому парню номер телефона матери, он так и не понял, но нашептал. И впервые за все время сидения почувствовал голод, заставивший сожрать заплесневелые корки, забившиеся в пазы поддона.

В ту ночь мальчишка заснул с какой-то робкой надеждой: теперь все вскорости разрешится. Если солдат благополучно доберется до нормальных людей, сумеет звякнуть его матери, тогда наверняка все образуется…

Следующий день подарил Сергею новый кошмар. Вечерний гость взял солдата не просто так, а за «бартер» — подарил Руслану молодую русскую пленницу. Сначала ее вопли раздавались из «командирского» домика, в котором проживал Руслан с младшим братом Мамадом. Натешившись, «большие» отдали женщину бойцам.

Утром Сергей слышал какие-то неплановые крики, затем, спустя некоторое время, мог наблюдать через свое оконце в двери, как дед Семен, украшенный свежим фингалом в пол-лица, тащит истерзанное тело несчастной пленницы к пропасти. Старика избили за то, что он, неверно истолковав распоряжение, пытался похоронить замученную неподалеку от лагеря.

Животный ужас, впервые испытанный в тесном отсеке фуры, вновь вернулся к юному пленнику и всецело овладел его сознанием. «…Сла-а-адкая мамашка! Ух и сладкая! Мы потом ее поймаем, попозжа, — как с тобой разберемся. Обязательно поймаем! Ухх-х-х, мамашка! Тебя к батарее прикуем, а ее будем драть во все щели. Ух-х-хх, как мы ее! Мы ее до смерти за…бем! А ты будешь смотреть. Тебе понравится…»

Эта идиотская тирада, рожденная тусклым умишком озабоченного мужлана, вдруг отчетливо предстала перед юношей, обретая реальные формы. Вот, значит, как оно бывает на самом деле… Значит, это не метафора. Женщина действительно может умереть от такого…

— Господи, какой же я идиот!!! — потерянно прошептал Сергей. — Господи… Что же я наделал…

Он вдруг живо представил себе последовательность дальнейших событий. Мать — дама своенравная, пробивная да целеустремленная, получив известие о его местонахождении, немедля все бросит и примчится сюда его выручать. А тут, в этих мерзких избушках…

«…Мамуля у тебя — классная телка. Эти метелки из «Апэнддаун» — и рядом не стоят. Ты не обижайся, ничего такого — это я в качестве комплимента. Не будь она твоей мамулей, я бы ее снял. Ты посмотри — на нее же наверняка все мужики оборачиваются…»

Вот так однажды имел неосторожность выразиться Валера Киевский — клубный мачо, развитой не по возрасту, — побывав в гостях у Сергея и пообщавшись с мадам Кочергиной. А Валера, несмотря на младые года, в «метелках» толк понимает — о его похождениях в их кругу ходят легенды…

«…Сережка — я здесь! Родной мой…» — и бежит к его зиндану, оскальзываясь на снегу. Но не дают добежать… Мужланы появляются, улюлюкают, догоняют… хватают мать. Тащат в свою хижину. Всю ночь — отчаянные крики, похотливый рев…

«…Ух-х-хх, как мы ее! Мы ее до смерти за…бем! А ты будешь смотреть. Тебе понравится…»

— Чтоб мне сдохнуть… Господи, да что же ты за чудовище создал?! Чтобы так вот — родной матери, единственному близкому человеку…

А утром дед Семен потащит к пропасти труп. Нет, сначала потащит в сторону от лагеря — хоронить. Но отследят недруги дедовы потуги милосердные, побьют крепко и заставят тащить к пропасти. Истерзанное голое тело, сплошь испещренное кровоподтеками и ссадинами. Тащить будет за ноги — как и ту несчастную. А голова будет биться о камни, болтаясь в разные стороны, как переполненный пылесосный мешочек — в детстве видел, домработница собралась вытряхивать, да зазевалась, кот Кузя утащил мешочек и гонял его по комнате… «…А ты будешь смотреть. Тебе понравится…» Это было стократ хуже всего, что Сергею уже довелось испытать за последние дни. Невыносимая боль тысячами раскаленных игл вонзалась в сознание при мысли, что он может стать свидетелем злодеяния, которое свершится с его же легкомысленной подачи. Он все будет слышать и видеть — тут рядом, вон они, мерзкие хижины мужланов…

О том, что может произойти с матерью во время путешествия через всю Чечню (разносторонне развитый юноша достаточно разбирался в географии, чтобы предположить, что лагерь находится в крайнем южном районе республики, на самой границе с Грузией), Сергей не думал. Его это абсолютно не занимало — все вытеснило из головы ужасающе ясное понимание того, что он является единственной причиной страшной мерзости, которая произойдет именно здесь. Они на его глазах надругаются над матерью, а потом выбросят в пропасть, как какую-нибудь падаль.

«…А ты будешь смотреть. Тебе понравится…» Сергей вдруг с какой-то болезненной надеждой подумал: а ведь статистика автокатастроф такая неутешительная… В столице ежемесячно гибнут десятки людей, и на дорогих иномарках — в том числе…

Юноша поймал себя на мысли, что мечтает об ужасном, с точки зрения любого нормального индивида, исходе. Если бы вдруг ему сообщили, что мамин «Мицубиси-галант» на МКАД угодил под панелевоз и спасти никого из пассажиров не удалось, он, конечно, поплакал бы… но испытал невероятное облегчение. Тогда можно было бы порадоваться напоследок, что все так благополучно разрешилось, и спокойно умереть. На стражника, например, броситься — за автомат побороться…

Внезапный переход из длительного ступора в состояние великой тревоги, донельзя обостренной чувством собственной вины, и невозможность как-либо повлиять на ход событий не швырнули юношу в конечную фазу фрустрационной безысходности. Спасибо, в самом деле, отцу — не только телом крепок оказался отрок, но и в плане устойчивости психической не подкачал…

Через полтора часа после того, как дед Семен сбросил тело замученной женщины в пропасть, Сергей принял решение, единственно доступное для него в сложившейся ситуации.

Бежать. Потратить дня три-четыре на сбор информации, обдумывание способов, накапливание запаса хлеба. И драпать. Все герои романов, которые некогда читал Сергей, отовсюду бежали. Эдмон Дантес (для однобоко развитых тинэйджеров: к заказухе против Пушкина данный тип никакого отношения не имеет — отвечаю чем хотите), например, бежал вообще из совершенно невероятных условий!

Пока солдат доберется до большой земли, пока позвонит, пока там суть да дело… А он, Сергей, здоровый и крепкий, не успел еще ослабнуть от голода и холода. Что тут за препоны: замок на двери да страж, интеллект которого на уровне плинтуса в папином офисе. Да, все верно — подготовиться и бежать. Добраться до первого блокпоста федеральных сил, звякнуть куда угодно, назваться… А дальше все закрутится.

И как только юноша принял такое решение, стало ему легче. Цель появилась. Отчетливая, ясная, близкая. Ужасный комплекс вины, разрушающий душу, злобно рыкнув, отступил в кусты и затаился…

…Все-таки вредность человечья сильнее всех вместе взятых положительных качеств любой, даже наиширочайшей натуры. И достойным подтверждением этому служит факт, что зачастую человек, угодив в заведомо для себя опасную и невыгодную ситуацию по вине самоуверенного и довлеющего над его личностью соратника, никогда не упустит случая позлорадствовать.

Антон, хорошо осознавая все свои глубинные недостатки, тем не менее скромно считал себя пупом — как и все упертые товарищи, чего-либо добившиеся на своем поле деятельности. Ну, пусть не пупом всей земли, но пупом ЗОНЫ — непременно. Этаким пупком, в меру торчащим, слегка заволосевшим и обветрившимся от суровых условий. А тут рядышком вдруг возник еще один пуп, с претензиями на то же положение, что и пуп номер один. Два пупа, согласитесь, это аномалия. Любой гомо, заметив у себя такую аномалию, приложит все усилия, чтобы доказать: да не пуп это вовсе, а прыщ! Надуется, лопнет, и сразу всем станет ясно — все в норме, пуп один…

Трое суток все было, как предсказывал полковник. Маяк функционировал регулярно. Ночью шли за колонной Беслана, перед рассветом залегали на дневку, в сумерках готовились к движению, с наступлением полной темноты опять пускались в путь. Шведов набивал на карте базы, прокладывал маршрут, аккуратно вычерчивая все загогулины. Вектор перемещения в сравнении с длиной пройденного пути был мизерным: за трое суток продвинулись в южном направлении едва ли на сотню километров.

А на четвертый день на Ичкерскую землю из-за Кавказского хребта прыгнул хорошо прижившийся здесь, полупьяный отморозок-циклон. Не циклонище-ветродуй, яростный и настойчивый, а так — вялый тучегон-градосып. Не ждали гада: пятые сутки стояла необычная для зимнего времени в нашем регионе ясная, тихая погода, и синоптики-провокаторы торжественно обещали такую благодать еще минимум на протяжении недели.

Эту дневку готовили особенно тщательно: колонна Беслана уже перевалила в район, находящийся под контролем боевиков, следовало ежесекундно держать уши торчком и пребывать в готовности к стремительной ретираде по заранее намеченному для такого позорного дела маршруту. Замаскировались, выставили охранение, пожевали и пристроились дремать. А через час полковник разбудил Антона негодующим возгласом:

— Не по-онял!? Эт-то что за бардак?!

Антон нервно покрутил головой, убедился, что причины, способные вызвать недоумение старшего товарища, в пределах видимости отсутствуют, и уставился на приемник, который полковник как раз включил, дабы проверить лишний раз, как там поживает заветная желтая точка.

А точка, сволочь такая, как раз начала проявлять нездоровую самостоятельность. Двигалась она, вот что! В отведенное для отдыха дневное время. Да притом с хорошей крейсерской скоростью — даже медленно пропадающий след за ней тянулся. В ночное время такого следа не было, потому как конвой перемещался черепашьими темпами.

Так и смотрели наши бравые парни за движением точки: Антон молча, покачивая головой, полковник — невнятно чертыхаясь и нанося на карте штрихи. Это было как в кино: все видишь и примерный финал уже знаешь, но повлиять на развитие событий не можешь. Как тут повлияешь? День, чужая земля, тут не то что прокатиться куда — носа высунуть невозбранно нельзя!

Точка между тем доползла до границы экранного поля, мигнула напоследок и пропала. Зона приема сигнала — тридцать километров. От села, где остановился на дневку конвой, наши хлопцы залегли километрах в пяти. За каких-то сорок минут Беслан преодолел двадцать пять кило — почти половину обычного ночного автоперехода. То есть заехал, перышки почистил, пожрал как следует, да и втопил на всю железку. Милое дело — это тебе не по ночи с дозором красться!

— Какое идиотское стечение обстоятельств… — пробурчал Шведов, тоскливо глядя в окно. Полковник ошибался очень редко, в основном по мелочи, так что не имел готовой модели поведения при крупном конфузе. — Редкое стечение… А-а-а, черт! Какое, на хер, стечение?! Идиота кусок, вот что! Старый козел — влез не на ту грядку, так на тебе! Понадеялся, кретин, на синоптиков да авиацию![36] Это же надо — такого косяка упороть!!!

— Ничего страшного, дядь Толь, — задушевно обронил Антон, избегая встречаться с полковником взглядом — еще, не дай бог, разгадает искорки злорадного торжества, готовые стрельнуть наружу горделивой ухмылкой. — Выспимся, пожрем, проскочим вот сюда, — Антон по-хозяйски выдернул из пальцев полковника карандаш, жирно нанес пунктир от точки их стояния на восток к периферии. — И работаем по варианту номер один. Всего-то одни сутки потеряли. Не бог весть какая беда! Спокойно выдвигаемся в конечный пункт, становимся вот тут и ожидаем поступления сигнала. По-любо-му мимо нас пройдут, никуда не денутся, — и, не удержавшись, добавил как бы мимоходом, невзначай:

— Нет безвыходных положений, дядь Толь. Любая ошибка поправима — не нами придумано…

…Не откладывая в долгий ящик, Сергей сразу же приступил к сбору информации. Едва к нему вошел дед Семен, юноша спросил шепотом:

— Дедушка, расскажите, как отсюда выбраться. Озолочу!

Дед вздрогнул и покосился на открытую дверь, у которой разгуливал страж. Юный пленник заговорил — это было странно и неожиданно.

— Вы мне только направление покажите, — подмигнул Сергей. — Как отойти от этого места, чтобы не попасться. Я географию знаю, выберусь. Только бы отойти подальше! Обещаю — как доберусь до дома, я о вас позабочусь. Мои родители — очень влиятельные и богатые люди. Не пожалеете.

— Щас, — дед ухватил «парашу» и потащил ее на выход, заметив, что страж, проходящий мимо, заглянул в зиндан, проверяя, все ли в порядке.

— Как с твоего оконца глядеть — влево от дороги, — нашептал дед Семен, вернувшись с пустым ведром, притащив хлеб с водой и совковую лопату. — Справа — пропасть. Если по ночи, надо смотреть, кабы не упасть. И все время от дороги влево держать. Если доберешься до ущелья, значит, повезло. По ущелью как раз в долину выйдешь. По дороге нельзя — прямиком в Китум-Вале попадешь. А там сразу поймают.

— Спасибо, дедушка, — горячо пробормотал Сергей. — Спасибо, что не побоялись помочь.

— Не за что. Все равно поймают, — дед махнул рукой и со странной беззаботностью хмыкнул:

— Тут всех ловят. Никто еще не убежал. Некуда бежать. В села нельзя. А по горам блукать — сдохнешь али волки заедят. Тут всех заедают.

— А наши далеко? — с надеждой спросил Сергей.

— Которые — наши? — не понял дед.

— Как это — которые? — безразмерно удивился Сергей. — Вы что, дедушка?! Войска наши! Как далеко отсюда ближайший блокпост?

— Семен, ти там застрал зачэм?! — окликнул сверху страж, заглядывая в дверной проем. — Чиму хочиш?

— Щас, щас, подчищщу тута, — дед принялся скрести по полу лопатой, напряженно сморщив на удивление гладкий лоб — пытался отыскать ответ на вопрос юного пленника.

«А дед, похоже, не в себе, — сделал неприятное открытие Сергей, наблюдая за вольноотпущенным. — Может, зря я к нему обратился?»

— Эта, как его… Щас, погоди, — дед вдруг подхватился, проворно поднялся по ступеням и спросил у стража:

— Ваха, ты не знаешь — федералов с Кутумского перевала вышибли? Мальчонка спрашивает, где тут поблизи наши сидят.

— Оо-о-о, господи! — прошипел Сергей, мгновенно наливаясь пунцовой краской. — Идиот!!!

Ваха повел себя вполне адекватно: удивленно хрюкнул, отвесил деду затрещину, пинками прогнал его прочь и быстро спустился к Сергею.

— Чиму хочиш? — страж растопырился на нижней ступени, с любопытством уставившись на юного пленника и даже не озаботившись перевести из-за спины оружие. — Бижят хочиш?

Богатырем страж не выглядел. Молодой мужик среднего телосложения, какой-то недотепистый и расхлябанный, в замызганной форме. Сельскохозяйственного типа мужичок, как говорит мама. С оружием обращается небрежно…

«Вот он, момент истины, — молнией мелькнуло в голове юноши. — Один прыжок, захват, удушающий, забираем автомат и… Сейчас или никогда!»

Сергей качнулся назад, группируясь для прыжка, но более ничего полезного сделать не успел — страж, мгновенно среагировав, шагнул вперед и ловко пнул пленника в грудь, опрокидывая его на поддон. В правой руке ею неведомо как оказался здоровенный тесак, кончик лезвия которого тотчас же уперся в кадык юноши.

— Ох-х-х… — болезненно выдохнул Сергей, прижимая руки к ушибленной груди. Дышать было больно, острие ножа, безжалостно давящее на кадык, не давало сглотнуть подступившую вязкую слюну.

Хотелось расплакаться. Черт, что за люди?! Вроде неказистый сельскохозяйственный мужичок, самого пре-чмошного обличья… почему бы не дать себя обезоружить такому умелому знатоку айкидо?

— Такой нэ стрилят, — усмехнулся страж, убирая нож и похлопывая ладонью по автомату, так и оставшемуся болтаться у него за спиной. — Адын нож или рукам уби-ват — запраста. Тэпэр давай гаварыт будим. Как жжит будим. Как умират будим…

В течение последующих пяти минут сторож Ваха провел с пленником вдумчивую беседу, суть которой сводилась к следующему. Пленник — Сергей то бишь — совершил ужасный проступок. Если Ваха расскажет об этом командиру — Руслану, то Сергея тотчас же расстреляют. Нет, даже не расстреляют — просто в пропасть сбросят. Чтобы патронов не тратить. А потом поймают всю его семью и — тоже в пропасть. Каким боком они всю семью достанут, Ваха даже думать не желает — это не его проблемы. Но обязательно всех достанут. Амба всем, короче. Но! Ваха добрый. Он не злодей, а просто настоящий солдат ичкерского спецназа, который запросто рвет глотки врагам голыми руками, но в перерывах между многочисленными боями становится классным парнем, способным на добрые дела. Вот такое доброе дело он сейчас как раз и вершит — спасает Сергея от верной смерти. А Сергей за это ему будет по гроб жизни обязан.

— Что надо делать? — живо поинтересовался Сергей, уловив, что Ваха чего-то от него хочет. — Если в задницу трахаться или оральным сексом заниматься — никогда в жизни! Все остальное — пожалуйста. — Питарас сабсэм нэ любим! — презрительно скривился Ваха. — Настоящщий мужжик любим — вот так. Атдихай — патом пагаварым… — и убыл, заперев дверь.

Ближе к полудню Ваха вновь посетил провинившегося пленника и щедро одарил неслыханными по тутошним условиям ценностями: вручил старенькое шерстяное одеяло, ломоть сравнительно свежей лепешки из белого теста, три куска сахара. Апофеозом проявления неожиданной приязни явился тлеющий бычок самокрутки с характерным сладковатым запахом. Сергей с благодарностью принял подношение, повертел в руках бычок — он никогда не курил, считая это одним из проявлений слабости, достойной лишь плебса, и, чтобы сделать Вахе приятное, осторожно затянулся. Ваха поощрительно кивнул — не стесняйся, попробуй еще. Юноша, освоившись, сделал три глубокие затяжки, к удивлению своему, не закашлялся и заметил вдруг, что зиндан плавно качается, как на волнах утлый челн, а физиономия Вахи расплывается наподобие студня.

— Что это? — заплетающимся языком поинтересовался Сергей, с любопытством глядя на тлеющий бычок. — Мариуху. — .уху… хуана?

— Шала, — весело осклабившись, пояснил Ваха. — Ти кайф паймаль — тры минуты прайдет. Нищщтяк — этат нэ врэдна.

Дождавшись, когда пленник несколько пришел в себя, Ваха приступил к делу. Род у Вахи небольшой и не шибко богатый. В прошлом году отец умер, и теперь Ваха остался за главного. У него есть младший брат, который хочет летом этого года поступать в университет. Вот, собственно, и суть дела. Деньги, конечно, у Вахи есть — у настоящего мужчины всегда деньги должны быть. Но семья большая, надо всем помогать. Ваха знает, что в особом индивидуальном зиндане кто попало не сидит — только шишки. Значит, родственники Сергея — большие люди. Отношения родственников Сергея с Русланом Ваху не касаются, это не его ума дело. А с Сергеем он желает сделать свой маленький бизнес. Дашь на дашь, или по-простому — бартер. Ваха Сергею — жизнь, а Сергей Вахе — помощь в засовывании брата в университет и обеспечении молодого оболтуса временным жильем на пять лет. Сделка очень выгодная, с какой стороны ни смотри. Для состоятельных людей устроить парня в университет и снять ему квартиру — не проблема. А жизнь…

— Жжизн бивает адын. И пражжит его н гдо так, щтоб патом никакой ни сказат: зачэм такой, сабсэм плахой питарас, сразу нэ сдох, э?

Столь вольное цитирование классика Сергей пропустил мимо ушей — он был настолько потрясен простецкой наглостью стража, что не сразу и нашелся, что ответить. Это что ж такое? Вот это чудище гороховое всерьез полагает, что оно может рассчитывать на выполнение условий такого рода сделки после возвращения пленника в лоно семьи?! Ну извините — это уже патология. Что там у нас рекомендуют специалисты при обращении с одержимыми всякого рода маниями? Ага — во всем соглашаться, не перечить и с самым серьезным видом относиться к предмету мании…

Между тем Ваха сделал вывод, что парень считает, во сколько это ему обойдется, и думать не мешал.

— Хорошо, я согласен, — оправившись от удивления, заявил Сергей. — Университет, квартира — это не проблема. Сделаем.

— Толка он сабсэм никак нэ пищет, — скромно уточнил Ваха. — Читат — тоже нэт. Такой — барян пасот всигда. Нэкагда.

— Устроим ему ликбез, — Сергей, почувствовав искреннюю заинтересованность стража, рискнул форсировать события. — Это тоже не проблема. И квартиру не просто снимем — подарим. И сто тысяч баксов — лично тебе… Если поможешь мне отсюда удрать.

Сказал и напрягся: как-то отреагирует страж? Страж отреагировал. Ухмыльнулся, развел руками, посмотрел на юношу, как на последнего недоумка. И терпеливо объяснил, что бежать отсюда не стоит даже и пытаться. Без еды далеко не уйдешь — сдохнешь в горах. Или волки съедят. Первый, с кем встретишься в горах, поймает и приведет обратно. С гор спустишься — в первом же селе схватят и тоже привезут обратно. Если будет село, где проживает недружественный тейп, — опять же схватят и будут требовать от родителей деньги. Или вообще убьют — такое часто бывает. А украсть еду здесь нельзя — это не Россия. Каждый дом обнесен высоким забором, за забором ходят волкодавы. Съедят, если полезешь. Через границу с Грузией — полный облом, пограничники не пристрелят, так соплеменники Вахи, проживающие в Ахм стеком районе, поймают и продадут в рабство куда-нибудь на Ближний Восток.

— Там сабсэм питарас будиш — многа там, который жапа ибат и рот дават лубит. Нэ надо так дэлаит…

А вот тут неподалеку, на Кутумском перевале, феде-ралы сидят, до сих пор не выбили, все как-то недосуг. Так в ту сторону вообще соваться не стоит: по любому, кто идет с этой стороны, сразу долбят без предупреждения из всех стволов. У них там позиция хорошая — за два километра все видно. И не крикнешь, что свой. Так что, догогой дгуг, дюша лубезный, тебя здесь особо и не стережет никто. Вот дверь, можешь топать на все четыре, если жизнь недорога.

— Ищо адын раз такой будиш сказат — сабсэм дрю-жьба нэт, — предупредил Ваха. — Нищщтяк?

— Хорошо, не буду, — поспешно кивнул Сергей. — Нет так нет. А насчет брата ты не беспокойся — все сделаем в лучшем виде…

И началась неделя великой ичкеро-московской дружбы. Да, ровно неделя, так уж получилось, никто по срокам не подгонял. Ваха нес службу с полудня до полуночи, затем его менял другой страж, стоявший с полуночи до полудня, и так — непрерывно по двенадцать часов. Суточный двусменный пост. Остальные бойцы Руслана охраняли перевал и постоянно куда-то ездили: Ваха с легким презрением утверждал, что это лафа, а не служба. А настоящая служба — вот тут, у зинданов. Самый опасный и ответственный пост. Однако наблюдательный Сергей сделал вывод, что его приятель несколько кривит душой: на перевал ходили рослые, хорошо экипированные бойцы, оснащенные пулеметами, биноклями, радиостанциями и усугубленные двумя кавказскими овчарками. Кроме того, их частенько проверял Руслан. На пятачок же с зинданами «хозяин гор» не заглядывал вообще, а страж вольно бродил по всему лагерю, небрежно закинув автомат за спину и поигрывая ключами. В отсутствие же Руслана, который частенько отлучался в родное село Китум-Вале, страж вообще мог завалиться спать в хижине для бойцов или прямо н? лавке под навесом — если было не слишком холодно.

Плодами вышеупомянутой дружбы явилась ощутимая прибавка к питанию, включавшая даже остатки обеденного хаша,[37] вручение алюминиевой тарелки с ложкой — для потребления оного хаша, разовые подношения бычков с шалой и — неслыханная щедрость! — торжественные посещения сортира. Это было прямо-таки барство какое-то разнузданное — не ходить на «парашу», а по первому предъявлению гулять в сортир.

Вот этот самый сортир и стал краеугольным камнем в осуществлении Сергеева плана. Всего горных клозетов в лагере было два: сработанный из белого кирпича, на хорошем растворе, под шиферной крышей — для аристократии, расположенный рядом с «командирским» домиком; и для плебса — наспех ложенный из местных булыжников с телячью голову на растворе с минимумом цемента, прикрытый сверху досками — на краю пятачка с зинданами, тылом обращенный к дороге, ведущей с перевала в село.

Сергей с самого начала приучил Ваху к своему долгому пребыванию в сортире.

— Драчиш там, да? — весело кричал Ваха из-под своего навеса, устав ждать засидевшегося сортиропосетите-ля. — Эта врэдна! Многа нэ надо!

— Никак по-нормальному сходить не могу! — из-за закрытой двери так же громко отвечал Сергей, методично вычищая черенком ложки хлипкий раствор между двумя булыжниками у самого «седла» — чтобы в глаза не бросалось. — Почему обязательно этим заниматься в туалете? Я с таким же успехом могу развлекаться прямо в зиндане.

— На зиндан двэр — дирка сматрэт, — мудро пояснял Ваха, лениво ковыряясь в зубах после сытного обеда (обычно долгие засидки Сергей делал именно после обеда — благо повод имелся вполне веский). — На сартыр двэр — дирка нэт. Драчит харашо.

— И очень кстати, что нет этой твоей «дирка», — шептал юный пленник, скрупулезно сметая вылущенный из щелей раствор в толчок. — Спасибо и на этом…

Как только булыжники стали шататься, Сергей не замедлил этим воспользоваться. В один прекрасный вечер — уже начало смеркаться — юноша заявил, что у него понос, и попросился до ветру. Просьба была незамедлительно исполнена. Оказавшись в сортире, Сергей аккуратно выдавил наружу освобожденные от раствора булыжники и змеей скользнул в образовавшийся узкий проход, нимало не смущаясь загаженным полом. По-пластунски спустившись по склону к дороге, гусиным шагом прочавкал на другую сторону, чтобы с перевала не заметили, и скоренько припустил влево. Как подсказал дед Ефим…

Район предполагаемого нахождения базы Руслана Умаева встретил санитаров ЗОНЫ не совсем как планировали — пустынной тишью и гарантированным безлюдьем. Желая подобраться поближе к границе и отчасти наверстать упущенное время, с рассветом на дневку не встали, а потихоньку продолжали двигаться. Местность, в общем-то, не проездная: вконец разбитую дорогу оставили в стороне, перемещались по пологому скату седловины, прорезающей зигзагом горный массив и выходящей на гигантскую каменную осыпь, надежно скованную в настоящее время слежавшимся снегом. Дальше, судя по карте, был обрыв — отвесный склон глубокого широченного ущелья, пролегавшего в этом месте параллельно демаркационной линии. Летом на осыпь ни за что бы не поперлись — опасно. А сейчас хотели вырулить на шапку, осторожно прокатиться поверху и спуститься в соседнюю седловину, выходящую прямиком к одному из трех перевалов, помеченных на карте полковника жирными красными знаками вопроса.

— А что это за публика на другой стороне? — насторожился Сало, восседавший за рулем «Лендкрузера».

— Это погранцы — больше некому, — спокойно ответил Шведов. — Наблюдают. Они нас не достанут — далеко.

— Эти — нет, — полюбовавшись в бинокль, буркнул Антон. — А вот чуть выше по горе что-то такое торчит…

В этот момент метрах в пятидесяти за колонной шарахнула рассыпчатая очередь сочных хлопков. Как будто какой-то хулиган в антракте прокрался на сцену, поднес микрофон к стиральной доске и провел по ней ржавым рашпилем.

— Сало — ходу! — рявкнул Антон. — Зушка у них — пристреливаются!

Сало дважды упрашивать не пришлось: «Лендкрузер» резко рванул вперед, заложил крутой вираж влево и, не разбирая дороги, припустил с шапки в соседнюю седловину. «УАЗ» не замедлил последовать — и очень, надо заметить, вовремя: едва убрались в седловину, шапку осыпи взлохматило длинной очередью. Фонтанчики разрывов взбили клубы снежной пыли, надежно заслоняя панораму зушечному расчету. Тем не менее проворные хлопцы поспешили закрепить результат: снаряды второй очереди, вспоров воздух над машинами, усвистели куда-то вдаль.

— Совсем оборзели! — обиженно воскликнул полковник. — Ни «здрасьте», ни «стой, стрелять буду», сразу — нате! И между прочим — по сопредельной стороне.

— Хорошие мальчики, — переводя дыхание, заметил Антон. — Молодцы! Им по барабану, что сопредельная. Они отлично знают, что, кроме «духов», здесь никто не лазит. Мои аплодисменты. Сами виноваты — неча подставляться…

Выбрав удобное место для дневки, затянули машины маскировочными сетями, перекусили и собрались было подремать.

— Времени у нас немного, — не глядя на Антона, буркнул полковник — чувствовал себя виноватым. — Надо бы прошвырнуться по округе, присмотреться. Может, чего и прояснится…

«Прошвырнуться» — это хорошая мысль. Желание начальника — приказ для подчиненного. Пришлось быстренько собраться и топать к высоте 241 — ближнему из трех перевалов, обозначенных на карте Шведова красными вопросами. Барина оставили с полковником — на охране транспорта.

Настроение у всех было убойное. Предстояло отмахать по обледеневшим камням что-то около пятнадцати километров, выбрать удобную для наблюдения позицию на подступах к перевалу и произвести визуальную разведку местности на предмет: оседланный перевал или бесхозный. Если оседланный, то сколько там чего и как стоит. Затем, до наступления темноты, вернуться к месту дневки и доложить полковнику результаты наблюдения. А полковник уже будет анализировать — умаевский это перевал или как.

Антон сильно сомневался и втайне был готов к тихому бунту. Чтобы узнать, занят перевал или нет, гулять никуда не нужно — в этих местах бесхозных перевалов не бывает. А вот как полковник собирается определять принадлежность воинства, на нем сидящего? Фоторож Умаева и его бойцов у них нет, а и были бы — оптика, позволяющая с расстояния в километр-полтора (ближе в дневное время подходить опасно) рассмотреть лица, отсутствует напрочь. Транспарант с аршинными буквами «Зыдэс Руслан Умаив!!!» посреди лагеря вряд ли кто пришпандорил. Да, имеется подробное описание лагеря солдатом Ваней, который сидел там довольно долго и все запомнил, что называется, пропустил через себя. Но особых примет нет. Можно заранее быть уверенным, что лагеря на всех перевалах оборудованы примерно одинаково — соплеменники все же, дети одной нации…

— «Духи», — флегматично бормотнула рация Антона голосом Мо, шедшего дозором в двухстах метрах спереди. — Снизу по распадку — к нам. Четверо. Кучей.

Мгновенно рассредоточившись за валунами, бойцы команды изготовились для ведения огня. Прошарив взглядом верхнюю часть склона, по которому они перемещались, Антон ничего подозрительного не обнаружил и принялся наблюдать за выходом из распадка. Мо шел выше основной группы метров на пятнадцать — соответственно, видел дальше на полкилометра. Если товарищи лезут по распадку вверх с максимально допустимой для пешехода скоростью, они будут на дальности прямого выстрела минут через десять, не раньше.

— Прошвырнулись называется! — желчно прошипел затаившийся неподалеку Джо. — С утреца, значитца, свои же погранцы обтрухали, теперь — вот… Ну и как мы теперь?

— Как обычно, — буркнул Антон. — Нам здесь не жить.

— А разведка? — напомнил Джо. — Эти топают как раз откуда-то со стороны перевала…

— Расскажи что-нибудь, — пробормотал Антон в рацию.

— Четыре «духа», две собаки, — доложил Мо. — Больше никого нет. Гонят одного штатского. Духи идут хорошо. Штатский сдох — еле плетется. Минут через десять догонят.

— Собаки тоже сдохли? — удивился Антон. — Давно бы уже задрали!

— Собаки на поводках, — пояснил Мо. — Рвутся. Духи не пускают. Мои действия?

— Как только группа преследования поднимается до нашего уровня — убираешь собак, — распорядился Антон. — Как понял?

— Понял, командир, — грустно ответил Мо. — До связи…

Да, грустно Мо. Собаки — не «духи», Мо к собакам хорошо относится. Но дозорный все прекрасно понимает. Он лучше всех стреляет и сидит сейчас на самой удобной позиции. А собака в движении — гораздо более проблемная цель, чем человек…

— Пи…ц разведке, — буркнул Джо. — Между прочим, полковник бы за такие деяния совсем не похвалил. Они нас наверняка не заметят, мимо проскочат. Высоко сидим, ветер понизу обносит. Да и собаки ориентированы на вонючего беглеца.

— Они его берегут, — пояснил Антон. — Не травят. Значит, он им сильно нужен живым. Значит, он что-то такое знает, о чем и нам неплохо было бы поинтересоваться. И все — я сказал. Мы их имеем.

— Четыре тру-упа на рассве-е-ете украсят утренний пейза-а-аж! — скороговоркой проблеял Джо, быстро переходя от меланхолии в предбоевое приподнятое настроение — обычное для него дело. — Имеем так имеем. Цели?

— Справа налево, сверху вниз. Первый — мой. Передай Северу…

…А Сергей действительно «сдох». С того момента, как юноша выполз из сортира, он всего три раза присел отдохнуть на полчаса — все остальное время непрерывно двигался.

Убежав от лагеря на достаточное расстояние, Сергей дал большой крюк, подошел к дороге метров на двести и двинулся понизу, решив, что к утру выйдет на прямую видимость к Китум-Вале и без особого труда обойдет село издали. А дальше — прямиком на север. Вряд ли его станут искать по темноте — погоню наверняка снарядят с рассветом. Проблема с питанием и водой беглеца не беспокоила: карманы куртки были набиты хлебными корками, снега вокруг — в изобилии. Кроме того, юноша был уверен, что сможет в течение недели вообще обойтись без пищи — организм крепкий, выдержит. А за неделю можно уйти черт знает куда…

Расчет оказался неверным. Всю ночь Сергей шел в кромешной тьме, с черепашьей скоростью, осторожно ступая с носка на пятку, чтобы ненароком не свалиться в какую-нибудь расщелину. А с рассветом выяснилось, что он дал круг и находится всего лишь в каких-нибудь полутора километрах от лагеря. Отчетливо был слышен лай волкодавов, справа возвышался знакомый перевал, внизу виднелась дорога…

…Юноша двигался на пределе человечьих возможностей. Бежать уже давно не было сил — ноги словно налились свинцом, напряженно работавшим легким явно не хватало кислорода. Глаза застилала красная пелена, не позволявшая толком рассмотреть препятствия, возникавшие на пути. Споткнувшись об очередной валун, Сергей потерял равновесие, рухнул на снег и разрыдался. Сил не было не то чтобы встать — просто шевельнуть рукой.

— Стреляйте, гады! — плаксиво прохрипел беглец, с трудом повернув голову к приближающимся преследователям. — Живым не дамся! Чтоб вы все сдохли, твари… Господи, сбрось на них ядерную бомбу! Пусть сдохнут все!!! Вместе с собаками!!!

И что вы думаете? Преследователи, словно услышав пожелания беглеца, начали организованно отдавать концы. Сначала волкодавы: подпрыгнули на месте, смешно передернув лапами, коротенько взвякнули терцией и упали. А вслед за ними, с интервалом в две секунды, практически синхронно почили бойцы группы преследования. Рухнули как подкошенные, и вокруг каждого тут же образовались быстро расплывавшиеся на лежалом снегу темные пятна.

Задыхающийся юноша, пребывавший на грани психического срыва, воспринял случившееся буквально. Было обращение к богу, и тотчас же последовал ответ. Раньше никогда не обращался — недосуг как-то было. А как прижало дальше некуда, плеснул из своей исстрадавшейся души страстный призыв в небеса. И получилось. Все ясно!

С огромным трудом встав на колени, Сергей сложил перед грудью ладони, обратил лицо к хмурому горному небу, прошептал:

— Верую, господи… — и в таком положении застыл столбиком.

— Не по адресу благодарность, — буркнул кто-то над ухом спустя пару минут. — Сюда смотри.

Сергей обернулся и с удивлением уставился на невесть откуда возникших мужланов, очень похожих обличьем на тех бойцов Руслана, что охраняли перевал. Подкрались, как рыси, не заметил даже. Крепкие, уверенные в себе, экипированные с ног до головы, с давно не бритыми физиономиями отъявленных мерзавцев — таких к Сергееву клубу на пушечный выстрел не подпустят…

Однако явно не враги. Враги не станут стрелять в бойцов Руслана. И по-русски — без акцента. Самый невзрачный на вид тип — невысокого роста, чем-то неуловимо напоминавший сову, с пронзительным волчьим взглядом — присел перед коленопреклоненным юношей на корточки и требовательно спросил:

— Кто, откуда, куда? Быстро!

— Сергей Кочергин, — прокашлявшись, доложил Сергей. — В плену был…

— Как?! — похожий на сову аж подпрыгнул. — Еще раз?!

— Сергей Александрович Кочергин, — Сергей пожал плечами. — А что, собственно…

— Листья дубовые падают с ясеня. Вот ни х…я себе, так ни х…я себе… — замороженным голосом пробормотал похожий на сову и с видом крайнего недоумения переглянулся со стоявшим рядом белобрысым крепышом.

— А ну… ущипни-ка меня, Джо! Я сплю или где?!

Глава 6

Вечерняя прогулка

…Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. и если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя…

Фридрих ницше

Несмотря на свою удручающую занятость, Ирина тем не менее в более шаловливом возрасте умудрялась выкраивать время для просмотра видеофильмов. И представление о таком понятии, как база — б военном аспекте, разумеется, — имела вполне определенное. Воображение рисовало знакомые картины: выгороженная высоченным забором полоса безопасности, напичканная приборами обнаружения, вышки с электронными пушками, овчарки по периметру, отсвечивающие серебром рифленые ангары, боксы, громоздкие сооружения непонятного типа и куча военных, занятых какими-то важными и совершенно секретными делами. В идеале, конечно, такая база должна дислоцироваться на острове среди океана, но на худой конец сойдет и неприступная скала, ощетинившаяся во все стороны стволами противовоздушных комплексов…

Базы, которые инспектировал Абу, располагались в обычных селах. Ничего там никто не выгораживал и отделять военный контингент от мирного населения не торопился. Бойцы отрядов, как правило, проживали совместно со своими семьями и очень быстро собирались в кучу для осуществления какой-либо акции — командиру достаточно было свистнуть. У самого командира в усадьбе постоянно дежурила «группа быстрого реагирования» до десятка человек, которые одновременно выполняли функции телохранителей.

Существовали, правда, еще и перевалочные базы, но что это за звери, Ирина так и не узнала. В одном селе, куда прибыл Абу с конвоем, подопечного отряда не оказалось — брат командира сказал, что они в рейде и в настоящий момент находятся на вот этой самой перевалочной базе. Впрочем, Абу такой ответ вполне удовлетворил, и он разобрался по делам отряда за истекшие два месяца с братом командира — тот был в курсе всего.

Всего за время путешествия конвой заехал в двенадцать сел, в которых располагались отряды, или группы, инспектируемые арабом. Характерно, что восемь таких сел-баз располагались на территории, контролируемой федералами. Отстояли они друг от друга (села, а не федералы) на довольно незначительном удалении, и потому все эти восемь оплотов «пятой колонны» удалось «проработать» за первые три ночи. На собственно «чеченской» земле, куда не докатилась еще наступающая волна федеральной военной машины, Абу посетил четыре базы, потратив на это два дня — интересующие его образования дислоцировались с большим разбросом, что несколько осложняло перемещение по горной местности.

Ирина обратила внимание, что солдаты инспектируемых отрядов значительно отличались от бойцов обычной чеченской «гвардии», подразделения которой в виде отрядов самообороны и иных структурных составляющих, преступно санкционированных федеральной властью, имелись почти в каждом селе. Отряды эти были немногочисленны, в них входили зрелые люди с повадками бывалых военных, хорошо обученные и привыкшие к дисциплине. Как сказал Абу, люди Беслана не занимались «шалостями» типа беспорядочной стрельбы по заставам, налетами на полевые кухни федералов и спонтанной установкой плохо маскированных мин на первой подвернувшейся под руку дороге. Они готовили серьезные акции, вели целенаправленную разведку и составляли своеобразный, постоянно действующий костяк «чеченской армии», привлекая по мере надобности за отдельное вознаграждение бойцов разношерстной «гвардии» для организации операций, требующих большого количества стволов. Примерно треть этого ичкерского «спецназа», пребывавшего в ведении Беслана Сатуева, состояла из иностранных наемников, в том числе и соотечественников Абу. Наемники проживали в чеченских семьях, имели хорошо выправленные российские документы и при возникновении крайней необходимости (имеется в виду очередная «зачистка») выдавались за смертельно больных, глухонемых либо сумасшедших родственников. Для этого на заднем дворе всегда имелась вбитая в стену резервная цепь с ошейником.[38]

Ирина быстро поняла, почему Абу рискнул воспользоваться ее услугами, вместо того чтобы в первом же селе взять в переводчики одного из соотечественников, владевших языком. Нет, разумеется, личностные предпочтения тоже играли свою роль: гораздо приятнее иметь в своем услужении привлекательную во всех отношениях женщину, образованную и сообразительную, нежели вонючего полуграмотного мужлана, хорошо разбирающегося в военном деле, но толком не умеющего связать пару фраз. Но главное было в другом.

Соотечественники Абу, мягко говоря, были необъективны при оценке деятельности отряда, в состав которого они входили. Сказывался обычный дух корпоративности, неизбежно возникающий в любом слаженном коллективе, где заработок каждого члена прямо пропорционален объему и качеству выполненной всем этим коллективом работы. Иными словами, соотечественники Абу безбожно привирали, значительно преувеличивая военные успехи своего подразделения и тем самым сильно искажая картину реальной действительности. При посещении отрядов арабы-наемники, пользуясь прямым языковым доступом к эмиссару, коротенько выказывали свою радость по факту прибытия дорогого гостя (читай — представителя хозяина) и тут же принимались бахвалиться ратными достижениями своего подразделения. Эмиссар отличался постоянством в общении с земляками. Вежливо обрывая оных земляков на полуслове, Абу просил оставить его наедине с командиром, доставал свой блокнот со специально разработанным вопросником и, пользуясь Ирининым переводом, приступал к беседе. Он требовал детального отчета по каждой проведенной акции: место, время, количество, коэффициент ущерба, совпадение с подтверждающими видеоматериалами и реакцией СМИ. Тут все было отработано: каждое свое действие боевики снимали на видеокамеру и, помимо предоставленных ранее Бесланом кассет и вырезок из прессы, у всех командиров хранились свои фото — и видеоархивы. Здесь никак нельзя было обойтись без объективного переводчика, не заинтересованного в искажении фактов и волей-неволей предпочитающего держать сторону эмиссара.

Однако, несмотря на продуманную систему контроля, хитрые командиры все же тщились надуть своего спонсора одним и тем же испытанным способом, дабы получить побольше денег.

— Прямо как дети, — жаловался Абу Ирине. — Наврут кучу, лишь бы денег побольше получить. И ведь как при этом извращаются — артисты, да и только…

Способ надувания был прост и зиждился целиком на расторопности разведчиков-наблюдателей, а также многочисленных информаторов того или иного командира. Суть его заключалась в том, что любая летальная пакость, произошедшая в зоне ответственности отряда либо на незначительном удалении, но без участия его бойцов, мгновенно объявлялась делом рук этого отряда, а масштабы самого события в значительной степени преувеличивались. Для этого командиры пускались на разнообразные ухищрения, которых не постеснялись бы и хорошо организованные спецслужбы развитых государств.

Типичный пример: у границы района, на стыке двух федеральных застав, произошел случайный выстрел из БМП. Пушка, вопреки требованиям техники безопасности, была опущена гораздо ниже установленного градуса, снаряд попал в соседнюю БМП, разворотил башню и убил трех солдат. Есть вырезка из газеты, косноязычное интервью с командованием и возмущенные вопли общественности, записанные на видео, а также ядовитые отклики рядовых граждан.

А командир заявляет, что это работа его отряда! Спланирована акция, проведена разведка, установлен дорогостоящий радиоуправляемый фугас, БМП подорвана, убито двенадцать федералов, в числе которых два офицера. Вот видео: на дальнем плане БМП — бортовой номер не просматривается, какой-то взрыв, основной ракурс ускакал вбок, оператор куда-то удирает, заполошно подвывая «Вуалляху акбар!!!». Дата на записи соответствует реальному событию, время — примерно то же, что указали вСМИ.

Сомнительная запись, что и говорить! Состряпать такую — раз плюнуть. Но вот основной козырь: видео с авиабазы Моздок, во вторую ночь после события. Вот так наша разведка работает! Везде залезла. Солдаты таскают в чрево «Ила» двенадцать транспортировочных ящиков с «грузом 200», молоденький прапорщик с повязкой хмуро говорит в камеру, что все «двухсотые» — с того самого полка, где позавчера утречком стрельнули из БМП…

Очень может быть, что это все «двухсотые» данного полка за истекшую неделю, но проверить это практически невозможно. Поэтому на месте приходится принимать решение — вносить акцию в перечень военных побед данного отряда или потребовать дополнительных подтверждающих материалов…

На войне часто случаются всякие недоразумения, не имеющие отношения к деятельности боевиков, а происходящие ввиду отвратительной координации между подразделениями, безалаберности, дрянного боевого обеспечения и плохой обученности подавляющего большинства федералов. Из достоверных источников Абу был знаком с мнением бывалых вояк-федералов, которые с горечью шутили: «…нам «духи» в принципе не нужны. Мы сами себя помаленьку изведем…» и тут же приводили перечень убойных факторов этой войны, подстерегающих федерального солдата на каждом шагу:

№ 1: наша авиация;

№ 2: наша артиллерия;

№ 3: наша бронетехника — танки и БМП (БТР сюда не включают — калибр мелковат, особого урону не наносят);

№ 4: наши саперы;

№ 5: наше славное командование, которое порой так все напутает, что вышеперечисленные составляющие с азартом долбят друг по дружке и по своей пехоте, а саперы щедро разбрасывают мины там, где завтра будет гулять наша разведка и спецназ;

№ 6: собственно «духи». Обратите внимание — по степени нанесения ущерба они занимают всего лишь почетное шестое место.

Абу, большой специалист в области организации специфического ратного труда, об этом прекрасно знал и как мог противостоял проискам изворотливых командиров. Из-за каждой сомнительной акции такого рода разгорались настоящие баталии, похожие на виртуозный яростный торг, более присущий среднеазиатскому базару: одна сторона пыталась всеми силами сбыть лежалый товар сомнительного качества, вторая же всячески от этого товара отбрыкивалась, а в конечном итоге, вынужденная его приобрести, требовала значительно снизить цену…

В процессе путешествия Ирина чувствовала себя крайне некомфортно. Одинокая русская женщина во вражьем стане… Полнейшая духовная изоляция, зыбкие гарантии безопасности и постоянное напряжение. За каждым шагом следят зоркие взгляды недругов, полные звериного вожделения, — откажись от нее хозяин, мгновенно схватят, распнут на спальном мешке и будут тешить свою дикую похоть, пока не изойдет кровью. Отходить от хозяина небезопасно — несмотря на запрет, начинают шушукаться вслед, пытаются тронуть ненароком, задеть, нечаянно толкнуть, обдают жарким чесночным дыханием. Даже просто справить нужду — огромная проблема. Следят, подсматривают, шагу ступить не дают…

Абу, мразь волосатая, оказался конченым эротоманом и извращенцом. На дневках, как следует пожрав, он требовал, чтобы Ирина раздевалась донага и забиралась к нему в постель. Когда это случилось в первый раз, женщина сначала отказалась, напомнив о своем бедственном положении. Араб достал из мешка Ирины вазелин, даденный ей Сычом, и сказал, что прекрасно помнит о состоянии своей переводчицы. И клянется, что не нанесет ей ни малейшего вреда. А если она не будет послушной… ну что ж — люди Беслана очень обрадуются неожиданному подарку.

Абу жадно и бесцеремонно ласкал женщину, наливаясь дурной похотливой силой, затем рывком перевернул ее на живот, навалился всей массой и, измазав ей задницу вазелином, с огромным удовольствием занялся содомским грехом, рыча и хрюкая, как обожравшийся чесноком павиан. Испытав непривычную боль, Ирина попыталась вывернуться, но Абу жарко нашептал на ухо, не прекращая фрикций: еще раз дернешься, гадина, вытащу тампон с мазью и отпользую по обычному варианту…

Пришлось терпеть. В ходе дневного отдыха араб повторил процедуру дважды — понравилось ему, видишь ли. Затем это мерзопакостное действо возобновлялось каждый раз, как только они располагались на очередной отдых. Единственно, что утешало, агрегат у араба был вполне нормальных размеров и не причинял травм. Ирина с ужасом представляла себе, что было бы, окажись араб такой же антропометрии, что и проклятый Махмуд Бекмурзаев…

…В конечный пункт путешествия — лагерь Руслана Умаева — прибыли под вечер. В Китум-Вале Беслан оставил две машины и половину людей — здесь была относительно безопасная зона, в большом конвое надобность отсутствовала. Третий день стояла ясная погода, багровое солнце торопилось спрятаться за неровную линию гор, тревожно заливая напоследок оставшуюся позади долину зловещей палитрой пожарного зарева.

Душа Ирины была переполнена тревогой и безо всякого зарева. Но закат, несомненно, усугублял. Едва увидела пятачок с зинданами, притаившийся в глубине лагеря, как все в мире перестало для нее существовать. Одна мысль билась в голове тревожным набатом — сынок, сынуля, кровинушка родная, сердце мое! Не сразу и поняла, что Абу дергает ее за рукав — требует исполнять обязанности. С огромным трудом взяв себя в руки, обернулась к арабу, хватанула воздуха, приходя в себя.

— Я все понимаю, — буркнул араб, проследив за взглядом женщины. — Не торопи события. Сначала официальная часть, потом займемся твоим делом…

Араба встречали два джипа, восемь горцев, обвешанных оружием. Они уже успели обхлопаться с Бесланом и его людьми, старший вежливо обнялся с арабом и теперь ждал, когда переведут его обращение. Ирине пришлось просить, чтобы данное обращение повторили.

— Мы рады вас приветствовать, — старший из встречавших говорил по-русски с незначительным акцентом. — Надеемся, что доехали хорошо. В Гурджани вас уже второй день ждет проводник. По переходу вопрос решен — в 21.00 нас будут ждать на границе. У нас есть два часа, чтобы отдохнуть и покушать, Руслан приготовил стол, и можно отправляться.

— Я рад. В прошлый раз Руслан очень хорошо нас угощал, — Абу приблизился к скромно стоявшему несколько поодаль хозяину и поощрительно похлопал его по плечу. Затем, наметанным взглядом окинув лагерь, поинтересовался:

— Твои бойцы в рейде? Что-то народу мало…

Действительно, сегодня в лагере было на удивление Малолюдно: встречать, по обычаю, вышли все, кто был, трудно не заметить.

Ирина перевела вопрос. Руслан, засмущавшись, пояснил: так, мол, ничего особенного… вчера вечером удрал тут один кяфирчик по недосмотру часового. Ночью ловить ие стали — никуда не денется, городской. С утра две группы по четыре человека ушли на поиски. Одна — с собаками, по следам; вторая — на случай, если пленнику удалось запутать следы, — вдоль дороги, в сторону Китум-Вале и дальше.

— Этот беглец… он военный? — по своей инициативе уточнила Ирина, затаив дыхание в ожидании ответа.

Нет, оказывается, — штатский мальчишка, сын больших шишек. Да никуда он не денется, уже, поди, поймали и тащат в лагерь. К отъезду как раз приведут…

Ирина тихо ойкнула и, закрыв лицо руками, стала заваливаться набок. Абу подхватил женщину, двумя пощечинами привел в чувство, растормошил, стал сердито задавать вопросы.

— Мой сын… Люди Руслана… Они его ищут… Он убежал… — бессвязно бормотала Ирина, с трудом подбирая слова для перевода и отсутствующим взором глядя на пятачок с зинданами. — Руслан сказал… уже, наверно, нашли… скоро приведут, сказал…

— Шустрый твой сын, — неодобрительно покачал головой Абу. — Ну ничего. Пошли кушать — у нас еще есть время.

Застолье было оживленным — встречающие и люди Беслана громко разговаривали, сам Беслан часто обращался к Абу, желая напоследок решить все проблемные вопросы. Ирина рассеянно переводила, пытаясь сосредоточиться. Спутанные мысли клубились в голове, не желая собираться в стройную концепцию, которая могла бы разрешить ситуацию. Приведут… Если приведут, он не в военной одежде… Сказать Абу, что переодели… Внешне вполне сойдет за солдата… Если приведут, а Руслан не захочет отдать… Абу, несомненно, большой человек здесь… Какие указания получил Руслан насчет Сергея? А ведь наверняка не захочет отдать! А если не найдут? А найдут — затравят собаками… Или пристрелят… Или в пропасть свалится… Господи, да это прямо-таки полоса какого-то фатального невезения! Сидел себе спокойно и вдруг за сутки до ее приезда…

За беседой время пролетело незаметно — Ирине показалось, что они только сели. Когда вышли из командирского домика, оказалось, что над горами давно нависает гуталиновая ночь.

— Все, нам пора уезжать, — сказал Абу, постучав пальцем по циферблату часов. — Сожалею, но больше ждать мы не можем.

Ирина беспомощно оглянулась по сторонам. Работали на холостых оборотах моторы, люди рассаживались по машинам, Беслан и хозяин лагеря мялись рядом, собираясь на прощание обняться с арабом.

— Ты обещал мне помочь, — хрипло пробормотала Ирина, прижимаясь к арабу и хватая его за руку. — Ты обещал… обещал, что…

— Я бы забрал твоего сына, если бы он был здесь, — недовольным голосом сказал Абу. — Но его нет. Что я могу сделать? Садись в машину, мы уезжаем.

— Давай подождем еще немного! — взмолилась Ирина, крепче прижимаясь к арабу и стараясь заглянуть в его глаза, невидимые в ночной мгле, беспорядочно рассеченной на части слепящим светом фар. — Пожалуйста я очень прошу!!! Я все сделаю для тебя, все, что хочешь… господин.

— Твой сын сам решил свою судьбу, — Абу с силой стряхнул Иринину руку и отстранился. — Он мужчина, сам принимает решения. А ждать мы не можем. Если мы не успеем в назначенное время к точке перехода, наш че-; ловек уйдет. Тогда придется ползать вдоль границы по тропам, рискуя нарваться на пули пограничников, а потом двадцать километров тащиться пешком до Гурд-жани. Садись в машину, я сказал, не устраивай здесь спектакль!

— Ты обещал! — отчаянно крикнула Ирина, потрясая (укатъши кулачками перед лицом араба. — Ты не выполняешь своего обещания! Ты не мужчина! — и, обернувшись к стоявшим рядом горцам, зачем-то продублировала по-русски:

— Он не мужик! Он не держит своего слова!

— Беслан с хозяином лагеря удивленно переглянулись — что себe позволяет эта кяфирка? Кем она себя возомнила?

— Я в последний раз обращаюсь к тебе, женщина, — с Холодным бешенством произнес Абу. — Если едешь со мной — садись в машину. Если нет — я тебя оставлю здесь. Жди своего сына. Больше я ни минуты здесь не…

Договорить он не успел — не помня себя от ярости, Ирина завизжала, выдернула из кармана свой крохотный столовый ножик, приправленный маяком, и бросилась на супостата, норовя ударить его лезвием в лицо.

Беслан с «хозяином гор» рукой не успели шевельнуть — настолько неожиданным был этот отчаянный поступок женщины. Впрочем, вмешательство не требовалось — Абу сам был в состоянии о себе позаботиться. Ловко перехватив руку Женщины, он отобрал ножик, сунул его в свой нагрудный карман и злобно прошипел в лицо Ирине:

— А теперь ты решила свою судьбу, сумасшедшая! Я дарю тебя Руслану — он очень хорошо меня угощал! Спасибо за все, мне с тобой было хорошо…

С этими словами Абу сильно толкнул Ирину в сторону «хозяина гор», показал жестами — забирай, твое! — и, торопливо обнявшись с Бесланом, пошел к машине.

Руслан оказался понятливым. Радостно крякнув, он схватил Ирину в охапку, прижал к себе и сообщил, жарко дыша в ухо чесночной вонью:

— Вот так, дэвущк! Тэпэр ти — мой…

Прикопав трупы, санитары ЗОНЫ взяли Сергея под белы рученьки и вернулись к месту дневки. Ситуация резко изменилась — внезапное появление юноши разом решало массу проблем и позволяло начать действовать немедленно.

Полковник цвел и пах. Плотно пообщавшись с удачливым беглецом, он несколько минут улыбчиво щурился вдаль — видимо, заприметил где-то над горами лохматый розовый призрак своей шпионской мечты. Антон терпеливо наблюдал за шефом, не мешая грезить — полковник вел себя хорошо, сказал, что они прибыли сюда по просьбе матери Сергея исключительно для вызволения юноши из плена и теперь, стало быть, все его проблемы позади. Про суровую участь, которой подверглась Ирина, ни слова. Все правильно. Зачем травмировать и без того пребывавшего в неуравновешенном состоянии мальчишку?

— Остаешься на охране транспорта, — сказал юноше полковник, дав остальным команду собираться для дальней пешей прогулки с полной выкладкой. — Мы пойдем разведывать маршрут. От машин — ни шагу. Доктор сейчас тебе сделает антистрессовую инъекцию, — и подмигнул Барину:

— Два кубика фенобарбитала…

Подобравшись к лагерю Умаева на дальность прямой видимости, выбрали удобную позицию и принялись работать. Шведов с Антоном возились с картой, изучая особенности местности. Север, Сало и Джо наобум щупали своими «кенвудами» эфир, стремясь выйти на вражьи частоты, Мо и Барин попеременно лупились в бинокли на подернутый легкой дымкой перевал, пытаясь «расколупать» систему охраны и обороны.

До закатных сумерек успели сделать все, что задумали. Обнаружили частоту, на которой перевальный пост общался с лагерем, от греха подальше выбрали для себя две фиксированные цифры в противоположном конце диапазона. На случай непредвиденных осложнений подобрали визуально две снайперские позиции неподалеку от лагеря — метрах в двухстах от жилого сектора, за дорогой. Позиции располагались не очень удобно, несколько ниже лагеря, но, по расчетам Антона, в ночное время с них будет просматриваться как на ладони весь пятак у зинданов и площадка перед домиками. Выбрали также дополнительный пункт наблюдения в пятистах метрах от жилого сектора лагеря, на который можно будет перебраться с наступлением темноты. Руководствуясь опытом прошлых операций, «набили» на карте пеший маршрут в обход перевала, предусматривающий резервный отрезок в десять километров до самой грузинской границы — опять же на случай непредвиденных обстоятельств. Вариант с возможным использованием транспорта, как и Предполагалось ранее, пришлось сразу же оставить.

— Да, никак не получится тут на машинке. Кое-кому придется сегодня изрядно поработать ножками, — сочувствующе заметил полковник и тут же бессовестно порадовался:

— Хорошо нам, старым пердунам! Сиди себе наблюдай да ЦУ рассылай по инстанции…

Антон отвечать не счел нужным — только недовольно дернул бровью и поморщился. Полковник, пребывая в состоянии некоторой приподнятости духа, вызванном личным участием в силовой части акции и обманчивым предчувствием скорой удачи, маразматически озвучивал прописные истины. В этих местах при любом раскладе и самой фантастической проходимости техники можно прокатиться только через перевал — об этом, как говорит Ахмед, каждая кавказская овчарка знает. В противном случае Руслан Умаев здесь бы не сидел…

Полюбовавшись поочередным прибытием в лагерь встречающих эмиссара «грузин» и эскорта Беслана, Антон дождался полноценных тягучих сумерек (его любимое время для всякого рода пакостей) и во главе своего маленького отряда двинулся по «набитому» маршруту в обход перевала. Шведов остался на месте, с тем чтобы, когда окончательно стемнеет, перебраться на дополнительную наблюдательную позицию, откуда посредством двенадцатикратного бинокля можно контролировать ситуацию в лагере и координировать действия засадной группы.

По валунам ноги ломали недолго. Едва перевал остался в километре за спиной, выбрались на дорогу и нагло припустили с маршевой скоростью, наверстывая упущенное время и высматривая удобное местечко для засады. Как это ни странно для столь бардачного ландшафта, изобилующего нагромождением многочисленных природных укрытий, изгибов и впадин, такое занятное местечко обнаружилось отнюдь не сразу, а чуть ли не в пяти километрах от перевала: Антон уже начал беспокоиться, что придется брать араба в лобовую атаку либо экстренно окапываться.

— Это оно самое, — компетентно заявил Джо, издали заприметив в ночной прибор заметное сужение дороги, за которым сразу же следовала небольшая петля, огибавшая рощицу невесть как сюда забравшихся низеньких деревьев. — Лучше не придумаешь! Пили дерево, вали поперек дороги и мочи всех подряд…

За неимением времени пилить ничего не стали. Сразу за поворотом наложили гряду булыжников, вспотев при этом, как в хорошей бане, на скорую руку прорепетировали три варианта возможных действий по расчету. Едва успели перевести дух и выкурить по полсигареты — побеспокоил Шведов:

— Первый — Абрикосу.

— На приеме Первый, — ответил Антон, отметив, что полковник до неприличия возбужден. — Пошли?

— Пошли, пошли. Две — к вам, как и планировали. Беслан тоже выезжает из лагеря — домой едет. У меня здесь сейчас будет пусто. Красота! Как понял?

— Понял вас, понял, — Антон поморщился — полковник сказал много лишних слов. — Подробности?

— Да, подробности! Разумеется… Эмм… Наш парень сел во вторую машину. Сзади. Как и предполагали. А какие еще подробности? Все! Работайте, бог в помощь.

Я пошел назад, на основную позицию, буду ждать вас там. Что-то мне тут некомфортно — близко слишком. Все — до связи.

— Абрикос!!! — рявкнул в радиостанцию Антон. — Абрикос — Первому!!!

— Ну что тебе еще? — возмутился полковник. — Ты не ори так — тут, между прочим, пятьсот метров, сейчас машины отъедут, все будет слышно!

— Дама с объектом? — уточнил Антон.

— Дама? Эмм… Дама, дама… — полковник вдруг задумался. Антон, ругнувшись непечатно, покачал головой. Ну конечно! Все внимание сосредоточил на арабе, на даму — наплевать. А ведь следовало ожидать! Стратег, мать его ети…

— Дама… даже и не знаю, — судя по тону. Шведов не желал обсуждать эту проблему. — Может, и села — с другой стороны. Маяк едет к вам — мой приемник его вполне ловит. Значит, и дама… Но конкретно не поручусь — упустил, упустил… Ну, сам понимаешь, — бинокль, темнота, фары светят… Как понял?

— Да все я понял! — воскликнул Антон. — Хоть скажите — в первой машине ее нет?

— В первой точно нет, — оживился полковник. — Всего садились девять. Во вторую — четверо со стволами И один — без. Объект то бишь. И в первую — четверо со стволами. Никакой юбки промеж них я не приметил. Клянусь твоей задницей, в первой машине дамы быть не может!

— Ладно, до связи, — буркнул Антон, отключая рацию. — Вот же стратег фуев, мать его! Надышался горным воздухом…

— Полковник проспал бабу, и теперь мы не знаем, где она едет и едет ли вообще, — прокомментировал вредный Джо. — И в связи с этим нам придется работать под микроскопом. Поздравляю!

— Если она, не дай бог, окажется в первой машине, я его лично рассчитаю, — пробурчал Антон. — Мужики, работаем по второму варианту. Быстренько легли по местам — ждем…

Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать вдалеке показались две пары фар, разрезавшие легкую дымку ночного тумана, и послышалось негромкое урчание хорошо отлаженных моторов.

Дождавшись, когда первые блики от фар заплясали на отрезке дороги перед поворотом, Антон, осторожно повернув голову вправо, придирчиво оценил степень маскировки соратников. Хорошо лежат. Грязные разводы белых маскхалатов гармонично вписываются в окружающий ландшафт, состоящий из лежалого снега вперемежку с разнокалиберными булыжниками и валунами, успевшими днем схватить свою порцию солнечной ласки и образовать вокруг темные проталины. Пять баллов.

Джипы, идущие с достаточно приличной скоростью на дистанции метров десять друг за другом, приблизились к рощице и начали притормаживать. Как только передняя машина вошла в зону поворота, справа на обочине, за пять метров до кладки, невесомыми призраками вспорхнули Север и Сало. И в два смычка лупанули во весь магазин из своих «Валов»,[39] целя на уровне нижнего обреза стекол.

Завизжали тормоза — водила успел среагировать. Однако поздно — уже ничего нельзя было сделать. Джип по инерции влетел в густую очередь, прихорошился от передней стойки до багажника сдвоенным пунктиром искрящихся пробоин и, уткнувшись бампером в рукотворную каменную гряду, встал.

Второй джип, шедший сзади, как привязанный, мгновенно влетел в задницу переднего брата и надсадно взревел мотором — водила, по всей видимости, в панике перепутал педали.

Тотчас же с правой стороны, как из-под земли, выросли рядком Антон, Барин и Джо, а чуть позади, за плечом командира, — Мо со своей филигранно отлаженной «ВСК-94». И принялись развлекаться каждый на свой манер, но очень шустро и снорово, как будто всю жизнь только этим и занимались.

Антон приставил ствол автомата к стеклу правой передней двери, дал длиннющую очередь, прошивая старшего машины и водилу, и тотчас же кувыркнулся вправо, уступая место шагнувшему вперед Мо. В это же время Джо страшным ударом приклада вынес стекло задней правой двери и прянул в сторону — стоявший наготове Барин сунул в салон мощный фонарь с галогеновой лампой и включил его, освещая и слепя тех, кто был на заднем сиденье. Правильно сказал полковник: в центре — штатский, по обеим сторонам — бойцы с оружием. Мо хватило секунды, чтобы сориентироваться: почти не целясь, он мгновенно убил охранников, всадив каждому в голову по пуле, и, направив ствол на араба, пробормотал что-то на тарабарском языке.

— Это ты о чем? — поинтересовался Антон, машинально глядя на часы и подсчитывая примерное время силовой фазы — это мы тут с вами рассматривали все в Деталях, а на самом деле с момента въезда переднего джипа в сдвоенную очередь до последнего выстрела Мо прошло едва ли тридцать секунд!

— Это Коран, — пояснил Мо, продолжая целиться в Йраба. — Дословно — всему приходит конец. Но он, кажется, не понял.

— Он; по-моему, вообще ничего не понял. Опусти ствол, — распорядился Антон и с тревогой поинтересовался у осматривавшего передний джип Севера:

— Как?

— Нету, — пошарив лучом фонарика по салону, доложи» Север. — Одни «духи».

— Сделав знак Барину и Джо, чтобы вытащили забрызганного кровью араба наружу, Антон, отобрав у Севера фонарик, самолично осмотрел багажники — на всякий случай. Багажники были пусты. Эмиссар не сопротивлялся, он растерянно озирался по сторонам и порывался что-то сказать.

— Рот закрой, когда не спрашивают! — Антон сунул ствольный срез, теплый еще, остро воняющий порохом, под нос арабу и поинтересовался на английском:

— Ты меня понимаешь? Если нет, придется тебя расстрелять.

Араб часто заморгал, щурясь от ослепительного луча Баринова фонаря, и энергично просипел в приставленный ствол:

— Да, да, я понимаю! Я некоторое время жил в Европе.

— Мне совершенно все равно, где ты жил, — буркнул Антон. — Где женщина?

— Осталась в лагере Руслана, — во взгляде араба явственно обозначилось удивление. — Откуда вы знаете про женщину?

— Почему она там осталась?! — возмутился Антон. — Почему ты не взял ее с собой?! Она что — плохо тебе служила?

— Она нехорошо обошлась со мной… в последний раз, — араб опустил взгляд. — Я вынужден был оставить ее. Неадекватное поведение…

— Ублюдок! — в сердцах воскликнул Антон, отворачиваясь от араба. — Всю малину испоганил, тварь!

— Ты хочешь прокатиться в лагерь Умаева? — уточнил догадливый Джо. — Я ничего не имею против, однако… Как, по-твоему, на это посмотрит полковник?

— Полковник будет против, — с отчаянием в голосе сказал Антон, отвернувшись в сторону. — Да, это рискованная затея… Мы можем спокойно взять этого козлика и неторопливо вернуться в обход. Дело сделано… А женщина останется у них… А между тем она все для нас сделала. Выложилась до последнего. Вынесла черт знает что — ни одному врагу не пожелаешь! Черт… И теперь мы ее бросим. Потому что для нас важнее доставить этого ублюдка целым и сохранить свои шкуры… Да, мужики?! Вы подумайте, я никого не неволю. Не хотите — топайте с арабом, я один поеду. Если кто хочет со мной — прошу, обе машины, кажется, в порядке. Разве что стеклышки осыпались да дверки на первой попорчены. Атак…

— Спекулянт ты, Сыч, — буркнул Барин, обрывая эмоциональное словоизвержение боевого брата. — Знаешь же прекрасно, что мы — с тобой. Предлагаю закруглиться с дебатами, ехать в лагерь и надрать там задницу всем, кто под руку подвернется. Возражения есть?

Возражений не было. Никогда еще не случалось так» — го, чтобы кто-то из членов команды в угоду собственной безопасности отказался от рискованного дела. Работа такая, что поделаешь. Тут же, не откладывая в долгий ящик, приступили к выгрузке трупов и поверхностному наведению порядка в салонах.

— А теперь, хлопцы, держите меня, — прояснившись ликом, буркнул Антон, включая рацию. — Абрикос — Первому.

— Объект? — опустив перекличку, сразу спросил полковник.

— С нами, — ответил Антон. — Все в порядке. Цел-невредим. Может общаться — английский знает.

— Ну, слава яйцам! — с невероятным облегчением воскликнул полковник. — Молодцы! Какие же вы все-таки молодцы… Вы уже идете?

— Нет, мы едем. — Антон повернул рацию в сторону урчащих машин — Сало и Барин гоняли моторы, проверяя, не повреждены ли двигатели. — С объектом. А вы выдвигайтесь на первую позицию — через двадцать минут вы мне будете нужны в качестве снайпера.

— Не понял?! — в голосе полковника сквозило безразмерное удивление. — Они что там — наркоту везли?! Ты ширнулся, что ли?

— У вас как со слухом, Абрикос? — ровным тоном поинтересовался Антон. — Я же сказал — через двадцать минут вы мне будете нужны в качестве снайпера. Первая позиция. Берете жилой сектор. Там от силы пять человек. Как начнется — глушите всех, кто вылезет наружу. У вас прекрасная позиция, отличное оружие — я на вас надеюсь. Вопросы?

— Ты совсем навернулся… — севшим голосом всхлипнул полковник. — Это все из-за бабы?

— Из-за нее, родимой, — угрюмо подтвердил Антон. — Если вы из вредности ее хлопнете — не прощу… Как понял?

— Понял, мать твою! — голос полковника дрожал от ярости. — Все я понял! Ты… Ты же всех нас подставляешь!!! Ты о парнях подумал?!

— Парни не возражают. Все, отключаюсь, — Антон быстро щелкнул тумблером, чтобы не дать полковнику высказаться, и пошел помогать соратникам…

На перевал их пустили беспрепятственно — видимо, пялились в бинокль минут десять, пока поднимались, разглядели знакомые номера.

Посмотреть, что случилось с джипами, вылезли все четверо стражей, побросав пулеметные гнезда. Схватка была мгновенной и более напоминала тривиальное заказное убийство: бесшумный залп с обоих бортов, безобразное чмоканье ворвавшихся в тела пуль, сретушированное работающими двигателями, — и четыре трупа, рухнувшие на грязный снег.

Рассредоточившись по обеим сторонам дороги, приставными шагами двинулись к лагерю — Мо оставили с арабом.

— Сволочь ты, дядь Толь, — с горечью пробормотал Антон, прислушиваясь к странной тишине в лагере — характерными звуками скрытой работы ночного снайпера здесь даже и не пахло. Не визжал никто, не стонал, заходясь от боли, не палил предсмертно в небо. — Саботажник фуев!

Спустя пять минут выяснилось, что Антон несколько погорячился, обвиняя шефа в манкировании служебными обязанностями. Да, не хотел этого полковник, всем сердцем противился, но… так уж был устроен: если брался за какую-то работу, то делал ее от и до без сучка и задоринки…

Два трупа обнаружили у домика для бойцов. Оба обращены головами к перевалу, лежат на животе. Как и следовало ожидать, выскочили посмотреть, кто там прется в такой неурочный час. На пятачке у зинданов валялся третий, уткнувшись простреленной башкой в столб навеса. Больше на улице никого не было.

Полковник сидел на крылечке командирского домика и нервно курил. Завидев Антона, подскочил, дурашливо приложил руку к голове, сортирным голосом отрапортовал:

— Ваше приказание выполнено! Дама на месте! Четверо «двухсотых», один пленный, девять бойцов сучат копытами от нетерпения влиться в наши ряды, — полковник кивнул в сторону зинданов. — Так что транспорт вы кстати пригнали. Другие распоряжения будут?

— Не обижайтесь, дядь Толь, — виновато сказал Антон. — Простите засранца — ситуация так сложилась. Больше не буду.

— А больше и не надо, — меняя тон, буркнул полковник и кивнул Барину:

— Пошли, поможем девчонке…

В домике командира было скверно. Жарко натоплено, острая вонь свежего пороха и крови, стоны какие-то невнятные, керосинка тускловато чадит, придавая и без того зловещему зрелищу какую-то мистическую окраску. Справа от входа, в большой черной луже, лежал навзничь юный Мамад. В углу утробно скулил голый Руслан Умаев С простреленным бедром и скрученными за спиной руками. На кровати, скрючившись, как эмбрион, и тихонько подвывая, лежала нагая Ирина — грязная простыня под ней была сплошь испещрена свежими кровавыми пятнами.

— Ох ты ж, ублюдок ты вафельный!!! — разобравшись в ситуации, тихо процедил Антон и тотчас же прицелился из автомата в пах раненому Руслану. — Вот тут вы маленько промазали, дядь Толь. Тут надо было чуток повыше брать… Чего вы!

Это неудавшийся стерилизатор воскликнул от возмущения — Шведов, прикрыв собой Руслана, отвел ствол Антона в сторону.

— Мы его по-другому используем, — вкрадчиво сказал полковник, подмигивая соратнику.

— А! — озарился Антон. — Ну, конечно! Мы его Мо отдадим. Оч-чень хорошая мысль!

— Мы его вообще трогать не будем. И даже слегка полечим, — сказал полковник и, упреждая негодование младшего товарища, пояснил:

— Я про этого козлика кое-что знаю, Сыченок. Не торопись, он нам очень даже пригодится…

Глава 7

В расчете…

…Кто роет яму, тот упадет в нее, и кто покатит вверх камень, к тому он воротится…

Соломон Мудрый

В начале марта в прессе и на телевидении появились сообщения о групповом побеге наших военных из чеченского плена. Версии об обстоятельствах сего геройского поступка поступали самые противоречивые, а сами герои, якобы ухайдокавшие целую банду и проломившие грудью себе дорогу через всю Ичкерию, отказывались от интервью либо скупо сообщали: сидели, надоело, всех подряд завалили и удрали. И отстаньте — ну вас в задницу. Нашлись умные товарищи, которые объяснили широкой публике: после длительного пребывания в плену психика молодых людей претерпевает необратимые изменения, они становятся нелюдимыми, угрюмыми, раздражительными, и чтобы провести полноценный курс психореабилитации, необходимо довольно длительное время. Так что — в самом деле — отстаньте.

— Орлы! — радостно потирал ладоши полковник Шведов. — Соколы! Не перевелись еще богатыри на Руси…

Ирине понадобилось что-то около двух недель, чтобы более-менее встать на ноги. Примерно столько же времени занял процесс переговоров с Лечи Умаевым — главой «Концерна» — на предмет равноценного обмена по принципу «голова на голову». Собственно, сами переговоры длились минут пять.

— Или ты его вытаскиваешь и полноценно отмазываешь от статьи, или мы пришлем тебе труп брата, — сразу поставил условие Шведов. И Лечи, не раздумывая, согласился.

А две недели понадобились, чтобы повернуть подмазанную следственную машину вспять и затем решить все премудрости с обменом.

Ирина к переговорам никакого интереса не проявляла — она проходила курс лечения в загородной резиденции своей подружки Вики и вообще ни с кем не желала общаться. Единственно, что она сказала Назаряну, который добровольно и бескорыстно оказывал Шведову всестороннюю помощь в подготовке обмена:

— Я хотела бы присутствовать при этом сама. И чтобы там обязательно был Ибрагим…

Сказано — сделано. Шведов звякнул Лечи, поставил еще одно условие — хочу Ибрагима. Тот выразил свое недоумение, но тут же был полковником одернут со всей суровостью: а сейчас не ты командуешь парадом, козлик, твоя задача — согласно головой кивать и все время говорить «да».

Обмен назначили на вторую субботу марта — как раз накануне, в пятницу, должны были освободить Александра Евгеньевича. Тут разлюбезный душка Назарян чуть было не подложил полковнику здоровенную свиноматку — и не по злому умыслу, разумеется, а сугубо из благих побуждений. В день освобождения он с Васей Петровым и его гвардией подкрался к СИЗО, устроил засаду и попытался свежевызволенного из узилища Александра Евгеньевича перехватить. Полковника об этом не предупредил — хотел сюрприз сделать и заодно показать себя: вы, мол, недотепы, тут мучились, напрягались, добывая материал для обмена, а мы — р-р-раз! И одним махом все решили.

Ну и не получилось, разумеется, ничего: супостаты не дураки, всю эту нездоровую возню вокруг СИЗО отследили вовремя и изъяли Александра Евгеньевича каким-то другим путем. А Лечи, когда Шведов ему позвонил, чтобы окончательно обговорить детали обмена, насмешливо попенял полковнику: дурью маетесь, мол, ребячеством страдаете. Несерьезные вы люди.

Полковнику было очень неудобно — за такие шалости он Назаряна нелицеприятно отчитал и пригрозил вообще отказаться от его услуг.

Все это время команда проживала в Балашихе, где каждый из санитаров ЗОНЫ имел целую кучу боевых братьев, как находящихся на службе Родине, так и пославших ее к известной матери (службу, разумеется, а не Родину; Родина, дорогие мои, — это святое!) и пробавлявшихся теперь на вольных хлебах. В этом районе наши парни чувствовали себя относительно комфортно — почти как дома. Приютил их в своей скромной усадьбе бывший сослуживец Антона, а ныне майор милиции Серега Обеснюк, который гарантировал полную безопасность пребывания и моментальное поступление информации, если вдруг кто-то начнет преступно интересоваться, чем это здесь занимаются такие загадочные молодые люди с суровыми лицами. Этот же Обеснюк помог в выборе фиктивного места обмена и подготовке основной позиции — занимаясь не первый год оперативной работой, он знал в Балашихе все ходы и выходы.

В субботу, к двенадцати часам дня, Шведов и Антон на полковничьем «Лендкрузере» подъехали в установленное место — на площадку небольшого парка, расположенного напротив универсального магазина.

Над Балашихой куражилась и непотребствовала первая мартовская оттепель. Прохожие, разъезжаясь ногами, подпрыгивали на талых лужицах и непечатно выражались при этом, мокрые с ног до голов дети с завидным упорством катали в парке рыхлых, как губка, снежных баб, с крыш капало, встопорщенные воробьи, обманувшись лживыми обещаниями погоды, вдохновенно орали про чистую любовь. Не про ту, что с контрацепцией и безо всяких франко-армянских глупостей, а про помытую в первой талой луже.

Супостаты были на месте. На площадке стоял «Мерседес-600» Лечи Умаева и… пестро раскрашенный милицейский «Форд».

— Листья дубовые падают с ясеня… — с большим недоумением продекламировал Антон.

— Можешь не продолжать, — нервно улыбнулся Шведов. — Чего ты? Нормальное явление — коррумпированные менты. На службе «Концерна». Смотри внимательно — я пошел…

Из «Мерседеса» вышел Лечи Умаев. Высокий, дородный, ухоженный, с прической, в дорогом костюме, за версту несет непрошибаемой уверенностью в себе и въевшейся в кровь привычкой повелевать.

Сошлись, изобразили приветствие, пообщались. Шведов потребовал открыть двери машин — показать людей. Ваши стеклышки того — не видать, мол, ничего. По уговору, на обмен не должны были брать никого лишнего, только своих, и чтобы обязательно все — без оружия. Представляете? Ха-ха три раза!

Лечи показал небрежным жестом — да откройте вы ему двери, пусть смотрит. Открыли. В «Мерседесе» были все «свои»: водитель — судя по роже, какой-то родственник Лечи, побледневший и сильно осунувшийся Александр Евгеньевич, монументально спокойный «боец» в коже, также отдаленно похожий на главу концерна, и испуганно озиравшийся по сторонам Ибрагим, который никак не мог понять, зачем хозяин заставил его присутствовать на таком щекотливом для него мероприятии. В «Форде» действительно оказались на вид вполне настоящие менты с вполне вологодскими интерфейсами. «Два подполковника и полковник, за рулем — старшина.» — И как прикажете это понимать? — кивнул на «Форд» Шведов. — Уговор был — только свои. — А это свои, — дружественно улыбаясь, сообщил Лечи. — Все свои. Чужих тут нет. Сами захотели — я им сказал: зачем едете? Куда едете? А они — нет, поедем! Такие, да — что с ними делать… А теперь покажи мне брата.

— Тут маленькая заминочка вышла… — ответно улыбаясь, сказал Шведов. — Придется нам прокатиться в другое место. Я покажу дорогу — поедете за мной. Только не надо так хмуриться — все идет по плану, никаких проблем…

Минут пять Лечи спорил с полковником, упрекая его в необязательности и требуя немедля доставить брата в установленное место. Очень ему, видишь ли, не хотелось ехать в другое место. Дошло до того, что глава «Концерна» слегка вышел из себя и заявил:

— Раз так, вообще никакого обмена не будет…

— Нет так нет, — живо согласился Шведов. — Дело хозяйское. Значит, я поехал, а ты думай. И прежде всего подумай о том, что мы с тобой в неодинаковых условиях, дорогой ты мой. Мне этот Кочергин фуев — никто. Я его вызволяю из-за денег. Вызволю — получу. Не вызволю — заработаю еще как-нибудь. Если с ним что-то случится, переживать не стану. А чтобы тебе лучше думалось, я тебе, пожалуй, для начала пришлю пальчик твоего брата…

Скверное поведение полковника было оценено по заслугам: Лечи скрепя сердце вынужден был согласиться на его условия.

Едва отъехали от парка метров на сто, полковник, внимательно наблюдавший в зеркало заднего вида, удовлетворенно крякнул:

— Ага… Забегали, тараканы! Нет, ты глянь, глянь! Антон глянул мельком — он за дорогой следил, действительно, в парке прослеживалось какое-то левое движение. Людишки какие-то перемещались по глубокому снегу меж деревьев и подтягивались к выходу, стараясь двигаться незаметно. А чуть позже в хвост «Форду», двигавшемуся вслед за «Мерседесом», пристроились два невесть откуда свалившихся вишневых «Чероки».

— Ох и любят наши хлопчики джипы! — возбужденно потирая ладони, заметил полковник. — Хлебом не корми — дай на джипце прокатиться!

Сразу за кольцом свернули на узкую шоссейку, пробегавшую по безлюдному району мимо новостройки, замороженной ввиду техногенной опасности два года назад, трех стоявших в ряд панельных девятиэтажек, забранных от лихого люда сеточным забором. Впрочем, судя по многочисленным здоровенным дырам, люду этому было плевать на техногенную опасность, и за два года отсюда утащили все, что можно.

Шоссейка была — оторви да брось, ездили тут редко, снегоочистителем не баловали, и потому в настоящий момент полотно дороги было покрыто толстым слоем спрессованного шершавого льда, протаявшего глубокими грязными лужами от попыхивающей парком дырявой теплотрассы, тянувшейся вдоль правой обочины.

Едва миновали первый дом, Шведов достал из бар-дачка радиостанцию.

— Стена — Абрикосу.

— Готов, — ответил голос Сало.

— Разгоняйся. Даю отсчет. Десять. Девять. Восемь. На счете «три» «Лендкрузер» миновал угол последнего дома. Шедший в пятнадцати метрах сзади «Мерседес» Лечи проскочил угол на счете «один». И в тот же момент по перпендикулярной дрянной грунтовке на шоссе вылетел «КамАЗ» с будкой, отсекая две головные машины от «форда» и джипов и надежно блокируя дорогу.

— Приехали, — буркнул Шведов.

Антон резко затормозил, «Лендкрузер» проюзил пару метров по скользкой дороге и встал. «Мерседес» мягко клюнул носом в задницу внедорожника, возмущенно хрустнув разбитыми фонарями.

Антон глянул на часы, приспустил окно и с любопытством прислушался. С четвертого этажа новостройки, услаждая слух волкодава ЗОНЫ до боли знакомым змеиным шипением, почти одновременно стартовали две «Мухи». Спустя пять секунд медленно рассеивающееся эхо взрывов гармонично дополнило характерное пуканье — заработали снайперы. Кто-то там выл по-звериному, что-то булькало, что-то с треском горело — из-за будки ничего не было видно.

Из «камазной» кабины неторопливо выбрался Сало с пулеметом, обошел «Мерседес» с правого фланга и, раскинув сошки, хозяйственно устроился на теплотрассе.

— Это что за фокусы?! — срывающимся голосом крикнул Лечи, высовывая голову в окно «Мерседеса» и опасливо косясь на пулемет. — Эт-то что такое, э?! Вы что творите, э?!

— Это обычная военная акция, — буркнул Шведов, выходя из машины и делая Антону знак следовать за ним. — Договаривались же — только свои. Мы выполняем условия договора. Вот сейчас — действительно, только свои. А вон и братика твоего везут.

Действительно, навстречу остановившейся колонне торопливо приближались две машины, вырулившие на шоссейку с оживленной автострады, располагавшейся метрах в трехстах от новостроек, — «Тойота» Назаряна и «Вольво» Викуши — Ирининой подружки.

— У нас все чисто, — доложила рация в руках полковника голосом Севера. — Только менты тут…

— Разберись, — распорядился полковник, отдавая рацию Антону и направляясь к Лечи. — У меня тут драматический момент намечается…

«Топота» Назаряна поравнялась с «Лендкрузером» и остановилась. «Вольво» встала несколько поодаль.

— Посмотри, — предложил полковник Лечи, делая знак водителю, чтобы опустил стекло.

За рулем «Тойоты» сидел Назарян — любитель быстрой езды, никому не доверявший свое авто. Рядом, на переднем месте, гордо торчал Вася Петров, внушительно держа правую руку под полой кожаной куртки. А на заднем сиденье расположились Джо и Руслан Умаев.

Вид у Руслана был не совсем презентабельный. В настоящий момент он более всего походил на какого-то буддистского служителя культа, которого долго не стригли, не мыли и принудительно морили постом: свалявшаяся грива волос, нечесаная борода, на голове культовая повязка… из скотча.

— Салам, Рустик, — тревожно глядя на брата, сказал Лечи и полез было в салон — обниматься.

— Не лезь, мать твою!!! — остерег растроганного братца Шведов. — Смотри, что там такое. Джо, поверни ему голову.

Джо повернул. А там — гранатка на затылке. Примотана скотчем. Скотч пропущен под спусковой рычаг, усики предохранительной чеки разогнуты — любимая шутка Джо. Дернул за колечко и — привет Рустик.

— Ты за это ответишь! — испепеляя Шведова убийственным взглядом, торжественно пообещал Лечи. — Смерть твоя будет ужасной!

— Все ответим, — смиренно согласился полковник. — Рано или поздно… А сейчас дай команду: пусть Ибрагим с Кочергиным выйдут из «Мерседеса» и сядут в мою машину. Тебе объяснить, что будет, если мальчишка занервничает? — полковник кивнул на Джо, продевшего палец в кольцо гранаты и ухмылявшегося наигнуснейшим образом.

— Не надо объяснять. Не дурак, — тяжело сглотнув, сказал Лечи и, повернувшись к своей машине, кивнул — выводи.

Едва Ибрагим с Александром Евгеньевичем покинули салон «Мерседеса», из стоявшего поодаль Викиного «Вольво» тотчас же вышла Ирина и, двигаясь неверными шагами, направилась к скоплению обменивающейся публики. Шведов удивленно присвистнул — женщина была пьяна!

— Ни хрена себе! — воскликнул полковник, растерянно оборачиваясь к Антону. — А вот это регламентом совсем не предусмотрено… Так. Ты у нас с ней работал, будешь специалистом по истерикам — готовься.

— Так что с ментами-то? — прорезался в рации Антона обиженный голос Севера. — Они тут засели за «Фордом», пистоли достали, смотрят по сторонам.

— Да ну их в задницу! — досадливо буркнул Антон. — Прострелите скаты, намекните, чтобы убирались к е…еней матери. Мо?

— Да, командир, — с готовностью отозвался Мо.

— Как мы тебе?

— Вы все — мои. Все в секторе.

— Очень хорошо, — похвалил Антон. — Возьми «мерс». Там водила и боец — не проверяли. Если дернутся — они твои. Как понял?

— Понял, командир, — оживился Мо. — Уже взял… Александр Евгеньевич некоторое время смотрел, как приближается супруга, затем хлюпнул носом, оттолкнул Ибрагима и бросился навстречу, распахивая руки для объятий.

— Иришка! Солнышко мое! Господи, как я по тебе…

— Пшел вон, козел! — пьяно крикнула Ирина, с ходу залепляя супругу звонкую пощечину и замахиваясь для новой. — Что ты хочешь, скотина?! Чего тебе?! Из-за тебя все, гад! Гад!!!

— Иришка, Иришка, ты что?! — растерянно лепетал Александр Евгеньевич, пытаясь схватить Ирину за руки. — Уймись, золотце мое, все позади!

Бац! — Ирина опять влепила мужу пощечину и с яростью заорала:

— Все позади, да?! Да я по твоей милости… Я арабу х…й сосала из-за твоих выкрутасов! Меня в жопу трахали, как последнего пидараса! Позади, да?! Меня драли во все щели, как последнюю шлюху, целая банда чабанов! Меня чуть до смерти не за…бли! Чмо!!! Чтобы ты сдох, гад!!! Гад!!!

— Прострелили скаты, — скучным голосом доложил Север. — Намекнули. Убрались…

Ирина, оттолкнув мужа, вдруг выдернула из сумочки хромированный дамский револьвер и, направив в грудь Александра Евгеньевича, завизжала:

— Прочь, скот! Пшел отсюда, гад! Пристрелю как собаку!

— О-о-о, как все плохо, — простонал Шведов. Действительно, вроде бы пушечка несерьезная, но в неумелых руках может стать опасным недоразумением. — Откуда у нее ствол?!

— Викуша, блядь такая! — досадливо воскликнул Назарян. — Ее игрушка — не иначе. Она на этом помешана…

— А ну, садись в машину, — торопливо распорядился полковник, толкая Лечи в спину. — Садись к брату, я сказал. То-то будет весело, если тебя ненароком подстрелит пьяная баба!

Лечи, невнятно выругавшись, полез на заднее сиденье «Тойоты», потеснив Руслана.

Ирина, обойдя опасливо попятившегося Александра Евгеньевича, остановилась в пяти метрах от «Лендкрузера», прицелилась в Ибрагима и скомандовала:

— А ну, сволочь, руки на затылок и шагом марш в мою машину! — и решительно мотнула стволом в сторону Викиной «Вольво». — Пшел, я сказала! Пшел, чмо!!!

Ибрагим, покраснев, как пионерский галстук, растерянно обернулся к Шведову.

— Дама приглашает, — хмыкнул Антон. — А ведь не шутит. Пристрелит как пить дать, сам учил.

Ибрагим положил руки на затылок и, склонив голову, направился к «Вольво», стараясь держаться левой обочины — подальше от разъяренной женщины. Пропустив его вперед, Ирина, держа револьвер на изготовку, пошла следом. Сделала три шага, ноги разъехались на скользкой дороге… и плюхнулась на задницу!

— Ар-р-р! — зарычал Ибрагим, стремглав пускаясь наутек.

— Улю-лю-лю-лю!!! — восторженно заверещал Назарян. — Вот он, наш вице! Вот он, гордый орел, мачо фу-ев! Как бежит!!! Нет, как бежит, а?! Ты смотри — куда там Борзову! Куда там Льюису! Какое зрелище, нет — какое зрелище, господа!!!

На самом деле Борзовым тут и не пахло — Ибрагим как заяц метался от обочины к обочине, смешно вскидывая ноги и виляя задом. Зрелище было, я вам скажу, так себе.

— Ну и что вы собираетесь теперь делать? — поинтересовался Лечи, наблюдая, как Ирина, медленно поднявшись, устремляется вслед за доморощенным бегуном.

— Собираюсь продать тебя подороже, — неверно понял вопрос Шведов, также любовавшийся представлением. — Мы тут потратились маненько, пока возились с твоим братцем. Думаю, ты покроешь все мои расходы. Поедешь к себе на родину — ты в Москве что-то засиделся. Ну, не совсем на родину, рядышком там…

— Ты с ума сошел? — не веря своим ушам, воскликнул Лечи. — Меня — продать? Да ты…

— Рот закрой, — бесцеремонно оборвал его полковник. — Теперь ты — мой раб…

А Ирина между тем вновь упала — скользко, каблуки, коньяк накануне — Вика-провокаторша… Но на этот раз женщина шлепнулась на бегу и растянулась во весь рост, пребольно ударившись грудью о льдистый край глубокой грязной лужи. Револьвер отлетел за обочину, встать не было сил — перехватило дыхание. Сев на колени прямо в луже, Ирина посмотрела вслед Ибрагиму. Уйдет ведь, гад! До автострады — триста метров, осталось не так уж и много — быстро скачет…

Женщина беспомощно оглянулась на стоявших сзади мужиков, хлюпнула носом и вдруг горько заплакала, как пятилетняя пигалица, у которой злые мальчишки отняли любимого плюшевого мишку.

— Мо? — на всякий случай запросил Антон.

— Цель вижу, командир, — флегматично доложил догадливый снайпер. — Он мой еще пятнадцать секунд. Потом — не знаю…

Антон в нерешительности оглянулся на полковника. Тот неопределенно пожал плечами — устроили, мол, тут черт знает что, попробуй разберись!

— Командир? — с тревогой в голосе напомнил Мо. — Семь секунд. Он уже почти на автостраде…

Антон вновь перевел взгляд на Ирину. Женщина сидела на коленях в луже и безутешно плакала, размазывая грязным кулачком слезы по щекам. И столько фатальной безысходности было в этих пьяных рыданиях, что матерому волкодаву вдруг стало не по себе.

— Да что за еб твою мать! — пробормотал Антон дрогнувшим голосом. — Столько мужиков вокруг, и ни одна падла не догадается…

И, оборвав высказывание на полуслове, рявкнул в рацию:

— Мо! Он весь твой…

1

Так в Приграничье неофициально называют часть территории СКР (Сев. — Кав. регион), которая декларативно вроде бы входит в состав России, но на самом деле является Дикой Землей, где действует лишь один закон — право сильнейшего.

2

«Град»

3

Боевики — не обязательно чеченские, в последнее время всяких хватает (жарг.)

4

Тип камуфляжа

5

Здесь приготовленное для шашлыка мясо, нарезанное, вымоченное в вине, с луком

6

В Прохладном гонят самопальный коньяк и за уникальную цену (на январь 2000-го — оптом 12 р. за бутылку) снабжают им всю группировку. Дрянь, какую поискать!

7

Раненый — военный жаргон

8

Шала — анаша на местном диалекте

9

Прибор для бесшумной и беспламенной стрельбы, в просторечии — глушитель

10

Северо-Кавказский военный округ

11

Выстрел к РПГ-7. Ручной противотанковый гранатомет

12

СОЧ — самовольное оставление части (аббр.)

13

КПП «Кавказ»

14

Обычная керосиновая лампа, заправляемая соляркой — керосина в Литовской не видали уж лет десять. Сильно коптит — отсюда и название. (Примеч. авт.)

15

Те же «духи», только не спешащие объявлять себя боевиками либо воинами ислама — а так, плохо организованные банды небольшой численности. (Примеч. авт.)

16

Разгрузочный жилет для переноски боеприпасов

17

Поскольку многие из тех, кто имел неосторожность общаться с Сычом и его командой, умерли неестественной смертью, в скобочках даются соответствующие пометки: УАЕД — упокой аллах его душу — для мусульман и ЦН — царствие небесное — для христиан. (Примеч. авт.)

18

У всех ратных людей — последняя ночная смена, примерно с 4 до 6 утра. (Примеч. авт.)

19

9-мм снайперская винтовка для бесшумной и беспламенной стрельбы. (Примеч. авт.)

20

9-мм пистолет-пулемет, используемый спецподразделениями

21

Диверсионно-разведывательная группа

22

КШМ — командно-штабная машина (аббр.).

23

Тактический воздушный десант — слишком громкое наименование для десантной роты!

24

Лишить пленника пайки в общем зиндане затруднительно — обитатели его все, что дают, делят поровну

25

Однополчанин (жарг.).

26

Резиновые сапоги (экарг. аббр.) — предмет особого поклонения у ратного люда в предгорьях в зимнее время. Без пары хороших pecan прожить там в это время невозможно. Табельные «берцы» развалятся через неделю, и всю эту неделю ноги у вас будут постоянно мокрые — запневмонеете моментом. (Примеч. авт.)

27

Группа быстрого реагирования

28

Информационный центр

29

7,62-мм бесшумный пистолет под патрон СП-4

30

Кто не в курсе, цитирую своего преподавателя тактики полковника Федина: «…Время «Ч», засранцы, это тот момент, когда яйца вашего солдата, идущего в атаку, зависнут над траншеей противника…» (Примеч. авт.)

31

Упокой Аллах Его Душу (аббр. санитаров ЗОНЫ, в процессе общения с которыми и случился этот УАЕД). (Примеч. авт.)

32

Незаконное вооруженное формирование

33

Пулемет Калашникова 7,62

34

Все — одноразовые гранатометы

35

Жестяной кувшин для подмывания — с длинным носом и крышкой. У всех правоверных нохчей такой стоит в летнем сортире. (Примеч. авт.)

36

Тут Шведов действительно дал маху. Когда ясно, работает наша авиация, патрулируя как «наши» районы, так и находящиеся под контролем боевиков. И в этих «духовских» районах лупят любую колонну, что не была заявлена в утреннем наряде, а то и приглянувшийся одиночный транспорт подозрительного вида. В связи с этим существует негласное правило поведения: услышал гул приближающегося самолета, вертолета или даже пьяного дельтапланериста — останови транспорт, раскрой все двери и немедля выскакивай из машины метров на пять, не меньше, с поднятыми руками. Пусть оператор убедится, что ты мирный гражданин и никого не прячешь. Поэтому днем, в ясную погоду, «духи» катаются даже по своей территории только по великой нужде. Но зимой ясно бывает довольно редко — следовало это учитывать. (Примеч. авт.)

37

Х а ш — жирный суп из ножек, головы и прочих субпродуктов, остро приправленный чесноком и специями

38

У правоверных мусульман не принято лечить сумасшедших — считается, что такого человека наказал аллах, и его просто сажают на цепь. (Примеч. авт.)

39

«АС», «ВАЛ» — 9-мм автомат специальный со складывающимся прикладом для бесшумной и беспламенной стрельбы под патрон СП-5 и СП-6. (Примеч. авт.)

Content

Пучков Лев Джихад по-Русски

Лев Пучков Джихад по-русски

Часть первая Второй фронт

Глава 1 Побочный эффект «ПРОБЛЕМЫ-2000»

Глава 2 Кризис среднего возраста

Глава 3 Принцип «меньшего зла»

Глава 4 Скандал в благородном семействе

Глава 5 Против кого дружите?

Глава 6 Шли бы вы…

Глава 7 Выкуп, или — искупление…

Глава 8 Все беды мира…

Часть вторая Джихад по-русски

Глава 1 С приездом…

Глава 2 Добрый дядя Толя

Глава 3 Издержки ремесла

Глава 4 Боль

Глава 5 О природе совпадений

Глава 6 Вечерняя прогулка

Глава 7 В расчете…

1