Гамсахурдиа Константинэ Семенович

Похищение Луны

КНИГА ПЕРВАЯ

«ЭРГЕАШВА»

«За Апсилами, у моря, на дальнем конце луновидного изгиба, живут абазги. Абазги издревле были подвластны лазам, однако постоянно имели двух князей из своего племени. Племена их и поныне поклоняются лесам и деревьям.

По непонятной наивности деревья ими почитались за богов.

Тяжкие бедствия переносили они от своих князей по причине их крайнего сребролюбия».

Прокопий Кесарийский.

В Абхазии слышал я одну странную песню. Она не похожа на «Вараду», бросающую в дрожь, ни на «Ахвраашва», что под монотонное журчание чонгури с убаюкивающей нежностью поют раненому, ни на «Азар», которую во время джигитовки пронзительно выкрикивают всадники в черных чохах, мчась в погоню за юношей в алой рубахе, перехваченной башлыком.

Не похожа она и на ту песню, что перед началом скачек под треск пистолетных выстрелов торжественно поют абхазцы в честь коня, покрытого буркой.

Нет, она совсем особая, эта ночная песня путника! Называется она «Эргеашва».

«Эргеашву» поют громким, мужественным голосом, чтобы ее могли услышать путники, сбившиеся с дороги, или пловцы, борющиеся с волнами.

Вот едет абхазец, повязав голову башлыком, ласково подхлестывая лошадь.

Его острый глаз сверлит ночную тьму. Гроза ему нипочем, ветер — и подавно.

Не страшны ему ни лай шакалов в темных расщелинах гор, ни вой отзимовавшего волка.

Перекинув бурку через плечо, бесстрашный абхазец зычным голосом поет «Эргеашву», — пусть услышит его путник, ночной странник по чужой стороне, заблудившийся и бездомный. Пусть услышит джигит, постигший искусство на полном скаку оторвать выстрелом кончик плети, или разрезать пулей лезвие кинжала, или взять такое препятствие, каких и не пытались брать в царской кавалерии.

При дневном свете, под солнцем, он грудью встретит врага и любую беду.

Но если собьется с дороги и не найдет попутчика, — что делать тогда отважному джигиту во тьме кромешной? Мало где в мире бывают такие темные ночи, как в Абхазии, когда природа спит сном субтропиков.

Именно «Эргеашву» и пел Кац Звамбая, направлявшийся из Окуми в Зугдиди на черкесской кобыле, время от времени перекликаясь с сыном Арзаканом, опередившим его.

Звамбая не мог понять: подгонял ли Арзакан жеребца или же не справлялся с ним, только недавно объезженным.

— Гей, ты! Сколько раз тебе говорил: держи поводья в левой руке, у самой луки! Если устал, отпусти, перехвати немного выше!

Арзакан перекинул поводья из правой руки в левую и крепко натянул их.

«Правду сказал мудрец, — подумал Кац Звамбая: — На объезженного мною жеребца не посажу ни отрока, ни женщину».

— Дорога тяжелая, может, потому он так и рвется.

— Это тебе, наверное, наговорили в твоей кавалерии? — ядовито заметил Кац Звамбая. — Как раз по такой грязи да по пахоте и надо пускать необъезженного коня.

— У нас учили держать поводья обеими руками.

— Хорошо учили, чтоб им!.. Если не можешь справиться с жеребцом, давай поменяемся.

Арзакан комсомолец, но старые абхазские обычаи сидят в нем еще крепко. Он гнушается ездить на кобыле, отнекивается.

— Лучше перебороть жеребца сейчас, в дороге, чем обуздывать его во время скачек, — отговаривается он.

Кобыла Кац Звамбая, недовольно фыркая, рвалась вперед. Лошадь завистлива, она не терпит, когда другая ее обгоняет.

Оглядывая персиковые и алычовые деревья, луна рассыпала по полям свои серебряные улыбки. Поднятое дыханием Черного моря, проплыло облако, обернулось вокруг луны, заволокло, закрыло ее, как павлин, раскинувший хвост.

Прохладный морской ветерок ласкал разгоряченные лица всадников. Мимо проносились темные силуэты тополей и чинар. Длинные тени лежали на равнине. Зубчатые вершины гор вырисовывались на эмалевом небе, как гигантские орнаменты из гишера.

«Через Ингур не переправиться до ужина», — думал с тревогой Кац Звамбая. Но в глубине души радовался: чего лучше? Едешь… и сам еще крепкий мужчина, и рядом гарцует на лошади взрослый сын!

Старик не переставал наставлять Арзакана, нетерпеливого наездника: у хорошего ездока удары считаны, лошадь понимает настоящего хозяина и без плети. Самые заезженные лошаденки, с запалом, — это те, что побывали у мегрелов. Мегрел все на свете отдаст за лошадь, и жену и детей, но, подвернись случай показать лихую езду, — не пожалеет и лошади.

Впрочем, какой толк отчитывать Арзакана. Разве он слушает наставления?

«Убеждал: не вступай в комсомол, — нет, первым записался. Не водись с секретарем райкома, — а он души в нем не чает!

Бросил невесту, обрученную с ним еще в люльке, и бегает за Тамар, дочкой Шервашидзе. Не его дело гоняться за княжной. Куда Звамбая до Шервашидзе!

А в кавалерии и совсем ошалел. Как образумишь нынешнюю молодежь? Сжечь бы все книги и газеты! Пусть бы мор забрал этих… в блузах да кепках!»

Некоторое время отец и сын молча скакали проселочной дорогой, вдоль густо заросшей лощины. В кустах зашуршал зверь. Вздрогнул всем телом, шарахнулся жеребец. Седок натянул поводья. В ночной темноте взметнулись всадник и лошадь, вставшая на дыбы. Только искры сверкнули светляками на кремнистой дороге.

Просвистела плеть. Осадив жеребца, Арзакан круто повернул его и с правой стороны подъехал к отцу.

Юноше не хочется, чтобы отец заметил, как не терпится ему поскорее попасть в Зугдиди.

Но разве от старика утаишь что-нибудь? Разве не догадывается он, почему Арзакан так спешит к Ингуру, боится пропустить паром.

Где-то крикнула птица. Снова заволновался разгоряченный жеребец.

Кобыла рванулась за ним. И, не сдерживаемые всадниками, лошади понеслись.

В непроглядную ночь, через пни и камни, через лужи, овраги, кусты и ручьи скакали. — Кац, слегка навеселе, и пылкий юноша.

Седой, степенный Кац невольно заразился задором сына.

Крепко натянув поводья, забыв, что он — прославленный на всю Абхазию наездник, Кац Звамбая, отец воина-красноармейца, вдруг ощутил радость. И раздвоилось сердце старика. Вспомнилось ему, как двадцать лет назад, охваченный таким же возбуждением, он, молодой Кац, спешил на скачки и как у этого же «турьего стана» его понесла лошадь, испуганная шорохом в кустах.

Прошли годы, юность осталась позади, но широкая радость, сдвинув лед годов, зашумела вновь в сердце Кац Звамбая. Разве не родная кровь кипит в жилах его сына, разве он не плоть от плоти его самого?

Мимо проносились зеленые холмы, вырубленные, поредевшие леса.

Медленно проплывали в отдаленье надменно устремившиеся в небо горные вершины, словно исполины-отшельники в черных бурках, ушедшие от мирской суеты.

Арзакан разошелся — отец ему ни слова, — осмелел, неожиданно пришпорил коня, стегнул его плетью и крикнул.

Услышав мужественный и зычный голос сына, Кац Звамбая криво ухмыльнулся, хлестнул свою лошадь, привстал на стременах, едва касаясь их кончиками, носков, и отпустил поводья.

И горячая кобыла помчалась вслед за статным жеребцом, словно на ней не было седока, словно седок не понуждал ее к этой скачке.

Лошадь Кац Звамбая летит, вытянув шею, и радуется Кац: это его кровь в теле сына, который опередил отца. Это его плоть.

Промелькнула деревушка. Всполошились собаки, заслышав топот, и, перепрыгивая через плетни и канавы, заполнили ночь вздорным лаем.

Почуяв свободу, забыв наставления отца, Арзакан подхлестывает любимого жеребца, отпустив поводья, — как, бывало, там, в кавалерии.

«А-а, плетью меня?» — и быстрее помчался копь.

Над равнинами Ингура, обрадованный далеким его шумом, Арзакан гикнул, вызывая на состязание седого отца.

Отменный абхазский наездник, задетый за живое дерзким вызовом сына, усмехнулся… И, чтобы отрезать ему путь, одним духом, привстав на стременах, перелетел через высокий терновник.

«С кем смеет состязаться мальчишка! В яичной скорлупе забаламутил желторотый цыпленок, тягается с наседкой!»

До Ингура далеко, Кац Звамбая еще сумеет показать этому ретивцу где раки зимуют.

Эх, черт возьми! Какие годы пережил Кац Звамбая па своем веку!

Жуткие годы реакции. На Абхазию налетел казачий карательный отряд. Ограбили, пожгли абхазцев. Многие бежали в леса. И в одно воскресное утро, когда грабить уже стало некого и сотня бездельничала, командир ее затеял состязание в джигитовке между казаками и оставшимися в селенье абхазцами.

Юрким, как ящерицы, абхазским лошаденкам предстояло состязаться с холеными, быстроходными донскими скакунами. Кичась их крепостью и ростом, казаки думали поиздеваться над абхазской джигитовкой.

Вахмистр развернул сотню на церковной площади, прогарцевал перед фронтом на своем тяжелом коренастом коне и стал поодаль.

Ловкие, как кошки, выехали ломаной шеренгой абхазцы.

Несколько легких ударов плетью, и, отделившись от других, Кац Звамбая вырвался вперед. Слитый со своей лошадью, он ринулся на вахмистрова коня.

Опрокинутые на землю, покатились и конь и вахмистр. Вся сотня бросилась в погоню за Кац Звамбая.

Гнались до самого Ингура, — не настигли, а там, в заливных луговинах, и след его простыл.

Или вот: мировая война, Днестр. Русская кавалерия переходит реку по понтонному мосту.

— Кто молодец — с конем плыви!

Едва прозвучала команда, как свистнула плеть, и Кац Звамбая, кинувшись в речной простор, уже рассекал тяжелые волны Днестра.

Переплыв реку, вышел на берег и отряхнулся.

Много пережил, немало испытал Кац Звамбая па своем веку, а теперь — гляди, как расхорохорился перед ним этот юнец!

— Ахахаит марджа![1] — прикрикнул Кац на свою гнедую кобылу и, подавшись вперед, припав к загривку лошади, поскакал во весь опор, забыв про свои годы.

Сын откликнулся и еще жарче стал нахлестывать жеребца.

Вскоре Арзакан исчез из виду. Кац Звамбая не поспевал за ним.

Ветер стонал в сухих стеблях прошлогодней кукурузы, и бог ветров Ариэль наигрывал ночную песенку на незримых струнах.

Ингур положил конец состязанию между отцом и сыном.

Арзакан остановил тяжело дышавшую лошадь перед темной лачугой паромщика.

Мутная луна (точно мегрельский сыр «сулгуни») вынырнула из темных облачных запруд.

Ингур ревел ревом заблудившегося вожака-оленя.

Ингур! Его не сравнить ни с Курой, ни с Риони, ни с Алазани. Скорее он похож на Арагви, кипящую гривистыми волнами в раннюю весеннюю пору.

Луна, холодная и степенная, как сама мудрость, равнодушно глядела с высоты. (Но разве всегда дышит холодом мудрость?).

Кац Звамбая придержал кобылу. Староабхазская удаль все еще била ключом, клокотала в его жилах. (Не так ли вздуваются пенистые воды Ингура под льдинами, сползающими со сванских тор?)

Кац обернулся к черному силуэту всадника, врезанному в белизну лунной ночи:

— Гей, вара,[2] чего ждешь?

Арзакан стал доказывать, что надо подождать утра. Кац вскинулся, точно ужаленный. «В езде побил отца, а теперь за Ингур цепляется!»

— Или боишься сплоховать в воде?

Давно залегший гнев против сына сразу ощетинился в нем.

— Гей, вара, я в твои годы пущу, бывало, лошадь в Ингур, уцеплюсь за хвост — и плыву!

— И это в апреле, отец?

— Да, в апреле.

— Разве в апреле ты подбил вахмистра, отец?

— В апреле. Апрель для меня всегда был добрым месяцем.

Арзакан понял, что старик заупрямился. Знал, — в таких случаях переспорить его невозможно. Осторожно, медовыми словами стал уговаривать отца, заклиная именем матери. Ведь мать просила не переплывать реку ночью: «Плохой сон я видела…»

— Ты ж не веришь ни в сны, ни в душу, ни в бога.

— Я не верю ни в сны, ни в душу, ни в бога, но если мать очень просила… Я напоминаю о ее просьбе, отец, — оправдывался Арзакан.

Кац Звамбая улыбнулся. Не окрепли кости у мальца, потому и бежит от высокой волны. И такой молокосос думает бороться с бандитами!

Арзакан продолжал осторожно доказывать, что лучше дождаться утра и тогда переправиться вместе с попутчиками-абхазцами.

Отец и сын спорили перед лачугой паромщика.

— Коли так, не лучше было обождать у Соселия? Сам не спешил, не притронулся ни к вину, ни к пище… «С кулаками не пью!» Оставил Тараша, своего молочного брата, и поскакал. А теперь, когда испугался, вспомнил кулаков!

— С кулаками пить не буду, а если понадобится — кулака для дела использую.

— Нечего оправдываться! Впрочем, вас, нынешних, и черт не собьет. На то дал вам бог язык, чтобы вертеть им, как ремнем, размякшим в козьем сале.

— Язык и должен быть гибким, как ремень, размякший в козьем сале, а что до господа бога, он ничего нам, отец, до сих пор не дал.

— Да провались вы все вместе с вашим языком! Арзакан понял, что ошибся в расчете. Он надеялся переправиться через Ингур до заката. Поэтому и спешил, поэтому и не пил в гостях.

Тараш Эмхвари был там. Арзакан, делая вид, что пьет, старался напоить Тараша. Но Тараша все равно напоили бы соседи, — дня на три, наверное, затянется попойка.

Арзакану удастся раньше него попасть к Тамар Шервашидзе в Зугдиди. А женщина, слыхал он, что добыча: достается тому, кто первым ее настигает.

Скачки начнутся не раньше, как через три дня. Два дня еще впереди. За это время, может быть, развяжется узел и Тамар окончательно решит: он или Тараш? Да и скачки многое решат. Ведь Тамар — из рода Шервашидзе. А женщины Шервашидзе всегда делили славу с лучшими наездниками и охотниками Абхазии.

Перед взором Арзакана мелькнули грустные глаза цвета морской волны, нежное лицо с легким оттенком желтизны, как у очищенного апельсина. Он даже представил себе, как вспыхнет Тамар, завидев его.

А поспей Тараш раньше, чем он, наверное, так же зальются краской ее щеки…

Взлетела речная птица, полоснув воздух крыльями. Одинокий крик ее заглох в шумящих водах Ингура.

Грустно смотрел Арзакан в лунную даль реки, переливающуюся серебристой парчой.

Кац спешился. Арабиа, конь Арзакана, затоптался на месте, отказываясь идти под навес. Но легкое прикосновение плети заставило его повиноваться.

Соскочив с лошади, Арзакан молча последовал за отцом.

Слабый, неровный свет светильника мерцал в лачуге паромщика.

Перекинув башлык через плечо, Кац Звамбая крикнул:

— Хозяин!

Зарычал громадный волкодав.

Постучав в оконце, Кац Звамбая громко повторил;

— Хозяин!

— Кто там? — послышалось из избы,

— Гость, — ответил Кац,

Что-то упало на пол. Послышалось заглушённое громыханье и оханье. Потом со скрипом открылась дверь, и на пороге показался человек огромного роста с кожухом на плечах.

Он пригласил путников войти. Рядом с этим великаном отец показался Арзакану щуплым.

Хозяин и гости обменялись приветствиями. Поправив светильник, паромщик лениво опустился на колени перед угасавшим огнем, словно собирался молиться. Выгреб головешки из золы, стал раздувать огонь. Облако дыма и пепла заполнило лачугу.

Тем временем гости, разыскав ощупью кругляки для сиденья, устроились у очага.

Когда огонь разгорелся, Арзакан увидел бородатую козу, которая лежала в углу и жевала солому.

Арзакан перевел взгляд на хозяина.

Паромщик и в самом деле походил на очокочи — козлоногого пана, бродящего по равнинам Ингура,

Он был в синих рейтузах, вконец драных и выцветших, с множеством заплат, и в ватном солдатском полушубке. Из прорехи на груди вылезали длинные щетинистые волосы.

Старик, видимо, давно не брился, его разросшиеся усы и борода торчали, как у дикообраза.

Из ушей и ноздрей свисала густая, клочковатая поросль. Лоб и худые щеки были изрезаны морщинами.

Он медленно вращал крупными белками глаз, слегка поводя нависшими бровями.

— Отец, я голоден, — шепнул Арзакан.

Но не голод заставил его это сказать. Он хотел выяснить, долго ли отец собирается оставаться здесь. Кац не расседлал лошадей: может быть, намеревался расспросить, в каком месте легче переправиться через Ингур…

Но ответа не последовало. Возможно, шум реки заглушил слова.

— Я голоден, — повторил Арзакан.

Кац Звамбая молча встал, принес переметные сумы и, опустившись на корточки, стал их развязывать.

Паромщик, подперев ладонями щеки и упершись локтями в колени, почтительно смотрел на широкоплечего, коренастого старика в серой чохе и на юношу в красноармейской шинели.

Лицо юноши, его светлые глаза и густая прядь, выбивавшаяся из-под козырька фуражки, казались хозяину привлекательными. Слегка удлиненный подбородок и линия губ дышали еще нетронутой молодостью.

Юноша исподволь озирался. Встречаясь с пристальным взглядом паромщика, он скромно отводил глаза в сторону.

Лицо старшего гостя было не так добродушно. Его левую щеку пересекал глубокий шрам — след не то кинжала, не то сабли.

Седая борода с упрямо загнутым концом походила на хвост селезня и была чернее у подбородка.

Темным янтарем светились глаза, говорившие о верном и остром взгляде.

Не трудно было догадаться о родстве этих двух людей, настолько они походили друг на друга.

Под расстегнутой шинелью сына белела чесучовая рубаха с черными тонкими петлями, как на грузинском архалуке. На левой стороне груди сверкал, отражая пламя очага, красный значок. Паромщик никак не мог додуматься, что означает этот жетон.

Арзакан почувствовал пристальный взгляд хозяина, застегнулся на все пуговицы, подтянул сползшие голенища мягких сапог.

Кац Звамбая поставил стоймя перевернутый треногий столик и стал раскладывать свои припасы: абхазские лепешки «акваквар» и козий сыр. Поставив на пол бутылки с водкой и вином, достал из кармана бычий рог и, наполнив его, поднес хозяину. Паромщик, покосившись на седую бороду гостя, стал отнекиваться: Кац старше его, ему полагается пить первым.

Пока старики по абхазскому обычаю церемонно уговаривали друг друга, Арзакан, разломив лепешки, терпеливо ждал. Наконец паромщик осушил рог и передал его Кац Звамбая. Вытерев налившиеся слезой глаза, — прошибла их крепкая водка, — он протянул руку за хлебом.

Никогда еще не видал Арзакан таких громадных рук.

Как побеги дикой лозы, выдавались на них толстые узловатые жилы. Заскорузлые, изуродованные пальцы походили на когти хищника. Наблюдательный глаз прочел бы по ним всю судьбу этого человека.

На правой руке указательный палец отсутствовал.

Старый паромщик стал уплетать лепешки с такой жадностью, будто целый месяц ничего не брал в рот. Когда крошки падали на землю или кожух, он бережно подбирал их и клал с ладони в рот.

Обрубленный палец на руке паромщика не давал покоя Арзакану. Он вспомнил давно слышанный рассказ о том, что где-то на Ингуре водит паром бывший генерал, бежавший из Тбилиси от большевиков. Генерала разыскали, но видят: какой он там генерал! Просто безвредный старик…

Арзакан не знал, как проверить свою догадку; расспрашивать хозяина он стеснялся.

Заметил, что вот-вот выпадет из очага головешка, потухнет огонь. Подправил ее.

Странное забытье овладело Арзаканом у пылающего огня, в присутствии этого загадочного человека. Отведя глаза от его голого черепа, на котором торчал редкий волос, подобно траве, общипанной гусями, он далеко унесся мыслями.

Пламя распаляет мечту. Устремив взор на трепетную лаву огненных языков, Арзакан в воображении своем ясно увидел Тамар. Она — в шелках цвета персиковых лепестков. И вся — словно распустившееся в апреле персиковое деревцо.

— Эй, вара! — окликнул его Кац.

Юноша вздрогнул, испугавшись, как бы отец не разгадал его дум.

Все откроет абхазец родителю, но тайну любви — никогда!

Схватив рог, он одним духом осушил его.

Старики попеременно прикладывались к рогу. Мирно текла их беседа.

Паромщик повеселел. После водки глубже залегли морщины на его лошадином лице. Искры то и дело вспыхивали в глазах. Укутавшись в свой кожух, старик свободно сидел на огромном срубе, словно в удобном, мягком кресле. Его нахмуренное лицо прояснилось. Доверчивее стал взгляд, сверкавший из-под нависших бровей. Он вел беседу с такой задушевностью, будто Кац Звамбая — его давнишний приятель, которого он пригласил в гости.

«У стариков всегда найдется общий язык, — подумал Арзакан, — Куда девались мрачность и озлобленность паромщика? А как смеется! Так смеялись, — вспомнил юноша, — только подгулявшие князья Дадиани, Шервашидзе и Эмхвари».

Он запомнил их смех еще с той поры, когда мальчиком пас коз в Ачигваре и видел, как кутили и дебоширили князья, играли в карты и развлекались скачками.

«Удивительно, как вино меняет человека», — думал Арзакан и вдруг почувствовал в руке полный рог, протянутый ему паромщиком. Учтивость не позволила юноше отказаться.

Ему уже не хотелось пить, но рог на стол не поставишь, недопитым старшему не передашь. Выпив до дна, он передал рог отцу и взглянул на него, как бы спрашивая: «Собираешься ли ты сегодня переправляться через Ингур?»

Отец изрядно выпил. В этих случаях нос у старика всегда кривился.

Арзакан завел разговор о пароме.

— Хоть луна и светит, но самому черту в такую ночь не перебраться через Ингур, — утверждал паромщик.

Кац Звамбая встал, извинился — должен-де проведать лошадей — и вскоре вернулся.

Паромщик начал расспрашивать путников: кто они и откуда.

— На скачки едете? — И, оживившись, весь обратился в слух.

Арзакан рассказал, что едет в Зугдиди не только ради участия в скачках, но и по заданию райкома — сопровождать абхазских всадников. Правительство хочет показать абхазцам и мегрелам породистых лошадей грузинского коннозаводства. Абхазцы ведут несколько кобыл для случки с текинскими жеребцами.

Из Тбилиси прибудут чистокровки и полукровки: английская кобыла, замечательная англо-арабская полукровка, три текинских жеребца и один немецкий — из коннозаводства бывшего императора Вильгельма. Правительство устраивает показательные скачки: пора абхазцам и мегрелам бросить стародавние способы наездничества и коневодства.

— Все меняется на новый лад, — убежденно говорил Арзакан паромщику, — все наше хозяйство перестраивается, пора взяться за перестройку и в этом деле. Старые породы вырождаются. Надо дать дорогу новой и здоровой породе!

Паромщик низко опустил голову и, отпихнув ногой выкатившуюся из огня головешку, сказал Арзакану:

— Знай, малый, каждый, кто может дотянуться до стремени, садится на лошадь. Многие люди курят, пьют вино, бегают за женщинами. Но нет ничего труднее на свете, как знать толк в лошадях, табаке, вине и женщинах.

Некий мудрец утверждал, что, когда человек впервые вывел лошадь из моря, она поставила ему свои условия: «Если захвораю, — лечите, неподкованной не водите, хвоста не подстригайте, ушей не подрезайте, нечистую женщину на меня не сажайте, на отдых в чистое место отводите».

Я всю жизнь был страстным лошадником, — вы, наверное, слышали, что я бывший генерал?.. И вот, чтобы изучить разные способы ухода за лошадью, я выучился английскому языку. У меня был свой конский завод, я выводил лучшие, редчайшие породы…

Пятнадцать лет мне было, когда меня увезли в Россию, в кавалерийское училище… Твое поколение куда счастливее нашего. Много мы в свое время натерпелись! Ты и представить себе не можешь, как нас, юнкеров, муштровали… Этого слова, пожалуй, ни в одном языке не сыщешь! Приставят, бывало, к нам корнетов из германских баронов, и уж те задают муштру… Вволю издевались они над нами, не жалели ни наказаний, ни ругательств.

Немало морд немецких баронов бил я за площадную ругань! Каждое воскресенье сидел за это в карцере. Но когда приобвык, позабыл грузинский язык, нашу традиционную вежливость, и сам стал ругаться не хуже баронов.

Вот тогда и полюбил я всей душой лошадь. Она стала для меня самым близким существом в училище и на манеже. Тогда я и решил крепко: изучить лошадь, все ее повадки и уход за нею.

Чем еще мог я интересоваться? За кого должен был проливать кровь?

За царей, за Романовых, за отечество?! Как женщина, обвенчанная против своей воли, заводит тайно любовника, так и я привязался на службе к лошади. А до царя и отечества мне было столько же дела, сколько до кожуры высохшего чеснока.

В седле я объездил полмира.

Побывал на полях Маньчжурии, сражался с японцами. Оттуда послали в Киргизию. Восемь лет наставлял розгами киргизов и башкир: отучал молодежь от азиатской езды, приучал к посадке, принятой в царской кавалерии.

Затем перекинули меня в Ташкент, приставили к туркменам и таджикам, которые держались индо-персидских правил езды. Я их тоже окружил вахмистрами и корнетами и муштровал так, как муштровали в свое время меня самого.

Тут началась мировая война. Сперва назначили меня в Новочеркасск начальником кавалерии запаса. Стал я возиться с казаками, черкесами, кази-кумыками и лезгинами. У них кавказский способ езды. Их тоже надо было переучивать.

Но горцы — народ пылкий. Случалось, избивали вахмистров и корнетов, и я принужден был драть их розгами и ссылать в Сибирь.

Затем перебросили меня в Восточную Пруссию. Я вошел первым в Мемель и приказал гнать скот из заводских ферм Вильгельма. Режь его, ребята, ешь, пей, веселись, Джалагания, и ты Беселиа, и ты, Маан, и ты, Малазониа, Макацариа, Циклаури, Немсадзе, Жваниа!

После гибели армии генерала Самсонова в Мазурах я защищал русские границы от немцев, Я разгромил эскадрон пруссаков. Ни один не уцелел, чтобы, вернувшись, сообщить о гибели остальных.

На австрийском фронте, под страшным обстрелом, ворвался я с первой дивизией во Львов. Дрался и в окрестностях Перемышля. Трижды рубился с немецкой кавалерией в Пинских болотах и у Карпат. Три эскадрона немецких голубых улан были нами уничтожены до последнего человека.

Ну, а потом, сами знаете, пришли большевики и выскоблили русскую империю.

Царство небесное родителю! — добавил паромщик, поднимая рог…

— Мы, большевики, в царство небесное не верим, — сказал Арзакан.

— Да и я в него не верю… Верю я лишь в ад, в грехопадение. Одно правильно: рай и ад существуют только на земле. Каждый попадает в ад на этом свете по своей вине. Всю свою юность, все мои силы отдал я на служение романовской России, но когда она сгнила вконец, разложившийся труп ее выблевал меня из своей пасти, как Иону кит морской.

К старости даже изменника тянет на родину. И я, уже скрюченный ревматизмом инвалид, после бивуачной и походной жизни направился в Грузию, переодевшись в рваную солдатскую шинель. В Новочеркасске меня арестовали деникинцы: по моему виду решили, что я большевик. Но Новочеркасск взяли большевики и погнали деникинцев, как баранов. Я скрыл свое прошлое, — как старика меня пожалели и отпустили.

Я вернулся в Грузию. Здесь меня по доносу арестовали меньшевики; в двадцатом году выпустили на поруки.

Когда дела меньшевиков стали совсем плохи, а большевистская кавалерия уже перешла Безобдал, тогда мне и нескольким генералам предложили возродить кавалерию. Я с самого начала понимал, что это — бессмыслица: сформировать кавалерию в три месяца! Но выхода не было. Если с безумцем не согласишься, то наживешь в нем врага. Я согласился…

Зная, что в древней Грузии пользовались кавказскими седлами, я потребовал их в первую очередь. Английские седла годны лишь для европейских полей и равнин. Кроме того, в Европе кавалерия на каждом шагу пользуется понтонами и тоннелями; вдобавок, грунт европейских рек — песчаный, наши же реки — альпийского типа. Лошадям приходится преодолевать бурное течение, брать крутизны и обходить обрывы.

Я видел хевсурские скачки на таких спусках, где любая борзая разбила бы себе морду. Для такой езды годятся только кавказские седла.

Кац Звамбая вновь наполнил рог и подал его паромщику. Тот выпил, но так сморщился, будто ему дали понюхать серной кислоты.

— Какие там кавказские… меньшевики всучили нам английские седла. Нас послали в Сурам; меня самого разбирал смех, когда я привез туда вагон седел.

Ну, а дальше… сами знаете, как бесславно провалилась эта опереточная республика!

Как видишь, из-за любви к лошади я немало побродил по свету. Но не суждено человеку удержать то, что сильнее всего любишь. Я любил лошадей больше самого себя, а на руках, глядишь, осталась одна коза…

Арзакан и Кац посмотрели в угол. Седобородая коза кивала головой, как бы соглашаясь с тем, что говорил бывший генерал.

— Мне ее принес пастух года три назад. Он думал, что она все равно не выживет: такая была слабая, глаз открыть не могла… Я ее выходил, выкормил и сейчас пасу на ингурских лугах. Кормит меня на старости лет.

С изумлением смотрели отец и сын на паромщика, Кац Звамбая заговорил о скачках:

— В старину скачки устраивали лучше. Приедут, бывало, из Абхазии Шервашидзе, Эмхвари, Маан. Каждый со свитой молочных братьев. Мы, Звамбая, обычно сопровождали Эмхвари.

Арзакан вспыхнул.

— Князь, направляясь на скачки, — продолжал Кац Звамбая, — бывало, посадит на лошадь сына своей кормилицы…

— Как? — перебил паромщик.

— Правильней сказать, сын кормилицы не сидел, а стоял на крупе лошади, опираясь на молочного брата. И так они подъезжали к полю, где происходили скачки… Но вот пришли «они» и все разрушили.

Кац Звамбая никогда не говорил: большевики. Обращаясь к сыну, называл их: «ваши», обращаясь к другим — «они».

Много порассказал Кац Звамбая о прежних пирах, о скачках, о джигитовке, об охоте.

Блестя глазами, паромщик кивал головой.

— Который час? — чуть слышно спросил Арзакан.

— Еще рано, — ответил Кац.

Паромщик окинул взглядом сумы. Одна из них валялась как тряпка, зато другая была пуста только наполовину.

«Вина еще хватит», — с удовлетворением подумал паромщик и сказал:

— Уже за полночь.

Кац засмеялся, и Арзакан не мог понять — чему.

Паромщик уговаривал остаться, переждать до утра, а там обещал как-нибудь переправить… Но вообще-то говоря, вряд ли можно будет переехать на этой неделе: слишком осел канат.

Кац Звамбая еще раз наполнил рог, благословил путь-дорогу и угостил паромщика. Затем, положив рог в карман, забрал сумы и распрощался с хозяином.

Арзакан молча последовал за ним, понимая, что никакие просьбы не остановят старика.

Луна глядела с посветлевшего неба, белые облака расплылись по темной лазури.

Кац Звамбая, взглянув на звезды, повернулся в сторону Рухской крепости. Как рыцарь в шлеме, стояла она на холме. Туман на горах рассеялся. Хорошая будет погода во время скачек.

— Время к ужину, не позднее… — заметил Кац, не отрывая глаз от крепости.

Пока он затягивал подпруги, паромщик рассказывал:

— В прошлом году слышал я от проезжих людей, будто под стенами этой крепости шла когда-то война. По ту сторону стояли грузины, по эту — абхазцы и турки. Грузины тщетно пытались взять крепость… Наконец решено было кончить спор единоборством палаванов.

Грузины выставили некоего Чолокашвили, абхазцы — одного из Эмхвари. Чолокашвили был в летах, сед, а Эмхвари — безусый юноша.

Как раз там, где сейчас причал парома, встретились палаваны.

Эмхвари выхватил саблю, ринулся на противника и вдруг опустил оружие…

— Чего ты ждешь? — спросил Чолокашвили юношу.

— Жду, чтобы первым замахнулся старший.

Они расцеловались, как друзья.

— В старину боролись грузинские и абхазские дворяне, а сейчас — из-за чего враждовать грузинским и абхазским крестьянам? — сказал Арзакан.

Кац Звамбая насупился и, хлестнув по воздуху плетью, задел ею лошадь.

Паромщик не отрывал глаз от жеребца. Схватив коня за узду, он заставил его вытянуться на передних ногах и просунул между ними четыре пальца левой руки.

— Породистая лошадь. Будь светлее, сказал бы о ней больше… Откуда она?

— Не знаю. Наш отряд столкнулся с разбойниками. В схватке я убил главаря, — ответил Арзакан и вдел ногу в стремя.

Жеребец не стоял на месте. Паромщик обошел его и снова схватил за узду. Самолюбие абхазца было задето. Паромщик, поняв это, отпустил коня. Сняв с шеи изодранный башлык, он протянул его Арзакану.

— На что мне башлык?

— Послушай, я тебе гожусь в деды. Ингур обманчив, взглядом его не охватишь; если зарябит в глазах, закрой лицо башлыком.

— А как мне вернуть тебе назад?

— Будете же ехать обратно. А не придется, — тоже не беда.

Конь артачился, не хотел входить в воду. Но резкий удар плети заставил его решиться. Раздалось ржанье, похожее на мычанье буйвола, и жеребец грудью стал рассекать волны.

Некоторое время всадник слышал, как подковы стучат по неровному каменистому дну, затем глухой звук исчез. Пустившись вплавь, жеребец догнал опередившую его кобылу.

Волна уже захлестывала ее по самый круп.

С необъятной высоты на грохотавший Ингур глядела луна. По бурным изгибам воды скользили ее лучи, сверкая, как нити распущенного шелка.

Берега не было видно. Казалось, Ингур раскинул свои мутные воды до самого края неба.

Вода доходила Арзакану до колен.

Отец взял наискосок. Арзакану показалось, что он возвращается обратно. Сначала лошади плыли спокойно, но ближе к середине реки волны стали налетать тяжело и яростно. Точно крылатые кони, неслись они с грохотом и свистом.

Волна захлестывала Арзакана по седельную луку.

Кац Звамбая, погруженный в воду по пояс, отпустил поводья.

Жеребец Арзакана, борясь с бурным течением, плыл напрямик.

По волнам Ингура скользят, ныряя, сломанные деревья, гонимые буйным потоком.

Среди этого водоворота Арзакана вдруг охватила могучая радость.

В волнах плясала белоснежная луна, и по белым гребням, по белесому краю неба светились, казалось, голубые глаза Тамар.

Арзакану послышалось гиканье…

Отца не видно. Всюду Ингур. Ингур завладел всем светом!

— Ахахаит марджа! — крикнул Арзакан и, повернув голову вправо, собирался снова окликнуть отца. Не унесло бы его течением… Может, надо помочь?.. Оглушительный рев кружил голову. В безграничном пространстве неслись пляшущие волны.

Лошадь Кац Звамбая, не меняя направления, продолжала плыть наискось.

Отец видит: сбил Ингур сына с верного пути! Окликнул Арзакана:

— Спусти башлык на лицо!

Напрасно! Не услышал.

Закрутило, унесло жеребца с неопытным всадником.

«Ничего! — сказал себе Кац Звамбая. — Пусть сам справляется отпрыск. Одной со мной крови! Пусть учится уму-разуму. В его лета я один переплывал Ингур».

Кац уже приближался к берегу, когда едва видневшийся в волнах Арзакан совсем исчез из глаз.

Тогда пламенем охватила его отцовская тревога, и, повернув лошадь, он снова ринулся в волны.

Низко нахлобучив башлык на глаза, плывет по течению. Сзади обходят коварные волны, с силой бьют старого всадника. Но, крепко натянув поводья, Кац упрямо подгоняет лошадь.

Плыть верхом уже опасно, волны хлещут по газырям на чохе. Скинув бурку, прикрепил поводья к луке, бросился в речной простор.

Вода отбросила лошадь, но Кац Звамбая, рассекая волны плечом, ухватился за хвост.

Так плыли, и только голова лошади виднелась над водой.

И вот Кац видит: движется темный силуэт Арзакана. Словно угрожая разгулявшейся реке и ободряя сына, Кац бросил громовой клич над Ингуром.

Арзакан услышал. С внезапно прихлынувшей силой ударил он лошадь в загривок, видневшийся над водой, и, ухватившись за стремя, повернул жеребца влево.

Уже светало, когда отец и сын достигли берега.

Тщеславная улыбка играла на лице Кац Звамбая: на воде он победил сына!

Жаворонки пели в небе весенний гимн солнцу и лесу.

В кустах чирикала красношейка.

Молодой листвой кудрявился столетний дуб: весна обновила его красу.

Ингур, всю ночь воевавший со скалами, все еще шумно катил свои грозные волны.

И усталым путникам, мирно отдыхавшим под сенью дуба, неугомонный грохот волн казался гулом песни «Эргеашва», подхваченной миллионами голосов.

ВЛАДЕЛЕЦ ПИЯВОК

Таков уж издавна заведенный порядок в доме Шервашидзе: как только задремлет дедушка Тариэл, все — и стар и млад, должны ходить на цыпочках.

Невзлюбили в Абхазии протоиерея Тариэла: рясы после революции он не снял, с новыми порядками не ужился, языком трепал без устали, в каждой проповеди поносил большевиков. С кем только их не сравнивал: и с саддукеями, и с филистимлянами, и с египтянами.

Ну, и попросили его убраться из Абхазии.

Тогда, уподобив себя «пострадавшим за веру святым мученикам», дедушка Тариэл распростился со своей поредевшей паствой и уехал в Зугдиди, где и поселился у сына. Херипс Шервашидзе был гинекологом.

В свободные от приемов часы, или когда сын бывал в отъезде, дедушка Тариэл запирался в его кабинете и читал вслух евангелие или псалмы. Вместо слов «египтяне», «враги», «оглашенные» подставлял слово «большевики». Отведя душу, устав от проклятий, заповедей и возгласов, растягивался на черном кожаном диване, на который Херипс укладывал своих пациенток.

Ставни плотно прикрыты. Мастерили их, должно быть, из сырых досок, поэтому они рассохлись и сквозь щели пробиваются желтовато-палевые лучи, играющие на металлических стенках шкафа, за стеклом которого блестят аккуратно разложенные гинекологические инструменты: никелевые щипцы, громадные клещи, специальные зеркала, катетеры и металлический краниокласт.

Бледные лучи трепещут и на золотых багетах, обрамляющих портреты предков Херипса Шервашидзе.

Даже в полумраке видно, что хозяева не очень утруждают себя уходом за ними: местами паутина затянула углы рам, кое-где полотна засижены мухами.

Невысокого мастерства портреты героев!

Первый из них, слева, — Мурзакан, прадед Тариэла Шервашидзе.

На нем грузинская куладжа с длинными откидными рукавами.

Подняв оружие против родного брата, правившего в Абхазии, он, по семейному преданию, бежал ко двору Вахтанга VI и был убит в бою не то с турками, не то с пруссаками.

Тускло глядит с потемневшего холста его поблекшее лицо.

Рядом с ним, опершись на рукоятку грузинской сабли, — великан в папахе. В нем сразу узнаешь представителя того поколения, которому одного барана как раз хватало на завтрак.

Этот богатырь был старшим конюшим при имеретинском царе Соломоне II. Стяжав себе славу в Рухи и последовав за царем в Трапезунд, он, как и его отец, сложил голову на чужой земле, которая и приняла его бренные останки.

Несколько поодаль с выцветшего холста смотрит Харзаман Шервашидзе, дед Тариэла.

Не очень жалуя грамоту и науки, он все же достиг генеральского чина. Отрекшись от мохаджиров,[3] держался он одной рукой за Россию, а другую протягивал турецкому султану. Ярким блеском орденов сияет его грудь.

Двадцать лет боролся Харзаман с Шамилем, сопровождал Григола Орбелиани на Гуниб, усердно помогал русским в подавлении восстаний, но в один прекрасный день, подавившись чуреком, умер.

Сосед его по портрету, старец с длинной седой бородой, — отец Тариэла Шервашидзе, известный наездник и охотник.

Как отображение, дрожащее в зрачке, похож Манучар на отца. Та же величавая осанка, те же лютые, сросшиеся брови и хмурый взгляд.

Славу свою он стяжал на внутреннем фронте: крестьянам вырывал бороды, дворовых наказывал кипящей мамалыгой, которую прямо из котла выливал на грудь провинившегося, — потом ее слизывали собаки.

Тариэл отзывался об отце с величайшим почтением, утверждая, что он «по добродетелям своим равен был святым отцам». Однако немало невинных душ отправил этот «святой» на тот свет.

Всю эту галерею надменной знати в чинах и без чинов завершал портрет Джаханы, супруги Тариэла Шервашидзе.

Неизвестный художник, щедро расцветив полотно, мастерски выписал ее воздушный стан и тонкие черты целомудренного лица с нежным лимонным отливом.

Атласная шапочка цвета лепестков персика украшает ее породистую головку. Над легким тюлем перекинут мандили,[4] по белому полю которого рассыпаны веточки дуба, искусно вытканные золотом. Блеклыми тонами осени отливают листочки и мелкие желуди. В ушах княгини — жемчужные виноградные гроздья.

Образ этой прекрасной женщины, созданной для кисти художника, дышит хрупкой красотой и утонченностью, присущей представителям вырождающегося рода.

Много усердия вложил художник, выписывая шелковую нагрудную вставку Джаханы цвета созревшего кизила.

Мастер увековечил для потомства шедевр старинного грузинского искусства шитья золотом.

Каждый кружок — замкнутая золотая спираль, каждый узел и розетка, подобные листьям папоротника, любовно выписаны кистью художника.

Даже обметанные шелком петельки цвета незабудок, голубеющие за темным кантом узких у кисти, плотно застегивающихся рукавов, поражают своим изяществом. Но искуснее всего передал художник широкое парчовое платье Джаханы, унизанное золотыми пластинками.

На шее нагрудный крест, украшенный рубинами. Золотистые подвески оттеняют кизиловый бархат.

Но не только ради портрета жены выбрал бывший протоиерей эту комнату. Здесь спокойнее, а покоем он дорожит больше всего на свете.

Сюда редко доносятся говор домашних, шаги и смех прислуги, хлопанье дверьми.

Несмотря на преклонные годы, Тариэл не перестает тешить себя охотой и рыбной ловлей. Однако сквозняков и колик в боку боится смертельно и беспрестанно покрикивает на всех: «Двери! Двери! Двери!»

Дедушка Тариэл лежит в полудреме на диване. Вытянув тяжелые, точно колоды, ноги и упершись ступнями с кирпичный камин с обвалившейся штукатуркой, разглядывает он свои красные чувяки. Его пухлые, волосатые руки покоятся на животе. Они покрыты веснушками, разросшимися в большие пятна цвета незрелого табака. На суставах крупные шишки.

Бессмысленно уставился дед на свои грузинские чувяки с носами, загнутыми, как у греческих галер. На правой ноге чувяк продран, торчит плоская пятка; плоскостопие помешало ему в свое время попасть в императорскую гвардию.

Потом он лениво переводит глаза на фасад камина, исчерченный углем; бесхитростный штукатур изобразил на камине петушиный бой, а праздные слуги или дети испещрили его странными аллегорическими знаками и рисунками животных.

Приподняв голову и при этом разорвав застежку архалука у мясистого подбородка, дедушка Тариэл стал пристально разглядывать надкаминные полки. На полках цветные вазы и кувшинчики для вина с безвкусной позолотой на ручках и узконосых горлышках. Между ними большая банка с зеленоватой водой.

Каждую осень дед собирает в эту банку пиявки для кровопускания.

Пиявки то извиваются запятыми, то сворачиваются в слабо завязанные узелки и петли. Зеленоватый отблеск лучей, пронизывающих воду, дрожит на стене, и затуманенный взор Тариэла по-детски радуется этой причудливой игре солнечных бликов.

Вот дедушка Тариэл убрал ноги с камина, закинул одну на другую и еще глубже ушел в черный диван с расшатанными, ослабевшими пружинами: он больше не в силах выдерживать блеск дрожащих лучей на концах своих длинных рыжих ресниц. Веки его истомно смежаются.

Беспомощно клонится усталая от безделья голова. Уже невмоготу различать очертания предметов. Последние обрывки смутных мыслей медленно угасают. Только монотонное тиканье старинных часов еще связывает с явью его душу, погруженную в мечты. Остановись на секунду маятник, — потухнет последнее мерцание луча и старик заснет глубоким сном.

Послеобеденное солнце склоняется к западу. С моря подул ветерок.

Сидя на копне примятого сена, лает Бролиа. Побрешет лениво и умолкнет, потом — тревожно, словно спросонок — опять тявкнет раза два-три и перестанет. В неподвижном воздухе тишина…

Где-то закудахтала курица.

Вдруг совсем близко, прямо над ухом, звонкий голос Тамар:

— Лукайя, не снимай с лошади седло!

«Наверное, Херипс возвратился из деревни. Гм… Любопытно, как прошли роды у Макрине? А может, абхазцы прибыли на скачки? Хотя бы Звамбая приехал», — думает дедушка Тариэл, не пытаясь открыть сонные глаза.

Глухой стук… Лошадь, привязанная к тополю, ударила копытом о камень.

«До сих пор не подковал лошадь, паршивец!» — мелькает в голове у дедушки Тариэла.

И как крабы пятятся из ночных нор на факельный свет, так снова поползли из потемневшего, полусонного сознания старика смутные мысли.

«Лукайя — недотепа, совсем из ума выжил, старый дурак! Ему все равно, подкован или не подкован конь!» Сердце у деда закипело. Но подкравшийся сон успокоил его.

Однако и сквозь сон дедушка Тариэл смутно прислушивается, как Лукайя водит лошадь по тополевой аллее; он даже различает звук копыт, когда конь спотыкается.

В соседней комнате прислуга уронила что-то, замерла и быстро выбежала на цыпочках. В столовой разбили тарелку; слышен сердитый женский голос…

«Должно быть, Каролина журит Татию, а может быть, бранит мужа за то, что опоздал. Врагу, врагу не пожелал бы такой сварливой невестки», — почти вслух ворчит Тариэл.

В овчарне перхают козы. Раздается хриплый крик петушка, пробующего свой голосишко.

Дедушка Тариэл подпер подбородок кулаками, утонувшими в длинной белой бороде с пожелтевшими краями.

Сон трепещет в его веках и на румяных щеках.

Шевеля крылышками, на нос села мошка. Задергались брови, а за ними и складки на лбу. Но мошка назойлива, не отстает. Старик мотнул головой, лениво поднялись длинные, рыжеватые ресницы; покрасневшие глаза на миг уставились в пустоту. И снова закрылись. Где-то вдалеке шум. Не понять — бьют ли в бубен или звонит пономарь в шервашидзевской дворцовой церкви.

«Чего это он? Уж не гонят ли долой большевиков?» И в стороны разошлись кулаки, как поссорившиеся братья; руки, скользнув по складкам крутого живота, повисли, как у покойника. На вспотевшем лице промелькнула едва заметная улыбка.

— Ого-го-о-о-о! — слетело с уст.

Чуть вздрогнула верхняя губа, — теперь с покойной супругой Джаханой заговорил Тариэл.

С зарею встал молодожен. Лукайя уже ведет под уздцы лошадь и еле сдерживает гончих.

Звенят соколиные бубенчики.

Завтрак уложен в сумку. На охоту собирается Тариэл. С балкона смотрит на него Джахана. Шафрановый халат с жемчужными застежками охватывает ее стан. Как спелые гранаты, округлы ее груди.

— Не ходи, повелитель мой, сегодня на охоту, — просит она (по абхазскому обычаю жена не называет мужа по имени).

— Что ты беспокоишься, месяц мой ясный?

— Страшный видела сон.

— А что дашь, если останусь? — спрашивает он, улыбаясь своей красавице жене.

— Косы свои покажу.

Бросив поводья Лукайя, Тариэл идет в спальню за женой. Развязав белый платок, она высвобождает свернутые в семь жгутов косы, бьющие ее по бедрам.

Возрадовалось во сне увядшее сердце дедушки Тариэла. Но едва на губах заиграла улыбка, как раздались звуки рояля. Прервали грезу, не дали вдоволь насладиться счастьем. Крадучись издалека, звуки нарастали, крепли, звенели то колокольчиками, то соколиными бубенцами.

Отяжелевшее ото сна тело ожило. Медленно вскинув руки, Тариэл поднял голову.

Заходящее солнце, подступив к ставням, припекло с новой силой. Его жаркие лучи потянулись через всю комнату длинными, светлыми полосами, и мириады искрящихся пылинок затанцевали в их трепетном свете.

Словно медный шлем, сверкала в лучах солнца голова дедушки Тариэла. Золотистым огнем вспыхнули его светлые брови и желтоватая кромка седой бороды.

Волна звуков донеслась явственней.

«Кто это играет?» — раздумывает дедушка Тариэл.

Через ставни, приоткрывшиеся под порывом ветерка, столбом ворвались солнечные лучи. Дедушка Тариэл не выдержал слепящего света, потянулся, широко раскрыл глаза и воздел волосатые руки.

Взяв посох, он стукнул им три раза о край дивана. Осторожно скрипнула дверь, и на пороге появилась Тамар. Она была в ситцевом светлом платье и походила на ясное солнышко, сияющее в персиковом саду.

— Кто играл? — спросил Тариэл.

— Тараш Эмхвари. Только что приехал. Гостю не запретишь…

— Верхом приехал?

— Нет, очамчирским поездом.

Старик помолчал.

— Не надо ли тебе чего-нибудь, дедушка? (Так звала старика маленькая Татия и вслед за ней все члены семьи.)

— Нет, иди, — ответил Тариэл и проводил взглядом дочь. До самых бедер ниспадали косы Тамар.

«Совсем как у Джаханы», — подумал дедушка Тариэл и, отвернувшись к стене, снова закрыл глаза.

Вновь встал перед ним образ Джаханы — в возрасте Тамар. Тот же стройный стан, тот же отсвет плавленой меди, играющий на волосах.

Если бы не это сходство, возрождающее образ Джаханы, ни за что бы дедушка Тариэл не простил дочери, что позволила нарушить его покой.

КОЛХИДСКИЕ СОЛОВЬИ

Метанью стрел ее ресницы

абхазы научили.

Висрамиани.

Тамар, сидя в кресле, смотрит в окно.

Сад в цвету.

Распустилась алыча, вырядившись, как абхазская невеста. Зацветают персики. Словно снежной пылью овеяны яблони, роняющие лепестки на шелковистую траву.

Ярко-зеленые, широко разросшиеся чайные кусты занимают добрую половину усадьбы.

Ветерок колышет верхушки мандариновых деревьев и тяжелые листья магнолий.

Тараш Эмхвари играет сюиту Грига. Его пальцы легко скользят по клавишам рояля, но мысли его далеко, они переносят его в скалистую Норвегию, где в апреле не цветут яблони, а персики задыхаются в оранжереях,

Там на полях еще лежит голубоватый снег.

Тамар глядит на заходящее за горы апрельское солнце. Гаснут его лучи на зеленых лужайках, бледнеет, расплываясь, сверкающее одеяние деревьев.

С полей, огородов и привольных лугов возвращаются пчелы, обремененные дневной добычей.

В саду так тихо, что, когда замолкают звуки рояля и Тараш начинает перебирать ноты, Тамар ясно слышит усталое жужжание пчел.

Все больше густеют тени на яшмовой листве алычи и персиков. Сквозь потемневшие ветви акаций лишь кое-где виднеются червленые пятна света.

И вдруг, в тот самый миг, когда Тараш Эмхвари вновь ударил по клавишам, соловей запел свой апрельский ноктюрн.

Тамар открыла второе окно, оперлась локтем о подоконник и вся обратилась в слух.

Тараш пристально взглянул на нее, словно впервые ее увидел.

Изогнутые надменные брови. Черные длинные ресницы. В нежных линиях лица — женственность грузинских мадонн. Трепетные ноздри говорят о южной страстности.

Тамар стояла у окна с таким видом, словно была участницей какого-то священнодействия. Влиянию музыки и очарованию весны приписал Тараш Эмхвари ее состояние.

Несказанно нежную песню пел соловей.

«Самый лучший поэт и певец в мире!» — думала Тамар Шервашидзе.

А кто из вас, скажите, слыхал о колхидском соловье?

Удивительное дело! Ни наблюдательные греческие авторы, ни римские историки, побывавшие в древней Колхиде, не приметили ее соловьев.

Иранцы воспевали соловьев. Воспевали их и поэты Грузии.

Ведь в Колхиде что ни двор — то соловей, что ни сад — то рассыпающиеся трелями соловьиные песни!

В Колхиде поют соловьи во дворе каждого крестьянина.

Совсем близко под окном уныло запел один. Вскоре отозвался другой, точно состязаясь с ним.

Тамар подозвала Тараша. Бросив игру, он подошел к ней, они стали слушать вместе. Вслед за двумя певунами защелкал третий.

Тот, что заливался у окна, заигрывал, состязаясь, то со вторым, сидевшим близ орехового дерева, то с третьим, одиноко стонавшим в акациях, точно дух ночной.

— Никто не поет с таким чувством, как одинокий. Песня может родиться лишь в одиночестве, — сказал Тараш.

Тамар была удивлена: он ли говорит это? Тараш Эмхвари — беззаботный спортсмен — жалуется на одиночество у себя на родине!..

— Эти слова, — продолжал Тараш, — похожи на романтическое признание. Но облегчает ли оно меня и может ли развеяться моя печаль?

С особенной силой он почувствовал гнет одиночества не по утрам, не ночью, а в сумерки, в ту пору, когда нет ни дня, ни ночи, когда медленно бледнеет небо и на нем словно углем вычерчиваются деревья и горы; когда тень разлучается со светом, когда нет еще плотной тени, а свет постепенно теряет свою прозрачность.

— Ты говоришь так красиво, что тебе следовало бы стать поэтом, — сказала Тамар.

Еще в детстве тысячу раз слышал Тараш это «ты» в устах Тамар, с которой сидел на школьной скамье до своего отъезда за границу, но сегодня оно его необычно взволновало.

Тараш ответил, что завидовать поэтам не приходится. Поэты — самый несчастный народ на свете, они напоминают картежников, превративших игру в самоцель, они похожи на пьяниц, они хмелеют от собственных слов.

— А я свихнулся на любви к своему народу. Поэтому и стал филологом. Я исследую каждое слово до его глубочайших корней, его жизнь, его происхождение. Ну и что ж? В руках у меня — пустота.

Молча сидели рядом Тамар и Тараш, вглядываясь в темноту ночи, окутавшую сад. Чуть слышный шелест падающих на землю лепестков ласкал слух.

В соседней комнате дедушка Тариэл громко читал псалтырь:

«Как лань стремится к потокам вод, так душа моя стремится к тебе, боже! Жаждет душа моя бога, бога живого! Когда я приду и явлюсь перед лице божие? Слезы мои — хлеб для меня день и почь…»

ЩЕНЯТА

— Эй, малый! Лукайя! Абхазцы приехали, открывай ворота! — кричал дедушка Тариэл, сидя в тени орешника.

Из кухни выскочил старик, лохматый, без шапки.

Как не вязался этот окрик: «Эй, малый!» с белой бородой старца.

Впрочем, у Лукайя борода не белая, а желтоватая, цвета неваляной шерсти. Это карлик с низкой талией, ширококостный, с длинными руками, коротконогий.

Правая нога у Лукайя шестипалая. Левое плечо у него вывихнуто еще в детстве, когда впервые приключилась с ним падучая.

Лукайя бежал вперевалку, нелепо выбрасывая не подчинявшиеся ему ноги, кривые, как рога у старого тура. Он похож на болванчика, каких вырезывают из дерева детям для забавы. А в беге и вовсе был комичен старик!

С трудом одолевал он пространство от кухни до ворот.

Гостей, остановившихся перед дубовыми воротами, со двора не было видно. Лукайя казалось — вся Абхазия приехала и собралась тут, у входа в шервашидзевскую усадьбу. Радовалась душа старика, он бежал во весь дух, но что пользы! Медленно сокращалось расстояние, отделявшее его от гостей.

Доковыляв до ворот, Лукайя снял с пробоев тяжелый замок, вынул двойной засов и крепко прижал его к груди. Так стоял он, похожий на сатира, с длинным шестом в руке.

Тяжело, со скрипом раскрылись ворота. Лукайя узнал Кац Звамбая и его сына. От неожиданной радости глаза старика — узкие, цвета неспелых виноградин — засияли.

Кац, легко спешившись, бросил поводья Арзакану и обнял Лукайя Лабахуа, христосуясь с ним.

Лукайя приложился к плечу Кац Звамбая, потом кинулся к Арзакану. Но тот, заметив гноящиеся глаза старика, невольно от него отстранился.

Очень одряхлевшим показался юноше Лукайя. Совсем высохло, отощало и без того щуплое тельце. Нечесаный, со всклокоченными усами и бородой, он походил на головастика.

Увидев дедушку Тариэла, сидящего на срубе, Кац Звамбая поспешил к нему. Сняв шапку, приложился к веснушчатой руке. Затем, с просветленным лицом, почтительно стал поодаль.

Арзакан приветствовал старика коротко, по-военному. Из-под рыжеватых ресниц Тариэла сверкнул неприязненный взгляд. Поймав его, Арзакан резко дернул за узду ни в чем не повинного жеребца.

— Гей, вара! — кинул дедушка Тариэл по-абхазски. — Идите с Лукайя, поставьте лошадей на отдых!

Арзакана кольнуло такое обращение, но он молча последовал за Лукайя.

— Как вырос мальчишка! Он иногда заезжает в наши края. Проводит Тамар до ворот и шмыгнет куда-то. Побаивается небось меня, хе-хе! В каком году родился?

— В том самом, когда Ингур вышел из берегов. Кац жаловался протоиерею: «Погиб мой сын, отче, коммунистом стал».

— Хоть бы младшие не заразились!

Кац Звамбая был так удручен, словно сыну его грозила чума.

— Да разве меня одного, всех они загубили, отче!

И, затянув волынку о коллективизации, Кац стал жаловаться на то, что всех собираются загнать в колхозы, не будет больше «моего» и «твоего», все будет общим, даже жены, вошедшие в колхоз. Некто Алания, приезжавший из Тбилиси, рассказывал, какие ужасы там творятся: у родителей отбирают грудных детей и будут отправлять их в Америку… Большевики задолжали американцам. Оттуда вскоре должен прибыть пароход, и его будут грузить живыми младенцами.

— Нет, не может отвернуться господь от своей паствы! — И дедушка Тариэл стал утешать Кац Звамбая. Римский папа начинает крестовый поход… Скоро придет конец этому «наваждению», Тариэл призывал следовать мужеству древних христиан, вспоминал, как «сбросили израильтяне иго египетское», сравнивал большевиков с Тамерланом, который святотатственно повесил бубенчики на шею монахам Кватахевского монастыря. Дедушка Тариэл прошлой ночью видел вещий сон: к будущей пасхе ему непременно вернут отобранные имения и он опять получит свой приход.

Он только собрался рассказать сон, как раздался голос Каролины, напоминавшей, что пора принять порошки.

Редко случалось бывшему протоиерею пропустить всенощную или заутреню, но не бывало того, чтобы он не принял вовремя лекарство. Проглотив назначенную дозу, дедушка Тариэл, взволнованный новостями Кац Звамбая, заперся в кабинете. Раскрыв наугад псалтырь, принялся за чтение:

«Восстань, господи, во гневе твоем, подвигнись против неистовства врагов моих, пробудись для меня на суд, который ты заповедал…»

Бегло скользнув взглядом по строчкам, продолжал, повысив голос:

«Бог, всякий день строго взыскивающий, — если кто не обращается, он изощряет свой меч, напрягает лук свой и направляет его, приготовляет для него сосуды смерти, стрелы свои делает палящими…»

Арзакан внимательно оглядывал новую шервашидзевскую усадьбу, каменный барский дом, фруктовый сад и угодья. За домом, недалеко от заднего крыльца, сидели в гамаке две женщины в пестрых платьях, играли с маленькой Татией. Ни одна из них не походила на Тамар. Третья, в коричневом капоте, спускалась с лестницы. Он узнал в ней Каролину.

Арзакан чуть было не спросил Лукайя: «Где же Тамар, не больна ли?» — но постеснялся и промолчал.

«Быть может, уехала в Тбилиси, она ведь собиралась поступить в университет…»

Мысль, что это могло случиться, вызвала в нем острую боль.

На проволоке, меж тополей, сохло белье. Арзакан хорошо знал все платья Тамар. Ни одно из них не показалось ему знакомым, ни одно не подтверждало ее пребывания в Зугдиди. А с каким остервенением гнал он вчера лошадь! Весь месяц торопился закончить работу в райкоме, чтобы скорее попасть сюда, и вот — уехала.

Для того ли он боролся ночью с волнами Ингура, чтобы застать в Зугдиди лишь взбалмошного попа да старого дурня Лукайя!

Лукайя привел гостей в свой чулан.

Старики заговорили о минувшем. Затхлый дух стоял в комнате. Арзакан не мог разобрать, был ли это запах крыс, сухого чабера или перепревших сапог… На стенах висели связки перца и пучки чабера, сухая пастила, старые пустые корзины для сбора винограда и фруктов.

После отъезда из Абхазии Лукайя, видимо, окончательно свихнулся. К своей коллекции старых медалей и всякого рода блестящих побрякушек и жестянок он прибавил теперь иконы и священнические орари, старые генеральские эполеты, аксельбанты, кресты, позументы, бубенцы кречетов князя Хециа, какие-то металлические украшения, конские нагрудники, сбрую.

Арзакан устал. С отвращением смотрел он, как выкладывал Лукайя перед отцом свои новые приобретения.

— Этот орарь был подарен когда-то католикосом некоей игуменье Теклатского монастыря. Эта риза — из бывших дадиановских облачений, а эта икона из дерева животворящего креста висела в спальне княгини Мегрельской. Каждую ночь молилась перед ней светлейшая…

Лукайя продолжал показывать свое добро: вот святые мощи из такого-то монастыря… И он с благоговением переворачивал громадную берцовую кость, раскладывал на столе пожелтевшие, высохшие суставы и осторожно прикасался к черепу, покрытому пылью веков.

Арзакану стало тошно от святошества уродливого карлика.

Кац Звамбая слушал затаив дыхание. «Помилуй мя!» — срывалось с его уст при каждом упоминании святого.

А Лукайя все разворачивал какие-то грязные свертки, вытаскивал из них новые и новые сокровища.

В закопченном, затянутом по углам паутиной чулане висел густой запах трухи и плесени.

Арзакана воротило от этого прелого хлама. Ему хотелось прилечь и отдохнуть. Он слышал, как Тариэл приглашал отца к обеду, но об Арзакане и не заикнулся. Да и правда, как же сесть комсомольцу за один стол с бывшим священником в день пасхи. Конечно, Херипс Шервашидзе не очень-то верующий христианин. Но пока жив отец, он считается с ним и не перечит старику.

В конце концов, главное — это поскорее узнать, где Тамар…

Арзакан извинился (иду, мол, побриться) и ускользнул из чулана.

За дверью он в нерешительности остановился: идти в город или дожидаться здесь?

В двух шагах лежала на земле тощая черная собака. Одиннадцать разношерстных щенят возились около нее. На худых боках можно пересчитать все ребра, грязная шкура в проплешинах походила на истоптанный войлок. Щенки жадно, паперебой теребили длинные сосцы, высохшие, как инжир в засуху. Время от времени малыши беспокойно тявкали. Вдруг двое из них — белый, похожий на взбитый крем, и другой иссиня-черный, как чернослив, — отскочили в сторону. По-видимому, взбитый крем стал оспаривать материнскую грудь у чернослива, — так подумал Арзакан.

Пока щенята сосали, они глядели добрыми, добрыми! Беспомощно щурили маслянистые, как икринки, глазки, — хотелось поднять их, прижать к груди и расцеловать. Но, откатившись от высохших сосцов, щенки взъерошились. Взбитый крем оскалился, сморщил перекосившуюся мордочку. Пустив картавую руладу, он лапкой толкнул чернослива в грудь. Тот, злобно завизжав, кинулся на соперника. Кубарем покатился в пыль взбитый крем… Обессиленная мать, еле подняв голову, посмотрела тоскливо на забияк и снова погрузилась в дремоту.

Арзакан усмехнулся. «Всюду борьба!» — подумал он и уныло побрел к воротам, шагая по аллее между саженцами тутовых деревьев.

СОН НАВУХОДОНОСОРА

Лукайя вывел Кац Звамбая из своей конуры, чтобы показать новую усадьбу Шервашидзе — господский каменный дом и вытянувшиеся в ряд службы: кухни, винный погреб, конюшню, насесты для соколов.

— И это ваше? — спросил Кац Звамбая, указывая на домик, крытый соломой, приютившийся на самом краю обширного двора.

— И это наше. Там раньше была псарня князя Хециа.

Обо всем, что только попадалось на глаза, Лукайя говорил «наше»… Этот последний отпрыск суетного легиона юродивых и кликуш, заполнявших некогда дворы грузинских феодалов, состоял с отроческих лет при семье Шервашидзе. Он до сих пор не расстался с понятиями истого челядинца.

Лукайя рассказал, что усадьба принадлежала раньше жандармскому генералу князю Хециа, заклятому врагу революции, и была продана его вдовой Херипсу Шервашидзе. Херипс своим неустанным трудом заслужил доверие и внимание новых властей.

Лукайя перенес в новое обиталище остатки языческого культа, который поддерживался старыми слугами в доме Шервашидзе.

Ежегодно он произносил заклинания «ажира» в честь главы рода Тариэла Шервашидзе.

«Ажирой» же заговаривал некогда Лукайя только что обвенчанных молодых — Тариэла и Джахану.

Когда Херипс привез в Абхазию молодую жену — немку-протестантку, она была поражена: ничто из того, что она видела, читала или слышала в Европе, не напоминало ей даже отдаленно волхвований Лукайя. И тогда Каролина назвала бескорыстного жреца непонятных ей мистерий — язычником…

В великий пост, к моленьям понедельничным — дня Луны, Лукайя выпекал особые хлебцы во здравие членов семьи.

— На моих руках оперились пташки, — говоривал он о Херипсе и Тамар.

Херипс в детстве долго не умел ходить. Лукайя поставил его на ноги своим молением очагу — «Чапу». Испек большой хлебец, обмотал Херипса красной ниткой, связал и поставил у дверей кухни. Тамар же дал в руки маленький ломоть чурека. Она подбежала и сорвала нити, опутывавшие брата.

Если поверить Лукайя, уже через три дня после этого Херипс начал ходить.

Когда Херипсу минуло пятнадцать лет, он заболел.

— Это болезнь «древа и местности», — убеждал Лукайя, и поставил мальчика на молитву «матери сырой земле». Дал Тамар куклу, которую смастерил из тряпья, шесть орехов и пригоршню чечевичных зерен. Херипса три раза обвел вокруг ольхи, — после каждого круга клал под дерево по ореху и по нескольку зерен. Затем отвел его под орешник и там заставил бросить после обхода три ореха и чечевицу. Вырыл яму, бросил туда куклу и крикнул в глубину: «Вместо моей хвори с ней поиграй!»

Каролина вошла в семью Шервашидзе еще при жизни Джаханы. И Херипс и его жена относились к абхазским обычаям с некоторым пренебрежением. Но Лукайя имел твердую опору в лице Джаханы. Протоиерей держался в стороне, заявляя, что «лишняя молитва никогда не повредит», и Лукайя добился своего. Каролина была вынуждена участвовать во всех церемониях, установленных обычаем для невестки. Она едва сдерживала смех, но из уважения к свекрови уступала, да к тому же эти допотопные обряды ее развлекали.

Не сразу показали Каролину Тариэлу. Сперва ее познакомили с самой младшей в доме — с Тамар. Потом, когда Тариэл соизволил сам заметить невестку, ее представили и ему.

Целыми днями высиживала молодая женщина в своей комнате.

Через две недели устроили пир с жертвоприношениями. Невестку ввели в помещение, где собрались гости. Каролине показалось, что земля уходит у нее из-под ног, когда она перешагнула через скрещенные кинжалы.

Очень заинтересовал Каролину обряд «привода к воде». В этот день на селе устроили торжественный обед. За стол сели только замужние женщины. После обеда на Каролину накинули фату, украсили ей голову и грудь цветами и повели к реке. Старейшая из женщин, Джахана, прочла молитву «духам воды», испрашивая у них помощи для невестки — в родах, в разведении шелковичного червя, вообще в хозяйстве. Кончив молитву, свекровь окропила Каролину водой, а остальные женщины стали бросать в воду через ее голову куриные яйца. Каролина стояла покорно, не понимая смысла церемонии. Ей казалось, что все это происходит во сне.

Но с одним никак не могла она примириться — со священным запретом называть мужа по имени, наложенным по абхазским и мегрельским обычаям на жену.

Лукайя ворчал: «Ох уж эти чужеверы! Не втолкуешь им наших законов».

Каролина во всем проявляла любознательность. Все для нее было так необычно, неслыханно, ново!

Но прошли годы. Бесконечные моления, заговоры и причитания юродивого язычника ей надоели. В особенности тяготило ее абхазское гостеприимство. Поэтому Каролина обрадовалась переезду в Зугдиди. Однако навещавшие их абхазцы и тут превратили дом в гостиницу. Пока были живы Тариэл и Лукайя, как можно было обойтись без абхазских гостей!

Вот и сегодня, к самому обеду, нежданно нагрянули абхазцы, приехавшие на скачки.

Тамар, не предупредив хозяйку, привела к обеду и Тараша Эмхвари.

Гости только собрались сесть за стол, как прибыло еще четверо всадников: Мачагва Эшба — рябой, низенький старик с воловьими глазами, в чохе мышиного цвета; Омар Маан — верзила с вытянутой, как у журавля, шеей и крохотной головкой; Таташ Маршаниа — агент по лесосплаву, скрывавший свое прошлое, но походкой и манерой кланяться сразу выдававший в себе бывшего офицера.

Четвертый всадник был Кегва Барганджиа, обжившийся в Абхазии мегрел, не знавший толком ни абхазского, ни русского, ни даже мегрельского языка. Заметнее всего у него были громадные уши торчком, словно чужие, отрезанные у более крупного человека и пришитые к его голове.

Встречал гостей директор местной школы Шардин Алшибая — человек, как он сам любил выражаться, «от проблем», а на самом деле двуличный болтун.

В спальне у Алшибая висели портреты большевистских деятелей, но к врагам революции он прилетал первый с новостями, радостно сообщал им всякие сплетни, исходившие из эмигрантского лагеря.

С семьей Шервашидзе Алшибая был на короткой ноге. Правда, Херипс его недолюбливал. Каролина держалась с ним свысока, но зато бывший протоиерей но мог без него жить. Алшибая рассказывал ему, о чем пишут в газетах, чем угрожают эмигранты, какие мероприятия собираются проводить большевики.

Алшибая прикидывался перед Тариэлом верующим, скрывая, что состоит членом общества безбожников.

В узких, подвижных глазках учителя никогда нельзя было прочесть его подлинные мысли. Имея прекрасное зрение, он носил американские роговые очки, считая, что это придает ему вид просвещенного человека.

Шардин владел несколькими местными языками, и про него говорили, что «язык у него хорошо подвешен». Когда-то он окончил юридический факультет, но в школе почему-то преподавал физику. Говоря откровенно, он не знал как следует ни одного языка. Грузинские и русские слова смягчал на мегрельский лад, выговаривал л как ль, а обыденные слова общелитературной грузинской речи коверкал на имеретинский лад, произнося е вместо а; иногда в его речи проскальзывало и гурийское произношение.

Алшибая выдавал себя за нареченного брата Херипса Шервашидзе. Тайком пытался ухаживать за Каролиной, но та не скрывала своего пренебрежения к нему. Тогда он стал с таинственным видом распускать по городу слухи, будто у него роман с Каролиной, но кто бы ему поверил? Однако сам он был этой сплетней чрезвычайно доволен.

Тамар по старинному обычаю принесла медный таз, кувшин и полотенце. Сперва сполоснул руки Тариэл, потом она подошла к Кац Звамбая. Кац взглянул на Тамар, застенчиво улыбнулся. Мелькнула мысль об Арзакане. Он низко поклонился и, отказавшись первым умыть руки, вежливо предложил сделать это Мачагве Эшба. Тот поблагодарил и также отказался, взглянув на Омара Маана. Омару не хотелось ударить лицом в грязь. Желая, с одной стороны, подчеркнуть свою безупречную вежливость, а с другой — скрыть свои годы, он взглядом указал на Алшибая: мол, приличествует сначала ему поднести воду.

Тамар улыбнулась. Хорошо зная обоих провинциальных ловеласов, она не стала настаивать. Шардин, видя, что все указывают на него, принял позу изысканно вежливого рыцаря и громко обратился к Омару Маану, уступая ему очередь. Тысячи раз все с тем же однообразием повторялись на званых обедах эти китайские церемонии, и в душе Шардин, конечно, смеялся над ними.

— Нет, нет, только после вас, господин Омар! Как же можно, сударь!

Отвернув рукава чохи, Омар вытянул руки над тазом. О Кац Звамбая все забыли. Ведь Кац — крестьянин, а бывшие дворяне продолжали считать старшинство по былой иерархии.

Да и сам Кац Звамбая забыл о себе. Он не спускал сияющих глаз со своего воспитанника, гордясь успехом, которым пользовался Тараш. Кац радовался, что все, и абхазцы и неабхазцы, относятся к нему с почтительной предупредительностью.

Шардин Алшибая так и рассыпался перед Тарашем. Каждую минуту он задавал ему глубокомысленные вопросы, восхвалял его таланты и высокое просвещение. Но больше всего умиляли его английский костюм Тараша и авторучка, выглядывавшая из бокового кармана. В который уже раз снова заставил он Тараша вынуть ручку и снова внимательно ее осмотрел.

Шардин втайне пописывал стихи и с наивностью ребенка полагал, что, имей он золотое перо, он так преуспел бы в поэзии, что его непременно стали бы печатать в Тбилиси.

Когда таз с водой дошел до Алшибая, он слегка подтолкнул Кац Звамбая, давая понять, что никогда не позволит себе помыть руки раньше почтенного, уже в летах крестьянина.

Кегва Барганджиа давно отстал от абхазских и мегрельских обычаев. Как только Кац закончил омовение, Кегва без всякого приглашения подошел к Тамар и бесцеремонно протянул к тазу свои короткие, волосатые руки. И не удовольствовался только этим, — пыхтя и откашливаясь, он плеснул себе воду в лицо, сказав, что утром не успел умыться.

Тараш подошел последним. Он ощущал неловкость от того, что Тамар прислуживает ему. Все же, когда на его руки из кувшина с бульканьем полилась вода, он испытал наслаждение. Ему нравился этот старинный обычай, он вспоминал о девах Востока, омывавших руки приезжавшим в гости женихам.

Тариэл по обыкновению произнес короткую молитву. В это время вошел Херипс, извинившись за опоздание, — задержался в больнице.

— Христос воскрес! — пробасил священник.

— Воистину, воистину! — раздалось со всех сторон. Особенно выделялся голос Шардина Алшибая.

Лукайя бегал сам не свой, разнося горячую мамалыгу, от которой валил пар. Лицо его сияло радостью, — не совсем еще обасурманился божий мир, есть еще на свете истинные христиане! Больше всего радовали Лукайя высокие куличи, на которых красовались кресты.

Стол был убран на славу. Несмотря на дороговизну, недостатка не было ни в чем. Даже жареный поросенок, фаршированный сыром, скалил зубы, словно радовался своей судьбе.

Стали избирать тамаду1. Назвали Омара Маана и Шардина Алшибая.

Шардин отказывался наотрез.

— Когда трапезу украшает столь почтенный и красноречивый оратор, как Омар, где уж мне тягаться с ним! — заявил он.

Омар Маан божился, клялся святым Георгием Илорским и покойной родительницей, что простудился вчера, переправляясь через Ингур. В самом деле, он слегка охрип.

Шардин Алшибая взглянул на Кац Звамбая. Как пьет недурно, и даже весьма недурно. Тамада он достойный и речистый. Шардин это знает хорошо. К тому же неплохо блеснуть демократизмом… Но предложение так и повисло на языке. Как это можно в доме Шервашидзе назвать тамадой Кац Звамбая, пока еще живет Тариэл!

Шардин предложил Кегву Барганджиа, представив его окружающим как «достойнейшего, красноречивейшего и весьма опытного в этом деле».

Несмотря на то, что абхазцы еще не приступили к еде, Кегва уже принялся за ножку поросенка. Когда Алшибая назвал его имя, он глазом не моргнул. «Лиса хвостатая! Думаешь, Кегва не знает цены твоим хитростям? И кто это слышал о его красноречии? Когда это Кегва бывал тамадой?[5]»

Конечно, Алшибая нарочно назвал тамадой Баргаиджиа, хорошо зная, что он не пройдет. Это был обходной маневр для уничтожения противника — стрела, коварно пущенная в сердце Таташа Маршаниа.

Таташ был превосходным тамадой и любил управлять столом. Но он не обладал той дерзостью, которая обычно открывает дорогу к посту тамады, и поэтому его редко избирали. Однако за столом уже произносилось имя Таташа. Таташ вскочил. Его честь была явно унижена Шардином Алшибая. Он наотрез стал отказываться, клясться, призывать в свидетели присутствующих, что ни пить, ни речей произносить, подобающих столь, высокопросвещенному столу, он, Таташ Маршаниа, не может. И, скользнув взглядом мимо Алшибая, уставился на Тараша Эмхвари.

У Алшибая защемило сердце, он почуял опасность. Однако настойчиво поддержал кандидатуру Таташа Маршаниа, рассыпаясь перед ним в похвалах.

Наконец гордиев узел был разрублен Тариэлом Шервашидзе, заявившим, что лучшим тамадой будет Шардин Алшибая.

Шардин долго отказывался, взывая даже к благодати «сегодняшнего святого праздника». Но его отговорок не хотели слушать. Тогда с покорным и весьма удрученным видом он принял это «тягостное бремя». Первый тост был провозглашен за вечную, неугасаемую память «матери этой семьи» — за упокой души Джаханы.

Обмакнув кусочек хлеба в вино, все молча выпили. Второй тост, как и полагалось, был провозглашен в честь Тариэла Шервашидзе. Поздравив его со славными, образованными детьми и невесткой и пожелав ему иметь столь же прекраспую внучку, Шардин выразил надежду, что «почтенный старец, жестоко гонимый судьбой», получит возможность будущую пасхальную службу отслужить в родовой шервашидзевской церкви и что ему, Алшибая, судьба тоже дарует милость, допустив к участию «в святой литании».

Тамада коснулся и проведенной сегодня антирелигиозной демонстрации.

— Они, — говорил Алшибая, подразумевая под «они» коммунистов, — не замечают, что, борясь с религией, подрывают основы семьи и государства.

Шардин Алшибая восхвалял «примерное мужество» и «стойкость» Тариэла Шервашидзе и всей шервашидзевской семьи. Он жестоко осуждал тех священников, которые, не сумев «донести до конца тяжелый крест Христов», малодушно сняли рясу. Он вспоминал проповедников веры Христовой, апостолов и их самоотверженное подвижничество. Упомянув Андрея Первозванного, обратившего в христианство жителей древней Колхиды, перешел к святой Нине, просветительнице Грузии… И, ударившись в «высокий штиль», стал парить на таких высотах, что Кац Звамбая не хватило знания грузинского языка, чтобы понимать тамаду.

Гостей обнесли превосходным жарким. Тамада проявил аппетит более внушительный, чем даже у Кег-вы Барганджиа. Абхазцы ели скромно. При виде наперченных и начесноченных яств даже у Тараша, против обыкновения, разыгрался аппетит. Когда тамада кончил тост, Тараш спросил Каролину:

— What is this speech-maker?

— An obscure person[6] — ответила Каролина, передавая ему куриные потроха, приправленные уксусом, чесноком и чабером; она хорошо знала, как любил Тараш и уксус, и чеснок, и чабер.

Кегва Барганджиа насыщался жадно, как барсук, забравшийся в огород. Он не слушал тамаду и не обращал никакого внимания на Тамар, которая сидела рядом с ним.

Омар Маан ел молча и сдержанно: возьмет тремя пальцами немного мамалыги, отломит кусочек сыра и, обмакнув его в мятный сок, положит в рот. Затем перекинет длинную руку через стол и, взяв блюдо с курицей под ореховым соусом, сперва вежливо предложит Кац Звамбая, а потом уже положит себе.

Мачагва Эшба засучил рукава. Он был изрядно голоден, но, как полагается настоящему абхазцу, в доме князя не хотел наедаться на виду у всех. Следил за Кац Звамбая. Тот ел вяло: его беспокоила мысль, об Арзакане. Где он сейчас? Хорошо ли отцу и сыну не быть вместе в такой день на пасхальном обеде?

Тамада держал длинную, напыщенную речь, восхваляя Омара Маана.

Тамар суетилась около прислуги, обносившей гостей блюдами, которые приносил из кухни Лукайя.

Дедушка Тариэл был уже навеселе. Его щеки пылали. С распахнутой грудью, со всклокоченными усами он пел: «Христос воскресе из мертвых…»

Тараш Эмхвари наблюдал за опьяневшим священником, изредка тайком переводя взгляд на Тамар. «Не странно ли, что этот разжиревший, противный старик — отец Тамар?» — думал он.

Бывает, порой, что не понравится отец или мать девушки, которую любишь, — и словно тень ложится на возлюбленную: обидно, что есть у нее с ними какое-то сходство. А если даже нет сходства, все равно твердо знаешь: едины они по крови и плоти. Вот так же восхищаешъся, например, стройным тополем, взметнувшимся ввысь, и не хочется думать о его узловатых, покрытых землей корнях..

Тараш Эмхвари воспитывался в католических и протестантских странах. Глаз его был приучен к аккуратно одетым, чисто выбритым напудренным аббатам и пасторам, и ему странно было видеть этого нечесанного бородатого священнослужителя.

Дедушка Тариэл пел:

Христос воскресе! Радуйтесь!

Слава доброму вестнику!

Какому доброму вестнику?

Нашему доброму вестнику.

Пусть все, что живет и поет,

Что дышит, растет и цветет,

Пусть все и вся радуется!

Муравей подорожный — и тот

Пусть радуется!

Юноша стройный, в храме рожденный,

Вчера пролетал под отверстым небом.

Он в чохе был белоснежной,

В папахе, украшенной розами.

Ластится к солнцу зефир в лазури,

А юноша любит бури.

Нам же погоды недоброй милей

Ясный удачливый день.

Не люб человек мне, погрязший в грехах,

Нам юноша добрый милее,

Старушки, стоящей едва на ногах,

Нам молодая — милее,

Милей она нам! Милее

Большого, но часто пустого котла

Нам маленький, полный, — милее.

Милее он нам, милее!..

Тараш смутился, когда Шардин начал восхвалять его достоинства. Тамада коснулся и его прошлого. Он зная, что воздавать высокую хвалу Эмхвари в шервашидзевекой семье не совсем приличествует. Правда, старые счеты крови, которая когда-то легла между этими семьями, давно позабыты, но соперничество между двумя знатнейшими родами Абхазии все же осталось. Шардин знал, что гостеприимный Тариэл слегка косится на Тараша.

— Большевики, — сказал Шардин, — простили Тарашу увлечения молодости; он талантливый, образованнейший юноша, каких не очень много среди абхазской интеллигенции. К тому же большевики различают неисправимых врагов и людей, не сразу нашедших верную дорогу.

Только успел Шардин произнести эти слова, как Кегва Барганджиа, обронив индюшиное крылышко в ореховый соус, вполголоса бросил реплику:

— А таких лисичек, что гуляют, распушив хвост, ни большевики не любят, ни их противники! Позабыл, небось, как «чистили» да разбирали тебя по косточкам в прошлом году.

Шардин Алшибая все это слышал. Но делал вид, что до него не дошло ни слова. Он патетически загремел, напрягая голос, и осушил одним духом сосуд с узким горлышком, украшенный оленьими рогами.

Кац Звамбая от счаетья был на седьмом небе. Старик радовался похвале, которую расточал его воспитаннику этот «самый просвещенный во всем городе человек».

Кегва Барганджиа вновь принялся за крылышко индюка. Ни малейшего волнения не отражало его лицо. У него был такой замкнутый и упрямый вид, что, пожелай какой-нибудь скульптор вылепить морду песьего бога Алишкинтири, то не нашел бы лучшей модели.

Каролина заинтересовалась стихами, произнесенными дедушкой Тариэлом. Она тихо расспрашивала Тараша об их содержании.

— Это один из образцов грузинской народной поэзии, — объяснил Тараш, переводя строфу за строфой. — Эти стихи — самое яркое доказательство того, что в Абхазии христианство не укоренилось глубоко. Хотя оно и проникло к нам вскоре после своего зарождения, но не сумело полностью вытравить из религиозных представлений языческий дух. Что общего между этим «белым чохоносцем», этим «юношей, украсившим розами свою папаху», и мученическим образом христианского Иисуса?

А заклания бычков и коз в честь всевозможных святых Георгиев — Илорского, Ломискарекого, Алавердского и прочих, — разве не напоминают они жертвоприношения древних греков в честь Аполлона? И разве эллинские боги не вкушали шашлыков?

Тарашу не хотелось прерывать беседу с Каролиной, но тамада начал очередной тост, и собеседники поневоле смолкли.

Появился Лукайя, обнесший гостей шашлыком из молодого барашка с кислой подливкой из свежего ткемали.

Шардин закончил свою льстивую речь, и Тараш вздохнул с облегчением.

Он спросил Каролину, бывала ли она в Зугдидском музее.

— Удивительно, — заметил Тараш, — как накидываются обычно люди на все, что касается знаменитостей. Кто бы мог подумать, что в Зугдиди, в этой глухой провинции, хранятся мебель, посуда и личные вещи принца Мюрата, потомок которого был женат на дочери Дадиани, владетельного князя мегрельского. А их наследник удивительно приспособился. Происходя от французских и грузинских дворян, он перестал быть французом, не став в то же время и грузином. Он походил на тех и других и клевал от славы, нажитой наполеоновским маршалом и князьями Дадиани.

Тамада провозгласил тост за Кац Звамбая. Он хвалил его как большого мастера абхазского наездничества, старательного работника, трудолюбивого крестьянина. Затем он щегольнул текстом из священного писания: «Первые да будут последними, а последние — первыми». При желании это можно было понять как намек на дворян и крестьян.

Осушив рог, он подошел к старику и участливо осведомился, не придет ли Арзакан к обеду. Узнав, что его не будет, выразил отцу свое сожаление.

Похвалив вполголоса Арзакана, тамада шепнул, что юношу ждет «большая карьера»: если не народного комиссара, то секретаря Зугдидского райкома он «непременно получит» и вторично выразил сожаление по поводу его отсутствия. Между тем в душе был рад этому. Будь Арзакан здесь, чего доброго, завтра в райкоме стало бы известно о произнесенных Шардином речах.

Тост Шардина опять задел за живое Таташа Маршаниа. Разве Таташ, как наездник, слабее Звамбая? Правда, Кац старше его, но подумаешь, невидаль — седина! — думал Таташ.

Помилуй бог, кто бы в прежние времена посмел упомянуть о Звамбая там, где пьют за здоровье Маршаниа! Ведь Звамбая из бывших дворовых Эмхвари! Будь другое время, он, не раздумывая, снес бы голову этому краснобаю, как огородной луковице, — этому учителишке, не в меру распустившему язык! Но Тараш слышал, что Алшибая хотя пустомелит, а болток попадает куда следует. И Маршаниа предпочел отделаться молчанием, — болтуна боится даже тот, кто ни перед кем не отступает.

Таким образом, Шардин Алшибая одним выстрелом убил двух зайцев.

Несмотря на напыщенные речи тамады, за столом царило уныние, будто последние дворяне и в самом деле в последний раз собрались за пасхальной трапезой.

Наблюдательные глаза Каролины заметили, что дедушка Тариэл чем-то встревожен. О причине нетрудно было догадаться: куда-то исчез Лукайя.

— Я никогда не видела более странных отношений, — шепнула Тарашу по-немецки Каролина. — Лукайя с детства в этой семье. Дедушка Тариэл ни минуты не может обойтись без него. Ноги моет ему Лукайя, спину и пятки чешет Лукайя… При этом Тариэл безбожно его избивает. «Привычка, — говорит, — сами руки тянутся». Так, по крайней мере, он оправдывается. Из-за этого несчастного юродивого масса неприятностей. Если священника выставили из Абхазии, то отчасти в этом виноват Лукайя… И сейчас, что ни день, какая-нибудь комиссия из профсоюза приходит обследовать. Сами знаете, от большевиков ничего не скроешь… Правда, Лукайя не жалуется, наоборот, он даже ругается с ними — не вмешивайтесь, мол, в мои дела. Но кому сейчас позволят так обращаться с прислугой? Этого никак понять не могут ни Лукайя, ни дедушка Тариэл. Херипс в затруднительном положении. Ему неудобно перед властями, да и самому не нравятся эти крепостнические нравы, но ничего не поделаешь…

Между тем священник перестал есть и то и дело почесывал спину. Подергиваясь, как в лихорадке, он нахохлился и молчал.

Наконец показался Лукайя, весь в поту. Лицо его было исцарапано, волосы растрепаны. Оказывается, Лукайя напал на антирелигиозную демонстрацию и стал поносить ее участников. Он пытался даже порвать красное знамя, и этого ему молодежь, конечно, не спустила…

— Что случилось, Лукайя? — спросил, улыбаясь, Тараш Эмхвари.

— Мир погибает, господин мой, против бога взбунтовался народ.

— Ну, так ему и надо, богу! Зачем сотворил такой нелепый мир?

Старик оцепенел, язык присох к гортани. Вот уж не ожидал услышать такое в шервашидзевском доме!

Появление Лукайя пришлось кстати. Тамада испытывал затруднение: он уже исчерпал свои тосты, а Омар Маан и Таташ Маршаниа все еще тянулись к чашам. Кац Звамбая тоже держался крепко.

Шардин ухватился за юродивого и провозгласил в его честь тост «экстра». Сперва Шардив упомянул о евангелисте Луке, отметил стойкость древних христиан, (при этом он бросил многозначительный взгляд в сторону дедушки Тариэла), затем стал восхвалять Лукайя как верного раба этой семьи и защитника ныне оскверненной «веры Христовой»…

Лукайя стоял около Кац Звамбая, в конце стола, опираясь рукой о его край. Другой рукой, подтянув засаленный, выцветший рукав рубахи, он вытирал пот со лба.

Тамада говорил и говорил.

Шардину за последнее время частенько приходилось бывать в семьях, где поднимались тосты за героев революции. Там он, само собою, выказывал большие способности в искусстве ползать на брюхе. По своей натуре он не мог не воскурять фимиам; подобно Лукайя — не мог не чесать господские пятки.

После тостов в честь революционных героев прошлого он с жаром принимался превозносить и тех, кто в наши дни чувствовал себя недурно и без его здравиц.

При этом хитроумный Алшибая умудрялся говорить больше о собственной персоне, нежели о деятельности людей, которые вовсе не нуждались в его славословиях.

Тариэл встал из-за стола. Тамар проводила отца в его комнату. Не в меру выпивший старик почувствовал себя плохо. Ноги у него стали зудеть, и он поставил себе пиявки.

— Знаете, — шепнула Каролина Таранту, — вот уже пять лет, как я живу в абхазской семье. Но если проживу еще столько же, все равно не привыкну к абхазским обычаям. Нигде не принимают так много гостей, как у вас, нигде в мире не тратится столько времени на еду и разговоры. Большая часть вашей энергии уходит на это. Но чему я не устаю удивляться, — взять хотя бы собравшихся здесь, — почему манерами, жестикуляцией, привычками все так похожи друг на друга? Звамбая — крестьянин, Маан — дворянин, Маршаниа — князь, вы — тоже бывший князь, образованный человек, а между тем все вы одинаково едите руками…

— Сударыня, — ответил Тараш, — в этой общности нравов и кроется наша сила. Запомните крепко: кто меняется, тот вырождается.

Наконец тамада перешел к последнему тосту — за Тамар. Он не мог выпить в ее честь раньше, так как Тамар хлопотала на кухне вместе с Лукайя и прислугой. Чтобы заполнить время до ее прихода, Шардин пустился вспоминать поблекшие страницы истории, царицу Тамар. Он болтал о ней всякий вздор, слышанный тысячи раз. Выразив желание, чтобы Тамар Шервашидзе «уподобилась Тамар Багратиони», тамада перешел к Джахане, которую сравнил с царицей Мариам, супругой царя Ростома (тамаде явно хотелось блеснуть познаниями по истории Грузии).

По лицу Тамар скользила тень легкой грусти. Она устала и нехотя беседовала с Кац Звамбая, в то же время внимательно прислушиваясь к беседе Каролины и Тараша. Девушка старалась уловить их разговор, призывая на помощь свое скромное знание немецкого языка, которому когда-то учила ее гувернантка.

Херипс отдавал распоряжение Лукайя. По обыкновению он молчал и беспрестанно курил, ел мало и с разбором, больше угощал гостей.

— Неrr Эмхвари, — сказала Каролина, — Тамар познакомила меня с вашим молочным братом, я затрудняюсь произнести его имя…

— Арзакан, — помог ей Тараш.

— Да, Арзакан. Я очень далека от коммунизма, но у этого молодого человека светлая голова. И, знаете, его мысли смелее ваших. Он согласен со мной, что надо вместе с другими народами стать на путь прогресса, а из старого сохранить только самое ценное.

Тараш Эмхвари снисходительно улыбнулся, помолчал и отпил вина. Затем в упор взглянул на загорелую шею и дородную грудь Каролины.

— Милая моя фрау, вы, европейцы, — эгоисты. Вы хотите, чтобы мы переделались, то есть, чтобы мы перестали быть такими, какими были и какими остаемся в настоящее время. Короче говоря, чтобы мы походили на вас… А знаете, милая фрау, почему вы хотите этого?

Конечно, не из любви к нам, нет! Видите ли, вам удобнее, чтобы мы походили на вас. Вас много, а нас мало. Вам хочется проглотить нас по тому же праву, по какому море поглощает каплю, а кит — мелкую рыбешку. Случись это, вам не нужно было бы изучать наш язык, не пришлось бы запоминать географические названия нашей страны, затруднять себя произношением наших своеобразных имен и фамилий. Конечно, вы бы предпочли, чтобы нас звали: Джон, Жан, Ганс, а не Арзакан, Тараш или Кегва… Вам было бы очень удобно, если бы мы, забыв свой язык, стали говорить на вашем, Вам, безусловно, выгоднее, чтобы костюмы, сшитые на ваших швейных фабриках, и нам пришлись по вкусу; чтобы мы привыкли к вашим автомобилям, закупали ваши машины и читали только ваши книги и газеты, отказавшись от своих; чтобы ваши пароходы свободно плавали по нашим морям. А стоит только напасть на вас, вы, как древние греки, окрестите нас «пиратами». Что же касается вилки, то скажу: я буду есть пальцами до тех пор, пока мне не дадут вилок, изготовленных на наших собственных фабриках! Есть вилкой, дорогая фрау, — в этом не такая уж глубокая философия. Еще в древней Колхиде употребляли деревянные вилы. И тот, кто мог додуматься сгребать сено вилами, вместо того, чтобы делать это руками, конечно, пришел бы к выводу, что и есть лучше вилкой, чем пальцами… Я вам расскажу, добрейшая фрау, небольшую историю. Только, чур, не сердитесь за аналогию! Это не выдумка. Как-то в осенний вечер в Сванетии я, усталый, возвращался с охоты на куниц. И вдруг вижу: на дороге, у отвесной скалы, — медведь. Лежит себе, вытянул передние лапы и что-то жует… Если медведь идет на тебя с горы, с ним трудно справиться. Пули у меня были мелкокалиберные. Я влез на дерево и стал приглядываться, над чем возится зверь. Оказалось, он старался извлечь каштан из колючей скорлупы. Но едва подносил его ко рту, как иглы вонзались ему в губы, в десны. Он рычал, скалил пасть, исступленно ревел. Наверное, в душе проклинал создателя за то, что тот не сотворил каштан таким же голеньким и гладеньким, как, скажем, огурец. Каролина улыбнулась, она поняла смысл рассказа. Окинув быстрым взглядом своего собеседника, она подумала: «Красивое лицо у этого абхазца, И какие выразительные глаза!»

Тамар, следя украдкой за невесткой, поймала ее возбужденный взгляд и покраснела так же, как Каролина, щеки которой зарумянились после нескольких бокалов вина.

Тамада вновь возвратился к тосту в честь Лукайя. (Лукайя был старше всех в доме, однако за него пили напоследок.)

Кегва Барганджиа, напившись и наевшись досыта, дремал. У Кац Звамбая было утомленное лицо. Тамар, пересев на место дедушки Тариэла, слушала с присущим нашим женщинам терпением, которое они проявляют, когда затягивается пирушка и речам тамады не видно конца.

Херипс скрылся в спальне. Таташ Маршаниа, Омар Маан и Звамбая честно осушали бокал за бокалом. Таташ засучил рукава коричневой чохи, уже не стесняясь показывать изношенный сатиновый архалук.[7] У Омара на архалуке оторвались три застежки.

Шардину никак не удавалось связать концы с концами и сказать о Лукайя что-нибудь толковое. Чего только он не приплетал: и старые поговорки, и избитые притчи, и даже отрывки из Апокалипсиса.

— «…И градины величиною в талант падали с неба на людей. И хулили люди бога за язвы от града, потому что язвы от него были весьма тяжкие…»

Вспомнив апокалиптического зверя, он процитировал по-церковному. «И даны быша ему уста, глаголюща велика и хульна, и дана бысть ему власть творити четыредесят два», но не выдержал и продолжал обычным языком: «И отверз он уста свои для хулы на бога, чтобы хулить имя его и жилище его… И дано было ему: вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклоняются ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира…»

Упомянув о «вертящемся мече», он перескочил на сон Навуходоносора, царя Вавилонии.

Мысли путались в голове у Шардина, язык заплетался. Но как не блеснуть своей высокой ученостью?

И он продолжал плутать по темному лабиринту ветхозаветной мудрости. Завирался, пытаясь покрасоваться знанием Библии:

«…И снились они Навуходоносору, и возмутился дух его, и сон удалился от него. И велел тогда царь созвать тайновидцев и гадателей, и чародеев, и халдеев, чтобы они разгадали сновидение его. Они пришли и стали перед царем. И сказал царь: — Сон снился мне, и тревожится дух мой».

Кое-что напутал Шардин, кое-что позабыл, раза два поперхнулся, произнося длинное имя Навуходоносора… Однако с остервенением продолжал борьбу как с хмелем, так и с именем вавилонского царя, а пуще всего — с Таташем Маршаниа, Омаром Мааном и Кац Звамбая, которых ему никак не удавалось свалить с ног.

Несмотря на отчаянные попытки, Шардин так и не смог объяснить, что же приснилось вавилонскому царю и какое толкование его сну дали тайновидцы, гадатели и чародеи. Он даже забыл пояснить смысл древних туманных выражений, которые цитировал.

А между тем сон Навуходоносора и его толкование весьма необходимы для моей повести. Поэтому я решил вмешаться и, отобрав слово у тамады, запутавшегося в дебрях своего красноречия, рассказать эту историю покороче, ибо только в сжатом изложении сказывается мастерство. (Тем более, что читателя наверное, не учили «священному писанию», как автора этой книги — Константинэ Гамсахурдиа.)

Мое вмешательство вполне сознательно, хотя, как это заметит сам достопочтенный и справедливый читатель, автор совершенно беспристрастно, в искреннем помышлении сердца своего, рисует ту старую, но вечно новую борьбу, что идет между отцом и сыном, между девушкой и юношей, между жизнью и смертью.

Итак, возвращаемся, к повествованию.

«…Если не скажете сновидения и значения его, в темницы глубокие за печатями брошу, и дома ваши в развалины и прах обращу, — угрожал Навуходоносор гадателям, тайновидцам и халдеям, — а скажете сон и значение его, награды и почести великие воздадутся вам».

«Нет на земле человека, который мог бы открыть сновидение царю», — ответствовали ему.

Тогда предстал пред царем пленник некий, еврей Даниил, и возвестил:

«Я открою сновидение твое.

Тебе, царь, было видение такое: истукан громадный в блеске стоял пред тобою, и страшен был вид его. Голова истукана была из чистого золота, грудь и руки его — из серебра, чрево и бедра — медные, голени — железные, ноги — из глины горшечной. И видел ты его до тех пор, пока камень не оторвался от горы и, свалившись, не наскочил на ноги глиняные.

И все тогда — железо, глина, медь, серебро и золото — обратилось в прах, подобный пыли на гумнах в летнюю пору, что уносится ветром бесследно…

Камень же тот, разбивший истукана, превратился в великую гору и заполнил собой всю землю.

Владыка, царь царей! Голова золотая — это ты, истукан же — царство твое, что превыше мира».

Тогда царь Навуходоносор велел отлить из золота высокого идола и поставил его на одном из полей области Вавилонской.

Собрав сатрапов, наместников и военачальников, он повелел всем народам, племенам и языкам пасть ниц и поклониться идолу; а кто не падет и не поклонится — бросить того в печь огненную…

И другой сон приснился Навуходоносору: стоит среди поля дерево высокое-превысокое. Вскинулось оно вершиной до самого неба превышнего, а вширь — охватило края вселенной. Листья его прекрасны, и плодов на нем множество. И вот в видении царя, покоящегося на ложе, снизошла с неба радуга и голос возгласил громкий: «Срубите это дерево, обрубите ветви, стрясите листья и разбросайте плоды. Только корень его становой не корчуйте, в земле оставьте! И пусть он, заключенный в узах медных и цепях железных, стоит среди полевой травы, орошаемой росою, и пусть сердце звериное дастся ему и семь времен пройдут над ним».

Вновь призвал Навуходоносор мудрецов, гадателей, тайновидцев, но никто из них не мог открыть сновидения царю.

Тогда позвал царь Навуходоносор Даниила и изложил ему сновидение свое.

«Дерево то, разросшееся до края земли, у которого листья благостны для глаз и плодов множества, — что ты, владыка! Тебя изгонят люди, и обиталище твое будет со зверьми дикими. Как скот на выгоне, будешь ты пастись травою на полях!» — так ответствовал Даниил.

Для Шардина повесть о сновидении Навуходоносора стала роковой.

Никто не мог разобраться, почему вдруг вспомнился тамаде этот сон или зачем понадобилось связывать его с тостом в честь Лукайя… Ни Маану, ни Маршаниа, ни даже Кац Звамбая это не было понятно.

Кегва Барганджиа, опустив голову на руки, спал за столом сном праведника.

Лукайя некоторое время прислушивался к тому, что плел тамада. Несмотря на то, что одно время старик прислуживал Тариэлу Шервашидзе как псаломщик и немного знал древнегрузинский язык, он тоже не разобрался в бреднях Шардина. Убедившись, что повествование грозит стать длиннее самого сновидения, Лукайя испугался: «Как бы не остаться голодным! Чего доброго, сожрут собаки мамалыгу, оставшуюся на дне лазского котла». И Лукайя пошел на кухню.

Когда наконец стаканы были осушены, тамада сидел едва живой.

Омар Маан и Таташ Маршаниа торжественно вывели его на балкон.

Итак, тамаде не удалось провозгласить последний тост за благоденствие «этой семьи».

— С какой удивительной точностью сбылся для христианства сон Навуходоносора! — говорил Тараш Эмхвари, сидя в гостиной с Каролиной и Тамар. — Оно свалилось, как истукан на глиняных ногах, воздвигнутый вавилонским царем. Буря революции с корнями вырвала эту религию, подобную дереву, разросшемуся до края мира. И сейчас те, которые требовали коленопреклонения перед жертвенником истукана, так же потерпели поражение, как и те, которые некогда противились владычеству этого идола.

— Alles ist Flut und Ebbe, gnadige Frau,[8] —добавил Тараш Эмхвари.

КОНЬ-ОБОРОТЕНЬ

В тот же вечер Лукайя стал на молитву «тердоба».

Испек из теста крохотную лошадку, седло, уздечку, сбрую и плеть. Разложив их на деревянном подносе, возлил вино, прикрепил к краям подноса восковые свечи и зажег их, поднос поставил на восток от очага. Закрыл лицо башлыком, стал на четвереньки, затем с фырканьем и ржаньем принялся подпрыгивать, изображая лошадь. Губами брал с подноса фигурку коня и другие выпеченные из теста фигурки, изгибая шею, как четвероногое, пил вино, брыкался и бил ногами в дверь, точно копытистый царь Навуходоносор.

Дедушка Тариэл не вышел из своей комнаты, хотя раньше он всегда присутствовал при «тердоба».

У абхазцев блестели глаза. Тамар улыбалась. Тараш Эмхвари следил, не отрываясь, за Лукайя. Старался вспомнить: не говорится ли о чем-нибудь подобном у Гомера, Платона, Лукиана или у римских историков, посещавших древнюю Колхиду или Иверию?

Каролина не раз видела это необычайное зрелище. Но сейчас она не могла понять, чего ради просвещенный абхазец, языковед, столько видавший на свете, с такой внимательностью присматривается к этой странной, всплывшей из тьмы веков мистерии — превращению человека в коня?!

СТАЛЬНОЙ КРЕЧЕТ

Тамар сидит за роялем, но поминутно прерывает игру и поворачивается на винтовом стуле к Тарашу, который занимает ее разговором. На рояле старая китайская ваза с магнолиями, их дурманящий запах смешивается с пряным ароматом роз, — маленькая Татия, уронив флакон, разлила на полу розовую эссенцию.

Тараш Эмхвари, утонув в старом, расшатанном кожаном кресле, перелистывает парижские иллюстрированные журналы, время от времени показывая Тамар интересные снимки. Когда Тарашу что-нибудь очень нравится, Тамар подходит и садится рядом с ним на ручку кресла. Она жадно вглядывается в страницы мод.

Порой ей даже кажется, что все эти блестящие туалеты уже принадлежат ей. Нередко во сне она видит себя в парижских нарядах… танцующей фокстрот.

Любуется Тамар и портретами премированных красавиц, прима-балерин, знаменитых актрис. Она без конца может слушать Тараша, рассказывает ли он о своей жизни за границей, вспоминает ли эпизоды из грузинской истории. Сегодня он вспомнил грузинского царя Леона, потом заговорил о приключениях воеводы царицы Тамар — Дагато Шервашидзе, воскрешал имена каких-то абхазских рыцарей из свиты царя Симеона и соратников Ираклия II.

Тарашу тяжело носить, как бремя, свою родовитую фамилию. До революции с его фамилией легко можно было сделать карьеру, занять высокое положение, потому что громкое имя, добытое мечом и возвышенное пером, подкреплялось нажитым предками богатством. Но что делать во время революции родовитому юноше?

В древности Эмхвари вовсе не были столь славны и имениты, как Шервашидзе, гремевшие в веках.

Предок Тараша враждовал с шерваншдзевским родом. Но так как своих сил для расправы у него не хватало, он прибегал к помощи имеретинских царей, мегрельских и других князей, умело используя дрязги и ссоры феодалов.

Тамар не раз доводилось слышать о кровавой распре между Шервашидзе и Эмхвари.

Ребяческого повода было достаточно, чтобы последующим поколениям двух враждующих родов столкнуться не на жизнь, а на смерть.

Дед Тамар, Манучар Шервашидзе, праздновал первый вылет своих соколов. Пирушка завершилась джигитовкой. В ней принимал участие дед Тараша — Астамур Эмхвари. На состязаниях в военных играх — «мхедрули» победа осталась за Манучаром, зато во время конной игры «схапи» первенство завоевал Астамур. Обозлился Манучар и во весь опор ринулся на соперника, чтобы опрокинуть его вместе с конем. Астамур бросил ему обидное слово. Манучар не стерпел, выхватил саблю и, словно это был цветок клевера, одним ударом снес голову Астамуру.

В тот же вечер молочные братья Астамура, примчавшись в окумский дворец, сообщили о кровавом происшествии его жене Джарамхан.

На всю Абхазию славилась Джарамхан искусством джигитовки и меткостью в стрельбе. Переодевшись в чоху своего мужа цвета бычьей крови, Джарамхан повязала голову башлыком, по-абхазски заткнула за пояс пистолеты и, взяв в седло семилетнего сына Джамсуга, дернула поводья. Уже спускались сумерки, когда взмыленная лошадь влетела в обширный двор Манучара,

Гости давно разъехались.

Сбившиеся с ног псари, челядь и молочные братья доедали остатки пиршественных яств. В опустевшем дворце чадили светильники.

Манучар, в одном архалуке развалившись на балконе, потягивал дым наргиле.

— Эй, слуги, воды для наргиле! — крикнул Манучар, В эту минуту на балконе появился Джамсуг. Мальчик быстро оглядел балкон.

— Воды! — повторил, не оборачиваясь, Манучар, думая, что вошел кто-нибудь из слуг.

Джамсуг бесшумно исчез. И когда Манучар в нетерпении вновь крикнул: «Воды!» — над ним уже стоял призрак в чохе цвета бычьей крови.

Манучар был суеверен. Он много слышал о привидениях и о том, что души покойников являются живым. Чоху цвета бычьей крови он, конечно, узнал: сам Астамур стоял перед ним. Дрожа всем телом, Манучар попытался встать. В лицо ему грянул выстрел. Холодно повернулась Джарамхан, подхватила сына, и, пока челядь и молочные братья успели опомниться, ее и след простыл.

Джарамхан переправила Джамсуга в Турцию.

Так представителем окумских Эмхвари остался лишь старший брат Джамсуга Эрамхут, страдавший черной меланхолией.

«Свихнувшийся», — говорили о нем окружающие. Потому и не трогали его Шервашидзе.

В тень превратился от горя осиротевший Эрамхут. В кадетский корпус учиться не поехал, жены себе не взял. Целыми днями тешился ястребиной да соколиной охотой. Всегда молчал, словно член ордена траппистов. Ни на шаг не отпускал сына своей кормилицы, молочного брата. По осени ходил на перепелов, зимой всегда болел.

Затих окумский дворец. Не слышно ауканья псарей, переклички кречетников и сокольничих, веселого тявканья гончих и борзых. Не слышно звона бокалов, говора пирующих, нежных голосов абхазских девушек, напевающих под тихое журчанье чонгури. С опаской проходят люди мимо потемневшего, мрачного дворца.

Ходили слухи, будто Эрамхут общается с ночными духами, продался черту…

У матери Тараша остался портрет Эрамхута Эмхвари, сделанный неким французским путешественником.

Совсем уже выцвело полотно. Едва видны контуры высокого, бледнолицего человека в черной чохе. Точно поставленный на острие треугольник, вырисовывается верхняя часть его фигуры. Тонкий стан перехвачен старинным поясом с чеканными бляхами; на поясе простой, гладкий кинжал с костяной рукояткой. Глубоким одиночеством веет от этой худощавой фигуры и бескровного лица. Таким отшельником долгие годы жил Эрамхут.

Иногда он вдруг исчезал, сказав домашним, что едет к побратимам отца в Осетию. Сам же в сопровождении молочного брата пробирался к черкесам и примыкал к газавату Шамиля. Осенью недолгое время жил в окумском дворце, а по окончании охоты на перепелов вновь исчезал. Однажды молочный брат привез его из Чечни тяжело раненного, закутанного в бурку, и распустил слух, будто Эрамхута помял на охоте медведь.

Через год, когда зажили раны от пуль, Эрамхут снова стал помышлять о Чечне…

В Абхазии исстари соперничали христианство, магометанство и язычество. Эрамхут был православный.

И вот на этот раз перед отъездом он позвал домашнего священника, лег на тахту и, будто предчувствуя, что будет погребен неотпетым, попросил старика прочитать над ним псалтырь. Священник растерялся, — не мог уразуметь, чего от него хотят. Эрамхут настаивал. Священник наконец уступил его просьбам, объяснив себе причуду Эрамхута его душевным расстройством.

Тем временем молочный брат Эрамхута тайно закупал в городе оружие, свинец, точил кинжалы, — Эрамхут готовился к зимнему походу.

Но власти раскусили коварство Эрамхута. В один прекрасный день во двор окумского дворца въехал казачий отряд. Как раз в это утро Эрамхут собирался в путь-дорогу к черкесам. Выйдя на балкон, он застегивал архалук.

Хозяин без слов догадался о причине неожиданного визита. Он хотел было кинуться за ружьем, но с ним не было молочного брата. Сопротивляться было бессмысленно. Недрогнувшей рукой Эрамхут застегнул все тридцать две застежки архалука и спокойно стал спускаться по лестнице.

С холодной вежливостью пригласил войти недобрых гостей.

Начальник отряда не пожелал откушать хлеба-соли у Эрамхута. Он коротко сообщил, что царь требует князя Эмхвари к себе в Петербург.

Эрамхут взял с собой любимого стального кречета. В Новороссийске, выйдя на берег, отпустил птицу на волю.

Кречет прилетел в окумский дворец и сел на свой насест.

А о хозяине кречета и слух простыл.

БЕЛЫЙ БАШЛЫК

В тот самый год, когда в Окуми прилетел стальной кречет, прибыл туда из Турции Джамсуг, младший брат Эрамхута. Мать их Джарамхан незадолго до этого скончалась в одной лазской деревушке.

Оставшийся круглым сиротой Джамсуг затосковал по родине, перестал есть, таял как воск. Мохаджиры сжалились над ним и отправили его в Абхазию. На радостях молочные братья — Звамбая и Агирба — закололи семь быков в честь святого Георгия Илорского.

Через некоторое время родственники определили Джамсуга в кадетский корпус. Но раздраженные изменой Эрамхута власти не разрешили Джамсугу по окончании корпуса возвратиться в Абхазию и послали его служить в Новочеркасск.

В Абхазию Джамсуг вернулся только после мировой войны, с девятью ранами и многими орденами. Три года он прослужил в меньшевистской армии, участвовал в подавлении восстаний, получил генеральский чин, а в двадцать первом году распродал свои имения, обменял боны на лиры, взял из школы пятнадцатилетнего Тараша и вместе с меньшевистским правительством бежал за границу.

Стеречь «дух очага» в окумском дворце осталась мать Тараша.

Трудно было старику привыкнуть к новой обстановке. Однако абхазской чохи и орденов он и на чужбине не снимал.

В поисках положения и службы, достойной генеральского чина, начались мытарства и скитания Джамсуга Эмхвари по Европе, пока какой-то очередной биржевой трюк не обесценил в один миг все его сбережения.

Тогда Джамсуг, чтобы не умереть с голоду, вынужден был искать работы на парижской фабрике граммофонных пластинок.

Тараш, скитавшийся вслед за отцом, в это время учился в Сорбонне.

Мать стерегла родной очаг в Окуми…

Изредка Тараш получал письма, нацарапанные ее старческой рукой. Назначал себе срок для ответа. Но когда наступал намеченный день, всегда возникало какое-нибудь неотложное дело и он откладывал ответное письмо.

«…Большевики отобрали мельницу и землю. В усадьбе устроили школу, только одну комнату оставили для меня с Цирунией. Твоя кобыла ожеребилась золотистым жеребенком. Арзакан стал комсомольцем. С церкви сняли крест. Священника комсомольцы расстригли, мощи святой Тебронэ из монастыря выкинули, монахинь отправили работать на шелкомотальную фабрику. Дьякон решил утопиться в колодце, но его вытащили. Теперь он женился и поступил счетоводом в окумский кооператив, подводит балансы и забыл про псалмы.

Севасти Лакоба снял рясу, вступил в общество безбожников. Четверть века зарабатывал на хлеб, славя господа, а теперь думает прожить богохульством. Иконы из окумской церкви вынесли, связали святых, как разбойников, и послали в Тбилисский музей. Мы были в ужасе, все ждали, что иконы обрушатся карой на головы большевиков, но большевики остались невредимы. Монахиня Ануся сделала аборт…»

Еще сообщала мать, что протекает крыша: старая дрань прогнила, а новой и достать негде, и перекрыть некому.

В Париже в комнате Тараша висела на стене карта Грузии. Тараш часто подходил к ней. Подойдет и долго смотрит на точку, которой обозначено Окуми. Волна воспоминаний уносит его в родное село.

Вот он, маленький, играет с Арзаканом у дуплистого дуба, во дворе Кац Звамбая.

«Лютики, лютики!» — поют Тараш и Арзакан.

Срывают головки золотистых лютиков и раскладывают их на лужайке. Головки лютиков — цыплята, Цветок ромашки — наседка.

«Цын, цып, цып!» — зовет Арзакан.

Арзакан — кормилица.

А Тараш? Он — соседка Мзеха.

— Мои цыплята зашли в твой огород.

— Нет, это мои цыплята!

И Тараш с Арзаканом, изображая кормилицу и Мзеху, начинают ссору.

Пойдет дождь. Покроет двор лужами. Большая лужа — Черное море. По морю пускают пустую коробочку — это пароход подошел к Очамчире. «Б-э-э!» — ревет пароход, словно соседский баран.

— Кто посильней, тащите сундуки с золотом и серебром! Скорее! Все матери отдайте!

«Б-э-э!» — ревет пароход, спеша отчалить.

От лужи проведут канавку. Из стебля кукурузы смастерят желобок и колесо. И когда вода завертит колесо, сердца детей наполняются восторгом первоизобретателей. Ручеек вышел из берегов, затопил, размыл поле Арзакана… И Арзакан начинает ссориться с Тарашем, как ссорится Кац Звамбая со своим соседом, мужем Мзехи.

Джигитовка верхом на палках — лихих конях…

То ринутся друг на друга, будто в «мхедрули», то скачут по кругу через вертящуюся колесом веревку, подражая игре в «схапи». Тараш мчится на быстроногом жеребце. Затем приводит к Арзакану неоседланных выкраденных лошадей, как это делали князья-конокрады, передававшие их Кац Звамбая для отправки в Кабарду.

И так горделиво носятся по двору, словно они настоящие джигиты… Со всего маху сбивают палкой листья с ветвей орешника — это Эрамхут Эмхвари сносит голову казачьему офицеру. Тараш и Арзакан — герои. Но мимо гусака проходят с опаской и в проулок не всегда осмеливаются войти, — уж очень грозен соседский баран.

Вечером, когда длинные, горбатые тени сгрудятся в углу плетеной хижины, Кац Звамбая, Арзакан и Тараш, лежа в постели, жмутся друг к другу. Кормилица кипятит молоко и рассказывает о «матери вод».

— …А у матери вод стоит столик. На столике — зеркало и свечи. Семь свечей. Как завидит охотника, машет руками, выставляя пальцы. Все десять: приди в постельку ко мне, пробудем вместе десять лет…

Кому быть матерью вод? Кому — охотником? Начинается ссора. Наконец решают: ни тебе ни мне! Дзабули будет матерью вод, — у нее волосы каштанового цвета,

Тявкают под навесом щенки, мычат быки и коровы.

Дети знают, что это коровы и быки. Но все же забирает страх, мерещатся чертенята с огненными глазищами.

Летом справляется праздник первых цветов лесного владыки Мизитху.

Накануне ночью идут в лес. По дороге поют, стреляют из ружей. Ищут четырехлистный клевер.

Тараш, Арзакан, деревенские ребятишки разыскивают клады. В деревню возвращаются с дубовыми венками на головах, с песнями, со стрельбой. Во главе праздничной процессии Ломкац Эсванджиа.

Властительница вод живет на дне реки, а очокочи бродит по лугам. Поэтому ей опасно выходить по ночам на луг.

На стволе инжирного дерева наросты, совсем как остроконечные сосцы. Инжирное дерево — кормилица. Наросты — ее груди. Левая — Арзакана, правая — Тараша.

Тараш, упираясь коленом в дерево, приговаривает, подражая Кац Звамбая:

«Дерево! Милости твои ниспошли! Со ствола отпусти без вреда! Коль на юный побег ступлю, — пусть окрепнет; на ветку сухую, — пусть станет гибкой!»

Кормилица выпекает большой чурек с начинкой из сыра. Дети несут чурек во двор, вознося моления «сударыне государыне ветреной — ветру Чиче!»

Целыми днями рыскают Тараш и Арзакан по оврагам и болотам. Из береговых нор вытаскивают раков, из-под камней — вьюнов. Охотятся на ящериц, змей, разбивают им головы камнями. Не со змеями они воюют. Нет, с чудищами-драконами! Каждый из мальчуганов — святой Георгий, поражающий дракона.

— Нан, — молит кормилицу Тараш, — покажи, какой колокол в Илорской церкви.

— Ты про который?

— Про большой.

Кормилица руками показывает, какой величины колокол.

— Вот такой? — растопыривает руки Тараш.

— Нет, такой.

— Какой же?

— Как мельничный жернов,

— Нан, — пристает Тараш, — а на какой лошади ездит святой Георгий?

— На белой, на белоснежной, радость моя!

— Нан, — снова льнет Тараш к кормилице, — а почему князь Дадиаии запирает ворота Илори в день святого Георгия?

— Запирает, чтобы никто не вошел во двор, покуда не придет святой Георгий и не приведет жертвенного бычка.

— А потом?

— А потом милость его снисходит на нас: святой Георгий приводит бычка.

— А потом?

— А потом, на второй день, приезжает Дадиани, открывает церковь и закалывает жертву святому Георгию Илорскому.

— Нан, правда, что в Илори спрятан лук святого Георгия?

— Конечно, дитя мое, сама видела.

— Нан, в кого пустил стрелу святой Георгий?

— В кита, моя радость!

— И убил его?

— Ну да, убил, а как же!

Взойдет молодой месяц. Кац Звамбая подзовет Таранта и Арзакана, укажет на луну, затем выхватит кинжал из ножен и высоко поднимет его. Затаив дыхание дети смотрят на сверкающее в лучах лезвие.

И кормилица и Кац Звамбая почему-то боятся луны. В день Луны, в понедельник, Кац никогда не станет собираться в дорогу, кормилица не вымоет головы, и никто не будет пить окумской воды. В этот день луна злая, она заставляет китов, змей и жаб отравлять воду.

И Тараш и Арзакан не убивают лягушек, не произносят слов: «змея», «радуга». Нельзя также раскалывать орех об ореховое дерево, — иначе па будущий год орехи уродятся пустыми.

Тараш не так крепок, как Арзакан, часто простуживается, его лихорадит, он бледнеет. Кормилица говорит, что это от радуги, которая опоясывает небо. «Видно, ребенок вошел в воду, когда радуга пила росу».

Трижды обнесут каплуна вокруг Тараша. Потом ведут мальчика к берегу речки. У всех в руках пирожки с сыром и яйцами — продолговатые, остроконечные «язычки».

На одном берегу — серебряный пояс Кац Звамбая, на другом — подаренный Джамсугом кинжал в серебряной оправе. Через речку протянута тонкая шелковинка.

Кормилица держит куклу, обряженную в пестрые лоскутья. Куклу обносят вокруг Тараша, заклиная радугу: «Исцели раба божьего Тараша Эмхвари!»

Затем кормилица зажигает восковые свечи и молится матери вод. Снова ходят вокруг мальчика с каплуном и пирожками. Кормилица ломает пирожки и бросает их духам воды. Дзабули приносит выдолбленную тыкву со срезанной верхушкой. Кормилица сажает в нее куклу, прилаживает сверху зажженные свечи, пускает по реке, молит: «Не с мальчиком, с ней поиграй!»

За две недели до пасхи начинался «Амшап».

Шестнадцать дней постились Тараш и Арзакан.

В канун, ночью, поднимается вся деревня и отправляется в лес под предводительством старейшего. У священного дуба располагаются на отдых.

Старейший читает молитву. Помолившись, прячется с головой под бурку.

Женщины и дети по очереди подходят к дубу, целуют дерево, втыкают в него кинжалы. Помолившись, снова целуют.

Потом каждый становится перед старцем на колени и исповедуется. Каждого старец оделяет кусочком воска.

Все эти обряды в детстве захватывали и изумляли Тараша Эмхвари. Сейчас-то он знает, что они — пережитки древнегреческого культа. Дуб — любимое дерево Зевса. И Тарашу вспоминается история двух черных голубей, вылетевших из Фив.

Один из голубей, прилетев в Додону, сел на священный дуб, заговорил человеческим голосом и объявил дерево оракулом Зевса. От множества черных голубей, гнездившихся на дубе, он и получил свое название «фегонаиос». Отсюда Зевс оповещал мир о своих решениях.

Тараш Эмхвари готовит труд о фетишизме в древней Колхиде. О, этот труд принесет ему славу! Но Тараш не торопится. Он знает, слава подобна смерти: пробьет час, и сама явится без спросу.

Тамар удивлена. Никогда раньше не приходилось ей слышать о связи абхазско-мегрельских мистерий с культом «священных рощ». В ее семье больше интересовались другого рода связями, военными мундирами и чинами.

Знали, сколько было любовниц у того или иного архимандрита, кто из церковников какую носил митру, кого из князей поцеловал в плешь Александр III, побывавший в Абхазии, кто из княгинь сшил себе новое белье для достойной встречи императора…

Шумно катятся дни. Лютики отцветают. Щебечут ласточки. Наливается вишня. Веселыми полчищами налетают на черешню воробьи. Дочиста собьют с дерева алычу соседские дети. Орех опушится цветом. Потом у вишен пожелтеет лист и морской ветерок вычешет у нив золотистые хохолки.

В листве виноградной лозы, карабкающейся по дереву, замерцают рубинами поспевающие гроздья. Начнет моросить. Потянутся нескончаемые колхидские дожди. Из подклетья понесет запахом плесени, запахом малярии.

Серебрится чуб у кукурузы, зеленый початок выпускает желтенький ус.

Тараш и Арзакан выдернут его, смастерят себе бороды, усы.

Взяв костыль, Арзакан изображает хромого нищего: мститель, переодевшись в лохмотья, пришел на расправу по обычаю кровной мести.

Тараш — князь господарь — надменно восседает в тени орешника.

Он убил брата нищего.

Брат должен отомстить за кровь.

Нищий еле ковыляет…

Его лицо закрыто башлыком. Колени дрожат… То и дело он останавливается, вытирает с лица пот. Но вот подошел, молодецки выпрямился, выхватил из-за пазухи пистолет и…

Дуу- Дуу- Дуу… Дуу…

Тараш летит кувырком с пенька, ревет благим матом, как подобает раненному насмерть князю. Арзакан вскакивает на ретивого коня и — поминай как звали…

А дождь все моросит. Под навесом хрюкают свиньи. Падают на землю орехи. Стаями набрасываются дрозды на переспелый инжир. Опять стрельба из лука стрелами-самоделками.

Двенадцатилетние Тараш и Арзакан бредят геройскими подвигами,

— Расскажи, как Джвебе Пипиа убил черта, — пристают они к отцу.

Кац Звамбая учит мальчиков джигитовать на неоседланных лошадях, владеть кинжалом, рубить саблей, спрыгивать на ходу с лошади, снова вскакивать ей на спину, тренирует их в «исинди».

Кац Звамбая показывает кинжал с отточенным лезвием и наставляет: «Запомните! Кинжалом нельзя колоть врага. Это ремесло воришек. Надо крепко зажать рукоять, размахнуться и бить сверху, сечь!..»

На праздниках забавлялись. Особенно Тараш любил игру в «хинткириа», которую затевали деревенские парни.

Хинткириа — пережиток происходивших в старину мегрело-абхазских дуэлей; сейчас это только игра.

Девушки и юноши усаживаются друг против друга. В круг выходят двое, изображающие соперников, спорящих из-за ясноглазой. Третий завязывает им башлыком глаза.

Один — с обнаженным кинжалом, у другого кинжал в ножнах. Последний бегает по кругу, щелкая расщепленным газырем, который трещит, как испанские кастаньеты, и кричит: «Хинткириа!» Сидящие подхватывают возглас: «Хинткириа! Хинткириа!»

Парень, треща газырем, носится по кругу, а другой с обнаженным кинжалом бегает за ним, стараясь его настичь. Как только первый чувствует, что его догоняют, он перестает щелкать. Затем, когда опасность минует, выкрикивает: «Хинткириа!» и бросается в другую сторону.

Вот парень с кинжалом, настигнув соперника, напал на него. Тот тоже выхватывает кинжал, и начинается бой.

Третий наблюдает за игрой, не допуская нарушения правил.

Как только один из них получит царапину или выбьет из рук противника кинжал, — схватке конец. Бегавший с газырем снова начинает щелкать, и игра продолжается.

Тараш и Арзакан увлекались этой игрой. Носились с кинжалами на выгоне, когда стерегли лошадей, у мельницы, дожидаясь очереди на помол, у себя во дворе под деревом, под навесом.

Кац Звамбая наказывал обоих, но это не помогало, они продолжали свое. Особенно пристрастился к игре Тараш.

Но Тарашу почти все прощалось в семье, и Арзакан остро переживал такую несправедливость. Однажды затаенное соперничество прорвалось, — во время фехтования Арзакан ранил Тарашу руку. Кац Звамбая отобрал у мальчиков кинжалы и навсегда запретил игру в «хинткириа».

…Наступает щедрая осень.

Янтарем и пурпуром убраны поля, виноградники, огороды, деревья.

Кац Звамбая велит кормилице готовить кушанья из кукурузной и пшеничной муки, из чечевицы. Раскладывает их на длинном деревянном подносе, снимает шапку и возносит благодарение Джаджи — богу плодородия.

Уже и новый год на носу. Дети в радостном нетерпении. Какими нескончаемо длинными кажутся им короткие декабрьские дни.

Новый год! Кормилица печет пирог с начинкой. По одну сторону стола усаживаются кормилица с Дзабули, по другую — Арзакан с отцом. Тараш сидит на почетном месте.

Самый подрумяненный хлебец — для Тараша. Лучшие куски курицы — Тарашу.

Арзакан дуется, но молчит.

В очаг бросаются стебельки густо разросшегося плюща. Все ждут, когда веточка переломится в огне. Назначено место пробега Дзабули и Арзакана. Как только стебель переломится, одну половинку схватывает Арзакан, другую — Дзабули. Они выбегали из разных дверей и пускаются во всю прыть вокруг дома. Прибежавший раньше запирает дверь и не впускает отставшего.

После обеда кормилица лепит «кир-кару» — маленькие печенья, изображающие гроздья винограда, жернова ручной мельницы, лопаты, цепи, свиней, цесарок. Выпеченную из теста наседку прокалывают куриным пером. При этом все поют:

Белая курочка, курочка,

Дана ты нам богом самим,

Снеси нам яичек две тысячи,

И только одно — другим.

Скоро и «Мирсоба» постучит в ворота, Кац Звамбая берет борова за задние ноги, обводит его на передних вокруг очага, чтобы потом заколоть.

Чурек испечен. Кац Звамбая берет чурек и бормочет: «Всевышний — Жини Антари, владыка-победитель!»

Крошки после ужина бережно собираются.

Рано утром Тараш и Арзакан высыпают их совам и воронам на угощенье.

Во время сильной засухи Кац Звамбая с соседом отбирают двух бычков и ведут в установленный день в Окуми.

За ними — вереница мужчин, юношей. Каждый несет чурек и вино.

Ломкац Эсванджиа тянет бычка за веревку, снимает шапку и молится богу Афи:

«Повелитель грома и молнии, владыка дождей, ливней и снегов, помилуй нас!

Зной иссушил всходы наши зеленые, солнце пожгло наши пастбища, жара и насекомые истребили скотину…

Вели же, повелитель грома и молнии, облакам двинуться ратью на небо!

Прикажи грому, владыка дождей и снегов, по небу пронестись грохотом! Вели молниям рассечь моря и небеса! Пошли ливни и дожди! Пусть ниспадут над зелеными нашими всходами! Помилуй нас, господи, и спаси!»

Все стоят коленопреклоненные и, сняв шапки, восклицают: «Аминь!»

Затем закалывают бычков. Едят шашлыки, пьют вино, поют молитвы в честь бога Афи.

Наступает пора «Ловли козы».

Этот праздник устраивался в день солнцеворота.

Кац берет в руки хлебец и заклинает: «Великие боги!..»

Со вторым хлебцем обращается к Алишкинтири, песьему богу: «Пошли мне удачу на собак, вырасти мне добрых псов!»

С третьим — к Антару, богу скотины: «Антар, милости и щедрости твои ниспошли! Из всех молящихся первым меня награди!»

…Но недолго был Тараш в плену детских грез. Разбежались древние боги. Не верит он уже ни в Антара, ни в Джаджи, ни в Мизитху, ни в Алишкинтири — песьего бога… Другие идолы заселили его капище.

Знаменитые ученые владеют теперь помыслами Тараша.

Он следует за ними по пятам, переезжая из города в город, меняя университеты. Ученые, стяжавшие мировое имя, казались ему сверхчеловеками.

Мечтал он и о славе модных писателей, благоденствовавших в собственных виллах. Но постепенно у него выработался вкус. Он изучил жизнь великих мастеров слова, влачивших свои дни в нужде и одиночестве. Он болел душой за увенчанных славой после смерти.

Затем литературу сменила музыка. С вечной жаждой Тантала скитался Тараш по концертам, мечтал стать пианистом, органистом, не пропускал ни одной оперы.

В Риме, во Флоренции, в Лувре, в Британском музее знакомился с бессмертными произведениями искусства. Восторженное изумление и благоговение вызывали они в сердце юноши. Но можно ли вечно восторгаться только чужим творчеством?

Когда дрессируют дикого сокола-гнездаря, ему зашивают веки шелковыми нитками, сажают его на левую руку и всю ночь кричат в ухо: «А-а-а-а а-а!» Так убивают в нем память о прошлом, лишая его первобытной, природной вольности, так учат его подчиняться чужому велению…

— Вот и меня… В продолжение семи лет европейские ученые, писатели, художники и музыканты долбили мне свое «а-а-а», — заключил свой рассказ Тараш. — И я очень изменился. Но все же не стал тем, кем хотели меня сделать.

Все, чему я там учился, здесь оказалось ненужным, все, что я здесь приобрел, там было лишним… Я много скитался с отцом по Европе, изучал европейский быт, языки, прессу, индустрию… Я содрогнулся: а что же делать такому малочисленному народу, как мы?.. В далекие века дальность расстояния, примитивность, вернее отсутствие средств передвижения, непреоборимость грозных сил природы делали возможным независимое существование малочисленных наций. Но когда с Запада надвигаются мощные народы — с гаубицами, аэропланами, прессой, театром, литературой… что мы можем им противопоставить?

Так раздумывал я и колебался — возвращаться ли мне домой.

Куда идти дальше! Каролина, твоя невестка, замужем за абхазцем. Она должна бы знать наш язык, придерживаться наших обычаев. Но все это ей не нужно, неинтересно. Почему? Нас мало! Было бы нас много миллионов, она сама стала бы умолять: научите вашему языку!

Тамар слушала эти слова, полные наболевшей горечи, и не знала, как его утешить.

Все, что он говорил, для нее было ново. Ей трудно было постичь остроту его боли.

В Европе перед Тарашем открывалось широкое поле деятельности. Но ведь на большом ристалище и состязающихся много!

Мать же писала тогда из Окуми:

«Лучше в собственном саду посадить дичок, чем в чужом царское яблоко».

Все больше кривулек в материнских письмах. Иногда слова оставались недописанными, в иных выпадал слог. Тараш с трудом разбирал письма матери.

«Пусть хоть ворон принесет желудь, лишь бы ему на родную землю упасть», — писала мать.

Тараш неделями носил письма матери в кармане, пока бумага не ветшала и не рассыпалась…

Чем дальше, тем невыносимее становилось отцу Тараша работать на фабрике. Странное сочетание: генерал и граммофонные пластинки! Впрочем, наша эпоха полна странностей и контрастов.

Мог ли когда-нибудь представить себе старый вояка, предки которого знали лишь одну службу — воевать за своих и чужих царей, — что на закате жизни он будет обслуживать какие-то «шарманки».

И вот в субботний вечер, когда нагруженный пластинками старик взбирался по лестнице, сердце его не выдержало.

Пластинки с треском покатились вниз.

Свалившись, Джамсуг ударился головой о край машины и раскроил себе череп.

Рабочие, сняв с плеч старика белый башлык, перевязали его изуродованную голову — конечно, не так мастерски, как это делают абхазцы. Но все же перевязали!

В скитаниях погиб отец.

Тараш окончил в том году Сорбоннский университет. Грузины эмигранты, жившие в Париже, собрали денег и помогли Тарашу похоронить отца.

Покойник лежал с головой, обмотанной белым башлыком.

Тараш посмотрел на часы и быстро встал. Тамар стала его удерживать, хотя знала, что в такой поздний час предосудительно оставаться наедине с молодым человеком.

Тарашу было трудно с ней расстаться. Но, понимая, что дольше засиживаться неудобно, он простился.

Когда шел по тутовой аллее, до него донесся мелодичный свист.

Это за акациями, в стороне, пел одинокий соловей…

НЕПРИКАЯННЫЕ АНГЕЛЫ

Арзакан целый день бродил по улицам в надежде встретить Тамар.

Едва мелькнет зеленый берет, как уже бьется его сердце.

Напрасно…

Знакомых встречал он немало, но никто из них даже не произнес ее имени, точно все сговорились молчать…

С подругами Тамар он раскланивался робко, жадно смотрел им в глаза, не скажут ли хоть что-нибудь о ней, а спросить сам не решался, боялся себя выдать.

Не выспавшийся после ночи, проведенной в борьбе с Ингуром, Арзакан к концу дня еле держался на ногах.

Тропическая лихорадка давала себя знать. Начался озноб. В коленях ломило, голова отяжелела, во рту пересохло.

Нехотя забрел он в ресторан «Одиши». Заказал наперченное блюдо и запил двумя рюмками водки.

Еда показалась невкусной, сидеть здесь было нудно.

Выйдя на улицу, он долго смотрел на соломенно-желтое солнце, медлившее покинуть горизонт. Нетерпеливо дожидался темноты. Только когда стемнеет, — знал, что Тариэл рано ложится спать, — можно будет пройти в шервашидзевскую усадьбу.

Свернул наугад в какой-то переулок.

От одноэтажных деревянных домов несло сыростью и плесенью. Специфический запах Колхиды! Он вас преследует всюду: им отдает мебель в домах, он заполняет улицы, сады, огороды, в особенности после дождя, когда в колодцах и рвах застаивается мутная, зеленая вода.

Готовили иллюминацию. Красные флаги развевались по городу, алели на двух дворцах князя Мегрельского, на воротах домов, на крышах.

Арзакан не узнал переулка. По одну сторону все заборы снесены, — строился малярийный диспансер. Густая сеть лесов окружала кирпичный скелет постройки.

Присел на кирпичи. Вытер со лба пот, передохнул и опять зашагал. Подошел ко двору, где прежде была мастерская надгробных плит и кладбищенских памятников. С недоумением оглядел безвкусно высеченных из камня крылатых ангелов.

Как уродливо воплощена бездарной рукой высокая идея полета! Как нелепо выглядят крылышки на этих неуклюжих полуголых фигурах.

Веками поклонялись люди окрыленному человеку, представляемому в образе ангела, веками молились на него! Но теперь, когда человек и взаправду стал летать, когда он уже приблизился к звездам и луне, когда шум моторов, изобретенных его гением, и гудение пропеллеров наполнили небо, вспугнув населявших его когда-то ангелов, когда человек взял приступом и небо, и бога, — не глупо ли, что это уродливое стадо занимает столько места в самом центре города?

Ангелы, видимо, были сделаны давно.

Дожди и непогода покрыли их грязновато-желтыми пятнами. Сиротливо стояли они, не находя покупателя.

На памятниках отдыхали птички, расцветившие пометом и ангельские крылья, и головы, и кресты.

Еще бессмысленнее казались Арзакану эпитафии, в которых вымаливалось прощение душам умерших.

На огромном позеленевшем цоколе стоял, выпятив грудь, ангел с отбитым крылом. Под ним вырезано: «Спаси рабов твоих от чужеверов. Был я тогда целомудрен и очистил себя от грехов великих. Земля и все поднебесье испоганилось, но слова мои остались благими…»

Арзакан еле разобрал надпись. Какая нелепица! Кто сочинил эти туманные фразы и к кому они могли относиться?

Он зашагал дальше, но утерявшие смысл слова еще долго не выходили из памяти.

ДЗАБУЛИ

Как первый яблони цвет, нежна я,

Кротка, тиха, как юная лань…

Моя мечта робка, стыжусь раскрыть я

крылья,

Душа горит огнем, и плачет в ней огонь…

Единственный проспект в Зугдиди убран яркими флагами. Из бывшего дворца Дадиани выходит антирелигиозная процессия. Впереди — комсомольцы, молодежь, несколько легковых машин, украшенных гирляндами и зеленью.

Арзакан приглядывается к лошадям. На некоторых из них смотрит одобрительно.

Дети с жадным любопытством бегут за процессией.

За автомобилями — тракторы «Мак Корн Дюринг», прославленный «Холт» и огромный «Катерпиллер». Следом — работники Зугдидского профсоюза. В центре шествия антирелигиозные маски. На одном из грузовиков какой-то нескладный парень в парике, лицо вымазано сажей. Волосы и борода длиннющие, усы сделаны из кукурузных початков, — это библейский Саваоф.

Он с двойным подбородком, в выцветшей рясе. На коленях у него — футбольный мяч, очевидно аллегорически изображающий земной шар.

«Бог» сидит неподвижно. По всему видно, что артисту это дается трудно.

За «богом» тащится ослик — кожа да кости… На ослике — «Христос», очень похожий на грубо намалеванные иконы старых богомазов. Неровно загримированное темной краской лицо окаймляет черная борода. Грим на скулах и в особенности под глазами наложен очень густо, как это делают провинциальные актеры-любители, стремясь лишь к тому, чтобы их нельзя было узнать.

«Бога» и «Христа» сопровождает на тощей кляче поп, такой же пузатый, как и «бог» — ряса топырится, видно, что пузо сделано из подушек. Щеки ярко нарумянены — классические цветущие ланиты деревенских попов!

На голове у попа высокая конусообразная шапка. На груди болтается медный крест. Он кадит холодным кадилом в лица прохожих, скалит зубы — настоящий козий бог! Целая армия босоногих мальчишек бежит за ним, осыпая его насмешками, визжа, дразня и дергая лошаденку за хвост.

Кляча жалкая, никудышная — такую выбрали на посмешище толпе. И Христос, и поп, и пророки, и дьячки — все зубоскалят. Только один бог восседает молчаливо.

Кляча шагает понурив голову. Мухи липнут ей к глазам, к стертому загривку, лошаденка отбивается от них, беспомощно мотает головой, должно быть, проклиная своего создателя.

Арзакан заметил в толпе простоволосую голову Лукайя. Дети, обступив, дразнили его. Отбиваясь от их преследований, Лукайя ругался, кричал, грозил кулаками.

— Ау-у, Лукайя, ау-у! — надрывались мальчишки. Лукайя, не утерпев, пошел взглянуть на позорище, устроенное богу комсомольцами. Пытался разогнать их, но его осмеяли так же, как и его бога.

Отводил душу, крича и проклиная «нечестивцев»…

Арзакан свернул в боковую уличку и остановился у ворот. Во дворе, под навесом, дети играли поясами в «лахти». У старших загорелые щеки и черные колени. Бескровные лица малышей желтели, как вареная айва. Они смотрели на игру, меланхолически улыбаясь. У одного из них, самого младшего, рожица совсем желтенькая. Даже зрачки имеют лимонный оттенок. Животик раздутый, на подбородке сыпь.

«Уж эта лихорадка, лихорадка…» — подумал Арзакан, глядя на малыша, и вспомнил колхидские трясины. Два года проработал Арзакан на осушке губительных болот.

«Мы — большевики! Мы возьмем и эту неприступную крепость! Уничтожим малярию, губящую колхидских ребятишек», — так он говорил сам себе.

Малыш показался ему знакомым. Он улыбнулся Арзакану.

— Скажи, бутуз, ты Ута?

Ребенок кивнул головой.

— Дзабули дома?

Дзабули оказалась дома, и мальчик пошел с Арзаканом.

Дзабули прежде не стеснялась Арзакана. Сколько раз они купались вместе… Но сейчас, когда перед ней стоял взрослый юноша, она быстро запахнула кофточку и оправила короткое платье.

Девушка смутилась… Арзакан быстрым взглядом окинул ее ширококостную крепкую фигуру. Она не отличалась ни грациозностью линий, ни пластичностью форм.

Мысль о Тамар жалила острой тоской, но дыхание теплоты и мягкости, исходившее от этой девушки, успокаивало его томившуюся душу.

Арзакан сидел на стуле ссутулясь, с трудом сохраняя равновесие: вот-вот свалится от смертельной усталости. Выпрямиться не было сил… И вместе с тем близость девушки не оставляла его равнодушным, его тянуло к ней. Но он обладал истинно абхазской выдержкой. Если бы не эта выдержка, — упал бы на колени перед тахтой, на которой сидела Дзабули, прижался бы щекой к ее ногам… И как рукой сняло бы все обиды и всю боль, пережитые им за последние дни.

Дзабули передались волнения и тревога Арзакана. Но женская осторожность держала ее начеку. Делая вид, что оба они спокойны и она не замечает ни своего, ни его волнения, хозяйка занимала гостя, вспоминала минувшие дни, совместно проведенные отроческие годы, когда они босиком бегали в школу и не задумывались над тем, что один из них мальчик, — другая — девочка.

Потом заговорила о местных новостях.

Арзакан старался поддержать беседу, даже засмеялся раза два.

С терпеливой покорностью он ждал минуты, когда Дзабули исчерпает запас своих воспоминаний и невинных сплетен, перестанет болтать о пустяках и хоть словом обмолвится о Тамар.

Тогда Арзакан осторожно спросит, где она теперь…

В течение всего дня, усталый и больной, тщетно искал он человека, который сказал бы ему о том единственном, что его интересует.

И вот пришел к Дзабули. Только за этим пришел. И опять ничего.

Дзабули интересуется скачками. Арзакан лениво отвечает ей. Он совсем потерял надежду узнать сегодня о Тамар хоть что-нибудь.

Разговор о лошадях иссяк. Дзабули заговорила вдруг о Тараше Эмхвари. И никогда еще в груди Арзакана не вскипала такая злоба, как сейчас, когда он услышал это имя, которым клялся когда-то, — имя его молочного брата, друга детства, сосавшего вместе с ним одну грудь.

Есть ли на свете человек ближе того, с кем вместе учился ходить, вместе слушал сказки, делил игрушки и первые детские шалости? Таким самым близким человеком был когда-то Тараш для Арзакана.

А сейчас!..

Арзакан узнал, что Тараш приехал раньше его очамчирским поездом.

«Где же, где же сейчас Тамар?» — терялся он в догадках.

А Дзабули продолжала расхваливать Тараша Эмхвари.

Тараш получил ученую степень в Европе. Французская академия наук издала его исследование об абхазском языке. Предисловие написала мировая знаменитость. Грузинские научные круги возлагают большие надежды на молодого ученого, один из знатоков выразился так: «Если у Эмхвари хватит выдержки для научной деятельности, то он всех нас забьет…»

Ученицы техникума посвящают Тарашу стихи… И даже некоторые весьма почтенные дамы теряют при нем свою обычную сдержанность… Они в восторге от его широких плеч, больших ястребиных глаз, изящной фигуры, абхазской вежливости.

Дзабули не умолкала. Тараш в Тбилиси жил в гостинице «Ориант», завел там флирт с какой-то американкой, и эта совсем не романтическая особа пыталась отравиться из-за него стрихнином. И еще — он отбил жену у одной важной персоны, но через месяц вернул ее мужу…

За границей Тараш из-за женщин несколько раз дрался на дуэли. Дважды он был ранен, а в Париже убил, сам того не желая, какого-то американского фабриканта; тот полез на рожон, не зная, с каким замечательным стрелком он имеет дело. Вообще у Тараша было много любовных авантюр.

Арзакан все больше мрачнел, слушая все это. И Дзабули с ее тяжелым телом стала вдруг ему противна, как гадюка. Только сейчас заметил Арзакан, какой у нее большой рот и слишком тонкие губы.

Он уже собрался уходить, когда Дзабули произнесла, наконец, имя Тамар. Ее голос был при этом безразличен и холоден, но Арзакана сразу бросило в жар. Это короткое слово мгновенно согрело его.

Тамар собиралась ехать в Тбилиси, возможно, что она уже уехала… Ей очень хочется поступить в университет.

Дзабули заговорила о другом, но ее болтовня уже не доходила до Арзакана. Кажется, она что-то рассказывала о своей болезни.

Арзакан раздумывал над тем, что услышал. Ему хотелось, чтобы Дзабули еще раз произнесла это имя: Тамар, Тамар, Тамар! Еще раз, еще и еще!..

Почему Тамар так стремится в Тбилиси? Уж не потому ли, что и Арзакан этой осенью собирается поступить в университет?

Нет, причина другая…

Университет предложил Тарашу Эмхвари кафедру. Конечно, Тамар хочется быть поближе к нему, стать его слушательницей, а потом… А потом — кто знает?

И бездной разверзлось перед Арзаканом это «потом». Ведь и сейчас, едва Тараш начнет говорить, — Тамар замирает, будто перепел на жнивье. Опускает свои веерообразные ресницы и вся обращается в слух. И никогда она не спорит с Тарашем. Каролина — та сейчас же вцепится в него, если с чем-нибудь не согласна. А Тамар?

Никому она не признается, как расценивает взгляды и поведение Тараща. Сколько раз пытался Арзакан вызвать ее на откровенность, узнать, как она относится к тому, о чем рассказывает Тараш. Но Тамар или отмалчивалась, или меняла тему разговора.

О, как ненавидел ее Арзакан за это молчание! Ведь оба они — друзья его детства. Нет, нет… Они все-таки чужие ему. Они князья! Князья и в молчанье поймут друг друга лучше, чем его, крестьянского сына.

Сколько раз приходил он в бешенство от молчания Тамар, глухого, как вот эта сырая стена!

Вдруг Арзакан встрепенулся: Дзабули вновь заговорила о ней.

Оказывается, Дзабули убедилась, что Тамар не ценит друзей. Как всякая красивая девушка, она эгоистична и непостоянна. Как всякая княжна, — ветрена и любит лесть.

Она скрытна и даже в наше советское время не может сбросить с себя шервашидзевскую спесь.

Арзакану слова Дзабули показались справедливыми. В самом деле, разве Тамар не стала относиться к нему с холодком с тех пор, как Тараш Эмхвари возвратился из-за границы?

На Тамар, очевидно, произвели впечатление и подстриженные по-английски усы Тараша, и подбритый затылок, и его умение красноречиво промолчать среди беседы или подать язвительную реплику, и аромат парижских духов, который источают его платки.

С точки зрения абхазца, всему этому, конечно, невелика цена. Но женщины смотрят иначе.

В присутствии Тараша Тамар сразу оживляется. Она шутит с ним, дурачится, примеряет на себе его клетчатую кепку, кашне… Так она забавляется, пока Тараш не заспорит о чем-нибудь с Каролиной. Тогда Тамар затихает и слушает их разговор, стараясь не проронить ни слова.

Каролина, хоть и замужем за абхазцем, все же иностранка; ей простительно развязное обращение с мужчиной. А ведь Тамар — грузинка…

Арзакан прекрасно знает, что она ревнует Тараша к Каролине. Месяц назад они были на именинах. Тараш сидел между Тамар и Каролиной, Арзакан — по правую руку Тамар. Пока не начались тосты, Тараш развлекал Тамар. Арзакан молча ел.

Но когда тамада заставил Тараша осушить два-три рога, он увлекся болтовней с Каролиной, косясь глазами на ее глубокое декольте… Говорил он с ней на английском языке, непонятном ни Тамар, ни Арзакану.

У Тамар немедленно разболелась голова. Сначала она попросила нашатырного спирта, потом вышла в другую комнату прилечь. Только часа через два хозяйке с трудом удалось вернуть ее к столу…

Дзабули продолжала разбирать Тамар по косточкам. Конечно, у нее есть и достоинства: она красива и умна, — признавала девушка.

Но Арзакан предпочел бы сейчас не слушать о достоинствах Тамар Шервашидзе. Глядя на Дзабули, он сравнивал ее с Тамар и думал:

«Кто знает, может быть, и прав отец…»

Дзабули — крестьянка. Здоровая, красивая, скромная крестьянка.

Ах, пусть бы она разбранила похлеще Тамар и Тараша! Пусть бы сказала что-нибудь такое, что унизило бы Тамар в глазах Арзакана! Он вырвал бы из своего сердца любовь к этой гордячке, как крестьянин вырывает бузину из земли на своем огороде, на веки вечные возненавидел бы эту надменную княжну. Он полюбил бы Дзабули. Они лучше поняли бы друг друга.

Дзабули — добрая девушка. Она не стала бы его мучить, как Тамар. Вот сейчас, сию же минуту подошел бы он к ней и положил бы усталую голову на ее высокую грудь.

Дзабули — мегрелка, ласковая, сладкая, как мегрельская речь; нежная — как мегрельская колыбельная; простая и сердечная — как мегрельское чонгури.

Недавно Тамар с иронией сказала Арзакану, что он небрит, что нужно подбривать затылок, покороче стричь усы.

Конечно, Тамар хочется, чтобы Арзакан стал похож на княжеского сынка, воспитанного в буржуазных странах. Чего не хватало — подбривать затылок, чтобы подражать Тарашу Эмхвари!

Тамар, Тамар…

Арзакан ищет обидных слов, но не может их найти.

Дзабули не отравляла бы ему существования, как Тамар.

Как колхидский мед, нежны Дзабулины речи.

Дзабули — сирота.

И как она заботится о малышах, оставшихся на ее попечении после смерти матери!

Она работает на машинке (потому и подрезает коротко ногти). Работает много, не жалея себя… Зачем нужна Арзакану изысканная и праздная княжна? Сам-то он ведь трудится с детства.

Только такая работящая женщина, как Дзабули, разделит с ним все тяготы жизни.

А Дзабули все рассказывает о Тараше Эмхвари.

Оказывается, он втайне пишет стихи.

Дзабули очень любит стихи. Когда приезжали поэты из Тбилиси, она бросила вечернюю работу и ходила их слушать.

Ей нравится этот бесшабашный, помешанный на рифмах народ. Поэты совсем не похожи на обывателей, которым вечно не хватает то керосина, то масла, то мяса.

Какое-то самозабвение чувствуется в их необузданных возгласах!

Тараш Эмхвари не печатает своих стихов и никому их не показывает. Пишет так… для себя. И читает их только Тамар…

У Арзакана наконец лопнуло терпение. Он согнул руку, невольно повторяя жест Тараша, и взглянул на часы, привезенные ему молочным братом из-за границы.

Вежливо простившись, он ушел в лунную ночь.

КОЛХИДСКАЯ НОЧЬ

От тебя несет колхидским ядом,

как из котла, в котором его варят.

Лукиан.

Дождь только накрапывал. Мелкими, редкими слезинками орошал непокрытую голову Арзакана.

Слабо расцвеченное звездами небо напоминало узорчатый ситец. Улицы в прозрачном тумане. На западе растянулась полуостровом длинная серая туча; к ней плыла вторая — потемнее, с просветом посередине. И на яшмовом небе эти два мрачных крыла распростерлись, как гигантская летучая мышь, повисшая между лазурью и мглистой землей.

Подальше к Иигуру расплывались серебристые облака, выстилая светлый путь словно для праздничного шествия.

Мерцали электрические фонари. Из темноты доносился негромкий разговор, неторопливые шаги прохожих.

За длинным рядом тополей, за плакучими ивами и плетнями перекликались квакши монотонным крр-крр-кр…

Нудные, протяжно-однообразные звуки даже на Арзакана, обычно бодрого и веселого, нагоняли меланхолию… Арзакан думал о Дзабули, которую еще в люльке прочили ему в невесты. Ему стало стыдно, что он проявил так мало интереса к тому, что сна рассказывала о себе.

Отец и мать хотели женить его на Дзабули. Как на ладони была раскрыта перед Арзаканом ее целомудренная жизнь и все беды, обрушившиеся на ее семью.

Мать до последнего времени называла ее своей невесткой.

Когда Дзабули приезжала в деревню, Хатуна целовала ее в большие черные глаза, а та ее — в левую грудь, грудь Арзакана.

Мысли юноши потянулись к матери. Так сильно захотелось ее увидеть, как это случалось в детстве, когда он учился в городе.

Знал, что она всегда тревожится за него, особенно с той поры, когда Арзакана назначили начальником отряда по ликвидации бандитизма и конокрадства.

— У тебя кости еще не окрепли, нан, куда тебе, нан, гоняться за разбойниками! — причитала Хатуна.

Немало советов и предостережений выслушал юноша и перед отъездом сюда, на скачки…

Арзакан вспомнил об абхазцах, которые, наверное, уже прискакали в город, и направился к вокзалу. Он был уверен: если абхазцы здесь, они непременно придут на вокзал встретить тбилисский поезд, поглядеть, кого он привез в Зугдиди.

Поезд уже прибыл. Но на перроне не видно было знакомых, приехавшие пассажиры почти все разошлись.

Арзакан прислонился к столбу и засмотрелся на паровоз, словно впервые его видел. Он разглядывал этого стального богатыря, сильного, грудастого, и бодрость вливалась в его сердце. Радостно было смотреть на сверкающие металлические части, на пылающее огненное чрево, на крепкие рычаги.

Беспокойно вздыхал паровоз, пыхтел, точно наигравшийся, пабодавшийся бугай. Нетерпеливым трепетом охвачены его гигантские мускулы и мощные сочленения. Кажется, не устоит на месте богатырь, вот-вот потянет длинную вереницу вагонов? Не отдохнув, ринется снова по недавно проложенной, не успевшей надоесть дороге, гордый тем восторгом, с которым встречают его абхазцы.

Тбилисский поезд! Кто знает, не скрестился ли он в пути с тем поездом, который вез в столицу Тамар?

Сердце вновь защемило. Не отрываясь, как ребенок, глядел Арзакан на могучую машину. Быть может, это единственная связь его с Тамар, единственное средство ее повидать…

Похоже, что человеческая мысль работала над идеей локомотива только для того, чтобы повезти Арзакана в эту темную ночь на поиски Тамар. Если бы не скачки, он, не раздумывая, помчался бы в Тбилиси.

Пусть Тамар любит Тараша Эмхвари. Только бы увидеть ее на миг, заглянуть в ее голубые глаза! Нигде, никогда не видал Арзакан таких глаз! Что сравнится с ними? Только этого жаждет Арзакан — увидеть ее глаза… и голубые жилки на висках. Голубые, да, голубые жилки.

Тысячу лет служили Звамбая всем этим Эмхвари и Шервашидзе. В тяжелом поту веками трудились на них, а те в благодарность еще совсем недавно, всего пятьдесят лет назад, продавали Звамбая на стамбульских рынках… Не Шервашидзе и Эмхвари, а они, Звамбая, пахали их поля, мотыжили их земли! Их детей выкармливали жены Звамбая, чтобы груди у княгинь Шервашидзе и Эмхвари не увядали раньше времени.

«Но теперь пришел праздник для Звамбая! Теперь — наше время! — думал Арзакан. — И поля наши, и посевы, и моря голубые, и небеса… и глаза голубые.

Неужели, сбив врага с породистого скакуна, уже нельзя садиться на того коня только потому, что прежде на нем гарцевал враг? Значит, Арзакану нужно возненавидеть любимого жеребца?!

Или возненавидеть соловья за то, что он пел когда-то под окном врага?!

Неужели нельзя срывать розы в саду только потому, что этим садом когда-то владел враг?!»

Арзакан вспомнил про Тбилиси. Он поступит в университет. Партия даст ему возможность учиться.

Для него партия была всем, для нее он каждую минуту готов был пожертвовать жизнью.

Не раз ради партии бросал Арзакан на весы свою юную жизнь. Арзакан беззаветно любит партию!

Партия ему поможет.

Арзакан блестяще окончит университет. Его давно влечет медицина.

А потом?

Потом его оставят при кафедре. Всю свою юношескую энергию Арзакан бросит на осуществление давно намеченной цели.

Посмотрим тогда, сильнее ли его князья в науке!

…Кто-то приветствовал его по-абхазски. Арзакан вздрогнул. Перед ним стоял улыбающийся Лукайя. Старик уговаривал его идти домой.

Довольно колебаться! Надо расспросить Лукайя о Тамар…

Но все же сначала он заговорил о Херипсе. Оказывается, Херипса вызвали в Тбилиси и он уехал вечерним поездом.

Арзакан спросил о Тамар. Он произнес ее имя, понизив голос и с такой осторожностью, так неуверенно, словно на это имя было наложено табу.

— Тамар? Она дома… играет в нарды с Тарашем, — ответил Лукайя.

— Как?.. Играет в нарды с Тарашем?!

Сердце у Арзакана сжалось. Наверное, после захода солнца священник принял лекарство и сразу заснул. Каролина возится с ребенком… Тараш остался наедине с Тамар…

Арзакан в упор смотрел на бледное, изможденное лицо Лукайя. А старик стал изливать поток жалоб на молодежь и ее антирелигиозную демонстрацию. Умолял Арзакана запретить «мальчишкам» издеваться над богом. Умолял так настойчиво, словно достаточно было Арзакану сказать одно слово, чтобы сразу прекратились все демонстрации.

— Где это слыхано? Какие-то крысенята, сопляки вздумали бунтовать против господа бога. — И Лукайя, теребя пуговицы Арзакана, брызгал ему слюной в лицо, заглядывал в глаза.

Старик домогался узнать, сочувствует ли Арзакан этим «ужасам», и ругал зугдидских большевиков. В Тбилиси ничего не знают о здешних безобразиях, а то бы здорово влетело комсомольцам!

Там и колоколов не снимали, обедни и вечерни служат. Сам католикос служит молебны.

Лукайя грозился, что пешком пойдет в Тбилиси, обо всем сообщит властям, расскажет католикосу о наглости здешних комсомольцев.

— Что для бога насмешки таких мошек, как мы с тобой, не правда ли? — говорил Лукайя, все ближе придвигаясь к Арзакану. — Бог великодушен. Он только смеется над богохульством. Не так ли?

Лукайя добивался хотя бы одного «да» от Арзакана. Арзакан вежливо, молча отступал. Не трудно было сказать старику желанное «да» и таким способом отвязаться от него. Но он знал, что завтра же это «да» Лукайя разнесет по всему городу. Отрезать ему — «нет»? Но тогда завяжется долгий спор, а ведь юродивого все равно не переубедишь.

И Арзакан молчал. Лукайя же, теребя застежки на его рубахе и крепко вцепившись в руку, наседал все с бoльшим остервенением. «Бог невидим, как мысль, неуязвим, как огонь, неисчерпаем, как вода, неуловим, как ветер, бездонен, как море!»

Наконец Арзакан прервал Лукайя:

— Скажи, пожалуйста: Тариэл продолжает тебя бить?

— Бьет, а что?

— Заяви в союз, накажем!

Лукайя крепко выругал «ненавистный» профсоюз.

— Бьет! Не вас же бьет! Бьет меня, конечно! Он — мой господин. Пусть избивает, вам назло! Бьет, бьет, бьет! — истерически вопил Лукайя.

Окружающие начали прислушиваться к их разговору. Арзакан осторожно отстранил от себя старика.

— Передай отцу, что у меня собрание и я, вероятно, задержусь, — сказал он и быстро отошел от Лукайя. Потом одиноко побрел по железнодорожной насыпи.

Да… Видно, Дзабули ошиблась. Тамар, оказывается, в Зугдиди, проводит вечера с Тарашем, играет в нарды! А я, как окаянный, слоняюсь целый день по городу.

Рельсы, словно полированные, сверкали под луной. Гудели телеграфные провода. Арзакан устало шагал. У плакучих ив вдоль канавы квакши вели свой ночной разговор.

«Крр-крр-крр…» — слышалось совсем близко. Где-то вдалеке раздавалось в ответ: «Крр-крр-крр…»

Арзакан шел к Ингуру.

Мерцали в лунном свете серебристые листья ив. В кустах можжевельника блуждали светляки. Арзакан снял папаху. Ветерок теребил прядь волос, упавшую на потный лоб. С Ингура доносились звуки далекого оркестра болотных лягушек. Пискливо квакали одни, другие отвечали им на низких нотах.

И только эти лягушачьи хоры, эти монотонные причитания нарушали сон весенней ночи.

На дороге лежала опрокинутая арба. Человек, прислонившись к ней, спал с раскрытым ртом. Ворот у спящего был расстегнут. Сложив руки на груди, он сладко храпел. Лицо его было безмятежно, словно он никогда не знал забот. Мягкий свет луны освещал его лицо. «Как сладко спит, счастливец!» — подумал Арзакан.

И сердце его сжалось от тоски, — так захотелось ему такого же невозмутимого сна!

Юноша присел на край арбы. Кругом раскинулись луга. Вдали сверкал Ингур, лаская лунную ночь сонным всплеском волн. Лунный столб над водой напомнил Арзакану белое здание Тбилисского университета.

Воображение его разыгралось.

Вот Арзакан Звамбая — знаменитый ученый… Он поднимается по широким ступеням огромного белого здания. Почтительно кланяется ему молодежь, с уважением смотрит на его заслуженные седины. Арзакан всходит на кафедру. Сотни любознательных и любопытных взоров обращены на него в ожидании: что нового скажет маститый ученый Арзакан Звамбая? В газетах помещают его портреты, о нем пишут как о неутомимом борце с колхидской малярией.

…Все ослепительнее, все ярче свет луны. Там, за Сатанджийской крепостью, на голубых горах вздымаются белые башни облаков. Но разве это облака? Они похожи на громадные мраморные бастионы. Вздымленные к самому небу, они как бы олицетворяют безудержные, непокорные мечты юноши.

Все ярче свет луны, все оглушительнее переливчатые трели лягушек. Новые и новые хоры принимают участие в ночном состязании. «Крр… крр… крр…» — перекликаются лягушки из засад в ивняке и из ольховых чащ.

«Пора!» — подумал Арзакан и, пересекши наискось луг, поднялся на маленький холмик. Отсюда как на ладони усадьба Шервашидзе, белеющая в лунном свете. Издали доносится шум реки. В темном старом дубняке одиноко плачет сова.

«Окна ее комнаты выходят в сторону дубняка. С той же стороны и фруктовый сад», — прикидывал в уме Арзакан.

Как знать, не сидит ли Тараш в комнате у Тамар?

Или, быть может, они играют на рояле в четыре руки? Локти и плечи их соприкасаются. Быть может, щеки Тамар пылают от прикосновения щеки Тараша…

Едкой горечью наполнилось сердце Арзакана.

Он перелез через изгородь, оплетенную терновником.

Хруст сухих сучьев нарушает мирную тишину.

Арзакан с трудом продирается сквозь заросли шиповника, сквозь спутанную вьющуюся зелень.

Он не может найти тропинку. Ослепительный лунный свет, заливающий траву, стер вытоптанную людьми дорожку. Кругом колючие ветви, перевитые плющом и хмелем. В лунном сиянии они кажутся такими призрачными. Но стоит их задеть, как клейкие почки и шипы цепляются за платье, царапают лицо, застревают в папахе.

Ветка уколола Арзакана в щеку. Он почувствовал на лице теплую липкую влагу. Яблони, груши, вишневые деревья не шелохнутся. Высоко над молчаливым садом застыла луна.

Каждое деревцо, каждый, куст оделся в серебро. В серебро закованы акации, растущие за плетнем. Арзакан вдыхает их аромат. Все объято сладкой дремой, Только сова кличет откуда-то издалека да сердце Арзакана бушует от ревности.

В ажурной листве мелькнуло освещенное окно. Электрический свет узорит ветви деревьев.

Арзакан вздрогнул: это окно Тамар.

Как заснуть ему в эту ночь, не узнав, одна ли она?

Если бы знать, где остановился Тараш, пошел бы к нему, справился бы — дома ли?

Затаив дыхание Арзакан бесшумно шагал по теням, раскинувшимся перед домом.

Под окном Тамар росла яблоня, оснеженная густым цветом. Обхватив дерево, Арзакан полез на него, как, бывало, лазил в детстве. Тихо потрескивала сухая кора, чешуйками осыпаясь ему на грудь. Ноги в мягких сапогах скользнули по стволу. С трудом поднялся до развилины, ступил на большую ветку, наклонившуюся к самому окну. Ветка закачалась под тяжестью его тела. Закружились белыми хлопьями лепестки цветов, падая ему на лицо.

Благоуханием и радостью наполнилось сердце Арзакана. Ошеломленный, смотрел он на Тамар, как если бы видел ее впервые. Не сон ли это?

Тамар в легком халатике сидела у столика. Подперев руками виски, девушка читала. Брови слегка сдвинуты, на щеках тень от длинных ресниц. Сердце Арзакана затрепетало от счастья. Восторженная благодарность наполняла его. Тамар была одна в эту позднюю пору! Тараша не было с ней!

Жадным взором впился юноша в склонившуюся над книгой головку.

Ни одна подробность не осталась незамеченной: светлая полоска пробора в волосах цвета меди, длинные темные ресницы, чуть припухлые губы.

Тамар закрыла книгу, медленно встала, выпрямилась и пристально посмотрела на яблоню. Арзакан вздрогнул и всем телом приник к стволу, хотя из освещенной комнаты нельзя было видеть его, находящегося в темноте.

Девушка потянулась, сплела пальцы и, подняв руки, заложила их за голову… Постояла с закрытыми глазами. На стену легла тень от ее стройной фигуры. Потом она отошла от окна, распустила косы и, взяв белый широкий гребень, принялась их расчесывать, лениво и заботливо, словно ласкала каждый волосок.

Тамар, вопреки моде, не подрезает свои длинные волосы. Должно быть, так больше нравится Тарашу, которому мило все, что связано со стариной, с традициями прошлого.

Сколько раз в детстве хватал ее Арзакан за тугие косы! А теперь что происходит с ним? Он прячется от нее, как вор. Почему он не может позвать: «Тамар!», заставить ее обернуться, рассмешить свою школьную подругу? Людям недостает простоты. Ее нет ни у Тамар, ни у Арзакана, ни у кого!

В саду такая лунь! Деревья в сонной истоме нежно склоняют свои верхушки, ветви ласкают друг друга, тычинки исходят пыльцой… Ночь… Луна заключила в свои объятия и эту ночь, и деревья, и небо, и еле заметные, мигающие звезды. А сын Кац Звамбая, притаившись среди ветвей, дивится на Тамар Шервашидзе, как на волшебное видение. Смотрит и не может обронить ни звука, точно пропал голос. Не смеет дохнуть, словно остановилось дыхание, не смеет сказать слова любви, как будто нет у него больше ни любви, ни слов!..

Тамар расстегнула халат, высвободила руки из рукавов. Маленькие упругие груди четко обрисовались под белоснежной прозрачной тканью.

Арзакан разглядел крестик на ее груди. От него на матовой коже цвета очищенного апельсина — едва заметный след.

Обратившись к востоку, Тамар трижды перекрестилась.

Потом протянула руку к лампе, и в темноте ночи угасла красота ее обнаженного тела.

Арзакан слез с дерева. Колени у него подкашивались, он шатался как пьяный и, приникнув к яблоне, обнял ее, как возлюбленную. Дерево источало влажный аромат. Приятно было прильнуть разгоряченной щекой к сырой коре. Арзакан, как ребенок, который боится быть наказанным за громкий плач, беззвучно заплакал.

Он не помнил, как дошел до чуланчика Лукайя.

Луч, пробившийся из дверной щели, отвлек его от горестных дум. Арзакан услышал тихий говор.

«Еще не спят», — подумал он.

Прислушался, но не мог разобрать ни абхазских, ни мегрельских слов… узнал лишь голос Лукайя.

«Должно быть, читает псалтырь…»

Юноша открыл дверь и услышал отрывистое бормотанье каких-то бессмысленных слов, прерываемых возгласом:

«Так рабу твоему Кац Звамбая!»

«Coвсем спятил, бедняга!» — подумал Арзакан и вошел в чулан. Смех разбирал его…

Кац Звамбая лежал на тахте. У него болела голова. Лукайя заговаривал головную боль.

— Гей, вара, где же ты до сих пор пропадал?

Кац едва успел договорить, как Лукайя упал навзничь с кругляка, на котором сидел. Судорога свела ему ноги и руки, он забился в припадке. В маленьких зеленых глазках метались огоньки безумия.

Арзакан бросился к старику и стиснул его в своих железных руках, не позволяя двигаться.

Кац вытирал ему пот с изможденного лица и уговаривал, как ребенка.

Понемногу старик успокоился.

Тогда Арзакан поднял его с пола и уложил на тахту. Потушили свет.

Долго ворочался Арзакан в постели, глядя на еще не прогоревший жар в очаге. Прошедший день вспоминался тяжелым кошмаром.

Он уткнулся лицом в подушку, и перед ним встала Тамар.

И, тоскуя в темноте, он захотел стать яблоней, той яблоней, что сторожит окно Тамар.

НАКАНУНЕ СКАЧЕК

Зугдидцы были заняты приготовлениями к скачкам.

Но старики пожимали плечами, хмурили брови, недоверчиво ухмылялись: «Басни! Скачки спокон веку устраивали Дадиани, Шервашидзе, Эмхвари, Чичуа — для своей собственной забавы!

Станут возиться с ними большевики, да еще на пасхальной неделе! Или им дела другого нет, как развлекать бывших дворян из тех, что еще уцелели! Ничего из этого не выйдет, ничего…»

Приезд фоторепортеров еще больше оживил толки вокруг предстоящего события. Старики не сдавались:

«Вот этим дело и кончится — соберут народ, наездников, снимут и напечатают снимки в газетах. Только и всего».

Для организации скачек выбрали специальный комитет во главе с Шардином Алшибая.

Народ валом валит за лошадьми, точно это не кони, а знаменитые оперные гастролеры.

Всадники в чохах еще до зари начали съезжаться в город с пением «Азар». Они едут со всех концов Абхазии и из отдаленнейших районов Мегрелии.

Какая песня — «Азар»! В дрожь бросает, чудесная!

Да разве «Азар» всего только песня?..

Лошадь покрыта буркой. На лошади юноша в алой рубахе. С пронзительным криком скачет он. Возгласы его разрезают воздух, словно крик ведьмы.

Вдогонку всаднику в алой рубахе несутся всадники в темном, поют низкими басами.

Слышен гром голосов, выстрелы из пистолетов…

Я еще в детстве слышал «Азар», и сейчас слышу, когда пишу эти строки.

По телу дрожь, кожа холодеет… Лошадь, и ту распаляет «Азар».

Так и говорят абхазцы — распаляет сердце коню!

В старину всадниками верховодили Дадиани, Шервашидзе, Эмхвари, Липартиани или Чичуа.

Теперь предводительствуют Агрба, Пипиа, Эсванджиа, Малазониа, Чкадуа.

Кое-где мелькают группы бывших дворян, но они уже не владельцы лошадей, а только старые мастера езды, советчики, любители зрелищ. Их легко узнать по скромной манере держаться и по обтертым чохам.

Город похож на военный лагерь. На площадях и на улицах толпится народ, пеший и конный.

Бывали ли вы, читатель, когда-нибудь в Зугдиди?

Мне кажется, ни в Южной Франции, ни в Италии и нигде в мире не найти уголка прекраснее Зугдиди!

…И в наши дни интересен бывший дворец Дадиани, убежище последних владетелей Мегрелии. Ни один феодал Грузии не оставил подобного дворца.

Удивительно! При всем выскомерии наших феодалов, я бы сказал, необузданном высокомерии, — они воздвигали богу прекраснейшие храмы, а сами жили в неказистых домах.

Рядом с дадиановским — дворец Мюрата, построенный по типу европейских вилл.

Феодальный дворец и город, где только одна большая улица!

В этом отношении Зугдиди похож на Веймар восемнадцатого века.

У бывшего дворца Мюрата, ныне музея, начинается густая аллея чинар. Рядом по бетонному ложу бежит ручей.

Весной еще слышно, как журчит вода, но осенью, когда начинается листопад, ручей мелеет и легкой струйкой, едва мерцая, скользит под палевым покровом листвы.

Чинаровая аллея тянется вдоль главной улицы города.

В боковых улочках толпятся спешившиеся всадники с плетками в руках. Измазанные ваксой чистильщики наводят глянец на их сапоги.

В нескольких шагах отсюда мальчишки гордо водят лошадей.

Детишек — целая орава. Ничто не может обуздать их страсть к лошадям. Подкрадется мальчуган к коню — и потреплет по крупу, почешет лоб, погладит или потрогает бабки.

Когда в городе только одна главная улица, от людских глаз не укроешься!

Без устали носится по городу Шардин Алшибая с огромным красным бантом на отвороте пиджака. Даже афиши расклеить никому не доверяет, собственной персоной мечется со свертком. Обернул афишами портфель, потому что они не помещаются в нем, — пузатый, изношенный портфель, обычно служащий хозяину для получения пайков, портфель, с которым он никогда не расстается…

И прохожие, взглянув на проносящегося мимо них Шардина, успевают прочесть: «Зугдиди, 3 мая, грандиозные скачки!»

АРАБИА

Куры еще не слетели с ветви криворослой алычи, когда Лукайя стал будить Арзакана.

По обычаю, перед скачками Арзакан должен был вывести своего жеребца за город, чтобы попасти его на росистом лугу.

Проснувшись, Арзакан сейчас же схватился за сапоги.

Но не такое это простое дело — натянуть на ноги азиатские сапоги.

Как ни напрягал мускулы нетерпеливый юноша, не мог совладать с отсыревшими после ночной прогулки сапогами.

Покраснев от натуги, Арзакан пыхтел, стонал, притопывал, проклинал сапожника… Ничего не помогало. Шагреневая кожа скрипела, но не поддавалась.

Доскакав на одной ноге до сундука с реликвиями Лукайя, Арзакан сел на крышку и продолжал с остервенением натягивать голенище, кряхтя и вытирая пот рукавом. Кряхтел и старый сундук.

Арзакан нервничал, — не опоздать бы вывести в поле жеребца.

В голове мелькнуло: «Эх, надрезать голенище кинжалом и покончить с этой возней!»

Но сапоги новые, жаль портить. Так он мучился всякий раз, когда надевал их или снимал. Ничего не поделаешь: ему нравится именно такая мягкая обувь, тесно облегающая ногу, нравится лоснящаяся, словно зернистая икра, каракулевая папаха, правится узкий пояс с чеканными бляхами.

Опустившись на корточки, Лукайя следил за каждым движением Арзакана, подавая ему десятки советов.

Как быть? Не надевать же башмаки, не гарцевать же в них на Арабиа?!

Арзакан даже улыбнулся при этой мысли. Ехать верхом в брюках навыпуск? Постыдно не только для наездника, но и для лошади!

Арзакану не по себе, если ноги его не обуты в эластичные, как перчатки, сапоги, если талию не обхватывает тугой пояс, если не все тридцать две застежки застегнуты на архалуке.

Правда, Чежиа не считает нужным уделять внимание этим пустякам, но куда же Арзакану равняться с Чежиа — выдержанным коммунистом, образцом для всей комсомольской молодежи.

…Первые лучи блеснули в окошке чулана.

Лукайя волнуется не меньше Арзакана: боится, как бы не развалился ветхий сундук.

Беспокоится он и о жеребце, чтобы не остался тот без свежего утреннего корма!

Да и самому Арзакану не худо пораньше выехать со двора.

Арзакан — сын его друга Кац Звамбая. Но Лукайя ничего не скрывает от своего хозяина. Вчера Арзакан спрашивал Лукайя, не бьет ли его священник. Верный слуга, конечно, и это передал Тариэлу, который давно уже точит зубы на «сбившегося с пути» юношу.

Тариэл встает на рассвете. Арзакану придется ехать мимо его балкона, и священник не преминет сказать ему что-нибудь обидное.

От возни с сапогами, от скрипа сундука и пришептываний Лукайя проснулся, наконец, и Кац Звамбая.

Кац был мрачен и волком смотрел на Арзакана.

Уже не первая пасха проходила таким образом. На второй день праздника Кац неизменно бывал в плохом настроении и обрушивал на сына уничтожительные тирады.

И сегодня, ни словом не заикнувшись о пасхальном обеде у Тарлэла, старик стал отводить наболевшую за вчерашний день душу.

— Лошадники! — саркастически восклицал он. — Знатоки верховой езды! Да вам ли устраивать скачки? Да никто из вас — ни наездники, ни лошади, ни те, кто все это затеял, сами не понимают, что делают.

Слыханное ли дело, чтобы коня прямо из стойла гнать на скаковое поле! Лошадь должна простоять недели две в воде, чтобы спал лишний жир с почек. Ее нужно попасти до рассвета, а потом весь день держать в тени.

В тысячный раз выслушивал Арзакан эти наставления отца и, хотя был не в духе, все же не возражал ему, упорно молчал. В Мегрелии остерегаются с утра осквернить себя плохим словом. Иногда кладут в рот золотую вещичку — как бы полощут рот золотом…

Кац Звамбая был неспокоен: скачки на носу, Арзакан в них участвует.

Кац славился как лихой наездник и мастер верховой езды.

Сын выступает перед всей Абхазией и Мегрелией. Опозорит имя отца! Никто ведь не станет считаться с тем, что Арзакан комсомолец и потому не захотел учиться по старым правилам. Нет, все будут говорить: «Вот сын Кац Звамбая позорит отца».

Вчера за Арабиа никто не ухаживал. Арзакан где-то пропадал, его самого задержали Тариэл и Тараш Эмхвари. Лукайя тоже был занят, и Арабиа, поставленный вместе с коровами, ел весь день только кукурузную солому!

Эх, взять бы лучше на скачки младшего сына, Келеша. Как просился бедный мальчуган!

Келеш весь в отца. Невысокого роста, такой же крепыш, но куда ловчее Арзакана. Этот поддержал бы фамильную честь.

А старший, Арзакан, позорит — да, позорит отца. Подумаешь, искореняет бандитизм!

Когда-то конокрады Абхазии, Мегрелии и Кабарды собирались у Кац Звамбая.

Но разве Звамбая и его гости занимались этим делом только из корысти? Ведь изловчиться угнать коня в те времена считалось верхом удальства. А теперь сын преследует друзей его молодости.

Арзакан — предатель. Грозит пулей даже тем, кого потчевал Кац хлебом и солью!

И как серое облако, что поднимается в сумерках с Черного моря, а потом, насупившись, опускается коршуном, становясь все темней и тяжелей, и наконец черной тучей оседает в расщелинах скал, возвышающихся над Окуми, — так все глубже залегала злоба между отцом и сыном. Внешне она проявлялась в мелочах.

Кац Звамбая принялся отчитывать Арзакана за вчерашнее исчезновение. Ночью не успел поговорить с ним, — помешал припадок Лукайя, — и теперь наверстывал свое.

— Если ты знал, что участвуешь в скачках, как можно было бросить лошадь и шататься весь день по улицам?

Уж не думаешь ли ты одержать победу на заморенной кляче?

Все новые упреки сыпались на юношу.

Наконец, с великим трудом натянув злосчастные сапоги, Арзакан взял плеть и молча вышел.

Арабиа встретил хозяина трогательным ржаньем. Арзакану почудилось, что животное укоряет его за то, что он оставил его без присмотра.

С виноватым видом подошел Арзакан к стойлу, погладил маленькие, навостренные уши Арабиа, потрепал его по стриженой гриве, заботливо вытер ему глаза (хоть и свои не успел еще протереть), прижался щекой к шее коня.

А сердце ныло, — за весь вчерашний день так и не удалось поговорить с Тамар.

Оставшись ночью с ворчливым отцом и юродивым Лукайя, он чувствовал, как нестерпимое одиночество давило ему грудь. Весь мир казался огромным пустырем. Казалось, нет на свете человека, который сберег бы для него хоть немного тепла… Потому-то бесконечно мила была ему встреча с Арабиа. Так успокаивается около животного обиженное людьми, обманутое сердце!

Арабиа удалось скинуть с себя недоуздок, и когда Арзакан похлопал коня по крупу, он вдруг вырвался из стойла, грациозно изогнул шею и заметался по обширному сараю, вскидывая голову и словно дразня хозяина.

В эту минуту он походил на избалованную девушку, лишившуюся матери. Ее седой отец, не считая себя вправе жениться вторично, сосредоточил на ней всю родительскую любовь и всю нежность, которую питал к покойной жене. Вот на такую девушку походил сейчас Арабиа.

Арзакан осторожно подкрался к жеребцу. Вот он подошел к нему совсем близко. Арабиа стоит смирно и смотрит лукаво, будто он и в самом деле выдержанный, спокойный, хорошо объезженный конь, будто за эти сутки вырос у него зуб мудрости.

Арзакан протянул руку, чтобы схватить коня за гриву, но тот моментально отскочил, не дается в руки.

Арзакан сердится, но его умиляют задор и шалости любимца… Приоткрыв дверь и спрятавшись за столб, он громко хлопнул в ладоши и топнул ногой.

Обрадовавшись возможности вырваться на волю, конь заржал и кинулся к свету. Но… ловкий прыжок, и, словно пантера, Арзакан очутился около ошеломленного жеребца, и крепко сжал ему пальцами губы.

Когда, уже оседланного, Арзакан вывел его во двор и заглянул в его большие, цвета спелого чернослива глава, ему вдруг опять вспомнилась Тамар.

У нее такой же настороженный взгляд, такие же стройные, породистые ноги.

Арабиа, с виду тихий, покорный, — на самом деле гордец, как и Тамар, такой же своенравный и вспыльчивый.

Но Арзакан, сам вспыльчивый по натуре, прощал им обоим, считая вспыльчивость признаком хорошей породы.

Арзакана поразило это сходство… Теплая волна подступила к самому сердцу. Он крепко обнял гибкую шею коня, взволнованно припал губами к его большим глазам, поцеловал в висок.

Очнувшись, отшатнулся. Как могли слиться в этом неожиданном порыве — глубокая страсть к девушке и нежность к коню?..

Юноша проскакал мимо старого ореха. И когда свист плети пронзил тишину прозрачного утра, он, опьяненный стремительным бегом, почувствовал себя окрыленным.

Взглянул на окна Тамар. Вспомнились слова Тараша Эмхвари, брошенные им невзначай: «Самый прекрасный дом — это тот, где спит возлюбленная твоего сердца».

Верховая езда, говорят, — отрада для тоскующих. Да и прохлада раннего утра отрезвила Арзакана.

Арзакан почувствовал приток бодрости. Исчезло чувство одиночества, словно не он бродил вчера и позавчера по этим улицам со сжимавшимся от горя сердцем.

Шофер и всадник невольно свысока оглядывают пешехода. Перед Арзаканом, скачущим верхом, предстал в воображении вчерашний Арзакан Звамбая — тот, что, нахохлившись, как побитый петух, повесив голову, бесцельно шагал в ночных сумерках по широкому зугдидскому проспекту.

Сейчас Арзакан скакал по главному шоссе. Он еще раз оглянулся на окно Тамар с белевшими занавесками. Одна половина окна раскрыта. Показалось, мелькнул чей-то силуэт. Не Тамар ли? Быть может, она глядит на него, как он скачет на своем жеребце? Ведь Тамар так любит породистых лошадей.

Тамар! — как это случилось, что она вдруг стала для него недоступной? Даже словом не удается с ней перекинуться.

Восхищенные взгляды провожали Арабиа.

Торговцы и аробщики, направлявшиеся в город, замедляли шаг. Веревка застывала в руках у женщин, черпавших воду из колодцев. Иглы задерживались в пальцах у чувячников, шапочников и портных. Долго смотрели они вслед статному всаднику на породистом скакуне.

Арзакан ощущал на себе эти взгляды. По пути как вкопанные останавливались люди, спешившие на работу. Сначала оглядывали лошадь, а потом — ласково, с дружелюбной завистью — всадника.

Школьница-подросток, стройная, как серна, перебегала улицу. Растерявшись, уронила книги и не то от восторга, не то от испуга всплеснула руками…

Известно: породистые лошади завоевывают славу значительно быстрее, чем талантливые писатели. Об Арабиа знали в Зугдиди понаслышке задолго до его появления здесь. Слава о нем шла по всей Мегрелии и Абхазии. Не только красотой и резвостью прославился Арабиа, но и тем, что прежний его хозяин, знаменитый на всю область разбойник, наводил страх на жителей.

…Арабиа вздрогнул, рванулся в сторону. Но когда крепкая рука всадника натянула повод, сердито фыркнул, пошел иноходью, а потом курцгалопом. Так скакал молодой, крепкий, прекрасный жеребец, и на его лоснящейся шерсти весеннее солнце играло золотыми бликами.

Лошади, привязанные к деревьям, окружавшим рыночную площадь, приоткрыли глаза, очнувшись от дремы.

Какая-то безродная кляча, встревоженная появлением чистокровного жеребца, тревожно заржала.

Арабиа скакал, навострив уши, выгнув дугой шею. Пена падала с удил, которые он грыз в нетерпении… Его большие, умные глаза были устремлены вперед, словно и эта дорога, и весь этот прекрасный мир были созданы только для него, для его раздольного бега.

Под чинарами Арзакан увидел двух стариков, бывших князей — Гуду Чиковани и Гванджа Апакидзе.

Гвандж вскочил как ужаленный. И, как ни странно, старый князь, не терпевший коммунистов, а тем более хозяина этой лошади, арестовавшего три года назад его сына, — этот самый князь засеменил через бульвар и, льстиво улыбаясь, приветствовал Арзакана.

— А ну, Арзакан, а ну, го-го! Не осрами нас, заречных ингурцев! Пыжатся здешние ингурцы… Даже в наше время не сбавляют спеси. Говорят, послали нарочного к Вано Дадидани. Слыхал, наверное, — старый джигит! А еще из Тбилиси наркомземовских лошадей привезли, таких, что лучше во всем свете не сыщешь!

Арзакан не выносил Гванджа Апакидзе. Каверзник, сплетник, пустобай! Вспомнил про давнишний случай… Князь Апакидзе в светло-серой чохе летит верхом по окумскому шоссе. На раззолоченном поясе — такой же кинжал. Двенадцатилетний Арзакан тащит на мельницу зерно. Завязанный конец мешка, свисая через голову, болтается перед глазами и закрывает дорогу.

Вдруг Гвандж Апакидзе осадил лошадь перед самым носом мальчика.

— Не зевай, паршивец! — крикнул он и хлестнул Арзакана плетью. Как едкий укус скорпиона, запомнился Арзакану этот удар.

А сейчас!.. Щеголевато одетый Арзакан, лихо сдвинув набекрень папаху, смотрит с лошади на пешего, опустившегося князя в поношенной чохе.

Гвандж сразу же обратил внимание на сапоги Арзакана, перетянутые у колен ремешками с серебряными наконечниками, — такие раньше носили только князья.

Старик разглядывает лошадь, а Арзакан — его облезлую папаху, пожелтевшие морщинистые щеки, седую щетину у скул.

Чоха у пояса протерлась от кинжала. Чекмень, подбитый когда-то красной «генеральской» подкладкой, совсем выцвел. На залатанный архалук бывшего законодателя мод свисает ворот полосатого свитера. Глаза старика блестят жадностью, как у конского барышника, приценивающегося к лошади.

Арабиа бьет копытом, испуганно косясь на высокого, худого человека, схватившего его одной рукой за узду, а другой за гриву.

Отступив, Гвандж Апакидзе внимательно оглядел ноги, круп. Опустился на корточки, заглянул под брюхо, осторожно пощупал бабки передних ног. Арабиа, недовольно заржав, рванулся, но осаженный Арзаканом, затоптался на месте.

Склонив голову и подперев подбородок кулаком, Гвандж пробормотал:

— Бабки коротковаты. Ну, да ничего. Еще раз оглядел жеребца.

— У хорошего коня три части тела должны быть похожи на верблюжьи: сухая, костлявая голова, храп продолговатый, губа удлиненная…

Захватил указательным пальцем нижнюю губу Арабиа, как пианист, ударяющий по клавише, чтобы определить тембр инструмента, и наставительно произнес:

— У породистой лошади хвост и язык должны быть длинные, а у человека язык — покороче. Абхазец! Зачем хвост подрезал коню? К чему это сделал?.. Э-эх, малец!

Это «малец» кольнуло Арзакана, хотя он видел, что старик не хотел его обидеть, просто сорвалось слово по старой привычке.

Гвандж поднял войлок под чепраком.

— Реберная кость широка. И, взглянув на морду, кинул:

— Ай-ай-ай! Таких глаз у лошади в жизни не видел. Помолчав, продолжал:

— Три части тела должны быть, как у осла: ухо — длинное, острое, копыто — хорошо закругленное, черное, а зубы… — Гвандж осторожно приподнял верхнюю губу Арабиа, — зубы тесно посажены.

Арабиа замотал головой, будто не хотел показывать свои желтоватые зубы бывшему князю.

Гвандж отошел. Уставившись на настороженного жеребца, добавил:

— И лоб широк, и ноздри… — А ну, пусть пройдет! Стой! — почти приказывал он Арзакану.

На улице собралась толпа ротозеев.

— Арабиа! Арабиа! — кричали мальчишки: удравшие с уроков школьники, кузнечные подмастерья, ученики из парикмахерских и портняжных мастерских. Толпой бежали за лошадью, без шапок, неподпоясанные.

— Арабиа! Арабиа! — повторяли женщины, мужчины, деловые люди и шалопаи.

Каждый хотел посмотреть на коня, у каждого загорались глаза.

А тот, словно наскучили ему хвалебные возгласы, понесся вперед, не слушаясь седока.

Седой Гвандж пустился за жеребцом, сначала мелкой трусцой, а затем, отвернув полы чекменя, во всю прыть.

Вереница детей и подростков провожала Арабиа, приветствуя его звонкими, восторженными криками.

Наконец Арзакан остановил коня у перекрестка. Гвандж запыхался и еле дышал. В одной руке он держал папаху, другую прижимал к сердцу.

Подумать только! Прославленный наездник, который даже в церковь въезжал верхом, увидев Арабиа, забыл свою старость, больное сердце и бежал, бежал изо всех сил за обольстившим его конем.

Арзакан оглянулся на бывшего князя. Как коршун с поломанным крылом, гнался за ним старик.

Юноше даже стало смешно, но он не показал виду.

«Удивительно, зачем волочится за мной эта кошачья душа? Пожалуй, еще пакость какую-нибудь устроит паршивый старикашка. А может быть, думает, что продам ему Арабиа?»

В прежние времена такого скакуна Гвандж ни за что не оставил бы Арзакану. Уж он позаботился бы об этом! И помощников в этом деле, и сподручных нашлось бы у него достаточно во всей Мегрелии.

Бывало, стоит только где-нибудь появиться породистой лошади, как она таинственно исчезает, — словно в воду канет. И всему свету было известно, что это дело рук Гванджа Апакидзе.

Но царская полиция не замечала конокрадов, когда они прикрывались офицерскими погонами конвоя его величества.

Гвандж Апакидзе, раскрасневшийся, добежал до всадника. От бега и возбуждения его лицо даже помолодело. Восторженно смотрел он на Арабиа. Потом снова подошел вплотную к жеребцу и, так же как ингурский паромщик, просунул ладонь между передних ног коня. Тряхнул головой, вытер рукавом чекменя пот, выступивший крупной росой на лохматых бровях, и заявил:

— Караковая лошадь отличной масти. Хорошо и то, что темя вороное. Но вот бабки белые — это худо… Правда, копыта черные — это хорошо. Хорошо, дай бог тебе здоровья!

«Бабки белые… м-м…» — защемило сердце у Арзакана. Хоть и пустяк это, а все ж упрекнул старик.

— Значит, конь вовсе не должен иметь белой отметины? Так, что ли? — спросил Арзакан и тотчас же пожалел, что заговорил со стариком.

Тот молчал. Не хотел ли сразу ответить, или ответ потонул в галдеже, поднятом сбежавшимися ребятишками, — Арзакан не разобрал.

Словно очнувшись, старик посмотрел ему в лицо:

— Белой отметины, говоришь? Да, породистая лошадь не должна ее иметь. Есть одна порода — пятнистая, в мутно-белесых пятнах… Персы ее зовут ашхамом. В наше время стыдились ездить на такой лошади.

— Неужели Арабиа из ашхамов?

— Гм… Не из ашхамов, но… — и, удивившись невежеству юноши, старик вдруг рассмеялся. — Так-то, голубчик, так-то! Сам я столько же знал в твои годы. А если бы кто-нибудь осмелился похулить моего коня, в живых не остался бы один из нас! Всегда предупреждал, я людей: не ругайте в лицо ни меня, ни моего коня! За спиной — хоть весь род мой поносите. Мир, голубчик мой, завистлив.

Мало кто умеет смотреть на хорошую вещь без зависти. Лошадь хорошей крови каждый норовит выругать, а в то же время сам мечтает о ней. Если услышишь, что ругают чужого коня, знай, — значит, это добрый конь. А когда парня много ругают, тоже знай: это молодец парень… Никто не станет поносить дохлую клячу. Кому охота тратить на это время?

Я слышал много худого про твоего жеребца, потому-то и хотелось на него взглянуть. Моих лучших лошадей тоже всегда ругали. Конечно, никто не смел хаять их при мне, — не поздоровилось бы такому смельчаку… Э-эх, теперь о моих лошадях говорить не приходится, теперь мне самому каждый плюет в лицо, и я терплю. Терплю, голубчик, что поделаешь!..

— А конь, видать, не материнским молоком выкормлен, — помолчав, заметил Гвандж.

Арзакан улыбнулся.

— Почему так думаете?

— Порядочное расстояние пробежал, я все следил за ним: два раза перешел на рысь, а то все вскачь брал. Вырос бы на материнском молоке, давно бы вспотел.

Хорошо выкармливать лошадь козьим молоком. Правда, она медленнее растет, долго в жеребятах остается, но зато не так быстро потеет и позже старится.

…У ретивого коня шея должна изгибаться, как лук. А грива… Жаль! Зачем ты ее подстриг? Грива должна быть ровной и длинной. Шея тонкая, а жилы на ней толстые, упругие… Дай палец, потрогай здесь, около уха… Чувствуешь изгиб? Это теменной шов, голубчик!

Арабы — Ибн-Рашид и его ученики — учат: у породистой лошади должна быть именно такая выпуклая теменная кость.

…И надбровные дуги широкие, с выступом. И веки узкие! Если бы были чуточку уже, это еще лучше… Ну, будь здоров!

…Узложилья хороши! Вот-вот: широко резветвленные узловины. По узлу должны идти две крепкие жилы. И грудь широкая — гуляй-ветер! А дужка на грудной кости — тонкая, то-онкая, во!

Арзакан взволнованно слушал, ловя каждое слово и не спуская глаз со старика, даже когда тот, задумчиво подперев кулаком подбородок, замолкал, готовясь изречь новую истину.

— Коленные чашки пре-е-восходные! Ну, будь здоров!

Гвандж полез в карман, пошарил и, вздыхая, вытащил потертый футляр. Открыв его дрожащими пальцами, вынул очки с треснутым посередине стеклом и напялил их на нос.

— Иди сюда! — сказал он, взяв Арзакана за руку. Сам опустился на корточки и уставился глазами на передние ноги Арабиа.

— Вон, видишь ту жилку, что извивается пиявкой? Это соколец. Отменная жилка, клянусь! И копыта на передних ногах крутые, высокие. Именно такие и должны быть. Задние ноги — длинные, а круп… Но ты, видно, плохо ухаживаешь за жеребцом, дяденька! Круп должен быть короче и шире, но поплотней и помясистей, понимаешь?

Гвандж обошел коня и еще раз оглядел его спереди.

— Вот это хорошо: лопатки у заплечья упрятаны в теле. Побольше, побольше тельца надо ему!

Арзакан взглянул на солнце, поднявшееся уже довольно высоко. Не поспеть к лесной опушке, пока трава сырая…

Учтиво поблагодарив старика, он выразил свое восхищение его глубоким знанием лошади, решив, что таким путем легче избавиться от Гванджа.

— Эх, голубчик ты мой, — вздохнул Гвандж, теребя Арзакана за рукав, — кто раньше имел столько лошадей, сколько имел я? На всю Грузию славились апакидзевские лошади, сам принц Мюрат ездил на лошадях только из моей конюшни.

Гвандж хвастался, что получал чуть ли не через день приглашения на обед к принцу.

Он помнил масти, имена и все стати своих лучших лошадей и рассказывал о них с неутешной печалью матери, вспоминающей умерших детей. В жалобах его было столько горечи, словно он только вчера лишился своих приингурских полей, кодорской мельницы, коз и табунов.

С особой грустью Гвандж вспоминал свою любимицу Рашию.

— Рашию забрал сперва председатель Чека. Через некоторое время он передал ее председателю исполкома. Тот уступил лошадь начальнику милиции, а потом я уже потерял ее из виду. Передавали мне из Джвари, будто на ней ездит секретарь райкома и что бедняжка хворает… Грешным делом, я хотел было поехать в Джвари, поглядеть на свою несчастную Рашию. Напоил ради этого милиционера, приехавшего оттуда, допытывался у него… И признался ведь, каналья: «У твоей лошади, говорит, желваки на задних ногах…» Я и подумал: не дай мне бог увидеть ее такой хворой! Даже рад был, что убрали ее с глаз моих долой, упрятали подальше, а то сердце разорвалось бы.

Вчера, клянусь тебе, плакал горючими слезами. Иду из исполкома и вижу: плетется лошадка песочной масти, а тавро — апакидзевское! Слыхал, наверное, наше тавро — церковь, церковь, с крестом. И на кровной моей лошадке сидит какой-то сопляк. Спрашиваю: «Чья, малец, лошадка?» — «Прохвоста Апакидзе», — отвечает. А?! Каково? Проглотил я обиду. Что ему ответишь? Тронешь, сам потом не рад будешь. Лошадь худущая. На ногах — шишки, наливы… А мальчишка рассказывает: «Мы, говорит, скоро пошлем ее в конский институт, там у нее кровь выкачивать будут, чтобы сыворотку делать».

— А сколько тебе дали за Рашию? — поинтересовался Арзакан.

— Сколько дали? Шиш! Что они мне могли дать?! Пусть бы все отняли, все, только оставили бы мне Рашию, на старость в утешение. Коровьим молоком ведь была выкормлена. Сахару съела, наверное, больше, чем сама весила. Как зеницу ока хранил ее, выхаркивал. Мыл сбитым желтком… А теперь не угодно ль, кровь из нее выкачивать… на сыворотку! Чего только не выдумают, окаянные!

Последних слов уже не слышал Арзакан, хлестнувший коня. Арабиа сорвался с места и помчал его к полям Джугеджиани.

Долго смотрел им вслед Гвандж Апакидзе.

Наконец очнулся и с удивлением огляделся вокруг.

— Эх, дернула меня нелегкая забыть все дела и бежать, как мальчишка, за жеребцом. И за кем гнался? За сыном этого криворожего Кац Звамбая, черт бы побрал их обоих!..

Смотри-ка, посчастливилось же паршивцу гарцевать на таком прекрасном коне, а я ковыляй пешком на старости лет, — злобно произнес старик почти вслух и повернул к городу.

Уже не сдерживая своего любимца, Арзакан отпустил поводья. Послезавтра начнутся скачки. А какой ход у жеребца!.. Восторженно думал: «Даже Гванджу Апакидзе, смертельному врагу, понравился Арабиа!»

Ветром несся Арабиа. И в этом стремительном беге развеивалась горечь, наполнявшая сердце Арзакана в последние дни.

В своем юношеском возрасте он не мог нарадоваться лучам апрельского солнца, очарованию полей, привольным лугам…

В эту минуту он чувствовал Арабиа не подвластным ему животным, а кровной частью своей крылатой молодости, безудержно несущейся вдаль…

ГЕРУЛАФА

Тамар и Тараш идут по чинаровой аллее. На Тараше френч из гомпсона защитного цвета. В руке кепка, через руку перекинут макинтош. Френч, сшитый в обтяжку, обрисовывает широкие плечи, стройную, крепкую фигуру. Клетчатые бриджи тоже из гомпсона. Высокие желтые гетры и английские спортивные ботинки.

Он идет рядом с Тамар уверенной, ритмичной походкой. Все его движения и осанка полны какой-то торжественности.

У Тамар через плечо свешивается белый чесучовый шарф. Голубое, мягко ниспадающее платье подчеркивает синеву ее глаз. И хотя платье простое и сшито провинциальной портнихой, оно кажется нарядным на ее красивой фигуре.

Талию изящно охватывает оставшийся от матери бирюзовый шелковый пояс с золотыми узорами — окромкеди,[9] похожими на листья папоротника. На златотканых застежках изображены два фазана, сцепившиеся клювами.

Тамар избегает показываться в городе с Тарашем. С первого же дня его приезда она стала замечать на себе пытливые взгляды любопытных горожан.

Пожилые женщины при встрече с ними бесцеремонно останавливались и, приложив указательный палец к щеке, переводили взгляд с Тараша на Тамар. Потом у какой-нибудь из них вырывался возглас: «Какая прекрасная пара!»

В самом деле, трудно было пройти мимо них равнодушно.

Тамар и Тараш походили друг на друга. Но не цветом глаз и не чертами лица, а общим обликом, какой-то роднящей их гибкостью движений… Казалось, они дети одной матери.

И еще казалось, что, выросшие в разных уголках света, — они долго искали и наконец нашли друг друга, так же радостно и естественно, как солнце встречает на своем пути луну, апрельским утром, когда на голубом небе рассеяны, как мечты, далекие пушистые облака…

В городке всем бросалось в глаза это сходство, и потому Тамар чувствовала себя неловко, идя рядом с Тарашем. Она сутулилась и нервно щурила свои большие синие глаза, точно была близорука.

Вечер тих и нежен. Такие безмятежно спокойные вечера выпадают в этом приморском краю в начале весны, когда солнце пригревает отзимовавшую землю, когда природа лениво потягивается, словно после долгой дремы, и на деревьях буйно вырываются из почек первые лепестки.

Зазеленели и зугдидские чинары. Верхушки их уже зашумели сверкающей листвой, а молодые побеги, чудовищно набухшие, только ждут живительных дождей и горячей ласки апрельского солнца, чтобы пойти в рост.

Раскинув шатер своих ветвей, чинары трепещут от нежных прикосновений ветерка.

Тамар жадно вбирала в себя запах молодой зелени и перегнивших осенних листьев. От этого запаха, от близости Тараша у нее слегка кружилась голова. Ее увлекали рассказы Тараша — скорее его манера говорить, чем смысл повествования.

Тараш рассказывал, как однажды, во время забастовки, он застрял в шведской деревушке. Это было ранней весной.

— Северяне всегда встречают весну восторженно, как будто никогда не видели солнца, как будто им впервые приходится переживать весну.

Тамар ускоряла шаги. Из вежливости она делала вид, что слушает, на самом же деле смысл сказанного не доходил до ее сознания.

По обеим сторонам аллеи сидели женщины в лечаках[10] и старики в башлыках, еще не скинувшие бурок, несмотря на теплынь. С нескрываемым любопытством они разглядывали молодых людей, и эти взгляды сковывали девушку.

Проспект кишел народом. Все спешили к полям Джугеджиани. Ведь герулафа должна состояться сегодня вечером.

Мегрельцы называют герулафой пробные скачки, устраиваемые накануне настоящих. После двухнедельной тренировки всадники в канун больших скачек выезжают на ристалище, джигитуют, играют в «схапи», испытывают своих скакунов.

Пройдя аллею, Тамар и Тараш вышли на проспект. Назойливо-любопытных взглядов стало еще больше. Тараш сначала не обращал на них внимания, но в конце концов смущение Тамар передалось и ему… (Ведь застенчивость так же заразительна, как страх и голод).

— Поразительно, как бесцеремонно глазеют у нас на прохожих! — заметила Тамар. — Наверное, нигде так пристально не разглядывают незнакомцев.

— У французов есть поговорка: «Обуздайте ваши глаза», — сказал Тараш. — Иногда взгляд так же неуместен, как вмешательство в разговор незнакомых людей. Возможно, это происходит оттого, что большая часть населения наших городов — сельчане, недавно приехавшие из деревень. В Лондоне вы можете облечься в римскую тогу, обернуть голову чалмой, и никто не обратит на вас внимания. Назойливый взгляд, копающийся в душе, всегда возмущает меня.

Оба замолчали.

Тамар ускорила шаги. Без всякой причины ей вдруг вспомнилась Дзабули.

«Куда она могла деться? Сама ведь просила зайти, обещала подождать. Но дома ее не оказалось, и даже записки не оставила».

Тамар взглянула в сторону Тарaшa. Он смотрел на нее, стараясь угадать ее мысли.

И вдруг… (С кем это не случалось?) Увидишь кого-нибудь во сне, и только выйдешь утром на улицу, как он идет тебе навстречу. Или мелькнет мысль о ком-нибудь из знакомых, — смотришь, он тут как тут перед тобой.)

Так и сегодня: только подумала Тамар о Дзабули, как послышался ее звонкий смех…

По проспекту шла группа девушек. Дзабули отделилась от них и, подбежав к Тамар, схватила ее за руку.

Дзабули смеялась. Смех ее напоминал бульканье вина, льющегося из чинчили.[11]

Свежие природно яркие губы открывали слишком крупные, но красивые белые зубы. Матовые щеки заалели от радости неожиданной встречи.

Тараш поклонился ей с присущей ему вежливостью и стиснул ее полную руку в крепком пожатии.

Дзабули обняла Тамар за талию.

Тамар вздохнула свободней, когда они пошли втроем. Ее уже не беспокоили взгляды прохожих — ни направленные в упор, ни косые, бросаемые исподлобья.

Тараш окинул взглядом обеих девушек, точно сравнивая их.

Тамар пленяла глаз изяществом и утонченностью. Линии же тела Дзабули были мягче. Смех удивительно красил ее, словно утренняя заря на безоблачном небе.

Когда же улыбалась Тамар, верхняя часть ее лица оставалась неподвижной; тихую грусть, таившуюся в густых ресницах, не мог развеять даже смех.

«Человека лучше всего характеризует его смех», — подумал Тараш.

И правда, услышав, как смеется Дзабули, всякий сказал бы: «Этот смех ничего не маскирует», — такая детская доброта звучала в нем.

— Как вы выросли! — сказал Тараш Эмхвари. — Я вас помню совсем маленькой…

Дзабули удивилась этому обращению на «вы». Но, не протестуя, спросила:

— А помните, Тараш, как вы меня называли в детстве?

— О, у вас было много имен. Дайте вспомнить…

Дзабули зарделась.

— Дзаброй… Диа… Сордией… и еще…

— Диа называл меня Арзакан.

— А Дзарбой?

Дзабули снова покраснела.

— А Дзаброй — вы!

Тараш рассмеялся.

Тамар улыбалась, чуть задетая сердечной встречей друзей детства.

— Почему Арзакан называл тебя Диа? — спросила она.

— Тараш так называл кормилицу. Когда мы в детстве играли, я изображала мать.

Тараш начал вспоминать, как он и Арзакан играли в грудных детей, а Дзабули была их матерью.

Украдкой он взглянул на грудь Дзабули. Тамар перехватила этот взгляд.

При имени Арзакана девушки приумолкли. Тамар в глубине души упрекала себя. С тех пор как приехал Тараш, она перестала думать об Арзакане. Вот уже два дня, как он в городе. Она знает, что юноша сторонится дедушки Тариэла и потому не решается прийти к ним в усадьбу днем. И все же она ни разу не потрудилась выйти в город, чтобы повидать его…

Больше того. Она сознательно избегает встречи с Арзаканом и не прочь использовать своего отца как пугало. Раньше сварливость Тариэла раздражала ее. А теперь он — неплохое оружие в ее женской игре.

Тараш взял обеих девушек под руки. В разговоре он чаще обращался к Дзабули.

— Ну-ка, вспомните, как мы купались в Окуми! И они начали наперебой рассказывать, как Дзабули однажды чуть не утонула… Арзакан нырнул и спас ее. Когда они учились грамоте, Дзабули никак не могла правильно произнести скороговоркой:

Сакдаршиа тетри мтреди,

Фртатетри да фртафарфати.

Вспоминали, как Тараш и Арказан таскали ее за косы, как Дзабули с Цирунией научились говорить «по-ведьмовски» и за это их прозвали ведьмами, как Арзакан и Тараш дразнили соседскую девчушку Кесу, доводили ее до слез…

Слушая их, Тамар почувствовала себя покинутой, совсем одинокой. Она осторожно высвободила руку. Судорога сдавила ей горло… О, если бы можно было убежать! Она исчезла бы и, смешавшись с толпой, бродила бы одна со своей грустью, никем не замечаемая.

— Шардин Алшибая, — шепнула Дзабули подруге.

Вдруг, прервав беседу, Тараш кому-то поклонился.

Шардин ответил церемонным поклоном и сейчас же, оставив своих спутников, одетых в чохи, подошел к Тарашу.

— И чего только не напялит на себя этот чудак! — опять шепнула Дзабули.

На голове у Шардина красовался пробковый шлем, какой носят в колониях английские плантаторы. Пиджак коричневый, брюки клетчатые, на ногах высокие гамаши. На шее висело мохнатое кашне, издали походившее на полотенце. Все вместе можно было принять за костюм путешественника, жокея или человека, собравшегося в баню…

Шардин легко сообразил, что в присутствии Тараша ему не завоевать внимания красоток. С нарочитой серьезностью он раскланялся с Тамар и Дзабули, затем с видом человека, обремененного важными государственными делами, взял Тараша под руку, отвел в сторону и таинственно спросил:

— Как у нас дела с Японией?

Тараш растерялся. Уж не рехнулся ли уважаемый директор? Чего ради ему вдруг вспомнилась Япония? Потом нерешительно переспросил:

— С Японией?..

Шардин многозначительно посмотрел ему в глаза.

«Ага, испытывает, переспрашивает… Очевидно, не доверяет мне».

Шардин высказался яснее:

— К чему скрывать? Вы можете смело положиться на меня.

Тараш продолжал недоумевать.

— Как, неужели вы не знаете? — допытывался Шардин, и в его кошачьих глазах вспыхнул хитрый огонек.

— Что Япония? Ничего, признаться, не слыхал.

— И газет не читали?

— Последнее время не приходилось. К тому же тбилисские газеты до нас доходят поздно…

— О-о! Большие события! Япония не шутит. Во вчерашнем номере — нота японцев.

Тараш насмешливо улыбнулся.

Эту улыбку Шардин Алшибая тоже истолковал как недоверие. Он высвободил руку и начал дипломатическое отступление. Завел разговор о завтрашних скачках, похвалил лошадь Арзакана. Потом заговорил о культурном строительстве, и полились потоки жалоб: его не слушают, ему мешают, а то он добился бы открытия десяти средних школ вместо пяти!

Тараш Эмхвари постарался избежать бесплодного спора. Он кивал головой в знак согласия, чтобы поскорее отделаться от назойливого собеседника.

— Арабиа! — почти в один голос воскликнули Тамар и Дзабули.

Арзакан резко осадил мчавшуюся лошадь, спешился, отдал общий поклон.

Тамар, слегка покраснев, подбежала к лошади.

Арзакан коротко стянул повод и подвел Арабиа к девушке.

Подошла и Дзабули, погладила ладонью широкую, лоснящуюся грудь коня.

Тараш весь ушел в созерцание ног Арабиа. Он держался незыблемого убеждения наездников и донжуанов: женщин и лошадей оценивают прежде всего по их ногам.

— Мы только что расхваливали твою лошадь, — небрежно бросил Шардин Алшибая.

Он верил в другое незыблемое правило: чтобы жить легко, надо говорить в лицо только приятное, а неприятное — за спиной.

Арзакан раскраснелся — от верховой ли езды или от неожиданной встречи?

Робко, исподлобья поглядывал он то на Тамар, то на Арабиа, словно хотел еще раз убедиться, верно ли сравнение, сделанное им утром. И необъяснимое затаенное сходство, заметное лишь ему одному, доставляло ему радость.

Тамар, положив на ладонь леденец, поднесла его к губам жеребца.

Арабиа, навострив уши, пристально смотрел на девушку своими большими глазами, будто уже видел ее раньше и сейчас силился припомнить — где.

— Клянусь твоим солнцем, Арзакан, замечательная лошадь! Один только изъян — белоногая.

Услышав замечание Тараша, Арзакан было вспылил, но сдержался.

Не глядя на молочного брата, спокойно ответил:

— Ну что ж, что белоногая. Сегодня Гвандж Апакидзе тоже говорил об этом, а все же отметил, что конь прекрасных кровей, породистый…

— Породистый — нет слов. Это так же ясно, как и то, что Ингур не потечет обратно, — пошутил Шардин, рассматривая ноги жеребца и продолжая расхваливать ею.

Шардин ничего не смыслил в лошадях и не интересовался ими. Но он принадлежал к категории людей, имеющих обыкновение хвастаться своими познаниями решительно во всех областях, начиная с астрономии и кончал разведением капусты. Поэтому сейчас он старалси закидать слушателей «тонкими» замечаниями об Арабиа.

Тараш и Дзабули пошли вперед. Тамар и Арзакан последовали за ними. Шардин остался в одиночестве. Некоторое время он шагал рядом с жеребцом. Потом, спохватившись, что идет без компаньона, и на счастье заметив начальника милиции, к которому у него было неотложное дело, незаметно отстал от молодых людей.

Встреча с Шардином Алшибая больше всех раздражила Тараша, он не переносил его бесконечных расспросов. Заметив, что учитель наконец исчез, он от души обрадовался. Все четверо пошли теперь рядом. Арабиа следовал за ними на поводу.

— Алшибая вовсе не так смешон, как кажется, — говорил Тараш. — Такие, как он, проныры, — самый живучий народ на свете. Вообще посредственность и бездарность всегда очень вынослива. Дураки никогда не околеют, ни при каких условиях. Они берут своим умением приспособляться.

А это — завиднейшая способность, уверяю вас! Покопайтесь в прошлом, — примеров немало. Гении и таланты зачастую умирали с голоду. Талант — это сущее проклятие, он лишает человека способности приспособляться.

Взгляните на природу. Самые большие трусы — заяц и мышь. И в то же время ни одно животное не размножается с такой невероятной быстротой, как они, особенно мыши. Они наводняют поля, как полчища Тамерлана, и нет силы, которая могла бы их истребить.

Заяц меняет цвет шерсти сообразно времени года. Когда зеленеют кусты, его шерсть принимает зеленоватый оттенок, настает лето — она желтеет, к концу осени — она пепельного цвета.

— Это верно, — согласился Арзакан. — Уж как только его ни прорабатывали, как только ни ругали, этого Шардина Алшибая, — РКИ, и в стенгазетах, и на общих собраниях, но он, как кошка: откуда его ни брось, все равно встанет на ноги как ни в чем не бывало.

— Есть какая-то страшная сила в непреоборимости воды и муравья. Ксеркс в гневе хлестал морские волны, но не смог их осилить. А муравьи способны обратить в бегство и льва и медведя. Заметьте, сама природа враждует с породой… Гигантские породы доисторических времен: мастодонты, ихтиозавры, мамонты, мегатерии и им подобные — погибли. Теперь очередь за слонами, львами и тиграми.

Возможно, через сотню лет и эти животные вымрут в Африке и в Индии, потому что они не обладают способностью приспособления, которой так сильны мыши, зайцы и Шардин Алшибая. Грузинские поэты средневековья воспевали барсов и львов. Наверное, их было тогда в Грузии немало, а теперь они перевелись. Я верю, последний тигр, что был недавно убит под Тбилиси, — потомок тех тигров, о которых пел Руставели в своей поэме…

Герулафа уже началась, когда наши герои добрались до полей Джугеджиани. Ни одна из лошадей не привлекала к себе такого внимания, как Арабиа.

— Арабиа, Арабиа! — шептали в толпе. Это слово перебегало из уст в уста.

Жеребец, не привыкший к большому стечению людей, испуганно поводил глазами. Арзакан крепко держал повод у самых удил.

Еще сильнее заволновался жеребец, когда услышал истерическое ржанье почуявших его кобылиц.

Только что закончился первый тур состязаний.

Разгоряченные кони беспокойно топтались на месте, сдерживаемые всадниками. Породистые кобылы, грызя в нетерпении удила и дрожа от обуявшей их страсти, жалобно ржали и фыркали.

Вокруг наездников собралась огромная толпа. Другая толпа окружала маленький фордик.

У машины беседовали два человека: один в коричневой кожаной куртке, другой — в зеленой гимнастерке и кавалерийских бриджах. Первый был секретарь райкома Аренба Арлан, второй — уполномоченный ГПУ. Оба улыбались.

Детвора облепила автомобиль.

Но когда на поле появился Лукайя, он показался ребятам еще занятнее, чем лакированный форд.

Старик торжественно шествовал, накинув на плечи старую генеральскую шинель, вконец заношенную и выцветшую.

На вороте ее еще краснели галуны, а на груди пестрели разноцветные ленты от орденов и медалей. Ордена и медали давно сорвали с груди Лукайя мальчишки, но кое-что он успел спасти и бережно хранил в сундуке.

Еще потешнее выглядела его длинношерстная серая папаха; от долгой носки шерсть местами повылезла, местами сбилась в комья, отчего папаха напоминала воронье гнездо.

Лукайя опирался на посох, подаренный ему чкондидским епископом.

— Лукайя! Лукайя! Куда девал иконки? — выкрикивали шалуны, прячась за форд.

— Поплутай, Лукайя, поплутай!.. — приставали они к старику.

— Отстаньте, ребята, отстаньте, заклинаю вас матерью! — молил Лукайя, с любопытством осматривая машину. Такого новенького, блестящего авто, и вдобавок так близко от себя, Лукайя еще никогда не видел,

— Поплутай, Лукайя, поплу-ут-ай! — не унимались мальчишки.

— Да отстаньте же от меня, матерью заклинаю!

Секретарь райкома мельком взглянул на отощавшее лицо старика.

Пожалел его, но не мог сдержать улыбку. Он ласково спросил:

— Ну что ж, Лукайя, все еще не нашел саблю Мюрата?

Лукайя, польщенный вежливым обращением, встрепенулся.

— Кклянусь ддддушой уусопшей ммматери, — заикаясь от волнения, уверял он, — ннашел сссаблю Мммюрата. Мальчишки ннашли ввв сскирде сена. Кккнягиня Хецциа ввручила ссобственнорррручно…

Секретарь райкома кивнул Лукайя головой и пошел к наездникам.

Толпа детей, окруживших автомобиль, непрерывно росла. Вся эта шумная орава свистела, шипела, улюлюкала:

— Поплутай, Лукайя, поплутай!

Более смелые хватали старика за шинель, пробовали вырвать из его рук посох. Лукайя ругался, замахивался на них посохом, заклинал памятью усопшей матери, но дети оставили его в покое, только когда увидели приближающихся к нему Тараша и Арзакана.

Подобрав полы шинели, Лукайя бросился к Тарашу и спрятался за его спиной.

— Не бойся, Лукайя. Бедняга! И зачем ты приплелся сюда?

— Куда ты вообще исчез? Отец ищет тебя целый день, — успокаивала Тамар старика, с жалостью глядя на его лоб, покрытый каплями пота.

Арзакан гневно сверкнул глазами на мальчишек. Те шумной стаей юркнули в толпу.

ИСИНДИ[12]

Вокруг секретаря райкома теснились всадники и пешие, участники и зрители герулафы. Гомон толпы, ржанье коней заглушали голос секретаря. Крестьяне, прибывшие из других районов, прислушивались к его речи, вытягивая шеи.

Сведения о севе, семенах и машинах интересовали крестьян больше, чем обсуждение достоинств лошадей и завтрашние скачки. Приложив к ушам согнутые ладони, приподнявшись на цыпочки, они ловили каждое слово и передавали новости дальше. Особенно жадно вслушивались прибывшие из тех отдаленных мест, куда газеты не доходили вовсе или доходили с большим опозданием.

Деревенские богатеи едва скрывали свое возмущение коллективизацией, глухо ворчали, ругались с оглядкой. Нашлись шептуны, прорицавшие, что скачки устроены правительством для того, чтобы во время празднества объявить о переходе на сплошную коллективизацию.

За кулаками стояли бывшие дворяне и даже князья, приехавшие из отдаленнейших уголков. Они избегали встречи с представителями власти и держались в сторонке, иногда дергали кого-нибудь из крестьян за рукав чохи и переспрашивали: «Что он сказал?». Время от времени они подавали ядовитые реплики, но тут же умолкали, прикусив язык.

В некоторых группах весело балагурили. Зачем портить себе праздник? Поживем, увидим.

Из самой глуши Абхазии и Мегрелии прибыли длиннобородые, широкоплечие крестьяне. Они носили высокие остроконечные папахи и мягкие сапоги с голенищами, перетянутыми у колен ремешками с серебряными бляшками, а у щиколотки — выцветшими латками.

Голенища были того же покроя, какой носили их предки в прошлом столетии.

Несмотря на теплынь, большинство было в бурках, длиннорунных, с прямоугольными плечами; головы обвязаны башлыками с золотыми кисточками.

По лицу, одежде и повадкам Тараш сразу узнавал горцев. Еще бы! Высокие папахи, громадные кинжалы, бурочные голенища-пачичи и старогрузинские чувяки с загнутыми кверху носками.

— Вот таким плечистым бородачам и приписывает народная поэзия борьбу со злыми духами, — заметил Тараш.

Тамар оглянулась. Она потеряла из виду Дзабули и Арзакана.

Группа мужчин, поджав ноги, сидела на лужайке,

Перед ними стояли кувшины,

Бородачи в чохах пили из матары[13] вино, гоготали, пели.

— Эти из Джвари, — шепнул Тараш. — Они известны своей неотесанностью…

Я был в прошлом году в Джвари. Интересовался тамошним диалектом. Чтобы ближе познакомиться с народом, я затеял охоту на медведя. Не думай, что пришлось идти далеко. Там чуть ли не на каждом дворе — места для охоты.

В начале осени, когда созревает кукуруза, по всей деревне зажигают костры в ожидании зверя. Можно оглохнуть от галдежа и лая собак. Женщины садятся очищать кукурузные початки. Какая-нибудь красотка играет на чонгури. А мы, притаившись за ореховыми бревнами, ждем, когда появится медведь.

Тараш пытливо рассматривал серебряные газыри джваринцев, их длинные плоские кинжалы. Не мог налюбоваться на высокие образцы грузинского чекана.

У некоторых стариков были заткнуты за пояс пистолеты с серебряной насечкой. Парни прохаживались насчет их стародревнего вооружения и боевого вида.

Но старики оставались невозмутимыми.

— Такая джваринская медвежья сила и нужна нам. Декаденты и неврастеники никогда ничего не создадут! — заметил Тараш. — Ведь до сих пор большинство нашей нации было забито и лишено возможности развернуть свои дарования. Крестьянство было угнетено. Всюду верховодили дворяне, поддерживавшие друг друга и законодательствовавшие во всем.

— Странный ты человек, — сказала с недоумением Тамар. — Думать так о дворянстве и вечно спорить с Арзаканом и Чежиа, защищая дворян!

— Видишь ли, Тамар, каждый человек должен нести бремя грехов своих предков. Ведь никто не отказывается от оставленного ему предками богатства или доброго имени.

С другой стороны, не велика заслуга отрекаться от своего сословия, когда оно уже осуждено историей.

В прошлом именно дворяне навлекали несчастья на нашу страну. Ни грузинские цари, ни такой великий полководец, как Ираклий II, не могли с ними сладить. До последнего времени продолжали они свои каверзы.

Вот и пришлось расплачиваться.

Кажется, я тебе рассказывал, как во время лухунского восстания абхазские крестьяне растерзали полковника Коньяра. Им попались и двое Шервашидзе. Их бы тоже убили, не вступись за них молочные братья…

Тамар привлекла внимание Тараша к рябому старику. На нем были позолоченный пояс, кинжал и газыри, тоже с золотой насечкой и широкими головками, очень старинные.

Тараш подошел к старику, извинился и попросил показать кинжал. Тот испытующе взглянул на юношу, похожего на иностранца. Убедившись, что от него нельзя ждать насмешки, он протянул оружие, не снимая его с пояса.

На ножнах сплетался черненый узор из листьев, стеблей и завитков лозы; на бляшках пояса и по краю сальника вырезаны полумесяцы.

Тараш стал деликатно расспрашивать старика, как достались ему эти доспехи?

Выяснилось, что старик приобрел их у бывшего князя Дадиани.

— На что они тебе сейчас?

— Еще в молодости я мечтал носить такой пояс и кинжал. Тогда не удалось, а теперь, правда, поясница ослабела, но все же приятно принарядиться к празднику, — отвечал старик.

— Какая магическая сила в этих неодушевленных предметах! — обратился Тараш к Тамар. — Они устояли против лавины веков и, как морские ракушки, уцелевшие после геологических катастроф, сохранились еще кое-где, источая аромат старины.

В глубокую даль уходит история одежды, украшения человеческого стана серебром и золотом.

Кто знает, сколько бессонных ночей провел какой-нибудь тбилисский мастер над резьбой, чеканом и травлением этих золотых миниатюр…

Толпа на поле все прибывала…

Там и сям, в густо сбившихся кучках, играли на чонгури.

Поодаль собравшиеся вокруг всадников крестьяне затянули «Кейсрули». Тараш страстно любил эту патетическую старинную песню.

Народ веселился.

Когда собрались все наездники, судьи стали оттеснять толпу, чтобы очертить ворота — пространство, оставляемое между двумя состязающимися группами, стоящими друг против друга при исинди. Каждый всадник держал в руках тонкую ореховую палочку.

— Эх, времена! Все перевернулось вверх дном, — жаловался Тарашу Гвандж Апакидзе, — среди двухсот наездников — ни одного Шервашидзе, ни одного Эмхвари, ни одного Дадиани.

Тараша это мало беспокоило. Он с улыбкой спросил:

— А кто же все эти всадники?

— Да любой сброд тут найдешь: Амичба, Ашхвацава, Эсванджиа, Малазониа, Гвичиа. Видишь, вот там и твой молочный брат — Арзакан Звамбая.

Каждую фамилию Гвандж Апакидзе не называл, а презрительно цедил сквозь зубы. Услышав имя Арзакана, Тамар стала на цыпочки и отыскала его глазами.

— Радость моя, прими участие в исинди! — сказал вдруг Гвандж Апакидзе.

Тараш рассмеялся.

— Ведь сами говорите — не эмхвариевский день.

— Кто же выпустит сейчас старых Эмхвари? Ты — другое дело. С тобой, как с образованным абхазцем, большевики считаются.

Подошла Дзабули. В руках у нее — башлык Арзакана.

— А где взять лошадь? — спросил Тараш.

— Лошадь, счастье мое? — засуетился Гвандж. — Мигом достану. Тут есть один Лакербая. Переправляясь через Ингур, он простудился и слег. Я забрал у него лошадь, внук мой сидит на ней. Сейчас приведу!

И Гвандж Апакидзе нырнул в толпу.

От неожиданно принятого решения Тараша охватила детская радость.

Женщины и старики, стоявшие неподалеку, пришли в неописуемый восторг, что в исинди примет участие «просвещенный Эмхвари».

Недоволен был лишь Шардин Алшибая. Криво ухмыльнувшись, он отозвал Тараша в сторону и стал вполголоса его отговаривать. Это необдуманное решение. Не к лицу, мол, интеллигентному человеку джигитовать, да еще в исинди! Только посмотреть на сегодняшних участников: ведь ни одного дворянина.

Но Тараш пропустил его слова мимо ушей.

Гвандж подвел лошадь. Тараш снял френч, передал его Лукайя, туго опоясался башлыком Арзакана и ловко вскочил в седло.

Тамар и Дзабули, чтобы лучше видеть состязающихся, стали на дубовые бревна.

Исинди еще не начиналась, но наездники уже разделились на два отряда.

Около сотни всадников расположились на западной стороне поля, столько же — на восточной, шагах в сорока от черты ворот.

Гвандж Апакидзе стоял рядом с Тамар. Шардин Алшибая незаметно обнял за талию Дзабули. Ее упругое теплое тело влекло его куда сильнее, чем исинди.

— Странно, — удивлялся какой-то старик в башлыке, глядя на Тараша. — Где этот образованный человек научился ездить?

— Покойный его отец имел целый табун, — отвечал ему другой, стоявший рядом.

Тамар с нетерпением ждала, кто возьмет верх: Гунтер, на котором скакал Тараш, или Арабиа?

Дзабули волновалась не меньше; она хорошо знала, чья победа доставила бы ей больше радости.

Сзади напирал народ.

Шардин, пользуясь теснотой, еще сильнее прижимался к Дзабули.

Девушка осторожно отодвигалась от него, но стоило качнуться бревну, и Шардин как бы нечаянно хватал ее за руки выше локтя.

От возбуждения у него так застлало глаза, что он не видел ни Арабиа, ни Гунтера.

Больше всех беспокоился Гвандж Апакидзе. Для него было очень важно, кто победит: дворянин или крестьянин?

Гунтер казался Гванджу лучше выхоженным, и он был уверен в его превосходстве. Что же касается наездника, — ничего не значит, что Тараш вырос за границей. Как может какой-то Звамбая в чем бы то ни было победить Эмхвари.

Заслоняя рукой глаза от солнца, Гвандж, не отрываясь, следил за состязанием.

От отряда отделился жеребец цвета львиной шерсти — Дардиманди, англо-араб Мухрованского коннозаводства. На нем сидел какой-то грузин из Тбилиси, красный командир.

За ним на отличном кабардинце вылетел коренастый тюрк, конюх Абдулла Рамаз-оглы. Конь отливал блеском воронова крыла, задние ноги — в белых шашках. Клубы пыли, поднятой лошадьми, окутали всадников, скакавших в золотой завесе, наброшенной на землю заходящим солнцем…

Но вот в поле вырвались Арзакан Звамбая на Арабиа и Тараш Эмхвари на Гунтере.

— Жеребец, на котором скачет Эмхвари, — утверждал Гвандж Апакидзе, — от Уайт-Стрит, кобылы принца Ольденбургского, из коннозаводства Вильгельма… Отец ее, как говорят, — жеребец из Тбилисского коннозаводства, по прозвищу Пикриа…

Гунтер и Арабиа поравнялись и полетели по синевшему в сумерках полю.

Огненный Гунтер и караковый Арабиа, скакавшие рядом, были подобны легендарным коням Аполлоновой колесницы.

Через некоторое время, перейдя на рысь, они поскакали обратно. Опять рядом. Гвандж, видя это, заволновался.

Тараш Эмхвари присоединился к своей группе. Теперь из другого отряда выпустили на поле некоего Ашхвацава на наркомземовской полукровке.

Ашхвацава пронзительно гикнул по-абхазски, вызывая Арзакана, и оба двинули коней друг на друга, грудь в грудь.

Но и тут Арзакан не уступил сопернику первенства.

Кац Звамбая неподвижно сидел на своей кобыле. Он зорко следил за джигитовкой воспитанника и сына, затем за состязанием сына и Ашхвацава. И решил так: если кто-нибудь отобьет первенство у рода Звамбая, он сам тотчас же выйдет на ристалище.

Гвандж, протолкавшись сквозь тесные ряды зрителей, направился к ближайшему отряду всадников.

— На бурку! На бурку! — крикнул он и расстелил на лужайке свою выцветшую бурку.

Гвандж Апакидзе изо всей мочи добивался победы Тараша Эмхвари и о чем-то шептался с судьями. Они снова выпустили Тараша на Гунтере.

Как ни старался Тараш, однако не смог заставить Гунтера, прошедшего европейский тренинг, проделать на бурке хотя бы одну фигуру. Шея лошади оказалась недостаточно поворотливой.

Опять выехал Ашхвацава. Пустив коня во весь опор, он дважды попытался осадить его на бурке, но разгоряченный конь оба раза перемахнул через нее.

Наступила очередь Арзакана.

Арабиа заартачился. Кинул взгляд на бурку, сердито фыркнул и метнулся, унося всадника далеко в сторону.

Гвандж Апакидзе воскрылил духом, однако не выдал ничем своего злорадства.

Несколько раз хлестнув плетью Арабиа, Арзакан повернул рысью обратно.

Как только задние ноги коня оказались на бурке, он поставил его на дыбы, дернул что есть силы вниз поводья, заставил его опустить на другой конец бурки передние ноги, затем натянул поводья и ударил выгнувшегося, как лук, жеребца каблуком в бок, отчего тот сделал прыжок в несколько метров. Поскакал по полю и вновь повернул коня.

Взмыленный Арабиа, бешено сверкая глазами, понесся обратно.

Наездник снова осадил его на бурке и дважды повторил прыжки — схапи.[14]

То же пытался сделать Ашхвацава, но не смог.

Когда Арабиа и его хозяин возвратились к своему отряду, их встретил гром рукоплесканий.

В состязание неожиданно вступили несколько тбилисских наездников. Но ни один из них не сумел поставить лошадь на бурку.

После этого Петре Малазопиа удалось выполнить на бурке все фигуры схапи.

Первенство Арзакапа стало спорным.

И тут, неожиданно для всех, из того же отряда, в котором был Тараш Эмхвари, вылетел на своей малорослой Цире Кац Звамбая.

Стоявшие впереди всадники заслоняли его, и Арзакан в сумерках не распознал отца. Но до его слуха долетело:

— Кац!.. Кац!.. Кац!..

Он вздрогнул, испытывая смутное неприятное чувство.

«Как? Родной отец собирается оспаривать у него победу? Он же говорил, что не будет участвовать в скачках!»

Не знавшие Кац Звамбая и его великого искусства в наездничестве недоверчиво пожали плечами: куда, мол, лезет старикашка! И лошаденка-то у него — кошка какая-то!

Кац повел себя как опытный оратор, который дает выступить сначала мелким говорунам, а потом уже, — когда публика, разочарованная, заскучала, — уверенно поднимается на трибуну и, сразу завладев вниманием слушателей, срывает рукоплескания.

— Ахахаит! — крикнул Кац и хлестнул Циру. Облако пыли быстрее тени окутало всадника и лошадь.

Осадив Циру на бурке, Кац бросил на нее газырь.

— Не попал! — крикнул Гвандж Апакидзе, стоявший тут же в качестве судьи.

Заспорили и другие.

С востока развернутым строем, в одну шеренгу, скакал весь отряд наездников.

Гарцуя, вскачь помчались всадники, разом закидали лагерь палками орешника, молниеносно повернули и поскакали обратно.

Всадники западного отряда тоже сорвались с места… Кто ловил брошенную в воздух палку, кто нагибался, соскользнув с седла, чтобы на скаку подхватить палку с земли. Они ринулись на восточный отряд, в свою очередь метнули в них палками и повернули обратно. Снова двинулись восточные, снова закидали палками «неприятеля».

Так продолжалась исинди до тех пор, пока с Черного моря не показалось огромное облако и не заволокло мраком золотистую парчу закатного неба.

Стали чернеть на полях Джугеджиани зеленые зонты тутовых деревьев, и силуэты всадников тоже сделались черными, как фигуры, нарисованные тушью.

Перестал задориться изрядно уставший Гунтер. Всадники затянули «Кейсрули». Тараш слушал затаив дыхание.

Майская ночь распростерлась над полем.

На западе ярко засверкал Марс.

КЕЙСРУЛИ

Как только закончилась исинди, Арзакан сбежал от товарищей.

Пробираясь на Арабиа через шумную толпу, он встретил отца.

Кац Звамбая, спешившись, приятельски беседовал с каким-то стариком.

— Смотри-ка, как вырос малый!

Арзакан соскочил с лошади. Липартиани обнял юношу.

Арзакан не сразу его узнал, очень уж сдал бывший командир дивизии. Да и по костюму скорее его можно было принять за водовоза.

Кац Звамбая шепнул сыну:

— Одолжи ему лошадь. Я провожу его верхом и сам приведу Арабиа домой.

У Арзакана была одна мысль: разыскать Тамар. Обрадовавшись, что может избавиться от жеребца, он с готовностью уступил старику Арабиа.

…Долго бродил Арзакан в толпе. От напряженного всматривания в потемки глаза устали, и он, в огорчении, уже собирался идти домой, когда вдруг увидел Тамар. Она пожаловалась, что Дзабули пошла искать его и Тараша и пропала. Теперь Арзакан и Тамар вместе отправились на поиски Дзабули.

Поле опустело, кое-где еще темнели силуэты отставших стариков. Впереди шли два путника. Тамар и Арзакан по голосам узнали в них бывших князей. Старики медленно плелись, останавливаясь на каждом шагу, кряхтя и жалуясь, что господами положения стали теперь всякие Ашхвацава, Звамбая и Малазониа. Вспоминали историю исинди и скачки былых времен, когда заправилами конных ристалищ были Дадиани, Эмхвари, Чиковани, Липартиани, Апакидзе, Шервашидзе… Старики тяжко вздыхали, проклиная новые порядки.

— Тебя можно поздравить с победой, — сказала Тамар.

— С победой? — переспросил Арзакан. — Напротив, меня здорово обставили.

— Скромность — свойство мужественных людей, — наставительно заметила Тамар. — Как это «обставили», когда ты победил Ашхвацава!

Арзакан умолк. Ему хотелось, чтобы упомянули еще кое-кого.

— Ты где стояла?

— Мы с Дзабули стояли на бревнах.

— Вам все было видно?

— Все.

— Я победил не только Ашхвацава…

— Да, Ашхвацава, Долаберидзе, Брегадзе и других тбилисцев.

Арзакан помолчал.

Догадавшись без слов, что в ее перечне кого-то недоставало, Тамар после некоторого раздумья тихо добавила:

— Говоря по правде, ты отчасти победил и Тараша. А вот на бурке тебя победил твой отец.

— Отец умышленно не принял участия в исинди… Посмотрим, что будет завтра.

Арзакан некоторое время молчал, идя рядом с Тамар. Сердце ныло: первенство в джигитовке отнял у него родной отец! Одно успокаивало его: хоть отчасти, а все же Тараша Эмхвари он победил! Конечно, лучше было бы просто победить, без «отчасти». Подвел старый хрыч Апакидзе, объявив спорной прекрасно проведенную исинди, — с досадой подумал Арзакан, но ничего не сказал.

— Куда же они девались? — говорила Тамар, встревоженная исчезновением Тараша. Искренняя сердечность, с какой встретились Таращ и Дзабули, уязвила ее. А главное, после отчужденности последних дней Тамар было тягостно оставаться наедине с Арзаканом. Она каждую минуту ждала от него упреков.

Слова укора и в самом деле готовы были сорваться с языка Арзакана. Но он был так рад, что они идут рядом, вдвоем… И он молчал, то глядя на ее силуэт, то поднимая глаза к безлунному, усыпанному звездами небу.

Тамар споткнулась о сухую ветку. Арзакан взял ее под руку. Теперь они были совсем близко друг к другу.

Ночь и близость Тамар наполняли Арзакана ликованием. Но оба молчали, точно у них иссякли все слова.

Пересекая вспаханное поле, они перепрыгивали с кочки на кочку. Иногда Арзакан чувствовал легкое прикосновение ее тела, слышал ее дыхание.

Он был счастлив.

— Отец говорит, — прервал он наконец молчание, — что на этих полях когда-то были леса, в которых охотились Дадиани, непроходимые болота, камышовые заросли… В те времена, пожалуй, и вооруженному всаднику было небезопасно здесь проезжать: мигом разорвали бы волки. А мы в этих самых местах разводим чайные плантации. Видишь, там, где мерцают электрические лампочки, начинаются совхозы «Чай-Грузии».

Но Тамар, поглощенная своими мыслями, не вникала в рассуждения Арзакана о чайных совхозах и об их будущности.

Темнота плотнее окутала поле. Слабый свет Зугдидской электростанции не мог разогнать тьму южной ночи.

С берегов Ингура слышался глухой зов не то заблудившегося путника, не то ночного сторожа.

Ветер доносил вой шакалов.

Арзакан и Тамар вышли на шоссе.

Настроение Тамар изменилось. Отсутствие Тараша и Дзабули больше не беспокоило ее. Сегодня ей как-то по-новому понравился Арзакан. Во время джигитовки он проявил столько ловкости, пылкости и мужества, что снова стал ей таким же близким, каким был до приезда Тараша.

Несмотря на это, она высвободила руку под предлогом, что ей нужно достать платок из сумочки.

Свернув с дороги, они пошли по железнодорожному полотну. На телеграфных столбах гудели провода.

— Пойдем напрямик, — предложил Арзакан. Тамар покорно последовала за ним.

Ей не хотелось встретиться с кем-нибудь из знакомых. Что они подумают, увидев ее с Арзаканом в такой поздний час? Поэтому она предпочла короткую дорогу.

Арзакан повел ее той тропинкой, по которой прошлой ночью пробрался в сад Тариэла Шервашидзе.

Луны не было, хотя Лукайя и уверял, что она будет светить до пятнадцатого мая.

Они шли.

Валежник, вьющаяся зелень на каждом шагу преграждали им путь.

Арзакан шел впереди, отстранял от Тамар ветви, свешивавшиеся на тропинку; острые иглы терновника безжалостно хлестали по лицу, кололи щеки.

Некоторое время они пробирались просекой. Силуэты дубов и буков, маячившие по сторонам, казалось, были погружены в думы. Как часовые в бурках, стояли они, охраняя покой уснувших полей. Издали доносился мелодичный шум мельницы, иногда далекий зов филина тревожил тишину.

Тамар споткнулась. Арзакан подхватил ее под руку. Она не противилась.

Сознание, что в глазах Тамар он был победителем, взявшим первенство хотя бы среди молодежи, делало Арзакана счастливым.

Правда, отец превзошел его, но чтобы приобрести славу большого мастера, и лета нужны немалые, — утешал себя Арзакан.

С ним соперничал Тараш! Ну что ж, завтрашний день не за горами. Завтра Арзакан покажет Тарашу, что значит тягаться с ним. И тогда Тамар не скажет: «Отчасти».

А потом…

Женщина всегда на стороне победителя, на стороне самого ловкого, потому что только самый ловкий в глазах женщины победитель…

Выглянула луна — так стыдливо, как абхазская невеста показывает свое лицо из-под белой фаты, — и осветила тропинку, кусты и кочки, по которым он проходил в ту мучительную ночь.

Где-то взметнулся вспугнутый дрозд, тревожно закричал и перелетел на другую ветку. Снова стало тихо.

Порой, будто во сне, звучали хоралы лягушек: «Кррр… Кррр…»

Но все эти шорохи и звуки уже не наводили на Арзакана вчерашней тоски. Они скорее казались ему призывом любви, вырывающимся из груди уснувшей природы.

Вьющиеся растения обвивали стволы деревьев, застывших в неподвижности лунной ночи.

Шелковистой вуалью окутаны их фантастические силуэты.

Арзакан, чувствуя рядом с собой Тамар, не в силах был говорить.

Так они шли некоторое время.

Несколько раз Арзакан останавливался.

— Кажется, мы сбились с дороги, — наконец сказал он.

Они свернули в сторону, набрели на другую тропинку, но вскоре потеряли и ее. Так блуждали долго.

Ивняк незнакомый. Остроконечные листья деревьев сверкают, как полированное серебро.

Из-под ног выпрыгнули лягушки.

По плеску воды Арзакан догадался, что они неожиданно очутились у садовой канавы.

Для него перескочить через ров — дело легкое, но Тамар?

Не повернуть ли, выйти на полотно и возвратиться в усадьбу обычной дорогой? Но это так далеко! А отсюда до усадьбы — рукой подать, совсем близко. Вон виднеются и электрический свет, и яблоня у окна. Только перебраться через канаву.

Тамар хотела покричать Лукайя, чтобы он принес доску, но раздумала: наверняка, отец сейчас сидит на балконе, ждет ее и нервничает. Услышит крик и рассердится, что ее провожает Арзакан.

Поэтому она промолчала.

Выхода не было. Отыскав место, где канава была поуже, Арзакан обхватил Тамар за талию и поднял, как ребенка. Прикосновение ее жаркой груди обожгло его. Он перескочил со своей ношей через ров, но при этом покачнулся и, вдруг обняв девушку, стал ее бешено целовать.

Это произошло неожиданно для обоих.

Тамар задыхалась. Страстный порыв юноши, как ток, пронизал ее тело. На мгновение она растерялась. Но быстро овладела собой и рассердилась.

— Что ты делаешь, Арзакан! — резко крикнула она. Шагнув назад, он оступился на насыпи. Тамар вырвалась и убежала.

Арзакан постоял минуту в нерешительности, потом бросился за ней.

Она стремительно пробежала оснеженную персиковым цветом аллею, потом между белеющими кустами гортензий.

С быстротой гончей перескочил Арзакан через кусты, настиг девушку у яблони и снова крепко обнял ее. Запыхавшаяся, она трепетала в его сильных руках.

— Я крикну отца!

Но страсть охватила юношу, бег распалил его. Не только со старым попом, с самой смертью не побоялся бы он вступить в бой. Запретная черта была перейдена.

Исчезло еще не вытравленное из крови Звамбая благоговение перед дочерью Шервашидзе.

Он стиснул ее, эту надменную княжну, схватил ее без раздумья — так, как сотни и тысячи раз шервашидзевские юноши схватывали звамбаевских девушек.

Он прижал ее к яблоне, и Тамар, заключенная в крепкие объятия, дрожала в бессилии, как горлица в когтях ястреба…

Беспомощно раскрылись ее побледневшие губки, упавшим голосом она стыдила Арзакана, угрожая, позвать отца, не смея в то же время исполнить свою угрозу.

Обхватив одной рукой стан Тамар, Арзакан другой рукой откинул ее голову и целовал в губы… Тамар плакала, отворачивала лицо, в беспомощной злобе вытирала о плечо губы после его поцелуев.

Это задело Арзакана. Он выпустил девушку…

Что-то сверкнуло у ног убегающей Тамар… Арзакан наклонился. Это был ее золотой крестик, усеянный алмазами. Он поднял крест и стоял под яблоней, не шевелясь, пока не утих лай разбуженных шумом собак.

Ночь была невыразимо хороша. Но и ночь, и луна, и сегодняшняя победа на скачках показались ему бессмысленными. Он снова перескочил через ров и побрел по тропинке к полотну железной дороги.

Долго бродил без цели. Казалось, кто-то подбил ему крыло. Холод одиночества сжимал сердце.

По-прежнему назойливо квакали лягушки, и под их нескончаемый «кррр…» еще больше усиливалось чувство обездоленности.

Арзакана потянуло к вину. Он пожалел, что не пошел с товарищами: по крайней мере не было бы сейчас так противно на сердце.

Свернул в узкий, темный переулок. У ворот, обнявшись, стояла парочка. В своем увлечении они не слышали шагов Арзакана.

Он прошел мимо. Дорогу перебежала черная кошка. Встреча с ней не понравилась Арзакану. И без того эта ночь была такая незадачливая, точно кто-то его сглазил. Но он тут же устыдился: не хватает, чтобы комсомолец верил в приметы! Что сказал бы Чежиа!

Милый образ Чежиа встал перед ним.

Сейчас он, конечно, сидит в своей рабочей комнате, погруженный в райкомовские дела. О, его ожидает большая будущность! Идейный, честный, самоотверженно преданный партии человек!

Чежиа очень умен. Если бы Арзакан во всем слушался его товарищеских советов, наверное, и в любви ему бы повезло…

Чежиа не уставал хвалить при нем Дзабули.

«Княжны с полированными ногтями не для нашего брата. Может, завтра партии предстоят жестокие испытания. Как тогда поступят эти женщины?»

Чежиа имеет свою твердую точку зрения на дворянство… «Дворянства у нас уже нет, — говорил он, — но его дух, его психология живы. Дворянство всегда создавало вокруг себя атмосферу верхоглядства, спеси, паразитизма».

Арзакан вспомнил о Дзабули.

Ему захотелось увидеть ее, и, погруженный в свои мысли, он безотчетно направился к ее дому.

Очнулся лишь около мастерской надгробных памятников. Крылатые серафимы стояли понурив головы. О чем они думали в эту лунную ночь?

Когда Арзакан вошел во двор к Дзабули, к нему кинулась собака.

Юноша вздрогнул так сильно, точно это была не собака, а гиена.

Окно Дзабули еще светилось.

«Не спит», — обрадованно подумал Арзакан.

Лежа в постели, Дзабули читала при свете свечи. Дверь не была заперта, и Арзакан беспрепятственно вошел к ней. Ни одеться, ни встать она не успела.

Даже в полумраке комнаты, освещенной лишь свечой и луной, Дзабули заметила резкую перемепу в лице Арзакана.

Его вид напугал девушку.

— Что с тобой? — вскрикнула она, заметив кровь на щеках юноши.

Он молча взял стул и сел к ее изголовью. Оглядевшись, увидел детей, спавших на тахте.

Маленькая, прыщавая головка Ута свалилась с подушки. Лицо без кровинки. Он походил на покойника. Старший, Учаниа, спал, скинув с себя одеяло. Его вздутый живот поражал своим размером. Бросались в глаза тоненькие, синеватые губы ребенка, словно выпачканные в грязи. Как-то Дзабули жаловалась, что мальчик ест глину.

Комната дышала бедностью. Запах сырости к ночи ощущался еще сильнее, чем днем.

Арзакан перевел взгляд на Дзабули. Она повторила свой тревожный вопрос.

Он продолжал смотреть на нее. Любовался ее высокой грудью.

— Что могло случиться? Ехал лесом, терновником поцарапал себе лицо, — солгал он.

Дзабули поверила, но чрезвычайная бледность его лица все-таки казалась ей странной.

Попросила его выйти на минутку из комнаты.

— Мигом оденусь, приготовлю ужин.

Но Арзакан не позволил. Снова солгал, что ужинал с товарищами в «Одиши»… сказал, что скоро уйдет — не будет мешать ей читать…

— Возьми кувшин, умойся! — попросила Дзабули. Арзакан согласился. Отыскав кувшин, умылся, вынул из кармана осколок зеркала, заглянул в него: лицо, в самом деле, было в царапинах… Но бледность прошла, свежая вода вернула щекам обычный румянец. Достал гребень и стал медленно причесываться, поглядывая на темные косы девушки, перекинутые через подушку.

— Для чего тебе такие длинные волосы? Не лучше ли остричься? Ведь как трудно, наверное, их расчесывать и мыть.

— Как раз сегодня Тараш говорил мне и Тамар, чтобы мы никогда не стригли волос. Он говорит, что падение женщины начинается с этого. Сначала острижется, потом начнет курить, потом — пить, а там и окончательно свернет на торную дорожку…

Упоминание о Тараше и Тамар было неприятно Арзакану.

Он натянуто улыбнулся и начал приводить свои доводы:

— Какой смысл в длинных волосах? Пусть они останутся у женщины старого поколения, а нам нужны современные женщины… Кроме того, стрижка будет тебе к лицу.

Еще раз взглянув на ее косы, он шаловливо схватил одну из них, как делал это в детстве.

Дзабули высвободила из-под одеяла руки и отняла косу.

Юношу бросило в жар. Он крепко закусил губу. Наступило молчание.

Арзакан поднял книгу, упавшую, на пол, и стал равнодушно расспрашивать, о чем в ней говорится,

Дзабули рассказала, что это повесть о двух знатных семьях, между которыми шла борьба не на жизнь, а на смерть, переходившая из поколения в поколение… Это было в Италии, в средние века. Враждовали семьи Капулетти и Монтекки. Долгие века беспощадного истребления друг друга, века, обагренные кровью, озаренные кострами инквизиции.

И вот юный Капулеттп полюбил девушку из рода Монтекки. Однажды, в лунную ночь, они заперлись в уединенной башне, пили до рассвета вино и, насладившись всеми радостями любви, сменили кубок вина на кубок яда…

Повесть поразила Арзакана своим сходством с действительностью. Не может быть, чтобы эта печальная история была написана в книге! Ее выдумала Дзабули и нарочно рассказывает ему, чтобы испытать его.

Он стал нервно перелистывать страницы. Фамилии Капулетти, Монтекки несколько раз попались ему.

Значит, правда? Значит, длительная родовая вражда приводит людей к любви?

И ему вспомнилась история вражды между Эмхвари и Шервашидзе, которую много раз он слышал от отца. Даже Лакоба и Звамбая сделались врагами только потому, что Звамбая воспитывали детей Эмхвари, а Лакоба — детей Шервашидзе…

Тараш Эмхвари, Тамар Шервашидзе! Перед Арзаканом встали эти два образа… В глазах потемнело, по лицу пошли красные пятна. Но он пересилил себя. Заложил ногу за ногу, пододвинул книгу к свече, сделал вид, что очень заинтересован чтением.

Его поразило это странное совпадение. Как попалась повесть в руки Дзабули? И кто он, сочинитель этой истории?

Забрать ее у Дзабули, сжечь ее! Сжечь, чтобы она не попала к Тамар! Хорошо известно, что люди часто подражают прочитанному в романах. Недаром говорят о власти книг над людьми.

Надо узнать, не показывала ли Дзабули эту повесть Тамар?

Но он сдержался и только спросил:

— Кто дал тебе эту книгу?

— Тамар одолжила, уж давно. Просила поскорее прочесть; после меня она хочет передать ее Тарашу.

Арзакана и это задело за живое: известно ведь так-же, что влюбленные умеют объясняться в своих чувствах посредством книг.

Он готов был изорвать проклятую книгу в клочки, только бы она не досталась Тарашу Эмхвари!

Он был точно в лихорадке.

Дзабули не понимала его состояния. Она обещала ему, что договорится с Тамар и он сможет прочесть заинтересовавшую его повесть.

Арзакан думал: «Если в Италии веками длившаяся между двумя родами вражда привела к любви, отчего не может то же случиться со Звамбая и Шервашидзе? Ведь по существу они были врагами.

Что из того, что князья находили себе друзей в семьях Звамбая, в лице воспитателей детей или воспитанников? Ведь это же было утверждением рабского духа при посредстве любви!»

И Арзакану вспомнились слова Тараша: «Ничего не порабощает человека так, как любовь. Там, где меч вражды оказывается бессильным, часто прибегают к стрелам любви».

Дзабули, точно догадавшись, что Арзакан думает о Тараше, слегка приподнялась на постели и простодушно созналась:

— Тараш очень возмужал. Он стал красавцем. Арзакан резко захлопнул книгу и положил ее на колени.

Ему хотелось сказать Дзабули что-нибудь грубое, надосадить ей, обидеть ее. Но он молчал.

Чтобы скрыть волнение, которое сдерживал с трудом, он взял в рот папиросу, но забыл прикурить и, стоя с зажженной спичкой, сказал иронически:

— Видно, Тараш произвел на тебя сильное впечатление. То-то вы все шептались! Уж не в любви ли он тебе объясняется?

Сказав это, он потушил спичку.

— Что с тобой, Арзакан? Тебя не узнать! Тараш Эмхвари вспоминал наши детские шалости. Помнишь, как вы оба звали меня Диа, когда я изображала твою мать?

— Почему вдруг ему вспомнилось это? — спросил Арзакан с удивлением.

И вдруг сам мысленно перенесся в детство. Дзабули, их «Диа», садилась на полянку, изображая мать Арзакана — Хатуну, а они, Тараш и Арзакан, подбегали к ней и приникали к ее груди (ее маленькой, как молодая почка, едва заметной груди).

На смену этому видению выступило другое: грудь, похожая на зрелый плод, случайно открывшаяся ему несколько минут назад, когда Дзабули выпростала руки из-под одеяла.

И ревность охватила его.

— Значит, Тараш очень близок с тобой, если заводит разговоры о твоей груди, — желчно произнес он, глядя на нее в упор.

— Арзакан, что с тобой, опомнись! О чем ты говоришь? Тараш ничего не позволил себе, он только вспоминал детство, когда вы называли меня Диа.

Арзакан, нахмурившись, снова принялся перелистывать книгу.

«Ага, — думал он, — Дзабули и Тараш, наверное, тоже заблудились в темноте, как я с Тамар».

Немного помолчав, спросил:

— По какой дороге вы пришли?

— Я не понимаю тебя, Арзакан. Кто это — «вы»? О какой дороге ты говоришь? Я долго вас искала, но не могла найти ни тебя, ни Тамар. Тараш с наездниками уехал к Ингуру. Они собирались купать лошадей. Соседка Мзиа слышала это от всадников.

— Значит, Тараш не провожал тебя? Не верю, Дзабули! — твердил Арзакан.

— Клянусь памятью матери, правда! — ответила она со слезами на глазах и, уткнувшись в подушку, зарыдала.

Ее слезы тронули Арзакана. Он присел на кровать, погладил девушку по голове, потом повернул ее лицо к свету и заглянул в глаза, словно хотел убедиться в ее правдивости.

На мгновение он поверил ей. Но как только его взгляд скользнул по ее груди, с которой упало одеяло, его вновь обожгло пламя ревности.

Может быть, Тараш, провожая Дзабули, свернул с ней в чащу и целовал эту грудь? И ему вспомнилось, как в детстве Тараш звал ее Диа и оба они целовали ее.

Возбужденный этой мыслью, он кинулся к Дзабули, отбросил одеяло и стал целовать грудь девушки. Осыпая ее поцелуями, он без всякого стыда повторял все одно и то же о маленьком Арзакане, целовавшем ее в детстве, умолял, заклинал памятью матери признаться, целовал ли ее Тараш? Обещал забыть об этом, лишь бы она сказала ему всю правду.

Дзабули клялась, что с тех пор как они в детстве расстались с Тарашем, он не прикасался к ней; что встретились с ним впервые лишь сегодня и что Тараш, после того как принял участие в исинди, больше с ней не виделся.

Но Арзакан все не мог успокоиться.

Дзабули, заклиная его матерью, упрашивала уйти: дети могут проснуться, услышат соседи, позор на всю жизнь!

Арзакан бормотал что-то несуразное, укорял ее, грозил убить за измену и в то же время, как в беспамятстве, целовал грудь, губы и руки девушки, умоляя сказать ему правду.

Пытаясь сопротивляться, Дзабули задела локтем подсвечник. Свеча упала и потухла. От ласк юноши у Дзабули закружилась голова.

Арзакан крепко обнял ее трепещущее, взволнованное тело и прижал к себе.

— Тамар! — вдруг слетело у него с уст.

Как ужаленная, вскочила Дзабули и, завернувшись в одеяло, отбежала в угол, где стояла тахта со спящими детьми.

Арзакан встал и, пошатываясь, вышел в темный, сырой переулок…

В переулке стояла сонная тишина.

Как огромный шлем, усыпанный бирюзой, сияло небо над маленьким городом.

Со всех сторон доносилось пение «Кейсрули». Можно было подумать, что в город вступила иноземная конница и поет незнакомую, никогда не слышанную здесь песню.

Песня наполняла окрестности.

Проехал отряд конников.

Арзакан вгляделся. У одного из всадников через плечо перекинут знакомый башлык. Арзакан узнал Тараша Эмхвари. Тот проехал, не заметив его.

Арзакан вздрогнул: «Значит, Дзабули говорила правду».

Всадники возвращались с Ингура. Ноги лошадей еще не успели обсохнуть, с брюха капала вода. Конечно, Тараш не провожал Дзабули, и значит все предположения Арзакана вздорны.

У него отлегло от сердца, ему стало жаль Дзабули, которую он незаслуженно обидел.

Тараш Эмхвари сидел в седле, совершенно обессиленный от усталости. Глаза его были полузакрыты. В предрассветном слабом свете луны он уже не различал ничего, кроме ехавших рядом с ним усталых всадников, И мерещилось ему, будто он едет в отряде древних колхидских стрелков, некогда разбивших иранцев у крепости Пэтра.

СКАЧКИ

Предложение Гванджа Апакидзе — назначить пробег на традиционную абхазскую дистанцию в двадцать километров — вызвало в жюри и между заядлыми лошадниками долгие и страстные споры. Кое-кто требовал английского дерби — беговой дорожки в две тысячи четыреста метров.

Может быть, многие читатели не знают, что на абхазских скачках роль жокея гораздо более пассивная, чем на английских.

Абхазцы на хорошего коня сажают мальчугана. Владелец коня скачет на другой лошади. Заметив, что конь от утомления или неумелости седока начинает отставать, он нагоняет его, выхватывает у наездника поводья, перекидывает их через голову и гиканьем, пальбой и свистом плети горячит коня и гонит его к финишу.

Не только приверженность старине руководила Гванджем Апакидзе. С тех пор, как старик увидел Арабиа, он жил точно одержимый. А еще сильнее, чем ему, хотелось заполучить жеребца Арлану, будущему зятю Апакидзе.

Отсюда понятно, почему Гвандж добивался поражения Арзакана на скачках.

Кто будет скакать на Гунтере, этого не знал никто, но в данном случае всадник не имел значения. На Гунтера можно посадить любого наездника. Сам же Гвандж Апакидзе, старый мастер верховой езды, поскачет на Зарифе — кобыле, известной во всей Абхазии, не раз обгонявшей лошадей Шервашидзе, Эмхвари, Маршаниа.

Накануне больших скачек Гвандж изложил Арлану продуманный план на случай, если бы Арлану удалось вместо английских отстоять мегрело-абхазские скачки. В этом случае Арзакан, конечно, не сядет на Арабиа. Он должен будет выбрать другую лошадь, а Гвандж постарается посадить на Арабиа гвасалиевского парнишку, служившего раньше у его брата. Гванджу стоит моргнуть Гвасалиа, и тот отстанет, и Арабиа потеряет первенство.

Арзакан — человек азартный, он охладеет к жеребцу и, может быть, даже продаст его.

Гвандж не мог простить себе, что в порыве восхищения прожужжал уши Арзакану о достоинствах его коня. Лишь вернувшись домой, сообразил, что, быть может, сумеет купить Арабиа.

Говоря по совести, на эту мысль его навел Аренба Арлан.

Арлан работал в Сванетии, где пользоваться автомобилем невозможно. Поэтому он собирался купить для себя породистого коня.

Дни скачек совпали с отпуском Арлана.

В бывшем дворце Дадиани, в кабинете секретаря Зугдидского райкома, шло совещание.

Решался вопрос: какие устроить скачки — мегрело-абхазские или английские?

Секретарь райкома вначале не вмешивался в это дело, не считая его значительным. Он предоставил его решение знатокам-лошадникам и секретарям ближайших районов. Но получилось что-то странное: два секретаря были за мегрело-абхазские скачки, двое других отстаивали английские. К первым присоединился местный старшина скачек, ко вторым — представитель тбилисцев Брегадзе.

Отец и сын тоже разошлись во мнениях. Арзакан был за английские скачки, Кац Звамбая — за мегрело-абхазские.

Шардин Алшибая не примыкал ни к тем, ни к другим. Он крепко держался правила: не идти против течения, быть всегда на стороне победителя. Если же трудно определить заранее, кто победит, то лучше выждать, пока выяснится, кто сильнее, храня до этой минуты благоразумное молчание. И Шардин молчал.

Наконец секретарь Зугдидского райкома Шаматава и Брегадзе разрубили запутанный узел.

Шаматава разъяснил свою мысль:

— Мы устраиваем скачки не для забавы, как это делали дворяне. Мы хотим поднять наше коневодство, повысить культуру ухода за лошадью. Скачки должны наглядно показать населению, что прадедовская школа устарела, пора переходить на современные методы, улучшать породу, установить в конном хозяйстве научно обоснованный режим.

Брегадзе категорически заявил:

— Старые мегрело-абхазские скачки являются пережитком прошлого. Заставить лошадь скакать без передышки двадцать километров — это просто преступление. Если будут устроены скачки по старинке, я не выпущу ни одной чистокровки, ни одной полукровки! Таковы, кроме того, и директивы из Тбилиси.

Тогда взял слово Шардин Алшибая.

Он повел речь очень осторожно. Соглашался с секретарем райкома, что старое наездничество умерло, что все хозяйство переводится на новые рельсы. Не желая обижать ни абхазцев, ни тбилисцев, предложил: устроить английские скачки, то есть установить дистанцию пробега в три тысячи метров, и вместе с тем, чтобы уважить съехавшихся на скачки абхазцев и мегрелов, позволить им провести состязания согласно их традициям.

Совещание затянулось. Чтобы не задержать начало скачек, сторонники английской системы, махнув рукой, отказались от споров. Одержали верх сторонники комбинированных англо-абхазских скачек. Брегадзе был недоволен таким половинчатым решением, но предпочел промолчать.

Когда старшины скачек вышли из дворца, все уже было готово. Шардин Алшибая, заранее выведав точку зрения секретаря райкома, распорядился еще до окончания совещания отмерить на чинаровой аллее три тысячи метров и обнести дистанцию веревкой.

Поэтому движение по аллее было прекращено. Народ прохаживался по огороженным веревкой тротуарам.

Стартом была выбрана маленькая площадь перед зугдидским театром.

Здесь скучились лошади и наездники.

Гвандж Апакидзе потерпел поражение. Но он не такого закала был человек, чтобы сдаться легко. Выйдя из дворца, он тотчас же смекнул, что на Гунтера следует посадить Тараша Эмхвари.

Ничто не могло разубедить Гванджа в превосходстве князя над «мужиком». Да и вчерашнее состязание, по его мнению, подтвердило это.

Гвандж не сомневался, что если Тараш будет скакать па Гунтере, то он победит Арабиа и его хозяина.

«Тараш — прежде всего абхазец, но в нем есть и закваска европейского спортсмена…» — думал Гвандж. Он был убежден, что Тараш не погнушается принять участие в скачках и приложит все усилия, чтобы отпрыск старого рода Эмхвари еще раз и в новые времена одержал верх над дворовым челядинцем своих предков.

Так рассуждал Гвандж Апакидзе. Ему и в голову не приходило, что Тараш Эмхвари относится к скачкам только как к забаве.

Времени оставалось мало, надо было торопиться.

Разглядев за оградой сада Тараша, гуляющего с Тамар и Каролиной, Гвандж стремительно бросился к ним. Осведомился о здоровье дедушки Тариэла, сказал несколько комплиментов Каролине, восхитился ее новым платьем.

Он знал, как угодить Каролине, которая привыкла к лицемерным любезностям старых князей. К тому же она держалась того взгляда, что лучше слышать приятную ложь, чем грубую правду.

Гвандж еще раз напомнил дамам, что ждет их вечером на свадьбу своей дочери.

Затем уже обратился к Тарашу:

— Тараш, голубчик, сегодня ты должен скакать на Гунтере.

— На Гунтере? Тоже, нашли наездника! — смущенно отмахнулся Тараш.

— Ты же Эмхвари!

— Ну, так что же? Разве этого достаточно?

— Как же можно допустить, чтобы Эмхвари не был наездником!

— А если он этому не учился?

— Душа моя, — разливался красноречивый Гвандж, — кто учит орла парить в небесах? И виданное ли дело, чтобы лососю давали уроки плавания?

Он произнес это так выразительно, что Каролина залилась веселым смехом.

— Тараш, радость моя, если ты хоть чуточку меня любишь, заклинаю тебя памятью отца, поступись своей гордостью, уважь мои седины, прими участие в скачках!

Он провел длинными пальцами по своей седой бороде и выразительно посмотрел на Тамар, точно просил ее: «Замолви хоть словечко! Прикажи, наконец!» Тамар поняла, но промолчала.

— Памятью отца клянусь, дядя Гвандж, — ответил Тараш, — я отказываюсь не из гордости. Я страстно люблю лошадей… Сколько раз, бывало, я лишал себя обеда, тратил последние деньги, чтобы взять лошадь напрокат. Но я не считаю себя настолько искусным наездником, чтобы тягаться с лучшими джигитами. Я думаю, что уважающий себя человек не должен браться за дело, в котором у него нет крепких знаний или уверенности, что он может его сделать хорошо.

— Но ведь Арзакан один из лучших джигитов, а ты вчера не уступил ему. Это ничего, что он сказался ловчей тебя на бурке. Ведь ты не упражнялся, да и Гунтеру было непривычно. А на Арабиа не раз ездил старый колдун Кац Звамбая, он и научил его всем нашим фокусам.

Тараш продолжал упорно отказываться. Тогда вмешалась Каролина:

— Допустим, что вас победят. Что же, после этого отнимут у вас докторскую степень? Неужели вы хотите подражать тем интеллигентам, которые не решаются прыгнуть с аршинной высоты и объясняют это не своей неуклюжестью, а почтенностью?

— Да нет же, — оправдывался Тараш. — Но, помимо всего остального, я не в спортивном костюме. Разве годится скакать в брюках навыпуск? А пока я пойду домой переодеться, пожалуй, и скачки кончатся…

— Об этом не беспокойся, — живо возразил Гвандж. — Сейчас же пошлю мальчишку за платьем. Мой старший сын точно такого роста, как ты, велю мигом доставить его чоху. Зайдем в гостиницу, там и переоденешься.

— Конечно, — подхватила Каролина. — Кстати, увидим, к лицу ли вам чоха, — и она посмотрела на Тамар.

Тамар ничего не сказала, но лицо ее просветлело. Тараш сдался. Покорно взглянув на Апакидзе, он пробормотал:

— Ладно.

— Ну, вот! — радостно воскликнул Гвандж. — Через десять минут приходи в гостиницу. И не забудь, голубчик, когда будешь в седле, заткнуть полы чохи за пояс. А то будут болтаться всем на посмешище!

— Хорошо, хорошо дядя Гвандж! — кивнул Тараш.

Толпа, запрудившая проспект, нетерпеливо гудела.

Детвора взобралась на крыши. Мальчишки облепили телеграфные столбы, ветви чинар.

Стоял несравненный полдень ранней весны.

Наши друзья все еще прогуливались по саду бывшего дадиановского дворца. Под ослепительным виссоном неба порхали желтокрылые бабочки. Воздух был легок, как сон невинной девушки.

Осторожно, вкрадчиво заглядывал Тараш то в бирюзовые глаза Тамар, то в глаза Каролины — цвета меда.

Одна походила на весну, постучавшуюся в дверь, — в пору цветения роз, когда над миром, пронизанным солнцем, блещет сапфировое небо Востока. Другая напоминала плодоносное лето, когда в садах переливает золотом персик, а ночи темны, как тайные желания женщины, выданной за немилого.

На Тамар любимое платье Тараша — голубое. Две косы, отливающие медью, спускаются до самых бедер.

Каролина — в светло-сером крепдешине, плотно облегающем ее высокую грудь и широкие бедра. Она без шляпы, волосы цвета расплавленного золота коротко подстрижены.

Тараш развлекает дам рассказами о древнегрузинском наездничестве, о том как отличался в этом искусстве иверийский царь Парсман. Конная статуя этого царя была воздвигнута в Риме на Марсовом поле, где император Адриан любовался великолепным зрелищем джигитовки, в которой участвовал сам Парсман, его сын и придворные…

Гвандж прислал сказать, что чоха доставлена.

Переодевание Тараша продолжалось довольно долго. Он не носил чоху с детства; прошло больше получаса, а он, все еще не справился с застежками. Так как дамы ждали в коридоре, он поторопился надеть шаровары и стянул их внутренней тесьмой на поясе.

Даже Гванджу не терпелось, и он ввел дам в комнату.

Каролина по обыкновению звонко смеялась.

— Бог мой, дайте вспомнить, на кого вы похожи! Но никак не могла вспомнить.

— Эти застежки, — говорил Тараш, обращаясь к Каролине, — выдуманы, безусловно, для религиозной медитации. Наверное, верующий, застегивая каждую из них, произносил по одной молитве.

Мальчишка, принесший одежду, забыл захватить гусиное перо. А без пера Тарашу никак не удавалось застегнуть ворот.

Тамар вызвалась помочь. Легкое прикосновение ее рук было ему приятно, но не помогло делу.

После долгих стараний Тамар махнула рукой.

Попытался осилить застежки Гвандж, но тоже тщетно.

— Давайте я попробую, — предложила Каролина, но и она скоро отказалась, сказав — Теперь я убедилась, каким огромным терпением обладают абхазцы и мегрелы!

Гвандж отправился в ресторан в надежде раздобыть у буфетчика гусиное перо.

Тараш снова подошел к зеркалу. Напрасные мучения…

Кто спешит при застегивании архалука или завязывании галстука, тот наверняка опоздает.

Тараш забыл мудрое правило деловых людей — не спешить, когда дело срочное. Он сам не замечал, как дрожали его руки. Застегивание архалука еще раз показало ему, как истрепались у него нервы за последние годы.

Наконец подоспел запыхавшийся Гвандж. Он достал гусиное перо.

Ворот удалось застегнуть. Теперь очередь за рукавами.

Просунув перо через петличку, Тараш нащупывал пуговку, которая коварно ускользала. Гвандж держал рукав. Тамар и Каролина хохотали.

Только просунет Тараш перо через петличку, пытаясь поймать пуговку, только Гвандж подтолкнет ее, как она — мимо!

Каролина взглянула на часы:

— Уже четверть первого!

Тараш решил отказаться от чохи.

— Вы идите, я снова надену свой костюм…

Но женщины заупрямились, настаивая, чтобы он продолжал свои попытки.

— Не волнуйся, голубчик, скачки начнутся не раньше часа… Да и без меня все равно не начнут, — успокаивал Гвандж.

— Тогда не смотрите на меня. От женских взглядов притупляется воля, — улыбнулся дамам Тараш,

Засмеявшись, они вышли на балкон.

Наконец кое-как удалось застегнуть все пуговицы.

Началась вторая часть ритуала — натягивание сапог.

К счастью, нога у сына Гванджа была больше, чем у Тараша, и эта операция сошла легко.

Когда женщины вернулись, он был одет.

Тамар и Каролина с восхищением оглядывали его.

— Совсем Эрамхут! — воскликнула Тамар.

Тараш посмотрел в зеркало и был поражен. Он походил на Эрамхута так, словно был его двойником.

Это сходство было ему на руку: не раз приходилось ему слышать, как Тамар говорила: «В жизни не видела мужчины красивее Эрамхута!»

Кроме того, Тараш верил, что человеческая душа эластична, что с годами человек, преображаясь, становится похожим на того, кого любит.

Он снова подошел к стенному зеркалу и ясно представил себе лицо Эрамхута, так искусно написанное неизвестным французским художником. Как знать! Может быть, его душа вселилась в Тараша?

Совсем чужим показался он себе в новом платье.

Отошел от зеркала, прошелся по комнате. И вдруг остро ощутил, что чоха вытеснила не только его парижский костюм, но и тот душевный мир, который он носил в себе еще час назад. Теперь он готов был задорно вскочить на Гунтера и вызвать на состязание в скачках весь свет!

Разве не доказывает это лишний раз, как сильна власть вещей над человеком?

Иным показалось ему все его существо. Даже походка изменилась, он ходил коротким военным шагом. В то время как он смеялся и шутил, в тайниках его сердца вставали образы детства, когда он, впервые надев чоху и несясь верхом на палке, воображал себя Эрамхутом.

Восхищенный Гвандж Апакидзе подошел к нему вплотную и туго затянул его свободно отпущенный пояс, как стягивают подпругу лошади, которой предстоит скакать по ухабам. Оторвав клочок от бумаги, валявшейся на столе, Гвандж послюнявил его и вдел в застежку пояса. Затем поправил ворот, одернул полы чохи и, собрав складки на боках, повернул Тараша.

— Бедани чуть морщит… — пробормотал он, словно оправдываясь.

— А что такое бедани?

— Эхо часть спинки у чохи, от лопаток до пояса. Повернув еще раз Тараша, хлопнул его по плечу:

— Ну вот, голубчик, теперь ты настоящий Эмхвари!

Туманные, тяжелые мысли охватили Тараша как всегда при воспоминании об Эрамхуте. Он перестал замечать своих спутников, спускавшихся вместе с ним по лестнице гостиницы. Ему казалось, будто по ступенькам сходит воскресший Эрамхут, так же спокойно и скорбно, как в тот день, когда, застегнув тридцать две пуговицы своего архалука, он последовал за начальником казачьего отряда, чтобы мужественно встретить смерть на чужбине…

Гвандж подвел к Тарашу Гунтера. Арзакан сидел на Арабиа. На свою Циру Кац Звамбая усадил гвасалиевского парня, а сам сел на лошадь, взятую у Мачагвы Эшба.

Он не собирался принимать участия в скачках, уверенный в том, что сын не опозорит звамбаевского рода. Вчерашняя джигитовка и герулафа убедили его в этом. Арзакан, несомненно, возьмет первый приз.

Но на всякий случай старик приготовился. Если почему-нибудь Арзакан отстанет, тогда вмешается Кац. Он выступит на ристалище и бросит вызов победителю Звамбая.

О том, что Тараш участвует в скачках, Кац и не подозревал.

— Помни, сынок, не мучь лошадь уздой, — наставлял сына Кац, испытанный в абхазской джигитовке.

Он вообще держался убеждения, что ездок значит куда больше лошади, волновался меньше, чем всегда, и даже перестал язвить Арзакана.

— Повод держи покороче, но не слишком натягивай, чтобы не поранить лошади губу. Корпусом пригнись к загривку, опирайся крепко на бедра, икры до щиколоток прижми плотно к бокам.

Арзакан удивился необычно ласковому тону отца.

Еще одно обстоятельство взволновало его сегодня. Он увидел Тараша, стоящего у террасы, подошел к нему и с удовольствием оглядел молочного брата, одетого в чоху.

— Помнишь, Гуча, как твой отец велел сшить нам чохи и как мы ездили на осле?

Тараш был тронут. Уже давно не слыхал он от Арзакана такого дружелюбного слова и своего детского имени — Гуча.

Как у всякого абхазца, у Тараша было еще несколько имен: Гулико, Гуча, Мисоуст.

Гуча его называли кормилица и Кац Звамбая; Гулико — отец с матерью; тетка Армадар звала Мисоустом.

— На осле катались? — от души рассмеялся Тараш.

— Как же! Помнишь, мы назвали его Сико, по имени денщика твоего отца. Чоха очень идет тебе, Тараш. А мою любимую чоху изрешетили разбойники.

— Как это?

— Я ведь был ранен. Когда мы преследовали разбойников в чепрыжских лесах, они всадили в меня две пули. Одна попала в бедро и там застряла, другая, перебив ребро, прошла навылет.

— А раны больше не болят?

— После переправы через Ингур опять заныли.

Пока друзья беседовали, Шардин Алшибая лихорадочно носился в толпе. Он наводил порядок: не позволял мальчишкам пролезать под веревкой, оцеплявшей тротуар, взбираться на чинары и ломать ветки.

Гвандж Апакидзе беседовал с Тамар.

Ему главным образом хотелось разузнать, насколько верны слухи, носившиеся по городу о крестнице: действительно ли она так сдурела, что собирается выйти замуж за бывшего дворового Джамсуга Эмхвари? Правда, слухи были разноречивы. Одни уверяли, что Тамар выходит замуж за Тараша, другие же — что Арзакана переводят в Тбилиси на ответственный пост и что он обручился с Тамар Шервашидзе.

Гвандж решил одним выстрелом убить двух зайцев.

Сперва он начал расхваливать Тараша.

Но Тамар уже была искушена. Ей часто хвалили или порицали Тараша, чтобы выведать, как она относится к нему.

— Хороший парень Тараш, но вот одно только — он Эмхвари!

— Ну так что ж, что Эмхвари? — не удержалась Тамар.

— Разве не знаешь? Эмхвари всегда враждовали с Шервашидзе…

— Ну-у, когда это было! Да и какое это имеет значение? Мы с ним просто в приятельских отношениях.

— Не хитри со мной! Все в один голос расхваливают Тараша.

Тамар молчала, разглядывая лошадей. Гвандж взял крестницу за подбородок, заглянул ей в глаза.

— Говорят, милая, что ты невеста Арзакана? — сказал он и притянул ее к себе. — Не позорь нас, девочка, не погуби окончательно и без того отравленную жизнь твоего отца. Мое дело иное, семья моя рушится. К тому же Арлан — большой человек, он секретарь райкома.

Долго я спорил с дочерью, раза два выгонял ее из дому, но раз уж она дала слово, — сама знаешь, абхазцы этого не спустят. Весь род Арланов стал на ноги. В другое время, конечно, Арланы не посмели бы даже поднять глаза на мою дочь, а теперь что я могу?..

И вернувшись к разговору об Арзакане, стал порицать в нем злобность, жадность, несдержанность… Наглый он, назойливый и очень необузданный. Такого человека надо остерегаться. Он из самолюбия способен пожертвовать всем миром.

Не сегодня-завтра снимут его покровителя Чежиа. Он ставленник Чежиа. Чежиа — тоже чей-то ставленник. Какую же цену может иметь ставленник ставленника?

Тамар покоробило, что Гвандж так резко осуждает Арзакана. В глубине души она была уверена, что ее крестный отец преувеличивает, но из вежливости не решалась возражать убеленному сединой Гванджу.

Она уверяла старика, что не выйдет ни за Тараша Эмхвари, ни за Арзакана. Этот город полон сплетен.

— Послушать их, так меня в месяц по семи раз выдают замуж, — говорила Тамар.

Потом отвела разговор, посмотрела на коней, стоявших неподалеку, и спросила:

— Какая масть считается лучшей, крестный?

На площади перед театром стояло около двадцати лошадей, еле сдерживаемых всадниками. Тут был и мухрованский жеребец цвета львиной шерсти — Дардиманди, прославленный герой грузинского коннозаводства, и рыжий жеребец Яралихан, текинец Лахвари, англо-араб Гиви, ясноглазый Норио, и Зарифа — чистокровная английская кобыла; тут был Гунтер, жеребец Лакербая, и много других.

— В Карабадини[15] о лошади сказано, голубушка: есть кони вороные и лоснящиеся. Вот такого цвета, как тот конь, которого держит низенький жокей, — объяснял Гвандж. — Хорошая масть — гнедо-бурая, с ярким отливом. Храп у таких лошадей с краснотой, а ляжки в подпалинах, рыжеватые, золотистые… Вон, посмотри на грузинскую надпись на ярлыке: «Норио», — видишь? Эта лошадь шафранной масти.

Хороша лошадь цвета львиной шерсти, очень ценится рыже-гнедая, если хвост и грива темные или черные, как гишер.

Хороша и та, которую держит жокей в желтой блузе… Грива у нее ярко-рыжая, словно ее выкрасили хной. Некоторые масти с прожелтью тоже добрые, голубушка! Лошадь, у которой цвет повеселее, чалую, серо-чалую, иранцы называют «зартом». Особенно хорошо, когда хвост и грива цвета мускуса. В древней Грузии такую лошадь называли «зердаги», подшерсток у нее черный, а хвост и глаза — темные.

А вон черноватая кобыла, в мелкую белую мушку. Арабы называют ее «рашифэ» — «ветроносная». Если же белая полоска, что тянется по хребту, не достигает темени, тогда лошадка называется «ягсуфом».

А там еще, видишь, — у того, который в мышиной чохе, лошадь с белой отметиной на лбу. Отметина-то малюсенькая, звездочкой. Такую лошадь зовут «шублвар-сквлава» — теменнозвездная.

Но мне больше всего по нутру караковая масть «рахси», — так закончил Гвандж и указал на стройного жеребца.

Тамар внимательно посмотрела на него. Она узнала Арабиа. Глаза ее встретились с глазами Арзакана, стоявшего рядом с конем.

Арзакан давно заметил Тамар. Девушка прочла в его взгляде покорность, какую-то почти детскую восторженность. Тамар улыбнулась, продолжая разговор с Гванджем. И Арзакан понял — она простила вчерашнюю обиду. Это придало ему бодрости.

— Значит, Арабиа — хороший конь? — спросила Тамар, с уважением глядя на жеребца, которого так расхваливал великий знаток лошадей Гвандж.

— Слов нет, прекрасный конь. Но хорошему коню и уход нужен хороший. Арзакан все время пропадает на собраниях, когда ему ухаживать за Арабиа? А ведь за ним, радость моя, требуется больше ухода, чем за ребенком. Как зеницу ока надо беречь хорошую лошадь.

И отец Арзакана со мной согласен. «Парень не то что за лошадью, за собой не может доглядеть, — говорил мне Кац Звамбая. — Его жалованья не хватает ему даже на папиросы, а один я едва кормлю свою Циру».

Арабиа к тому же пуглив, когда-нибудь да свернет шею своему хозяину. Он боится и автомобиля, и трактора. Недавно я сам видел, как он несколько раз срывался и нес парня. Чуть не скинул.

Я советовал Арзакану продать коня. Зять мой Арлан собирается купить себе лошадь; пожалуй, возьмет, если продадут.

До начала скачек оставалось минут десять. Взволнованный Шардин Алшибая, торопливо расталкивая толпу, напиравшую на ограждение, пробирался к театральной площади.

И вот стало известно: Лакербая выздоровел и заявил, что примет участие в скачках, а Брегадзе отказался выступать. Таким образом, на Гунтера сел его владелец. Таранту достался Дардиманди.

Ровно в час дня с театральной площади поскакали четверо: Арзакан Звамбая, Тараш Эмхвари, Лакербая и тбилисский жокей Абдулла Рамаз-оглы на гнедом Норио.

Разыгрывалось три приза.

Первый — для больших скачек, за семикратный пробег по три тысячи метров, второй — для средних, за пятикратный, и третий — для малых скачек, за троекратный.

Тамар, Дзабули, Каролина и Гвандж Апакидзе стояли у подъезда театра.

Карты Гванджа оказались спутанными этими неожиданными изменениями, и он решил ограничиться ролью зрителя.

С восторгом следили женщины, как с площади рванулись кони: караковый, цвета львиной шерсти, гнедой и огненный.

— Хайт, дурной ты этакий! — взвизгнул Гвандж Апакидзе.

— Что случилось, крестный? — испугалась Тамар.

— Разве не видишь, что у Тараша спустились полы чохи?

Тамар рассмеялась.

— Тебе смех, а это большой позор! В старое время не то что с Эмхвари, даже с каким-нибудь дворовым никогда не случилось бы такого!

Караковый, цвета львиной шерсти, гнедой и огненный летели вровень. Великолепный день, рокот толпы, из недр которой вырывались шумные возгласы восторга, все больше возбуждали всадников.

Дардиманди цвета львиной шерсти и караковый Арабиа неслись рядом, голова к голове.

Арзакан испытывал ощущение счастья от того, что скакал рядом с другом детства; ему казалось, что это тот самый маленький Тараш, с которым в далекие годы они вместе носились верхом. Точно время пошло вспять, точно возмужалые Арзакан и Тараш снова превратились в детей и снова беззаботно гонят своих коней по окумским лугам, как в те ночи, когда их радовали первые весенние всходы, темные ночи, проведенные на мельнице, возвращение домой в сумерках, теплое молоко перед сном и беспечный сон на коленях матери.

Справа и слева от них скакали коренастый Рамаз-оглы и долговязый Лакербая. Отстав на длину лошадиной шеи, Лакербая начал по абхазскому обычаю стегать жеребца справа и слева.

Абдулла Рамаз-оглы съежился в седле.

На голове у него таджикская тюбетейка. Пригнувшись к шее лошади, он щурил свои раскосые глаза. Лицо сияло задором. Он торжествовал. Его Норио шел вровень со знаменитым Дардиманди и с прославленным на всю Абхазию Арабиа.

Вдруг Тараш услышал детские крики и возгласы. И сразу вспомнил наставление Гванджа Апакидзе. Слегка наклонившись, он заложил правой рукой полы чохи за пояс. Из-за этого он чуть замешкался, и Арзакан опередил его на заячий прыжок.

Тараш припал к гриве коня, пришпорил его пятками.

Знаменитый тбилисский жеребец, задетый тем, что его обогнал герой Абхазии, рванулся и, помчавшись быстрее ветра, опередил Арабиа на олений прыжок,

«Как, опередить меня на прыжок оленя?»

Арабиа заволновался сильнее хозяина. Он больше, чем Арзакан, не выносил, чтобы кто-нибудь обгонял его.

Арзакан замахнулся плетью на своего любимца. Разгоряченный конь чуть дернулся в сторону. Воспользовавшись этим, Дардиманди поскакал к финишу по кратчайшей прямой. Гром дружных аплодисментов приветствовал финиш первого заезда.

Но не успел Дардиманди пролететь дистанционную черту, как его настиг Арабиа, отставший всего на длину лошадиной шеи.

Норио и Гунтер следовали на расстоянии лошадиного корпуса.

Арзакан и Тараш мчались почти вровень, так что аплодисменты относились к ним в равной мере.

Вспылив, Арзакан сильно хлестнул своего жеребца.

Дардиманди не привык к плети. Даже свист ее пугал коня, и поэтому, еще более разгоряченный, он опередил Арабиа на длину циновки.

Арзакан разъярился. Снова свистнула плеть. Но распаленный Дардиманди несся как бешеный, копытами выбивая искры.

Злость охватила Арзакана. Огонь соперничества, возникшего еще в детские годы, снова вспыхнул в его сердце здесь, под сенью чинаровой аллеи.

Вот маленькие Арзакан и Тараш, шаля, ластятся к груди Хатуны. Правую грудь сосал Тараш, левую Арзакан. Вдруг Тараш ухватился за левую.

— Это моя грудь! — крикнул Арзакан и шлепнул его по щеке. Избалованный кормилицей Тараш возмутился и ущипнул молочного брата за щеку. Арзакан вцепился в лицо Мисоусту, и оба заревели.

Не то же ли повторяется и сегодня?

Тараш во всем опередил Арзакана. Успев объездить весь мир, получив европейское образование, он добивается Тамар, заигрывает и с Дзабули. «Ему мало звания ученого, ему нужна еще слава мастера наездничества», — пронеслось в сознании Арзакана.

Подхлестнув Арабиа, он нагнал Дардиманди. Морда Арабиа была на одной линии с мундштуком Дардиманди. Лакербая несся вслед за ними, Абдулла Рамаз-оглы отстал на два лошадиных корпуса.

Во второй группе Джото Гвасалиа скакал последним на Цире Каца Звамбая.

Арзакану случалось несколько раз арестовывать Джото за контрабанду. Старая ненависть против Арзакана вспыхнула в душе Гвасалиа. Он пронзительно гикнул.

Кац дожидался его у поворота. Когда Гвасалиа поравнялся с ним, он выхватил у него повод, перекинул себе через шею и, гикая, пришпорил Циру. Вскоре Кац стал нагонять всадников.

В третьей группе первым скакал Малазониа. За ним Иналыпа Чичаги на белой кобыле, рядом — его молочные братья. Они стреляли из пистолетов и кричали как оглашенные, подзадоривая изможденных коней.

Последнюю группу вел Беслан Тарба. Семеро братьев Тарба подбадривали лошадей возгласами «ахахаит» и взмахами плети, распаляя чалого мерина Беслана. Решид Гечь, в красной чохе, исступленно выкрикивал что-то по-абхазски.

Неожиданно из этой группы вырвался Эдирбей Чанба на низкорослой абхазской кобыле. Стремительно перегнав пятерых всадников, он очутился рядом с Кац Звамбая.

Обоих перегнал Малазониа.

Кац оставил позади и Иналыпу Чичаги и Решида Гечь. Бросив взгляд на Эдирбея Чанба, вспомнил, как некогда обскакал его в Очамчире… Стегнул плетью Циру и догнал Малазониа.

Зычно гикнув на Циру, он пронесся мимо Рамаз-оглы. Тот пронзительно крикнул на свою лошадь по-тюркски и наверстал потерянное расстояние. Но Кац зарычал и перегнал его на прыжок горного тура.

Кац Звамбая решил побить и воспитанника, и сына. Пусть посмеют когда-нибудь назвать его стариком!

Арзакан услышал клич отца.

Изо всех сил хлестнув Арабиа, обогнал и отца и Малазониа.

В первой паре летели Арабиа и Дардиманди, узда к узде, шея к шее, голова к голове.

И в седьмой раз раздались аплодисменты.

ИСПОВЕДЬ ДВОРЯНИНА

Гвандж Апакидзе потерпел поражение. Приз больших скачек был поделен между Арзаканом и Тарашем.

А он-то думал: вот побьют Арзакана, и тот с горькой досады продаст опостылевшего ему жеребца Арлану, и достанется Арабиа Гванджу в качестве авандара — подарка, который жених подносит своему будущему тестю…

Свадьба Арлана была назначена на вечер того же дня.

Арзакан не собирался на ней присутствовать. Он и Чежиа были не в ладах с Арланом, окружившим себя сомнительными людьми и проводившим коллективизацию недозволенными методами.

Чрезмерное усердие проявлял Арлан и в борьбе с религией, не щадил религиозных памятников. Так прославил он себя сожжением пятисотлетнего дуба в Дурипши. По его распоряжению было уничтожено несколько кузниц, в которых культивировалось поклонение наковальне — апшира. Он же дал приказ снять колокола с древнейших храмов в Сванетии, Абхазии, Мегрелии.

Арлан увлек за собой зеленую молодежь. Его «революционеры колоколен» ревностно снимали колокола по всей Абхазии.

По многим вопросам Чежиа приходилось сталкиваться с Арланом. Однако с мнением Арзакана он не согласился.

Чежиа объяснил своему другу, что не поехать к Аренба Арлану в день свадьбы значило бы нанести ему оскорбление и без всякой пользы обострить отношения.

По окончании скачек народ густыми толпами повалил в Илори.

На абхазскую свадьбу приезжают не только родственники и знакомые, но и всякий, кому охота попировать и поглазеть на жениха и невесту.

По обычаю страны, именно эти незваные гости и считаются самыми желанными. «Они-то и есть настоящие гости!» — говорят абхазцы.

И все же на свадьбу никто не является без подарков.

Дело происходило в начале сплошной коллективизации. Кулачество было встревожено: прошел слух, что будут отбирать не только рогатый, но и всякий другой скот и птицу. Поэтому лихорадочно начали резать домашнюю скотину.

Еще накануне свадьбы к старой апакпдзевской усадьбе потянулись вереницы гостей, нагруженных подношениями: барашками, козами, белыми бычками. С утра отряды всадников с песнями и ружейной пальбой двинулись в Илори. Можно было подумать, что вернулись старые времена, когда толпы народа стекались в Илори на жертвоприношения святому Георгию.

Весь род Арланов прибыл на свадьбу. Так уж было заведено в Абхазии: невесту выбирает род, и род выдает девушку замуж. Род празднует свадьбу и справляет поминки.

Из Зугдиди выехало человек двести всадников. Женщины, дети и старики ехали на грузовиках и очамчирским поездом.

Для Тамар, Дзабули и Каролины Арзакан достал низкорослых мегрельских лошадок.

Скачки сильно утомили Арзакана, но от того, что Тамар была в хорошем настроении, он тоже чувствовал себя хорошо. Тамар шутила, смеялась. Настороженное ухо юноши не улавливало в тоне ее голоса ни малейшего отзвука вчерашней ссоры.

Невольно взгляд Арзакана задерживался на слегка открытой груди девушки, где сохранился след от крестика.

Арзакан удивился, что Тамар ни разу не упомянула о пропаже креста. Или догадывалась, что его подобрал Арзакан?

Разбитый от усталости Тараш Эмхвари уже не в состоянии был развлекать дам. Вышло так, что он оказался рядом с Гванджем Апакидзе.

— Ну, ребята, ускорим шаг, а то и к рассвету не поспеем в Илори, — крикнул Гвандж юношам и девушкам, увлеченным разговорами, и замахнулся плетью на свою лошадь.

Мимо мелькали ивняки, частоколы, лачуги, крытые дранью и саманом, темные ольховые рощи, деревья, перевитые хмелем и дикой виноградной лозой.

У заборов и изгородей заливались лаем собаки. Из ворот выглядывали женщины и дети.

За деревней открылись заболоченные луга, по которым рассеялись стада буйволов, облепленных тучей ворон; деловитые птицы снимали с линявших животных их зимнюю шерсть.

Вымазанные в болотной тине буйволы лениво поворачивали головы, провожая всадников глазами цвета гишера.

Неподалеку застрял в грязи украшенный цветами и зелеными гирляндами трактор. Мотор беспомощно тарахтел. Тщетно мучились с ним шофер и трактористы. Когда они дружно напирали на него плечами, трактор начинал трещать и фыркать, но одно из колес увязло слишком глубоко, и машина не двигалась с места.

Заслышав треск, Арабиа шарахнулся и понесся прямо к обрыву.

Арзакан натянул поводья, вздыбил и разом повернул жеребца.

— Погубит его, несчастного, этот жеребец! — сказал Гвандж Апакидзе Тарашу. — Он же твой молочный брат, посоветуй ему продать коня. А не то, помяни мое слово, убьет он его!

— Как мне советовать, дядя Гвандж, ведь этим конем правительство наградило его за храбрость. Никогда он не расстанется с ним! И, правду сказать, самое интересное всегда связано с риском… Носиться на лихом скакуне — это радость! А что за удовольствие трястись на смирной кляче?

— Лихой лошади нужен и лихой молодец, друг мой!

— А чем не молодец Арзакан, дядя Гвандж?

— Э-э-э! Даже странно, что это говоришь ты. Кто слышал о молодечестве Звамбая? Я в его годы десятками побивал таких молодцов.

Несправедливое унижение друга детства задело Тараша. Но из уважения к старику он не возразил ему и, недовольный, умолк.

Некоторое время ехали молча. Вдруг сзади послышалось победное «ваша!».

Гвандж обернулся.

— Смотри-ка, какие хитрецы, вот змеиное отродье! — прошипел он. — Ведь вон сколько буйволов валяется в грязи, так нет, нарочно не впрягают их. Вцепились сами в трактор и вывозят!

Тараш приостановил лошадь. Видит: Чежиа, Арзакан и несколько молодцов соскочили с лошадей, передали поводья женщинам, подобрали полы чох и шинелей и уперлись спинами в машину. С криками «ваша!» вытаскивали они ее из трясины…

— А почему, дядя Гвандж? Почему они не впрягли буйволов?

— Да потому, что боятся, как бы народ не засмеял тракторы!

Тараш невольно улыбнулся.

— Хорошо бы они сделали, если бы забрали свои чертовы машины и убрались с ними куда-нибудь подальше, — в сердцах произнес Гвандж.

— Поверь мне, голубчик, — убеждал он Тараша, — наши буйволы лучше всяких тракторов управятся с полями.

Тараш поднял на него глаза. Гвандж сидел на коне, точно влитый.

— Сколько вам лет, дядя Гвандж?

— Я никому этого не открываю.

— Отчего, дядя Гвандж?

— Старость, страх и голод становятся ощутимее, когда упоминаешь о них… Лучше не говорить, голубчик!

Опять поехали молча. Слышны были только отдаленный топот и фырканье коней. Порой доносился издалека вой шакалов.

— Видно, много шакалов в этих местах? Старик не ответил.

— Вы не ходите на охоту, дядя Гвандж? — снова спросил Тараш.

— Как не охочусь? Дай бог и тебе и моему Отару столько лет жизни, сколько кабанов, оленей и медведей затравил я на своем веку. Теперь, конечно, не то.

Отсюда до Адлера — километров триста. Не счесть, сколько раз проезжал я по этой местности, охотясь. Видишь, направо мандариновые сады, — раньше там все было покрыто лесом.

А трясины колхидские, а поля Джугеджиани! Вот где была охота!

Сейчас повсюду — совхозы, плантации! Железная дорога, тракторы и автомобили распугали лесного зверя. Наши отцы и деды были поумнее нас с тобой.

Наверное, и ты слыхал, что в старину лесов и болот с умыслом не трогали. А почему? Чтобы отгородиться от нападающего врага, чтобы его заела здешняя лихорадка. Когда соседи, бывало, посылали к нам послов для переговоров, их водили по этим болотам.

От Анаклии до Зугдиди — не более двадцати километров, а послов водили целых пять дней, оставляя ночевать в открытых шатрах, чтобы их посильнее искусали комары. Комары тут водились такие хвостатые, — что твоя саранча… А теперь повсюду дороги, и каждый на перекрестке выставляет свой зад.

Тогда болота и горы были для нашей страны самыми крепкими и неприступными крепостями. В этих непроходимых топях застревали целые стада оленей.

— А медведь тоже водился здесь, дядя Гвандж?

— Медведей и волков было больше, чем зайцев.

— Скажи-ка, дядя Гвандж… — начал Тараш, но в это время заметил у дороги одинокий дворик с низеньким плетнем. В глубине двора к столбику был привязан буйволенок. Он упал и, запутавшись в привязи, беспомощно барахтался.

Тараш соскочил с лошади, попросил Гванджа подержать повод и ловким прыжком перескочил через плетень. Буйволенок, по-видимому, только недавно оторванный от материнских сосцов, лежал на земле обессиленный. Лежал, слабо шевелясь, точно ожидал помощи, и своими прекрасными, как у лани, глазами глядел на Тараша.

Тараш обнял его нежную шею, развязал веревку. Потом приподнял маленькие ножки с гишеровыми копытцами, распустил петли и поставил буйволенка на ноги.

Малыш качнулся, замычал беспомощно и протяжно, попытался шагнуть, но передние ноги изменили ему, и он снова опустился на колени.

Тараш терпеливо помог ему встать, потрепал ему на прощанье яичко, словно говоря: «Ты же мужчина, такая слабость не к лицу тебе!»

Поехали дальше.

— А ты на медведя не охотился? — спросил Гвандж Тараша.

— Из засады, в Джвари.

— А в горах?

— В горах избегал.

— Чего же ты боялся?

— Говорят, он очень свиреп в горах.

— Не верь, голубчик. Я старый охотник, не чета тем, что развелись за последнее время. Я в Верхней Сванетии рос. Ловил медведя на капкан, поднимал его из берлоги, с гончими ходил на него в чащу, с псарями — напрямик, чуть ли не врукопашную. Если охотился за ним, идя в гору, спускал его вниз.

Кроме гепарда и льва, всякий зверь боится человека. Кабан не посмеет на тебя напасть, хоть стань ты ему поперек пути. Это верно, а все остальное — басни новоиспеченных охотников.

Вот послушай, что я расскажу тебе. Только не выдавай меня. Впрочем, если и выдашь, что они еще могут мне сделать? Недавно приходила комиссия, описала дом, — под больницу, говорят, берем.

«Дайте, говорю, хоть неделю сроку, — дочь выдаю замуж». Ну, отстали…

Несколько верховых, скакавших галопом, обогнали Гванджа и Тараша.

Гвандж переждал, пока они проедут, потом продолжал рассказ.

— Усадьба, которую ты увидишь сегодня ночью, принадлежала моим предкам. Мой дед Теймураз был женат на илорской дворянке.

Еще сохранились развалины крепости, в которой жил Теймураз. Он был знаменитый пират и охотник и вел торговлю пленными.

Этот несчастный Лукайя, который живет у Тариэла Шервашидзе, тоже был отбит моим дедом у турок и потом выкуплен Тариэлом.

Крепость была полна дворовых и рабов. Со всех сторон доставляли сюда гурийских, имеретинских, мегрельских красавиц. Днем мой дед преграждал путь вооруженным и безоружным, а ночью нападал на лодки и корабли и грабил их.

Мы живем, голубчик, в такое время, когда каждый должен исповедаться в своих собственных и в отцовских грехах. Конечно, проку от этого мало, но все же утешительно излить душу. Исповедуешься — и точно ржавчину с души снимешь.

Так вот… Я был в ту пору еще безусым юношей. На собственной яхте прибыл в Очамчире какой-то богатый голландский купец. Сопровождали его двадцать четыре молодца, вооруженные до зубов, молодая жена, три сестры, несколько слуг и переводчик.

Ты, наверное, слыхал о том, как русские и грузины у Сухуми разбили турок? Большинство абхазцев тогда снялись с мест, подожгли свои дворы, предали огню всю Абхазию. Да, сами же абхазцы! Во мне тоже есть немного абхазской крови — от бабки моей.

Некоторым беглецам удалось покинуть страну, а кто не смог уехать, — разбрелись по горам и лесам. Грабили без удержу. Ни стару, ни младу не давали спуску. Вот какое было время! Понятно, что все дивились, как этот отчаянный купец отважился приехать к нам. Потом выяснилось, что он решил развести под Очамчире какие-то плантации. А в Очамчире расположены имения моего отца.

Ну, стали торговаться… Знаешь ведь, наше дворянство только и мечтало, что о распродаже своих земель. Первому встречному кланялись в ноги, лишь бы сбыть землю… Мы превратили нашу страну в бойкую лавочку, где иностранцы торговали с куда большим барышом, чем мы. Каждый старался опередить соседа и распродать что только можно.

А наше гостеприимство! Я думаю, гостеприимство наше не что иное, как пережиток рабства.

Ну вот, приехал, стало быть, иностранный гость. Отец послал в Гали гонца, вызвал Хвичия, Гвичия, Алания, Киутов. Всполошились также илорские дворяне: «Может быть, — думают, — и нам удастся кое-что сбыть…» Всегда я недолюбливал этих иностранцев. Я немного знаком с историей; начиная с аргонавтов, все они наезжали к нам только для того, чтобы пограбить. Так и норовили, как бы подешевле купить, урвать, выудить, что возможно и невозможно.

Конечно, и ты читал в истории, что по эту сторону Индии не было страны богаче, чем наша.

Но, видно, наши предки были такие же моты, как и мы, грешные; многое было расхищено, но немало было и раздарено, роздано в приданое.

Попалась мне как-то в руки книжка. Господи! Ну и мотовство! Понадавали же наши сумасбродные цари приданого всем этим багратионовским девицам, приглянувшимся византийцам!

Да… Так я начал с этого окаянного голландца. Понятно, мы не могли ударить в грязь лицом по части гостеприимства… Широко принял его мой покойный отец… Дорогу всадникам преградил небольшой ров. Перемахнув через него, Гвандж продолжал:

— На вертелах жарились целые бычки, в котлах варились молочные телки… Охоту устроили — какой свет не видывал! Двести всадников вошли в илорский лес. Такая пальба поднялась — ну, точно война!

Штуцер тогда только что был изобретен. У спутников этого голландца были новенькие штуцера, красивые, как игрушки. Да что штуцера! Сильнее штуцеров полонила мое сердце жена голландца. Звали ее Ванстер. Знаешь, какого цвета были у нее волосы? У наших не бывает таких. Как первый ус, что выпускает початок кукурузы, — такие же блестящие, золотистые!

Спешились в чаще леса, под большим дубом. Ванстер устала от скачки. Я помог ей сойти с лошади. О-о, какое я испытал блаженство, когда она обняла меня рукой за шею и оперлась о мое плечо, чтобы спрыгнуть. Казалось мне, сама богоматерь сошла с неба и повисла у меня на шее…

Усадил я ее на дубовый пень. Отступил на несколько шагов и стал разглядывать. Из-под платья виднелась белая батистовая юбка с узорными вырезами вроде цветка ромашки… Ну, тут я окончательно потерял голову и сказал сам себе: «Если эта женщина не будет моей, — утоплюсь в море, как в этом году Гудза Маршаниа утопился из-за Джаханы Шервашидзе!»

Стали аукать, сзывать псарей. Подскакали Гвичия, Хвичия, Алания и Киуты и торжественно начали подносить Ванстер только что подстреленных газелей, ланей, оленей, фазанов, кабанов. Точно царица, восседала под дубом эта удивительная женщина и милостиво дарила улыбки подносившим.

Как увидел я это, взыграло во мне ретивое! Ведь и я немало дичи и зверя настрелял в этот день. Однако не поднес ей в дар. Потому что всегда держался мнения: «Если хочешь завоевать сердце женщины, не балуй ее слишком своим вниманием».

Но вот голландка заявила:

— Принесите мне живого кабана!

Не подумай, что это охотничий рассказ. Я действительно поймал живого кабана. Не все, конечно, было так, как писали об этом в европейских газетах; если верить их россказням, меня этот купец даже благодарил, хотя бедняге совсем не за что было благодарить. Писали обо мне, будто я голыми руками захватил живого кабана. Вот как обманывают газетные писаки весь свет, милый ты мой! Тогда я понял, сколько бывает всякого сочинительства в газетах. У меня они, эти старые газеты, до сих пор хранятся, — покажу, если напомнишь.

Всадники переезжали речку. Оба на время замолчали. Тараш был погружен в свои думы. Гвандж вскоре очнулся — от брызг, взлетавших из-под ног коней.

— Да… «Подайте мне живого кабана!» — заладила иностранка. Я всполошился. Когда любишь женщину, даже слепое выполнение ее капризов — для тебя счастье! Засуетился я, хоть и не слыхал никогда, чтобы кому-нибудь удавалось изловить кабана живьем.

Еще не все наши люди вернулись с гона. Отец приказал мне: «Садись на лошадь, созови псарей!» Я вскочил в седло и, трубя в рог, углубился в лес.

Вдруг вижу — заблудился. Перестал трубить и осторожно поехал вдоль ущелья.

Смотрю, несется прямо на меня огромный кабан!

Не знаю, огонь ли молодости или любовь к Ванстер увлекли меня, но я мигом соскочил с коня и, когда кабан поравнялся со мной, выхватил кинжал. По обе стороны ущелья тянулся густой лес, поэтому кабан шел прямо на меня. Испуганная лошадь шарахнулась в сторону. Кабан проскочил меж ее ног, и потому мне не удалось его заколоть. Я вновь вскочил на коня и погнался за ним. Вскоре показались псари и гончие и тоже погнались за зверем. На наше счастье, в одном месте путь преградила громадная сосна, поваленная бурей. Выбившийся из сил кабан, очевидно, не смог перепрыгнуть через дерево и решил проскочить под ним. Но застрял и отчаянно заревел. Тотчас же на него накинулись борзые собаки и стали хватать его за ляжки.

Спрыгнув с лошади, я схватил кабана за задние ноги. Псари связали ему веревкой рыло, вытащили из-под дерева, скрутили ноги и, просунув между ними дубинку, понесли. Такой был огромный, — четыре человека с трудом тащили!

Я умышленно отстал. Всегда выгодней, чтобы о твоем подвиге рассказали другие. Псари тотчас же разнесли весть: «Кабана изловил князь Гвандж Апакидзе, и притом голыми руками». Это и нужно было для моего торжества.

Тогда-то и улыбнулась мне Ванстер, и мне показалось, что передо мною распахнулись двери неба. В жизни не забуду этой улыбки!

«Послушай, правда ли, что ты первый схватил его?» — с лукавой улыбкой спросил меня отец.

«Клянусь светом Илори, прямо за ноги схватил!» Тогда я был еще верующим и никогда не лгал. Гвандж замолчал.

— Ну, что же дальше, дядя Гвандж? Ты не кончил рассказа о Ванстер, — улыбаясь, сказал Тараш.

— Эх, стоит ли, мой друг? Если взять все злоключения моей жизни, то и в толстую книгу их не уместишь. К тому же… К тому же и живой кабан мне не помог.

Это была единственная женщина, которая до безумия увлекла меня и чуть не погубила.

Долго я увивался около нее, но что можно сделать при такой многочисленной свите? Женщина, друг мой, — это случай!

Что дальше? А дальше случилось, что эта ясноокая голландка приучила меня ловить кефаль.

— Как это… кефаль, дядя Гвандж?

— Ты, голубчик, не знаешь, как ловят у нас кефаль? В лунную ночь садимся в две лодки. Между лодками на веревках натянута циновка. В руках у нас трезубцы. Плывет себе кефаль в такую лунную ночь и вдруг натыкается на тень циновки… Подскочит, несчастная, чтобы перепрыгнуть через страшное видение, и сама падает на циновку…

— Но при чем тут прекрасная голландка?

— Сейчас узнаешь.

Со мной отправились трое сыновей кормилицы, трое дядей, семеро двоюродных братьев из Илори. Пообещал я им счастья, удачи…

Было это в субботу. Голландский купец отчалил на своей яхте из Очамчире. Мы выплыли на ловлю кефали в открытое море. Как только показалась яхта, я поплыл к ней. Успел только заметить: стоит моя царица на палубе в белом, как снег, платье, — ну, прямо хахульская богородица!

Я плыву на спине, голова повязана башлыком, и вдруг как закричу отчаянно:

— Помогите! Спасите меня, смельчаки!

Яхта остановила бег. Меня подняли по трапу. Тем временем и молодцы мои, подплыв к яхте, вскарабкались по трапу, выхватили кинжалы и заставили всех поднять руки.

Никогда не устану я славить кинжал. Никогда! Если на тебя набросится человек с кинжалом наголо, тогда не то что револьвер, а будь даже пушка при тебе, и та не поможет, голубчик!

Мужчин мы связали. Я подхватил Ванстер, а остальных женщин поделили меж собой мои двенадцать удальцов. Помнишь, как делали монгольские завоеватели? Связывали мужчин крепко-накрепко веревкой, клали на них сверху доски и сами тешились с их женами…

Я совсем охмелел, заставил одного из Кнутов бросить под полку каюты этого голландца с отвислой челюстью. Потом схватил прекрасную даму и… Если в этом проклятом мире есть где-нибудь рай, то я в первый раз почувствовал, что нашел его! Кажется, в первый раз и в последний…

Ты еще молод, голубчик! Вспомнишь мои слова позже. Только раз в жизни дается такая женщина, но по безрассудству ли молодости или по несчастью ускользает из рук. И потом вся твоя жизнь превращазтся в воспоминание, в сожаление о ней…

Потом мы заставили их открыть сундуки и оставили в чем мать родила. Штуцера, ясно, забрали с собой. Один из них до сих пор валяется у меня дома. До двухсот вепрей настрелял я этим штуцером, — так закончил свое повествование Гвандж Апакидзе.

Показались очертания Илори. Черной громадой вознесся он в сапфировом небе. Сухие ветви гигантских лип казались скелетами громадных драконов, повисших над морем вниз головой.

Тараш с восхищением глядел на Илорский храм.

— Он тоже был отчаянный абрек, — заметил Гвандж.

— Кто «он»? — спросил Тараш.

— Святой Георгий Илорский.

— Как это — абрек?

— Святой Георгий Илорский был могучий феодал, прославившийся на всю Абхазию и Мегрелию. Люди и сегодня еще приходят поклониться ему… Видишь, вон там — арбы, лошади и палатки, разбитые под липами? И козлята, которых только что привезли молящиеся… Большевики приспособили бога по-своему. Они отправляют козлят в Очамчире и кормят ими беспризорных детей.

Наше время убедило меня: человек посильнее господа бога!

Святой Георгий Илорский всю Грузию держал в страхе… Тысячи, десятки тысяч молящихся падали пред ним ниц, ползали на коленях. Он расхищал стада по всей Мегрелии и Абхазии, этот кровожадный, гневный господарь страны. Он был не только громовержцем, но и быкокрадом, и беспощадным мстителем… Я думаю, в наши дни совсем несправедливо грехи церкви вешают на шею одним только попам.

Мерчули были церковными дворянами в Илори. Мерчули и наша семья. Каждый год двадцать второго апреля, накануне праздника, мы пригоняли быка из самого глухого уголка Грузии, — глухого, чтобы никто не опознал быка, приведенного нами для святого Георгия… Быка купали в море и обсыпали песком. Выходил к народу кликуша и красноречиво доказывал, что быка вывел из моря сам святой…

Есть и на моей совести один грех. Приехал в Илори какой-то лаз и брякнул: «Если святой Георгий вправду святой, пусть украдет моего белого быка, уведенного турками, и доставит сюда, — только тогда поверю в него».

Народ — что дитя. Если раззадоришь, он так же легко поверит в чудо, как и отвернется от него, когда отрезвится…

Дворяне из Мерчули, прислуживавшие при ризнице, всполошились. Напоили лаза, вызнали все приметы быка. Оказалось: его бык не имеет никаких отметин. Как раз такой бык и был привезен из Сванетии. Лаз, как увидел быка, так и грохнулся наземь в благоговейном страхе. Но на второй день праздника начал ворчать: «У моего, мол, быка ухо подрезанное». Тут судьба его и решилась. В ту же ночь мы схватили лаза и крепко завязали ему рог башлыком. Больше его не видели ни у нас, ни у него на родине…

Приходится сознаться: большевики выпотрошили нутро человеческое, вытащили на солнышко белое и черное, сразу показали — кто баба, а кто молодец! Они стащили шутовской наряд с лукавых богов, с хвастливых вояк, с завравшихся попов и с пустомелей-патриотов.

В этой церкви до сих пор хранится большущий лук святого Георгия. Кто подсчитает, сколько миллионов народа проведено под ним илорскими пономарями! Так провели большевики под луком все население.

Это полезно, голубчик, но для меня слишком поздно. Меня уж смерть проведет под своим луком.

Тараш оглянулся по сторонам. Его взор поймал чью-то карликовую тень. Тараш остановил коня.

— Ты как сюда попал, Лукайя?

— Со своими приехал.

— С кем же?

— С окумцами.

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Впереди отряда, в котором до вступления в Илори находились Арзакан и Дзабули, ехала Тамар Шервашидзе.

По абхазским обычаям не подобает женщине водительствовать всадниками, — она должна ехать за мужчиной. Но в шервашидзевском кругу грузинские традиции всегда брали верх над староабхазским адатом. И поэтому Тамар находила вполне естественным ехать впереди.

Ей еще не приходилось путешествовать верхом. В те годы, когда мать и бабушка в сопровождении свиты из лучших наездников отправлялись на свадьбу или поминки, девочка была еще в колыбели. Однако Тамар превосходно управляла своей довольно пылкой лошадкой. Верховая езда доставляла ей громадное удовольствие. Она то и дело обгоняла спутников, шутливо состязаясь с Арзаканом.

— Почему же ты до сих пор не говорила, что так любишь верховую езду? — спросил он.

— Разве жизнь так устроена, чтобы исполнялись все наши желания?

— Надо именно так ее устраивать, чтобы они исполнялись легко.

— Куда бы это нас завело?

Некоторое время они молчали, прислушиваясь к беседе Дзабули с Каролиной.

Дзабули чувствовала себя очень неловко в своем коротком платье, то и дело приходилось ей одергивать юбку. Да и с лошадью она плохо справлялась.

Дзабули жаловалась:

— Никогда больше не поеду верхом!

А Каролина была очень довольна поездкой. Она только жалела, что не оделась в спортивный костюм Херипса, чтобы ехать по-мужски.

— Скажи, поедешь в Окуми, если я достану хорошую лошадь? — обратился Арзакан к Тамар.

— Смотря по тому, что ты подразумеваешь под хорошей лошадью. Вдруг она окажется вроде Арабиа или Дардиманди? Мне же не сладить с ней. А вот на такой, как эта, — пожалуй…

Упоминание о Дардиманди вызвало в памяти Арзакана образ Тараша. Он почувствовал признательность к Тамар за то, что она не назвала его.

Немного помолчав, он сказал:

— Такую именно и приведу.

— ???

— Ну да, из Окуми.

— Чья же она?

— Мачагвы Эшба… Я попрошу одолжить ее для тебя.

На этом и порешили.

— Пятнадцатого августа я думаю поехать в Тбилиси… Если достанешь лошадь днем раньше, непременно съезжу в Окуми, — пообещала Тамар.

— Мне тоже надо ехать в Тбилиси, чтобы представить в институт документы.

— Вот и прекрасно. Тараш Эмхвари, кажется, тоже едет… Все вместе и отправимся.

«Едет Тараш!» Это известие кольнуло Арзакана. Но он смолчал и только неожиданно стегнул своего ни в чем не повинного жеребца.

Тамар не хотела угомониться.

— Давай догоним Тараша и Гванджа, пока они не успели доехать до Илори, — и, не дожидаясь его ответа, хлестнула лошадь и помчалась вперед.

Щадя девушку, Арзакан крепко натягивал поводья, чтобы сдержать своего Арабиа.

Каролина и Дзабули отставали. То у кого-то из них сползало седло, то надо было укоротить стремя… Тамар же спешила. Ей хотелось догнать Тараша, потягаться с ним.

Арзакану было неудобно оставлять Каролину и Дзабули одних с чужими людьми, но Тамар расшалилась; заливалась смехом и беспрерывно подгоняла свою и без того горячую лошадь.

На горизонте вырисовывался купол Илори.

Тихая грусть охватила Арзакана. Всю дорогу он разговаривал только с Тамар, нарочно придерживал Арабиа, чтобы быть с ней наедине, чтобы одному слышать ее голос, одному сопровождать и охранять ее. Он был счастлив, видя ее оживленной, забыл усталость, хотя скачки сильно его утомили.

«Так свойственно каждой женщине: сначала опоит тебя сладким нектаром, потом неожиданно отравит нектар горечью яда», — мелькнуло в голове у Арзакана, и в тот же миг он услышал голос Тамар.

Он вгляделся в чернеющий купол колокольни.

У него невольно вырвалось:

— Крест еще не снят!

Несмотря на темноту, крест был хорошо виден на фоне усыпанного звездами неба.

Но едва Арзакан произнес слово «крест», как Тамар схватилась за грудь.

— Боже мой! — воскликнула она и уронила повод. Арзакан понял, что только сейчас Тамар обнаружила потерю. Ее горестный возглас причинил ему острую боль. При свете луны он силился рассмотреть лицо огорченной девушки, готовой расплакаться, как ребенок. Он даже заметил, как у нее дрожал подбородок.

Арзакан уже готов был сказать, что крест не потерян и он может сейчас же достать его из кармапа, — лишь бы она вновь развеселилась. Но в это время подъехали Дзабули и Каролина и засыпали Тамар вопросами.

Каролина успокаивала расстроенную золовку.

— Ну, куда мог пропасть крест? Наверное, Даша, убирая постель, нашла его и спрятала. Зачем Даше твой крест?.. Сколько лет она у нас служит и никогда ничего не брала.

Тамар немного успокоилась. Но дальше ехали молча, веселые разговоры прекратились. Все понимали, что означало для Тамар потерять крест, подаренный ей матерью на смертном одре.

Во дворе илорской усадьбы Апакидзе шумел народ.

Молочные братья, свояки, соседи и молодые Мерчули, заложив за пояс полы чохи, деловито хлопотали на кухне, которая едва их вмещала.

В старинных торнях[16] пылали раскаленные угли, в пяти местах горели костры. На вертелах жарились быки молочные телки; отдельно готовили индеек, поросят, цыплят.

Густой жир, стекая в огонь, шипел, распространяя едкий запах. Неподалеку, на чурбанах, сидели старики в башлыках, наблюдая за работой молодежи; бородачи вспоминали старое время, рассказывали о давнишних пирах, о былых забавах.

За липами был устроен шатер-«сепа», рассчитанный по крайней мере на пятьсот человек. Дежурные из молодежи суетливо сновали здесь и там, стараясь напоследок услужить славному хлебосолу Гванджу Апакидзе.

Но не только пышная свадьба справлялась здесь. Это было и последнее «прости» стариков уходящему прошлому, прощанье со старой апакидзевской семьей.

Старики сидели насупясь; кто курил трубку, кто набивал или чистил ее, постукивая о носок своей мягкой обуви.

Вокруг костров сидели пожилые гости; были среди них и такие, что приехали покутить, пображничать;

«Коллектив идет! Даешь гулять!»

Кулаки из отдаленных деревень понавезли птицы и скота на убой. Это было в ту пору, когда кулаки беспощадно истребляли свой крупный и мелкий скот.

Большая группа молодежи поджидала гостей у въезда в усадьбу, чтобы, подскочив, учтиво подержать старшим стремя или повод. В Грузии, если старший собирается сесть на коня или соскочить с него, — будь поблизости хоть сорок молодцов, все сорок подбегут к нему.

Молодые абхазцы, услуживая гостям секретаря райкома Арлана, выказывали этим свое уважение к нему.

Под кукурузниками, у заборов, у каждого кола, столба, крюка, у чуланов и погреба, у старых соколятников и псарен были привязаны лошади. Лошади стояли на привязи и у огородного тына, у частокола фруктового сада, у придорожного ивняка.

Звонкий смех женщин, доносившийся из кухни, гомон детей, ржанье лошадей, лай вспугнутых соседских собак наполняли двор. Абхазцам несвойственно шуметь на сборищах. Но здесь сошлись не только абхазцы, прибыли жители отдаленнейших деревень Мегрелии, и около двенадцати человек тбилисцев, в том числе семь трактористов и шоферов — охотники попользоваться хлебосольством.

Тбилисцы хвастались: «Так напоим мегрелов, что они покатятся из-за стола, как шары».

Апакидзе и Мерчули, Аланиа и Арланы, Малазониа и Мааны, Хвичиа и Гвичиа, Киуты и Тарба, молочные братья Гванджа и его детей не успевали управляться со встречей все прибывающих гостей. Приветствовали их, провожали по лестнице в дом, усаживали с бесконечными «пожалуйте» и «садитесь», с вежливыми расспросами о здоровье их самих и членов их семей.

Фигура Лукайя Лабахуа маячила в сумерках.

Он опасливо сторонился молодых, беспокойно сновал по двору, старался устроиться поближе к старикам. Но старики не обращали на него внимания, и Лукайя метался в эту лунную ночь, как старый нетопырь, застигнутый врасплох новым временем.

Никто не просил его пожаловать, сесть поудобнее, никто не подумал справиться о его здоровье. Лукайя дичился всех. И чем больше разрасталось сборище, тем сильнее чувствовал он свое одиночество.

Парни стали поддразнивать Лукайя и заманили его в винный погреб, говоря: «Тебя зовет Тараш». Они знали, с каким благоговением относится старик к Тарашу.

Стали предлагать ему вино.

— Не пью я, капли в рот не беру.

— Как это «не пью»? Зачем же пришел на свадьбу, если не пьешь? Верно, с недобрыми намерениями явился ты сюда, хочешь несчастья новобрачным!

Взяв в руки кусок хлеба, памятью матери клялся Лукайя в преданности апакидзевской семье.

— Милостью Илори клянусь, не пью я.

— Милостью Илори? Ха-ха-ха! — гоготали парни. — Где же твой Илори? Твой знаменитый быкокрад, твой Георгий давно сбежал. Мы уже и крест сняли. Скоро и образа отправим в Тбилиси в музей.

Хотя Лукайя Лабахуа не знал, что такое музей, тем не менее у него подкосились колени и, потеряв силы, он опустился на землю.

Тогда парни приставили к его рту огромный рог.

Сильно сопротивлялся Лукайя этому первому рогу (ни хмеля, ни близости женщины не знал в своей жизни старик), но второй и третий он осушил уже без особых настояний и упрашиваний.

Потом долго кружил по двору Лабахуа, пока не набрел на Тамар, сидевшую под чинарой; там же были Дзабули, Каролина, Арзакан и Тараш Эмхвари. Уединившись, они беседовали о сегодняшних скачках, говорили о том, что судьи были пристрастны: на средних скачках первенство по-настоящему взял Кац Звамбая, между тем приз дали Малазониа; победу на малых скачках, вместо Абдуллы Рамаз-оглы, присудили Лакербая…

Тараш Эмхвари сидел рядом с Тамар. Он раньше других заметил Лукайя, сиротливо переминавшегося около девушки. Тараш достал папиросу.

— Нет ли у тебя огня? — обратился он к Лукайя, хотя у него в кармане были спички.

— Огня? Нет, но пойдем туда, — ответил Лукайя, указывая пальцем на пылавший под липами костер. Старик еле ворочал языком, ноги у него ходили ходуном.

Под чинарами и липами шумела молодежь. Лукайя хотел проскользнуть мимо незамеченным. Но все же, обойдя Тараша, приблизился к костру, взял горящий уголь и поднес его Тарашу.

Рука Лукайя дрожала, от него несло винным перегаром. Тараш понял, что старика напоили парни. Поблагодарив, он взял его за руку повыше локтя, провел через весь двор и направился с ним к уединенной крепости.

Старая феодальная башня у приморья была наполовину разрушена. Южная и восточная стены еще сохранили зубчатые бастионы. На западной полуразвалившейся стене, между плитами, разрослись инжирное дерево и орешник.

Невдалеке от основных строений крепости поднималась круглая вышка без всяких признаков бойниц, дверей или отверстий потайного хода. Круглая башенная площадка была плоская и тоже заросла кустарником.

Устав от скачек, верховой езды и праздничной суматохи, Тараш Эмхвари присел отдохнуть. Прислонившись к стволу дикого инжира, он с истомой потянулся и погрузился в созерцание моря, осеребренного луной.

Море безмятежно дремало. Казалось, не море, а голубые поля разметали пушистые всходы. На западе неподвижно, подобные крылатым херувимам, повисли в воздухе облака. Ближе к югу разворачивалось белоснежное курчавое облако, прозрачное и легкое, все пронизанное лунным сияннем.

К северу — мостом от моря к небу перекинулась двукрылая, с человечьей головой туча. Словно сатана с раскосыми крыльями повис между небом и землей.

И небо, и море дремали. Вдали сверкала Венера — звезда пастухов и быкокрадов. Блестевшая, как расплавленное золото, луна обливала молочным светом сонную морскую гладь.

— Сколько лет этой крепости, Лукайя?

Лукайя прикорнул на корточках у края башни, положив локти на колени и подперев ладонями лицо. Крохотным и странным казалось в лунном свете его сморщенное лицо, точно седоволосый старик превратился в малое дитя; скорее на лешего, чем на человека, был он сейчас похож, скорее на привидение, чем на живое существо. Он смотрел на море, весь уйдя в свои думы.

— Как? О чем ты, шуригэ?[17] — вежливо переспросил он.

— Я спрашиваю, Лукайя, каких времен будет эта крепость? — крикнул ему в ухо Тараш, точно Лукайя был не пьян, а глух.

— Эта башня, шуригэ, верно, так же стара, как вон та луна. Здесь была продана моя мать. Я сам был с ноготок, когда меня взяли отсюда, шуригэ.

Тараш молчал.

«В самом деле, кто только не перебывал в этой башне, — думал он. — Должно быть, здесь побывали и древние греки, и Язон со своими аргонавтами. Должно быть, некогда ею владели лазы, а потом византийцы, венецианцы, турки. Кто знает, сколько народов бороздили эти воды своими остроносыми кораблями!»

Растянувшись на башенной площадке и скрестив на груди руки, Тараш смотрел на небо, на море, на Лукайя Лабахуа. Ничто не тревожило его. Только бы подольше поваляться на этом сыром и ароматном ложе. Покрывшаяся росой трава и полевые цветы сверкали алмазными сережками.

Вновь охватила его жалость к одинокому старику.

Он спросил:

— Бывал ли ты в Илори?

— Бывал ли я в Илори? Целых семь лет был там пономарем. Мой господин Тариэл Шервашидзе ведь здесь служил, пока стал протоиереем. Кто знает, сколько тысяч человек перешло через мою спину во время праздника святого Георгия!

— Как это «перешло»? Что ты говоришь, Лукайя?

— Что я говорю, шуригэ? Я же был тогда посвящен Илори. Растянусь, бывало, ничком у входа в церковь, и всякий — стар и млад — шагал через меня, чтобы войти в храм.

Тараш знал, что этот обряд входил в культ святого Георгия. Он выспрашивал Лукайя, чтобы понять, как старик относится к этому теперь, в наши дни.

— Верующий не чувствует боли, если он посвятил себя богу, шуригэ. А что до моей жизни, — всяк мне спину топтал, и большой и малый! — отвечал Лукайя.

Тараш задумался.

«В самом деле, какой садизм лежит в основе тех мук, которых требует от верующих бог! — думал Тараш. — И почему эти страдания раба святого Георгия должны быть залогом спасения миллионов людей?»

Он задумался о том, какими путями христианство пришло к культу кровопролития, и мысли его неслись одна за другой, как устремляются друг за другом пчелы, когда матка вылетает из улья.

— Я расскажу тебе одну притчу, шуригэ! — вдруг сказал Лукайя.

Тараш удивился. Никогда еще не доводилось ему слышать от Лукайя связного рассказа. Приоткрыв глаза, взглянул на старика.

В эту лунную ночь старик казался преображенным. Тараш не шелохнулся. Лукайя говорил! Вот его сказ в моей передаче:

«Двенадцать мужей стояли под высоким-превысоким деревом.

Одиннадцать из них были слепы. А двенадцатый — тот, который зрячий, — заметил: на верхушке дерева сидит голубая птица в чудесном оперении. Благостна была для созерцания та птица. Но остальные одиннадцать не видели красы ее. Обуяло зрячего желание завладеть той птицей, но вот беда — хром был он от рождения, а дерево высокое, ствол трудный для хватки, и лестницы нет нигде поблизости, чтобы приставить ее к дереву.

Тогда хромой стал убеждать слепых стать на плечи друг другу, чтобы на плечах одиннадцатого добраться ему самому до птицы.

И когда, поставив человека на человека, зрячий стал на верхнего одиннадцатого, вдруг первый, тот, который стоял на земле, не пожелал держать на себе тяжесть одиннадцати душ, нарочно свалился, и рухнула вся живая лестница.

Промахнулся зрячий, не успел схватить диковинную птицу, улетела она».

— К чему этот сказ, Лукайя?

— Так, про себя сказываю, шуригэ.

Вдруг небо, преобразившись, изменилось в цвете. Еще гуще почернела повисшая на севере мрачная туча. Безмолвно лежал Тараш и смотрел, как в изумруд неба и моря незаметно вливались темные краски.

Куда пропало море?

Моря уже не было.

И вспомнились Тарашу слова Апокалипсиса: «И миновала прежняя земля, и моря уже нет».

ТУРЬИ РОГИ

Пиршество уже началось, когда вошел Тараш в сепа. Перед тем он уговорился с Лукайя, что тот войдет вместе с ним и сядет рядом. Однако, обернувшись, он не увидел старика.

Тараш занял место между Тамар и Каролиной. По левую сторону Тамар сидела Дзабули, рядом с Дзабули — Арзакан.

Увидев Тараша Эмхвари, многие вскочили с мест. Чежиа только поднял брови и покосился на него неприязненным взглядом.

Тамадой восседал сам Гвандж Апакидзе. Его уста источали мед.

— Из него мог бы выйти настоящий трибун, если бы он вовремя позаботился об этом, — шепнул Каролине Тараш. — Подобный тип дипломата и оратора восходит еще к временам колхидского царя Маласа.

В самом деле, Гвандж Апакидзе ораторствовал с редким искусством, проявляя много такта и учтивости.

Шардин Алшибая по поручению тамады резал телячью ляжку. Делал он это с явным неудовольствием и вообще был сильно не в духе. (Так случалось с ним всякий раз, когда его не выбирали тамадой.)

Арзакан развлекал и угощал Дзабули.

Тамар была грустна, улыбалась через силу. Она мало ела, еще меньше говорила.

Тараш приметил: если маленькие, совсем маленькие усики и легкий пушок на щеках Тамар становятся более заметными, значит, она чем-то расстроена.

Он обвел глазами женщин.

Несколько поодаль от Тараша сидела дочь Маршаниа, белокурая красавица. Она напоминала Тарашу лучезарных итальянских мадонн, только синева ее глаз была несколько отлична от того лазурного сияния, которое исходит из глаз женщин Ломбардии.

В конце стола он заприметил миловидную мегрелку с высокой грудью, узкими глазами и округлыми плечами.

Среди прислуживающей молодежи блистали три девушки. Они были одеты очень просто. Старшая из них, с миндалевидными глазами, положила правую руку на плечо подруги. Эта рука не носила следов ухода, но она была не менее прекрасна, чем у мадонн Джотто и Рафаэля.

Нежное лицо ее полногрудой подруги слегка портили веснушки.

У почетного места, за тамадой, стояла младшая дочь Гванджа Апакидзе, Зесна, с кувшинчиком красного вина. Лицо ее имело желтоватый оттенок (что нередко встречается в субтропических странах), подбородок слегка раздвоен. Она напоминала плодородную кахетинскую осень, когда созревает виноград и с шумным бульканьем льется из чанов сладкий и густой сок.

В конце стола суетились еще четыре девушки. По общей всем им стройности, широкому разрезу глаз и изогнутым бровям нетрудно было догадаться об их родстве. У самой высокой на лбу и на щеках были родинки, придававшие ей особую прелесть.

— Они похожи на ангелов с фресок Убиси, — заметил Тараш.

Каролина тотчас же осведомилась, кто они. Девушки были из рода Кардава. Но больше, чем девушки, Тараша поразили юноши.

Не отрываясь, он смотрел на одного из них, семнадцатилетнего мегрела исключительно красивой наружности.

— Не правда ли, настоящий Иосиф Прекрасный? — спросил Тараш Каролину.

Юноша проворно сновал вокруг стола, исполняя приказания тамады, с учтивостью откликаясь на малейший знак стариков.

Заткнув за пояс полы чохи, он носился как серна; каждое движение было исполнено легкости и грации. Он был одет в архалук цвета иволги и синюю чоху. Кинжал, украшенный слоновой костью, почти касался его колена.

Каролина тоже обратила на него внимание и в шутку прозвала его «мальчиком Мурильо», хотя он имел абхазское имя.

Рядом с «мальчиком Мурильо» суетился широкоплечий парень с высокой шеей. Тамада звал его Джвебе.

От быстрых движений густые, светлые кудри Джвебе шаловливо прыгали на широком лбу. Несмотря на богатырское сложение и длинные ноги, лицо у него было совсем детское: большие удивленные голубые глаза, круглый подбородок, пухловатые губы.

На Джвебе чоха мышиного цвета, под ней архалук цвета айвы. Ворот, как видно, тесен для его крепкой шеи: несколько застежек лопнуло. (Возможно, что архалук он у кого-то призанял ради праздника).

Шашлыки разносил высокий мужчина с затылком бугая и широченными плечами, которые распирали его поношенную чоху. Седые волосы, падавшие на глаза, черные усы, борода цвета золы. Его лицо дышало такой кротостью, что даже враг с обнаженной саблей остановился бы перед ним в умиленье.

Каролина засмеялась, когда услышала, что этого великана зовут уменьшительным Хуту. И еще больше удивилась она, узнав, что степенный Хуту был рыболовом. По ее мнению, это опровергало теорию, согласно которой профессия накладывает на человека свой явственный отпечаток.

Она обратила внимание Тараша на сидевшего в конце стола тракториста. Коренастый, дубово-кряжистый мужчина с загорелым лицом и черными, как смоль, волосами. На открытом, чистом лбу изогнутые черные брови, как два лука Горгасала. При каждом тосте он вскакивал с места.

На нем была простая зеленая блуза. Его на редкость крепкое телосложение бросалось в глаза. Энергичный подбородок и челюсти выдавали могучего карталинца. Тбилисские трактористы звали его Сандро.

— Я вечно буду жалеть, что не стал художником, — говорил Каролине Тараш Эмхвари, — Будь я художником я не замедлил бы перенести эти лица на полотно. Уверяю вас, грузинские типы из альбомов Гагарина, Шевалье де Гамба и католических миссионеров потускнели бы перед ними.

По приказанию тамады Сандро запел протяжное кахетинское «Мравалжамиер».

Человек двадцать гостей подтягивали ему, а остальные с увлечением слушали. Голоса отдавались в сепа такими раскатами, точно гудел стоголосый хор в грузинском соборе, заставленном для усиления резонанса порожними винными амфорами.

Затем абхазцы затянули свою удивительную, задушевную песню о раненом. И только они умолкли, как мегрелы запели на высоких, патетических и торжественных нотах «Кейсрули».

«Далай, далай, воины…» — пели тбилисские гости.

— Я замечаю у вас, — говорила Каролина, — полное отсутствие различий в сословном типе. Везде в Европе, за исключением Италии, сословная разница ярко запечатлена в физическом облике населения.

— На это еще два века тому назад обратил внимание Арканджело Ламберти, путешествовавший по Грузии, — отозвался Тараш. — Впрочем, я бы не сказал, что рафинированная красота говорит о здоровье нации…

— Вам не мешало бы освежить свою утонченную старую породу более грубой молодой кровью, — ответила ему на это Каролина. Она отпила вина и, держа стакан в руке, так пристально посмотрела на Тараша, точно впервые увидела его.

Тамар плохо понимала по-немецки, в особенности быструю речь. Она заметила, что беседа на иностранном языке производит на гостей неприятное впечатление. Поэтому поспешила извиниться за Каролину и Тараша:

— Каролина не знает ни грузинского, ни абхазского, и Тараш вынужден говорить с ней по-немецки.

Тамада, продолжая возглашать тосты, перешел с бокалов на чайные стаканы, потом на чаши. Затем стали обносить ковшами, а еще позже — бычьими рогами. Когда и они были осушены, «мальчик Мурильо» принес громадный черный турий рог.

Второй такой же держала Зесна, дочь Гванджа Апакидзе. «Мальчик Мурильо» поднес рог Чежиа.

Чежиа избегал пить. Но тамада настаивал, говоря, что первый рог надо выпить за «духа очага» Аренбы Арлана. Чежиа был в затруднении, не зная, как отказаться. Он чувствовал, что Аренба наблюдает за ходом пиршества с особым вниманием.

Выручил его сам Арлан, мало веривший как в тосты, так и в «духов очага». Он обратился к тамаде с просьбой освободить Чежиа от обязанности осушить рог,

Тамада с неудовольствием уступил.

Арзакан еще не пил из рога. Ему очень хотелось, чтобы Чежиа выпил, но он его не уговаривал. Когда Чежиа отказался, Арзакан тоже отклонил рог.

Теперь Зесна поднесла рог Тарашу, и ему пришлось подчиниться. Выпил, и, едва сел, вдруг все закружилось перед ним, как во время шторма в ту ноябрьскую ночь, когда плыл через Бискайский залив.

Ему показалось, что вся огромная сепа заходила вокруг него — и тамада, и гости. Холодный пот выступил у него на лбу.

Он порывисто схватил абхазский перец и стал его жевать вместе с сухой лепешкой.

Ни разговаривать с Каролиной, ни смотреть на Тамар Тараш уже не мог. Опустив под стол руки, он сидел, крепко ухватившись за стул, и слушал нежную мелодию грустной мегрельской песни.

Я — израненный, я — вервью скрученный,

А ты уходишь, покидаешь меня…—

пела в конце стола «ангелоподобная Зесна».

И эти звуки, баюкая отуманенное вином и табачным дымом воображение, укачивали, уносили его в те незапамятные времена, когда вольных молодцов, осмелившихся полюбить жен своих сеньоров, заковывали в крепкие колодки.

Пела Зесна Апакидзе, приоткрывая свой алый рот.

Тараша мучила мысль: где еще он мог видеть такие же прекрасные, по-детски открытые уста созревшей девушки? В серии ли ангелов Лукаса Кранаха, или, может быть, на забытых грузинских фресках?

Когда эта песня кончилась, Сандро, тбилисский гость, начал другую:

В Мцхета гроб златой стоит,

Над гробом яркий свет горит…

Сильные, мужественные голоса тбилисских гостей подхватили мелодию. Тамада вновь заставил Зесну в «мальчика Мурильо» обнести гостей малыми чашами.

Лицо Гванджа Апакидзе пылало от вина. Одетый в выцветший, поношенный архалук, старик сейчас, в разгаре пира, казался красивым. Стоял прочно, морщинистый, как старый кряж, подбадривал остальных своим богатырским видом и состязался с молодежью в выпивке.

— А невесты все нет, — иронически заметила Каролина, наклонившись к Тамар.

— Нечего сказать, вспомнили! — улыбнулась девушка. — Разве невеста может находиться в сепа? Сейчас она сидит в своей свадебной комнате, ждет посетителей с подарками.

— Неужели этот обычай не изжит еще в Абхазии? — спросила Каролина.

Чинно встал Гвандж Апакидзе и медленно, скромно начал:

— Я темный, необразованный человек… Многого с меня нельзя и требовать… Иные считают меня человеком недалеким, но не так уж я слеп, чтобы не отличить мачту корабля от соломинки, и не так глух, чтобы принять мяуканье кошки за рычанье льва.

И много чего в том же духе говорил этот искушенный мастер пышного темнословия.

Гвандж решил напоить Арзакана, чего бы это ему ни стоило.

Еще не начиналась свадьба, когда он подослал к Арзакану посредников с предложением продать Арабиа.

«Слышали, дескать, что в августе ты едешь в Тбилиси учиться. Если вздумаешь продавать лошадь, мы готовы купить».

У Арзакана екнуло сердце. Он понял, почему перед скачками старик, уверяет его, что Арабиа — шальной жеребец, что он погубит своего хозяина.

Арзакан вежливо отклонил предложение и собирался тотчас же уйти со свадьбы, но его удержала Тамар, говоря:

— Как бы там ни было, Гвандж Апакидзе мне крестный. Неужели не можешь уважить старика?

Однако бывший князь, войдя в азарт, не успокаивался. Он знал, что Арзакан, умеет пить, только стесняется Чежиа. Тот действительно не из пьющих. Один турий рог и десяток чаш свалят его с ног.

Гвандж успел под шумок шепнуть Джото, гвасалиевскому парню, затаившему злобу против Арзакана:

— Постарайся напоить звамбаевского сына. Мы вовлечем его в «хинткириа».

План был такой: Гвандж задержит в сепа свою крестницу; опьяневший Арзакан, влюбленный в Тамар, кинется на Джото. И тогда гвасалиевский парень должен будет всадить кинжал под левую грудь Арзакана на глубину пальца.

Никого не выпустит тамада из этой сепа трезвым. Поди разберись потом кто прав, кто виноват? Ведь всем известно, что и раньше на абхазских свадьбах смерть бывала нередкой гостьей.

Так рассчитывал и прикидывал в уме Гвандж Апакидзе.

МАСКА БЕЛАЯ И МАСКА КРАСНАЯ

Тамада оглядел стол.

Был он мудр, как змея. Знал: легко наскучишь, если будешь долго говорить о серьезном.

Подмигнул глазом гвасалиевскому парню, и начались танцы.

Вышла Зесна, прекрасноликая, взмахнула руками, пошла по кругу.

Когда Зесна танцевала, ее рот цвета кизила раскрывался в удивительной улыбке. Носилась в заколдованном кругу, возбуждая мужчин колыханием своих пышных бедер и полной груди.

Джото Гвасалиа вытолкнул в круг Джвебе, одетого в серую чоху. Джвебе взметнул свои богатырские руки и засеменил длинными, стройными ногами.

Коршун гнался за Зесной. Но Зесна, слегка зардевшаяся, грациозно уклонялась от коршуна: «Бегу, лечу, не догонишь меня!»

Распалившись, парень бросился за девушкой.

Настигает, вот-вот схватит! Только глянет на нее, и присмиреет Зесна, замрет, как горлица в когтях коршуна. Скользит рядом с ним, ныряет под его приподнятой рукой, ускользает.

Еще сильнее раскраснелась Зесна, когда вокруг раздались дружные хлопки.

Кончился танец, и Джвебе поблагодарил даму глубоким поклоном.

В танец ввязалась какая-то унылая пара. Общество заскучало. Тогда Гвасалиа подскочил к Тамар.

Арзакан метнул на него сердитый взгляд: слишком развязно подлетел он к ней, слишком близко склонил лицо к ее лицу…

Тамар отказывалась танцевать.

Весь стол заметил, что грустна шервашидзевская дочь. И потому все в один голос потребовали, чтобы она танцевала. Девушки и юноши хлопали в ладоши.

Поднялся с места тамада, поцеловал крестницу в лоб и стал упрашивать, заклинать ее отцом, любимым братом. Тамар все отнекивалась, ссылаясь на головную боль. Но тамада не отставал. Девушка тоже упрямилась.

— Заклинаю памятью твоей матери Джаханы, потанцуй!

Тогда дочь Шервашидзе встала. Забили в ладоши в такт пляске. Хлопали все, даже ненавидевшие весь этот род бывшие дворовые Шервашидзе: так она восхитила зрителей.

Тамар танцевала спокойная, бледная, с кротким лицом.

Скользила, едва касаясь ногами земли. Тяжелые, туго закрученные косы ласкали девичьи бедра. Как два голубка, порхали под платьем маленькие ножки.

Постепенно она сама увлеклась пляской.

В Мцхетском соборе есть фреска. «Танцовщицы Самайи» называется она. На одной из девушек, изображенных там, — грузинский головной убор, на ногах высокие алые туфли с загнутыми носками. Голова закинута кверху. На глаза ниспадает короткая, легкая вуаль. (Такую вуаль вместо масок носили венецианки в средние века.)

На ту девушку в алых туфлях походила Тамар, когда откидывала голову, опускала глаза, и тень от ресниц падала на ее щеки. Издали могло показаться, что то не тень лежит на ее лице, а вуаль, заменяющая маску.

Тамар скользила по кругу, как бы во власти мечты, как бы искала свою судьбу с завязанными глазами. И так легко взмахивала руками, точно не руки у нее были, а крылья. Воздушное тело ее носилось по кругу, и легкий румянец лег на бледные щеки.

Ритм пляски участился, и Тамар понеслась быстрее, словно не могла сдержать себя.

Вдруг замедлила движения. Увидела кого-то? Вскинула длинные, густые ресницы, устремила в пространство глаза цвета морской волны. Улыбнулась такой детской улыбкой, точно позабыла, что она уже не ребенок.

И показалось всем: сама улыбка, облекшаяся в плоть, трепетно порхает на свадебном пиру!

Никто не вступал в танец, не осмеливаясь пойти с ней в паре. Великая красота нередко родит благоговение, похожее на страх.

Только наглый не испытывает его в такие минуты. (Потому красивейшая часто достается не храбрейшему, а наглейшему.)

Гвасалиа был из таких.

Увидев, что смельчаки оробели, он не колеблясь вступил в танец с Тамар.

Короткий подбородок его был обезображен рубцом от кинжальной раны. Нос выдавался крючком, как у ястреба. Глаза — цвета пшеничного, зерна.

Сутулый, он жеманился в танце и извивался так, что действительно походил на ястреба, который подбирается к взлетевшей перепелке, чтобы сбить ее снизу.

Устремился за уносившейся по кругу девушкой.

Тамар опустила руки, подалась в сторону, снова взмахнула правой рукой и, как сон, улетела от партнера.

Но Гвасалиа не отставал, он точно лишился рассудка. Наконец настиг ее. Казалось, вот схватит, прижмет к груди, не выпустит больше…

Тамар потупила глаза и вдруг, откинув голову, устремила на Джото спокойный взгляд. Смотрела и кротко улыбалась. (Красота — что солнце: милостива и безоблачна.)

Потом, будто почувствовав затаенную страсть партнера, быстро отвернулась, умчалась и стала танцевать в отдалении.

Опять погнался за ней Гвасалиа. Он почти касается Тамар, пьяными глазами глядит на нее в упор.

Лицо Арзакана побагровело. Дзабули тотчас же заметила это.

Каролина и Тараш наблюдали за танцем, не отрывая глаз. Тараш волновался. Он курил папиросу за папиросой и, чтобы не выдать себя молчанием, начал разговор с Каролиной о лезгинке.

— Ни одна европеянка не сумеет протанцевать лезгинку и узундара. Эти танцы романтичнее ваших менуэтов и вальсов… А нынешние фокстроты, танго и «танцы медведя» — лишь жалкие сколки европейской снобистской культуры.

В горах, среди скал и камней,

Пасешься ты, лань моя горная!

— пели тбилисские гости.

Тамар остановилась. Гром аплодисментов напрасно вызывал ее на бис.

Братья Аланиа вошли в круг.

Четыре человека, сплетя руки, ритмично раскачивались, топая ногами и подпрыгивая в такт. Один, руководя остальными, гикал, вдруг припадал на колено и, откидываясь на одной ноге в сторону, почти касался пола крестцом. Остальные продолжали, точно в экстазе, все ускорявшийся танец, почти не сходя с места.

И мысли Тараша унеслись в те темные века, когда язычники топтали в танце тело покойника. Его поражало мелькание ног, затянутых в бурочные ноговицы. Казалось, то были лохматые ноги сказочных великанов.

Молодежь завела хоровод.

Тараш взглянул на Тамар, грустно сидевшую в сторонке. Ему стало жаль ее. Обычно он избегал заводить с ней беседу на людях. Но сегодня он был навеселе и легко изменил своему правилу.

— Почему ты все молчишь? В обществе это неудобно.

— Мне мало дела до общества. У меня болит голова.

— Давай пройдемся к липам.

— К каким липам?

— К илорским.

— Что ты, Тараш! Что скажут о нас?

— Уверяю тебя, мнение этого общества не стоит вида илорских лип.

Тамар почувствовала, что ее уличили в противоречии. Замолчала, опустив ресницы, и стала рассматривать свои руки, лежавшие на коленях.

Тараш, недовольный, отошел.

Без стеснения подхватил он под руку Каролину и громко, чтобы слышала Тамар, произнес:

— Неужели вы не устали? Пойдемте на лужайку, погуляем… Чудная лунная ночь!

— С удовольствием, — ответила Каролина и встала из-за стола. — Может, и Тамар пошла бы с нами? — предложила она, взглянув на девушку.

Тамар молчала.

Тараш опередил ее ответом:

— Я уже просил, но она не хочет.

Услышав это, Тамар опустила голову, у нее зарябило в глазах, слабость сковала тело. Она откинулась на спинку стула и долго сидела неподвижно.

Арзакан заметил ее состояние. Залпом он выпил оставшееся в чаше вино.

Тараш и Каролина шли, не произнося ни слова.

Тараш чувствовал легкое прикосновение Каролины. Он был взволнован.

Молча гуляли в тени вековых лип.

И в этой тени земля казалась Тарашу тонкой циновкой, мерно покачивающейся под его ногами.

Какая-то птица порхнула в ветвях.

— Вы слишком суровы с Тамар, — сказала наконец Каролина.

— Суров?

— Да. Я наблюдаю за вами. Мне жалко ваших женщин. Все вы тираны, будь то отец, жених или муж. Сами не знаете, чего требуете от них. Стоит им хоть немножко проявить независимость, как вы уже кричите: «Разврат!».

А когда они сдержанны, называете их кекелками, пуританками. Так они и живут меж двух огней. Отсюда недалеко до чадры и гарема. В вас переплетаются вольнодумство европейца и деспотизм азиата!

Когда вы стремитесь сделать женщину своей любовницей, вы требуете, чтобы она действовала независимо. Когда же женщина станет вашей женой, вы обрекаете ее на азиатское затворничество.

— Почему вы все это говорите?

— А почему вы не пригласили Тамар?

— А разве вам самой хотелось бы этого? — спросил Тараш, приблизивши лицо к Каролине.

— Мне все равно. Но ей хотелось пойти с нами.

— Я ее просил, она отказалась.

— Да, идти вдвоем!

Тарашу стало стыдно, его уличили.

Опять замолчали.

Тараш тесно прижался к Каролине. Так, прильнув друг к другу, они достигли монастырской стены, покрытой плющом. Долго бродили вдоль нее, пока не набрели на пробоину в стене.

Каролина не сумела вскарабкаться на развалины. Тараш подхватил ее на руки, подсадил, потом спрыгнул сам в заросший густой травой монастырский двор.

Долго лежали они здесь, упоенные ароматами весны.

Изумрудное небо висело над древним Илори и гигантскими кипарисами, которые вытянулись вокруг храма, подобные мифическим светильникам.

Тараш фантазировал: вот один из кипарисов, расщепленный у верхушки, взметнулся к небу громадными рогами сатаны. Другой, видимо давно разбитый грозой, выгнулся у основания и криворослым, извивающимся станом все же тянулся вверх.

Когда страсть улеглась, Тараш откинул голову Каролины, повернул ее к черному силуэту храма и тихо произнес:

— Тысячелетия смотрят на нас с этого свода…

Арзакан залпом осушил разносимые ковши-азарпеши, ковши тыквенные, глиняные фиалы, чайные стаканы.

Ему хотелось подойти к Тамар, но он стеснялся Дзабули. Тем временем к Тамар подскочил Джото Гвасалиа.

Арзакан видел: Гвасалиа был сильно пьян, и уже не сдерживая себя, бесцеремонно приближал губы к уху девушки и что-то ей нашептывал. Тамар отодвигалась от него, но он не отставал.

Тамар подозвала Зесну:

— Разболелась голова, где бы мне отдохнуть? Девушки вышли. Поднялись и другие гости. Гвандж Апакидзе схватил за руку Гвасалиа, вывел его во двор, огляделся.

Росистый луг был освещен луной.

— Мне надо с тобой поговорить. Они уселись в тени липы.

— В чем дело, дядя Гвандж?

— Нравится тебе?

— О ком ты, дядя Гвандж?

— Будто не знаешь, волк тебя дери!

— О Тамар? Замечательная девочка! — с городской развязностью изрек Гвасалиа. — За нее не жалко и душу продать черту!

— Недаром моя крестница!

— Ну и что?

— Дело только за тобой. Когда придет подходящая минутка, старайся покрепче ухватиться за кинжал.

— Если дело только за этим, — пустяки! Я сам жажду его крови. Зарежу это свиное отродье!

Оба смолкли.

Неподалеку закричал петух.

Гвандж, глубоко ушедший в свои мысли, вздрогнул точно от рычанья льва.

— Идем! За дело.

Вернулись в сепа, подошли к танцующим.

— Теперь надо бы поиграть в «хинткириа», — предложил Гвандж Апакидзе.

Дзабули не отходила от Арзакана. Знала, что после вина он всегда буянит.

Гвасалиа достал газыри: белый и черный.

— Кому выпадет черный, тому завяжем глаза. Черный достался Джвебе.

Завязали глаза. Во время фехтования Гвасалиа умышленно выронил кинжал. Теперь глаза завязали ему.

— Не нужно кидать жребия. Кто мужчина, — выходи! — кричал Гвасалиа.

Арзакан, стоявший рядом с Дзабули, посмотрел на него и громко произнес:

— С повязанной рожей Джото куда красивее! Джото по голосу узнал Арзакана.

— Если ты мужчина, — выходи! — крикнул он исступленно.

Арзакан оставил руку Дзабули, подошел к Джвебе, не спросясь, выхватил у него кинжал из ножен, прорвался через толпу и вошел в круг.

Гвандж подбежал к Арзакану:

— Если любишь меня, брось кинжал!

Арзакан гневно взглянул на него.

— Завяжите мне глаза! — крикнул он повелительно. Гвандж состроил озабоченное лицо, взял у Джвебе свой кизилового цвета башлык и тщательно завязал Арзакану глаза.

Лицо Гвасалиа было повязано белым шелковым башлыком. Сквозь ткань он различал движения противника в красной маске.

Маска белая и маска красная бродили по кругу, точно слепые.

Белая маска еще не обнажила кинжала. Она пока что держала газыри и трещала ими.

Красная маска шла на звук, держа кинжал наголо.

Дзабули не могла выдержать этого зрелища и побежала за Тамар: может, она сумеет прекратить опасную игру.

Долго искал Арзакан противника и вдруг пошел к нему напрямик.

Джото, заметив приближение красной маски, отбросил газыри и выхватил кинжал.

Маски ринулись друг на друга.

Кинжальные острия зазвенели, как случайно разоруженная, застарелая вражда.

Чет, нечет!

Чет, нечет!

Чет, чет! Нечет!

Сверкали в воздухе лезвия, звенели кинжалы, маска белая и маска красная сближались все теснее.

Гвандж Апакидзе, держа в руках огромный старинный грузинский кинжал, словно Мефистофель, сновал по кругу.

Гвасалиа замялся. Увернувшись от удара красной маски, попятился.

Гвандж выхватил свои газыри и всучил их Гвасалиа, И снова послышалось щелканье. Слегка покачиваясь, Арзакан яростно искал белую маску.

Смертью запахло в свадебной сепа.

Арзакан загнал Гвасалиа в угол. Отбросив газыри, белая маска вновь обнажила кинжал.

Сверкали клинки.

Сквозь белый прозрачный башлык Гвасалиа видел, что красная маска надвигается на него. Промахнулся Арзакан. Не рассчитав движения, чуть не выронил кинжал. И тогда вспомнил вдруг, как нагло заигрывал Джото с Тамар. Охваченный яростью, стал с новой силою теснить противника.

Джото ринулся ему навстречу, но вскоре был отброшен назад. Злоба клокотала в нем. Вспомнил: вот эта красная маска арестовала его два года назад.

Сделал шаг вперед. Его кинжал почти касался рукоятки кинжала Арзакана, когда оглушительный звон колоколов всполошил гостей.

Воспользовавшись замешательством, Чежиа прорвал круг, кинулся к Арзакану и сорвал с него башлык.

Звонили илорские колокола.

Зашумела сепа, полная пьяных. Пожар?

Аренба Арлан не терял времени. Он разыскал среди гостей секретаря комсомола Севастия Цанава и дал ему срочное поручение.

Джото Гвасалиа метался по сепа в поисках Тамар Шервашидзе. Узнав, что она отдыхает в комнате, отведенной для женщин, вздохнул и стал разыскивать Зесну Апакидзе.

СОЛОВЬИ ПРЕИСПОДНЕЙ

Под сумрачным сводом илорской колокольни Лукайя Лабахуа ударил в колокол и устремил взгляд на море, куда относило звук.

Казалось, что не звон, а огромная черная птица реет в воздухе. Громовыми раскатами уходил звук в пространство. Качаясь, переливаясь, скакал, как сорвавшийся с привязи великан. Блуждал, отдаваясь эхом в ущельях. Громыхал, точно катился разбитый вагон. И вдруг стихал, погружаясь в море.

Вновь ударил Лукайя. Колокол загудел еще громче, как будто не ждал этого удара.

Лукайя перевел дух. Посмотрел вниз, на церковный двор. Точно скелеты дэвов, стояли там исполинские высохшие липы.

Спиралями лежали в лазури серые облака. В их просветах загорались звезды.

На грудь ночи склонился мир, мглистый, безмолвный и безликий.

Лукайя переменил руку. Ухватил веревки сразу от двух колоколов. Они дрогнули, загремели весенним громом.

И в третий колокол ударил Лукайя.

Этот издал более чистый звон, запел высоким дискантом. Игривыми, трепетными переливами наполнил уснувшие поля.

Вдруг звук оборвался.

Потом все три колокола зазвучали в лад, точно пустились вместе в путь три побратима грузинской сказки, что пошли за девять гор войной на страшных дэвов-вели-канов.

Сорвались с привязи, заходили и малые колокола.

Сперва они затявкали, как тонкоголосые гончие, которых псари пока еще придерживают на ремне; потом безудержно ринулись, захлебываясь, точно спущенные на зверя, мелькнувшего на опушке леса.

В шелесте лип и чинар прошумел слитый воедино звон колоколов, пронесся над спящей деревней, распростерся над сонной морской гладью. Единым отдался эхом.

Звонил пьяный Лукайя Лабахуа, сам не зная зачем. Полчища звуков грохотом и гулом сотрясали взнесенную к небу колокольню.

Ревом рвали ночь разгневанные колокола.

Пусть бы никогда больше не рассвело на этой земле.

Навеки бы спрятать жизнь за пазуху ночи.

Так хотел бы Лукайя Лабахуа.

Потому и метался.

Рвал колокола…

Здесь прошла его юность, в тени этих лип и чинар…

Вспомнилась жизнь в Илори — долгая, нудная, как чтение двенадцати апостолов на страстной седмице.

Потом — Окуми,

причуды попа,

ругань,

побои, чесание пяток…

О небо высокое,

о мглистая ночь!

О жизнь постылая, —

проклятье тебе!

О старость печальная,

чужие подворки,

насмешки,

презрение

и горечь объедков.

О небо высокое,

о мглистая ночь!

О жизнь постылая, —

проклятье тебе! — кипела в его груди жажда мести.

Но на ком выместить черную горечь своей жизни?

«Этот мир, — думал Лукайя, — не стоит даже чесночной шелухи.

Говорят — бог.

Какой бог?»

Опустевшими показались ему и эта жизнь нелепая, и этот свод небесный, цвета моря.

Рвал и метал Лукайя Лабахуа, потому что куда-то исчезла, пропала из мира радость.

Никто не любит его, никому он не нужен.

И последний кусок земли, последний надел его унесли горные обвалы.

Всем чужой, осиротелый, стоял он под мрачными сводами колокольни и звонил.

О небо высокое,

о мглистая ночь!

Будь проклята, сгинь,

постылая жизнь!

Вот что открывалось сердцу в последнем звоне илорских колоколов.

Цвета сизого голубя было сначала небо. Потом медленно, очень медленно в сизый цвет влился серый, затем немного пурпура появилось на востоке, и небо стало — как вода, смешанная с нефтью.

Бегущими тенями заполнился церковный двор. Раздался свист, и дружно ринулись комсомольцы к колокольне.

Пьяный Лукайя продолжал звонить.

Но когда заметил устремившихся к нему, бросил веревку и захихикал. Треском дроби, кинутой пригоршней в зеркало, рассыпался его смех.

Потом схватился руками за живот, согнулся в три погибели. Смех перешел в неистовый хохот.

Комсомольцы обступили колокольню. Лукайя уже бежал без шапки к морю. Молодежь вскарабкалась наверх.

Сначала подрезали веревки большого илорского колокола.

С гудением и грохотом сорвался вниз этот огромный шлем. Ударился о каменный карниз колокольни и, как раненый великан, грохнулся оземь.

Вслед за ним полетел вниз и второй колокол.

За вторым — третий, четвертый.

И до самого утра было слышно в деревне, как ревели, гремели и дребезжали илорские колокола.

Сначала неслись в воздухе, звеня, потом с глухим рычанием, со скрежетом падали и еще некоторое время, уже на земле, продолжали гудеть, точно каялись в том, что в течение тысячелетий напрасно расточали свой звон.

Выпорхнуло из-под сводов колокольни неисчислимое множество летучих мышей и бесшумно закружилось по церковному двору.

Со страшной быстротой носились вокруг церкви, точно совершая последнюю литанию, и хоровод этих соловьев преисподней вокруг древнего Илорского храма продолжался до тех пор, пока не взошло солнце и не разогнало их вместе с ночной тьмой…

Тараш проводил Каролину до дома Гванджа Апакидзе.

Он все еще не протрезвился.

Хотя твердо стоял на ногах, но тело по-прежнему было разгорячено вином и кровь точно пружинила жилы.

Ему хотелось движения, хотелось скакать верхом или кинуться вплавь в открытое море.

Посмотрел на море.

Еще светила полная луна.

Далеко на горизонте, как вставшие из могилы Лазари, маячили паруса рыбацких лодок.

Потом, преображенные игрой света, они превратились в пирамиды далекой африканской пустыни. И наконец растаяли в молочном тумане.

Тараш вернулся на церковный двор.

И сразу на него напала сонливость.

Он прошелся вдоль могильных плит и прилег на том мшистом камне, на котором час назад блаженствовал с Каролиной.

Колокольный звон разбудил Тараша.

Он сразу догадался:

«Конечно, это Лукайя!»

Под сводами колокольни, как игрушечный болванчик, металась тень юродивого.

Перезвон далеко унес мысли Тараша.

Но вот упал большой колокол, сброшенный комсомольцами. Тараш вздрогнул, поднял голову, прислушался.

В переполохе успел приметить: когда, подобно гигантским листьям инжира, полегли на землю колокола, из-под сводов собора, вместе с черной ратью летучих мышей и морских ласточек, выпорхнула зеленая птичка.

Нет, не зеленая.

Изумруднокрылая.

Летучие мыши все еще кружили вокруг церкви, но изумруднокрылая сразу полетела к проснувшемуся морю и скрылась в утреннем тумане.

Конец первой книги

КНИГА ВТОРАЯ

ЛИРИЧЕСКОЕ ИНТЕРМЕЦЦО

Не скучно ли тебе, читатель?

Меня скука заставила взяться за перо, и, может быть, плод моей тоски рассеет твою скуку.

Вот уже чуть не тысячу ночей я сижу, сижу от зари до зари, повествуя тебе.

Играя и борясь, пишу об игре и борьбе моих героев.

А ночи проносятся бесшумно, как обернутые войлоком копыта умыкаемых коней.

Вот и сейчас.

Я совсем один.

Луна уже зашла.

Слышно, как воркует электросчетчик в моей квартире — этот сизый голубь индустрии.

Слышу, как дышат, двигаются, разговаривают во мне мои же герои, и покорно несу мою тяжелую творческую беременность.

Трепещу за них, содрогаюсь, мучаюсь, думаю за них,

грущу.

Я сам еще не знаю, что станется с моими героями.

Кого полюбит Тамар Шервашидзе — Арзакана ли Звамбая или Тараша Эмхвари? К кому склонится выбор Арзакана — к преданной ли Дзабули или к пленившей его Тамар?

Как удержатся в новой жизни Звамбая Кац, Тариэл Шервашидзе?

Или этот горемыка, Лукайя Лабахуа, — как окончит он свой жизненный путь?

Что замыслит Гвандж Апакидзе — душегуб и христопродавец?

Сижу, вывожу эти строки, а ночи проносятся бесшумно, как обернутые войлоком копыта умыкаемых коней. Устала рука, ломит спину. И все же сижу и пишу. (Оказывается, дух мой сильнее плоти.) Короткий отдых. Разглядываю рукопись.

Удивленно смотрю на фантастические иероглифы, рожденные в темных недрах тысячелетий.

Гляжу на грузинские буквы, и кажется мне, что в них должен я вычитать странную судьбу моих героев.

? — ани — серпу уподобил эту букву народ-землепашец (потому и дали нам древние греки имя «георгос»).

? — бани — не похожа ли она на стройные кувшины?

? — гани — на винные чаны, ковши и чаши (несомненно, это творение народа, возлюбившего вино).

???? — подобны секирам, киркам и молотам (они изобретены плавильщиками бронзы и железа).

Стебли:

? — ени

? — сани

? — хани

? — нари

? — вини

? — пари

? — цили

? — чари[18]

похожи на сабли, рапиры, кинжалы, копья и дротики наших предков.

Вот несутся легионы стебельчатых букв… Они то гнутся, как морской камыш, то надменно выпрямляются, как пики наступающей конницы.

Петельки? — это отражение любви к лозе, впервые выращенной в этой стране Диониса.

Отростки? — выражают пристрастие народа-охотника к оленьим и турьим рогам.

— А? — это уже подлинная подкова лошади! Кто знает, может быть, ее вывез из Междуречья народ-всадник, с конским топотом и воинственным кличем нагрянувший к нам?

Безмерная радость охватывает меня, когда я разглядываю и вывожу грузинские буквы.

Играю с ними беззаботно, как ребенок. И нестерпимо тянет меня написать новую «Похвалу азбуке». Самый вид этих букв заставляет жить во мне образы, цвета и движения.

И припоминается мне темная ночь, некогда проведенная на Атлантике.

Сначала море было спокойное, цвета изумруда, нет, — цвета синьки, ах, нет, не синьки, а цвета нефти, разбавлениой водой.

Вдруг, разодрав небо, сверкнула молния. Всполошились, всколыхнулись волны. С тихим плеском обступили корму парохода, мягко ударяясь о нее. И снова замер безбрежный океан…

Но вот полоснул ястребиным крылом вихрь и пригнул волны, точно камыш… И опять поднялись, зашумели, обступили пароход.

Насупилось небо, грозя морю, переменившему цвет.

Снова рассекла воздух молния, словно сабля, занесенная стремительным взмахом.

Ночь, взмах огненной сабли, — что шепнули они примолкшему морю? Не знаю. Взметнулась волна, за ней другая, и легионы волн ринулись со всех сторон, помчались по необозримому простору в бесшабашном беге.

Точно распаленные кабаны, что скачут в буйных забавах и, напоровшись на ствол дуба, повисают на клыке, — так вздымались валы и наскакивали на несущийся пароход, дробясь мельчайшими брызгами.

Волна с волной схватывалась во тьме и падала замертво.

Взлетали свирепые драконы-валы, и крошились их черепа о мрачный свод небес, забрызгивая его мозгом. Хаос разверз китову пасть…

И вот, когда мне показалось, что онемела моя рука, что иссяк мой мозг и опустились крылья моей фантазии, — тогда язык грузинский, этот неисчерпаемый кладезь, вновь забурлил в горячей моей крови, и, точно волны, нахлынули образы…

Как сабли-молнии, вдруг полоснули они по моему усталому обессилевшему мозгу.

Воспрянул я и вновь устремился в это море — необъятное, разбушевавшееся, и снова страстно захотелось мне написать «Слово похвальное языку грузинскому».

И вот сижу от зари до зари… А ночи проносятся неслышно как обернутые в войлок копыта умыкаемых коней.

И воркует за стеной электросчетчик — этот сизый голубь индустрии.

ПИРШЕСТВО СВИНЕЙ

Дедушка Тариэл не находил себе места. Он не мог ни сидеть, ни лежать и беспокойно метался между комнатой Каролины и своей спальней.

Дело в том, что маленькая Татия заболела коклюшем.

Дедушка Тариэл проклинал Каролину за то, что она бросила ребенка и уехала в Илори, и упрекал себя за то, что отпустил ее на свадьбу.

Но больше всех он возмущался Херипсом.

— Разве это мужчина! Жену надо держать в узде. Отпустишь поводья — всю семью развалит. На вот!..

Нет, не следовало брать в жены немку! Да еще образованную. Для чего женщине образование? Достаточно, если она умеет уберечь дом от пожара. Все остальное — глупости!

Осуждал он и Тамар. С тех пор, как этот проклятый Эмхвари вскружил ей голову, она совсем сбилась с толку. Между тем Эмхвари не расплатились еще за шер-вашидзевскую кровь.

Впрочем, женщина искони была предательницей рода. И зачем вообще нужно было появляться женщине на свет божий?

Не забыт был, конечно, и Лукайя. И его помянул недобрым словом дедушка Тариэл.

Мысли жужжали в мозгу священника, как рой ос, ошпаренный кипятком.

Он то подходил к аптечному шкафу и долго искал пузырек с бромом, то возвращался в комнату Каролины взглянуть на маленькую Татию, то бормотал ругательства по адресу служанки Даши, то выходил в гостиную и начинал искать свой чубук.

Ищет трубку дедушка Тариэл и клянет свою старость, свою забывчивость.

Все ушли, бросили его — одинокого и беспомощного.

Не заболей маленькая Татия коклюшем, эта Даша, взбалмошная девка, забрала бы ее и тоже ушла бы к соседям. И тогда неизбежно сидеть ему совсем одному во всем огромном доме.

При мысли о таком одиночестве больно сжалось у него сердце, будто и в самом деле никого не было, кроме него, во всем доме, будто и в самом деле Татия с Дашей ушли к соседям.

На миг дедушка Тариэл умолк, увидел свой чубук, но не может сообразить — наяву ли это или только ему почудилось?

На лбу выступил холодный пот, от слабости подкашивались колени. Он опустился в ободранное кресло и крикнул:

— Даша-а-а-а!

Никакого ответа. Беспричинный страх рос, одиночество наполняло его отчаянием, и, как зовущий на помощь ребенок, он кричал:

— Да-а-ша-а-а-а!

Кричал неистово, сам не зная, для чего ему нужна Даша.

Дедушка Тариэл выходил из себя:

— И зачем только понадобилось привозить сюда эту русскую девку! Лучше бы привезли из Кодори старуху Зехаю. Так нет же, Каролина настояла на своем. А может, эта Даша для того ей нужна, чтобы носить письма любовникам?!

«Даша пьет водку, Даша сплетница», — ругал он про себя девушку, а заодно и Каролину, которая привезла ее сюда.

Досталось и немцам, чтоб им пусто было!

Он совсем обессилел от крика, пот катился с него градом, когда наконец появилась Даша с засученными выше локтей рукавами.

При виде ее священник так рассвирепел, что даже забыл, для чего ее звал.

— Чего ты оголилась? Может, плавать собралась? А вдруг гости нагрянут! — кричал он, топая ногами и грозя ей кизиловым костылем. — Уходи, убирайся отсюда!

Но только она делала шаг к двери, как он звал ее обратно.

Наконец девушка расплакалась и убежала к Татии.

Дедушка Тариэл, кряхтя, выпрямил ноющую поясницу, встал, запер дверь на ключ и, повалившись на диван, начал дрожащими руками перелистывать псалтырь. Долго листал книгу, растрепал ее всю, выронил засушенные стебельки, которыми закладывал страницы.

А тут еще проклятая слеза застлала стекла очков. Он снял очки, вытер, снова нацепил их на нос,

«Да постыдятся и смятутся они в век века, и посрамятся и погибнут», — читал он сквозь слезы.

Под «они» он разумел всех: Тараша Эмхвари, Каролину, Лукайя, большевиков и даже Тамар. Слушая собственное чтение, дедушка Тариэл все больше жалел себя.

Слезы капали из покрасневших глаз старика, росинками повисали на рыжих ресницах.

Как росы небесные, сладостны слезы. Как ртуть — игривы они и светлы. Мягка слеза. Мягчит она гнев и обиду.

Но бывают неудержимые, обильные слезы, которые душат, разрывают человеческое сердце.

Именно так душили дедушку Тариэла слезы. И кто знает, сколько времени просидел бы он еще в таком состоянии, если бы стенные часы не пробили четыре.

Четыре часа! Значит, очамчирский поезд давно уже прибыл. Значит, Лукайя все еще не возвратился из Илори? А может, приехал? Нет, видно, наплевать ему на хозяйство. Небось и не думает о том, что хотя бы лошадь и коров надо напоить.

И снова вспыхнул гнев в душе дедушки Тариэла.

Он достал бром, дрожащими руками налил в ложку и выпил. Взяв костыль, направился на кухню.

И тут произошло нечто ужасное…

Даша, по-видимому, забыла запереть дверь кухни. Черная собака, опрокинув котел, уплетала остатки мамалыги.

Тариэл цыкнул на собаку. Та, испугавшись, шарахнулась. Котел повис у нее на шее.

Собака начала носиться по кухне, налетела на горшок с молоком, расколотила его. Молоко разлилось по полу. Обезумев от страха, она пролезла между кувшинами, опрокинула и побила их; хлынула вода, смешалась с молоком и захлестнула туфли дедушки Тариэла, который не успел отскочить. Вода замочила ему ноги.

Подумать только: промокли ноги! Дедушка Тариэл вышел из себя, погнался за собакой и у порога кинул в нее свой крепкий кизиловый костыль.

Собака кинулась к двери, но не сумела перетащить через порог тяжелый котел и со всего размаху ударилась о косяк. Котел раскололся надвое.

На этом злоключения дедушки Тариэла не кончились. Пока он воевал с собакой, всполошившиеся куры повзлетали на полки и чердачные перекладины.

Чтобы согнать их оттуда, дедушка Тариэл постучал палкой о стену. Это еще больше напугало кур, они закудахтали и стали перелетать с полки на полку, шумно хлопая крыльями. Одна задела горшок с чечевицей, другая налетела на длинные пучки сушеного шафрана, висевшего в углу па крюке. Пучки рассыпались, полетели сухие листья.

Пыль и копоть заполнили кухню.

Все восстало против дедушки Тариэла! Но он продолжал отчаянно бороться и кричать:

— Да-аша-а-а! Да-аша-а-а!

Наседка рыжего цвета прямо-таки подняла его на смех.

Ни внушительный вид старика, ни его палка не могли ее унять. Она сновала перед самым носом дедушки Тариэла, но не спускалась с полки.

На покрытой копотью перекладине хорохорился красный петух, переваливаясь с ноги на ногу и щедро осыпая сажей голый череп дедушки Тариэла.

Стоял такой гомон, кудахтанье и крик, будто в курятник забралась лиса.

Рыжая курочка привела дедушку Тариэла в ярость. Точно насмехаясь над ним, она неторопливо прохаживалась по полке и подмигивала ему своими узкими, чечевичного цвета глазками. Казалось, сам сатана вселился в эту птицу, чтобы поиздеваться над старостью и беспомощностью бывшего лихого наездника.

Дедушка Тариэл нагнулся, поднял плоский камень, которым прикрывали кувшин с водой, и запустил им в рыжую курочку.

«Ах, так! Швыряться в меня камнями!» — возмутилась курица, точно спесивая княгиня, и, закудахтав, взлетела на закопченное бревно. Остальные куры всполошились еще больше, и облако копоти окутало дедушку Тариэла, густо оседая на его плеши, на длинных усах и бороде.

Теперь уж он должен был признать свое бессилие. Не подозревая, что все лицо и борода у него в саже, он покинул торжествовавших победу кур, крепко замкнул дверь, чтобы черная собака не забралась сюда снова, и направился к хлеву.

В это время Даша, нагруженная бельем, спускалась по лестнице. Даша была суеверна. Увидев вымазанного в саже старика, она вздрогнула и остановилась как вкопанная, приняв его за домового. А когда узнала барина, то выронила белье и, истерически захохотав, убежала в дом.

«Что так рассмешило эту взбалмошную дуру? — подумал дедушка Тариэл. — Впрочем, чему удивляться? Не только эта идиотка, весь свет спятил с ума!»

И он пошел дальше. В хлеву мычали голодные коровы. Через дверь, которую Даша оставила открытой, сюда проникли телята и принялись беспокойно сосать сухое вымя коров. Еще раз проклял дедушка Тариэл «спятившего с ума Лукайя» и направился в конюшню.

Там было еще хуже.

«Этот ублюдок Лукайя» слишком коротко привязал лошадь, и изголодавшееся животное грызло доску.

А в заднюю дверь, как оказалось, пролезли свиньи; наткнувшись на мешки с овсом, они разодрали их, наелись до отвала, а чего не осилили, — потоптали и изгадили.

Выпачканная в тине матка-свинья, разлегшись на куче овса, доедала, лениво похрюкивая.

Свиньи так обнаглели, что при появлении дедушки Тариэла ни одна из них даже не пошевелилась, они не чувствовали за собой никакой вины. Только матка бросила на старика подозрительный свинячий взгляд и тихо, почти незаметно, мотнула крючковатым хвостиком.

Наглость этих «разбойников-свиней» доконала дедушку Тариэла.

Оп еще раз помянул черным словом «ублюдка» Лукайя Лабахуа и проклял тот день и час, когда его отец выкупил Лукайя у Апакидзе.

«Эх, почему не увезли его в Трапезунд и не выменяли там хотя бы на щенков!»

Но поздно! И мешки погибли, и овес!

Старика затошнило, и он поспешно ушел подальше от этого пиршества свиней.

ССОРА ИЗ-ЗА СКВОРЦОВ

Дедушка Тариэл направился к чулану Лукайя.

На дверях висел ржавый замок.

Наглый вид этого замка привел старика в бешенство,

Гнев разгорелся в нем с новой силой, хотя он сам не отдавал себе отчета, что больше возмущало его: вызывающий вид замка или исчезновение Лукайя.

У него задрожали колени… Подошел к чулану, ухватился за замок и вдруг понял, что не будь этого замка, его грузная, тяжелая туша рухнула бы наземь.

Со смутным чувством стоял дедушка Тариэл перед запертой дверью чулана, ощущая ужасную сиротливость. Мысли его неизменно возвращались к «этому уроду Лукайя»…

«Все хозяйство развалил из-за свадьбы Арлана».

И встали перед его глазами перебитые кувшины, расколовшийся котел, изодранные свиньями мешки с овсом. (Где теперь, при такой дороговизне, купить новые мешки? Да и откуда взяться в «новые времена» старинным, добротным мешкам?)

Все сильнее обуревала его злоба и, подобно тому, как пожар в ветреную ночь, начавшись где-нибудь в погребе, перекидывается затем в первый этаж и постепенно охватывает клубами дыма и пламенем все здание, — так ярость охватила тело дедушки Тариэла.

Сперва она подкосила колени, потом ударила в живот, перекинулась к сердцу (а сердце у дедушки Тариэла больное, — потому и пухнут ноги) и наконец ударила в голову.

Он стоял как вкопанный.

И только прикосновение руки к холодному металлу приятно успокаивало его.

Вдруг новая мысль мелькнула в его голове: добраться как-нибудь до города, разыскать во что бы то ни стало Лукайя и обломать о его голову кизиловую палку!

Но тотчас же дедушка одумался: ведь дальше двора он никуда не ходил без рясы. И он вообразил себя шествующим к городу.

…Вот идет но улице старый поп в рясе. Его провожают взглядами друзья и недруги. Одни дивятся: неужели еще есть священники, разгуливающие по городу в рясе? Другим же досадно: как, еще не извели этих попов? А то, смотришь, кто-нибудь крикнет ему вслед: «Попик-козлик, бородач!»

Что тогда делать обнаженному старику?

Раньше, в прежние времена, у него хватило бы и сил, и нервов. А теперь… Ни здоровья, ни былой крепости духа!

Дедушка Тариэл погрузился в эти думы, когда вдруг услышал голос Лукайя, кричавшего на черную собаку.

Не ожидал этого дедушка Тариэл.

Взглянул — и впрямь Лукайя.

Собрался с силами и побрел к нему.

Смотрит и сомневается: может, что только так кажется ему?

Лукайя тоже уставился на Тариэла, так и не узнал его. Вспомнил загримированного «бога» на антирелигиозной демонстрации и с негодованием повернулся к дедушке Тариэлу спиной. «Негодники-комсомольцы не оставляют в покое священника даже в его собственном доме!»

Отвернувшись, поднял голову и стал смотреть на чирикающих в тополях скворцов.

«Совсем рехнулся, окаянный!» — мелькнуло в голове дедушки Тариэла, и он на цыпочках подкрался к Лукайя.

— На что ты уставился, дурень? — заорал он.

— Да вот, скворцы прилетели, — ответил тот, стоя к нему спиной.

— А тебе что?

Лукайя по голосу узнал Тариэла и обернулся.

«Не иначе, помешался старик!» — решил он, глядя на вымазанного в саже священника. Уцелели только ресницы, только одни рыжие ресницы дедушки Тариэла.

«С помешанным лучше говорить так, как будто принимаешь его за здорового», — хитро подумал Лукайя.

— Да вот, рассказывают они что-то друг другу, — ответил он дедушке Тариэлу.

— Что же они рассказывают, полоумный ты этакий!

Лукайя Лабахуа слышал, что свихнувшемуся все вокруг кажутся сумасшедшими. Поэтому он спокойно ответил:

— О том, что слышали в стране Солнца.

— А что они слышали в стране Солнца? — расспрашивал Тариэл.

— То, о чем у нас не говорят, — так же спокойно отвечал Лукайя.

— А откуда ты, дурень, знаешь, что скворцы прилетели из страны Солнца?

— А иначе с чего бы они так почернели?

Дедушка Тариэл вскипел.

— Ах, чтоб ты лопнул!

Раньше он любил такие диалоги. Но, видно, для этого нужно быть в хорошем расположении духа. Тогда лепет полоумного Лукайя приятно щекочет его слабеющий рассудок.

Сейчас Тариэл был взбешен и потому резко оборвал Лукайя.

Похоже было, что Лукайя весь путь проделал пешком: он отирал рукавом обильный пот, стекавший со лба, и при этом посмеивался так ехидно, что довел священника до исступления.

Заношенная вконец пелерина Лукайя была вся в колючках. По большому пятну на спине можно было догадаться, что он валялся на траве.

Это еще пуще обозлило Тариэла.

— Где ты пропадал столько времени, болван? Оставил скотину голодной, собака разбила котел, куры перевернули вверх дном всю кухню, свиньи сожрали овес! — перечислял дедушка Тариэл все напасти, случившиеся в отсутствие Лукайя.

Теперь-то Лукайя понял, что его собеседник в здравом уме, но, заартачившись, не захотел идти на мировую,

— Где я был? Где мог быть? — он моргал и заикался. — Икру на берегу подсчитывал.

— Ну, и сколько же ее оказалось, дурень?

— Столько же, сколько морских камешков…

— А сколько морских камешков, разбойник ты этакий?

— В пять раз больше, чем звезд.

Возможно, что разговор в этом духе продолжался бы и дальше, если бы его не прервал сам Лукайя, снова отвернувшись к скворцам.

«Вот до чего дошло, он смеет от меня отворачиваться!»

Вне себя от гнева, дедушка Тариэл замахнулся костылем и бросил его в Лукайя.

Полы пелерины задержали палку, иначе она перебила бы юродивому босые ноги. Лукайя изловчился, подпрыгнул, однако палка все же угодила ему в голую пятку, и старик упал.

— Ой! — завопил он, схватившись за ногу. Но, видя, что священник идет на него, вскочил и кинулся бежать.

Прихрамывая, вперевалку бежал Лукайя Лабахуа. Дедушке Тариэлу стало дурно.

— Чтоб мои глаза не видели тебя больше! — крикнул он, падая на землю.

Даша, не будучи в силах сдвинуть его с места, позвала соседей, и двое мужчин, уложив на бурку грузное тело священника, с трудом перенесли его в дом.

ЮРОДИВЫЙ ВО ХРИСТЕ

Дальние с дальними сроднились

из-за дальности.

В вечер свадьбы Арлана Тамар захворала.

Наутро Тараш и Каролина очамчирским поездом привезли ее домой. Каролина утверждала, что болезнь Тамар вызвана потерей креста, сильно ее огорчившей.

Дома выяснилось, что Даша креста не видела и ничего о нем не знает. Еще на лестнице она подробно рассказала приехавшим обо всем, что случилось за время их отсутствия.

— У Татии коклюш, дедушка Тариэл бросил в Лукайя кизиловой палкой, Лукайя сбежал.

Не скрыла и того, что у дедушки был сердечный приступ.

Все это еще большей тяжестью легло на душу расстроенной Тамар.

Едва войдя в свою комнату, она высвободилась из рук Тараша и Каролины, кинулась к туалетному столику, перерыла комод. Она открывала ящики с такой стремительностью, точно дом горел и надо было спасать вещи.

Каролина поспешила в комнату Татии.

Тараш стоял у открытого окна, устремив задумчивый взгляд на отцветшую яблоню, на застывшие в неподвижности фруктовые деревья. И странная грусть охватила его под монотонное жужжанье пчел.

Тамар открывала и закрывала ящики, вытаскивала ларцы, шкатулки, коробки, рылась в них — лихорадочно искала свой крест.

Потом выложила платья, перетряхнула белье. Стоя среди разбросанных вещей, уронила последнюю шкатулку и, закрыв лицо руками, с криком: «Мама!» упала на постель в горьких рыданиях.

Плечи ее вздрагивали, и она так жалобно причитала: «Мама! Мама!», точно только сейчас потеряла мать.

Тараш подошел к ней, стал гладить по голове; искал слова утешения, но не находил их. Он понимал, что причиной ее горя была не только потеря креста, но и долго скрываемая тоска рано осиротевшей девушки.

И этот возглас «Мама, мама!» так жалобно, так безутешно прорывался сквозь плач Тамар, что Тараш был потрясен.

Прибежала перепуганная Каролина, позвала Дашу и велела закрыть все двери, что ведут в комнату Тариэла. Боялась, что если старик узнает о потере креста, то совсем обезумеет.

Сев у изголовья Тамар, Тараш и Каролина успокаивали и обнадеживали ее:

— Без сомнения, Лукайя нашел крест и запер его в своем «сундуке святых мощей». Разве не так было в прошлом году, когда он нашел крест на умывальнике?

Тамар действительно вспомнила этот случай, и маленькая надежда затеплилась в ее душе. Она вытерла слезы.

Тараш не раз замечал, что девушка носит крест. И когда Каролина объяснила, что это тот самый крест, который изображен на портрете Джаханы, он тоже пожалел о пропаже столь редкостного творения старогрузинского ювелирного мастерства.

Но чтобы успокоить девушку, он сказал:

— Послушай, Тамар, не будь же ребенком. Стоит ли проливать слезы даже из-за любимой вещи? Если ты верующая, то какое значение имеет для тебя то, что крест был драгоценный? Будешь носить простой. Ведь крест — только символ веры, не больше.

Каролина заступилась за Тамар.

— Просто удивительно, — говорила она, — как мы сживаемся с вещами, которые долго находятся около нас. Они делаются как бы частью нашего существа и делят вместе с нами и радость и горе.

Тамар стало стыдно. Вытирая слезы, она тихо произнесла:

— Однажды мы с Херипсом ехали в Тбилиси. А крест я забыла дома и хватилась только в дороге. Если бы Херипс не отправил меня с обратным поездом, я заболела бы от горя.

Каролина была убеждена, что стоит разыскать Лукайя и все выяснится.

— Но кто приведет Лукайя, если даже его найдут? Херипса здесь нет. В таких случаях Лукайя пропадает целыми неделями.

— Вот если бы его разыскали, — обратилась она к Тарашу, — тогда он, конечно, явится. Скажите ему, что Тамар больна, и он сам тотчас же прибежит.

— Отлично, но где он может быть?

— Бог его знает, где он шатается в такую пору. Иногда, как леший, бродит в лесу, у Ингура, оглашая окрестности своим пением и криками. Случается, затащат его в духан, покормят и заставляют рассказывать про старину, потешаются над ним.

А возможно, он у Сасаниа. Знаете, за рынком, где раньше была почта? Там, рядом с зеленым домиком, стоит такая покривившаяся лачужка, где раньше изготовляли церковные свечи… Не знаю, чем теперь занимается этот Сасаниа…

А если и там не найдете, то недалеко должна быть старая кузница. Спросите кузнеца Зосиму. Он давнишний приятель Лукайя.

Тараш торопился домой, чтобы отправить в Тбилиси спешной почтой часть своей рукописи.

Тем не менее он отправился на розыски Лукайя, пообещав женщинам непременно доставить его, как только найдет.

Долго бродил он по базару, заглядывая в открытые двери пурен,[19] чувячных, кузниц, духанов, всматриваясь в толпившихся на перекрестках людей. Но Лукайя нигде не было видно.

После долгих расспросов Тараш нашел свечную мастерскую. Старика Сасаниа дома не оказалось.

Из двери выглянула маленькая, худая старушка.

— Лукайя? Был он здесь часа два тому назад, — сказала она. — Прибежал испуганный, сильно хромал, опирался на палку. Спросил, где муж, и снова ушел, ничего мне не объяснил.

Разглядывая незнакомого ей красивого молодого человека, старушка вежливо пригласила гостя в дом.

Как видно, ее поразило, что так хорошо одетый незнакомец разыскивает Лукайя. Хотелось спросить, кем доводится и для чего понадобился ему этот опостылевший и богу и людям человек.

— Садитесь, — приглашала Тараша старушка, указывая на кругляк, стоявший у очага. Она суетилась, не зная, чем угостить, как услужить гостю.

— Скажите, откуда родом этот несчастный Лукайя. и кто его ввел в семью Шервашидзе? — спросил Тараш.

— Эх, не знаю, что и сказать, — заохала старушка. — Никто точно не знает, кто он; от Лукайя ведь трудно добиться толку. С мужем моим они большие приятели. Мой муж — мастер свечного дела, а Лукайя был псаломщиком у священника Тариэла, и тогда он часто заходил к нам.

Поговаривают, будто Манучар Шервашидзе, отец Тариэла, жил с матерью Лукайя. Беременную, ее похитили мохаджиры из дома Шервашидзе и продали Апакидзе. У них и был выкуплен Лукайя Манучаром.

Потом, когда он подрос, священник Тариэл взял его в псаломщики. Говорят еще, прости господи, и другое…

Тут старушка оборвала свою речь, но Тараш допытывался:

— Скажите, что еще говорят?

— Да что же говорят? Рассказывают, что когда-то он был влюблен в свою госпожу, молодую Джахану, царствие ей небесное! Наверное, и вы слыхали, что покойница была прекрасна, как богородица, — награди ее светом господь! От любви к ней будто бы и свихнулся бедняга.

А другие еще и не такое несут. Манучар, отец Тариэла, был страшен, как сам бог, и когда прослышал, что сын крепостной осмелился полюбить его невестку, велел запереть несчастного Лукайя в овине и поджечь.

Но Лукайя вылез на крышу и спрыгнул. От страха, говорят, и тронулся тогда. Так толкуют, а правду разве узнаешь?

Тараш молча слушал.

Старушка продолжала:

— После смерти Джаханы Лукайя не смог расстаться с этой семьей. В гостиной висел портрет покойницы, и когда никого не было, Лукайя проскальзывал туда и потихоньку крестился на изображение Джаханы. Кроме того, Тамар — вылитая мать, поэтому он и не уходит от них. Тараш встал.

— Где кузница Зосимы? — спросил он.

— Не утруждай себя зря, батоно,[20] — ответила старуха. — Кузницу его давно уже прикрыли, а сам Зосима работает на бывшей дадиановской мельнице, что на берегу Ингура.

— А почему прикрыли? Разве запрещено иметь кузницы?

— Нет, кузницу можно иметь. Но Зосима — абхазец, он заставлял народ приносить клятву на наковальне, поклоняться чертям. Так говорят, батоно, а правда одному богу известна.

Тараш собрался уходить, но старуха продолжала тараторить о том, как ее вывезли из Имеретии, когда она была невестой, о ревматизме своего мужа и о всяких домашних происшествиях.

Уже вечерело, когда Тараш добрался до одного из притоков Ингура.

Река вышла из берегов. Перекинутый через нее плетеный мост обвис и сильно качался. Тараш прошел немного по мосту, но у него закружилась голова. Он вернулся и, стоя на берегу, сердито глядел на младшего брата Ингура, с грохотом катившего свои волны.

Солнце зашло за горы. Сумерки легли на развалины крепости.

Тараш не знал, как быть, он не любил возвращаться с полпути. Вернуться в город, взять извозчика или лошадь? Все равно ему не поспеть к мельнице засветло. Он знал: не так-то легко отыскать ночью брод на Ингуре.

Вдруг он услышал за спиной песню. Обернувшись, увидел мальчугана в широкой соломенной шляпе, приближавшегося к реке с тремя буйволами. Сидя на одном из них, мальчуган лениво погонял хворостиной двух других.

Тараш попросил позволения сесть на свободного буйвола.

Поглядев на его щегольский костюм, мальчик сначала не поверил. Убедившись, что с ним не шутят, он тотчас же соскочил на землю и предложил Тарашу своего буйвала, а сам пересел на другого.

Но, как видно, мальчик не знал брода: вода доходила буйволам до рогов, а седокам — выше пояса.

Тараш выбрался на берег, промокнув до нитки. Продрогший и посиневший, он спешил скорее добраться до мельницы. Погонщик буйволов указал ему, как идти.

— Вон за той горкой — кустарник, пройдешь его, потом ольховый лесок, а там рукой подать до мельницы.

Тараш прошел кустарник, но ольховой рощи все не было видно.

Долго шел он осокой, несколько раз переходил мелкие речушки, впадающие в Ингур, шагал по болотам и лужам и наконец, когда уже стемнело, увидел вьющийся над мельницей дымок.

Свернул с шоссе, чтобы пойти напрямик, и попал в непролазную грязь. Зеленые лягушки выскакивали из-под его ног.

Он осмотрелся. Запах затхлой сырости ударил ему в нос.

Заметив лениво скользнувшую у кустов ежевики коричневую змею, он остановился, загляделся па узорчатый рисунок ее длинного тела.

«С каким великим мастерством художница-природа расписала кожу этого своего творения. Какая умная голова, как сверкают глаза.

А движения!

Ни одному существу, кроме змеи, не дано передвигаться без помощи ног или крыльев, ни одному! И как надменно носит она голову. От ее взгляда холод пронизывает душу человека.

Двигается, как вода, — бесшумно, невидимо, таинственно.

Наткнувшись на нее, вздрогнешь и невольно поразишься, что она всегда обнажена, как меч, скользка, как мысль, и смотрит взглядом темным, как ночь. Взглянет, и бросит в дрожь от этого взгляда!

Одна-единственная из всех живых существ она наводит ужас своим молчанием».

Страшное создание, слегка приподняв голову, бесшумно скрылось в кустах.

Сильная дрожь пробежала по телу Тараша, точно он впервые увидел змею.

Он чувствовал приближение приступа лихорадки: с трудом волочил ноги, поясница нестерпимо ныла, на лбу выступил пот.

По краям болот стояли чахлые деревья, наполовину скрытые во мгле; квакали лягушки, расположившись на тропинках, в придорожных лужах, на деревьях. С соседних холмов доносился плач шакалов.

Еще не совсем стемнело, а шакалы выли так дерзко, что казалось, вот-вот выйдет один из них и завоет перед самым носом Тараша.

Луну заволокло. Становилось холодно. Промокшая одежда противно прилипала к телу, мокрые сапоги хлюпали по болоту. Тараша охватила тоска, какую наводят на человека болотистые поля Мегрелии, кваканье лягушек и вой шакалов.

Наконец, услышав справа меланхоличный рокот одинокой мельницы, он воспрянул духом.

Войдя в лачужку, Тараш увидел растянувшегося на лавке Лукайя Лабахуа. Мельник Зосима прикладывал к его ноге целебные травы.

При виде Тараша у Лукайя от волнения стал заплетаться язык.

«Должно быть, священник скончался или стряслось какое-нибудь большое несчастье», — гадал он в смятении.

Тараш поспешил его успокоить, уверив, что ничего особенного не случилось, что он попросту гулял вдоль Ингура, а когда стемнело, заглянул на мельницу, не подозревая даже, что застанет здесь Лукайя.

Зосима в первый момент уставился на незнакомца, потом молча вышел. Через некоторое время шум мельницы утих. Замолчали огромные жернова и остроклювые втулки, похожие на дятлов.

Тараш огляделся. Многолетняя копоть и мучная пыль покрывали стены, пол и потолок лачуги.

Хозяин вернулся. Не проронив ни слова, опустился перед очагом ни колени и стал раздувать притухшие угольки. Казалось, он не замечал ни Тараша, ни Лукайя.

Тарашу понравилась глубокая тишина этой обители, близость людей и огня посреди царства болот и лягушек. Он подумал о том, что с удовольствием поселился бы здесь, возле молчаливого Зосимы.

Раздув огонь, мельник, по-прежнему не раскрывая рта, прикорнул у очага. На его босых ногах, черных, как у лебедя, отросли длинные ногти. Затвердевшие и грязные, они напоминали когти хищной птицы.

В очаге дымилась сосновая лучинка, распространяя приятный запах.

Издали доносился плеск воды, кваканье лягушек.

Задумавшись над одиночеством Зосимы, Тараш живо представил себе зиму в этих местах. Бездорожье, снежные сугробы, безлюдье… Пустошь. Вокруг ни души. Вой голодных волков да вой метели…

Обхватив руками колени, он внимательно разглядывал взлохмаченного, жалкого отшельника.

Мельник был не так уж сед, но, покрытый копотью и мукой, казался пепельным. Ни одной морщины не видно на его матовых щеках. Удивительные у него глаза: в желтоватых белках черные, похожие на пуговки, зрачки.

Взгляд осторожный: как вылезший из норки бобер, Зосима не решается даже взмахнуть ресницами.

Кротостью веет от его лица, оно как бы светится целомудрием, сохраненным до старости.

Тараш уделял большое внимание одежде людей. Но на этот раз он не смог разглядеть, что надето на Зосиме. Изодранная длиннополая накидка не была чохой; к тому же, было очевидно, что он носил ее с чужого плеча. Брюки рваные, покрытые разноцветными заплатами, в особенности на коленях. Посмотреть сзади — так это не брюки, а кузнечные мехи. Выходя за дровами, надевал широкополую войлочную шляпу песочного цвета, какие носят в Грузии мегрелы и абхазцы, а в Италии доминиканские монахи.

Огонь медленно угасал. Зосима осторожно подтолкнул ногой последнюю головешку, осмотрелся и снова вышел.

— Немой он, что ли, этот Зосима? — спросил Тараш у Лукайя.

— Нет, он не немой, но только ни с кем, кроме меня, не разговаривает. В народе толкуют — повстречался с лесной женщиной и с тех пор потерял речь. Не любит разговаривать, так и сидит целыми днями со своими думами, — вполголоса проговорил Лукайя.

Мельник не возвращался. Тараш, воспользовавшись этим, стал расспрашивать Лукайя, не знает ли он что-нибудь о кресте Тамар.

Услышав о пропаже, Лукайя разволновался.

— Говорил я ей, бедняжке, чтобы не надевала его на скачки. Вот и потеряла… Ведь крест-то ей подарила матушка перед смертью. Точно вчера это было. Помню, как в свой смертный час сказала ей: «Если любишь меня, не теряй креста и не дари никому!»

Вот и потеряла крест!

И, приподнявшись на лежанке, Лукайя стал бить себя кулаком по голове.

— На моих руках вырос птенчик, а не слушается меня ни в чем, — бормотал он.

Немного успокоившись, справился о маленькой Татии. Наконец спросил о Тариэле. Сильно сокрушался:

— Я видел, как он упал. А вдруг из-за меня случилась с ним беда?

Тараш знал со слов Даши, что Тариэл швырнул в Лукайя палку и что после этого ему стало дурно, а Лукайя схватился за ногу и, хромая, убежал.

Великодушие Лукайя поразило Тараша.

— Я и двух дней не выдержу без Татии и Тамар, — признался старик.

Тараш стал уговаривать его вернуться домой сегодня же: Тамар очень нездоровится. Услышав это, Лукайя встал.

— Нога болит, да ничего! Дойду как-нибудь.

Но как перебраться через топь, которую не осилит и лошадь? А если даже перейти ее, — все равно мост испорчен. В безлунную ночь сам дьявол не переплывет Ингур!

— Как же ты дошел сюда с больной ногой? — спросил Тараш.

— У рынка повстречался с аробщиками. Ехали на мельницу. Они меня и подвезли.

АНГЕЛОЗТБАТОНИ[21]

— Как настанет утро, мы пойдем, — говорил Лукайя. — Хоть и сильно болит нога, все же доберусь. Выйдем до зари.

Вспомнив о кресте, он снова начал сокрушаться:

— Недоброе это предзнаменование — потерять крест! — и старик качал головой.

Тараш продолжал свои расспросы о Зосиме. Из путаной болтовни Лукайя он с трудом понял, что Зосима был у идолопоклонников-абхазцев волхвом и творил молитву на наковальне.

Сначала он совершал этот культ в тайне. Работал в кузнице и в то же время усердно выполнял ритуал. Молодой Эсванджиа, усыновленный Зосимой, выдал его тайну. Кузницу прикрыли.

С тех пор отвратил Зосима свое сердце от людей и перебрался на эту далекую мельницу.

— Возненавидел Зосима людей, никого не удостаивает словом. Он и меня зовет к нему жить, — рассказывал Лукайя. — Да и сам я хочу уйти от мира, жду вот только, чтобы Тамар вышла замуж. Ничего уже не прошу у бога, но будет у меня к нему последняя просьба — ниспослать мне смерть.

И еще выведал от него Тараш, что у Зосимы на мельнице есть «ангелозтоатони», что он умеет заговаривать змей и знает все тайны пресмыкающихся.

— Чем же он кормит змею? — спросил Тараш.

— Тс-с-с… Не упоминай безымянного, — шепнул испуганно Лукайя. — Чем же он может кормить непонимаемого? Дает молоко, если где достанет. С гор спускаются пастухи, кто пожалеет для него стакан молока?

В это время вошел Зосима. Скинув у очага вязанку дров, он сел на прежнее место и стал подбрасывать поленья в огонь.

На мельнице было тихо.

Как завороженный, смотрел Тараш на Зосиму, слушая шипенье и треск ясеневых дров. Наконец не выдержал и обратился к Лукайя:

— Кому принадлежала эта мельница раньше?

— Князю Дадиани.

— А сейчас?

— Колхозу.

— Кто поставил Зосиму мельником?

— Село.

Тараш замолчал.

— Зосима долго голодал, — продолжал Лукайя, — пока, наконец, его не пожалели и не поставили мельником.

Зосима все так же каменно молчал, точно не о нем шла речь. Обычно бледное его лицо раскраснелось от жара очага.

Сидел, нахмурив косматые брови, будто таил обиду даже на этот благодатный огонь.

И вдруг, после томительного молчания, обратился к Лукайя:

— Ты бы, парень, подал гостю молока. Там немножко осталось в горшке. Из твоих рук он не побрезгует.

Потом встал и грузно улегся за мешками с мукой.

Тарашу стало смешно, что мельник назвал Лукайя «парнем» и при этом даже не повернулся к собеседнику.

Нелюдимость Зосимы поражала и тяготила. Оглядев Тараша, когда тот вошел в его лачугу, Зосима после этого уже ни разу не взглянул на гостя.

Лукайя поднялся за молоком. Тараш отказывался, хотя и был голоден. Но все же Лукайя настоял на своем. Схватил ручку мотыги, валявшейся тут же, и заковылял к деревянному шкафу, приколоченному к стенке. Достал горшок с молоком и подал его Тарашу.

Тараш взял горшок, и только поднес ко рту, как у него мелькнула мысль: «Не из этой ли миски кормит Зосима свою змею?»

Его чуть не стошнило.

Потом подумал — все это предрассудки, змея чиста, как и всякое живое существо.

Сделав над собой усилие, он выпил холодное, неприятное на вкус козье молоко.

Снова поднялся Лукайя, долго возился за мешками. Тяжело кряхтя, вытащил для Тараша расшатанную лежанку, поставил ее у очага, принес мутаку и овчину.

— Приляг, — предложил он Тарашу и стал на колени, чтобы стащить с него сапоги.

Но Тараш не позволил: не любил он, чтобы ему помогали разуваться. С большим трудом он сам стянул с себя мокрые сапоги.

Пока он возился с застежками архалука, Лукайя захрапел. Из-за мешков, где лежал Зосима, тоже доносился храп.

Тараш, лежа на койке, смотрел, как мерцала и таяла угасавшая лучина, как трепетала на ней последняя вспышка огня.

Мельница погрузилась в непроницаемый мрак.

Угли в очаге давно потухли. Тараш повернул голову к закоптелому окну и обрадовался, увидев на белесоватом небе луну.

Долго лежал он, думая о мельнице, о Лукайя, о Зосиме. Вспомнил о горшке с молоком, забытом на полу у постели, хотел было подняться и убрать его, чтобы утром, вставая, не толкнуть горшок и не разбить. Но поленился.

Голова совсем разболелась. Когда остыл очаг, Тараша охватила дрожь. Непрерывная зевота овладела им, ноги отяжелели и замерзли. Он пожалел, что разулся. Его начало трясти. Головная боль стала невыносимой. Ледяной и скользкой казалась мутака. Он подложил под голову руки. Кровь стучала в висках. Сердце учащенно билось. Казалось, тело у поясницы разрублено пополам. Стыли, пухли руки и ноги.

Порой ему чудилось, что лежанка качается и быстрое течение уносит куда-то и его самого, и все, что его окружает.

Он выпростал руки, лег ничком и крепко обхватил края лежанки. Не помогло и это. Легче пушинки показалась ему громадная овчина.

Ах, если б кто-нибудь накрыл его тяжелым, как свинец, и горячим, как раскаленное железо, одеялом! Он весь трясся, едва удерживаясь на койке, и стучал зубами так громко, как в бессильной злобе стучит клювом пойманный дрозд, когда к нему протягивают руки.

После долгих мучений, туго завернувшись в овчину и слегка вспотев, он наконец задремал…

Тараш не мог сообразить, отчего он проснулся: от отчаянного кошачьего воя или от лунного луча, падавшего ему прямо на лицо.

Какие-то ужасные вопли наполняли мельницу. Сначала нескончаемо долго мяукала одна кошка, затем другая. Послышался еще чей-то вопль. И наконец все смолкло.

Тараш прислушался.

Выли шакалы. Выли где-то совсем близко, — должно быть, у самой мельницы. Но это были не только шакалы. Хриплым, дребезжащим голосом кричали рыси.

Не понять, вместе ли они держатся — шакалы и рыси, — или поодаль друг от друга.

Одно было ясно: в визгливый лай шакалов вплеталось хриплое рычанье рысей.

Повернулся на другой бок. Теперь ему было необыкновенно приятно лежать на этой глухой мельнице в окружении леса.

На некоторое время шакалы замолчали, и снова замяукали, завыли кошки.

Одна тянула долго, протяжно. Потом раздался пронзительный визг самки (точно разодрали кусок бязи). И снова вой. И вот схватились — тот, что выл, и та, что визжала.

Опять все смолкло.

Затем послышался тихий, мерный стук, точно капала вода. Скрежет, шелест, свист. При свете луны Тараш заметил, как несколько крыс шарахнулись от того места, где валялись обугленные головешки. Но одна из них, посмелее, подошла совсем близко к его постели. Он увидел длинный, шнурообразный хвост.

Омерзительным показался Тарашу этот скользкий хвост. Такой же, должно быть, липкий и противный, как крылья летучей мыши (если кто-либо из вас брал в руки летучую мышь).

Крыса подбежала к лежанке, но сейчас же повернула назад, пискнула и исчезла.

Тараш посмотрел в ту сторону, откуда она прибежала. Несколько крыс бежали прямо на него. Из угла донесся жалобный писк и шуршанье, какое издают сухие стебли, когда по ним проносится ноябрьский ветер, холодный и пронзительный.

Долго, долго слушал он этот жуткий шелест сухих стеблей. Потом донеслось шипенье, с каким гусак напускается на детей, когда они трогают гусят.

Страх рождался в этой наполненной звуками тишине, и Тараш слышал, как отдавалось в ушах биение его сердца.

Что-то тихо, очень тихо зашуршало. Был ли то всплеск воды или шорох стеблей, он не мог понять. И вдруг увидел: в потоке лунных лучей, струившихся через окно, к его лежанке скользила огромная змея.

Она ползла к нему, высоко подняв неподвижно вытянутую голову, и шипела, как пронизывающий ноябрьский ветер в сухой кукурузной листве.

Тараш приподнял голову. Ему почудилось, что пасть змеи раскрыта, и было похоже, что она ехидно смеется.

Спокойно, плавно приближалась змея. Тихое шипенье, холодное, бросающее в дрожь, предшествовало этому затейливо расписанному созданию.

Воцарилась тишина. Тарашу послышалось, будто из дымовой трубы сыплется копоть. Он лежал, не шевелясь, и чувствовал, как съежилось и уменьшилось его тело, закутанное в овчину. Запах змеи, чем-то напоминающий запах крысы, доносился до него.

Тараш полез рукой в карман архалука и бесшумно оттянул предохранитель браунинга. Но подумал: «Револьвер не поможет!» Тщетно стал искать спички.

Потом вынул руку из кармана. И лежал так, бесстрастно и безучастно. Видел: прямо на него двигается пресмыкающееся. И ничего уже не может помочь ему в окружающем его мраке.

Уже не было слышно ни свиста, ни шелеста, никакого звука.

И еще большим ужасом сковало его бесшумно, плавно, волнообразно двигавшееся тело.

«Так, на цыпочках, бесшумно подкрадывается, должно быть, и смерть», — подумал он. И в эту же жуткую минуту мысль его перенеслась к Тамар.

«Видно, так суждено: и встреча с Тамар, и потеря креста…»

И от сознания, что на смерть послала его возлюбленная, ему стало легче.

Холодный пот выступил на теле. Он стал утешать себя тем, что по воле Тамар удостоится наконец той смерти, о которой так часто мечтал в своей полной тревог молодости.

Вспомнил одинокую мать, оставшуюся в Окуми, несчастного отца. Предстал перед глазами Эрамхут, бледный как привидение.

Осмотрелся. Змеи не было видно.

Сообразив, что она, вероятно, уже заползла в его постель, он затрясся от ужаса.

Знал понаслышке, что змея избегает овчины. И, как мог, плотнее завернулся в кожух. Дрожал в ожидании холодного скользкого прикосновения.

Слух его уловил отдаленный плеск. Понял: то струилась вода под половицами мельницы.

Снова послышалось тихое шипенье и свист, но не на постели, а под ней…

Тогда, осмелев, он заглянул вниз и увидел, как змея, просунув голову в горшок, лакает оставшееся на дне молоко.

ВОРОЖЕЙ

Арзакан сидел в ресторане «Одиши».

Смеркалось. Электрические лампочки тускло мерцали. В полумраке Арзакан с трудом различал лица сидевших за столами. Звон стаканов и тихая беседа нарушали тишину. Слышна была грузинская, мегрельская, абхазская, сванская речь.

Оттуда, где говорили на сванском языке, доносился громкий гортанпый говор. Какой-то долговязый верзила раскатисто смеялся, и этот хохот выражал такую шумную радость, что невольно раздражал пригорюнившегося Арзакана.

О болезни Тамар Арзакан услышал в Окуми случайно. Оседлав в полночь коня, прискакал в Зугдиди. Кинулся сначала к Дзабули, затем прокрался в шервашидзевскую усадьбу. Но нашел чулан Лукайя на замке.

И вот теперь он сидит здесь печальный и пьет стакан за стаканом, надеясь вином залить горе.

У Дзабули он смог выведать лишь то, что Тамар, потеряв крест, подаренный матерью, заболела от горя. Дзабули говорила нехотя. И Арзакан не стал расспрашивать, опасаясь вызвать в ней ревнивые подозрения.

И вот он сидел и пил.

Вино казалось невкусным, но он все же пил.

Подумал, что следовало бы написать Тамар. Пусть ответит, что случилось с ней.

Вынув блокнот и карандаш, набросал несколько слов, едва разбирая в потемках написанное.

Поднял голову.

В слабом свете тусклых лампочек увидел: кто-то подошел к нему. Узнал официанта.

Испугался, как бы тот не прочел письмо. Встревоженный, спросил:

— Почему так темно, товарищ?

— Заводы еще не кончили работать. Энергии едва хватает на них, — объяснил официант.

Арзакан вернулся к письму. Писал с увлечением и, когда без утайки поведал бумаге самое сокровенное, чего не доверил бы никому из близких, то стало легче.

Автор сознательно не приводит здесь письмо Арзакана, потому что оно было написано на ломаном грузинском языке.

Арзакан еще не решил, с кем послать письмо. Не знал даже, пошлет ли его вообще, но все же продолжал свою исповедь.

«Судьба наказала меня, — писал он, — заставив полюбить княжескую дочь.

Что общего у меня с княжной, с девушкой, которая в наше время еще верит в силу креста и икон? Но, видно, любовь и впрямь слепа. И любовь к тебе ослепила меня.

Я до сих пор не подозревал, что можно полюбить врага и что любовь может стать безумием.

Что же касается креста, то не горюй, он у меня, и если пятнадцатого августа мы поедем в Тбилиси, то я сам передам его тебе».

И многое в таком же роде писал еще Арзакан своими неуклюжими словами.

И уверяю тебя, читатель, это письмо было так же трогательно и прекрасно, как послание юноши Рамина к иранке Вис или как если бы Ромео написал Джульетте.

Муки любви может в равной степени испытывать каждый, но искусство передать пережитое — вот в чем трудность.

Было бы неправильно, если б я помог Арзакану написать это письмо, потому что никто не поверил бы тогда в его искренность. Наносить же на бумагу то, что лежит за гранью искренности, — совершенно тщетная и ложная забота.

Письмо еще не было окончено, когда свет прибавился. В ресторане сразу стало шумнее.

За дальним столом сидел старик, одетый в чоху, и играл на чонгури. Тихим, очень тихим голосом старец пел, а несколько подвыпивших парней так же тихо подпевали ему.

Взгляд Арзакана остановился на пораженном волчанкой лице человека карликового роста. Оно показалось ему знакомым. Красное, как перец, лицо приветливо улыбалось. Арзакан отвел глаза; опустив голову, стал сосредоточенно читать написанное. И хотя письмо не нравилось ему, все же он сложил его и положил на стол.

И только он поднял голову, как заметил, что человек с волчанкой, пошатываясь, направляется к нему. Арзакан нахмурил брови. Но тот продолжал идти прямо на него.

Мучительная мысль: где он мог видеть этого человека? — сверлила его мозг. Никак не удавалось припомнить, хотя лицо было очень знакомо.

— Прошу прощения, батоно (от этого «батоно» Арзакана передернуло), — с трудом выговорил пьяный и присел на край стула.

Арзакан стал внимательно рассматривать его преждевременно сморщившееся лицо с низким, покатым лбом; от носа и до самого виска разлилось красновато-бурое пятно. Карлик бессмысленно смеялся, показывая белые и острые, как у крысы, зубы.

— Виноват… Не припомню, где мы с вами познакомились, — сказал Арзакан, убирая со стола письмо.

— Не помните? В самом деле не помните? — говорит человек с волчанкой на лице и снова смеется, показывая белые крысиные зубы.

Арзакан отрицательно покачал головой.

— В самом деле не помните? Арзакан терял терпение:

— Нет, не помню! Что вам нужно?

— Да как же так не помните? Ведь я готовил для вас парик, парик нищего, когда вы отправлялись ловить бандитов.

— А-а… Сихарулидзе! — воскликнул Арзакан, и лицо его посветлело. Он припомнил сухумского парикмахера, который загримировал его под старого нищего-ворожея. Это было накануне ареста ачандарских бандитов.

— С тех пор мы с вами не встречались. Интересно, чем все это кончилось тогда? Переловили вы разбойников?

Арзакана рассмешило, что парикмахер интересуется событиями двухлетней давности.

Сдержав улыбку, он утвердительно кивнул головой и потребовал стакан для собеседника.

Пьяный парикмахер взял стакан с вином, продолжая расспрашивать Арзакана, как ему удалось выловить ачандарских разбойников.

Арзакан стал нехотя рассказывать:

— ГПУ в течение трех лет преследовало их. Житья не стало в районе от этих негодяев! Около сорока милиционеров потеряли мы за то время. Три раза окружали их, ставили на окрестных холмах пулеметы, но разбойники всякий раз ускользали из окружения.

Много толков носилось в народе об их атамане. Говорили, будто он заговорен и потому никакая пуля его не берет.

Старуха, дававшая нам сведения об этих разбойниках, сообщила, что они скрываются в доме пономаря ачандарской церкви.

Однажды атаману приснился дурной сон, и он потребовал, чтобы к нему привели ворожея.

Я тотчас же поехал в Гудаута. Долго разыскивал искусного парикмахера, который мог бы загримировать меня как следует. Наконец я пришел к вам…

Арзакан отпил вина и снова наполнил стакан собеседника.

— А потом, потом?

— Потом с отрядом милиционеров, загримированный, я отправился в Ачандар, устроил засаду и расставил пулеметы вокруг дома, в котором скрывался атаман.

В полночь старуха повела меня на гору.

Атаман не спал. По-видимому, сновидение сильно напугало его.

Он принял меня за ворожея. Растянувшись на тахте, стал подробно рассказывать сон.

«Твой сон означает, что тебе не избежать смерти», — сказал я и выстрелил ему прямо в лицо.

Пока успели очухаться двое его товарищей, спавшие в соседней комнате, подоспели наши молодцы; мы их связали, — заключил Арзакан.

Он взялся было за стакан, но вдруг его осенила новая мысль.

Схватил письмо к Тамар, изорвал его, бросил клочки бумаги в пепельницу и затем поджег их.

— А сейчас что вы намерены делать? — спросил парикмахер.

— Сейчас мне предстоит такое же дело. Надо будет опять изготовить для меня парик. Но там, куда я отправлюсь, меня знают хорошо, поэтому я должен так загримироваться, чтобы никто меня не разоблачил, — дело очень опасное.

— Приходите завтра в мастерскую. Я вам такой изготовлю грим, что сам дьявол вас не узнает.

— Завтра я уезжаю, идем сейчас.

Человек с волчанкой на лице колебался, он еще не кончил пить.

Новая затея сразу зажгла Арзакана.

Теперь он был рад, что судьба или случай свели его с этим обезображенным человеком.

Он знал, что в шервашидзевской семье, за исключением Херипса, все суеверны: священник, Тамар, Каролина. Если к тому же возвратился Лукайя, будет совсем хорошо.

Распив еще одну бутылку, они направились в парикмахерскую.

Дул теплый ветер и моросил приятный летний дождик. Но прокравшемуся в шервашидзевский двор «ворожею» — Арзакану Звамбая было душно, жарко, противно от накладных волос. Борода — длинная и желтая, как у Лукайя. Сверху лохмотья, в руках длинный посох. Уверенно направился он к дому Шервашидзе. В окне Тамар виднелся свет. Из-под овина с лаем выскочили собаки.

Прислонившись к тутовому дереву, Арзакан отмахивался от них и мычал по-бычьи.

— Кто там? — закричал Тариэл Шервашидзе, перегнувшись с балкона.

Арзакан пробормотал что-то невнятное. Нечленораздельные звуки напугали Тариэла, он стал исступленно орать.

— Лукайя, Лукайя-а-а!

Наконец из чулана выскочил юродивый, вооруженный дубиной. Он шел, спотыкаясь в темноте и сердито бурча.

Появление нищего-ворожея очень обрадовало Лукайя. Он завел его в свой чулан, усадил у очага, оглядел. Приход «святого старца» напомнил ему «старое, доброе время».

— Куда пропали былые гадальщики, сказители, иноки, святые, ворожеи, заклинатели змей и бродячие музыканты? Нынче все обретаемся в темноте, — жаловался Лукайя. — Врачей развелось что грибов. Но больше того, что выдавить гной из прыща да прописать слабительное, ничего они не умеют. Простую лихорадку и ту не могут вылечить!

Под язык Арзакан заложил камешек и бормотал бессвязные, непонятные слова.

Суеверный Лукайя был в восторге, что всемогущий бог послал в шервашидзевскую семью блаженного, косноязычного странника, который раскроет тайну потери креста и излечит Тамар.

«Таков уж закон чуда: является оно неожиданно к страждущему в доме верующего».

И, жадно разглядывая «блаженного старца», Лукайя думал о пришельцах, являющихся в ночи, и об истолкователях темных прорицаний.

Он зажег светильник, поставил его на деревянный короб и не сводил глаз с нищего-вещуна…

Одежда нищего промокла от дождя. Из-под башлыка клочьями выглядывала желтоватая борода. Странник сидел насупясь, и даже задушевная беседа не могла смягчить угрюмого выражения его лица.

— Ворожей пришел! — поспешил порадовать всех Тариэл Шервашидзе. Он ликовал не менее Лукайя, что так невзначай завернула к ним эта заблудившаяся ласточка былых времен.

Прежде ведь двор шервашидзевской усадьбы всегда, бывало, кишел ворожеями, кудесниками, заговаривающими сглаз, кликушами, юродивыми, монашками, схимниками и бродячими музыкантами.

Тариэлу не сиделось от нетерпения.

«И чего этот дурень Лукайя задерживает странника, не ведет его к Тамар!» — сердился он.

И, выйдя на балкон, стал кликать Лукайя.

— Никак не отучишь этого окаянного от его упрямства. А после последнего побега и вовсе спятил с ума, — ворчал Тариэл и снова завопил: — Лукайя-а-а-а!

И без того взбудораженные собаки совершенно обезумели от воплей хозяина.

Усмехаясь про себя, поддерживаемый под руку священником, Арзакан, кряхтя, поднимался по лестнице.

— Добро пожаловать, странник, ниспосланный нам богом! — торжественно и приветливо встретил нищего Тариэл.

Арзакан нарочно оступился на последней ступеньке и, подогнув правую ногу, закачался, будто собирался упасть.

Дедушка Тариэл, сам еле стоявший на ногах, поспешил ему на помощь. Коснувшись в темноте поясницы нищего, он скользнул рукой по стволу маузера.

Лохмотья Арзакан надел поверх своей одежды, и поэтому Тариэл не разобрал, на что наткнулась его рука.

— Что это у тебя, сын мой? — спросил удивленно священник.

— Изуверы вывихнули мне бедренную кость, отец! — пробормотал лжеворожей.

Тариэл Шервашидзе и Лукайя были вконец растроганы, увидев воочию «еще одну жертву религиозного преследования».

— Писано, сын мой: «Блаженны преследуемые из-за меня», — сказал дедушка Тариэл, обращаясь к нищему.

Побеседовав со старцем в коридоре, Тариэл хотел повести его в свою комнату, но внезапно потухло электричество, а единственную лампу, имевшуюся в доме, Даша унесла в комнату больной.

И еще раз проклял бывший протоиерей большевиков и их заводы.

— Говорят, перегружены заводы, а нам из-за этого приходится сидеть в темноте. И заводы, и электричество — все это дьявольское изобретение, — жаловался священник. — Где только появляется завод, электричество, железная дорога, — там бога не признают.

Верный абхазским обычаям, Тариэл вообще избегал входить в комнату Тамар (хоть и родная дочь, а все же женщина). Но сейчас была этому еще одна причина: Тариэл знал, что в комнате Тамар сидит Тараш Эмхвари. Священнику это очень не нравилось, но он терпел. И чтобы не обнаруживать своего раздражения, старался с ним не встречаться.

Сильно забилось сердце у Арзакана, когда он увидел лежавшую в постели Тамар.

Лукайя пододвинул к кровати стул.

Арзакан сел, огляделся.

Желтоватый, тусклый свет лампы освещал комнату. На диване, рядом с Каролиной, сидел Тараш Эмхвари, они о чем-то шептались по-немецки.

Тараш не обратил никакого внимания на вошедших. Любопытная Каролина порывалась завести с диковинным гостем разговор на ломаном русском языке, но тот через Лукайя дал знать, что не понимает по-русски.

Это заставило немку угомониться, и она снова занялась беседой с Тарашем.

Арзакан сидел сгорбившись, мокрый башлык съехал ему на глаза, он поминутно вздыхал и сопел, как простуженный буйвол. Украдкой, осторожно кидал взгляды на Тамар. И когда больная, беспокойно ворочаясь на постели, откидывала одеяло, любовался молочной белизной ее груди.

О, каким счастливым казался ему в эту минуту Тараш Эмхвари! Ведь он мог хоть каждый вечер, без дурацкого парика, заходить в эту комнату, сидеть у изголовья Тамар, смотреть на нее. И кто знает, только ли смотреть?..

Пропасть подозрений разверзла перед ним свою страшную пасть. В эту минуту он готов был погнаться за молочным братом, убить его в тутовой аллее, прикончить его, как бешеную собаку. В сердце Арзакана Звамбая забушевали, смешавшись, любовь, зависть, ревность. Он весь трясся и согнулся еще сильнее, точно зверь, готовящийся к большому прыжку.

Во внутреннем боковом кармане он нащупал крест, принадлежавший девушке. Не будь здесь Тараша Эмхвари, Арзакан непременно передал бы его Лукайя. Так было у него решено. Лукайя счел бы это за чудо господне…

Но теперь, теперь Арзакан дрожал от ненависти.

В это время заговорил сладкоречивый Лукайя:

— Странник праведный, — завел он по-мегрельски, — у нашей больной украли крест, подаренный ей незабвенной ее матерью. Уж мы и молились, и заговаривали, кормилица пела ей перед сном колыбельную песню и «Шоунана» под чонгури. Я пешком ходил в Илори… Закололи святому Георгию Илорскому трехмесячного теленка. Но кто откроет нам волю божью? Добрый странник, может, ты разгадаешь, какой сглаз поразил нашу больную. Не падучая ли напала на нее при наступлении вечера? Не запах ли травы поразил, не дух ли земли забрал? С чего пошел её недуг — от земли, солнца или луны?

И пошел вить свои темномудрствования. Арзакан не знал, как отвязаться от него. Он был зол и хмуро молчал.

И подобно тому, как ученик, явившийся на экзамен неподготовленным, избегает прямых ответов и слепо плетется за наводящими вопросами сердобольного учителя или отвечает на них отрицательно, так беспомощно бормотал наш лжеворожей.

— Не падучая у вашей больной. И ни духом земли, ни духом листьев не обвеяло ее. Ни солнце, ни луна, ни вода не повредили ей. И ни сглаза, ни наговора нет.

Бог гневается на нее, потому и потеряла она крест, подаренный любимой матерью. Во искупление греха больная должна отрезать волосы и посвятить их святому Георгию Илорскому.

Подскочив, как ужаленная, Тамар уставилась на ворожея. Тот низко опустил голову и смолк.

И это молчание больная истолковала как непреложный приговор судьбы.

Взволнованный голос Тамар обратил на себя внимание Тараша и Каролины.

— Бредни! — шепнул Тараш по-немецки Каролине.

Это слово долетело до Тамар, но не разубедило ее.

Лжеворожей встал и молча пошел из комнаты вслед за Лукайя.

Тамар отвернулась к стене и впала в раздумье.

Окинула взглядом короткий путь своих девичьих лет.

За что мог гневаться на нее бог? Ведь она в сущности еще не начала жить по-настоящему и неспособна была даже муху обидеть. Благодаря заботам брата ей не пришлось нести тяжести борьбы за существование.

Приход этого странного старца, его толкование потери креста наполняли ее тайным страхом.

Лукайя, хромая сам, изо всех сил старался поддержать странника. Жалел старика.

Арзакан был сильно взволнован всем увиденным в комнате Тамар. Он с трудом выдерживал болтовню Лукайя, а тот настойчиво приглашал его остаться на ужин, сулил показать сундучок со «святынями», дать на зиму что-нибудь из старой одежды, подарить на память образок.

Арзакан хоть и страдал от нетерпения, все же не мог удержаться от улыбки, слушая эти речи.

Озираясь по сторонам, он прикидывал, как бы сбежать, но опасался собак. Подошли к чулану. Лукайя с трудом отомкнул замок, вошел в каморку и начал искать светильник.

На счастье Арзакана, со стороны ясеневой аллеи послышался треск. Собаки с лаем бросились туда. Тогда он потянул незапертую дверь, выскользнул, задвинул снаружи засов и кинулся к фруктовому саду.

Дождь перестал идти, но небо было покрыто тучами. Около яблонь стоял какой-то неизъяснимый, приятный запах. Иногда выглядывала луна, на миг освещала темные силуэты деревьев, махровую лапчатую листву пальм, и снова пряталась за облака, похожие на поношенные, залатанные бурки. Несколько пальм спектабилис стояли во мраке, точно рогатые великаны…

Наткнувшись на скирду свежего сена, Арзакан лег на спину и уставился взглядом в небо. Пятна цвета созревшего табака окружали луну.

За акациями свистела какая-то пичуга. Издалека доносился прерывистый лай одинокой собаки. И таким надрывающим душу показался он Арзакану!

Так лежал он, закрыв глаза и слушая.

Лай собаки наполнял его невыразимой тоской.

На некоторое время снова все погрузилось в ничем не нарушаемую тишину. И вспомнилось Арзакану, как он направлялся в Ачандарский лес, вот так же загримированный, как сейчас…

Ах, как счастлив был он в ту пору, увлеченный борьбой за новую жизнь! Что же случилось теперь с Арзаканом Звамбая? «Неужели меня скрутила любовь к женщине? — упрекал он себя. — Куда же девалась моя удаль?»

И лежит он печальный на стогу сена, и кажется ему, будто подменили ему сердце, будто изменило ему мужество, не стало силы в ногах. И этот лежащий плашмя на сене — не он, Арзакан Звамбая, а и вправду нищий старик ворожей!

Он плотнее закрыл глаза, погрузился в думы.

Думал о Тамар, о Тараше Эмхвари, о сегодняшней авантюре.

Как неожиданно затеял и выполнил он все это!

Может быть, следовало оставить записку, сообщить Тамар о кресте?

Нет, он хорошо сделал, что сжег письмо.

Как! Чтобы Тамар и Тараш наслаждались в уединении, а… Нет, никогда! Пусть помучается, пусть срежет свои косы! Ничего! Это будет каплей яда в чаше наслаждения Тараша Эмхвари. Ведь он не любит стриженых женщин, — ну так вот ему!

Опять одиноко залаяла собака, потом умолкла… Немного спустя она начала выть.

Невыносимым показался Арзакану этот вой. Точно страшное предсказание судьбы.

Вздрогнул Арзакан.

Как, однако, сдал он, старый комсомолец, если даже лай собаки способен вселить в него страх! Пулеметов не страшился Арзакан Звамбая, сколько раз подставлял грудь под пули разбойников, а теперь?

Уж не состарила ли, действительно, эта седая борода львиное сердце Арзакана?

И вспомнились ему слова Тараша Эмхвари, утверждавшего, что в природе нет неодушевленных вещей, что вещь — это одухотворенная материя и что она оказывает неотразимое действие на наше тело.

Он снял белый парик, сорвал усы, бороду, скинул лохмотья и, вскочив, вытащил из кобуры маузер, в который проникла сырость. Обтер его носовым платком, внимательно осмотрел и решительным шагом направился к дому.

Окно Тамар было открыто. По-видимому, комнату проветривали.

Прижался к стене, прислушался: мужской голос. Бесшумно подкрался к яблоне. Ухватился за мокрый ствол. Дождевые капли посыпались на него, заползли за ворот. Скинув сапоги, он полез на дерево.

Видит: косы Тамар раскинулись по подушке, лица ее не видно. Каролины в комнате нет. Тараш Эмхвари, придвинув кресло к изголовью Тамар, беседует с ней.

Бессвязные слова, обрывки фраз. Невозможно понять, о чем они говорят. Весь превратился в слух и зрение. Видит: Тараш берет в свою руку белоснежную руку Тамар и начинает ее гладить.

Неприятная дрожь пробегает по телу Арзакана, в глазах темнеет.

Очнулся, смотрит: рука Тамар снова исчезла под одеялом, Эмхвари по-прежнему сидит в кресле. Он смеется.

Вновь сверкнула перед глазами Арзакана ослепительная белизна прекрасных рук Тамар.

Вдруг Эмхвари приподнялся и склонился к постели Тамар.

Арзакан затрясся, потянулся за маузером, но в это время Тараш, машинально выпрямившись, откинулся на спинку кресла.

Револьвер застыл в руке Арзакана. Прислонившись к стволу яблони, он открыл предохранитель и навел дуло.

И опять Тараш наклоняется к постели Тамар. У Арзакана зарябило в глазах, неистово заколотилось сердце… Тараш, словно ребенка, берет на руки полураздетую Тамар, укладывает к себе на колени, целует ее косы, ищет губы…

— Почему ты целуешь меня? Ведь ты любишь другую, — долетело до слуха Арзакана.

— Кого другую, Тамар? Что ты говоришь, милая?

— Каролину! — ответила Тамар, но Арзакан не расслышал его ответа.

Еще мгновение, и загремел бы выстрел, но в это время Тамар вырвалась из рук Тараша, выбежала из комнаты.

На шоссе темно.

Тараш Эмхвари идет медленно, походкой человека, охваченного печалью. За ним, как тень, следует Арзакан. Изредка доносится скрип несмазанной арбы и зовущее ко сну пение сонных петухов. Только что пережитое так потрясло Арзакана, что он еле волочит ноги. Нет даже сил подойти к сопернику и бросить ему: «Давай посчитаемся!»

Кричали петухи.

И думается Арзакану, что он слышит этот крик во сне, и тень там, впереди, кажется ему тоже сном, обратившимся в явь.

Иногда плоть изменяет возбужденному духу. Но случается и так, что плоть остается неутомимой, могучей, а дух отлетает от нее, как сновидение, и незаметно затихает.

Тараш свернул в узкий переулок, пересек дубняк, открыл старинные деревянные ворота.

Около башенки, поросшей плющом, выстроен из сосновых бревен флигель в две комнатки.

На дворе и в палисаднике тихо. Арзакан удивился: никогда ему не доводилось видеть в Зугдиди этой старинной башни с пристройкой. До его слуха долетело, как Тараш задвинул засов.

Долго, долго стоял Арзакан Звамбая, не шелохнувшись, укрытый тенью огромной липы.

«Отчего, в самом деле, Тамар сказала ему: «Любишь другую?» — думал он. — Может, Каролину?»

Искра надежды вспыхнула в его душе.

Тихо кончалась безлунная ночь. Тени отделялись от контуров деревьев. На дубовую рощу лег туман. И был дубняк мрачен, как темный замысел братоубийцы.

[REVERIE D'UN PROMENEUR SOL TAIRE[22] ]

Рано утром Тамар, еще не совсем оправившаяся, вышла посидеть под ореховым деревом. Ей хотелось побыть на свежем воздухе. Маленькая Татия ерзала у нее на коленях.

За столом, накрытым к завтраку, сидела Каролина и просматривала газеты.

Тамар держала в руке игрушечную трещотку. Девочка изумленно прислушивалась к занятному шуму. Когда игрушку подносили к ней совсем близко, почти к самому уху, она радостно визжала. И тогда Тамар казалось, что это кричит какая-то неведомая птичка.

Тамар целовала девочку, и поцелуи розовыми пятнами оставались на щечках ребенка.

— Не будь этой трещотки, извела бы нас Татия, — заметила Каролина, оторвавшись от газет.

Даша запоздала, коровы еще не были пригнаны с пастбища, и проголодавшуюся девочку надо было чем-то развлечь.

В верхушках деревьев играл солнечный луч. В ветвях деловито сновали иволги. Жаворонки, взлетая к небу, возносили песнь летнему утру и отягченному плодами фруктовому саду.

Легионы кузнечиков исполняли свой дружный концерт. Вот в листве орешника начинал один, с тутового дерева отзывался ему другой. Из ясеневой рощи, зарослей орешника, из фруктового сада — отовсюду несся их стрекот, и подымался хор такой согласный, что казалось, кто-то невидимый дирижирует им.

Яркая, пестрая мошкара кружилась вокруг старого кряжистого орешника.

Каролина то и дело стряхивала с себя насекомых, падавших на нее с деревьев.

Букашки ползали и по заплетенным косам Тамар.

На плечо Татии села божья коровка.

— Это к счастью! — сказала Тамар, показывая ее девочке.

Татия уставилась глазами на божью коровку и опять восторженно завизжала.

Послышался звон колокольцев. Тамар обернулась.

Даша, пригнавшая коров, перелистывала какую-то маленькую книжку.

— Нашла время читать, Даша! — возмутилась Тамар. — Ребенок голодный, а ты чем занята!

Даша подошла, протягивая книгу.

— Вот, в лесу нашла. Я по-грузински не знаю, подумала, — может, что нужное.

Тамар взяла из ее рук блокнот.

На первой странице красным карандашом было написано по-французски: «Мечтания гуляющего в одиночестве».

Дальше был нарисован сказочный крылатый лев, точь-в-точь такой, какой встречается на барельефах древнегрузинских храмов.

На третьей странице по-английски: «Meditation and thougts about love».[23]

После этого начинался грузинский текст. Тамар узнала почерк Тараша Эмхвари и молча продолжала перелистывать книжку.

Каролина стала рядом с Тамар, прочла заголовки, но текст разобрать не могла.

— Интересно, кто автор? — полюбопытствовала она. Но Тамар почему-то не сказала ей этого.

Взяв на руки Татию, Каролина ушла из сада. Тамар принялась за чтение.

Автор считает необходимым временно прервать свое повествование и познакомить читателя с несколькими страницами из дневника Тараша Эмхвари. Но читателю придется перенестись на два года назад и на четки событий нанизать рассказанное здесь.

«Париж, 1928 г., 13 апреля.

Наскучило мне каждый день встречать в этом кафе «гениальных ипохондриков». Влюбленные в себя писатели и художники, эксцентричные кинозвезды, продажные журналисты, болтовня о философии, поэзии, искусстве.

Мне кажется, в наш век слишком много говорят об искусстве. Это, безусловно, вредно.

Хуже всего, когда этим занимаются сами творцы.

Создавай, а не болтай, творец! Именно тот, кому не удаетея творчество, чаще всего и попадает в коварную паутину отвлеченных рассуждений.

На дворе туман. Болит голова. Идти на лекции лень. Первую лекцию я уже пропустил — «О религии будущего».

Напротив меня сидит какая-то американка. Разве не похожа она на кобылу, выпущенную в марте на свежую траву?

Да, о религии.

Кто ее придумал? Религия сейчас нужна лишь тем, кто болен цивилизацией. Так аперитив нужен болеющим желудком.

А будущее? Будущее так же мало реально, как и прошлое. Все это — лишь формы нашего воображения.

Может быть, и настоящее тоже?

Конечно: не успеешь перенести на бумагу мелькнувшую мысль, как она уже становится прошлым.

По дороге в кафе встретил Элен Ронсер. «Встретимся вечером в главном вестибюле Одеона», — предложила она. (Если в Париже случайно столкнешься со знакомой, то наверняка тут орудует рука богини случая Тихэ.)

Элен Ронсер раздразнила мою фантазию.

Но она католичка, а от католических девушек отдает каким-то специфическим запахом. Я не выношу его. Недавно на Вандомской площади я попал под проливной дождь и поспешил укрыться в церкви. Два монаха молились, забившись в угол. Свечи распространяли бледный свет.

И повсюду среди опустевших скамей пахло ладаном. Мне хотелось бежать оттуда, но на дворе лил дождь…

Когда, возвратившись домой, я переодевался, моя одежда источала запах католицизма.

Так же пахнет Элен Ронсер. Удивительно, ведь сколько духов выливает она на свое тело и одежду.

Ах, этот запах! Он омрачил осиянную радостью душу человека.

Париж, 15 апреля.

Сегодня получил письмо от матери. Не вскрою, подожду несколько дней. Хочу найти в нем что-нибудь, чему можно порадоваться.

(Дальше несколько строчек было зачеркнуто. Несмотря на все старания, Тамар не смогла разобрать их.)

На бульваре Сен-Мишель встретились грузинские эмигранты — из тех, что на парижских улицах готовят вертела для улетевших журавлей.

— Правда ли, что эмигрантское бюро посылает тебя в Грузию с секретным поручением?

Я стал отрицать, сказал, что еду в Марокко.

Вахтанг VI, законный царь Грузии, некогда отвез в Россию несколько тысяч отменных мужей. Но из его эмиграции ничего не вышло.

А ведь когда это было? В век легитимизма! Что же могут сделать эти серенькие журналисты?

Нет, нет, милые мои, я не поеду в Грузию. Я еду в Марокко, хочу помочь риффам в их борьбе против французов. Вообще я в таком настроении, что стал бы помогать чертям в борьбе против чертей же.

Да, да, я еду в Марокко, в Марокко!

Думайте, что это так. Не люблю, когда люди знают, где я, что я делаю, о чем думаю. Не люблю также, когда прохожие заглядывают мне в глаза. Мне очень нравится обычай венецианских грандов не появляться на улице без маски.

В то же время я терпеть не могу лжи (хотя и мне время от времени приходится лгать).

Я не выношу, когда обнажается мое подлинное лицо; вот отчего бывает, что клевещу на самого себя. Разве не утомительно всюду таскать с собой свое «я»?

Мне понятно, почему надевают маски европейцы на карнавалах или грузины во время праздника «берикаоба»,[24] или почему дикарь Филиппинских островов, находясь в состоянии экстаза, носит на лице маску хищной рыбы.

Париж, 17 апреля.

Сегодня обедали в Фоли-Бержер.

Элен Ронсер спросила для себя бифштекс. Я удивился: бледноликой весталке не к лицу кровавые бифштексы.

Здесь же приписка: «Уплатил хозяйке 35 франков, подарил швейцару 5 франков, цветочнице Луизе дал 10 франков, чтобы послала Элен цветов. Милая, может быть, их аромат заглушит твой католический запах…»

Париж, 18 апреля.

Профессор П. проводил беседу о буддизме и браманизме. К нехристианским религиям он относится тенденциозно. Напал на Ренана, раскритиковал позитивизм. Досталось и Ницше.

Не выношу этой профессорской спеси.

Христианство? Да ведь оно еще более углубило пропасть.

Господа! Темно в вашей библии, темно в откровениях Иоанна, так же, как и в вашем Нотр-Даме.

Вот готический храм. Он устремился вверх, к небу, как воплощение любви. Но и в нем, в готическом храме, темно!

(Тамар пропустила несколько страниц, так как они были написаны по-французски).

Уже третий месяц хожу в Лувр. Он занимает площадь не меньшую, чем иной провинциальный город. Три месяца тому назад я начал с экспонатов китайского искусства. Китай, Индо-Китай, Япония, Индия, Египет, Иран, Ассирия, Вавилония, Греция, Рим, Италия, Франция, Англия, Фландрия, Германия… Три месяца путешествует здесь мой взгляд. И вот наконец я дошел до Лукаса Кранаха.

Распятие, терновый венец, страдальческое лицо, воздвижение креста, тьма чудес!

Неужели человечество должно ходить по безднам страданий, чтобы в судный день вознестись на небо? О вампир, жадно пьющий человеческую кровь!

Я устал от дум об этих запутанных вопросах.

После обеда собирались пойти на площадь Бельфора. Там развлекается простой народ, непосредственный, не отравленный ядом сомнений. Хочу посмотреть, как смеется народ…

На площади стоит роденовский лев. Как мне хочется взглянуть на его крепкие мускулы! Соскучился я и по паяцам. Они тоже танцуют на краю пропасти, но с подмостков сходят спокойно.

Париж, 19 апреля.

Вчера до трех часов ночи оставался у Элен в пансионе Сен-Жермен. Пили бенедиктин, у Элен раскраснелись щеки. Вакхический вид ей не к лицу. Мне хочется сохранить с ней чистую, романтическую дружбу. Тем более, что, по ее словам, у нее есть жених — сейчас он уехал в Месопотамию.

Да не смутится покой ее жениха в Месопотамии!

Хочется хоть месяца два сохранить верность Анне-Марии. Анна-Мария — прямая противоположность Элен. Вот это настоящая вакханка. Сладость ее объятий не забыть мне и на том свете. (И теперь, когда пишу эти строки, кажется мне, что сердце мое затопил бурный поток крови). По-моему, нет ни ада, ни рая. Возлюбленная — вот настоящий рай!

Зимой прошлого года мы провели с Анной-Марией целую неделю в Шварцвальде. Бегали на лыжах. С каким бесстрашием неслась она, бывало, с гор к бездонной пропасти! Вечером возвращались в горный отель… Так же решительно она скидывала свой белый спортивный костюм. (Он очень шел к этой белокурой фее). Обнажалась, подобно Фрине, любовнице Праксителя, в день олимпиады.

Элен, ты совсем не похожа на эту вакхическую красавицу. И все же я безмерно люблю задумчивые тени на твоем лице, Элен, синие круги, что время от времени ложатся под твоими глазами, — свидетели бессонных ночей.

Видно, они заглянули в темные пропасти, эти глаза. Хочу навеки остаться с тобой, как брат с сестрой, а не как мужчина с женщиной.

Я пресытился блондинками.

Первый день они кажутся скромными. Но проходит второй, третий вечер, и они уже начинают принимать на шезлонге позы львиц (стерегут свою жертву).

Элен Ронсер! От бенедиктина запылали даже твои бледные щеки, и ты вчера вечером растянулась, как львица, устремив на меня затуманенный взор. Но я вспомнил, что я грузин, и призвал на помощь того мудреца, который завещал: «От женщины будь подальше, иначе ты ей уступишь».

Париж, 20 апреля.

Сегодня с утра чудесное настроение. Утро — совсем как у нас. Ни малейшего ветерка, ни одной тучки, грозящей дождем. Гуляя на площади Консерватории, встретил нашего старика почтальона мосье Гренара.

Он направлялся к моей квартире. Мосье Гренар еле тащит кожаную сумку. Он скоро уйдет на пенсию и не будет больше носить мне письма от матери.

— Вам письмо, мосье Эмхвари, — говорит он и долго роется в сумке костлявой рукой.

Я не выдерживаю:

— С Кавказа, мосье Гренар?

— Нет, мосье.

И протягивает мне открытку.

Всего несколько строк:

«Милый, ты спрашиваешь, что привезти для меня из Парижа? Не надо ничего. Довези лишь ту горсточку волосков, которые еще остались в твоей шевелюре.

Анна-Мария Фестнер».

Ну и чертовка эта Анна-Мария!

А ведь правильно подмечено: в Париже я совсем облысел. Только зубы и уцелели. Вся продукция здешней кулинарии и химии не смогла сокрушить мои абхазские зубы.

Париж, 21 апреля.

Сегодня, как и ежедневно, я просмотрел 14 газет. Спорт, дерби, политика, самоубийства, Ллойд-Джордж вещает, как пифия, Гинденбург грозится, Лига наций проповедует, и весь мир бряцает оружием.

Писатели-пацифисты поют аллилуйю. (Лаять на войну стало ремеслом пацифистов.)

У Франции, оказывается, десять тысяч самолетов, Япония спустила на воду еще один дредноут, какой-то немецкий химик изобрел газ, которым можно удушить большие города.

Приятная история, нечего сказать! Весьма приятная! В Месопотамии опять появилась саранча. (Следовало бы изобрести газ для уничтожения саранчи, иначе как бы жених Элен Ронсер не умер с голоду в Месопотамии. Ведь если саранча сожрет все злаки, не сможет же мосье Ришпен питаться стерлингами?)

Сегодня вечером в цирке выступает индийский факир. Будет босой танцевать на лезвиях сабель. Надо непременно пойти посмотреть.

Элен сообщила мне, что в конце месяца возвращается ее жених и что затем они на целый год отправятся в Италию.

Итак, мосье Ришпен скоро приедет!.. Меня смешит, что Элен зовет его «женихом», Не подходит это ни к его возрасту, ни к сложению. Даже на фотографиях он выглядит пузатым коротышкой…

Короткие, тупые пальцы совсем не похожи на когти хищника. А все же эти пальцы сплели сеть от Стамбула до Тигра и Евфрата!

Малоазиатские народы обливаются потом ради обогащения мосье Ришпена. Кто знает, слезами и кровью скольких племен орошено то бриллиантовое колье, которое он подарил Элен. На это колье можно было бы купить небольшое княжество.

Сеть протянута от Стамбула до Евфрата. Сидит сейчас мосье Ришпен где-нибудь в Мосуле или Эрзруме, повсюду расставлены силки, и корявые пальцы виртуозно разыгрывают бизнес.

Итак, еще месяц.

Я не хотел бы играть роль нетерпеливого любовника. Пускай приезжает, — там будет видно…

Вот только одно: хотелось бы хоть раз доказать Элен, что ни к чему не обязывающий флирт тоже имеет свою прелесть (впрочем, некоторым парижанкам он не по вкусу). Я сам понял это слишком поздно, потому и была отравлена радость моей любви к Эльзе Файлер, Антуанет Гризон, Мабел Гамильтон, Эльвире Фоконьери. Я забыл, что любовь похожа на ингурский мед: если его вкусить слишком много — непременно отравишься. (Ведь ингурский мед отравил легионы императора Помпея, пришедшего грабить Колхиду. Впрочем, так им и надо!)

Элен Ронсер, мне хочется сохранить тебя как мою возвышенную любовь.

Иногда, когда мы выходим из метро и я помогаю Элен подниматься по лестнице тоннеля, я тесно прижимаю ее к себе. И тогда Элен окидывает меня взглядом своих зеленых, как у ящерицы, глаз, и я в нерешительности, что мне читать в этом взгляде: удивление или упрек? «Когда мы дома, ты держишься на расстоянии, а на людях ведешь себя так бесцеремонно», — будто бы говорит он мне.

Элен Ронсер! Останься в моем сердце как бескорыстная любовь к далекому. Уже три часа, спокойной ночи, Элен!

Париж, 22 апреля.

Интересно, может ли человек прожить без любви, я подразумеваю — без плотской любви? А что же тогда воспевали Петрарка, Данте и Руставели?

Вчера на Итальянском бульваре мое внимание привлекла высокая дама в черной вуалетке, в черном шелковом костюме.

Это было вечером, в тот час, когда Большие бульвары полны разряженных парижанок.

Не знаю, почему в пестром карнавале парижских красавиц меня заинтересовала именно эта женщина. Она появилась среди них, как гостья из мира призраков.

Поравнявшись с нею, я осторожно, очень осторожно взглянул на нее. Заметила, немного ускорила шаг, остановилась у витрины, залитой электричеством.

В зеркальном стекле наши взгляды встретились. Улыбнулась и быстро отошла от витрины, смешалась с толпой.

Нарядная толпа источает аромат духов, сверкает драгоценностями, настоящими и поддельными. Мимо проносятся фиакры, автомобили, автобусы, переполненные женщинами, мужчинами, детьми.

Я испытываю острое чувство одиночества, и мне кажется: только вот эта женщина может рассеять мою гнетущую меланхолию.

Ага, черная вуалетка опять остановилась у витрины! Кто-то в коричневой шляпе стал рядом с ней. Она отошла, отвела взгляд и торопливо пересекла бульвар. Тот продолжал свой путь. Я переждал, пока прокатилась людская волна, и тоже перешел на другую сторону.

Все сильнее гнетет одиночество. Кажется, будто весь мир превратился в пустыню.

Я уже не вижу черную вуалетку, глаза мои устали искать ее.

Вокруг мелькают омнибусы, авто, велосипеды, открытые напудренные шеи, накрашенные губы, оголенные плечи, стройные ноги, полные или узкие локти. И тела в колыхании шелков дразнят взоры прохожих. Блеснет улыбка на лице, блеснет и исчезнет.

Голубые, черные, карие глаза сверкают здесь и там — глаза и бриллианты… Руки, плечи, груди, щиколотки ног. Полчища парижанок на Больших бульварах столицы! И ради благоденствия и праздной жизни этих красавиц по всему миру протянуты сети.

От Стамбула до Мосула, от Мосула до Тегерана, от Тегерана до Калькутты, от Калькутты до Тибета, от Тибета до края света искусно расставлена сеть. И сидят лысые, пузатые Ришпены с короткими тупыми пальцами и ловят в свои капканы многомиллионную Азию…

Оставив ликующий Итальянский бульвар, иду переулками — сам не зная куда. Хочется уйти подальше от людей. Может быть, набреду на пустынный сад, на одинокое дерево. Сесть бы под этим деревом и смотреть в глаза темной ночи…

Как устал я от взглядов миллионов! Страшно мне, что я лишился уединения, потерял ясность духа. Мне бы маленький, совсем маленький садик и деревцо, совсем одинокое деревцо…

Неожиданно забрел в какой-то темный парк. Кругом было так тихо, что парк показался мне безлюдным. Осмотрелся и вдруг увидел: несколько тысяч парочек сидят на скамейках, а для кого не хватило скамеек, те устроились на траве. Влюбленные сидят затаив дыхание, не шелохнутся.

Женщины и мужчины. Женщины и мужчины.

Это парижане отдаются велению сердца под летним небом.

Женщины сидят на коленях у мужчин. Женщина и мужчина. Женщина и мужчина. Всюду видны мужские руки, обнимающие талии женщин.

В парке тишина. Иногда где-нибудь раздастся негромкое слово, затаенный смех, шепотом произнесенное имя, и снова тихо. Вот прозвучал чей-то вздох, и опять тишина. Женщина и мужчина…

Я с трудом нашел какой-то пенек. Сижу, думаю: вот в этот час многие и многие заполняют лондонский Гайд-парк, лейпцигский Розенгартен, мюнхенский Английский сад.

Эрос бродит в затемненных аллеях, кишащих парочками, и в несчетную армию рабов европейских фабрик и заводов вливаются все новые и новые миллионы.

Женщина и мужчина. Женщина и мужчина…

Париж, 15 мая.

Мосье Гренар принес мне письмо от матери. Я горячо его поблагодарил.

— Наверное, вам пишут о деньгах, если вы так обрадовались, мосье Эмхвари?

— Нет, тут нечто побольше, чем деньги, мосье Гренар…

В Париже все измеряют счастье деньгами.

Я понял из письма: сильно состарилась мама. По-видимому, сломило ее одиночество. Ничего особенного не пишет, но об одиночестве догадываюсь по почерку. О бессонных ночах говорят эти буквы, которые скривились, как пальцы, сведенные подагрой.

«Кланяются и целуют тетушка Парджаниани (она послала тебе письмо, получил ли?), кормилица твоя Хатуна (каждый день молится о тебе святому Георгию Илорскому). Кормилица все спрашивает, в какой стороне этот самый Париж? Муж кормилицы Кац Звамбая растит для тебя жеребенка. Крепко целуют: Арзакан, Келеш, Бондо, Сандро и соседская Мзеха. Като вышла замуж. Джогорию поженили…»

В конце письма приписка:

«Неужели я так и умру, не повидав тебя в Окуми еще разок?»

Вот и все. Больше ни о чем не писала мать. Ни о чем. И все же тяжелую тревогу заронило в мою душу это письмо.

Вечером гуляю в одиночестве по узким улочкам Латинского квартала, мечтаю о холмах Колхиды, покрытых лавровыми рощами. На улицах дождь, мокрые тротуары, крыши, облака.

Ах, хоть бы раз еще взглянуть на осеребренные седла кавказских гор! Сейчас у нас магнолия и гранаты в цвету. Весна так красит колхидскую долину! Может быть, в нашей деревне сейчас справляют праздник первоцвета — Мизитху. Девушки и юноши, украшенные венками из дубовых листьев, кружатся вокруг старого дуба-великана… Ломкац Эсванджиа, закутавшись в бурку, вонзает кинжал в грудь властителя лесов…

Вернулся домой. Закрыл ставни. Лег, укрылся с головой. Не хочу сознавать, что я в Париже. Может быть, увижу во сне мать и наши горы…

«Мама, если я проживу даже до ста лет и все эти сто лет проведу на чужбине, все же, пока ты там, буду знать, что корнями я — в родной земле… Мама, если даже я проживу сто лет, то, вернувшись с чужбины, стану у ворот и крикну:

— Матушка, дома ли ты?

И если ты ответишь:

— Дома.

Я окажу:

— Мама, мне ведь всего десять лет! Еще и десяти лет нет, как я расстался с тобой, а кажется, будто прошли все сто».

Так написал бы я матери в Окуми. Но нет, не надо, заплачет она…

О чудный сон! Снилось, будто я дома, еще дитя.

Телефон разбудил меня. Звонила Элен из пансиона Сен-Жермен. Она получила письмо из Месопотамии: мосье Ришпен задержится до ноября. (Да пропади он там пропадом!) Может быть, ему придется из Мосула отправиться в Калькутту. (Пусть отправляется хоть на тот свет!)

Как радостно звучал в телефоне голос Элен. По-видимому, она все же поедет в Рим. Надо и мне во что бы то ни стало поехать туда.

Взял такси: «Сен-Жермен!»

Встретились в коридоре пансиона. Подпрыгнула и поцеловала меня в шею, как резвый ребенок. Не понял, чему она так радуется: тому ли, что поедет в Рим, или тому, что ее жених отправляется в Калькутту? (Я никогда еще не видел Элен такой возбужденной.)

Париж, 18 мая.

Вчера окончательно прервал переговоры с эмигрантским бюро. Выходом из бюро я даже обидел своего друга Яманидзе. Он большой фантазер, этот Яманидзе. Серьезно верит, что грузинские эмигранты здесь в Париже начинают исторической важности дело.

Напомнил ему миф об Антее и Геркулесе.

— Кто этот Антей? — спрашивает Яманидзе.

— Антей? Он был сыном Посейдона и Геи. Геркулес смог его одолеть только потому, что оторвал от матери-Земли и задушил в воздухе.

Вот как, милый Вахтанг. Со всеми, кто отрывается от родной земли, случается то же.

Но Яманидзе стал доказывать, что Жорданиа и Церетели не похожи на Антея.

— Хорошо, батоно. Пусть они не Антеи, пусть Прометеи. Но ведь и Прометей был прикован к кавказским скалам. А эти господа предпочитают быть «прикованными» к Парижу,

Тамар прервала чтение, протерла глаза. Вокруг по-прежнему стрекотали кузнечики.

Потянулась, подняла глаза. Небо было чистое, высокое-высокое, и об этот сверкающий зеркальный купол кузнечики точили стальные коготки.

Откинув опустившуюся на щеку прядь волос, Тамар снова принялась перелистывать дневник Тараша Эмхвари.

Рим, 15 сентября.

Я снова в Италии. Нежнейшая музыка итальянской речи ласкает слух, как если бы была мне знакома с детства. И вся страна не кажется глазу не родной, — точно я родился здесь, под этим небом, среди этих гор. И люди близки, как земляки. Они так же шумливы, как и мы. Торопливая речь, пылкая жестикуляция.

Небо, облака, луга, речки, холмы, — все здесь напоминает мне Грузию. Деревушки раскинули по склонам гор свои домики из белого камня. Как мила, как знакома идиллия пашен и кукурузных полей! Разве только ливанские кедры, разбросанные здесь и там, и лазоревые озера кажутся немного чуждыми.

Сверху глядят крепости, замки, башни…

Вспоминаешь замечательную Ксанскую крепость, несравненную Муцо, Самшвилде, Тмогвисцихе, Гудушаури, Бебрисцихе, Нарикала, Рухи, Сатанджо, Гори, Ухимериони, Корсатевела.

Но есть и разница: об итальянские крепости не разбивались каменные ядра римской артиллерии, им не приходилось отражать атаки Помпея. Здесь не побывали ни Александр Македонский, ни Мурман Аравийский, ни иранский Шах-Аббас, ни Ага Магомед-хан.

Арабская, монгольская, сельджукская, иранская и турецкая конница не топтала эти поля в жестоких боях. Стрелки Тамерлана тоже не доходили сюда.

На станциях продают виноград, совсем как в Грузии. И зрачки у женщин цвета винограда «будешури». Воздух мягок и приятен, как в Грузии.

Небо безоблачно-синее, цвета сапфиров и ляпис-лазури.

Сияние этого неба породило бессмертные полотна Джотто и Рафаэля. Такое же небо вдохновляло наших величайших мастеров фрески, создававших симфонии красок в храмах Гелати, Светицховели, Кинцвиси, Вардзиа, Бетани, Зарзма, Убиси.

— Неужели Италия в самом деле похожа на Грузию? Непременно поеду туда с тобой! — говорит Элен Ронсер. — Непременно, непременно!

Смеюсь, молчу. Потом говорю ей:

— Вот только течение Тибра не похоже на бег Куры и Ингура.

Тибр — черный, гнилостный водоем.

Тибр — скрытен, печален, он — с потухшими глазами.

Он и впрямь похож на дряхлого старца.

Многое, многое видел на своем веку Тибр и многое помнит. И думаешь: «Потому-то и молчит он, что мелким, ничтожным кажется ему все, что происходит вокруг него, и лень ему говорить».

Медленно, мутно плещется Тибр. Мирская суета не тревожит его, носившего на себе триремы цезарей, принявшего в свои волны потоки крови, пролитой буйными итальянскими князьями и вероломными папами…»

Тамар читала как раз эти строки, когда послышался сердитый голос дедушки Тариэла:

— Только что оправилась от болезни и уже сидишь в сырости! И сама не выпила лекарства, и мне позабыла дать вовремя!

Тамар встала. Дала лекарство отцу, приняла микстуру и, уединившись в своей комнате, продолжала чтение.

Дневник Тараша взволновал ее. Перед глазами стоял образ Элен Ронсер, разжигая ревность.

Рим, 17 сентября.

Сегодня были с Элен на Пьяцца дель Пополо. На площади какая-то изможденная женщина продавала гиацинты. В одной руке она держала щенка. Голодный щенок еле-еле поднимал веки недавно раскрывшихся глаз.

Женщина стояла у того самого обелиска, который когда-то украшал храм Солнца в Гелиополисе. Я подошел к ней и попросил гиацинты. Она протянула мне цветы, а щенка опустила на землю. Он заковылял в сторону и выполнил обычай своей породы: помочился на обелиск храма Солнца.

Впрочем, не только собакам свойственно такое поведение. Есть люди, которые едва подойдут к памятникам прошлой культуры, как тотчас же обнаруживают свою природу. Разве не оскверняют исторических памятников некоторые путешественники, находя в этом странное удовольствие? Или же рядом с бесценной фреской делают надпись о знаменательном событии — что в таком-то году здесь побывал имярек. (Так цепляются за бессмертие, ничтожества!)

Рим, 18 сентября.

Мы зашли в Санта Мариа дель Пополо.

Здесь, по преданию, некогда покоились останки Нерона. На этом же месте Александр VI Борджиа воздвиг алтарь, чтобы изгнать демонов, преследовавших тень императора.

Я показал Элен знаменитую Виа Лата и Марсово поле. Отсюда вторгались в Рим северные варвары.

Где-то здесь должна быть вилла Фаон, в которой меч возмущенного раба сразил Нерона.

Qualis artifex morior![25]

А все же как сильно в людях самообольщение! Этого коронованного комедианта природа не наделила ничем, кроме безмерной самоуверенности.

Но ведь нельзя представить себе и творчество, лишенное самоуверенности. Кто из глыбы мрамора высекает красоту, тепло и любовь — тот чародей. Кто на грубом полотне создает пиршество для глаз — тот, конечно, волшебник. Кто обычными словами, заключенными в любом орфографическом словаре, заставляет биться сердце, дает плоть призракам, вливает жизнь в несуществующее, — тот, безусловно, алхимик и ясновидец.

Виа Лата!

Дорога эта так же стара, как античный мир. Оглядишься — кажется, будто еще не родился Христос! От века цезарей до века авиации тянется эта дорога. По ней ходили Юлий Цезарь, Помпеи, Катилина, Вергилий, Гораций.

По этой же дороге шли разрушать Рим германцы, гунны, французская и испанская кавалерия. Эти палаццо были подожжены безумцем Робертом Гвискаром…

Но и радостных дней немало помнят Виа Лата и Марсово поле.

По Марсову полю, как в легендарные века эллинских богов, носились вакханки, украшенные венками из виноградных листьев.

Отсюда, до самой Венецианской площади, устраивались скачки в дни сатурналий. На Марсовом же поле джигитовали иверийские цари, восхищавшие римлян своим искусством…

Нас застиг дождь. Мы зашли в кафе «Арагон»… Разноплеменная и разноязычная толпа наполняла кафе.

Здесь по вечерам танцуют фокстрот набитые долларами новоиспеченные герцогини и баронессы. (Полюбуйтесь на трогательный альянс аристократии с буржуазией, когда дочь американского фабриканта мясных консервов выходит замуж за обнищавшего итальянского дворянина.)

Американские, немецкие, французские журналисты читают иностранные газеты. (Надо видеть эти искривленные трубкой губы. В уголках рта можно прочесть такое высокомерие, точно это они были основателями Рима, или в их честь был воздвигнут римский Форум.)

Намазанные, разодетые женщины кривляются перед широкими зеркалами кафе, подкрашивают губы.

— Неужели так же мазались и древние матроны? — спрашиваю я Элен.

Лорнирующие дамы держат под мышкой белых шпицев. (Аллах ведает, кого они любят больше — этих собачек или своих мужей?)

В этом кафе напудренные итальянские альфонсы поджидают американских вдовушек и старых дев, ищущих титула баронессы.

Дождь прошел. Небо прояснилось, стало зеркальным, каким оно бывает в Грузии. С Венецианской площади идем к Колизею.

Даже в век небоскребов поражает Колизей!

Римляне твердо верили: когда падет Колизей, падет и Рим. А с падением Рима погибнет мир.

Вот и холмы — Палатинский и Эсквилинский. Здесь стоял Дворец Нерона, облицованный золотом, украшенный драгоценными камнями.

Здесь некогда восседал на троне этот бесталанный, влюбленный в себя лжегений. У входа в Форум стоят две волчицы, так же мало похожие на кормилицу Ромула и Рема, как современная Италия — на древний Рим.

В Капитолийском музее — знаменитая Венера и царица преисподней Персефона. Ее мраморные руки вызвали в моей памяти знакомые стихи:

Хочу твоим обаяньем быть вечно опьяненным,

Чтобы эта белая рука обвивала мою шею.

У подъема к Форуму высится на коне Марк Аврелий с кудрявой бородой. Ни один уважающий себя грузин не сел бы верхом на такого битюга, на каком сидит он. Уж не отомстил ли скульптор императору за какую-то обиду.

Смотрим на Форум.

Справа арка Септимия Севера и храм Конкордии. Слева — руины храма Кастора и Поллукса. Тут же бассейн нимфы Ютурны.

А вот и храм Сатурна. Под сенью его мраморных колонн итальянские карманщики и лаццарони играют в кости и озорничают.

А когда-то в нем восседали римские сенаторы и играли судьбами мира так же легко, как эти воры играют сейчас костями. (Впрочем, в истории случалось, что места сенаторов занимали карманщики.)

Идем к храму Весты.

Вот он, монастырь весталок. Злые языки говорят, что здесь происходили забавы почище, чем у христианских иноков Боккаччо.

Палаты Цезаря. Вероятно, в этих залах, теперь обросших мхом, Юлий Цезарь устраивал оргии с военнопленными германскими юношами, забранными им в галльскую войну.

Кто знает, сколько абхазских и лазских юношей было растлено здесь римскими императорами!

В Иверии, на берегу Куры, ввязались в бой с Помпеем царь Иверии — Арток и Албании — Ориз. Албанцы и иверы укрепились в лесу, но Помпей, окружив лес, поджег его. Среди пленных были вооруженные иверки. У женщин оказалось столько же ран, сколько у мужчин. После этой победы Помпею устроили в Риме триумф.

Перед триумфатором несли трофеи и вели пленных иверов.

Какую небольшую площадь занимает Форум! Между тем заседавшие здесь сенаторы диктовали свою волю всему миру. И тот же мир с величайшим вниманием слушал Цицерона и Вергилия.

А греческий Акрополь! Он вдвое меньше Форума, но ни один народ еще не создал такой высокой, проникновенной культуры, как греческая!

Да и в наши дни пространство играет меньшую роль, чем мы думаем. Поверхность земного шара на три четверти покрыта водой. А вода — всего только вода.

Сумерки застигли нас на Форуме. Тени окружили полуразрушенные залы и белые перистили храмов, поглотили мраморные колонны. Эфир окрасился в темный цвет. Из Тирренского моря встали белые облака. В гондоле из пурпурных облаков выплыла луна. Я и Элен сидим, прислонившись к колонне храма Веспасиана. Обнимая Элен, думаю:

«Кто не побывал, не сидел здесь, растроганный? Гете, Шатобриан, Мицкевич, Стендаль, Россетти — все, кто когда-нибудь болел недугом романтического века.

Здесь сидел и лорд Байрон — прекраснейший, храбрейший мужчина среди всех поэтов Европы. Сюда приходил он накануне отъезда в Миссолунги — с сердцем, опустошенным и переполненным горечью».

Тамар читала, не отрываясь. Пришел Лукайя, стал молча на нее смотреть.

— Ты что, Лукайя?

— Как что? Говоришь, голова болит, а сама пошла сидеть под орехом. Ведь не маленькая, неужели не понимаешь?

Он вышел, возмущенный.

Тамар продолжала читать. Она лихорадочно перелистывала дневник, ища страницы, на которых упоминалась Элен Ронсер. Особенно жадно искала Тамар описания ее внешности.

Рим, 20 сентября.

Элен простудилась вечером на Форуме. У нее возобновилась боль в почках. Целыми днями мне приходится сидеть у ее постели. В квартире из семи комнат — я, Элен, ее глухая тетка, три кошки, два шпица, старый лакей Джакомо.

У Джакомо несколько медалей, полученных им за службу в войсках Гарибальди. Он видел вождя воочию в 1866 году, в бою с австрийцами. В 1867 году, когда Гарибальди возвращался в Рим, под ним убили лошадь. Подоспевший Джакомо предложил ему свою.

Вот какое геройство совершил Джакомо, а сейчас он возится на кухне и присматривает за канарейками.

Джакомо в высшей степени вежлив. Мое неожиданное появление в этой семье, по-видимому, поразило его. Сначала он принимал меня за младшего брата мосье Ришпена. Но когда увидел мои нахмуренные брови, перестал о нем упоминать.

Тетя Вителли — старушка, высохшая, как мумия жены египетского фараона. Только глаза говорят еще о жизни. Она — дочь крупного французского промышленника, была замужем за итальянским коммерсантом в Риме.

Тетушка страдает астмой, ни стоять, ни лежать она не может. На постели — груда подушек, и на этой горе восседает синьора Вителли, как Будда, скрестив по-восточному ноги, и каждый день ждет смерти.

Квартира Вителли — настоящий музей. (Я и без того не успевал осматривать римские музеи, а тут еще прибавилось работы.) Однако нельзя сказать, чтобы в убранстве квартиры была заметна какая-то система.

Разъезжавший по белу свету коммерсант, как видно, закупал все, что попадало под руку. Среди банальных безделушек, среди неумелой имитации, выполненной современными мастерами, я наткнулся на ценнейшие раритеты. Эти вещи в продолжение сорока лет приобретались синьором Вителли в Пекине, в Бомбее, в Стамбуле, в Смирне.

Одна из зал, обтянутая гобеленами, обставлена мебелью красного дерева в стиле Людовика XIV. Тут же портреты Наполеона, исполненные Давидом и Мейсонье, портрет Гарибальди.

Гравюры, деревянная резьба, фарфор, дамы в кринолинах, танцующие менуэт, французские дворяне в пышных жабо, всадники, охотящиеся на ланей, персонажи театра марионеток.

Восточный зал украшен индусскими и иранскими коврами, джеджимами,[26] тканями.

Индусские миниатюры, картины.

Шива, скрестивший ноги, на белом быке; Шива, растянувшийся на ложе из стрел.

Кришна срывает одежды с пастушек. Кришна побеждает демона, влезшего в чрево змеи.

Кали попирает ногами распростертого на земле Кришну (как терщики в тбилисских банях). Сарасвати, играющая на лютне. Рама, возвратившийся домой. Клочки автографа Тульсидаса.

Взятие Циторского бастиона в 1567 году. Миниатюры, выдранные из Раджастана. Сцены буддийского ада… Будда возлежащий. Будда, восседающий на слоне. Будда-отрок, выгравированный на красном граните.

Стены украшены доспехами и оружием восточных рыцарей: кольчуги, панцири, мечи, секиры, палаши, налокотники.

В углах громадных зал, точно на страже, опираясь на меч, выстроились рыцари в латах, с забралом на лице… Кажется, будто они охраняют семью Вителли, оставшуюся без мужского потомства.

Синьора Вителли, как видно, почувствовала приближение смерти. Вчера она передала Элен ключи от сейфов. До этого дня не доверяла их никому. Элен отперла сейфы, и нам открылась настоящая сокровищница: подлинные японские, иранские и индусские сервизы, подносы, грузинские азарпеши[27] и роги, купленные в Стамбуле. Грузинские и армянские иконы из червонного золота, помеченные XIII столетием, позолоченные византийские кресты, тиары и посохи восточных патриархов, запястья и перстни, осыпанные бриллиантами.

Я отметил два грузинских высокогорлых кувшина с нарисованными на них ланями и золотой чеканный пояс с кинжалом, украшенный узором, изображающим розу. И наконец, — редчайший образец грузинского рукоделия XIII века, очевидно приданое какой-нибудь знатной грузинки, венчавшейся в Византии. На ткани вышито золотом: «Помилуй, Иисусе, на том и на этом свете Шорену, дочь Кайхосро Панаскертели…»

Болезнь Элен отравила мне пребывание в Риме. Да и смерть мадам Вителли все еще заставляет себя ждать. Каждый день я бегаю за врачами, потому что у Джакомо ревматизм и он не покидает кухни.

Элен встала, хотя все еще жалуется на почки.

Наконец меня представили синьоре Вителли.

Вот когда начались мои мучения!

Я всегда ненавидел анкетные расспросы, поэтому попросил Элен не открывать тетушке, кто я. В шутку предложил представить меня как директора иранского географического общества. Элен взяла рупор и прокричала в ухо глухой тетке это мое новое звание. Затем, обращаясь ко мне:

— Тетя спрашивает, знают ли в Иране, что такое география?

И сама же ответила:

— Очевидно, знают, раз у них есть географическое общество.

Но старуха не успокаивалась:

— Сколько же у синьора Эмх… (она поперхнулась, силясь произнести мою фамилию.)

— Ни одной! — крикнула ей Элен.

— Ты думаешь, только твоя тетушка рассуждает так? — заметил я. — Все европейцы думают, что в Азии живут невежды.

Элен, смеясь, говорит, что у тетки от старости и болезни совсем исчезла память, что она впала в маразм.

— Уверяю тебя, таким маразмом в Европе страдают не только старики. Впавших в маразм историков, критиков, журналистов я немало встречал и в Риме, и в Берлине, и в Лондоне, и в Париже.

Рим, 25 сентября.

В Риме настоящая тбилисская осень. Элен не отходит от больной. Я работаю часа два в Ватикане, затем возвращаюсь домой. Вчера приехал из Парижа Вахтанг Яманидзе. Как демон, предстал он передо мной и начал бередить мои раскрытые раны.

Какой поразительный инстинкт у женщин! Элен с первой же встречи невзлюбила Вахтанга. Не знаю, папаха ли его облезлая не понравилась ей или сизое лицо.

— От одной его внешности становится как-то жутко, — пожаловалась мне Элен после ухода Вахтанга.

Заключение консилиума следующее: синьора Вителли протянет еще две недели, она дышит на ладан. (То, что говорят врачи, надо понимать наоборот.)

Вчера я и Элен не спали всю ночь, ежечасно впрыскивали больной камфару. Всю ночь перезванивались стенные часы в квартире Вителли. Когда утром я вошел к больной, она приняла меня за своего покойного сына. Несчастная была сама не своя от радости. Лишь к полудню Элен с трудом удалось убедить ее, что я не Джованни Вителли.

— А кто же он? — спрашивала старуха.

Тогда мы решили сказать ей правду.

— Если она придет в сознание, мы окажемся в глупом положении, — рассудила Элен.

И она снова кричит в рупор.

— Где эта Грузия? — спрашивает больная.

— К востоку от Рима.

— В сторону Турции?

— Да, — кричит Элен.

— Какого они вероисповедания?

— Христианского, — отвечает Элен, не дожидаясь моей подсказки.

— Настоящие христиане, католики?

— Есть и католики.

— Какая там власть? Тоже эти изуверы-большевики?

— Большевики.

— Этот господин — тоже большевик?

— Нет.

Синьора Вителли успокоилась и обратила ко мне свои взоры, полные сострадания.

— Правда, что большевики едят человеческое мясо?

Элен в нерешительности остановилась. Видно, и она была не совсем уверена в том, что большевики не людоеды.

Я поспешил рассеять их сомнения.

— А почему об этом писали в наших газетах? К тому же, — продолжала синьора Вителли, — папа объявил крестовый поход против большевиков.

Тут уж мы оба — Элен и я — замолкли. Поди докажи правоверному католику в его собственном доме, что непогрешимый папа попросту врет.

Рим, 27 сентября.

Сегодня осматривали с Яманидзе христианский Рим. Очень поверхностно. Вошли в собор святого Петра, видели его бронзовую статую. Пальцы на ногах святого стерлись от бесчисленных поцелуев на протяжении веков. Осмотрели саркофаги германских императоров, поднялись на купол и долго созерцали долины Кампаньи, Остию. Тирренское море.

В соборе кругом мрамор, золото, пурпур… фрески, орнаменты, фризы, резьба.

Микеланджело, Гвидо Рени, колонны, ниши, капители и фрески, фрески и еще раз фрески.

Бесчисленные рати святых отцов, ангелов и мадонн…

Прошли в Ватикан, видели Станца делла Сегнатура, десятый раз смотрел я рафаэлевскую Мадонну ди Фольгино.

В Сикстинской капелле я еще раз взглянул на «Передачу ключей» Перуджино, на «Страшный суд» Микеланджело.

Долго стояли в Ватикане перед Лаокооном.

Яманидзе признался, что ничего не смыслит в пластическом искусстве. Он на все смотрит с утилитарной точки зрения.

Долго разглядывал в изумлении, как громадная змея обвивает тела отца и двух сыновей.

— Ну, что хотел сказать этим скульптор? — наивно спрашивает Яманидзе.

Это «что хотел сказать» вызывает у меня улыбку.

— Творец порой сам не знает, что он хотел сказать, ведь он не «говорит», а творит, дорогой Вахтанг.

Произведение искусства подобно алгебраической формуле. Оно включает тысячи аллегорий. И чем глубже скрыто «что хотел сказать» творец, тем долговечнее его творение. Когда в искусстве явно выступает тенденция, это так же уродливо, как если бы из тела прекрасной женщины выпирали кости.

Не обижайся, друг мой Вахтанг, но это восклицание «Что он хотел сказать?» вырывается обычно у профанов перед поразившим их художественным произведением. Все, что написано об этом Лаокооне, не уместилось бы в Ватиканском дворце, но я понимаю его так: если бы мы даже дотянулись рукой до неба, все равно рано или поздно грехи отцов потянут пас вниз и задушат, потому что в жилах у нас течет кровь наших предков! И величайшая трагедия человечества заключается в том, что мы так же опутаны их страстями, как этот отец и его сыновья обвиты чудовищной змеей.

— Ладно, довольно с меня достопримечательностей. Пойдем лучше в обыкновенную таверну, пообедаем, выпьем итальянского винца, — предложил Вахтанг.

В кабачке слуга-итальянец встретил нас так приветливо, с такой предусмотрительностью — ну, прямо как официант-имеретин.

Выпив несколько стаканов кьянти, Вахтанг вдруг посмотрел на меня в упор и спросил:

— Скажи на милость, Тараш, только чистосердечно: не надоело тебе болтаться в чужих краях?

— Надоело… Ну, а дальше? Некоторое время мы оба молчим… Потом, отпив вина, я говорю:

— Признаться тебе, Вахтанг, мне так надоела и Европа, и ее музеи, что я не смогу вынести здесь еще хотя бы одну весну.

Уже наступила восьмая осень, а я с содроганием ожидаю девятой весны на чужбине. Я ощущаю прямо-таки физическую боль от тоски по Грузии, по ее воздуху, песням, вину, перцу…

Мы оторвались от своей страны, не знаем, чем там живут, о чем мечтают. Может быть, приехав на родину, я окажусь таким же чужим для моего народа, как и он для меня. Еще немного, и я ничем не буду отличаться от заезжих иностранцев, которые видят в Грузии только горы, вино, баню.

Все больше овладевает мною непреодолимая меланхолия — та самая, что преследовала моего покойного отца. В Италии она еще усилилась.

— А каково мне! — мрачно произнес Вахтанг. — В прошлом году я собирался нелегально поехать в Грузию. Но в этаком деле трудно довериться первому встречному. Ты же знаешь меня с детства: я не из болтливых, и твоего красноречия у меня нет.

Не так давно одна брюссельская фирма предлагала мне ехать в Бельгийское Конго, обещали хорошее жалованье. Но я отказался. Чего бы мне ни стоило, я должен поехать в Грузию. Пусть посадят, пусть арестуют… А все же я буду на родине!

Я замолчал. Казалось, Вахтанг Яманидзе подслушал мои тайные думы.

«…А все же я буду на родине!» — повторял я мысленно.

— Я тоже… я тоже так думаю, Вахтанг! Да вот не знаю, не во мне ли самом таится причина моего несчастья? Смерти я не боюсь, хотя никогда не считал себя большим героем и не стану ни с кем соперничать в храбрости.

Я должен признаться тебе, что большевики меня очень интересуют. Любопытно, какой породы эти люди? Вот уже двенадцать лет европейская пресса пишет о них самые невероятные вещи. Но, признаюсь, это производит на меня обратное действие.

Из-за людей незначительных и обыденных не было бы такого переполоха. Ведь ты сам знаешь, сколько есть католических орденов в Риме. Еще сегодня утром, когда я увидел эти толпы иезуитов и доминиканцев, выходивших из Ватикана, я обмер.

Иеремиты, иезуиты, францисканцы, доминиканцы, черт, дьявол… И ведь все фанатики!

А сколько других организаций — сектантских, англиканских, протестантских, масонских существует в Европе! Однако о них никто и словом не обмолвится.

А сколько разных партий! Правых, радикальных, полурадикальных, умеренных, полуумеренных, в меру и без меры неумеренных, социалистов, анархистов, синдикалистов. Имя же им легион! Между тем я ничего о них не знаю и не замечу, если какая-либо из них исчезнет.

И я сейчас не смогу сказать, к какой партии принадлежит Гендерсон, и баптист ли Макдональд или англиканец? Или в какой Интернационал входят английские квакеры? И куда, в конце концов, идет весь этот ваш II Интернационал?

Я ненавижу «умеренную, разумную» европейскую посредственность — то, что французы называют mйdiocritй. А Наполеон называл таких людей boutiguiers, то есть лавочниками.

Три месяца ты выспрашиваешь, поеду ли я с тобой? Поверь, если бы даже мне угрожал расстрел, и тогда мне не о чем жалеть в этом мире.

Видно, нашему поколению не суждено прожить свой век спокойно. Эти тайные треволнения будут следовать за нами всюду, — все равно, будем ли мы в Риме, Париже или Тбилиси.

После двадцатипятилетнего возраста жизнь есть не что иное, как многократные вариации уже пережитого.

Я вижу — у нас обоих достаточно созрела мысль о возвращении в Грузию. Мне, много ли, мало ли, свойственна рыцарская этика, и, думаю, я мог бы пожертвовать собой ради друга.

Но одно должно быть теперь же осознано. В мире сейчас существует лишь два пути: один путь — большевиков, другой — Муссолини и Гитлера и всех этих лавочников. Тот путь, на котором стоишь ты и Жорданиа, привел европейскую демократию к гниению. Это скорее отсутствие дороги, чем дорога. Я думаю, что ваше дело обречено на гибель.

— А какой из двух путей избираешь ты сам? — спрашивает Вахтанг.

— Я никогда не был и не буду политическим деятелем. Я совершенно оторван от моего народа, не знаю, какими мыслями и чаяниями он живет. Трудно сказать что-нибудь, находясь здесь. Одно мне ясно: европейские проблемы так же далеки мне, как борьба гвельфов с гибеллинами.

Мы выпили еще несколько стаканов кьянти и надолго замолчали. Какая-то пьяная компания забрела в кабачок. Мы вышли.

Было твердо решено, что мы возвращаемся в Грузию. Отъезд назначили на третье октября. Маршрут: Рим — Тарашо—Стамбул—Ризе. А там все будет готово. Аджарский проводник переправит нас через пограничную реку Чорох.

Рим, 28 сентября.

Обычно, предпринимая что-нибудь, я долго колеблюсь, но уж если созреет во мне решение, не отступлю, пока смерть не преградит мне путь. Мать, бывало, говорила: «Ты упрям, как твой отец».

Я еще раз окинул взглядом «вечный город».

Побывал в любимых местах. Еще раз зашел в Капитолийский музей, последний раз полюбовался бело-розовыми руками Персефоны.

Вернувшись к Вителли и застав Элен в слезах, я подумал, что тетушка приказала долго жить.

Но оказалось иное. Экая дубовая голова этот Вахтанг! Он приходил утром в мое отсутствие, справлялся обо мне и выболтал Элен план нашей поездки во всех подробностях.

Между тем у меня было решено ничего не говорить ей о моем отъезде в Грузию. Сказал бы, что еду в Венецию, а с дороги написал бы. Так я решил, потому что не выношу женских слез.

Я узнал совершенно неожиданную новость: Элен порвала с мосье Ришпеном и отослала ему назад бриллиантовое колье.

— И все это ради тебя! — говорит она мне. И плачет, всхлипывает, как ребенок.

Ночью у синьоры Вителли началась агония. Эта высохшая в кулачок мумия встрепенулась, глаза заблестели, мускулы лица напряглись.

Она с остервенением боролась со смертью, разбрасывала подушки, металась, ловила ртом воздух.

Смерть медленно накидывала на нее свою чародейную сеть. Обессилев, старушка снова скрючивалась, едва переводя дыхание и почти исчезая в груде подушек.

Элен до утра не сомкнула глаз. Мы сидели с ней в маленькой комнатке, примыкающей к спальне синьоры Вителли.

Дверь в спальню была открыта. Мы тихо переговаривались.

В эту ночь Элен рассказала мне о своей юности.

— Я рано осиротела, у меня не осталось никого на свете, кроме тетушки Вителли, сестры моего отца. Отец и тетка принадлежали к семье крупных коммерсантов. Три поколения этой семьи занимались коммерцией, и все три имели прочные связи с Востоком.

С детства я слышала рассказы об экзотических странах, мечтала попасть на Восток. Потом встретилась с тобой. Ты был первый мужчина, с которым я познакомилась в пансионе Сен-Жермен, после того как вышла из монастыря Клюни. Первый, которому я доверила сердце.

По традиции нашей семьи, и я должна была выйти замуж за коммерсанта. Так хотела тетя. Она уже выбрала мне в женихи мосье Ришпена. Разве ты не замечал, что я его ненавижу?..

Стенные часы пробили шесть.

Элен вздрогнула. Прислушалась к дыханию больной, потом шепотом продолжала:

— Мосье Ришпен был другом моего дяди Вителли. Они имели общие дела в Леванте: не то трапезундский табак, не то уголь.

Тетя вбила себе в голову, что должна выдать меня за человека, которому она доверяет. Она твердила мне это всякий раз, навещая меня в пансионе Клюни.

Могла ли я пойти против воли тетушки? Это значило бы лишиться и ее расположения, и наследства. Что было делать в шумном Париже одинокой девушке, выросшей в монастырских стенах?

Элен плакала. Я не находил слов, чтобы утешить ее.

— Останься, не уезжай! — стонала Элен. — Останься! Мы будем жить где и как ты хочешь. Если тетя умрет, поедем в Париж, начнем новую жизнь.

Она была убеждена, что тотчас же по моем возвращении в Грузию большевики будут лить мне в горло расплавленный свинец.

Рим, 30 сентября.

Вчера в 3 часа 10 минут пополуночи скончалась синьора Вителли. Я не могу заснуть в доме, где находится покойник.

Элен боится покойников пуще меня. Она дрожала и плакала всю ночь.

Я сидел у ее изголовья, утешал, старался успокоить ее. Но только она сомкнет глаза, тотчас вдрогнет, пугаясь малейшего шороха.

Как ребенок, как дикарка, она верит: когда душа усопшего отправляется на тот свет, поднимаются тени умерших предков, обступают старый очаг, и в завороженном привидениями доме раздаются стуки.

Старик Джакомо всю ночь молился у гроба, упав ниц. Всю ночь капала вода из ледника, всю ночь перезванивались стенные часы в доме Вителли.

Приписано позже: «Элен совершенно одинока и беспомощна. Все заботы о похоронах, конечно, свалились на меня и Вахтанга Яманидзе.

— Даже на похоронах родной тетки не пришлось мне столько побегать! — острил Вахтанг».

Рим, 4 октября.

Весь день шел дождь. А как хотелось попрощаться с римскими холмами в ясную погоду! В 00.30 отошел ночной экспресс Рим—Тарашо.

Долго, долго смотрел я в окно на бегущую за поездом Элен. Ветер трепал рассыпавшиеся по ее лицу волосы. И в свете газовых фонарей лицо ее казалось бледнее, чем лик ангела смерти.

Такой останется в моей памяти Элен Ронсер.

Зугдиди, 1929 г., август.

Уже давно я в Грузии.

Наша авантюра закончилась гораздо проще, чем мы предполагали.

Ползком крались мы к границе Грузии.

Трое суток скрывались в лавровых и магнолиевых рощах Аджарии.

Как только перешли первую зону, проводник нас выдал.

Уже более года я на свободе. Живу в Зугдиди и исследую вопросы фетишизма в древней Колхиде.

Яманидзе назначен директором кожевенного завода.

А Элен Ронсер?..

Немало горечи испытал я из-за нее. Иные любят кофе сладким. Я же, наоборот, ценю в кофе именно его горечь.

Любовь тем прочнее, чем больше горечи и печали остается от нее.

Печаль, в конце концов, устойчивее наслаждения».

Тамар закрыла блокнот и долго сидела перед окном, глядя на дремавший в темноте сад.

ХВАЛА ПЛАТАНАМ

…Где вы, умеющие читать в книге природы, тайновидцы, чтобы поведать, о чем рассказывают морскому ветру листья платанов? Где вы, мастера кисти, чтобы передать живописность молодого деревца, на стволе которого чешуей топорщится кора — рисунком причудливым, как иероглифы!

Ничего так не поражало меня в детстве, как расписные стволы платанов. Мне казалось, что их разрисовал какой-то таинственный художник.

И в самом деле, что только не напоминают эти узоры!

Одни — птицу, раскрывшую крылья, другие голову оленя с ветвистыми рогами, иные — далекие морские острова, некоторые — китов, разверзших пасть. Возьмешься за карандаш, чтобы срисовать, но не так-то легко воспроизвести их.

Так было и, видно, так будет, произведение великого мастера всегда кажется созданным легко и непринужденно.

Как умиротворяет человека шелест листьев платанов, когда солнце Колхиды пробуждает в нас жажду прохлады!

Вид этих гигантов вливает в душу бодрость.

Еще древние египтяне любили стройные обелиски, ибо обелиск — это мечта выжженной зноем земли, мечта о дереве.

Но устремленность обелиска к небу холодна, отчуждена от жителя земли.

В статности платана — тоже устремленность к небесам. И в то же время ему свойственны цветенье, зеленость и жизнелюбие.

Вот почему так любили платан древние греки.

Из дневника Тараша Эмхвари.

Наступило осеннее равноденствие. Хлеба были убраны. У кукурузы засеребрились султаны, и солнце золотило их острую, как кинжал, кожуру. Днем стояла жара. По вечерам в голубом тумане дремали покрытые лавром колхидские горы.

Умолкли соловьи в шервашидзевской усадьбе. Бежали дни, длинные летние дни.

Тамар поправилась, но здоровье уже не радовало ее.

Бывают в жизни человека периоды, когда так плохо на душе, что физический недуг кажется желанным отвлечением от душевных неурядиц.

В шервашидзевской семье жизнь шла своим чередом.

Дедушка Тариэл ворчал на домашних, Херипс пропадал в клинике. Нога Лукайя зажила. Арзакан был в Окуми и не подавал вестей. Тараш не появлялся в доме.

Тамар томилась, но старалась не показать этого. А Каролина не скрывала от Тамар, что ей недостает Тараша.

Однажды, вернувшись из города, она сообщила: Тараш Эмхвари заперся в своей новой квартире и работает над исследованием о Колхиде.

Тамар не могла не заметить: Каролина, всегда веселая белокурая Каролина, тоже загрустила.

Вот уже сколько лет Тамар не видела ее за роялем. А теперь она часами играет Шумана и Грига, по вечерам задумчиво сидит у окна или вдруг начинает вспоминать свои девические годы.

После пропажи креста тревога не оставляла Тамар. Она считала этот случай предзнаменованием какого-то большого несчастья…

Бывало, нарядившись, соберется в город, но тут же ею овладевает апатия. Ложится одетая на диван и засыпает, пока Каролина не придет и не растормошит ее.

Вот и сегодня Тамар долго лежала на спине, машинально прислушиваясь к голосу дедушки Тариэла, доносившемуся из гостиной:

— «Ты есть венец благости и избавления, и всяк камень, рожденный в царствии божием, красою облекается: и сердолик, и топаз, и смарагд, и яшма, и сапфир, и лигверий, и берилл, и оникс, и агат, и яхонт, и серебро, и золото…»

Тамар незаметно погрузилась в сон.

Сначала воздух был прозрачно-голубоватый, потом стал опаловый.

Тамар идет по берегу озера. Камыш в человеческий рост покорно склоняется перед ней. Устала идти, прилегла на мягкое камышовое ложе.

Подошла мать, опустилась на колени у ее изголовья. Из материнского подола посыпались на девушку сердолики и топазы, сапфиры, яхонты и другие драгоценные камни — без счета и числа. Но крестика, потерянного Тамар, нет среди них.

Тогда, стряхнув с себя драгоценности, Тамар приподнялась и потянулась к кресту, сверкавшему на груди матери. Но мать уклоняется. Тамар тянется к ней, а та отодвигается, не хочет обнять свою дочь. И так мать уходит даже не обернувшись, и перед ней расстилаются расчерченные квадратами поля и луга.

Тамар пробирается через густой камыш, а мать все идет с протянутыми вперед руками.

Так идут они, идут, идут…

Вдруг стало темно. Тамар споткнулась о пень. Огромный черный деревянный крест вбит в холм. Она обнимает его руками.

Припадает Тамар к деревянному кресту и горько плачет на могиле матери…

Каролина услышала ее стоны из соседней комнаты.

— Проснись, Тамар, какое время спать! Встань, оденься, пойдем в город за покупками, — уговаривала она девушку. Настойчиво предостерегала ее, что печаль и грусть — начало всех напастей.

— Надо побороть это настроение, — говорила Каролина. — В твои годы я и не знала, что значит грустить. Посмотри, какая чудесная погода, какой приятный ветерок. Идем же!

Тамар послушалась ее, втайне надеясь встретить Тараша Эмхвари. Бывает порой: страстно хочется повидать отсутствующего друга, а навестить его нет никакой возможности. И вдруг, глядишь, он перед тобой!

Так случилось и в этот день.

Тараш Эмхвари сидел в чинаровой аллее и перелистывал книгу.

— Куда это вы пропали, мы прямо соскучились по вас! — воскликнула Каролина.

Тамар покраснела до ушей.

— Была неотложная работа, — оправдывался Тараш. — Но дня три тому назад я почувствовал, что слишком уж заработался. И поехал на охоту.

— Что это вы читаете? — спросила Каролина.

— Да вот захватил с собой «Федра» Платона.

— Вы выбрали хороший уголок.

— Да. Мне кажется, этот платан здесь самый красивый.

В «Федре» тоже воспевается платан. Он стоял близ афинского стадиона, и у его подножия бил родник. В этом месте северный вихрь Борей похитил Орифею, дочь царя Эрехтея. Борей мчал ее с такой силой, что ударил о скалу, и она погибла. Под тем платаном древние греки славили Пана и нимф.

— Я никогда еще не видела у вас в руках книги, — заметила Каролина.

— Действительно, книжники едва не заставили меня возненавидеть книги. Вообще я люблю бумагу, только когда она отличного качества…

— Неужели и книгу вы расцениваете по качеству бумаги?

— Нет, и по содержанию, конечно, — улыбаясь, ответил Тараш. — Но возьмите хотя бы средние века. Тогда пользовались пергаментом и поневоле остерегались расходовать его слишком много. Чтобы получить один только свиток, надо было истребить целое стадо ягнят.

Поэтому если произведение не переписывалось при жизни автора, то следующее поколение тем более не находило нужным размножать бездарные творения царей и придворных. Таким образом, самым строгим критиком было время.

А сейчас раздобыть бумагу для книги так же легко, как и ее напечатать. Приходится признать, что Гутенберг с какой-то стороны причинил ущерб человечеству, открыв бездарностям дорогу в литературу.

У меня был друг индус. Я видел у него одну-единственную книгу — «Гимны Ригведы». Только ее он и читал.

«Надо, — говорит он, — реже пропускать в свое сознание чужие мысли. Иначе развратишься. Надо меньше воспринимать извне, но больше сосредоточиваться над воспринятым».

А буржуазная цивилизация, — продолжал Тараш Эмхвари, — для того лишь и выдумана, чтобы рассеивать мысль. Эти бесчисленные книги, кино, театры, ревю… Вряд ли на всех платанах этой аллеи найдется столько листьев, сколько книг выпускают в Европе за один сезон.

Потому-то ни в какую другую эпоху человек не бывал так сбит с толку, как в нашу.

В средние века писали немногие и немного, но писали хорошо. А наш век так наводнен бездарностями, что таланты тонут среди них.

Если собрать воедино всю греческую поэзию, она по своему объему не превысит продукцию одного нынешнего плодовитого писателя. Да и такого пустословия в старину не было слышно.

А сколько самых доподлинных глупостей вещается с кафедр европейских университетов!

Европейская буржуазия и к просвещению подходит со спекулятивными целями, поэзию же превратила в орудие своей политики.

Древние греки начинали воспитание с того, что учили молодежь ходьбе. Учили просто ходить, просто говорить и мыслить.

Как просто и естественно, под такими вот прекрасными платанами встречались в Греции ученики с мастерами, усаживались на земле и беседовали о жизни, смерти, любви…

Каролина взяла из рук Тараша книгу, напечатанную на желтоватой, как пергамент, бумаге.

— Ах, я думала, что это на немецком языке, — разочарованно сказала она, вглядываясь в очертания греческих букв. — Эти буквы похожи на грузинские, не правда ли? Почитайте нам что-нибудь.

— Что же вам прочесть?

— Да что попало. Ведь я не умею читать по-гречески.

Каролина по-ребячьи положила палец на страницу, и Тараш стал наспех переводить отрывки из «Федра»:

«Сократ. Мы ведь указали, что любовь есть своего рода неистовство.

Федр. Да.

Сократ. А неистовство бывает двоякое: одно проистекает от человеческих заболеваний, другое — вследствие божественного отклонения от обычного нормального состояния.

Федр. Так.

Сократ. Божественное неистовство мы разделили на четыре части между четырьмя богами: мантическое вдохновение мы приписали Аполлону, телестическое — Дионису, поэтическое — музам; четвертый вид вдохновения Афродиты и Эроса мы назвали эротическим неистовством и признали его за наилучший».

— Значит, и вы находите, что любовь есть не что иное, как неистовство? — перебила Каролина.

— Безусловно, — ответил Тараш и взглянул на Тамар. Взглянул так смело, что девушка смутилась. Ее длинные веерообразные ресницы задрожали. Румянец внезапно залил лицо и схлынул.

Чтобы скрыть эту безмолвную беседу с Тамар, Тараш поспешно сказал:

— Я прочту вам другое место, — и стал перелистывать книгу.

«…Но величайшее из благ от неистовства в нас происходит по божественному дарованию… Действительно, пророчица в Дельфах и жрицы в Додоне, будучи объяты неистовством, много прекрасного для Эллады свершили и в частном обиходе и в общественной жизни, находясь же в здравом уме, мало или ничего…»

Пробежав взглядом несколько строк, Тараш Эмхвари продолжал:

«Вдохновение и неистовство третьего рода, от муз исходящее, охватив нежную и чистую душу, пробуждает ее мечтой и приводит в вакхическое состояние, которое изливается в песнях и во всем творчестве, украшает бесчисленные деяния старины и воспитывает потомство, освещая ему путь…»

МИСОУСТ

Каролина поднялась со скамьи, собираясь домой. Тамар хотела последовать за ней, но Каролина, заметив, что девушке было приятно сидеть здесь, под платаном, остановила ее:

— Зачем тебе торопиться? Подожди, пока придет вечерний поезд, и захвати газеты.

— Непременно приходите завтра обедать, — уходя, обратилась она к Тарашу.

Тот поблагодарил, не ответив, однако, ни да ни нет.

— Не надо сидеть, лучше пройдемся, — сказала Тамар, когда Каролина скрылась из виду.

Долго шли они в молчанье. Прошли всю чинаровую аллею, не встретив никого из знакомых.

Тарашу было радостно идти с Тамар. Время от времени он окидывал взглядом ее профиль, ожидая, чтобы она заговорила первая. Впрочем, ни он, ни она не ощущали неловкости от этого молчания.

Они вышли за город.

На шоссе было пустынно.

— Почему ты всегда грустна, Тамар? Что с тобой?

Тамар не ответила. Она думала о дневнике Тараша, «бледноликой» Элен Ронсер.

— Знаешь, — продолжал Тараш, — мне кажется, что нашу молодежь портят плаксивые стихи и романы, где герои всегда печальны и разочарованы в жизни, а если влюбляются, то обязательно безнадежно. Надо бы в один прекрасный день собрать в кучу все эти романы и сжечь.

— А разве ты сам не бываешь печален? Ты ведь часто жалуешься на меланхолию.

— Что же из этого, что жалуюсь? Разве я когда-нибудь утверждал, что меня разумно воспитали? Я больше тебя подвержен недугу меланхолии, и это понятно. Возможно ли оставаться жизнерадостным, слушая Шопена, начитавшись Шопенгауэра и Сведенборга, глядя на развалины Помпеи?

Впервые о смерти меня заставили задуматься Шопен и Шопенгауэр.

Одно время у меня была привычка: как приеду в чужой город, прежде всего спрашиваю, где здесь река?

— Почему?

— Да потому, что я вырос у берегов реки и до страсти любил воду. С юных лет я затаил в душе мысль: если когда-нибудь захочу покончить самоубийством, то приму смерть от моей любимой стихии — воды.

Но однажды я купался в Дунае, близ Вены. Вдруг у меня свело дыхание, ослабели руки, и я, как камень, пошел ко дну. Спасли рыбаки. С тех пор я решил никогда не топиться.

— Ну, а если ты все же решишься на самоубийство, какой выберешь способ?

Тараш задумался.

— Стрихнин? — подсказала Тамар.

— Боже упаси! Стрихнин — это женское дело. Я прибег бы к своему охотничьему кинжалу или к револьверу. Это мужественнее. Когда я сидел в тюрьме, я не спускал глаз с револьвера моего надзирателя. Заранее решил: если понадобится, — наброшусь, отниму оружие и покончу с собой. Еще и теперь, перед тем как лечь спать, я кладу под подушку заряженный револьвер.

И все-таки я не поддаюсь, не хочу поддаваться грусти. Мне хочется поздороветь, излечиться запахом родной земли. Хочу победить в себе все чуждые нам привычки, вернуться к своему народу.

Хочу побороть мрачность, вывезенную из туманных стран. Потому я принял участие в скачках, потому охочусь, хожу по горам, — чтобы неугомонная кровь моего деда снова зашумела в моих жилах, чтобы я вновь обрел крепость ног и мужество моих предков.

Человек каждую минуту должен быть готов к смерти, но он не должен ныть, лицо его не должно отражать ни тоски, ни страха. Надо всегда иметь такой вид, будто ты собираешься на пир.

Греческая философия по своей сути пессимистична, и все же греки жадно наслаждались каждой минутой жизни. Потому в их быту, в их искусстве было столько света и радости.

В древней Грузия то же.

Нашему христианизму чужд мрачный мистицизм Запада. Наша поэзия тоже полна света, радости и солнца.

Надо радоваться тому, что ходишь по этой мягкой траве, смотришь на это солнце, облака, виноград, на эту крепость Сатанджо.

Меня же больше всего радует то, что я сегодня иду рядом с тобой, иду и гляжу на твои косы, на твои плечи, слышу звук твоих шагов на этой прекрасной земле. Молод я и силен, и кажется мне, что ради тебя я мог бы разворотить жилище дэвов.

Засмейся же, милая! Видишь, как хороша эта красношейка — вон та, что присела на ясень и чирикает. Надо уметь довольствоваться даже крупицей счастья.

Тамар улыбнулась. Взглянув на маленькую птичку, залюбовалась ее чудесно расписанной грудкой.

— Засмейся, милая! Знай: только раз в день встает солнце, молодость также дается только однажды. Успеем нагореваться, когда попадем в царство призраков. Некоторое время они шли молча.

— Говорят, что ты обручена? — вдруг спросил Тараш.

Тамар отвернулась, скрывая улыбку. Потом, сделавшись снова серьезной, спросила:

— А если бы и так?

— Ничего… Мне сказал Шардин Алшибая.

Тамар продолжала молчать.

— Правда ли, что ты и Арзакан собираетесь пятнадцатого ехать в Тбилиси? — спросил Тараш.

— Да, мы хотим поступить в институт. Ведь ты перегнал нас всех. Ты успел уже объездить весь мир, имеешь научные труды.

— Ах, лучше бы вместо этого я остался здесь с вами, не учился бы и не знал ничего!

— Ты долго пробудешь у нас?

— Я и сам не знаю. Если университет примет мое исследование, вероятно, меня пригласят на кафедру. Если же нет, то, может быть, я отправлюсь в горы Абхазии и останусь там навсегда.

Стая диких уток пролетела к морю. Тараш проследил взглядом их полет. Затем снова взглянул на Тамар и тихо произнес.

— Ты чем-то расстроена?

— Да, я видела плохой сон.

— Сон? Какой же?

Тамар рассказала, и ей стало легче.

Вдруг донесся грохот поезда. Она вспомнила о газетах, но ей не хотелось уходить от этого прекрасного молодого дубняка, который никогда еще не встречал ее так приветливо.

Они гуляли, разговаривая вполголоса и забыв о времени.

Воздух был необыкновенно легок. Невысокие крепкие стволы дубков пробуждали в их сердцах ощущение здоровья и счастья.

В лесу попадались просеки, там и сям хлеб был сжат и сложен в копны. На очаровательных полянках росли незабудки и ромашки.

Дикие голуби, вспугнутые шумом шагов, хлопали крыльями. Из-под зеленых зонтов тутовых деревьев вылетали горлицы и, воркуя, устремлялись на одиноко стоявший дуб.

— Значит, ты все еще горюешь из-за пропажи алмазного крестика? Ах, этот Христов крест! Знаешь ли, когда изъездишь Европу от края до края, и всюду — в каждом городе, в каждом селении — видишь церкви, увенчанные крестом, то просто диву даешься, что какой-то незаконнорожденный сын плотника из маленькой Палестины распростер над всем миром свой мрачный символ. Наша страна тоже стала его жертвой. В средние века, когда немцы в Вене дрожали от страха перед турками, наша кавалерия билась с ними под Эрзерумом.

Я должен охладить в тебе эту привязанность к кресту. Мое сердце стремится к языческой радости, твое же дребезжит, как разбитый илорский колокол.

Тамар не возражала. На лице ее показалось выражение непривычного смирения. Но Тараш увидел за этим смирением не готовность повиноваться, а скорее терпеливую готовность выслушать все доводы и нападки, не уступая ни в чем.

— Мне тоже жалко, что твой крестик пропал, — продолжал Тараш. — В моих глазах он был не предметом культа, а произведением грузинского ювелирного искусства. Я представляю себе, с каким благоговением выделывал его мастер. А сейчас гнусный спекулянт таскает его по Тбилиси, и какой-нибудь европейский коммивояжер купит его и подарит своей парижской любовнице. А может случиться и так, что современный невежда-ювелир переплавит этот крест, чтобы отлить аляповатый медальон, или для украшения винного ковша. И ненасытность будет жадно пить из него.

Алмазы, наверное, вставят в серьги, а они засверкают в ушах константинопольских и парижских кокоток.

Таким образом, твой крест причтется к несчетному количеству сокровищ, похищенных из Грузии. С этой точки зрения обидно и мне.

Но должен тебе сказать: я ревную тебя к Христу, потому что ты до сих пор не могла вырвать из своего сердца такую великую любовь к нему. Тамар взглянула на Тараша.

— Не говори так, Тараш, — сказала она.

Опередив его, сорвала незабудку, росшую у дороги, и нервно стала обрывать ее лепестки.

— Ты говоришь — ревнуешь? Какое ты имеешь право ревновать меня к кому-нибудь?

— Я? Право? — воскликнул Тараш.

Нагнав ее и положив руку ей на плечо, он скользнул взглядом по ее щеке, по слегка надутой губке, окаймленной пушком.

— Я — и право? Ха-ха-ха! На этом свете у меня нет ни прав, ни доли. Я обездоленный человек. На небе для меня нет бога, на земле — друга. Знаешь, Тамар, по временам от одиночества меня охватывает такая тоска, что начинает казаться, будто я с другой планеты спустился сюда на парашюте.

Обладай я счастьем, разве я очутился бы на чужбине? Я не разменивал бы там свою душу, и только твое сердце было бы моей единственной святыней.

Его голос доносился до слуха девушки, как звон далекого колокола. Она молча ощипывала лепестки незабудки и бросала их на землю. Думала: «Верить или нет?» Наконец в руке осталась одна общипанная головка цветка.

— Скажи, Тараш, скольким женщинам говорил ты то же самое? — спросила она, отшвырнув стебелек.

— Что ты, Тамар?

— Говорят, что ты непостоянен.

— Правда, я растратил немало чувств на чужбине, но порой наше сердце похоже на Черное море, бирюзовое море… Множество мутных рек впадает в него, а все же оно — самое прекрасное, самое чистое из всех морей!

И он рассказал Тамар скорбную повесть об утраченных годах своей юности, о своих мытарствах в чужих странах.

— Ютясь в мансардах, я не переставал в бессонные ночи тосковать по материнской ласке. Отец мой, одержимый меланхолией, переезжал из города в город и часто бросал меня одного где-нибудь в дешевеньком отеле.

Месяцами жил я впроголодь, дожидаясь денег от отца и письма от матери, один в подозрительных, жутких гостиницах, где днем соблюдался бюргерский порядок, а с полуночи начинались пьяные ссоры между проститутками, их клиентами и хозяином заведения.

Потом наступило время, когда забурлила кровь. Моей юношеской страстью завладела светловолосая женщина. Белокурая порода женщин сильнее привязана к жизненным радостям, чем наши брюнетки — меланхоличные аристократки любви.

Я познал вульгарную любовь женщин больших городов.

Знаешь ли, каждый мужчина носит в душе образ единственной женщины, и он неустанно ищет этого неведомого идола. Как часто, встречая поразившую меня незнакомку, я думал: «Вот она!» Но, вглядевшись, видел: «Не та!»

Ты как-то в присутствии Дзабули назвала меня Дон-Жуаном. Это неверно. Мой жизненный путь никогда не совпадал с его путем.

Как и он, я был одержим тоской. Но это была тоска растения, лишенного родной почвы, печаль олененка, оторванного бессердечным охотником от материнской груди, тоска по матери, по горам.

Как если бы на грузинскую пальму, посаженную на севере, налетел шквал, захлестал бы ее градом и снегом — так захватил меня ураган чужой огромной цивилизации, потряс и взбаламутил. Точно пушинку, носила меня жизнь из города в город.

Мне и сейчас делается грустно, когда я рассматриваю свои фотографии, снятые в годы студенчества, когда мысленно оглядываюсь на свою юность.

В поисках той Единственной я объехал весь мир, но не нашел ее нигде. А она, оказывается, ждала меня дома.

Но, как вижу, теперь уже поздно. Все спуталось в моей жизни.

…Стемнело. На недавно выжженной поляне обуглившиеся деревья высились, как химеры. Посреди поляны стоял огромный дуб. Черные голуби кружились вокруг него.

— Я называю его дубом Додоны, — сказал Тараш. — Раз в три дня я прихожу сюда на охоту и сажусь в его тени. Как только наступает жара, слетаются голуби. Я стреляю, и они камнем падают вниз.

Я охотник не жадный, скорее — плохой охотник. На природе мною овладевает оцепенение, я впадаю в созерцательное состояние. Но мне не много и нужно. Трех голубей вполне хватит мне на обед.

Он рассказал Тамар о дружбе в Фивах.

— Я люблю, когда ты рассказываешь о своей жизни, о том, что видел и пережил.

А я люблю слушать твой голос, — ответил Тараш. — Он звучит так свежо и чисто, как небесный колокольчик. Ты, наверное, и не знаешь об этом.

Недавно я уединился на целую неделю в горах, охотился на куниц. Какое это наслаждение — охотиться в горном сосновом лесу! Я вставал до зари и весь день проводил в лесу, молчаливом и полном таинственных звуков.

Надоело мне шататься по улицам многомиллионных городов! Когда долго живешь в Европе, становишься мизантропом. Трамваи, гостиницы, метрополитены, театры, фабрики, университеты… Улицы полны народа. Возненавидишь человеческий голос и запах!

В городе взгляд человека не видит перспективы. Над тобой лишь клочок неба. В конце концов отвыкаешь смотреть вверх.

Гудки фабрик, поездов, автомобилей действуют на нервы, оглушают. А там, в горах, отдыхают и слух, и мысль, и глаз. Кажется, что никогда не насытишься этой волшебной тишиной среди тысячелетних сосен.

От испарений асфальта, от дыма, бензина у меня почти совсем пропало обоняние. Теперь оно вернулось ко мне, так же как зрение и слух. В лесу я различаю тончайшие запахи.

Или сижу, сторожу дичь и слышу, как падает еловая шишка.

От малейшего шороха вздрагивает земля. Иногда уснешь под деревом, и во сне слышишь, как пробежала куница, как капает смола с исполинских стволов.

Однажды я охотился целый день. Вечером прилег под огромной сосной и заснул; вернее, не спал, а дремал. Вдруг слышу твой голос, будто зовешь ты издалека: «Мисоуст!»

Ведь ты никогда, даже в детстве, не называла меня Мисоустом. Но я знал, что это твой голос.

Помню, в детстве тетя Парджаниани повезла меня на свадьбу какого-то Шервашидзе. У них был детеныш ручной лани.

Ты тоже была там — десятилетняя девочка с мелко заплетенными косичками, в платье цвета гранатового цветка. Не знаю почему, я уподобил тебя тогда той маленькой лани. И так ты осталась в моей памяти связанной с этим образом.

За границей я много раз вспоминал тебя: как лань, ты ходила, едва касаясь земли, глаза такие же блестящие, волосы чуть светлее. Мне помнится, ты была тогда белокурой, не правда ли?

Тамар рассмеялась, кивнула головой.

— Да, ты была белокурая… Тетя Парджаниани радовалась, любуясь нами. Она говорила: «На нас кровь Шервашидзе. Но если женщина — зачинщица войны, зато она же восстанавливает мир. Мы должны маленькую Тамар выдать за Мисоуста».

Твоя мать Джахана тоже была на свадьбе. Помню, на ней было коралловое ожерелье, она кротко улыбалась, показывая чудесные белые зубы, и перебирала янтарные четки.

Она подозвала меня к себе, поцеловала в лоб.

— И я это помню, — сказала Тамар.

— После этого, — продолжал Тараш, — все думали, что мы обручены с колыбели. Я-то знал, что мы не обручены. Ах, если бы было так!

Часто вспоминал я тот вечер, живя за границей, вспоминал тебя, и эта мысль не оставляла меня.

Однажды я даже написал матери в Окуми: «Не был ли я с кем-нибудь обручен с колыбели?»

Маму насмешил этот вопрос.

«Нет, ты в детстве ни с кем не был обручен, — ответила она, — но если ты сохранил ко мне хоть немного любви, не женись на иностранке. Чужеземке никак не ужиться с нашими обычаями, и я умру от огорчения…»

Я послушался матери. Сколько женских слез остались бессильными перед ее заветом.

Тамар вспомнила Элен Ронсер.

— Но что это я разболтался! Говорил о твоем голосе, а перешел совсем на другое… Вот лежу я под сосной и слышу, как ты зовешь: «Мисоуст!»

Я вскочил, огляделся, хотя знал, что тебя там не может быть. Подумал: «Это детство зовет меня. Далекое воспоминание моего детства».

Юность моя была настолько безрадостна, что я постоянно возвращался к детству и тосковал по тебе, Тамар. Так в моей памяти и остались: ты и та прелестная лань, как два самых дорогих образа, вынесенных из блаженных садов Элизиума.

«Мисоуст!» — позвала ты меня в безлюдной чаще, вспугнув мой сон.

Потом я целый день как одержимый носился в ельнике. Совсем забыл про охоту, все ждал, когда окликнешь меня: «Мисоуст!»— и я вновь услышу твой голос.

Так бродил до темноты, потерял направление, не знал, в какой стороне находится дом моего хозяина-абхазца. Компаса не было при мне. Я заблудился.

Блуждая в дремучем лесу, все старался припомнить твой голос. Хотел мысленно воспроизвести его, услышать еще раз. Но тщетно.

Как бессильна наша память!

Умирая, живое существо навсегда уносит свой голос. Ни краски живописца, ни фантазия поэта, ни пластический материал не могут его воссоздать.

Художник и поэт могут передать внешнюю красоту своей любимой, даже когда она далеко. Но передать голос ни один художник не в силах. Человеческий голос — самое удивительное чудо на свете.

Вот я иду рядом с тобой и так же, как в ту ночь, ожидаю, чтобы ты позвала меня: «Мисоуст!», чтобы назвала меня своим, потому что я и сейчас не менее одинок, чем в том темном лесу. И я верю, что твой голос, твой зов возвратил бы мне меня самого — такого, каким я был до скитаний на чужбине. Он вернул бы мне мое потерянное счастье.

Ах, если бы твоя милая мать догадалась обручить нас с колыбели!

Тогда возвращение к тебе не было бы запоздалым, ты дожидалась бы меня, затерявшегося в далеких странах. Наверное, и я чувствовал бы, что меня ждет здесь обязательство, и не растрачивал бы своих сил с другими женщинами. Тогда ты не смогла бы упрекнуть меня, что я непостоянен…

Стало совсем темно. Тамар заволновалась.

Она еще никогда не оставалась в лесу наедине с молодым человеком, так далеко от дома. При каждом шорохе она опасливо оглядывалась. Ей все казалось, что кто-то третий следует за ними по пятам.

Тараш Эмхвари, заметив смятение Тамар, сначала вел ее под руку, потом обнял за талию. Их щеки почти соприкасались, он чувствовал, как ее волосы щекочут ему лицо. Его сердце стучало, всегда плавная речь стала сбивчивой.

Луна поднялась над дубняком, и серебристая вуаль окутала лес и поляну. Дремали скованные сном деревья. Природа засыпала.

Тараш понял, что пора возвращаться.

Они снова пришли к большому дубу. Трава была влажная, у Тамар промокли туфли. Сняв пиджак, Тараш постелил его на пень и усадил Тамар.

В лунном свете ее лицо с растрепавшимися волосами казалось болезненным.

Лицо Элен Ронсер, освещенное газовым рожком, встало перед Тарашем.

Он взял в руки тяжелые косы Тамар и поднес их к лицу, вдыхая благоуханье девичьих волос; потом обернул их вокруг ее шеи.

Так сидела она перед ним, и косы обвивали ее, подобно змеям.

— Скажи что-нибудь, Тамар, я так люблю твой голос, назови меня Мисоустом, молю тебя!

— Чего ты хочешь от меня, Тараш?

— Любви твоей, твоего голоса, твоих чудесных кос, — твердил Тараш, обнимая ее за плечи.

Тамар отстранилась, отвела руку Тараша и подняла на него печальный взгляд.

— Отчего ты молчишь? Скажи мне что-нибудь.

— Молчу, потому что мне нечего оказать тебе в утешенье, Тараш. Ты прав. Если бы нас обручили с колыбели, я дожидалась бы тебя, такова была бы воля божья. Но теперь поздно. Другой отдал ты свою любовь.

— Так ты ревнуешь меня к прошлому? Поверь, ни одной женщине не выпадало такой большой любви, как та, которую я сберег в моем сердце для тебя!

Тамар продолжала молчать. Тараш вспылил.

— Или ты любишь кого-нибудь?

— Видишь ли…

Только успела она произнести эти слова, как Тараш, точно одержимый, кинулся к ней, прижал к груди и стал неистово целовать. Целовал глаза, лоб, щеки. Когда же прижал свои губы к ее губам, она вырвалась и вскочила на ноги.

— Я могу быть лишь другом тебе, — сказала она, и голос ее дрожал. — Если этого для тебя недостаточно, тогда нам не надо больше видеться. Не приходи больше в наш дом.

— Впрочем, — прибавила она, — ты можешь навещать Каролину, ведь вы с ней дружите.

Тараш понял, что означало в эту минуту упоминание о Каролине. Он не знал, что сказать. В памяти возникла ночь, проведенная с Каролиной во дворе Илорского храма.

Присев на торчавшее из земли корневище дуба, он оперся локтями о колени и охватил руками разгоряченную голову.

Тамар плакала, сидя на пне.

Не допытываясь о причине ее слез, он помог ей встать. Молча двинулись они по той же дороге домой.

Где-то кричала сова, издали доносился сонный лай собак.

Так прошли они весь лес и достигли фруктового сада Тариэла Шервашидзе.

И опять почудилось Тамар, что кто-то третий, подглядывающий, шагает за ними по пятам.

У калитки Тараш шепотом спросил:

— Значит, пятнадцатого августа вы с Арзаканом едете в Тбилиси?

— Собираемся.

Тамар вошла в калитку и, обернувшись, — «Мисоуст!» — позвала она тихим, еле слышным голосом. Тараш вздрогнул, бросился к ней.

— Знаешь, ты очень меня рассердил, потому я обошлась с тобой так резко.

— К чему ты говоришь это, Тамар?

— Я сказала, чтобы ты не приходил больше к нам. Нехорошо это вышло, но ты меня рассердил, я и сказала. Я думаю, что мы все-таки останемся друзьями и ты будешь по-прежнему приходить к нам.

В голосе девушки слышалось сильное волнение. Она открыла сумочку.

— Да, чуть не забыла! Даша нашла в лесу твою записную книжку, вот она.

Тараш закусил губу. Не проронив ни слова, взял из ее рук блокнот.

— До свидания, — сказала Тамар.

Он молча поцеловал протянутую ему руку.

УДИЛЬЩИКИ

Лежа на балконе, Арзакан прислушивался к ночным звукам. В хлеву надрывно мычала корова. Ветер шуршал сухими стеблями кукурузы, и порой казалось, что какое-то чудовище продирается через кукурузное поле.

Потом новый порыв ветра накидывается на осину, сотрясая ветки с такой силой, как будто это хлопают корабельные паруса.

Арзакан встал рано, в плохом настроении.

Сильная засуха стояла в то лето в Окуми, и далеко вокруг земля потрескалась от зноя. Сгорела кукуруза. Остановились по всей равнине мельницы.

Старики по-своему истолковывали бедствие.

— Чего хорошего можно ожидать? Разогнали волхвов наковальни, позакрывали церкви, сожгли дуб в Дурипши, — вот и поразила нас божья кара!

Так говорили старики, а деревенские кулаки с жаром поддакивали им.

Подняли голову бывшие волхвы. Зашевелились, зашептались гадалки, ворожеи, заклинатели.

Суеверный страх охватил крестьян. С тревогой прислушивались они к разговорам о втором пришествии.

Знойные дни сменялись лунными ночами.

Целыми селами поднимались крестьяне, отправлялись к столетним дубам или шли в Илори, и сотни голов скота приносились там в жертву святому Георгию…

Стотридцатилетний Какачиа Киут говорил:

— Хвала Илорскому святому Георгию! Никогда еще не жертвовали люди столько овец и коз!

Невероятные россказни ходили в народе.

Кулаки подливали масла в огонь, раздували панику.

И вскоре почти все сельчане стали смотреть на Арзакана с неприязнью.

При его появлении начиналось перешептывание, старики кривили губы, отводили глаза.

Заволновалось, забаламутилось село.

По ночам кулаки закалывали телят, рабочий скот и наваливались на еду. Пьянствовали, честили большевиков, предсказывали пришествие антихриста.

Днем сплетничали, шептались, прощались с волами и буйволами, которых зарежут ночью, целовали их в глаза.

Кулаки ссорились с бедняками, зато укрепили мир и согласие между собой.

За Кнутами была кровь Аланиа. Но теперь Аланиа пригласили Кнутов, закололи трех яремных быков, и женщины Кнутов усыновили аланиевых юношей, дав им прикоснуться зубами к своим сосцам. Под конец оба рода побратались.

Или вот Гвичиа и Хвичиа. На протяжении десяти лет вели они тяжбу из-за межей, а когда узнали, что скоро отберут и поля и межи, то помирились. И в честь примирения семидесяти трех кровных врагов закололи тринадцать быков.

Окумскими кулаками верховодили семь братьев Тарба.

Гвандж Апакидзе изредка наезжал в Окуми, а больше посылал распоряжения из Зугдиди, сообщал газетные новости и всякие сплетни.

Старший из Тарба, Ломкац, грозился в Окуми: «Надо убить Арзакана Звамбая, тогда избавимся от коллективизации».

То обстоятельство, что Арзакан на скачках победил Тарба, еще распаляло ненависть последних.

Арзакану удалось собрать вокруг себя несколько крестьян-бедняков. Он думал с помощью их и десятка комсомольцев организовать первый колхоз.

Но бедняки скоро разбежались.

«Кулаки не одолжат нам даже горсточки муки, и до колхозного урожая мы протянем с голоду ноги», — так оправдывались Цанава, самые бедные из местных крестьян.

Кулаки славили святого Георгия Илорского, с сожалением вспоминали о крепостном праве и вдовам Апакидзе, Дадиани, Эмхвари, даже без их просьб, натащили всякого добра.

Клялись закатившимся солнцем Николая II, вспоминали, вздыхая, о тех временах, когда романовский стражник угощал нагайкой Гвичиа, Хвичиа, Аланиа, Маланиа, Звамбая и Тарба…

В прошлую субботу Чежиа навестил Арзакана. Кац Звамбая было неприятно его посещение, но гость есть гость, и Чежиа был принят как подобает.

За столом, в присутствии стариков, не было сказано ни слова о колхозах.

После обеда Арзакан оседлал Арабиа и проводил друга до Гали.

Чежиа был невесел.

Он видел, что коллективизация во многих случаях проводится неправильно, не одобрял перегибов в этом деле.

Аренба Арлан правдами и неправдами уже провел коллективизацию в своем районе («даже кур обобществил», — рассказывал Чежиа) и с пренебрежением отзывался о «близорукости» и «либерализме» тех партийных руководителей, которые не хотели прибегать к насильственным мерам.

Ходили слухи, что Чежиа скоро снимут и на его место думают перевести Арлана.

— Конечно, у Арлана есть заслуги в прошлом, — говорил Чежиа. — Но разве это оправдывает самодурство и групповщину? Не могу согласиться с таким подходом к людям. Если имеешь в прошлом заслуги, за это превеликое спасибо. Но скажи, какую ты сегодня приносишь пользу?

Весь район говорит о том, что политику за Арлана делают его жена и тесть. Гвандж Апакидзе заправляет всем, он первый советчик у Арлана.

— Неужели так трудно справиться с этим человеком? — спросил Арзакан.

— Поеду в Тбилиси, и тогда он завертится: раскрою все его темные дела.

— Говорят, Арлана поддерживают в центре, — заметил Арзакан.

— Пусть кто угодно его поддерживает. Я все равно разоблачу его проделки, — твердо произнес Чежиа.

Солнце зашло за горы. Друзья простились.

— Если меня снимут, встретимся в Тбилиси, — сказал Чежиа, крепко пожимая руку Арзакану, и хлестнул свою лошадь.

Спустились сумерки. Потемнели выступы скал, нависшие над шоссе. На дальние равнины лег туман.

Арзакан был уже у Кохорского леса, когда раздался выстрел. Он донесся справа, из лесу. Арабиа рванулся.

Второй!

Третий!..

И еще, и еще!

Арабиа несся вперед. Арзакан выхватил маузер, и в этот момент кто-то выстрелил из винтовки с левой стороны дороги.

Арзакан тоже выстрелил на полном скаку, не целясь.

По конскому топоту он догадался, что преследователи скачут на неподкованных лошадях.

Остановиться?

Ему показалось нелепым встретиться с вооруженными врагами на открытом шоссе. Пришпорил Арабиа. Тот полетел, точно на крыльях.

Мелькали телеграфные столбы. В черной, как деготь, ночи летел Арабиа.

Снова послышался винтовочный выстрел, и опять слева. Потом поднялась пальба с двух сторон.

Заметив в темноте трамбовочную машину, Арзакан спрыгнул на землю, поставил Арабиа слева от себя, а сам укрылся за машиной.

Стрельба из винтовок участилась.

Чугунная машина, похожая на бегемота, стояла посередине дороги; кругом визжали пули. Все сильнее горячился Арабиа. Удерживая его левой рукой, Арзакан время от времени стрелял.

Он уже выпустил около десяти пуль. У него оставалось не более семи патронов.

Привязав Арабиа на короткий повод, он пролез меж огромных колес машины и залег под ней.

Лежал, припав к земле, тревожась, как бы пуля не попала в коня.

Слева стрельба прекратилась; по-видимому, у нападавших вышли патроны.

Зато справа пули сыпались градом.

Маузер Арзакана молчал.

«Ну-ка, подойдите сюда, если хватит духу!» — злобно думал юноша. Решено: он всадит в них шесть пуль, седьмую же прибережет для себя.

Вдруг видит: на расстоянии ружейного выстрела спешились три тени, отвели лошадей в кустарник, влево от шоссе.

— Не подстрели коня, бичо![28] — вырвалось у одного из трех.

«Не подстрели коня?» — Сначала Арзакан подумал, что его обманул слух. Но нет, он ясно слышал эти слова. И обрадовался.

Вдруг все трое легли на шоссе и подняли стрельбу. Арзакан затаился в своей засаде, держа в руке маузер со взведенным курком.

Те снова встали. Сделав перебежку, падали на землю и стреляли.

Машина словно ожила, гудел чугунный бегемот.

Арабиа метался, силясь подняться на дыбы.

Трое внезапно прекратили стрельбу и пропали из виду.

Арзакан всмотрелся в темноту и вдруг увидел их почти перед собой: они смело приближались к машине.

— Должно быть, сдох, — сказал по-абхазски верзила, шедший посередине.

— А может, патроны вышли, потому и молчит? — заметил другой. И в тот же миг Арзакан выстрелил в среднего, того, который сказал «Сдох».

Схватившись за живот, верзила упал на колени посреди дороги. Но пока Арзакан вылезал из-под машины, товарищи успели оттащить раненого в кусты.

Выйдя из прикрытия и сделав несколько шагов в сторону кустарника, Арзакан еще выстрелил. Прислушался. Полная тишина.

Вернулся и вскочил на Арабиа.

Это случилось в прошлую субботу.

Дома Арзакан ни словом не обмолвился о происшествии.

И все же на другой день весь Окуми знал об этом.

Кац Звамбая в глубине души гордился тем, что его сын вышел молодцом из такой опасной схватки.

И все-таки он не мог простить Арзакану, что тот вступил в колхоз. Ведь неизбежно возникнет вопрос о разделе отцовского хозяйства, и тогда весь дом, «полная чаша», пойдет прахом!

Арзакан терпеливо разъяснял старику, что для него же будет лучше, если он тоже войдет в колхоз.

Вскоре после нападения, за обедом, отец и сын поспорили.

Первый раз в жизни Арзакан позволил себе нагрубить отцу.

Кац рассвирепел, сбросил на пол посуду, толкнул ногой стол и опрокинул его. Стол ударил Арзакана по ноге, но он даже не охнул. Закусив губу, встал и, сердитый, вышел во двор.

Это молчание сына еще больше взбесило Кац Звамбая, и всю свою злобу он обрушил на жену.

Хатуна ни разу в жизни не осмелилась не только поперечить в чем-нибудь мужу, но даже назвать его по имени.

— Успокойся, — говорила она со слезами на глазах, подбирая посуду и ставя ее на место.

— Убирайтесь оба из моего дома! Идите пасти колхозных коров и знайте, что даже иголку не позволю я вам унести! — кричал Кац Звамбая, стуча кулаком по столу.

На другой день после этой ссоры Арзакан сказал матери, что уезжает в Тбилиси учиться.

Хатуне тоже не нравилось, что Арзакан вступил в колхоз, но тем не менее она держала сторону сына.

— Лишь бы ты был жив и здоров, а остальное как бог даст, — говорила мать, — и дом, и земля, и скот. Лишь бы тебя сохранил святой Георгий Илорский, а буйволов и коров пусть отдаст волкам на растерзание, если такова его воля.

Ночью Арзакан видел, как мать бесшумно встала с постели и, опустившись на колени перед иконой, истово молилась:

«Всемогущий святой Георгий! Сохрани моего Арзакана от пули, от злого языка, от завистливого взгляда и наговора! Семерых сыновей отняла у меня смерть, оставь же мне, святой Георгий, старшего сына…»

Проливая горючие слезы, жарко просила:

«Пресвятая богородица Мария, ты сама мать и знаешь, как горько терять сына. Мой Арзакан еще ребенок, и если он в чем согрешит перед тобой, прости и помилуй моего Арзакана, богородица Мария!»

Кац Звамбая обрадовался, узнав, что Арзакан уезжает из Окуми. Он решил, что парень струсил и потому собрался в Тбилиси.

Вообще-то Кац не любил этот город.

«Газеты, книги, — говорил он, — все идет оттуда. В Тбилиси живут безбожники, социалисты, все эти разрушители порядка и семейных устоев. Разве может быть здоровая семья, если женщине дали мужские права?»

Вот почему не любил Кац Звамбая Тбилиси.

— Арзакан хочет попросить лошадь у Мачагвы Эшба для товарища, который ждет его в Зугдиди, — сказала Хатуна мужу. — Из Зугдиди они поедут верхом до Сенаки.

— Мачагва не откажет мне в просьбе, но зачем же Арзакану вести лошадь порожняком, когда с ним может поехать Келеш? — ворчал старик.

Но Арзакан почему-то заупрямился и не захотел взять Келеша.

Кац Звамбая уступил. «Лишь бы убрался отсюда на время коллективизации, а там пусть хоть на спину взвалит себе лошадь Мачагвы!» — рассуждал он сам с собой.

Мать привыкла к отлучкам Арзакана, ее путало лишь то, что он отправлялся в путь в понедельник.

Со слезами пекла она ему на дорогу пирожки.

— Солнышко мое, радость моя, не езжай в понедельник, — молила Хатуна, разделывая тесто тонкими, как газыри, руками. — Сам знаешь, на дорогах неспокойно, и на селе много у тебя недругов. Дурные сны мучили меня и вчера и позавчера.

Сын, нахмурившись, чинил плетку и с горечью слушал причитания матери. Даже такую маленькую ее просьбу не может он выполнить. Ведь он обещал Тамар, что доставит ей лошадь к четырнадцатому августа!

— Ну, какая беда, мама, в том, что завтра понедельник? Какие теперь понедельники? Пора забыть об этом.

Но разве можно ее убедить? Лицо матеря горько собиралось в морщины, и у Арзакана щемило сердце: казалось, сама старость заклинает его.

…Наступил понедельник.

Ранним утром вышел Арзакан к реке и загляделся на кипевшую в ней жизнь. Смотрел, как резвились, гоняясь за мошкарой, стайки головастиков, как расходились по воде маленькие круги.

Солнце уже взошло, но его лучи с трудом пробивались через густую листву. И в тех местах, где играли солнечные блики, из воды высовывались рыбки.

Безмолвное ликование, с каким миллионы речных обитателей приветствовали солнце, поразило Арзакана.

Время от времени проплывали лососи. Величаво проносились они через толпы головастиков, бросавшихся от них врассыпную.

Жизнь природы всегда повергала Арзакана в раздумье. Он вспомнил детство. Образ босой Дзабули встал перед ним: вот здесь Арзакан и Дзабули искали разноцветные камешки, копались в мелкой заводи, ловили рыбу крошечными сетями. А вот под тем старым вязом прятались они в полдень, играли в «мужа и жену» — Арзакан и Дзабули…

Мать окликнула его, позвала к столу.

Хатуна упросила сына напоследок, перед отъездом, позавтракать вместе с отцом.

— Хоть и сильно он обижен, но все же болеет душой за тебя, — шептала она. — После субботнего происшествия ночей не спит, грозится перебить твоих врагов.

За завтраком старик заставил сына выпить два стакана водки. Арзакан молча ел хачапури,[29] любовно глядел в глаза матери, порой угощал малышей и ласкал их.

А выйдя на крыльцо, почувствовал, что двигается как в тумане, и не мог понять: от водки ли это ощущение или от тоски? Начинало казаться, будто ему предстоит далекий, незнаемый путь, будто навсегда прощается он с этой прекрасной магнолией, растущей перед домом, с этим тополем, орешником, яблоней, с пышными султанами инжирного дерева — бесстрастными свидетелями его детских лет.

Взглянул на инжирное дерево, и вспомнился Тараш Эмхвари. И сейчас же встал перед ним образ Тамар.

Тамар поедет с ним в Тбилиси. В этом городе, думал он, все решится, и после этого он снова примирится с Тарашем Эмхвари.

Да и чем, в сущности, провинился перед ним Тараш? Ни разу не позволил он себе ни одного обидного слова, всегда выказывал к сыну своей кормилицы неизменную сердечность.

Взгляд Арзакана упал на стадо, рассыпавшееся по пастбищу.

«Как знать, может, и отца собьют с толку, и он, как те злобные кулаки, заколет этих чудесных, работящих животных? Ведь эти бычки — Цабла, Лома и Гвиниа, — все они питомцы Арзакана. А тот черномордый Квишора и выкормлен им».

И где-то в тайниках своей души он уловил нечто вроде привязанности собственника к скотине. «Нет, — тут же утешил он себя, — это не привязанность собственника, это просто любовь к живым тварям. Я ведь всегда любил животных».

Сегодня он уезжает из Окуми. Пусть же судьба сохранит и эту скотину, и эти тополя, орешники, инжирное дерево, и этот двор!

А Арабиа? Привязав Арабиа к столбу, отец чистит его скребницей. Никогда раньше не видел Арзакан, чтобы отец готовил коня для сына.

Со всем мог примириться юноша, но одного не мог себе представить, — как он расстанется с Арабиа? Одна мысль об этом причиняла ему физическую боль. И это не было воображением, — самую настоящую, реально ощутимую боль. Но он тотчас же утешил себя: ведь еще неизвестно, удастся ли ему устроиться в институт.

Огорчало его и то, что он оставляет мать с тираном-отцом.

С такими думами Арзакан выехал на шоссе. Мать старалась держать себя в руках, но по лицу ее катились слезы. И опять показалось Арзакану, что сама старость умоляет его остаться.

Дорогой Арабиа артачился, он не выносил, чтобы вровень с ним шла другая лошадь. Глядя на него, нервничала и лошадь Эшбы. Выйдя из терпения, Арзакан огрел обеих плеткой.

Взглянул на небо и перевел коней на рысь.

Ехал и представлял себе завтрашнюю встречу с Тамар. Не откажется ли она от своего обещания, поедет ли с ним на верховую прогулку? Он ясно представлял себе ее стройную фигуру, движения, речь. Вот только выражение ее лица не в силах был припомнить.

Вспомнил путешествие в Илори, свадьбу Арлана и то мгновение, когда Тамар, взглянув на купол храма, вдруг обнаружила потерю своего креста.

Арзакан схватился за боковой карман. Крест при нем. Как только они приедут в Тбилиси, он его непременно ей вернет. Там совсем другая атмосфера. Тамар острижет волосы, а крест продаст или подарит в музей.

Да, в Тбилиси все будет совсем иначе. И ему казалось, что он уже слышит гул фабрик, рев автомобильных гудков, резкие звонки трамвая…

Наступала ночь. Почернели вершины гор. Туман окутал крепость Сатанджо. Потемнели дороги.

Молчали придорожные леса. И лишь изредка доносился скрип арбы.

Крепко держа поводья, Арзакан выравнивал бег лошадей.

До Ингура оставалось несколько километров.

…Под бревенчатым мостом, перекинутым через приток Ингура, притаились тени двух рыболовов. У одного из них, высокого роста, через плечо перекинут белый башлык.

Человек с башлыком беспокойно ворочался, вставал, снова садился. Затенив ладонью глаза, глядел на запад.

— Слушай, Джото, ты наверняка знаешь, что он сегодня выехал из Окуми?

— Наверняка, дядя Гвандж, клянусь памятью матери! Сегодня я подослал к ним сестру, она видела, как старик чистил Арабиа.

— Но ведь сегодня понедельник, — мы и забыли об этом. Неужели Кац Звамбая позволит своему сыну выехать в понедельник?

Некоторое время молчали.

Джото вытянул удочку, и оба услышали, как с лесы, журча, стекала вода.

Ветер доносил издали скрип запоздалых арб.

— Послушай, Джото, почему так оплошал этот скопец Ломкац Тарба? Как же семеро братьев не смогли укокошить одного змееныша?

— Сестра утром рассказывала: Ломкац, оказывается, был ранен в живот.

— А может, у них патронов не хватило, у этих растяп, а, Джото?

— Патронов-то было вдоволь. Я сам, дядя Гвандж, дал им накануне двадцать пять штук. Но змееныш заполз под машину.

— Откуда, черт возьми, взялась там машина?

— Они же укатывают Окумское шоссе.

— Да проклянет их святой Георгий Илорский! Эти окаянные вечно что-нибудь укатывают, — проворчал Гвандж Апакидзе. И опять зорко поглядел на запад, хрустя пальцами.

Потом сел рядом с Джото, оперся локтями о колени, сжал голову руками.

— Опоил нас этот мерзавец Чамба! Помолчав немного, добавил:

— Если и сегодня увернется от нас сын криворожего, тогда прощай! И Арабиа, и шервашидзевская дочка достанутся ему. Слушай, Джото, говорят, что его вызвали в Тбилиси, чтобы назначить секретарем нашего района. Если это случится, нам с тобой придется распроститься с Окуми. А крестница моя, конечно, выйдет за него замуж…

— Как с ним сладить, дядя Гвандж, когда даже ружей с нами нет? Ведь его, окаянного, на коне и ветер не догонит. А у меня только револьвер.

— Чудак! С ружьями сидеть на шоссе, где проходят сотни людей, арбы, автомобили? При мне и револьвера нет. Мы — мирные удильщики, сидим у моста и удим рыбу… Не в оружии дело, сынок, — иронически добавил Гвандж. — Был же у тебя в руках кинжал на свадьбе Арлана.

Джото Гвасалиа вскочил в гневе.

— Выходит, что ты меня привел сюда ловить головастиков, а, дядя Гвандж? Я в жизни не держал в руках удочки!

— Ты с головастиками не шути. Головастик-то он головастик, а вырастет — щукой станет, да и слопает тебя. А этот сопляк пусть только проедет здесь. Очень нужно мне оружие против него! Уж не принимаешь ли ты меня за Тарба? Таких сопляков я ногтем давил в собственном доме.

Спустя некоторое время Гвандж сказал:

— У тебя зрение острее, парнюга, посмотри-ка, что там.

Джото приподнялся, потом снова припал к земле, схватился за удочку.

— Тсс… — лишь смог он произнести.

— Одна запасная лошадь, на другой он сам, да?

— Одна запасная лошадь, на другой он сам, — повторил Гвасалиа и стиснул рукоять кинжала.

Он горел любопытством узнать, что теперь предпримет Гвандж. Довольно наслышался он про злодеяния и разбойничьи подвиги Гванджа Апакидзе, и все же не мог угадать, каким способом безоружный старик думает справиться с вооруженным Арзаканом? К тому же Арзакан не считался трусом в Окуми.

По деревянному мосту застучали копыта.

Как только всадник поравнялся с удильщиками, Гвандж Апакидзе вскочил, сорвал с себя белый башлык и с необыкновенной быстротой закрутил им в воздухе.

Арзакану показалось, что из-под моста взлетела белая птица, — так фантастически реял во мраке белый башлык. Но он не успел разобраться в этом. Арабиа чудовищным прыжком вынесся вперед, и лошадь Эшбы, шедшая на поводу, сорвала Арзакана с седла.

Арабиа волочил его по земле, пока нога не освободилась от стремени.

Паромщик видел: какой-то высокий мужчина в белом башлыке и второй, пониже, всю ночь гонялись за двумя оседланными лошадьми.

Еще до зари Арабиа и лошадь Мачагвы Эшба прискакали в Окуми, переполошив и подняв на ноги все село.

А шестнадцатого августа, поздней ночью, аробщики привезли в Окуми завернутого в бурку Арзакана.

В дело вмешались власти. По подозрению арестовали двух братьев Тарба. Засуха кончилась. И несколько дней подряд в Окуми шли дожди…

ГЛАЗА КВАКШИ

Дни лета прекрати, о вездесущий,

Расплавь скорее тень на солнечных часах…

Прочь убери ковер лугов цветущий

И разгони стада в лазоревых горах!

О, повели созреть пшенице белоярой,

Стогами листья пусть взлохматит ветер ярый!

Сорви в курчавой шерсти облаков смарагд,

Пусть солнечным вином нальется виноград!

Тараш Эмхвари собирался семнадцатого августа поехать в Тбилиси. Еще накануне, с утра, у него испортилось настроение: незнакомый абхазец привез письмо от матери.

«Дурные вижу сны, — писала мать. — Цируния больна. Арзакан упал с лошади и ушиб ногу. Дедовскую липу срубили. Крыша не крыта, некого на селе даже за деньги напять. Молодежь увели на строительство дороги, а старики брюзжат, не хотят чинить даже собственные крыши, а скоро пойдут дожди. С грехом пополам мы с Цирунией засеяли около десятины. Кукуруза созрела, скоро пойдут дожди. У меня ревматизм, у Цирунии ломит поясницу. Уже начался сбор кукурузы, не помешали бы дожди».

И снова о снах, и снова о дождях.

Тараш по почерку видел, что нервы у старушки не в порядке. Не понравилось ему и то, что она выражала свои мысли бессвязно, повторяя по нескольку раз одно и то же.

Взволновавшись, перечитал письмо и решил немедленно отправиться в Окуми. Потом вспомнил о своем исследовании «Фетишизм в древней Колхиде», которое было уже представлено в университет. В конце месяца он ждал ответа. Если ответ будет положительный, он перевезет мать в Тбилиси.

Вечером сидел у открытого окна. Предзакатное солнце — «солнце покойников» — освещало зубчатую башню Сатанджо, гроздья винограда на ветках хурмы, косматую омелу на высохшей груше. Запоздалые лучи ластились к верхушкам акаций, сыпавших пожелтевшие листья на серебристые султаны кукурузы.

Осенняя тишина оцепенила и фруктовый сад и кукурузное поле. Только беспокойные комары во власти экстаза встречали ночь пляской хоруми.

Эта глубокая тишина вселила мир в сердце Тараша.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

— Войдите!

Вошла женщина в платке, узнал в ней Дашу.

Принесла записку.

Тамар и Каролина приглашали его на пеламуши и сообщали неприятную новость: «Вчера Лукайя влез на дерево за виноградом. Вдруг с ним случился припадок, он упал и сломал себе ребро».

Со дня последней встречи с Тамар Тараш решил не ходить больше к Шервашидзе. К тому же Шардин дал ему понять, что Тариэл косо смотрит на его посещения.

Он дал Даше неопределенный ответ.

— У меня есть дело в городе, если скоро освобожусь, то зайду, — велел он передать дамам.

«Пойти?.. Не пойти?..» — раздумывал Тараш после ухода Даши.

Оделся, дошел до крыльца, вернулся.

Снял шляпу, положил ее на столик, сел в кресло. И тогда заметил, что тут же на столике лежит кинжал с серебряной насечкой.

Это соседство его поразило. Парижская шляпа и кинжал…

Не символ ли это его неприкаянной жизни? Что за странная мысль!

Схватил шляпу, вышел из дому.

Во дворе остановился около тутового дерева. Видит: по стволу ползет лягушка.

Вынув платок, Тараш снял ее с дерева. Пленница недоумевающе смотрит ему в глаза.

— А-а, это ты, голубушка, не даешь мне спать по ночам! Но какой же у тебя разумный, человеческий взгляд.

Квакша вращает глазами, лишенными век. Удивляется.

«Кто ты?» — вопрошает она.

«Нет, не я, а ты, ты кто?» — мысленно спрашивает ее Тараш.

Перевернул лягушку.

Живот белый. А рот? Такой тупой рот часто встречается и у людей.

А лапки? Лапки — настоящие руки, человеческие руки. С помощью этих лапок ползает она по дереву. Ползает и ночи напролет выводит свое бесконечное: кррр… кррр… кррр…

Скрипнули ворота.

По двору проходит пожилая хозяйка Хварамзе. Охая и кряхтя, ковыляет она, волоча по земле свой драный зонтик.

Она идет из исполкома.

Остановилась перед Тарашем и в сотый раз начала изливать свою злобу, проклиная исполком, фининспектора, райком.

— Отобрали лавки, не оставили ни одной мельницы! Эти безбожники не признают ни церквей, ни векселей, ни купчих крепостей. Напиши для меня прошение, может, хоть мельницу вернут…

Тараш ничего не ответил. Раскрыл платок, — и что же видит Хварамзе! С какой осторожностью опустил он в траву квакшу!

Хварамзе не верит собственным глазам.

«Такой славный юноша, и, как видно, тронулся, — мелькает у нее в голове. Она растерянно смотрит на квакшу, прыгающую по траве, затем, опираясь на зонтик, молча идет к дому.

«Впрочем, это у них в роду!» — думала она, вспомнив Эрамхута Эмхвари.

Дойдя до шервашидзевской усадьбы, Тараш окольными тропинками пробрался к чулану Лукайя. Он боялся взбудоражить собак. Если они поднимут лай, Тариэл непременно выглянет в окно.

В чулане было не повернуться.

Каролина, сидя у очага, варила густой виноградный сок. Раскрасневшаяся Даша, пристроившись тут же на корточках, жарила молодую кукурузу.

Тамар, стоя у постели Лукайя, меняла больному компресс. Увидев Тараша, она изменилась в лице (при тусклом свете лучинки он этого не заметил).

Тараш также был взволнован встречей (приятно участилось биение сердца, больше ничего).

Кинув беглый взгляд на распустившиеся локоны девушки, он поспешно отвернулся и машинально положил руку на лоб Лукайя. Старик покоился на огромной подушке; исхудавший до предела, он казался бесплотным.

Прихода Тараша ждали с таким нетерпением, точно он был знаменитый врач.

Лукайя, услышав его голос, открыл глаза. Его необычный взгляд удивил Тараша. А глаза… глаза у него были, как у той холодной, скользкой квакши… И тот же вопрос прочел в них Тараш: «Кто ты?»

Молча вглядывался Тараш, точно впервые видел эти маленькие глазки цвета незрелого винограда…

— Ну, как ты, Лукайя?

— Я вернулся, со вчерашнего дня горю в огне… Не прикасайся, горит на снегу огонь, убери руку… Виноград сойдет сам… Я и мать сегодня ночью отправляемся в Илори.

— Зачем тебе в Илори?

— Как зачем? В Илори лягу… Они придут. Будут петь песни и шагать через меня. Стада идут…

Тараш повернулся к Тамар.

— Не лихорадит ли его?

— У него жар. Не знаю, лихорадка ли это? Вмешалась Каролина.

— Херипс говорит, что у него сотрясение мозга, но что это пройдет. Хотя все равно, рано или поздно, он плохо кончит…

— С какой высоты он упал? — спросил Тараш.

— Меньше трех метров, но для его мозгов и этого достаточно, — тихо сказала Каролина, помешивая виноградный сок.

Лукайя опять открыл глаза и уставился на Тараша.

— А ты кто, шуригэ?

Тараш не ответил. Выпростав из-под одеяла сухую, как кость, руку старика, он старался нащупать его пульс.

Лукайя продолжал бредить.

Никто, кроме Тараша, не слушал, что он говорит: очевидно, все уже привыкли к его бреду.

Даша поставила у огня низенький столик. На столе красовались кувшин, закупоренный пучком кукурузных листьев, жареная кукуруза, тыква, свежий орех и пела-муши.

Каролина просила извинить убогую сервировку.

— Мы боялись, как бы дедушка Тариэл не узнал про нашу затею, — доверительно сказала она, усаживая Тараша на чурбан. Даше она приказала развести сильный огонь.

Та, встав на четвереньки, долго раздувала подтопку, пока пламя не охватило дрова. Огонь, ярко разгоревшись, осветил чулан.

Тараш осмотрелся. Вдоль стен громоздились пирамиды кукурузы. Здесь и там среди тыкв валялся белый, как шелк, кукурузный ус. На стенах висели пучки чабера, взъерошенные, как щетина дикого кабана.

Полки были заставлены сморчками величиной с ручной жернов и целой коллекцией других грибов: белый гриб, опенки, мухоморы, поддубки, волнушки, маслята, но больше всего сморчков, которые так похожи на самого Лукайя.

— Имейте в виду, пеламуши приготовляла я сама, — заявила Каролина, передавая Тарашу полную тарелку. — Виноград для нас собирал Лукайя, но так как случилось это несчастье, то мы заставили Дашу вымыть ноги и спуститься в давильню.

Тамар налила Тарашу из кувшина молодое вино.

— Не думай, что это простое вино, оно дедовских виноградников, — заметила она. — Отец рассказывал, что эту лозу завезли в Мегрелию Эмхвари. Бедный Лукайя упросил Каца Звамбая выкрасть для нас один куст из окумских имений. И никого не подпускал к нему. Сколько мы ни отговаривали, я и Каролина, — он сам полез на дерево, и вот чуть не погиб.

Тараш осушил стакан. Тамар снова налила.

Огонь охватил большую головешку. Дерево зашипело, запищало, и на конце обрубка, подобно слезам, выступила влажная пена.

Каролина, посмеиваясь, уплетала кукурузу.

— Что вас смешит? — спросил Тараш.

— Сколько времени живу в Абхазии, а кукурузы еще ни разу не пробовала.

— Почему?

— Боялась лихорадки.

— Разве лихорадка так опасна?

— Вы все закалены против нее, нас же, европейцев, она валит с ног.

— Мы тоже от нее страдаем, но когда-то лихорадка помогала нам против врагов, — ответил Тараш.

Повернувшись к полкам, он окинул взглядом грибы.

— Интересно, зачем Лукайя столько грибов? Неужели он их ест?

Я сам удивляюсь. Ведь среди них есть и ядовитые. Ах, кто поймет Лукайя?.. Одни грибы идут у него в пищу, другие — на лекарства… Говорят, Лукайя и Зосима умеют вызывать змей из лесу, носят их за пазухой. Возможно, что они едят и змей. Впрочем, о них столько чего говорят, что трудно разобраться, где правда, где вздор.

Угостили вином и Дашу.

— Я Эрехели и Мерехели… — тоненьким, жалобным голоском пел Лукайя. Потом снова стал бредить:

— Эй, Зосима! Ты почему размозжил голову змее?.. Не отрывай, закричит… С нами крестная сила! С нами крестная сила!..

Тамар встала, переменила компресс.

— Кто ты? — спросил Лукайя, обращаясь к Тамар. Узнав, поймал ее руку, стал целовать.

— Вот эти руки должны засыпать землей мой гроб. Тамар спросила, не хочет ли он поесть. Лукайя

скривил лицо, отвернулся к стене.

— А это — за здоровье горемыки Лукайя!

Тараш осушил чашу и, когда Тамар снова наполнила ее, поставил перед Каролиной. Каролина отпила, передала Тамар, та пригубила, а Даша допила.

— Так уж повелось, что один мужчина равен трем женщинам, — пошутил Тараш.

— Прошли те времена! Теперь одна женщина равна одному мужчине, если не больше…

Тараш не стал спорить.

— Известно ли вам, — продолжала Каролина, — что завтра я везу Тамар в Тбилиси?

— Зачем?

— Она поступает в медицинский институт.

— Ах, на что женщине институты? Лучше пусть выйдет замуж и народит побольше детей.

Каролина от возмущения перестала грызть кукурузу.

— Не могу слышать, когда вы говорите такие вещи. Не обижайтесь, но ваши рассуждения о женщинах ничем не отличаются от афоризмов дедушки Тариэла.

Тараш улыбнулся. Отпил вина.

— А вы зачем едете в Тбилиси?

— Надо Татию показать врачам. После коклюша у нее болят железки. Здешние врачи ничего толком не могут сказать.

— Арзакан тоже собирался поехать, но что-то его не видно, — вставила Тамар.

Тараш слышал уже о том, что Арзакан вывихнул ногу.

Но ничего не сказал и молча опорожнил чашу. Тамар снова наполнила.

— За наше путешествие! — сказал Тараш и выпил до дна.

— Значит, и вы завтра едете? — спросила Каролина.

— И я, — ответил Тараш и бросил в огонь обгрызенный початок.

В очаге приветливо гудел огонь. Трещали сухие ветки сосны, горела головешка ясеня и при этом скулила так жалостно, будто пламя сжигало живое существо. Из обломанной ветки сочилась влажная пена.

Вокруг чулана Лукайя, как простуженный буйвол, сопела безлунная ветреная ночь,

СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(От Колхидской долины до Триалетских высот)

Счастлив тот, кто с удовольствием вспоминает своих предков, кто с радостью повествует чужеземцу об их деяниях, их величии и кто испытывает тайное удовлетворение от сознания, что он — последнее звено прекрасной цепи.

Гете. «Ифигения».

Вы сами делаете себя несчастными.

Стерн. «Сентиментальное путешествие».

Очамчирский поезд отходил из Зугдиди в семь утра. Решили ехать в Сухуми и оттуда морем до Поти, потому что Каролина хотела повидать в Сухуми своих друзей.

— Ну, будет неудача! — шутливо воскликнула Тамар, увидев на перроне Шардина Алшибая. Учитель, с большим букетом в руках, кого-то озабоченно высматривал.

На нем был табачного цвета пиджак, коричневый жилет и брюки в клетку, заложенные в желтые краги. На голове красовалась плантаторская шляпа. Пышный букет цветов, довершавший этот наряд, придавал Шардину вид опереточного героя.

Но цветы были хороши, и дамы с завистью смотрели на них.

— Как видно, жена доктора Килосаниа едет в Тбилиси, — шепнула Каролина.

Весь Зугдиди знал о том, что когда жена Килосаниа собирается в Тбилиси, то Шардин Алшибая неизменно берет отпуск и, нагруженный цветами, фруктами и закусками, сопровождает царицу своего сердца.

До отправления поезда оставалось три минуты. Каролина и Тамар с любопытством следили за незадачливым поклонником, взволнованно бегавшим взад и вперед по перрону.

Наконец поезд тронулся. Запыхавшийся Шардин еле успел вскочить в вагон.

Обнаружив, что в этом вагоне находятся дочь и невестка Тариэла Шервашидзе, он счел неудобным не подойти к ним. Знал, что острый язычок Каролины не пощадил бы его за такое невнимание.

С огорченным видом вошел Шардин в их купе.

— Пропал я! — сказал он Тарашу. — Должны были принести мне к поезду планы нашей школы, но, как видно, опоздали.

Тараш бросил на него соболезнующий взгляд.

Каролина переглянулась с Тамар. Она-то поняла, какие именно планы расстроились у Шардина.

Вдруг учитель ринулся в свое купе, принес цветы и поднес их дамам.

Поезд шел по мосту через Ингур. Сидя у окна, Тараш задумчиво смотрел на крепость Сатанджо.

Шардин развлекал дам.

— Известно ли вам, что Сатанджо — это итальянская крепость Сан-Анджело?

— Да, я слышала, что ее построили венецианцы, — подтвердила Каролина.

В окне проносились чинаровые и пальмовые рощи, камышовые болота.

Стада буйволов лежали в тине.

Лениво поворачивая головы, они кротким взглядом провожали поезд.

Шардин заговорил о железнодорожной линии, связавшей Очамчире с Тбилиси, восхвалял успехи цивилизации.

Потом он снова вышел, и дамы сейчас же начали рассказывать Тарашу о его романтических похождениях.

Каролина только что собиралась сообщить по этому поводу новую сплетню, как открылась дверь и появился Шардин, нагруженный бутылками коньяка и бенедиктина. За ним проводник нес жареную курицу, хачапури и фрукты.

Накрыв на стол, Шардин полушутя, полусерьезно взялся выполнять обязанности тамады. Выпив по очереди за здоровье присутствующих, он перешел к патриотическим темам. Особый тост выпил за Колхиду.

— Да здравствует древняя Колхида, возродившаяся в наши дни, как феникс! — провозгласил он.

Похвалил коммунистов, назвавших эти места Колхидской долиной.

— Колхида должна воскреснуть. И пусть не оскудеет былое изобилие колхидских полей и лесов!

Колхида — благословенная страна, многократно воспетая греческими авторами, — разглагольствовал изрядно подвыпивший тамада. — Кто только не побывал здесь! Кого не приводили в восторг это небо, это море, эти леса, богатства наших недр, наши песни, наша отвага! Фрикс бежал сюда с золотым руном и по велению оракула принес его в дар алтарю Арея.

Говоря это, Шардин, как ученик, смотрел в глаза Тарашу Эмхвари, точно взглядом просил: «Если что спутаю, поправь».

Каролина притворилась совершенно невежественной (она любила дурачить Шардина, щеголявшего своими знаниями).

— А кто такой этот Фрикс? — спросила она, делясь с Тамар хачапури, предложенным ей Алшибая.

— Фрикс? Он был сыном беотийского царя, не так ли? (Взгляд на Тараша.)

— Почему же он очутился в Колхиде?

— Он убежал от мачехи, не так ли?

Тараш, занятый куриной ножкой, молча кивнул. Шардин, осушив стаканчик коньяка за здоровье Татии, продолжал:

— Фрикс бежал из Эллады со своей сестрой Геллой. Когда они пересекали нынешние Дарданеллы, Гелла упала в море и утонула…

На минуту Шардин прервал рассказ.

— Эту курицу зарезали сегодня утром, — обратился он к Тамар. — Кушайте смело.

Затем продолжал свой экскурс в историю.

— Оракул объявил колхидскому царю Аэту; «Когда чужеземцы похитят золотое руно, ты покончишь с собой». Не так ли?

Тараш опять кивнул головой.

— И повелел царь Аэт перебить в Колхиде всех иноземцев. Тогда греки сложили прекрасную легенду, будто царь привязал к жертвеннику Арея огнедышащих быков, золотое же руно охранялось драконом, не так ли?

Тараш подтвердил и эти слова Шардина. Почувствовав, что его начинает мутить, Шардин вышел в коридор и долго не возвращался.

После его ухода в купе воцарилась тишина. Каролина сидела непривычно молчаливая.

Почему вы загрустили? — спросил ее Тараш.

— Вспомнились девические годы: лежишь ночью в темной комнате, и вдруг услышишь вдалеке свисток паровоза… Задрожишь вся, захочется уехать с этим поездом хоть в преисподнюю…

Она замолчала и отвернулась к окну. Мерное гудение доносилось оттуда. На очамчирском шоссе несколько роллеров укатывали дорогу.

В Очамчире нашим героям пришлось пересесть в. машину.

Тотчас же появился Шардин и устроился рядом с шофером.

Каролина была довольна. «Если б он сел рядом с нами, то извел бы своей болтовней».

Шоссе местами подходит к самому морю. С правой стороны, на пригорках, выстроились в ряд мегрельские домики. На севере, на самом горизонте, дремлют бархатные горы. Мимо проносятся тополя, магнолии, мандариновые и лавровые рощи. Лениво ползут арбы.

На дороге показалась группа верховых. Мужчины впереди женщин.

— Это абхазцы едут на свадьбу, — обернувшись, говорит Шардин Алшибая.

Всадники свернули к шоссе. Выехав на тропу, ведущую к селению, они подняли пальбу из пистолетов и поскакали к домику, стоявшему на горке. С лестницы навстречу гостям спускались женщины, разряженные в яркие цвета…

Вдруг Тамар забеспокоилась: на море показался одинокий пароход. Дым, извиваясь, поднимался к облакам, и казалось, будто этот голубой корабль подвешен к небу на бесконечно длинном канате.

Тамар призналась, что ей никогда еще не приходилось путешествовать на пароходе.

— Как же так? Ведь ты выросла так близко от моря, — удивилась Каролина.

— В самом деле, это удивительно, — заметил Тараш, — но наш народ совсем не любит моря. Среди грузинских племен одни только лазы составляют исключение.

Мне кажется, вообще кавказцы не любят воды. Вероятно, это связано с религиозными представлениями. Они считают, что вода населена злыми духами.

Путешествуя по Западу, видишь, как берега рек, озер а морей кишат купающимися. А у хевсуров и сванов разве покойнику омоют тело.

Послышался треск, словно выстрелили из револьвера.

Тамар вздрогнула.

Машина остановилась. Они были около Келасурской крепости.

Шофер поднял крышку. Шардин, как ребенок, с жадным любопытством разглядывал мотор.

«Вот черт, совсем похоже на кишки животного!» — подумал он, но не высказал этого вслух.

Путники сошли на землю. Шофер отвел машину в сторону и коленчатой ручкой стал заводить мотор, дрожавший, как в лихорадке.

Тараш взял женщин под руки.

У самого берега начиналась грандиозная каменная стена. В плюще сновали ящерицы.

— Это Великая абхазская стена, — сказал Тараш. — Она тянется до самого Сатанджо, километров на сто. Когда-то в Келасури была граница между Грузией и Грецией.

— Сколько раз мы с Тамар проезжали здесь и не знали, какое это место, — заметила Каролина. — Херипс не интересуется такими вещами. Нигде, кажется, не знают о прошлом так мало, как у вас. А ведь здесь на каждой скале — печать истории.

После раздумья она добавила:

— Как видно, история наскучила вашему народу.

Море чуть заметно колыхалось. Легкая рябь, точно ветер по нескошенному лугу, пробегала по волнам. Белая кружевная полоска прибоя окаймляла изумительную по чистоте синь. Волны, точно истомленные жаждой, лизали мшистые стены крепости.

Тараш взглянул на Тамар. Ее глаза, устремленные на море, казались синее, чем всегда.

— Тут же находился дворец окумских Шервашидзе, — сказал ей Тараш. — Вот там, в бузине, еще видны его развалины…

Раздался голос Шардина.

— Машина ожила! — кричал он победоносно.

Вечной весной веяло от моря, от неба, от смарагдового сверканья магнолий и мандаринов, проносившихся мимо них. Иногда мелькали платаны, шумевшие пожелтевшими листьями. И эти золотистые пятна, рассеянные в листве, рождали тихую осеннюю грусть…

Сухуми показался Тарашу сильно изменившимся.

Пароход «Грузия» ровно в полдень отходил в Поти. Чайки с криком носились над портом. Стоял нестерпимый зной. Воздух был тяжелый, спертый.

Тараш с удовольствием вдыхал запах моря.

Ему вспомнилась Адриатика, Средиземное море, дальние рейсы.

«Каждого, кто не подвержен морской болезни, не может не волновать запах моря, силуэт корабля.

Запах моря, корабль…

Какую радость порождают они в душе человека!

Пароход совершенно не похож ни на какое другое средство передвижения. При взгляде на него невольно вспоминаешь бумажные кораблики своего детства.

Должно быть, первый мореплаватель был одержим именно этой мальчишеской страстью, мальчишеским озорством».

Такие мысли занимали Тараша Эмхвари. Его огорчало, что путешествие будет недолгим. Он любил во время морских переходов есть крабов, запивать их наперченным коньяком и читать вслух «Одиссею».

Едва пароход отошел от Сухуми, как погода сразу переменилась. Облака потемнели. А небо… оно стало цвета дождевой воды, что застаивается в колхидских трясинах… Зеленое, совсем зеленое. Больше того: цвета квакши.

Потом рухнул облачный бастион на западе.

Пошли, гряда за грядой, черные тучи и закрыли шлем небес цвета древесной лягушки.

Тараш Эмхвари стоял на палубе, с ребяческим восхищением любуясь переливами красок. Пароход с рокотом продвигался вперед, оставляя за собой молочно-белую борозду.

Сильнее закачалось водяное зеркало.

«Как коварно море Понт Евксинский![30]»

Жалобно скрипели мачты.

Тараш любил эти внезапные перемены на море.

Подымется Посейдон из подземного царства, пойдет хлестать направо и налево, и по открытой, как степь, морской глади начнутся скачки.

С ревом, с топотом понесутся волны.

Взметнутся…

И, ворвавшись на палубу парохода, устроят там чехарду.

Именно так было и на этот раз.

Брызги летели в лицо Тарашу. Он чувствовал, как понемногу промокает его одежда, но продолжал стоять, глядя прямо в глаза морю, «беспричинно» рассвирепевшему…

Вспомнив о своих спутницах, Тараш спустился в каюту. Там он застал такую картину:

Тамар лежала ничком и стонала. Татия плакала. Каролина, полулежа, склонилась над девочкой.

Каюта скрипела и трещала, как дом, населенный бесами.

Через иллюминатор доносился назойливый лязг якорной цепи, звенел графин, приделанный к стенке, качался стоявший посреди каюты стол, с полок падали чемоданы, шляпы. Тараш наглухо закрыл иллюминатор, через который уже хлестала волна. Он растерянно суетился: то подносил Тамар капли, то успокаивал Каролину, подсаживался к Татии (ребенок переживал качку так же трагически, как взрослые — землетрясение).

Войдя в коридор, Тараш наткнулся на лежавшего там Шардина. И он сам, и его плантаторская шляпа, валявшаяся рядом, имели жалкий вид.

Но все имеет конец. Волнение улеглось. Точно в бурке из разорванных облаков, выглянуло солнце. До Поти оставалось всего несколько миль.

Когда показались очертания города, Тараш вывел женщин на палубу.

— Видите эти черные полосы вокруг Поти? Это все трясины, непроходимые чащи — метрополия комаров.

Трясины и болота тянутся на несколько десятков тысяч гектаров. Кто знает, может быть, именно здесь царь Аэт заставил Язона пахать землю с помощью огнедышащих быков и засевать поле зубами дракона? Я не раз охотился в этих местах. Мальтийские и марокканские болота даже сравнить нельзя с ними.

Вон тот мыс, что врезается в море, — он весь торфяной. Под почвой леса — вода, морская вода.

Недавно мы, несколько человек, охотились в этом лесу. С утра было тихо, а часам к десяти вдруг поднялся ураган. За каких-нибудь два часа море залило Поти и его окрестности, окружило наш лес. Началось нечто неописуемое. В этих ольховых лесах и сейчас водятся лани. Испуганные наводнением, они сбились на пригорке. Среди них была одна белая…

— Разве бывают белые лани? — спросила Каролина.

— Очень редко, но встречаются. Это раритеты природы. Но та была бела, как вата. Никогда не забыть мне, как прижалось к моей щеке это прелестное создание. Ничего прекраснее не приходилось мне держать в объятиях… Боже мой, как вздрагивала она! Я не знаю более благородного животного, чем лань. А глаза ее… Это была сама кротость. Кротость, принявшая физический облик.

— И не стыдно вам в них стрелять? — сказала Тамар.

— С того дня я перестал охотиться на ланей, — ответил Тараш. — Если бы вы видели, как она умирает! Плачет, как ребенок, льет слезы. А потом широко раскрытыми глазами так посмотрит на тебя, словно укоряет: «За что ты меня убил?»

С берега донесся гул взрыва… Тамар и Каролина вздрогнули.

— К этим болотам со всех сторон подступили экскаваторы. Десятки тысяч людей ввязались в бой с трясиной, вся долина изрезана каналами. Осушат болота, вырубят лесные чащи…

В Поти было солнечно и в то же время хлестал крупный дождь. Как говорят, «солнышко умывалось». Экипаж лениво трясся по проспекту.

— Такие пальмы растут еще только в Малакке, — говорил Тараш. — А взгляните на лужи: ну, совсем цвета малахита, как глаза Тамар.

Шардин Алшибая ерзал на месте, то и дело оглядывался на молодые саженцы мандаринов и грейпфрутов.

— Не досадно ли, — возмущался он, — что в таком благословенном краю почти всю площадь занимают малоценные культуры. Посмотрите, как хорошо разрослось здесь тюльпанное дерево, итальянская смоковница, японская мушмула, гуттаперчевое дерево…

Фаэтон качало из стороны в сторону. Каролина смеялась, глядя на шляпу и костюм Шардина, пострадавшие от морской качки.

— Эвкалипт… камфорное дерево, хинное, — перечислял Шардин, подпрыгивая на сиденье.

После дождя от всей этой фантастической растительности поднимались неприятные испарения. Стоял запах паровой бани, запах застоявшейся воды, плесени… В глаза назойливо лез зеленый мох, покрывавший стены домов.

— Во времена царя Аэта здесь процветали города фазис, Гераклея и Диоскурия, — вспомнил Тараш. — Страбон насчитал сто сорок мостов на Риони.

Шардин Алшибая тоже предался воспоминаниям.

— Лет двадцать назад на этом углу мы играли в мяч в день первого мая, — сообщил он, когда фаэтон проезжал мимо опытной станции Колхидстроя.

— Опытная станция выдала возраст Шардина, — шепнула Тарашу Каролина.

Тараш и Шардин хотели остановить извозчика, чтобы осмотреть молодой питомник, но Каролина не согласилась. Она боялась за Татию, ей не терпелось поскорее выбраться из «столицы комаров».

Напрасно Шардин уверял, что царству комаров пришел конец, что этого «кровожадного зверя» оттеснили к Палеостомскому озеру.

Каролина стояла на своем. «В таком городе, — говорила она, — следовало бы носить сетки против москитов».

Она успокоилась только когда, наконец, села в вагон.

Татия раскапризничалась, требуя, чтобы ей позволили посмотреть в окно, но пока поезд не отошел от Поти, никто не открывал окон.

Шардин исчез. К большому удовольствию дам, ему не удалось достать билет в их вагон. Найдя себе подходящую компанию, он засел в ресторане.

Поезд шел по мосту через реку Техури. Вода яростно наседала на железные устои абашского моста.

— Здешние реки разливаются сразу, совсем неожиданно, — говорил Тараш. — Когда главный сардар арабов Мирван Глухой переходил Абашу, несколько тысяч человек из его войска пошли ко дну.

Тамар встала и вышла из купе.

Тараш заметил, что ей было неприятно, когда он беседовал с Каролиной, И вообще она старалась держаться в стороне. Тень какой-то молчаливой грусти лежала на ее лице.

Он тоже вышел в коридор и стал у окна, рядом с Тамар. Они смотрели на ольховые рощи, на домики с перильчатыми балконами, на фруктовые сады.

Поезд качало, плечо Тамар касалось Тараша.

Он отрывался от ландшафта и окидывал взглядом ее лицо. И тогда непонятная ему самому боль становилась яснее.

Тамар едет в Тбилиси… И он может навеки потерять ее. И так желанна и мила была в этот миг ускользающая от него Тамар! Ему стало досадно, что с ними едет Каролина.

Он обнял Тамар за талию. Ждал, что она, по обыкновению, высвободится. Но Тамар, казалось, не замечала этого. Когда же поезд качнуло сильнее, она почувствовала, что их тела плотно прижаты друг к другу.

В коридор вышла Каролина, прошла мимо них, потом вернулась и притворила дверь купе.

Тамар отодвинулась от Тараша.

Он продолжал болтать о каких-то пустяках. В шутливом тоне рассказывал миф о прибытии аргонавтов в Колхиду, о похищении Медеи Язоном…

— Несомненно, Колхида и была островом Айа, — утверждал Тараш.

Потом рассказал о том, как царь Аэт устроил пир для Язона, чтобы напоить греков и тем временем сжечь корабль «Аргос». Но Афродита, разбудив в Аэте вожделение к Эврилите, спутала планы царя.

Тамар не раз проезжала по этим местам, но никогда до сих пор не задумывалась над мифами, связанными с ними.

Заслушавшись, она не заметила, как Тараш снова обнял ее.

По коридору проходили пассажиры.

Тамар снова отвела руку Тараша.

Поезд остановился у маленькой станции.

— Кукуруза, кукуруза! — кричали мальчишки.

— Ежевика, ежевика! — слышались женские голоса.

Против мягкого вагона стоял мальчуган, держа круглую плетенку, полную ежевики. Стройные смуглые ноги были исцарапаны колючками. Соломенная шляпа затеняла длинные, как миндаль, глаза, тонкий нос, чистую линию загорелых щек.

Так стоял он, стройный, с прекрасным лицом, и кричал:

— Ежевика! Ежевика!

Тараш протянул рубль, хотя ему не нужны были ягоды.

Мальчик подал корзинку.

Тарашу захотелось взглянуть на его лоб.

— А ну-ка, сними шляпу, — ласково попросил он маленького продавца.

Яркий румянец залил щеки мальчика. Он вспыхнул, но ничего не ответил, только гневно сверкнули его карие глаза.

Поезд тронулся. Тараш бросил ему в окно трехрублевую бумажку. Мальчик смутился, не понимая, за что ему дали так много. Стоял, тараща глаза на деньги.

— А если б он снял шляпу, ты ему, конечно, не дал бы этих денег? — спросила Тамар.

Тараш улыбнулся. Взглядом ответил: «Конечно, не дал бы».

— Кукуруза, кукуруза!

— Виноград, виноград! — кричали мальчишки и бежали за поездом.

— Надо заглянуть к Каролине, — пробормотал Тараш.

Но Тамар не отозвалась. Она внимательно вглядывалась в ландшафт.

Поезд входил в Аджаметский лес.

Пожелтевший дубняк дремал в лучах солнца…

Прошел проводник международного вагона. Тараш вполголоса попросил его открыть купе.

Затем, взяв под руку Тамар, повел ее к себе.

Девушка с любопытством оглядывала обшивку из красного дерева, мягкое кресло, сверкающие зеркала, шкафчик.

Тамар обожала зеркала, мечтала украсить ими все стены своей комнаты.

«Хорошо бы иметь такое купе, собственное, и объездить в нем весь мир!» — подумала она.

Тараш пошел искать проводника.

Тамар, стоя перед зеркалом, поправила волосы, полюбовалась собой. Открыла сумочку, достала помаду, подкрасила слегка губы, хотя Тараш не раз говорил ей: «Не крась губы, это не подобает грузинке».

И когда снова села на мягкий диван, странным показалось ей, что она сидит здесь, что сейчас войдет Тараш и они останутся одни в этом маленьком купе.

Чтобы рассеять свое смущение, подняла стекло, стала любоваться горной грядой, венчавшей все еще зеленую равнину.

Тараш вернулся.

Несколько минут, что он отсутствовал, показались Тамар долгими. «Не заходил ли он к Каролине?» — мелькнуло у нее в голове, и она испытующе спросила!

— Как Татия, все капризничает?

— Они, должно быть, спят, их купе заперто, — ответил Тараш, садясь рядом с ней.

Поезд остановился. Снова послышались крики ребят:

— Кукуруза, кукуруза! Виноград, виноград, виноград!

Тайной радостью наполнялось сердце Тараша. Это щедрая Грузия устами ребятишек возвещала об изобилии своего благодатного урожая!

Они видели, как прямо против них, на холмистых полях, крестьяне чистили кукурузные початки; в виноградниках мужчины босыми ногами давили виноград, и молодое, пенящееся вино выпирало из чанов и кувшинов.

Совсем близко видели они хижины с узорчатыми резными балконами, рокочущие мельницы, старинные ворота, плетеные кукурузники на сваях.

Между вагонами, около лотков и навесов, шмыгали ребятишки и наперебой кричали:

— Виноград, виноград, виноград!

Тараш любовался профилем Тамар, с увлечением разглядывавшей окружающее.

Почему-то вспомнилась десятилетняя девочка с косичками. Только у теперешней Тамар всегда какая-то затаенная грусть во взгляде, в движениях, в голосе, в очертании плеч.

Его охватило желание проникнуть в тайную печаль этой девушки. В памяти мелькнула газетная заметка о том, что кто-то изобрел аппарат для разгадывания мыслей. И страстно захотелось иметь этот аппарат.

Он обнял ее, приник лицом к ее волосам, вдыхая их аромат.

Тамар продолжала смотреть в окно, не оборачиваясь.

Его удивило, что она не уклоняется от ласки.

Повернул к себе ее лицо, посмотрел ей в глаза.

Тамар молчала, ни один мускул не дрожал на ее бледном лице. Две тяжелые косы обвили ее голову. Тарашу вспомнилось виденное в Лондоне индийское божество с бесстрастным лицом, мраморный идол с кольцами змей вокруг головы и шеи.

Спокойно было в эту минуту лицо Тамар. Спокойно, но не покорно. Бледная, она казалась готовой к любому испытанию.

Глядя на эту надменную девушку, Тараш загорелся. Наклонившись, прижался губами к ее шее.

Ток пробежал по телу Тамар.

Она посмотрела ему прямо в глаза, как бы ожидая чего-то страшного, необыкновенного. Электрический свет еще больше усиливал бледность ее нежного лица.

Тараш чуть вздрогнул: в эту минуту Тамар была так похожа на Элен Ронсер.

— Что ты хочешь от меня, Тараш? — спросила она, и ее чуть припухшая верхняя губа задрожала.

— Любви твоей! — ответил он, сжимая ее плечи.

Но какими бессильными, будто обескровленными показались ему самому эти слова! И точно для того, чтобы помочь им, он стал покрывать поцелуями ее глаза, лоб, щеки. Потом жадно припал губами к уголкам ее рта, отененным пушком.

Тамар видела, как дрожали руки Тараша — его горячие длинные руки… И сама дрожала всем телом. Глаза ее задернуло влагой.

— Не упрекай меня! — прошептал Тараш и крепко прижал ее к груди.

Долго сидели они так. Тараш чувствовал на своем плече подбородок Тамар, потом около уха почувствовал влагу ее слез.

Тамар плакала беспомощными, детскими слезами. Куда исчезла надменность дочери Шервашидзе, холод мраморного идола?

Она сидела, опустив плечи, и казалась Тарашу такой слабой и беспомощной. Еще крепче прижал он ее к себе и опять целовал ее щеки и углы рта, отененные легким пушком, говорил ей тысячи ласковых слов, те, что тайно носил в сердце в продолжение многих годов.

— Пощади меня! — умоляла Тамар.

Так молила о пощаде белая лань своими огромными, беспомощными глазами.

— Виноград, виноград, виноград! — врывались крики ребятишек в потемневшее окно.

Тараш целовал разгоряченные щеки и губы Тамар.

Вдруг услышал запах мазута. Догадался, что поезд вошел в тоннель.

Не вставая, подтянулся рукой к подрамнику. Со стуком опустилось автоматическое окно.

Неожиданно потух свет.

Тамар отвела голову, но Тараш отыскал в темноте ее губы и припал к ним. И поцелуи их стали неистовы.

Оба почувствовали: в темную бездну преисподней мчала их колесница счастья…

До них донесся лязг рельсов: сигнал на середине тоннеля.

— Где мы, Мисоуст? — прошептала Тамар.

Вместо ответа Тараш нежно поцеловал ее в губы. Не хотелось думать ни о пространстве, ни о времени.

Поезд мчался в темноте, и обоим казалось, что этому не будет конца…

Солнечный луч блеснул в окне.

Тараш посмотрел на часы. Они показывали одиннадцать. Потянул шнур, поднял зеленую штору.

В купе ворвался яркий свет, какой бывает в Картли в ясную погоду.

Высокое фарфоровое небо открывалось над землей.

Тараш Эмхвари потянулся в блаженном упоении. Ему казалось, что он снова родился на свет.

Нежная синева небес ласкала его взор.

В окне мелькали ландшафты Картли стального цвета.

Стальные,

солнечные,

цвета моря,

широко раскинувшиеся голые хребты (точно облезлая спина буйвола, с которой вороны выщипали шерсть),

полуразрушенные крепостные башни.

Тараш встал. Тамар, одетая, вышла из умывальной. Свежий, яркий румянец играл на ее щеках. Обычная бледность бесследно исчезла.

Она показалась Тарашу прелестнее, чем вчера. Он поцеловал ее, и Тамар увидела в зеркале, что они похожи друг на друга, как брат и сестра.

Она смотрела на свое отражение с таким чувством, точно это была не она, а вторая Тамар Шервашидзе, начавшая свою жизнь здесь, в зеркале этого купе.

Тараш усадил ее в кресло, сел против нее. Заметив незастегнутую пуговицу на ее груди, бережно застегнул.

— Когда я приезжаю в Картли, — сказал он, — мне все кажется, будто из заколдованного царства малярии и тропических ливней я возвращаюсь домой.

Тамар поглядела в окно.

— Надо пойти к Каролине, — вдруг вспомнила она о невестке и племяннице.

Каролина не спала всю ночь. «Исчезновение» Тамар и Тараша сильно ее обеспокоило. Она спрашивала о них у проводника, но тот, предупрежденный Тарашем, отговорился незнанием.

Каролина прошлась по вагонам, заглянула в ресторан, наткнулась там на Шардина Алшибая, но ничего ему не сказала. Наконец примирилась с мыслью, что они, вероятно, отстали от поезда на одной из станций.

Когда в полдень Тамар и Тараш вошли в купе Каролины, она не стала их ни о чем расспрашивать. Казалось, ее гораздо больше интересовала высившаяся на горе крепость, мимо которой проходил поезд.

— Эта крепость, — сказал Тараш, — образец гармонического сочетания архитектуры с природой. Одна из самых высоких, только Тмогви и Муцо стоят на таких же крутых склонах. И так по всей Грузии: вдоль каждой реки в шахматном порядке расположена система крепостей. Они тянутся по Куре до турецкой границы; по Ингуру — вдоль всей Сванетии до Ценара; по Арагви — до Гвелети; от Мцхета — до истоков Пшавской Арагви и оттуда до Чечни вдоль реки Аргун. Через каждые двести метров — крепость.

Когда в старину из Чечни двигался неприятель, то на башне Муцо зажигали огонь или поднимали стрельбу. И тотчас же крепости, расположенные в шахматном порядке, одна за другой подхватывали боевую тревогу. Последний сигнал подавался из Тбилиси в Бебрисцихе.

После короткой паузы он с грустью добавил:

— Таким образом, этот несчастный народ всю свою энергию тратил на самозащиту.

Встал, подошел к Татии, потрепал ее по щеке. Каролина посмотрела ему в глаза. И в ее взоре промелькнул отсвет тревожно проведенной ночи.

— Wenn meine Tochter erwchsen wäre, würde ich sie schon vor ihrer Liebkosung hüten.

— Warum denn, gnädige Frau?

— Weil Sie durch die westliche Zivilisation verseucht sind.

— Wirklich? Obschon… mag sein.[31]

Тамар был неприятен этот разговор, ей стало грустно, и она вышла из купе.

— So hartherzig hatte ich Sie nicht geglaubt, — сказала после ее ухода Каролина. — Es ahnt mir, dieses arme Mдdchen wird von Ihnen ins Unglьck gestьrzt. Soil-ten Sie doch ihre eigene Lebensart damit enthullt haben, als Sie unlängst sagten, alles Schöne musste zugrunde gerichtet werden.

— Zugrunde gehen damit von neuem aufzubluhen — es ist der Na.tur das unvergängliche Gesetz und so meinte ich,[32] — ответил Тараш Эмхвари.

Каролина взяла на руки Татию, поцеловала ее в щечку, посадила перед окном.

— Виноград, виноград! — доносилось в окно.

Тараш вышел и принес Татии длинную связку винограда.

Тамар вернулась в купе.

Каролина продолжала любоваться карталинским ландшафтом.

Чтобы рассеять чувство неловкости, Тараш с особенным усердием принялся за обязанности чичероне.

В окне мелькнула Горийская крепость.

— Посмотрите на эту обрушившуюся скалу, — говорил Тараш. — Там была крепость Горисджвари. В ней заперся со своим гарнизоном царь Симон, прозванный турками «Дэли[33] Симон».

— Да, я помню, вы про него рассказывали…

— Сидел там этот Дэли Симон, попивал себе вино и курил опиум, а в Горийской крепости засели турки.

Глянул Симон на окрестные огороды, и с похмелья захотелось ему тархуна.[34]

«Не стыдно ли вам, ибо желаю я тархун, и хоть вижу глазом, но не могу вкусить», — сказал царь своим воинам.

Тогда кинулись, не дрогнув, отважные рыцари, многие из них сложили голову, а все же принесли они своему господину зелень из горийских огородов.

— Я вижу, ваши цари были столь же сумасбродны, как и вы сами.

Дверь купе открылась, и показался Шардин Алшибая, явно навеселе.

— Всю ночь кутил с молодежью. Пили и за ваше здоровье, — сообщил он и окинул взглядом Тамар и Тараша.

Но не успел досказать о вчерашней пирушке, как в дверь просунулась еще одна голова и кивком вызвала его в коридор.

Шардин вскочил, извинился и вышел. Женщины погрузились в разговоры о семейных делах.

Тараш краем уха прислушивался к беседе пассажиров, стоявших в коридоре. Шардин был среди них.

Какой-то военный восхищался Ксанской крепостью. Он предполагал, что ее строил хороший стратег.

Шардин ораторствовал.

— Конечно, — назидательно говорил он, — и Ксанская крепость, и Горийская, и Мцхетский Светицховели, и Бетани достойны восхищения. Они стоят уже тысячелетия; мы умрем, а они все будут стоять. Но сейчас, что могут они нам дать? Сейчас меня больше интересует, какую продукцию выдаст в этом году Агаринский сахарный завод, как работает Каспский цементный завод или суконная фабрика в Тбилиси.

И вообще, не лучше ли иметь курицу на своем дворе, чем летящего в поднебесье фазана?

Пассажиры смеялись, поддакивая разошедшемуся Шардину.

Тараш перевел его болтовню Каролине.

За окном мелькнули серые стены Мцхетского собора.

— Здесь, в Мцхета, жена царя Рева воздвигла некогда статую Афродиты, — заметил Тараш. — А вон там когда-то находился оракул. На Зедазенской же горе помещался идол, и потому в легенде есть упоминание о том, что эта гора населена демонами. А вон на той горке, что пониже, стояли статуи Таинств и Предков — «Гац и Гаим».

ТБИЛИСИ

«Тбилиси же, город и крепость,

были разгромлены».

Джуаншер. «Житие Грузии».

Тбилиси расположен на 41°43 северной широты и 44°48 восточной долготы по Гринвичу.

Город опоясан отрогами Триалетских гор.

Его окружают возвышенности: Мтацминда, Махати, Лило и Сеидабад.

Мтацминда прижала к своей груди белую церковь.

К этой горе обращали взоры грузинские романтики. Поэты посвящали стихи ее нахмуренному, окутанному туманами челу.

В наше время за Мтацминда утвердилась объединенная слава Парнаса и Пантеона.

С горы спускается в город крутая улица Бесики.

Ровно в семь часов вечера шли по ней Тамар Шервашидзе и Тараш Эмхвари.

Только что приехавшая из провинции девушка не могла затмить нарядом тбилисских модниц. И все же Тараш замечал, что прохожие при виде Тамар замедляли шаги, мужчины оборачивались, а те, что посмелее, разглядывали ее без всякого стеснения. Пройдя мимо, останавливались и смотрели вслед, любуясь ее красивым станом и длинными косами.

Даже женщины без стеснения впивались в нее глазами и улыбались, точно были ее нареченными сестрами и радовались встрече.

А школьницы следовали за Тамар гурьбой, в восхищении указывали на нее пальцами и громко восклицали:

— Какая красавица!

Такой шумный успех его спутницы коробил Тараша Эмхвари.

Тараш любил ходить с Тамар под руку, но сейчас оставил ее руку; ему не хотелось, чтобы улица знала, чем была для него эта девушка.

Был один из тех тихих, мягких вечеров, которые так свойственны Тбилиси в начале осени.

Коджорский ветерок одним дуновением развеял дневной зной. Чист и прозрачен был воздух. Высокое синее небо опрокинулось над напоенной солнцем землей.

Выпадают в этой жизни счастливые минуты, когда душа полна внутренней музыки. Никуда не нужно спешить, ничто тебя не тревожит. И ты двигаешься с той восхитительной, безмятежной ленью, с какой плещется река, приближаясь к морю.

Все краски природы, все звуки полны радостью смеющейся жизни!

Даже сигналы автомобилей кажутся приятными на слух, как в лесу — свист вспугнутого дрозда.

Идешь по городу будто во сне, и эта докучная суета, людские треволнения, неумолчный шум — все это вне тебя.

Идешь и так спокойно взираешь на уличную возню, будто рассматриваешь изображенную на гравюре сцену войны или охоты.

Так скользил Тараш взглядом по бесконечному течению людей и экипажей на проспекте Руставели. Вообще-то он не любил толпу больших городов, ибо в ней, по его словам, безобразие всегда преобладает над красотой, а неуклюжесть и грубость — над утонченностью.

«Слишком много развелось людей на свете, — говорил он себе, — улицы, площади, бульвары не в состоянии вместить их».

Его эллинский эстетизм оскорбляли безвкусно одетые люди, толпы с их неотесанными манерами, немощные старики, обиженные судьбой калеки. Раздражали безобразные каменные и железобетонные корпуса, некрасивые фасады, аляповатые плакаты, вывески, афиши кино и театров, нахальные взгляды, вульгарные движения прохожих, запах асфальта и пота.

Особенно ненавидел Тараш трамваи, набитые и обвешанные пассажирами.

Но сегодня он кротко и беззаботно смотрел на блестящие трамвайные вагоны, на морщинистые старческие лица, на ковыляющих инвалидов.

На крыше одного вагона высится грузинская буква?.

Стоит себе на электрическом трамвае спокойно и уверенно.

На другом важно восседает буква? подогнув колени, точно старец. Лишь трубки не хватает во рту у дедушки!

И подобно тому, как только что накормленный шелковичный червь, подняв голову, карабкается по тутовому стволу, медленно и лениво перелезает на ветки настила, переходит с толстых прутьев на тонкие, с тонких — на еще более тонкие, бросит стебель, ухватится за лист, с усиков переползет на черешки, от нижнего листа дотянется до верхнего, а с верхнего достигнет, наконец, самой верхушки, — так двигались буквы грузинского алфавита.

Они карабкались на плечи прохожих, на петлицы почтальонов, кондукторов, железнодорожников, милиционеров, красноармейцев, взбирались на двери, рамы, витрины, на кузова машин, украшали экипажи, красные колышущиеся знамена и высокие штандарты.

Казалось, ожили буквы, вещали, звали кого-то. Сверкали, играли огнями… смеялись, замедляли свой бег и снова неслись дальше.

Вы непременно сказали бы, что на чудесном проспекте Руставели грузинский алфавит устроил скачки…

Обычно в больших городах Тараш особое внимание уделял животным и растительности. В Европе, стосковавшись по лошадям, он провожал взглядом собак, запряженных в тележки. Глаза его с любовью останавливались на липах Унтер-ден-Линден, на каштановых деревьях и платанах Гейдельберга.

На проспекте Руставели Тараш прежде всего заинтересовался саженцами платанов.

Тамар, напротив, заглядывалась на блестящие автомобили, изучала косметику на лицах женщин, отмечала плохо сшитую одежду мужчин.

Перед ними открылась прелестная аллея вязов. Посаженные в два ряда деревья по-братски обнялись верхушками, укрывая прохожих от солнечных лучей.

Тараш остановился у Музея Грузии. Он указал Тамар на этот белый дворец грузинской культуры, пояснял мотивы, изображенные на орнаменте у главного входа.

На Дворцовой улице Тамар увлеклась витринами. Всевозможные меха: горностай, куница, тигр, дикая кошка; элегантные сумочки из крокодиловой кожи, шелковые одеяла, бархатные мутаки и портьеры, абажуры, старинные подсвечники, ковры, паласы, ручные зеркала, широкие браслеты, украшенные изумрудами, старинные серьги с рубинами.

Тараш засмотрелся на пояса и кинжалы. Там же были выставлены нарезные и кремневые ружья, пистолеты, старинные самопалы, пищали, железные кольчуги, ноговицы, шлемы, попоны, длинногорлые кувшины, подносы, вазы, блюда.

При виде этих вещей создавалось такое впечатление, будто все дворянство собрало здесь для распродажи свои фамильные сокровища.

Тараш заторопился, говоря, что Каролина, вероятно, ждет их на площади.

Но следующая витрина снова притянула взоры Тамар. Лаковые туфли, чулки «виктория», джемперы, пижамы, комбинезоны, платья чесучовые, крепдешиновые и файдешиновые, кольца, зеркала, пудреницы…

За стеклами витрин степенно стояли манекены с лицами, окрашенными в светлую бронзу. Одетые в модные европейские костюмы, вытянувшись, как провинциальные актеры, они уставились на толпу таким же бессмысленным взглядом, каким глазела на них толпа.

По самой середине Дворцовой улицы шагали шестеро хевсуров. Трое из них держали в руках щиты. Один — высокий, седой, с мечом, подвешенным на боку, предводительствовал ими. У всех шестерых длинные кинжалы. На полах и на спине чохи вышиты кресты. Тараш остановился, засмотревшись на них. Хевсуры шли по городской улице со степенностью римских сенаторов.

— Погляди на них! — воскликнул Тараш. — Кто бы сказал, что в двадцатом веке в центре большого города, среди водоворота автомашин и трамваев, могут ходить люди со щитами и мечами? В Европе их сейчас же взяли бы на прицел кинооператоры.

Тамар взглянула на хевсуров, засмеялась, потом снова повернулась к витринам.

Меха, белье, шляпы, туфли, флаконы духов…

На минуту она оторвалась от действительности.

Вообразила: она и Тараш уже поженились. У них просторная, красиво убранная квартира в лучшей части города. Тараш Эмхвари приобрел богатство и славу…

Голос Каролины заставил ее вздрогнуть.

— Где вы были, дети мои? Только сейчас вы собираетесь к тете Армадар?

Тамар слегка покраснела. Она знала, что Каролина любит точность. Тараш тоже почувствовал неловкость.

После натянутого молчания он обратился к Каролине:

— Я обещал вам быть вашим чичероне в Тбилиси. Так вот, взгляните: от той горы и вплоть до этого места тянулась крепостная стена. Отсюда она спускалась прямо к реке. В нынешнем Саду коммунаров помещался старый Кабах. Неподалеку от проспекта Руставели стояла маленькая церковь. В ней по приказанию Тамерлана были перебиты грудные младенцы мужского пола.

Свернули на Серебряную улицу. Тут они попали в настоящее пекло. На площади горели костры. Вымазанные сажей рабочие варили асфальт. Гудели роллеры. С лесов, окружавших здания, сыпалась пыль, обломки кирпичей. Каролина поминутно отряхивала свой костюм.

Грохот, разрушение и столбы пыли вокруг.

И подобно тому, как в порт с гудением и ревом входит океанский пароход, отчего маленькие фелюги, парусные лодки, катера и шлюпки шарахаются в стороны и жмутся в страхе перед наступающим голиафом, — так надвигались громады серых зданий и, сбросив леса с той же быстротой, с какой шелковичный червь сбрасывает свою оболочку, поднимались, преображенные, на своих фундаментах.

И между ними погибали старенькие домики, старые деревянные балконы с резными перилами.

Тараш Эмхвари с грустью смотрел на эти ажурные балкончики…

Звонки трамваев, гудки автомобилей, перекличка рабочих, скрип лебедок и грохот от падения спускаемого по желобам щебня и кирпича — все это создавало такой оглушительный шум, что наши герои не слышали друг друга.

Маленькие домики, случайно уцелевшие там и сям, выглядели жалко, как новорожденные буйволята в стаде буйволов. Было видно по ним, что они продержатся только несколько месяцев или дней, а потом исчезнут с лица земли.

Тараш следовал за женщинами. Изредка взгляд его примечал сборчатую длиннополую чоху старожила, длинную бороду грузинского еврея или взлохмаченную шапку лезгина-оружейника. На Сионской улице кое-где мелькали тени лудильщиков, седельщиков, портных, чувячников.

У Сионского собора толпились нищие. Слепой бандурист пел о подвигах царя Ираклия II.[35]

— Купол этого собора был разрушен Джелал-эд-Дином — сказал Тараш.

Уже у входа в храм почувствовался запах ладана. В полумраке мелькали силуэты согбенных людей. В церкви горело всего несколько свечей. Дьякон со встрепанной бородой бубнил псалмы.

— В ваших церквах очень неуютно, — заметила Каролина.

Тараш стал рассказывать ей историю ограбления храма, упомянул о фресках, замазанных известью по повелению царских губернаторов.

Тамар вышла вперед, поставила свечу в память матери, потом скрылась за колоннами.

— Удивительно, — сказала Каролина, — у этого города такая богатая история, а памятников так мало.

Тараш заступился за Тбилиси:

— Разве можно сосчитать, сколько раз сжигали его дотла арабы, монголы, иранцы! В Тбилиси было несколько царских дворцов. Здесь поблизости находился дворец царя Вахтанга, украшенный мрамором и ляпис-лазурью.

Однако надо идти, — перебил себя Тараш, — тетка Армадар рано ложится спать.

Он отыскал Тамар, молившуюся за одной из колонн, и заторопил женщин.

В ТЕНЬ ОБРАТИВШИЙСЯ КНЯЗЬ

Тетка Парджаниани по обыкновению сидела в старинном кожаном кресле с высокой спинкой, окруженная кошками.

Кресло было грязное, засаленное. Кожа местами потрескалась, из боков торчали вата и волос.

Одна кошка спала на коленях у хозяйки, другая взобралась на спинку кресла, третья дремала у ног. В углу мяукали двое котят. Судя по виду этих животных, за ними не было никакого ухода.

Старушка поцеловала в лоб Тараша, ласково погладила Тамар по голове, совсем как пятнадцать лет назад, когда впервые увидела ее на шервашидзевской свадьбе.

Армадар надеялась назвать Тамар своей невесткой и обрадовалась, когда Тамар и Тараш вместе предстали перед ней.

Каролину она тоже приняла приветливо. Справилась о здоровье дедушки Тариэла, о Херипсе, пожурила за то, что оставила спящую девочку одну в гостинице.

Тетка Армадар жила старыми понятиями. Вновь пришедших по очереди представляли почетной гостье — княжне Тамар Багратиони. Та была глуховата, и Армадар приходилось выкрикивать фамилии.

Княжна щурила глаза и по-французски выражала представляемым свое благоволение. Тарашу бросился в глаза блестящий лорнет, праздно висевший у нее на груди.

Гостей познакомили с Шакро Орбелиани — рослым, широкоплечим мужчиной, что-то прошамкавшим в виде приветствия: только два зуба осталось во рту у бывшего князя.

На нем была зеленая, изрядно потертая куртка, и Тараш сначала принял его за рассыльного (потом оказалось, что он и в самом деле служит курьером в каком-то учреждении).

Уселись. Тараш время от времени посматривал на поблекшие черты былой красавицы.

Увяданье подкралось к ней, коснулось шеи, груди и щек. Старость разрушила некогда точеное, нежное лицо надменной женщины. Пепельно-серыми стали волосы. Только глаза сохранили янтарный блеск.

Вскоре появился еще гость — приземистый рябой старик.

— Это бывший генерал, — тихо объяснил Тараш Каролине. — В мировую войну он с одним батальоном захватил в плен целую турецкую часть. Турки прозвали его «шайтан-капитан». Он и не подозревает, что какая-нибудь американская газета дорого заплатила бы за его мемуары.

«Шайтан-капитан» достал из кармана газету, расправил ее и разложил на столе. Надев очки, обвел взглядом гостей. Его маленькие, горохового цвета глаза глядели из-за очков так же кротко, как глаза рыбы из-за стекла аквариума,

Тетка Армадар называла его в шутку «референтом мировой стратегии».

Причина его визитов в этот дом была вполне прозаична. После сверхурочной бухгалтерской работы он забегал выпить чаю и поиграть в нарды с Ношреваном Парджаниани.

Тараш завел беседу с «шайтан-капитаном».

Шакро Орбелиани, улучив минуту, потянул к себе газету. Вынул очки с треснувшими стеклами, нацепил их на свой горбатый нос, но так как они падали, то он придерживал их рукой и глядел на газету поверх стекол.

Тетка Армадар нетерпеливо допытывалась у него, какой ответ дан на ноту японцев и какие новые «демарши» сделал Литвинов.

Шакро нехотя что-то бормотал: его не радовали ни ответные ноты, ни демарши Литвинова.

«Шайтан-капитан» посмотрел на пустой стол, кинул взгляд на часы и собрался уходить.

— Останьтесь, он сейчас придет, — произнесла тетка Армадар таким голосом, каким говорят духи на спиритическом сеансе.

И действительно, раскрылась дверь, и в гостиную легкой походкой (бархатной поступью тигра) вошел высокий сухопарый мужчина.

На нем был спортивный пиджак цвета иволги, выцветшие зеленоватые брюки, высокие азиатские сапоги. Седоватая бородка удлиняла его лицо с прямым, правильной формы носом, овальным лбом и узкими глазами цвета медного купороса.

Ношреван Парджаниани радушно приветствовал гостей, с той немного слащавой любезностью, которая когда-то была свойственна грузинскому дворянству.

Троекратно расцеловал Тараша, приложился к руке Каролины, ласково потрепал Тамар по плечу.

Он принес с собой оживление и бодрость, сразу преобразившие эту унылую, пропитанную запахом старины комнату.

Увидев ненакрытый стол, Ношреван заявил:

— До сих пор я выполнял у своего режиссера роль князя, а теперь перейду на роль горничной.

Вышел на кухню, притащил кипящий чайник и занялся сервировкой чая.

Тетка Армадар усадила рядом с собой Каролину и засыпала ее расспросами о семье Шервашидзе.

Чистоплотной Каролине тотчас же бросилась в глаза кошачья шерсть, приставшая к платью старушки и к черным митенкам, которые почему-то носила тетка Армадар (когда-то она надевала их в театр).

Каролина брезгливо отвела глаза.

И вдруг выпачканный в саже кот прыгнул ей на колени. Каролина, которая терпеть не могла кошек, попыталась согнать его, не притрагиваясь руками. Но кот заупрямился.

— Брысь! Брысь! — напрасно кричала ему тетка Армадар. Кот не обращал никакого внимания на приказы хозяйки.

Наконец в дело вмешался Ношреван и оторвал кота от платья Каролины.

— Эти звери скоро съедят нас живьем, — пошутил Ношреван.

Каролина не поняла, но любезно улыбнулась ему и еще раз отметила про себя живость и моложавость Ношревана, подивилась на его блестящие белые зубы.

Она отряхнула платье и обвела взглядом гостиную.

Тут было настоящее вавилонское столпотворение.

В оконные рамы вместо выбитых стекол были втиснуты обложки от томов Брокгауза и географических атласов.

На стенах висели портрет царя Вахтанга VI, покрытый толстым слоем пыли, и картина, изображающая царицу Тамару; коленопреклоненный Руставели подносит ей свою поэму. Закоптелая паутина свисала по углам картины, белый фон ее был засижен мухами.

Дальше следовали беспорядочно развешанные, выцветшие фотографии грузинских генералов, отличившихся в сражениях под Карсом, Ереваном и Гунибом.

Отдельно висели карточки общественных деятелей: либералов в котелках, «социалистов»-князей в мягких шляпах (бородой и фетровой шляпой они прокламировали свою прогрессивность). Затем тянулись многочисленные семейные фотографии.

Между ними выделялся увеличенный портрет князя Парджаниани, снятого верхом на лошади. На Ношреване была старинная шуба с откидными рукавами и остроконечная папаха, еще более подчеркивавшая его длинную шею.

Каролина, засмотревшаяся на его стройную фигуру, незаметно перевела взгляд на живого Ношревана, сипевшего против нее, и он показался ей не так уж сильно изменившимся.

Комната была перегорожена на три части просвечивавшими паласами и джеджимами. Вдоль этих искусственных стен стояли оттоманки и кресла с провалившимися сиденьями. Из одних выбивалась вата, из других вылезали пружины. На оттоманках валялись мутаки с ободранными чехлами.

Из-под туалетных столиков с разбитыми зеркалами выглядывали шляпные картонки и нечищенная обувь. По стенам на крюках висели старинные ружья и грузинские кинжалы.

В углу приютилось старое беккеровское пианино, на котором были разбросаны разрозненные листы нот; там же стояли оплывшие стеарином подсвечники и высокие вазы, засиженные мухами.

На камине выстроилось множество флаконов с отбитыми горлышками.

Каролина засмотрелась на две японские вазы. Как видно, обращались с ними небрежно, ручки были обломаны.

Ни одна вещь не стояла здесь на своем месте, ни за одним предметом не было ухода. Все здесь красноречиво свидетельствовало о неуклонном, неотвратимом разрушении.

Ношреван обратился к Тамар Багратиони с обычными любезностями, затем спросил, была ли она прошлое воскресенье в Сионе.

Нет. Тамар не была в Сионе. Она ходила в Кашветскую церковь, где обедню служил католикос.

Потом Ношреван подсел к Тарашу Эмхвари и Тамар Шервашидзе.

— Связалась наша Анули с каким-то Манджгаладзе, — пожаловался он им. — Готова чуть ли не в загс с ним идти. Твоя тетка уверяет, что не переживет этого. Я пригрозил Анули покончить с собой. Что будет дальше, не знаю.

Заметив, что Шакро Орбелиани и «шайтан-капитан» о чем-то горячо спорят, он спросил:

— Ну, а что скажут о мировых событиях наши уважаемые референты?

— На этот раз определенно во всем мире запахло порохом, — категорическим тоном заявил Шакро.

Ношреван обратился, улыбаясь, к Тарашу:

— Князь Шакро, шенма мзем,[36] очень напоминает мне того Орбелиани, который в 1810 году ежедневно выглядывал в окно и спрашивал своего моурави: ушли ли русские? Получив отрицательный ответ, он снова запирался в своих палатах. Так и умер в этих расспросах князь Орбелиани.

Вот и княгиня моя уже десять лет уверяет, что 1е monde civilisй[37] не допустит уничтожения частной собственности, что le monde civilisй не примирится с уничтожением сословий и что поскольку в просвещенных странах существует аристократия, то нам непременно возвратят наше княжеское достоинство.

Я хотел продать этот дом, шенма мзем. Но тетушка твоя сначала все надеялась на Францию: она, мол, управляет всем миром. Потом на сцену выступила Англия. Тоже спасовала. Муссолини также не оправдал надежд, а Лига наций совсем подкачала. Теперь, видите ли, вся ее надежда на Японию! А за это время дом отобрали, шенма мзем.

Вселили к нам одного красного командира, а когда он уехал, то навязали этого проклятого Манджгаладзе.

Вздохнув, он предложил Тарашу сыграть партию в нарды.

Они уселись за столик около пианино.

Ношреван схватил игральные кости и крикнул:

— Ду-беш![38] Действительно, вышло ду-беш.

— Больше всего бесит меня, шенма мзем, что Анули ведет себя, как какая-нибудь безродная простячка, — возмущался Ношреван. — Кто ухитрится поселиться рядом с ними, в тех и влюбляются эти девушки.

Этот Манджгаладзе тащит Анули в загс. Представляешь себе — моя дочь и какой-то проходимец, темная личность! Недавно за дебош он попал в милицию, откупился деньгами. Твоя тетка уверяет, что не переживет этого брака. Я пригрозил Анули покончить с собой. Пока что дело обстоит так, а что будет дальше — не знаю, шенма мзем.

Тетушка твоя все не теряет надежды, что «ле монд сивилизэ» не оставит нашей страны большевикам, что большевиков выгонят и мы избавимся от Манджгаладзе.

— Шаш-се![39] — воскликнул Тараш и получил ду-се.[40]

— Пандж-шеш,[41] проклятый, не то запрут меня! — заклинал Ношреван.

Но вместо панджи-шеш вышло шеш-як.[42]

Продолжая играть, Тараш Эмхвари расспрашивал Ношревана о материальном положении семьи.

— В течение пяти лет продавали кольца, серьги и сервизы твоей тетушки, — ответил Ношреван. — Затем в ход были пущены иконы. Три лепные иконы продали за бесценок в музей, одна из них из приданого моей бабки, родной племянницы последнего злосчастного царя Грузии. Другая икона была украшена золотым изваянием работы Бека Опизари и оспыпана яхонтами и крупным жемчугом. Пятнадцать перстней с изумрудом, рубинами, бирюзой продал я, глупец, по сто рублей за каждый; одно колье скатного жемчуга с золотой застежкой, подвеску из двадцати жемчужин, одно драгоценное рубиновое кольцо, память от моей невестки — дочери Эристави.

За ними последовали ручные и настольные зеркала иранского чекана, еще замечательная икона Иоанна Крестителя с пятьюдесятью тремя жемчугами, семь пар серег с бадахшанскими рубинами.

Это все было спущено за гроши в те годы, когда продажа драгоценностей не разрешалась. Понятно, все попало в руки спекулянтов. Из этих денег двести фунтов переслали тебе в Париж.

Брошенные Ношреваном кости, перелетев через столик, упали на пол.

Когда Ношреван нагнулся за ними, из его жилетного кармана выпала маленькая фотографическая карточка.

Тараш поднял ее, внимательно посмотрел на снятого в белой чохе Ношревана, затем молча вернул карточку.

— Так все и пошло прахом, — вздохнул Ношреван. — И остались мы теперь на чае с монпансье, на черном хлебе и обеде без вина. Тетушка твоя больна ревматизмом, ее лечение тоже стоило немало денег.

Ты хорошо знаешь, что я никогда не служил, да и к какой работе я пригоден? Кроме охотничьего ружья и кинжала, я ничего не держал в руках, шенма мзем. Писать же ленюсь так, что будь я хоть десять лет в отсутствии, и то не соберусь прислать открытку.

Дай бог здоровья моему режиссеру! Познакомился он со мной где-то на свадьбе, на которой я был тамадой. Понравилось ему, как я вел стол. Хорошо, что хоть этому ремеслу научил меня мой бедный отец.

Ношреван улыбнулся. Морщины в углах его рта обозначились резче.

— Я всегда терпеть не мог актеров, будь то мужчина или женщина, — продолжал он, — не считал их за людей. Возненавидел и кино, и граммофон, и радио, когда они только еще появились. А теперь сам играю на экране роли князей, шутом гороховым выставляю свое сословие и самого себя. И так текут дни, проходит жизнь, шенма мзем!

А все же я должен признаться тебе, — помолчав, добавил Ношреван, — что эти минуты — единственный просвет в моей жизни. Я — вечный тамада, езжу на породистых лошадях, джигитую. Охочусь, ухаживаю за красивыми женщинами, на мне всегда моя любимая белая чоха. Ведь когда-то я не носил другой одежды. Так перешла на экран вся моя былая жизнь, а сам я, как видишь, превратился в тень.

Возвращаясь вечером домой, застаю то же самое, что оставил утром: больную жену, отбившуюся от семьи дочь, кошек своей тетушки и чай с монпансье. Ничего не поделаешь, приходится приноравливаться.

Вот кто невозмутимо спокоен, так это Тамар Багратиони, шенма мзем! Больная, одна почка вырезана, но болезнь приемлет как некое божье благоизъявление. Она раньше всех нас примирилась со всеми этими напастями. «Дворянство, — говорит она, — изменило вере, за то бог и карает нас сейчас. За все, — говорит, — взыскивает с нас бог: за безбожие, разврат и мотовство. Ничего, — говорит, — не случится без божьей воли». Так утверждает Тамар Багратиони; подчас и меня забирает сомнение, шенма мзем.

Тараш проиграл партию. За нарды сел «князь Шакро».

Тетка Армадар подозвала Тараша к себе, начала расспрашивать о матери, о семейных делах, о его видах па женитьбу.

— Анули, наверное, опять задержалась на собрании в своей клинике, — беспокоилась Армадар. — Что за напасть эти собрания!

Совсем извела нас Анули, отравила нашу старость, — сетовала тетка. — Ты бы пожурил ее, убедил бы не идти в загс с этим богопротивным Манджгаладзе. Дядя Ношревап не вынесет такого горя, — добавила она шепотом.

Тараш встал, подвел Каролину к фотографиям, висевшим на стенах. Каролина все поглядывала на портрет Ношревана. Тем временем тетка Армадар расспрашивала Тамар.

Узнав, что Тамар тоже собирается поступить в медицинский институт, сердито посоветовала ей лучше скорее найти себе мужа.

— Грузинке подобает рано выходить замуж, — говорила старушка, — тем более, что с твоей фамилией все равно в институт ты не попадешь. Моя Анули два года добивалась попасть, наконец каким-то образом ее приняли, но и до сих пор при каждой чистке она трясется от страха. «Хватит, довольно учились князья! Теперь рабочим и крестьянам надо учиться!» — вот что говорят большевики, — заключила тетка Армадар.

Открылась дверь, и вошла Анули — очень бледная. Улыбаясь через силу, приветствовала гостей, поцеловалась с Тамар и Тарашем, поздоровалась с Каролиной, которая с трудом ее узнала.

Анули возмужала, располнела. Стриженые волосы в беспорядке падали ей на щеки. Не очень чистые бретельки виднелись в глубоком вырезе батистовой блузки. Вокруг шеи обозначилась двойная складка. В углах глаз, когда она улыбалась, собирались морщинки.

Армадар, встревоженная бледностью Анули, спросила, что с ней.

Оказалось, что Анули исключили из медицинского института. Эта весть сначала даже обрадовала Армадар (она знала, что и Ношревану это будет приятно). Но, подумав, старушка поняла, что Анули не примирится с этим так легко. Задумалась и расстроилась.

Анули налила себе остывшего чаю. Тамар подсела к школьной подруге, с которой не виделась целых три года. То серьезно, то шутливо, на «особом» школьном языке стали они рассказывать друг другу новости и вспоминать старое.

«Шайтан-капитан» откланялся.

«Князь Шакро» продолжал азартно играть. Он хотел устроить своему противнику марс.[43]

— Шаш-се, чтоб тебя! — орал он на кости так зычно, как наш крестьянин орет на заартачившегося быка.

Каролина также собралась уходить. Встала и Тамар, но Анули, схватив ее за руку, усадила на место.

— Оставайся у нас ночевать, — упрашивала она. Тарашу это было неприятно. Анули не нравилась ему, он не хотел, чтобы Тамар провела у нее хоть одну ночь. Но, ничего не сказав, встал, чтобы проводить Каролину.

Когда Тараш и Каролина поравнялись с местом, где раньше был дворец царицы Дарьи, с мечети шаха Исмаила на Шайтан-базаре донесся пронзительный голос моллы.

Неприятная дрожь пробежала по телу Тараша. Он взял под руку Каролину и тесно прижал ее к себе.

Некоторое время оба молчали. По улице, пошатываясь, шел пьяный и что-то бормотал себе под нос. Поскользнувшись в темноте, упал.

В ночной тишине раздавались шаги запоздавших путников.

— Странное было у меня чувство сегодня вечером, — сказал Тараш. — У Ношревана из кармана выпала его карточка. Я поднял ее, взглянул. Представилось мне, что вижу лицо мертвеца. Это случается со мной второй раз в жизни.

Однажды, в бытность мою в Риме, ч получил от своего парижского приятеля его портрет, снятый в Ницце, на берегу моря. Посмотрел на портрет и вздрогнул. «Дни этого человека сочтены», — подумал я. Не прошло недели, как мать его сообщила мне о скоропостижной смерти сына.

Вот увидите, Ношревану Парджаниани не долго жить.

— Почему вы так думаете? — спросила Каролина.

— Это необъяснимо. Подсказывает сердце, а почему, — не знаю.

Опять помолчали.

— Скажу вам больше: мне тоже не суждено долго прожить. У меня такое ощущение, будто я и не жив и не мертв. Знаю: дни мои сочтены.

Каролина посмотрела на него.

— Вы суеверны, оттого вам все представляется в мрачном свете. Работаете по ночам, вот от переутомления и происходит это.

— Суеверен? Может быть. Так воспитали меня Кац Звамбая и моя кормилица Хатуна. Что могли этому противопоставить профессора Сорбонны? Сердце простолюдина знает больше, чем мудрейшие из мудрецов.

На усыпанном звездами небе, над высоким обрывом вырисовывался черный силуэт Метехи.

Тараш рассказал миф об основании Тбилиси.

— Ни один город классического мира не имеет такого красивого предания о своем рождении.

Вахтанг Горгасал, основатель Тбилиси, был страстным охотником. По словам летописца, он верхом настигал оленя. Поймав, взваливал его себе на плечи и поднимал на Зедазенскую гору.

Как раз в этих местах, где мы сейчас проходим, охотился однажды Вахтанг с ястребом. Погнавшись за фазаном, ястреб исчез в лесной чаще. Долго искал его Горгасал и набрел на горячий источник, бьющий из скалы. В нем он нашел сварившимися и ястреба, и фазана, И на том месте он якобы основал город.

Вот об этих серных источниках говорится в легенде, — и Тараш рукой показал Каролине на баню Орбелиани.

В переулках бродили фруктовщики; прислонясь к стене, вполголоса беседовали меж собой. Сладко журчала иранская речь.

Из полуосвещенного подвала доносился щемящий сердце напев баяти.[44]

Споткнувшись в темноте о булыжник, Каролина схватила Тараша за руку. Неожиданно спросила:

— Есть ли у Тбилиси свой герб?

— Какой герб?

— Ну, как у Рима волчица или у Берлина — медведь?

— Есть, конечно. Олень.

Когда они подходили к гостинице, городские часы пробили двенадцать.

Тараш остановился и долго смотрел на свои ручные часы.

— Что вы смотрите?

— Считаю пульс Тбилиси. За, пять минут по проспекту Руставели прошло двадцать легковых авто и прошло бы в два раза больше грузовиков, если бы им не запрещали ездить по проспекту. Тбилиси постепенно вступает в семью больших городов.

Тараш довел Каролину до подъезда гостиницы и попрощался с ней.

БЕССОННАЯ НОЧЬ

Тетушка Армадар долго воевала со своими кошками. Стучала палкой, бранила, упрекала в неблагодарности. Ее голос доносился до Тамар и Анули.

Ношреван шумно полоскал горло, потом стал снимать сапоги, расшатанное кресло скрипело под ним.

Наконец все стихло. Только тикали стенные часы.

Анули еще не окончила своей исповеди.

Три года разлуки — немалый срок для подруг, когда-то очень близких.

Анули сильно изменилась за эти годы. Ее развязная речь неприятно поразила Тамар.

— Какое у тебя девичье тело, дорогая! Неужели до сих пор ты еще не жила с мужчиной?

Тамар покоробил этот вопрос.

Она покраснела.

Солгала.

— Ты прозеваешь свою жизнь, дурочка ты этакая! Недаром наши мальчики называли тебя недотрогой. Помнишь, как Арзакан прозвал тебя монашкой? Похоже, что ты и сейчас осталась монашкой, а?

Анули заглянула в глаза Тамар. Казалось, она хотела взглядом проникнуть в ее сердечные тайны.

— Кстати, как твой роман с Арзаканом? — спросила она неожиданно, после короткой паузы.

Тамар смутилась.

— Кто тебе сказал? Я и Арзакан?.. Какой роман?..

— Ты всегда была такой скрытной. Как это «кто сказал»? Позавчера приехал из Абхазии Шелегиа. Ты помнишь его? Он учился с нами в восьмой группе, мы еще называли его головастиком. Подожди, дай припомнить, как его звали…

— Шелегиа звали! Нодаром.

— Да, да, Нодар! Веснушчатый такой, высокий парень. Женился на Дадиани. Говоря между нами, эта Лили и раньше не была недотрогой, понимаешь?.. Жила со своими учителями, потому и кончила школу…

Помолчав, продолжала:

— Ну и что же? Она оказалась умнее нас всех. Она уже вышла замуж, у ее мужа двухэтажный дом, собственная машина и большая практика. Лето она проводит в Кисловодске, осень — в Гагра. Муж работает как вол. А у Лили каждый сезон новый поклонник и еще один постоянный, почти официальный, — ездит с ее мужем на охоту. Этим летом они все трое были в Гагра.

— Что же сказал Шелегиа? — осторожно спросила Тамар.

— Вчера я встретилась с ним в клинике. Говорит: «На днях приедут Тамар и Арзакан, вместе. Оба выбрали медицинский факультет. Хорошо, когда и профессия объединяет мужа и жену».

— Да, но я вовсе не собираюсь выходить за Арзакана.

— Ты что, не можешь отделаться от княжеской фанаберии? Совсем как моя мать.

— При чем тут фанаберия, Анули? Я выйду замуж только по любви.

— Ну, знаешь ли, все эти басни о любви наболтали нам романисты. В одном я согласна с матерью: лишь неразумные девушки ждут любви, чтобы выйти замуж. Голодающие влюбленные в конце концов возненавидят друг друга.

Для любви, Тамар, необходим комфорт. Довольно с меня бедности, не хочу я погибать под развалинами нашей семьи. Жизни я хочу, радостной жизни. А любовь… любовь придет потом.

Манджгаладзе мне совсем не нравится, я уже тебе говорила. Но с ним я буду обеспечена. А что мог бы мне дать Джорджадзе, если бы я пошла за него?

— Кстати, куда он девался?

— Разве ты не знаешь? Он сватался ко мне, но я ему отказала, и он застрелился на охоте.

Тамар огорчилась.

— Какой был красавец этот Джорджадзе! Приподнявшись на постели, Тамар подобрала косы, обернула их вокруг головы.

— А ты никак не расстанешься со своей старомодной прической! Завтра же сведу тебя к моему парикмахеру, так и знай. Никто в городе уже не носит кос, разве что на Авлабаре[45] или в Чугуретах[46] можно еще встретить какую-нибудь длинноволосую мещаночку. Удивляюсь, что тбилисские мальчишки не освистали тебя.

Кроме того, появиться с такой прической в институте просто неудобно. Если придешь туда в таком виде, поверь, не миновать тебе стенгазеты.

Тамар молчала. Но ни ей, ни Анули не спалось, и они снова пустились в разговоры.

— Правда, что тебя исключили из института? — спросила Тамар.

— Да, исключили, но это ничего. Скоро я перестану быть княжеской дочерью, на днях мы с Манджгаладзе идем в загс. Разве допустят теперь в институт студентку с княжеской фамилией, если отец «не имел заслуг перед революцией».

Тамар задумалась. На мгновение в ее памяти мелькнул образ Арзакана, потом она перенеслась мыслями к Тарашу. Вспомнила международный вагон…

Если Тараша не пригласят в университет, то ей не попасть в институт.

Вернуться в Зугдиди?.. Слушать воркотню озлобленного отца, пьяную болтовню Шардина Алшибая, сплетни досужих гостей, стоны оперируемых женщин в кабинете Херипса…

При одной этой мысли ее охватила тоска.

Вдруг, совсем неожиданно, Анули заявила:

— Да, Шелегиа говорил еще, что за тобой ухаживает Тараш Эмхвари.

И, сказав это, посмотрела ей прямо в глаза. Тамар покраснела. Но Анули не заметила этого в полумраке. Тамар поправила подушку.

— Видно, большой сплетник этот Шелегиа, — пробормотала она.

— Нет, когда я увидела вас вместе, мне тотчас же вспомнились его слова.

Видишь ли, Тамар, хотя Тараш мне двоюродный брат, но я не советую тебе связываться с ним. Он совсем не приспособлен к теперешней жизни. В наше время такие люди ни на что не пригодны.

Ведь вопрос о приглашении его в университет провалился. В прошлом году он жил у нас, поэтому извещение из университета пришло сюда. Я хотела сказать ему об этом сегодня, но мама не позволила. «Сама, говорит, скажу».

И ты думаешь, он будет очень огорчен? Да он просто исполнял желание своей матери и тетушки, а сам вовсе не хотел профессорской кафедры. Ему всего милее его Абхазия, лошади и охота.

Отец его, покойный Джамсуг, был такой же сумасброд. Говорят, он обменял двадцать десятин земли на одну породистую лошадь. Наш Тараш фантазер, а на что фантазерам семья?

Тамар была подавлена этой новостью.

— Что же написано в извещении? — спросила она дрожащим голосом.

— Да что же! Написано, что его исследование забраковано.

— Почему?

— Ну, отклонили как… — Анули запнулась.

— Как что?

— Как не отвечающее современным требованиям.

Тамар показалось, будто пелена застлала ей глаза. Она с головой закрылась одеялом.

Анули продолжала тараторить:

— Нина Алавидзе третий раз вышла замуж, позавчера регистрировалась. Тина Цхведадзе разошлась с мужем, Элико Синауридзе сделала аборт, Манана Анчабадзе умерла в Баку от внематочной беременности…

Тамар вспомнила лучезарное лицо Мананы с крошечной родинкой на правой щеке, вспомнила лето, проведенное с ней на берегу Черного моря, ее молодое стройное тело…

— Пора спать, девочки, уже третий час, — послышался голос тетки Армадар.

Анули заснула, лежа на спине. Рот у нее был полуоткрыт. Печать странной муки лежала на ее бледном лице. Во сне она казалась гораздо старше своих лет.

Тамар беспокойно ворочалась на постели. Приподымалась, поправляла волосы, переворачивала подушку.

Тяжелые капли дождя били в окна. Звенели надтреснутые стекла. И минутами казалось Тамар, что какая-то темнокрылая птица хочет через решетку ворваться в комнату.

Тамар глубже зарылась в подушку.

В ее воображении мелькало лицо Тараша, вспоминались его горячие ласки.

С улицы уже доносился скрип ароб, резкие покрикивания: «Амо-о, ха!», далекие сигналы трамваев, назойливый колокольчик керосинщика.

Баритоном гудел старьевщик…

— Мацони, мацо-они! — зычно выводил погонщик осла.

И где-то далеко, очень далеко, мерно зазвонил одинокий колокол.

Тамар насчитала шесть ударов. Потом сон затуманил ее сознание…

В десять часов утра по лестнице гинекологической клиники торопливо поднимались студенты в белых халатах, медицинские сестры, врачи. Санитары проносили на носилках больных женщин и новорожденных детей. Мужчины и женщины с портфелями, скинув верхнее платье, быстрым шагом взбегали по сверкающим ступеням.

Все торопились, и все же каждый оглядывался на Тамар Шервашидзе.

Впереди Тамар и Анули шел профессор. Держась рукой за перила, он временами останавливался, переводил дух и снова шел дальше. Подруги быстро его догнали.

Профессор заметил Тамар, но по годам ли ему кривить шею, как это делали молодые ординаторы?

Стройная фигура девушки, отраженная в большом зеркале на площадке лестницы, понравилась ему.

Не правда ли, какое большое удовольствие, идя на работу, неожиданно встретить прекрасное, молодое существо? Особенно утром! Легкое настроение, навеянное встречей с девушкой, разгоняет множество неприятных впечатлений.

— Это профессор Годерели, — шепнула Анули на ухо Тамар, сжав ее локоть.

Знаменитый хирург привык к тому, что незнакомые люди беззастенчиво произносят его имя на улице, в автобусе, в клинике. В другое время он не обратил бы на это внимания. Но сейчас он величаво обернулся. Узнал студентку Парджаниани (хотя она не выделялась ни своими способностями, ни внешностью), поклонился любезнее, чем обычно. Легкая улыбка осветила его черные глаза под всклокоченными, как воронье гнездо, бровями.

Как только хирург немного замедлил шаги, Анули приблизилась к нему и робко сказала:

— Я хочу попросить вас, профессор, чтобы вы разрешили моей подруге Шервашидзе присутствовать на вашей лекции.

— Ну что ж, пожалуйста, — ответил Годерели и улыбнулся Тамар.

— Может быть, ей скоро удастся стать вашей слушательницей.

— Пожалуйста, — повторил Годерели и заторопился. В коридорах, точно пчелы, возвращающиеся в улей, жужжали студенты.

Тамар вспомнились гимназические годы.

Непринужденность и простота, с какой юноши и девушки разговаривали друг с другом, понравились ей.

Они бродили или стояли парами, держались за руки. Иной юноша приближал губы к самому уху девушки и, смеясь, шептал ей что-то.

С какой завистью смотрела Тамар на этих студентов! Она вспомнила угрюмую скуку Зугдиди, постоянное подглядыванье любопытных из-за плетней, пересуды соседей.

— Видишь, с каким удивлением все смотрят на твои косы, — сказала ей Анули.

Тамар уже убедилась, что когда косы обвиты вокруг головы и спрятаны под шляпой, все равно люди и тогда пялят па нее глаза. Но все же решительно заявила:

— Завтра же остригусь, как все.

Клиника института была предназначена для особо тяжелых случаев. Проходя мимо палат, Тамар боязливо смотрела на лежавших в ряд рожениц. Из дальней комнаты доносился хоровой плач новорожденных.

В одной из палат лежали женщины, которым был сделан аборт. Бескровные щеки, посиневшие губы, ввалившиеся глаза.

В конце коридора висела табличка с надписью «Операционная». Сквозь стеклянную дверь проникал запах хлороформа.

Случалось ли вам, читатель, бродить весной по колхидским болотам? Видали ли вы лужи малахитового цвета — задумавшиеся, темноокие? И гнилые корни камышей — обиталище жаб, лягушек и пиявок?

В топи, окутанной влажными испарениями, вы, конечно, замечали прекрасное растение, которое ботаники назвали «колхидской феей». Ее стебель возвышается над водой, и вся она осыпана розовыми цветочками.

Удрученный безмолвием колхидских трясин, вы, конечно, останавливались, завидев этот цветок, и ощущали ясную радость, глядя на него.

Так и здесь, в атмосфере, насыщенной страданиями человеческой плоти, врачи и студенты засматривались на Тамар.

Когда в переполненной аудитории Тамар слушала лекцию профессора Годерели, ей представилось, что ее жених Тараш Эмхвари тоже мог бы стать маститым профессором, вот вроде Годерели. У него была бы такая же мягкая, неторопливая речь, с таким же напряженным вниманием слушали бы его сотни студентов.

Но ведь Тараша не берут в университет… Еще тяжелее показалось ей проститься с этой мечтой и с надеждой поступить в институт.

После лекции студентов пригласили присутствовать при операции. Тамар со страхом вошла вслед за Анули в операционную.

Люди в белых халатах хлопотали вокруг стола. Лицо больной было закрыто хлороформной маской. Едкий запах одурманивал Тамар.

В руках у Годерели сверкнул нож. Тамар вздрогнула и невольно закрыла глаза. Перед ней встал образ Мананы Анчабадзе.

КРОВЬЮ БЫЛА ОРОШЕНА ТРАВА

Циклон пронесся по Черному морю. Горные потока, разбушевавшись, снесли мосты, переправы и мельницы.

Разъяренный Ингур во многих местах размыл полотно очамчирской железной дороги. Поэтому Дзабули пришлось ехать в Окуми кружным путем, морем.

Бросив службу в Зугдиди, она перевезла сирот на родину, в отцовскую лачугу. И теперь дежурили Дзабули и Хатуна у постели больного Арзакана; прикладывали к месту вывиха листы котовника, растирали ушибленные места.

Каждый день у Арзакана поднималась температура. Он простудился, пролежав всю ночь на сырой земле. Бедро и правая рука были сильно ободраны за те несколько секунд, когда Арабиа волочил его, повисшего на стремени.

Из-за растяжения жил на ноге он не мог без посторонней помощи даже приподняться на постели.

Ко всему этому зарядили нудные осенние дожди.

Ломкац Тарба, раненный Арзакаиом в живот, умер на следующий день. Трое его братьев бежали в лес. Между Тарба и Звамбая возникла кровная месть.

Так как кругом жили семьи Тарба, то скоро все соседи оказались врагами Арзакана и его семьи.

Когда аробщики привезли Арзакана домой, он попросил, чтобы его уложили на кухне. Знал, что близость брюзги-отца будет для него невыносима.

Последняя напасть, свалившаяся на его дом, окончательно пришибла Кац Звамбая. Он никуда не выходил, сторонился больного сына.

Хатуна, как тень, металась между самодуром-мужем и больным Арзаканом.

И все новые беды сыпались на них.

Чежиа сняли с работы, на его место назначили Арлана. И тотчас же Арлан послал к Звамбая посредника, предлагая продать ему Арабиа. Получив решительный отказ, он через некоторое время внес Кац Звамбая в список лишенцев.

Порохом запахло в деревне.

Кулаки убили председателя сельсовета и, положив его тело в хурджин, взвалили на его же собственную лошадь. На рассвете она привезла к родным надвое рассеченный труп.

За ушедшими в лес Тарба последовали и Киуты. Оставшиеся дома точили кинжалы. Братья умершего Ломкаца грозились:

«Если Арзакан, организовавший первый колхоз в Окуми, нам не повстречается где-нибудь на дороге, ворвемся к нему в дом и шкуру сдерем с этого змеиного ублюдка».

Лишь только смеркалось, Дзабули и Хатуна спускали с привязи собак, запирали на засов ворота и двери.

Кухня, где лежал Арзакан, была без окон. Он задыхался.

— Воздуха мало… — стонал он. — Откройте двери!

Чежиа дважды обстреляли в Ачандара. Несмотря на это, он навещал Арзакана. Приезжал поздно вечером, закутав лицо башлыком, и в ту же ночь уезжал обратно.

Арлан, окрыленный победой, не успокаивался.

Восемнадцатого августа Окумский сельсовет получил предписание: отобрать у лишенца Кац Звамбая обеих лошадей.

В тот же день увели Арабиа и Циру. Через три дня, когда достроят колхозный хлев, должны были угнать скот.

Дзабули и Хатуна наказали Келешу и маленькому Джаму не говорить Арзакану об уводе Арабиа.

Когда пришли за жеребцом, Хатуна со слезами на глазах бросилась к нему и стала целовать его в глаза, как целовала Арзакана, когда он отправлялся в дальний путь. Потом силы изменили измученной женщине, у нее подкосились ноги и, опустившись на землю, она долго и безутешно плакала.

Кац встретил милиционера насупившись. Засунув руки в карманы и сжав кулаки, он еле удерживался, чтобы не выхватить кинжал.

Милиционер оказался знакомым. Любил лошадей.

— Знаю, дорогой, хорошо знаю, что значит терять любимого коня. Но я человек маленький. Кто меня спрашивает?

Кац вошел в дом. Вынес сотовой водки, угостил милиционера. Потчуя, просил:

— Как отец прошу, дай срок до послезавтра… И солгал:

— Надо перевезти больного в Сухуми. Приходи послезавтра и забери.

Но милиционер не согласился.

— Приказано немедленно взять лошадей и сегодня же ночью поместить их в конюшню колхоза.

И ушел, уводя Арабиа.

Кац Звамбая в бессильной ярости кусал руки.

— Проклятая старость, проклятая дряхлость! — кричал он и бил себя по голове.

— Не гневи господа, батоно! Больной сын лежит дома, батоно! — бросилась к мужу взволнованная Хатуна, забыв свои слезы.

— Пусть бы в могилу уложила ты своего Арзакана!

Хатуна заткнула пальцами уши, опустилась на колени, взмолилась:

— Не гневи бога, батоно, — стонала она.

— Так грустно глядел на меня своими большими глазами. Казалось, вот-вот заговорит человеческой речью, — шепотом рассказывала Хатуна Дзабули.

Женщины сидели в темном хлеву, очищали початки от листа и горько оплакивали Арабиа.

Долго сидел Кац Звамбая на бревне под орешником, неподвижно, точно окаменев.

Потом встал, вынес топор и точило.

Женщины, окончив работу в хлеву, вернулись на кухню, стали разбирать листья котовника.

А Кац все сидел под орешником и точил.

Хатуне было невдомек: для чего мужу топор? Ведь запас дров на зиму уже заготовлен.

Встала, цыкнула на кур, которые клевали рассыпанную на циновке кукурузу, отряхнула подол, почтительно приблизилась к мужу и тихо сказала:

— Пора обедать, батоно.

Кац Звамбая сидел опустив голову и точил топор.

— Обедать пора, — повторила Хатуна.

Кац молча встал. Направился к дому.

За обедом не притронулся к мясу. Не проронил ни слова.

Келеш и маленький Джаму со страхом смотрели на мрачное лицо отца; и у них пропала охота есть. Келешу стало невмоготу от этого молчания.

— Квишора залез в огород… Гнать нам завтра скот на луг или нет? — спросил он.

Кац отрицательно мотнул головой и с трудом процедил сквозь зубы:

— Нет.

Потом заговорил маленький Джамуг

— Папа, Келеш усача поймал.

Келеш был любимцем отца; в другое время Кац пришел бы в шумный восторг от удачи Келеша в рыбной ловле.

Но сейчас он не издал ни звука.

Налил себе сотовой водки, молча выпил.

Дети кончили обедать и ждали, чтобы отец разрешил встать из-за стола.

— Когда будем холостить Квишору, папа? Ты же говорил, что сегодня, — не выдержал Келеш.

— Ты что, может, курью ножку проглотил? Чего раскудахтался? — прикрикнул Кац Звамбая, снова налил водки и выпил.

Под столом замяукала голодная кошка. Кац дал ей пинка.

— Шакал тебя ешь!

Джаму до слез было жалко свою, кошку. Но он не посмел приласкать животное, обиженное без всякой вины.

Хатуна сидела как на иголках.

Арзакаиу было предписано три раза в день опускать ноги в горячую воду. Хатуна знала, что Дзабули одной не снять с огня котел, полный воды. Она заглядывала мужу в глаза; хотя бы он начал есть или встал бы из-за стола, чтобы она могла отлучиться на минуту.

Но Кац молча пил водку и грыз корку мамалыги, посыпая ее перцем. Был нем, точно могила.

Щеки у него стали красны, как абхазский перец, глаза блестели (глаза только что пойманного ястреба).

Уже смеркалось.

Очнувшись от тяжелых дум, Кац повернулся к Хатуне.

— Поди присмотри за своим больным, — сказал он.

Хатуна не ждала таких слов: еще ни разу за это время не посылал ее Кац ухаживать за сыном. Наоборот, сердился, что слишком много времени уделяет она Арзакану.

Такая сердечность показалась ей странной. Как ни была забита мужем, поняла, что за этими словами что-то кроется.

Сделав вид, что не расслышала, Хатуна переспросила:

— Что велишь, батоно?

— Встань, говорю, и присмотри за своим сыном.

Хатуна похолодела.

«Может, Тарба собираются на нас напасть? Или Кац с пьяных глаз сам решился на что-нибудь страшное?» От страха у нее подгибались колени. Кац, рассвирепев, закричал:

— Ну, живей, живей!

Ударил кулаком по столу так, что зазвенели миски.

Дети съежились от страха. Из глаз Джаму покатились слезы.

Арзакан дожидался матери. Удивился, когда Хатуна, войдя в каморку, не заговорила с ним ласково, даже не взглянула на него.

Черный головной платок ее развязался, концы болтались. Она суетилась около очага, бормоча:

— Куда запропастилась эта кадка?

Арзакану с постели было видно, что кадка по-прежнему стоит там же, у очага.

Потом мать присела на корточки и, не подвязывая концов платка, принялась мыть кадку. Плечи ее вздрагивали.

Вдруг бросила мыть, встала, приоткрыла дверь, выглянула во двор. Кац Звамбая, держа в одной руке топор, а в другой — петлю веревки, гонялся с обоими сыновьями за буйволом и быками.

Келеш и Джаму, размахивая палками, старались преградить дорогу разбегавшейся скотине. Задрав хвосты, в испуге метались волы. Взбесившийся буйвол с ревом налетел на плетень. С жалобным блеяньем бегала по двору стреноженная коза.

Дрожа всем телом, Хатуна опрометью бросилась к кувшину с холодной водой (можно было подумать, что начался пожар), долила котел, попробовала воду рукой, подозвала Дзабули.

Они вместе потащили котел, приподняли Арзакана и опустили его ноги в воду.

Хатуна, оставив Арзакана на попеченье Дзабули, снова метнулась к двери и выглянула во двор. Смотрит, и не верит собственным глазам. Протерла их. Как раз в эту минуту Кац Звамбая топором отхватил буйволу голову. Голова покатилась к орешнику.

Хатуна сжалась, тело ее покрылось пупырышками, как у ощипанного гуся. Почувствовала в ужасе, как вздыбились волосы на ее голове, приподняв платок.

Не помня себя, кое-как доплелась до постели сына, стала за его спиной, положила ему руку на лоб. Спросила прерывающимся голосом:

— Не лихорадит ли тебя, нан?[47]

Со двора послышалось мычанье быка, потом все стихло.

Хатуна поняла, что это наверное мычал Цабла: как раз в том углу держал его на веревке Келеш.

Бросилась искать полотенце, чтобы обтереть Арзакану ноги, плакала беззвучно, вытирая рукавом слезы.

И снова со двора донеслось мычанье.

Потеряв голову, Хатуна бестолково металась около постели. Потом очнулась, кинулась оттаскивать котел.

Резкая боль свела поясницу.

Подоспевшая Дзабули помогла ей, с трудом они дотащили котел до угла.

— Достань котовник, — попросила Хатуна.

А сама машинально поглаживала края кадки, и слезы медленно катились по ее лицу.

Со двора доносился рев.

Неожиданно Дзабули уронила коптилку. Воспользовавшись этим, Хатуна подбежала к двери. Смотрит: за Квишорой, бычком Арзакана, гоняются Кац и оба ее сына.

Квишора прыгнул, перескочил через изгородь.

У Хатуны отлегло от сердца. Вернулась к очагу и опустила шумовку в кадку с варившимся в ней котовником. И вдруг до ее слуха донеслось душераздирающее блеянье пойманной козы.

Когда Дзабули снова зажгла коптилку, Хатуна увидела, что Арзакан смертельно бледен. Лежал затаив дыхание и устремив взор в темный потолок.

Потом закрыл глаза, будто хотел уснуть.

Сказал матери:

— Поди посмотри, что с отцом, — и отвернулся к стене.

Уже давно прошло время ужина.

Поднимаясь по лестнице в дом, Хатуна увидела на балконе, на столе, окровавленные головы коровы, буйвола, волов.

Келеш и Джаму, страшно бледные, держали в руках сосновые лучинки.

Кац Звамбая, присев на корточки, солил кожу буйвола. На полу валялась голова козы.

Бесконечное страданье и укор прочла Хатуна в остановившихся глазах любимых животных.

Голова коровы нисколько не изменилась. Так же покорно и кротко смотрела она потухшими зрачками.

— Что ты наделал, батоно! — застонала Хатуна, спрятав лицо в руках.

Обессиленный Кац Звамбая бросился на циновку в надежде заснуть.

Но только начнет погружаться в сон, тотчас же мерещатся ему открытые и после смерти глаза коровы, буйвола, волов…

Все ближе приближалось видение; кружились вокруг Кац Звамбая грустные, влажные глаза животных, а между ними плясал бес — тонконогий, с козьей головой, юркий, хихикающий бес…

Вздрагивал Кац, протирал глаза.

Потом сон снова одолевал его, и опять окружали его застывшие влажные глаза, и снова вытанцовывал в темноте бес с козлиными рогами…

Было за полночь, когда вернулся бычок Арзакана.

Подошел к ореховому дереву, обнюхал траву, орошенную кровью его братьев. Заревел, начал передними ногами рыть землю. Всю ночь ревел страшным голосом.

Ни Хатуна, ни Дзабули не сомкнули глаз в эту ночь.

«ЗОЛОТОЕ РУНО»

Ночь исподтишка подкрадывалась к зубцам Метехи. Сначала Шурисцихе и Сеидабад были цвета снегирей. Потом их заволокли темные полосы. А мерцание элекрических лампочек, вспыхнувших в городе, вскоре и вовсе погрузило во мрак Сеидабад.

В узких азиатских улицах, переулках и в крытых, с запыленными стеклами пассажах старого Тбилиси стоял запах плесени и овчины.

По базару проходило стадо. Пастухи длинными батогами подгоняли овец.

Овчарки с подрезанными ушами степенным шагом шли по обеим сторонам. Козлы и бараны и здесь, в городе, исполняли свою роль вожаков.

На пастухах были папахи, взлохмаченные, как ястребиные гнезда, и выцветшие войлочные балахоны. В водовороте трамваев и автомашин они шагали так же невозмутимо, как пленный Даниил — в логовище львов.

Покрикивая, пастухи палками направляли бестолковых животных. Точно мутные волны Куры, перекатывалось по улице запыленное стадо и, не умещаясь на мостовой, запруживало тротуары.

Кинто, приказчики, выбежавшие из лавок, и всякий праздношатающийся люд любовались жирными курдюками овец, громко хвалили молодецкий вид баранов-рогачей и козлов-вожаков, засматривались на молодых барашков и мечтали вслух о сочных шашлыках.

— Откуда их гонят? — спросил Тараш Вахтанга Яманидзе, который шел рядом с ним.

— Должно быть, из Джавахетии перегоняют в Ширак.

Звонили вагоновожатые, шоферы давали сигналы, по стаду не видно было конца. Шумно трусили овцы, заполняя улицы и площади. Над стадом висели окрики пастухов, ворчанье лохматых собак.

Старый пастух нес, прижав к груди, жалобно блеявшего ягненка с подбитой ножкой, и отчитывал и ласкал его как ребенка.

— Посмотри-ка, чуть не раздавил его трамвай, — заметил Вахтанг.

Завернули к Метехи.

Тараш еще раз оглянулся на возвышавшуюся во мраке крепость Шурисцихе и, обратившись к Вахтангу, сказал:

— Об этой крепости в грузинской летописи повествуется: «Пришел Ираклий греческий и подступил к Тбилиси со стороны крепости Кала. А цихистави[48] стал с крепостной вышки ругать Ираклия, обзывая его «обросшим бородой козлом и козерогом нечестивым».

Услышал то Ираклий, вознегодовал на цихистави и вычитал из книги Даниила: «И поднимется с запада козел и искрошит рога овна восточного».

И отступил от Тбилиси…»

Они шли по темной улице, и долго еще доносились до них окрики пастухов, звонки трамваев и блеянье овец.

— По-моему, истинная граница между Азией и Европой не Фазис, а этот Шайтан-базар, — заметил Яманидзе.

— Далеко еще до твоего «Золотого руна?» — спросил Тараш.

— Я давно там не был и даже не помню точно, где оно. Но отыщу, не беспокойся.

— Послушай, брось его искать; зайдем куда-нибудь, перекусим. Все равно, пить я не могу.

— Как это «не могу»? В «Руне» замечательное вино, обязательно его найдем.

У моста Ираклия одиноко стоял взнузданный верблюд.

Печаль пустыни запечатлелась на его меланхолически отвисшей губе.

Стоял он — гонец темных иранских степей — и надменно смотрел на ослепительно горящую электрическую лампочку. С ревом проносился форд, но не производил никакого впечатления на одержимого меланхолией созерцателя.

Трусили ослики, нагруженные углем; за ними с песнями шли мальчишки, радуясь звездному небу и луне.

Тараш и Вахтанг кружили по кривым переулкам.

Вахтанг кидался от подвала к подвалу, от раствора к раствору, но натыкался то на цирюльню или книжную лавку, то на склад электрических приборов, то на швейную артель.

Наконец он спустился в подвал, на вывеске которого значилось: «Столовая». Внизу лестницы, у самого входа было нацарапано: «Золотое руно».

Пронзительные звуки зурны оглушили Тараша, шедшего за Вахтангом.

Внутри подвала, на маленькой эстраде величаво, как визири, сидели четыре музыканта.

У лысого мужчины с жирным подбородком был зажат между колен огромный барабан, который казался придатком его брюха.

Надув красные щеки, флейтист держал у рта почерневшую флейту. Пучеглазый тарист[49] изо всех сил щелкал костяшкой по струнам. Тщедушный старик играл на ствири.[50] В его глазах, окруженных сеткой морщин, еще светился юношеский задор. К совершенно седой голове, точно ласточкино гнездо, прилепилась круглая тушинская шапка.

— Жарь, Арташ! — кричал какой-то верзила в папахе.

Вокруг початых бочек сидели кутилы, пили кахетинское вино и вели беседу.

Краснощекий духанщик, похожий на надутый бурдюк, подбежал к вошедшим.

— Что у тебя есть? — спросил Вахтанг.

— Цоцхали, чалагаджи, шашлык из филея с гранатовой подливкой, цыплята, харчо, бозбаш, люля-кябаб, каурма, молодая редиска, — скороговоркой отрапортовал духанщик.

Вахтанг всмотрелся в его лицо.

— Да ты не «Сакул с бородавкой»? — спросил он.

Духанщик смеется, но молчит.

— Так как же, Сакул или нет?

Тот кивает головой, улыбаясь.

— Куда ты девал свою бородавку, Сакул-джан?

— Нынче нашему брату лучше быть неприметным. Ну, я и сбрил.

Когда сели за столик друг против друга, Тараш еще раз отметил, как изменился Вахтанг. Пополнел, похорошел. Куда девался сизый цвет лица, впалые щеки, темные круги под глазами.

Вахтанг вышел из дому в чем был: вместо воротничка — вышитая украинская рубаха, вместо краг — сапоги, вместо борхадской шляпы — выцветшая кепка.

Целый час шли они до духана, но былая сердечность уже не оживляла их беседу.

Яманидзе не нравилось, что Тараш до сих пор не женился, что он собирается продать свою квартиру в Тбилиси, что нигде не работает. Еще больше не нравилось ему, что сам Тараш вовсе не казался удрученным своей неустроенностью. Вахтанг журил приятеля за беспечность, упрекал в скрытности.

— Доволен ли ты, Вахтанг, тем, что вернулся из эмиграции? — перебил его Тараш.

— О чем говорить! Я в своей стране, служу своему народу. Там, в Париже, я висел между небом и землей.

Если даже сплю я, ты все же в душе моей сидишь,

Открою глаза, на ресницах моих ты сидишь! —

стонал тарист.

Тараш отпил вина, окинул взглядом сырые стены подвала. На одной из них рука доморощенного художника изобразила кулачный бой тбилисских кинто1. На вылинявшей стене кинто кажутся такими же потускневшими, как их прототипы, встречающиеся еще и теперь на базаре.

На этой же стене — бой баранов. На лицах зрителей мастерски показан тот удивительный азарт, который овладевает ими при виде дерущихся животных.

Тут же, пониже, с большим мастерством изображена «кееноба» — традиционный грузинский маскарад. На верблюде — лицом к крупу — сидит шутовской шах. На голове у него бумажная остроконечная шапка, в правой руке, вместо сабли, — дуршлаг, в левой — вертел с нанизанными головками лука. Шею украшают тщательно выписанные фальшивые бусы.

У зурначей[51] складчатые, как бычьи загривки, подбородки и шеи, отвислые животы, короткие ноги. Движения, экспрессия переполоха переданы наивными штрихами.

На противоположной стене красовались кинто, несущие на голове фрукты, и тбилисские натюрморты: дыни, надтреснутые гранаты, виноград, груши, всевозможная зелень.

Но если кто не отведал всего этого сам, у того подобные натюрморты не смогут, пожалуй, вызвать аппетит.

В углу Тараш заметил рисунки помельче: странные фигуры, чересчур длинные или чересчур короткие ноги, оцепеневшие руки, — словом, нарисовано так, как обычно рисуют дети или дикари.

Много чего было тут изображено: авлабарские красотки, бараны, петухи, кинто…

Зурна смолкла.

Сакул принес шашлыки. Вахтанг жадно набросился на них.

— Даже на еду не хватает времени. Я еще не обедал сегодня.

Затем, осушив стакан, добавил:

— На твоем месте я переменил бы фамилию.

Тараш усмехнулся.

— Фамилия — не одежда, чтобы то и дело менять ее.

Новую печаль купил я, в воде стою я, охвачен огнем!

— пел охрипший тарист.

Друзья заговорили о домашних делах.

У Яманидзе умер отец.

— Мой отец был простой рабочий, — говорил Вахтаиг, — даже грамоты не знал. Родные обманывали меня в письмах: шлет, мол, тебе привет, велит передать то-то и то-то, а отца, оказывается, уже нет в живых. Мать болеет. Сестра вышла замуж. — Вахтанг помолчал и добавил: — Я был сильно привязан к отцу.

Потом он с увлечением стал рассказывать о своей работе на кожевенном заводе.

— Набрел за городом на полуразрушенное здание, выхлопотал ассигнования, целый год возился в грязи, стоял над душой у рабочих. Сам спланировал новый завод, добывал оборудование. Денег не хватило. Выпросил еще. Потом кончились стройматериалы. Кинулся в исполком, в трест, достал-таки. Вот зайди как-нибудь посмотреть. Картинка, а не завод.

Подняв стакан, Яманидзе улыбнулся Тарашу:

— Говорят, ты ухаживаешь за какой-то Шерваншидзе и собираешься жениться. Правда это?

— До женитьбы ли, милый Вахтанг! Лучше бы меня самого не произвел на свет мой несчастный отец!

— Отчего же? Эта жизнь все же лучше небесного рая.

— Не знаю…

— Ты не замечаешь, какие в Тбилиси женщины, Тараш? Ого! Далеко до них парижанкам. Жаль, не до того мне сейчас! Побриться — и то некогда.

В электрических лампочках усилился свет.

— Станция разгрузилась, — заметил Яманидзе. — Сейчас и на моем заводе кончила работу вторая смена.

Тараш огляделся. Недалеко от них, за длинным столом, уставленным бутылками, чествовали какого-то писателя.

Виновник торжества, склонив голову, слушал речь тамады и соглашался со всем, что тот говорил (как это и подобает тому, кого чествуют). В ответном слове он троекратно поклялся, что не останется в долгу перед Руставели.

В конце стола сидела молодежь. Юнцы припрятывали вино и втихомолку смеялись. Было похоже, что они собирались подшутить над тамадой.

В духане стало шумно.

Пьяные переходили от стола к столу, произносили напыщенные речи, угощали друг друга вином и клялись солнцем.

Кто-то одетый как кинто танцевал.

— Все еще не вывелись эти кинто? — спросил Тараш, улыбаясь.

— Все еще держатся; в этом районе ходят, как тени, и карачохелы,[52] мастера-оружейники, зеленщики, старые цеховые ремесленники. Бродят кое-где по развалинам старого Тбилиси. Но только в ресторанах вроде «Золотого руна» услышишь зурну, баяти, шикяста.[53]

Подозвав Сакула, Вахтанг потребовал еще вина.

— Жарь, Арташ! — крикнул танцор старику музыканту и опять закружился по духану.

— Не люблю я зурны, — заметил Тараш. — От этих напевов несет печалью иранских пустынь.

— А я, когда слышу зурну, то дрожь пробегает по телу, — сказал Вахтанг.

Он стал хвалить Тбилиси, «этот Париж Востока»; подняв стакан, провозгласил:

— А теперь выпьем за здоровье того цихистави, который ругал царя Ираклия греческого!

— Ну что ж, пусть будет так, — пробормотал Тараш и осушил стакан.

Оба уже были изрядно пьяны.

Все смешалось: силуэты музыкантов, греческого императора, Сакула, кинто, иранских шахов, петухов и баранов.

Живых и мертвых, все, что уже было изображено и что еще ждало изображения, — всех перемешало вино.

Пил я воду Хекораули,

И так построил я Мцхета.

Поймали меня, отрубили мне руку:

Почему, мол, воздвиг хорошее,—

повествовал тарист о судьбе великих мастеров, оплаканных народом в давнопрошедшие времена.

СИМФОНИЯ БЛЕКЛЫХ КРАСОК

Тараш Эмхвари лишний раз убедился, что приобретенные им в Европе познания далеко не достаточны для того, чтобы понимать экспонаты Музея Грузии. Он не мог разобраться в древнегрузинских, арабских, иранских, армянских надписях на капителях, фресках и колоннах. Не мог определить даты грузинских, римских и греческих монет.

Белые халдейские орлы, грузинские овцы из красного гранита, барельефы, изображающие грузинских царей и эриставов,[54] — эти остатки древних культур повергали его в раздумье.

Любознательная Каролина расспрашивала его о заинтересовавших ее памятниках. Тараш то отмалчивался, то нерешительно повторял существующие в науке предположения.

Для Тамар все это было китайской грамотой. Она по обыкновению слушала Тараша молча, с нетерпением ожидая, когда же он окончит свое повествование о предметах, вынырнувших из мрака забвения. Иногда украдкой смотрела на часы, потому что в половине седьмого должна была встретиться с Анули.

Точно кадры на экране, мелькали перед ней лица византийских кесарей и грузинских царей, иранских шахов, бесчисленных князей, святых, монахов, феодалов Грузии.

Они вошли в хевсурский зал этнографического отдела. Здесь у Тараша развязался язык. Он хорошо был знаком с Хевсуретией, отчасти по собственным исследованиям, отчасти благодаря трудам других этнографов. А перед Каролиной открылся новый, неведомый ей мир. Она не могла поверить, что на расстоянии ста километров от Тбилиси сохранилось племя, которое поклоняется языческим идолам и в век авиации носит кольчугу и металлический башлык.

Тараш прочел вырезанные на дереве стихи, рассказал о «цацлоба»,[55] о хевсурском рыцарстве, о кровной мести, о замкнутости и удали хевсуров.

Потом он повел их в сванский зал.

Обстановка сванского крестьянского дома привела Каролину в восторг.

— Я с удовольствием пожила бы в таком доме! — воскликнула она. (Аккуратная немка не знала, что вблизи все это далеко не так чисто, как кажется на музейных макетах.)

Пусть читатель представит себе обыкновенный очаг, отверстие в потолке для выхода дыма и спущенную сверху цепь, оканчивающуюся крюком для медного котла. Вокруг очага в определенном порядке расположены сиденья разных размеров и треногие стулья.

— Самое большое из кресел, украшенное резьбой, принадлежит старейшему рода — Кора Махвшу, — объяснил Тараш. — Дальше по старшинству рассаживаются остальные члены семьи.

Возле дома была макетная перегородка с маленькими окнами. И здесь соблюдена та же иерархия: из первого окна хлева выглядывает голова лучшего быка, затем идут бычки, в самом конце — коровы и телята.

— Это забавно, — говорит Каролина. Осмотрели и сванскую одежду.

Тараш обратил внимание Каролины на великанскую чоху Константина Дадешкелиани, последнего владетельного князя Сванетии.

— Этим огромным кинжалом Дадешкелиани снес голову Гагарину — кутаисскому губернатору.

Затем он стал рассказывать о древних культах, указал на расположенные в ряд глыбы с наименованиями божеств — остатки почитания камня.

Тут был «камень-сердце» и «камень-мать», окруженный крошечными камешками — «детками». «Детки» ютились под выветренными краями глыбы, словно цыплята под крылом наседки.

Каролина смеялась. Тараш стоял в задумчивости. Тщетно пытался он отыскать аналогию этому культу в греческих мифах.

Тамар не произносила ни слова, прикрывая молчанием свое незнание и отсутствие интереса ко всем этим мудреным вещам.

Когда подошли к отделению рукописей, она стала жаловаться на головную боль.

— Отложим этот раздел на завтра, — просила она.

— Нет, завтра я должна вести Татию к доктору, — возразила Каролина. — Раз пришли, то уж осмотрим все до конца.

В отделении манускриптов их встретил хранитель — высокий седобородый человек с ясными глазами, чем-то походивший на монаха. На миниатюрах грузинских евангелий Тарашу приходилось видеть вот таких же седых и согбенных апостолов.

— Странно, — сказал Тараш Каролине, когда хранитель рукописей пошел за ключами, — сотрудники библиотек и музеев постепенно становятся похожими на тени. Ступают так беззвучно, точно, ожив, они сошли с книжных иллюстраций или миниатюр.

Раскрылись массивные двери сейфов.

— Какой эпохи ваши памятники? — спросила Каролина.

— С V по XIX век, — ответил хранитель. Он развернул пергаментный палимпсест.

— Прочтите-ка первые строки, — попросил Тараш. Хранитель прочел первую попавшуюся строку: «Итак, возлюбленные, я папишу скорее, чем слово вымолвить успеете»…

— Эта рукопись переписана в X веке грузинскими монахами в Палестине… В XIX веке ее купил какой-то русский путешественник, потом она была приобретена Петербургской публичной библиотекой как «Эфиопский кодекс». А большевики привезли ее в Грузию.

— А теперь прочтите вы, — предложила Каролина Тарашу, когда хранитель показал им «Обращение Грузии в христианство».

Тараш с трудом разобрал:

«…И оставил кесарь Ираклий Джибго Эристави для осады крепости, сам же пошел войной на царя иранского.

Спустя немного дней опый Джибго крепость взял и, схватив цихистави, наполнил ему рот золотом, потом же с живого кожу содрал»…

И Тараш рассказал своим спутницам, как начальник крепости предрек кесарю Ираклию победу над иранцами.

— За доброе предсказание наполнили ему рот золотом, а за непокорность содрали кожу.

Каролина наугад положила палец на строку астрологического свитка. Тараш перевел:

«И есть их двунадесять созвездий:

Овен, Телец, Близнецы, Рак, Лев, Дева, Весы, Скорпион, Стрелец, Козерог, Водолей, Рыбы…»

На грамоте царя-энциклопедиста Вахтанга VI был изображен двуглавый орел рода Багратиони, держащий в когтях саблю и перо.

— Даже Багратиони знали ту истину, что перо может быть не менее смертоносным, чем сабля, — заметил Тараш.

Он взял в руки одну из книг, переписанных для царицы Тамар, пощупал пергамент. Спросил, почему он такой мягкий.

— Это написано на коже ягнят-недоносков. Многие сотни ягнят понадобились, должно быть, для одной этой книги.

Каролина, охваченная любопытством, рассматривала миниатюры.

Любуясь апостолом, склонившимся над рукописью, она заметила:

— Как величава поза человека, севшего за писание.

Несокрушимой твердостью духа веяло от этой чудесной рукописи.

Ангелы, изогнувшиеся, как грузинское? служили заглавными буквами строф; женщина-кентавр играла на чонгури; фазаны, серны, джейраны, кречеты, крылатые львы, обезьяны, павлины были изображены с виртуозным искусством.

— А вот знаменитая «Пархальская хрестоматия», — торжественно объявил хранитель. — Удивительна судьба этой книги. С X века она хранилась в юго-западной Грузии. Весь край впоследствии был отуречен, население переменило вероисповедание, а книга все-таки сохранилась. В XVII веке ее выкупила царица Мариам.

Затем хранитель снял с полки Евангелие, заказанное в XVII веке переписчику одним крестьянином.

— Две десятины отдал крестьянин переписчику за его работу.

Еще больший интерес вызвало «Чтение», переписанное в XI веке в Константинополе для императрицы Мариам — дочери грузинского царя Ваграта IV и жены Михаила Дука, византийского императора.

Взяв в руки большой фолиант, Тараш прочел приписку:

«Спаси мя, господи, и помилуй, — просил раб божий Габриел Патарая, переписчик этого огромного труда. — …Габриел Скавели и Габриел Хорга премного мне помогли, когда нуждался я, и хлеб мне подали, Иоанн же Оборванец поднес мне вина», — слышался со страниц рукописи его жалобный голос.

— Каким великим смирением отличались старинные писатели, — удивлялась Каролина.

— Кого не мучили голод или любовь, тот никогда ничего не создавал, — заметил Тараш.

Он взял переписанную микроскопическим почерком рукопись, украшенную фантастическими виньетками и миниатюрами. Двенадцать фигур, символизирующих двенадцать месяцев, были полны нежнейшей грации. Женственно-грациозный Марс был изображен в бурке.

— И это Марс, грозный бог войны?! — воскликнула Каролина. — Сколько прелести придал ему грузинский мастер.

Подле Марса голубоглазый пастух (тоже в бурке) с белым агнцем в руках, — такой, каким его изображает в своих стихах Вергилий. На левой руке у него кречет. Он смотрит на птицу, чьи пылающие, как угольки, глаза полны дикой лесной радости.

Затем хранитель разложил перед ними рукописные списки «Витязя в тигровой шкуре» Руставели, украшенные миниатюрами.

— Из тумана столетий глядит на нас этот чародей. И то, что мы не знаем его происхождения, таинственным ореолом окружает царя грузинской поэзии, — говорит хранитель. Он кладет рядом с поэмой Руставели рукописи Сулхана-Саба Орбелиани и Давида Гурамишвили,

Скорбное лицо смотрит с автопортрета Давида. Глаза устремлены вверх, точно он жалуется небу.

И с болью душевной вспомнил Тараш, что все трое вынуждены были покинуть свою родину.

Зашелестели списки Свода законов царя Вахтанга, его трактаты, стихи, ценнейшие документы его сына Вахушти.

Тамар бросает взгляд на часы, но не решается поторопить своих спутников.

Тараш показывает Каролине и Тамар гербы грузинских провинций: герб Абхазии — козел, Гурии — серна, Мегрелии — кабан со знаменем (на знамени почему-то изображен и голубь), Имеретии — олень и луна, Картли — два льва, держащих хитон Христа, овен со знаменем — Южной Грузии, Пегас — Кахетии…

Тяжелые двери сейфов закрылись. Хотя Тамар жаловалась на головную боль, Каролина все же настояла на том, чтобы осмотреть отдел рукоделий.

Тараш взял дам под руки, но мысли его были далеко. За один час его воображение пробежало пятнадцать столетий. Ему мерещились книжники, согбенные над письменами, перед ним развертывались и свертывались века, как только что виденные пергаментные свитки, и слышались робкие голоса авторов и переписчиков, которые в своих смиренных приписках просили помолиться о спасении их душ.

«Помяните нас и помолитесь за спасение наших душ, ибо мы были такими, как вы, вы же будете тем, чем стали мы», — запомнилась Тарашу жалостная приписка на одном из пергаментов.

Хранитель повел их в зал рукоделий.

Стеклянные шкафы были завешаны серым полотном. Белые, выстроенные в ряд, они напоминали мраморные саркофаги.

Хранитель откинул занавес первого шкафа и снял свадебную фату искуснейшей работы. По белому шелку, затканному золотыми пластинками, были вышиты темно-красные бутоны с лазурными листьями и зелеными шипами. Словно только что сорванные розы рассыпались по снегу.

Этот убор привел Каролину в восторг. И даже усталая Тамар встрепенулась при виде роз.

Тараш взглянул на Тамар и в своем воображении накинул на нее златотканую фату.

Хранитель сдернул занавес со второго шкафа.

— Это старинная подушка, чтобы подкладывать за спину, — пояснил он Каролине.

На кизиловом фоне белый бисер придавал слепящий блеск многоцветному шитью. Переливчатая игра красок составляла главную прелесть узора.

На другой подушке, более поздней эпохи, вышиты гладью белые венчики ромашек. Вокруг разбросаны дубовые листья того желтовато-зеленого цвета, какой бывает у них в пору цветения дерева.

Потом взору посетителей предстали лечаки с золотой каймой, вязанные крючком.

— А это вуаль работы XIII века.

На фарфоровом фоне золотыми нитями вышито лучистое солнце, окруженное сонмом серебряных звезд.

— Какая прелесть! — воскликнула Каролина, залюбовавшись голубым шелковым гулиспири, расшитым мелкими сапфирами и изумрудами.

Тамар понравился еще один нагрудник: на белом шелку златотканые индийские узоры, по краям — листья платана.

Хранитель показал Тамар атласные платья — голубые, светло-зеленые, цвета увядшего листа. Возле них лежали яркие гулиспири.

Платья прекрасно сохранились, но было заметно, что отошедшие поколения красавиц носили их, и хотя они украшали теперь музей, все же имели вид погребальных одеяний.

Златоткань древнейших образцов от времени стала еще желтее, белый парчовый фон напоминал теперь лепестки чайной розы (найденные между страницами «Чтений» умершей возлюбленной). Но хотя краски увяли, их гармоничное сочетание все еще дышало нежностью…

— А вот и воспетые в нашей народной поэзии рубашки, — сказал Тараш, показывая Тамар на пунцовую шелковую сорочку с жемчужными застежками, которую надевала невеста в первую брачную ночь.

Каролина указала на шейдиши[56] темно-красного цвета.

— Такие шаровары наши женщины носили вплоть до XIX столетия, — объяснил хранитель. — На них вышивали внизу виноградные листья, оленей с ветвистыми рогами, фазанов, скачущих ланей.

Затем перед посетителями были разложены купальные халаты, расшитые золотом, серебром и разноцветными нитками, — одни ярко-красные, другие телесного цвета. С редкостным мастерством были исполнены узоры, казалось, обладавшие способностью метаморфозы: в одном и том же рисунке глазу чудился то олень, то неведомый заморский цветок.

Хранитель показал женские катиби[57] и расшитые пояса с золотыми кисточками (пышными, как грива буланого коня), пояса из белой парчи, украшенные золотыми колосьями и медальонами.

В следующем шкафу находились нарядные сюзанэ. На одном из них была вышита по краю наивная надпись: «Носи на здоровье».

Замелькали перед глазами кизиловые рубахи, затканные обшлага рукавов, пояса, платья, работы княгинь и крестьянок.

Каролина изумлялась вкусу деревенских женщин и девушек, нисколько не уступавших в этом отношении аристократкам: то же благородство в подборе цветов, та же изящная простота (соперничающая с утонченностью), гармоничность оттенков, отсутствие кричащих тонов.

Подошли к шкафу с драгоценностями.

Увидев крест из массивного золота, усыпанный рубинами и сапфирами, Тамар с болью в сердце вспомнила о своем крестике.

Каролина рассматривала ожерелья: алмазные, жемчужные, коралловые, бирюзовые.

Сверкали старинные перстни, серьги, браслеты, маленькие нагрудные иконы с грузинскими и греческими надписями, колье с крупным жемчугом, с яхонтами, зла-токрученая бахрома, брокаты, головные бархатные уборы, венчики с жемчужным шитьем.

В шкафу с туалетными принадлежностями разложены золотые чистки для ушей, отделанные серебром перламутровые раковины для разведения белил, шпильки, осыпанные жемчугом, пряжки для волос, разнообразнейшие ручные зеркала, ножницы, чаши для хны, расписные ларцы и крошечные шкатулки, сребротканые головные ленты, ночные сорочки из чесучи.

Тамар загляделась на гишеровые и коралловые чётки, янтарные кресты, платки, шитые серебряным шнуром, кирманские шали, златотканые женские куртки, отороченные соболем, езидские вязания, украшенные горностаем, французские атласные платья, сорочки телесного цвета, голубые тальмы…

Хранитель стал показывать кирманские коврики, обитые бархатом ларцы, нарды из слоновой кости, перламутровые чернильницы, серебряные подсвечники, золотые и серебряные чаши, пиалы, серебряные солонки, тарелки, медные, бронзовые, золотые и серебряные кувшины, украшенные фигурками ланей, фазанов…

Затем он подвел Тамар к платкам, в которые складывали приданое невест.

Сребротканые и златотканые материи сверкали цветными бусами, пестрым шелковым вязаньем.

Там же были сложены стенные коврики — оранжевые, гранатового цвета, сиреневые, расшитые нежными блеклыми шелками.

Потом пошли кисеты, темно-синие и лазоревые, украшенные бусами и серебряными кисточками.

— Это самый древний образец нашей коллекции, работа XIV века, — сказал хранитель, указывая на кисет с изображением тигра и выведенными старинным шрифтом стихами.

Среди конской упряжи — богатая попона царицы Дареджан из малинового бархата, шелковые поводья, раздвоенная плеть из бисера, чепрак, украшенный золотыми кистями, с вышитым на нем диковинным растением.

На паре ноговиц стихи гласят:

Предназначены мы для колен,

Достойны рыцаря, станом тополю подобного,

Ликом — солнцу.

Рядом грузинская люлька с шелковыми темно-красными свивальниками, шитыми золотом.

Среди образцов древнейшего ювелирного искусства Грузии выделялись громадный серебряный крест Баграта Куропалата; серебряный крест Давида Строителя; нательный крест царицы Тамар, украшенный яхонтами и жемчугом; митры и одеяния католикосов; эмали и миниатюры VIII–XV веков.

Хранитель особо остановился на эмалях, рассказал о расцвете этого искусства с IX по XII век и о причинах его упадка, упомянул имена мастеров золотого чекана Бешкена и Бека Опизари.

Каролина направилась было к отделению фресок, но Тараш указал взглядом на Тамар, которая от усталости едва держалась на ногах.

Молча спустились они по лестнице. Лишь у выхода Каролина заговорила:

— Музей — это хранилище поблекших красок. Сколько угасших чувств и отбушевавших страстей скрывается за тем, что мы сейчас видели.

— Вся история есть борьба человеческих чувств и страстей, — сказал Тараш. — В музеях остается от бурной жизни прошедших веков кусочек меди, золота или серебра, рукопись, щепотка пыли…

Как спокойно смотрят друг на друга со стен музея царица Тамар и Тимур, Ираклий II и его кровный враг Ага-Магомет-хан. Спектакль окончен. Осталось лишь несколько масок, а лицедеи ушли со сцены…

На проспекте Руставели ревели машины, точно возвращающиеся с пастбища бугаи. В небе рокотал самолет.

МТАЦМИНДСКАЯ ЛУНА

В тот день Тамар и Тараш пообедали в ресторане на Мтацминда. Было уже поздно, когда они поднялись на гору. Лениво играл оркестр.

На эстраде исполняли приевшиеся всем песни. Потом началась радиопередача.

Они сидели за столиком, изредка перебрасываясь словами, точно многолетние супруги.

Тамар поминутно смотрела на часы, и это раздражало Тараша.

Несколько раз она начинала разговор об Анули, о своем желании поступить в институт.

— Я уже представила документы, на днях узнаю решение.

Тараш отмалчивался. Как мало его занимали Анули и институт!

Бросив взгляд на раскинувшийся внизу город, он сказал:

— Странно, в августе эти горы становятся цвета снегирей. Здешний заяц тоже приобретает осенью такую окраску.

Тамар подняла брови, не понимая, почему Тараш вспомнил о зайце и снегирях.

Она опять настойчиво заговорила об институте. Потом сообщила:

— Анули выходит замуж за Манджгаладзе.

Тараш допил стакан.

— Знаешь, Тамар, я все-таки думаю, что заяц самое способное из всех животных.

Подняв свои изогнутые дугой брови и заглянув Тарашу в глаза, Тамар произнесла:

— Меня очень беспокоит, Мисоуст, что ты вообще не умеешь слушать. При чем тут заяц? Я говорю об Анули, а ты все «заяц» да «заяц».

— Прости, Тамар, я немного рассеян. Запуталась моя жизнь, что же удивительного, если я иногда заговариваюсь? А что касается умения слушать, то я могу относиться со вниманием лишь к тем вещам, которые этого заслуживают.

— Почему ты говоришь так, Мисоуст?

— Потому что я так думаю.

Тамар принялась за еду, опустив глаза в тарелку.

Тараш посмотрел на запад. Солнце заходило, и розовая пелена окутала вершину Казбеги; на ледник Сабдзели упал пурпурный блик.

Горы, уходящие в сторону Кахетии, окрасились лазурью, а развороченные вулканическими извержениями утесы белели, как крупы убегающих ланей. Казалось, акварелью были расписаны кахетинские отроги Кавказского хребта.

Сумерки медленно опускались на широкую степь, опоясавшую Тбилиси. Необозримая, она походила на океан, потемневший и затихший перед бурей.

И подобно тому, как седеющего, но еще бодрого и полного сил человека неожиданно настигнет старость, так незаметно потускнело небо, посерела степь и контуры гор на небосводе стали одинакового яшмового цвета.

Тараш подозвал официанта, потребовал счет. Они молча встали. Было уже восемь часов.

Тамар надеялась, что если они поедут в вагоне фуникулера, то она еще застанет Анули дома. Анули непременно будет ее ждать.

А Тарашу хотелось идти пешком.

Опять разошлись их желания.

Тамар колебалась: уступить ему или нет? Но в это время Тараш подхватил ее под руку. (Он хорошо знал, женщину надо захватить именно в ту минуту, когда она в нерешительности.)

— Пойдем к Анули, Мисоуст, потанцуем. Ну же… — упрашивала Тамар. — Вернемся, поедем фуникулером, мы еще поспеем. Она обещала подождать.

— Пусть ждет, пока ей не надоест.

— Мне хочется потанцевать, Мисоуст, ну право же…

Но Тараш решительно заявил:

— Если после всего, что я показал тебе в музее, тебе хочется танцевать фокстрот, значит, ты не Тамар, которую я любил.

— Ты большой эгоист, Мисоуст.

— Да, эгоист. Альтруизм — лицемерие.

— Опять начинаешь свои афоризмы?

— Если мои афоризмы наскучили тебе, можешь послушать сегодня вечером афоризмы Манджгаладзе.

Тамар закусила губу. Промолчала…

Тараш остановился на тропинке. Подбоченясь, взглянул на Тбилиси.

Будто ураган стряхнул с неба звезды, и они усеяли собой всю долину, что лежала по обе стороны Куры. На холмах мерцали огоньки, как золотые лютики на черном бархате.

Тамар и Тараш под руку спускались с горы. Но Тарашу казалось, что он шагает в одиночестве, и хотя держал правой рукой локоть Тамар, но не чувствовал ее близости.

А Тамар в это время думала: «Застану ли еще Анули?» В ее воображении мелькали силуэты танцующих пар.

— Знаешь, Мисоуст, доктор Теделури, с которым нас познакомила Анули, — лучший танцор в Тбилиси,

— Ты все о фокстроте думаешь?

— Ты тоже мог бы хорошо танцевать фокстрот. Ты строен, одеваешься со вкусом.

— Одеваюсь я со вкусом, а безвкусных танцев избегаю…

— Но почему же тебе не нравится фокстрот?

— Этот танец выдуман сифилитиками.

— А доктор Теделури говорит, что мне идет его танцевать.

О-о! Много они понимают, твои доктора! — Ты всегда упрямишься, если тебе что-нибудь не понравится…

— Я хочу заказать тебе чесучовое платье с грузинскими ажурами, с вышитыми медальонами — такое, как мы видели в музее…

— Я не решилась бы надеть такое платье, Мисоуст.

— Почему?

— Все стали бы на меня глазеть. И так на меня таращат глаза, как на дикарку, из-за моих кос. Анули советует остричься.

Тараш остановился. Отпустил ее руку.

— Если ты острижешься, Тамар, между нами все будет кончено.

— Ты правду говоришь, Мисоуст?

— Правду. Так и знай!

Тамар рассмеялась.

— Не думаю, чтобы мы поссорились из-за таких мелочей.

— В этой жизни нет ни мелочей, ни значительных вещей. В сравнении с мирозданием, вся наша жизнь — мелочнейшая из мелочей.

Тропинка круто пошла вниз.

В стороне, прислонившись к дереву, стояли двое и безмолвно целовались.

Тараш снова взял Тамар под руку, крепко прижал ее к себе.

Они почти бежали по спуску, одурманенные страстью.

От волнения они молчали. Очнулись лишь у белевших ворот Мтацминдской церкви.

На церковном дворе серые ангелы каменели над могильными плитами. Сухие листья шуршали под ногами, усиливая терпкую печаль небытия.

Тараш привлек к себе голову Тамар, поцеловал в губы. Ощутил неприятный привкус помады, но желание было сильнее, и он поцеловал еще раз.

В лунном свете лицо Тамар казалось печальным. Молчаливая, она смотрела на него отчужденным взглядом, точно это была не его Тамар, не та девушка, чьей сладостной близостью он упивался всего лишь несколько дней назад.

Обняв ее одной, рукой за талию, другой обвил шею, закрытую тяжелыми косами, — такими же прохладными, какой была в этот миг земля.

Над ними сияла мтацминдская луна, бледная и бесстрастная, как пылающий уголь, брошенный на снег.

ГОВОРЯЩЕЕ ДЕРЕВО

На другой день, в семь часов вечера, Тараш позвонил у подъезда Парджаниани. Ему открыла старушка Кеке. Дома никого не оказалось. По словам Кеке, князь Ношреван забегал на минутку и опять куда-то ушел. Тамар, Анули и Манджгаладзе вышли вместе. Они собирались к портнихе на Чавчавадзевскую улицу.

Тараш пошел на Чавчавадзевскую, но уже не застал их там.

Портниха сообщила, что от нее они отправились в загс, а потом должны были отнести какие-то бумаги в институт.

«Пошли в институт представить доказательство, что Анули уже не княжна Парджаниани», — усмехаясь, подумал Тараш.

Вспомнил старую тетку Армадар и «превратившегося в тень» князя Парджаниани. «Как-то отнесется старик к этой новости?»

Спустившись на проспект Руставели, Тараш поразился обилию красивых женщин на улице.

Днем тбилисские женщины избегают гулять по солнцепеку, они ждут вечерней прохлады.

Тарашу захотелось пить. У киоска женщины и мужчины стояли в очереди за стаканом боржомской воды. Присоединился к ним. Взгляд его остановился на Мтац-минда.

На сумрачном массиве белела церковь Давида и блестели крестообразно подвешенные электрические лампочки.

«Кто знает, — подумал Тараш, — сколько сотен влюбленных пар уединились сейчас в складках этой романтической горы!»

Прервав свои размышления, он махнул рукой и вышел из очереди. Пошел по левой стороне проспекта.

Снова женщины.

Глаза,

плечи,

бедра.

Потоки юных девушек текли по проспекту. Худенькие и полные, смеющиеся и задумчивые; иные бледные, иные — кровь с молоком. Черные, карие, голубые глаза…

И для каждой обладательницы этих прекрасных глаз, для каждой найдется свой рыцарь.

Вот та, совсем юная, что так торопливо бежит одна. Как знать, может, в следующем переулке уже дожидается кто-то и уверенно возьмет ее под руку.

Вот две подруги, идущие вместе, встретили приятелей, гуляющих тоже вдвоем.

А вот прошла девушка с родинкой на щеке, у нее походка джейрана. Лицо ее, опаленное знойным солнцем Армении, смугло, как листья созревшего табака.

Потом прошли две светлолицые, с янтарными глазами. Как близнецы, похожи друг на друга.

Странная грусть охватила Тараша…

Двое пьяных стояли на перекрестке и о чем-то рассуждали, едва ворочая языком.

Тараш уловил слова одного из них:

— Эх, милый, жизнь некоторых людей похожа на роман бездарного писателя. Прочитаешь до конца и скажешь: лучше бы не читал.

— А жизнь других? — спросил стоявший рядом, в черной папахе.

Но Тараш не расслышал ответа.

Потянулась Университетская улица. Поток студентов запрудил тротуары, а местами и мостовую.

Группами стояли на перекрестках, смеялись, спорили, пели. И Тарашу вспомнился Латинский квартал в Париже, бульвар Сен-Мишель.

Прошла высокая, стройная девушка. Печальное ее лицо вызвало в памяти Тараша образ Элен Ронсер, и какая-то незажившая боль заныла в сердце.

Пожалел, что не ответил на ее последнее письмо.

Дошел до медицинского института. Шумно спускались по лестнице студенты, оглядываясь на Тараша.

Но напрасно искал он среди них красную шапочку Анули или берет Тамар цвета иволги.

Аудитории первого этажа были пусты. Во втором этаже сторожа подметали коридоры.

Вернулся. У подъезда института остановился трамвай, битком набитый пассажирами. Парни из озорства напирали на стоявших впереди.

Тараш вскочил в прицепной вагон. Неприятная мысль мелькнула у него: может быть, сейчас в переднем вагоне едут Анули и Тамар? И на них вот так же напирают парни…

Он спрыгнул на ходу с трамвая и зашагал по проспекту. Толпа только что высыпала из оперы, из театра Руставели и кино.

Тараша раздражало, когда прохожие с любопытством оглядывали его.

Эти назойливые взгляды катившейся по проспекту толпы будили в сердце Тараша чувство бесконечного одиночества и сиротливости. Захотелось увидеть Каролину, Почему-то в эту минуту она казалась ему ближе, роднее всех.

Продолжала томить жажда. Но все киоски с водами были осаждены публикой. Тараш не стал в очередь; он спешил в гостиницу, надеясь, что Каролина еще не спит.

Поднимаясь по лестнице, взглянул на часы. Половина двенадцатого.

Подумал: «Может быть, Каролина в ресторане?» И повернул туда.

И только вошел, тотчас же заметил Тамар, сидевшую недалеко от эстрады.

Заняв тут же в углу столик, он спросил себе боржомской воды. Огляделся. За сдвинутыми столиками сидели Тамар, Анули, Каролина, Отар Манджгаладзе и три незнакомых ему женщины.

Оркестр играл фокстрот.

Съезжавшаяся из театров публика занимала столы.

Тараш отпил воды, отер пот с висков, еще раз кинул взгляд по направлению к эстраде и…

Увидел выбритую шею Тамар.

«Остриглась! Так… По приказу Анули!.. Так…»

Последнее слово Тараш произнес вслух.

Чтобы побороть волнение, снова выпил воды. И когда опять посмотрел туда, стул Тамар был пуст. Отара тоже не было за столом. Поискал глазами. Между столиками танцевали три пары, и среди них Тамар и Манджгаладзе.

Тамар танцевала, вся отдавшись монотонному ритму фокстрота. Тесно прильнув к ней, покачивалась долговязая фигура Отара.

С отвращением смотрел Тараш, как прижимал он к себе Тамар.

Сидевшие за столиками горящими глазами следили за этой парой. Когда танец окончился, кругом послышались аплодисменты. Люди вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть Тамар. Покачивали головами возбужденные танцем и вином мужчины.

Тараш задыхался от возмущения.

Вдруг его слух уловил следующий диалог (говорили двое подвыпивших юношей):

— Какая красавица! Но держу пари, что провинциалка.

— Провинциалка? Из чего ты это заключил?

— Разве ты не видел, как она покраснела, когда ей аплодировали.

— Эге! Наверное, только что вылетела из отчего дома.

Оставив на столе трехрублевую бумажку, Тараш последовал за толпой, теснившейся в вестибюле ресторана.

Прошел мимо безмолвного Сиона.

У железных ворот сидели, съежившиеь, нищие.

Даже в темноте Сионской улицы Тараш замечал: на старый Тбилиси надвигались новые дома, серые и огромные.

По опустевшему Шайтан-базару[58] скользили тени.

Фруктовщики, тихо беседуя, любовались осыпанным золотыми чешуйками небом.

Тараш перешел мост Ираклия.

С минарета мечети Исмаила кричал муэдзин, бросая в звездное небо стихи Корана.

В половине первого Тараш добрался до квартиры Парджаниани. Удивился, что дверь оказалась незапертой.

Прошел через гостиную, столовую. Всюду тишина.

«Спят», — подумал Тараш и пошел на кухню. Разбудил старушку Кеке. Та, кряхтя, поднялась.

— Тамар Багратиони заболела, — сказала она, протирая глаза, — княгиня у нее. Барину что-то нездоровилось, вышел куда-то. А я тут незаметно вздремнула. Может, он вернулся.

Тараш подошел к комнате Ношревана, постучал. Никто не ответил. Приоткрыл дверь.

В кресле, у изголовья своей постели, неподвижно сидел Ношреван Парджаниани. Настольная лампа освещала его склоненную голову и белую чоху.

Тараш зажег верхний свет. Белый архалук и газыри были в крови. Тут же валялась окровавленная бритва.

Позвал Кеке.

Крестясь, упала она перед покойником, обняла его колени и запричитала.

Тараш поднял старушку, велел запереть комнату и, обещав скоро вернуться, быстрым шагом пошел по темному переулку.

На Авлабарской площади маячили силуэты милиционеров. Проносились последние трамваи, уходившие в парк. Гудели телеграфные провода. Тараш шел по Навтлугскому шоссе. Хотелось уйти подальше от города.

Широкая дорога постепенно пустела.

Навстречу ему тянулись фургоны и арбы, оставляя после себя запах хлеба, вина, скота.

Иногда с грохотом катился нагруженный грузовик, ревя в оглохшее ухо ночи, потом пыхтенье мотора и шелест шин затихали и слышен был лишь скрип несмазанных ароб и заспанный окрик: «А-амо!» В темноте свистела плеть, раздавалась понукающая ругань крестьян.

Попарно, дружно, как братья, плечом к плечу, стойкие, неутомимые, шагали буйволы, блестя глазами.

Тараш снял шляпу, отер со лба пот. Тихо, совсем тихо пел ветерок в телеграфных проводах.

Громкая человеческая речь, прозвучавшая в темноте, заставила его вздрогнуть.

Говорило дерево. Убедительным, ясным голосом. По-видимому, излагался доклад какого-то ведомства… Цифры, цифры и снова цифры…

Тонны, метры, километры…

Дерево рассказывало о хлопке Грузии, о чае Грузии, о шелке Грузии, нефти, рами, каменном угле, железе, стали, хлебе, кукурузе, о гектарах осушенных болот, школах, институтах, больницах, диспансерах, об электростанциях и о киловатт-часах, о длине железных и шоссейных дорог, о героях труда и ударниках, о новых людях, о строителях.

А буйволы вровень, попарно, по-братски шагали по направлению к городу, тараща в темноте блестящие глаза. Шли, оставляя за собой запах хлеба, вина и скотины,

БЛУДНЫЙ СЫН

Окумский дворец был в полном запустении.

Украшенные резьбой колонны разъехались. Тисовые перила были разобраны. Дубовая дрань, покрывавшая крышу террасы, сгнила от дождей. Отвалилась штукатурка когда-то белого дворца, горделиво высившегося на холме.

Большая дедовская липа и вправду была срублена, как писала мать. Платаны и дубы начали сохнуть. Омела опутала старые грушевые деревья, ветви магнолии сломались под тяжестью снега, а пихта погибла от ветров и метелей прошлой зимы.

На террасе сидела мать во вдовьем одеянии, сильно сгорбившаяся. Подняв очки на лоб, чинила платье из самодельного сукна.

Старушка Цируния, примостившись на полу, выбивала палкой стручки гороха.

Как поседела мать за последние месяцы!

Под ногами Тараша заскрипели расшатанные половицы.

Мать подняла голову, не сразу узнала сына. Долго, без слов, целовала. Тараш почувствовал на своих щеках ее слезы. Еще и еще раз прижимала Майя к сердцу своего Гулико. И когда Тараш услышал это «Гулико», показалось ему, что он еще ребенок.

Вошли в комнаты. Он заметил, что окна затянуты паутиной. В камин, по-видимому, протекала по дымоходу дождевая вода. Под ногами трясся пол, скрипели покривившиеся двери.

С покрытого облезлой шерстью кресла сошла белая борзая.

Потянулась, тряхнула ушами, нюхом узнала хозяина и бросилась к Тарашу.

Став на задние лапы, положила передние ему на грудь. От худобы у нее выпирали ключицы и ребра.

Тараш приласкал Мгелику, погладил по голове. Собака завизжала и уткнула в его колени свою длинную морду.

Мать и сын сидели в расшатанных креслах. Мать ласкала руку сына, лежавшую на ее коленях. Не хватало слов, чтобы выразить радость.

Цируния прикорнула у ног своего Гулико,

Тараш избегал нежных слов. Не любил он несдержанного проявления чувств.

С какой любовью и тоской вспоминал он на чужбине о матери, об отцовском доме! А когда вернулся в Грузию, всего один раз был у старушки. Может быть, потому, что вид развалившейся семьи причиняет боль, а может быть, и потому, что не смог выполнить обещанное матери.

Он намеревался вывезти из Окуми и мать и няню, но не знал — куда. И вот сидел рядом с ними, весь уйдя в себя.

Лень было даже подняться. Уже не тянуло обойти двор, аллею платанов, фруктовый сад. Не хотелось наяву видеть сладостную обитель ушедшего детства, разоренную и развалившуюся.

Окинул взглядом комнату. Каждый стул, старый шезлонг, этажерка, камин, стены, кровати, картины — все говорило о прошлом. Каждый угол вызывал воспоминания, из каждой щелки выглядывало его детство.

И вновь проснулась утихшая было в душе печаль. Осторожно вгляделся в лицо матери.

Да, у старушки прибавилось морщинок, глаза ввалились. На щеках, у висков, вокруг шеи — везде морщины.

О каких незначительных вещах повествует мать, какие пустяки рассказывает Цируния! И все же тяжело их слушать. Безутешной печалью ранят его сердце даже эти мелочи.

Цируния перешла к местным новостям.

— Арзакан, — говорила она, — выздоровел, ходит с палкой. Кормилица Хатуна простудилась, болела, теперь поправилась. Кац Звамбая был арестован. Сидел две недели, потом отпустили. У Келеша свинка. Кацу вернули его лошадь Циру, потому что она вывихнула себе ногу.

Мать послала Цирунию приготовить ужин.

Но выпечку хачапури Майя не решилась ей доверить и пошла сама хлопотать на кухне.

Тараш остался один в комнате.

Все изменилось. А ведь его детство было только вчера. Разве нет?

Вон на той тахте лежал мальчик Мисоуст, на том треногом стуле сиживал Гулико. А этот ковер, на котором изображен иранский лев, — как любил его Гуча! Впервые по ковру и узнал он, какой вид у льва. За тем вот столом Тараш пил молоко.

И Тараш Эмхвари, носитель нескольких имен, чувствует многократное раздвоение. До сих пор он был един, а теперь из темной завесы прошлого выглядывает столько масок. И все это так далеко и в то же время так близко.

Настоящий «он» — не он теперешний.

Носитель многих имен и возрастов.

Представленный во множестве образов.

Это похоже на заколдованный калейдоскоп, показывающий один и тот же предмет в разных видах.

И не кажется ему далеким то время, когда он вскакивал на эту выцветшую подушку. Подушка была конем, Тараш же Эрамхутом.

На узоры выцветших обоев подолгу смотрел мальчик Гулико, и какие фантастические животные и птицы мерещились ему на стене!

Одиноко сидит у затененного сумерками камина мальчик Мисоуст. Играет собственными пальчиками. Большой палец — доблестный витязь Вардан Варданидзе, коротышка, но кряжистый, как дубовый пень.

— Встань, Вардан, возьми свой меч и щит и отними у морского короля златокосую девицу.

— Эй, ты, Шергил, — приказывает Тараш указательному пальцу, — отправляйся с витязем, чтобы указать ему дорогу!

— А ты, Шемадавле (так зовут средний палец), надень шапку-невидимку и подкрадись к хрустальным башням морского короля!

— Ты, Лысый Враль, и Золушка, идите вы тоже вместе с моими рыцарями, — обращается Мисоуст к безымянному пальцу и мизинцу. (Он знает из сказок, что карлики тоже бывают полезны человеку в беде.)

Тараш поднялся с кресла.

Беспорядочно развешаны на стенах отцовские сабли, кинжалы, кремневые ружья. Фотокарточки засижены мухами. Как выцвели эти чиновные, украшенные погонами Эмхвари! Чернобородые, широкоплечие богатыри с тонким станом. О такой вот черной бороде и белых погонах мечтал когда-то Тараш.

Верил, что сабля — лучшее украшение мужчины.

Подошел ближе. Только портрет Эрамхута Эмхвари не потерял своих красок.

Рыцарь без эполет, одетый в черную чоху. Кажется, вот-вот заговорит он.

Вспомнилось: когда губернатор или уездный начальник приезжал в гости к его отцу, мать и тетка выносили из гостиной портрет Эрамхута. Даже после смерти скрывался он от царских сатрапов.

Надо было прятать от взоров и без того легендарного Эрамхута Эмхвари.

«Что сталось бы даже с высочайшей доблестью, если бы на помощь ей не пришли слова поэта, кисть художника, фантазия мифотворца? Несомненно, доблесть так же поблекла бы, как эти белые эполеты, замолкла бы, как это чонгури[59] с оборванными струнами», — подумал Тараш и отдернул оконную занавеску.

Клочковатые облака неслись на запад, и так низко скользили они по сизому небу, что, казалось, задевали верхушки платанов.

Заложив руки в карманы, Тараш ходил по комнате, и несобранные мысли теснили его чувства.

Подошел к шкафу.

На полках в таком же беспорядке, какой случалось ему видеть на прилавках парижских и тбилисских букинистов, валялись книги в изодранных переплетах.

Тисненные золотом энциклопедии, географические атласы, юбилейные альбомы Романовых, «Рай Грузии» Сабинина, «Жития и мученичества» бесчисленных святых, руководство по кулинарии, советы болеющим желудком, молитвенники, карабадины…

Он перелистывал пыльные страницы; там и сям попадались заметки, сделанные его отцом. Вспомнил отца, забытого в чужой земле.

Из «Руководства по стратегии» выпали ленточки георгиевских орденов, письма, пасхальные и новогодние поздравления. Имена русских генералов и обрусевших грузинских князей покрылись пылью.

Открыл верхний ящик. Старые векселя, метрические свидетельства, купчие, и опять письма с поздравлениями или соболезнованиями.

В этом беспорядочном архиве он вдруг обнаружил пергаментный свиток. Откуда он взялся? Подошел к окну, развернул.

«…Именем господним, от Тамар Багратиона, божьей милостью царя царей…

…Предстал перед нами с докладом и ходатайством визирь наш Антоний Чкондидели,[60] архиепископ и министр просвещения, дабы соизволили мы пожаловать дарственную сию грамоту верному слуге нашему — военачальнику Вардану Эмхвари, каковой прославил свое имя, а также и нас в лето, когда верное воинство наше заставило бежать султана Рукн-ад-дина из города Карну. За то даруем мы земли на запад от реки Ингура до Келасури со всякими межами, границами, горами, долинами, водами, скалами, лесами и прочими пахотами и пустошами…»

Мать застала Тараша за чтением. Тараш заметил, что она смутилась.

— Чья это грамота, Гулико? — спросила она, ставя на стол хачапури.

— Царицы Тамар, — ответил Тараш, не отрываясь от пергамента. — А почему ты спрашиваешь, мама?

— Так, дитя мое, я думала, что католикосова.

— А где грамота католикоса? — спросил Тараш, охваченный любопытством.

Майя почему-то заволновалась.

— Не знаю, куда она запропастилась, — попыталась она отговориться.

Потом призналась:

— Все время грамота лежала в нижнем ящике шкафа. Недавно я искала ее, не нашла. Может быть, твой бедный отец увез ее вместе с другими бумагами.

Тараш смутно вспомнил о каком-то пергаменте. Стал упрашивать мать разыскать грамоту. Та клялась, что затеряла ключ от нижнего ящика.

— Хачапури остынет. Поешь сперва хоть немного, потом поищу.

Ужин закончился. И Тараш вернулся к расспросам о старых документах, уверяя, что они ему необходимы для его работы.

Всюду искал ключ, но не нашел. Хотел было взломать замок, но пожалел тисовое дерево.

И все с большей настойчивостью расспрашивал мать о том, что было написано в грамоте католикоса.

Мать попыталась отвлечь его от этой темы, заговорила о драматической кончине Ношревана, стала бранить Анули.

Потом перешла на семью Кац Звамбая.

— Повидай кормилицу и своего воспитателя, — посоветовала она. — Арзакан перевернул весь отцовский, дом. Надо тебе вмешаться, помирить отца с сыном. Да и Арзакан спрашивал о тебе на днях.

Тараш отпил вина.

— Мама, кем был этот Вардан Эмхвари? — спросил он.

— Что ты привязался, сынок, к старым историям! Отец твой рассказывал, что Вардан Эмхвари был родоначальником вашей семьи. Больше я ничего не знаю.

Смеркалось. Майя и Цируния, сидя у камина, вязали. Тараш сел в кресло между ними.

Близость старушек, занятых рукоделием, успокоительно действовала на него.

Он начал расспрашивать о родне.

— Дядя Кайхосро навестил нас накануне Преображения, — рассказывала мать. — Цируния угостила его только что освященным виноградом. Дядя Кайхосро съел за обедом куриную ножку, маленькую кисть винограда и выпил один стакан вина. Потом…

На глазах Майи показались слезы.

— Потом заснул, бедняга, вон на той тахте и больше не просыпался…

— Все божился солнцем своего Мисоуста дядя Кайхосро, — продолжала Майя, — каждое лето обучал для тебя нового сокола. Ждал до поздней осени, потом, не дождавшись, отпускал его на волю.

«На Эрамхута, — говорил, — похож мой Мисоуст и тоже, должно быть, любит соколов и кречетов». Прошлогоднего сокола держал до Преображения. А после смерти дяди Кайхосро кому же было смотреть за птицей? Цируния сняла с нее бубенцы и отпустила на волю.

Еще рассказала Майя, что Теймураз Эмхвари умер бездетным и что тетя Лиза скончалась от разрыва сердца.

Три состарившиеся девы, вот и все, что осталось от вашего рода. Теперь, сынок, от тебя зависит судьба потомства Вардана Эмхвари. Ты — надежда рода.

Цируния шепотом сообщила, что в этом году в Окуми устраивается малануроба.[61]

В комнате стоял запах плесени и сырости. Цируния разожгла огонь. Мать и сын засиделись у камина далеко за полночь.

— Помнишь, мама, мы сидели здесь двадцать лет назад? У тебя тогда не было ни одного седого волоска.

— Ни одного, Гулико… Был бы ты здоров, а седина — пусть ее, будет!

— А помнишь, мама, как ты рассказывала мне сказки? Ну-ка, скажи, какая была самая любимая сказка?

— Не то что сказки, и явь-то позабыла я нынче, Гулико!

— А я помню… «О башне, висящей в небе» — так называлась она. И в той башне жила красавица, и какой-то рыцарь вздыхал по ней.

— Да, и у рыцаря был золотой зуб, а у красавицы — золотые косы, — вспомнила Майя.

— Потом дьявол попутал эту красавицу, она отрезала свои золотые косы, и разлюбил ее рыцарь.

Майя уронила наперсток. Тараш поднял его.

— А помнишь, мама, как мы пускали в луже бумажные лодки? Будто это пароходы. На них я вез тебе полные сундуки алмазов… И вот, объехал весь свет и вернулся с пустыми руками…

— Ты мне дороже сундуков с алмазами, Гулико!

Тараш опустил голову.

МАЛАНУРЫ ПРИШЛИ

Лукайя Лабахуа появился в Окуми рано утром, когда Майя и ее сын сидели за завтраком. Он промок до нитки, стучал зубами и заикался. Оказывается, при переправе через Ингур аробщики для забавы сбросили его в воду.

— Куда ты так торопился? — спрашивает Майя.

— Завтра малануроба, — прошептал Лукайя с видом заговорщика.

Тараш улыбнулся. Он слышал, что из Тбилиси прислана сюда киноэкспедиция и малануроба устраивается для съемок.

Налил старику водки.

Тот сначала отказывался, потом выпил, но продолжал дрожать.

Тараш вынес ему свой серый костюм.

Майя переполошилась, даже ложку выронила, но не вымолвила ни слова.

После второго стакана Лукайя был уже изрядно навеселе. При виде нового платья у него заблестели глазки.

Всю жизнь Лукайя Лабахуа проходил в обносках семейства Шервашидзе. Никогда портной не снимал с него мерки и никогда не знал он той радости, какую испытываешь, одеваясь в новое, потому что всегда носил старье с чужого плеча.

Отодвинув чашку с чаем, Лукайя схватил брюки.

— Гы-ы… — смеется он.

Тараш повел его в соседнюю комнату.

— Как же я надену брюки без тесьмы, гы-ы? — лопотал Лукайя.

— Скорей одевайся, а то простудишься, — торопил Тараш.

Обнаружилось, что на Лукайя нет белья.

Тараш принес и белье.

Не понимал Лукайя, зачем ему белье?

Его тощее, посиневшее тело напоминало Тарашу тело Христа на византийских иконах.

Наконец старик натянул слишком длинные брюки на свои тоненькие, как у саранчи, ноги. От воротничка он отказался наотрез.

— Того и гляди, подскочит кто-нибудь и придушит! Отказался и от шляпы.

— Шляпа — для образованных, — заявил Лукайя и нахлобучил на голову свою рыжую папаху, взлохмаченную, как ястребиное гнездо.

У Тараша в Окуми был только этот костюм, который он отдал Лукайя. Стал просить мать, чтобы достала ему отцовскую чоху.[62]

Майя встревожилась.

— Не след одеваться в платье покойника, — говорила она.

Но, конечно, уступила, принесла чоху.

Тараш почувствовал запах нафталина. И показалось ему, что к нафталину примешивается запах мертвеца, тот самый, который он ощутил, когда на парижском кладбище в последний раз целовал отца.

Надел шаровары, стянутые у пояса тесьмой, Лукайя смазал сапоги гусиным салом, и все же прошел час, пока Таращу удалось натянуть их на ноги. Потом принялся застегивать архалук.

Наконец надел чоху, вышел к матери.

Майя прослезилась. Прижала сына к груди и поцеловала, не отдавая себе отчета: был ли то сын или молодой жених — тот, что когда-то осадил коня во дворе ее отца, Шергила Дадиани? И не была ли сном вся ее жизнь, полная тревог и слез, бегство мужа с единственным сыном на чужбину и темные ночи девяти зим, проведенных в Окуми в одиночестве?

Протерла мокрые глаза. Видит: нет, это не бесценный Гулико, стройный, как платан, ее жизнь, опора и утешение.

Только что проклинала она в душе юродивого Лукайя (за то, что он надел костюм Тараша), а сейчас благословляет доброго вестника Лукайя Лабахуа (за то, что наполнил радостью ее сердце).

Усадив Лукайя на стул, Тараш снова налил ему водки.

— Как поживают ваши? — спросил он.

— Дай бог здоровья всем твоим, шуригэ, — сказал Лукайя, поднимая стопку. Потом кинулся к своим отрепьям, порылся в них и достал оттуда измятое письмо.

«Не скрою, — писала Тарашу Каролина, — что меня очень удивил ваш неожиданный отъезд из Тбилиси. До сих пор мне казалось, что вас-то я хорошо знаю. По крайней мере должна хорошо знать, так как, если не считать некоторых ваших странностей, вы мне родственны по духу.

Но вы человек такого нрава, что, как мифическая золотая змея, ускользаете из рук. И некоторые ваши поступки ставят меня в тупик.

Может быть, вы и правы, утверждая, что общность культуры не дает ключей к пониманию человеческой души.

Ваше исчезновение очень меня огорчило.

Не знаю, что произошло в Тбилиси между вами и Тамар. Поверьте, и в случае серьезных обстоятельств у меня хватило бы такта, а у Тамар — скрытности.

Я бы сказала, что скрытность свойственна грузинкам. Иностранцу обычно кажется, что у грузин — открытая душа. Но так может утверждать лишь тот, кто слепо доверится сладкоречию и радушию тамады.

На самом деле вы скрытны, часто кривите душой, как и европейцы, и преувеличиваете все сущее, как азиаты.

После похорон бедного Ношревана мы с Тамар еще три дня оставались в Тбилиси. Я справлялась о вас у знакомых, искала глазами на улице. Потом мы обе вернулись домой, потому что Тамар не приняли в институт.

Тамар чувствует себя неважно, и видно, что она чем-то расстроена.

Дедушка Тариэл поначалу так обрадовался нашему возвращению, что даже перестал ворчать. А сейчас брюзжит по-прежнему.

В Зугдиди стоят жаркие дни и чудесные лунные ночи. Мы с Тамар допоздна засиживаемся в саду.

Я даже не знаю точно, где вы? Лукайя уверил меня, что вы в Окуми, и я пользуюсь случаем, чтобы с ним послать этот сердечный привет.

Помнится, вы говорили, что думаете поселиться в Окуми и заняться хозяйством. А мне все же кажется, что вы там не выдержите и вернетесь в Тбилиси.

Желаю вам удачи во всех делах».

Боюсь, что моему читателю неизвестно, что такое малануроба. Между тем она сыграла роковую роль в судьбе моих героев.

Поэтому я постараюсь хоть приблизительно описать ее вам, тем более что в тот год малануроба происходила в Окуми в последний раз. Организована она была для фильма, чтобы будущие историки ломали себе голову над разгадкой этой древнейшей мистерии. (Мне искренне жаль историков: не могу я взять в толк, как это можно описать что-либо в точности, как оно происходило когда-то?)

Накануне праздника Успения пономарь трижды трубит в трубу.

В Окуми сохранилась старинная труба, привезенная из крепости Сатанджо. Когда-то ею оповещали жителей Ингурской долины о приближении неприятеля.

Как в свое время писала Майя Тарашу, окумский пономарь переменил профессию и занялся более выгодной работой. Поэтому обязанности звонаря взялся выполнять Лукайя Лабахуа. Забавен был этот карлик, дующий в огромную трубу!

На его зов со всего села собрались старики и пожилые люди. Вознаграждение, обещанное киноэкспедицией, привлекло и молодежь.

Выбрали двенадцать малануров или, как их называют, «тариэлов». Шестеро изображали приверженцев князя Дадиани, остальные шесть — приверженцев царя Картли. Все двенадцать оделись, как одевались встарь: заложили архалуки в шаровары, головы повязали красными башлыками, обулись в мягкие чувяки.

Тараш Эмхвари с утра отправился на место съемки вместе с Лукайя.

На церковном дворе выстроились киноаппараты.

Детвора обступила операторов и режиссера.

Тараш сел под липой.

Дуплистые липы, такие знакомые с детства, показались ему уменьшившимися в росте.

Это место когда-то Арзакан и Гулико считали берлогой трехголового дэва-великана. Сколько раз мчались сюда верхом на палках, чтобы разорить жилище дэва, а с наступлением сумерек стремглав бежали домой, спасаясь от «духов покойников».

Мисоуст искал своих ровесников среди собравшихся крестьян. Почти все они обзавелись семьей, кое-кого не было в живых. У некоторых посеребрились виски.

Парни разглядывали Тараша, стоя в отдалении. Старики снимали накрученные на голове башлыки, почтительно кланялись «сыну Джамсуга Эмхвари» и заводили с ним чинную беседу.

Хотя на Тараше была изрядно выцветшая чоха и на плечах — небрежно перекинутый башлык, тем не менее соседи стеснялись его, как «чужого».

Некоторые саркастически улыбались, говорили:

— Оделся по-крестьянски! Бывший князь подлаживается под новое время.

Вообще-то говоря, появление Тараша вызвало немало толков.

Одни утверждали:

— Из Тбилиси прислали его заведовать школой. Другие двусмысленно ухмылялись:

— Разве уживется в Окуми человек, побывавший в Европе?

Глубокий старик Омар Ломиа поцеловал Тараша в правое плечо, обнял его, заглянул ему в глаза и, перекрестившись, сказал!

— Да будет благословенно имя господне! Вылитый Джамсуг! Точь-в-точь таким был покойный, когда в первый раз приехал из России.

Так, окруженный школьными товарищами, сидел вернувшийся на родину Тараш, беседовал на крестьянский лад и курил простой табак.

И непривычным теплом и нежностью наполнилось его сердце.

— Сколько у тебя ребят, Джвиби?

— А у тебя, Гурам?

— А у Геги?

— У Эстатэ?

— У тебя, Джвебе?

У Джвиби оказалось трое детей, все мальчики.

У Гурама — шестеро, девочки и мальчики. У Эстатэ двое померли, остались девочка и мальчик, они уже ходят в школу. У Джвебе пятеро детей.

— Сколько же мальчиков? — спрашивает Тараш.

— Все пятеро — мальчики.

— Ого! Я помню, ты любил охоту, да и рыбной ловлей не брезговал. Вот тебе и помощники. Забирай всех пятерых и шагай па охоту!

В свою очередь Джвиби, Геги, Эстатэ, Гурам и Джвебе вопросительно смотрели на Тараша. Никто не решался спросить: «А у тебя?»

Но Тараш и без слов понял их. Он задумался: никого не было у него, никого, кроме престарелой матери.

Опять вернулись к воспоминаниям детства.

— Помнишь, Мисоуст, как тебя понесла неоседланная лошадь на этой площади? Ты цеплялся за гриву и умолял: «Задержите лошадь!» А в этом году вы с Арзаканом взяли большой приз на скачках, — говорит Джвиби Дзаганиа.

— Я первый бросился тогда к твоей лошади, Гулико, — сказал Геги, — я ведь старше тебя на три года. Потом подоспели Омар, Джвебе и Отиа.

— А я помню, — вмешался в разговор отец Эстатэ Шелегиа, — как ты и Арзакан купались в окумской речке. Недалеко были мои посевы, на земле твоего отца. Отдыхаю себе в тени дуба, обеда дожидаюсь. Вдруг слышу крик. Подумал: «Не потеряла ли брода жена?» Вижу, бежит мальчонка Кац Звамбая и орет, как оглашенный. Я, как был, одетый бросился в воду и за уши вытащил тебя…

Началась церемония.

Двенадцати маланурам подали двенадцать палок с заостренными концами и с продетыми через них перьями.

Кинооператоры навели аппараты.

Старики крестьяне почтительно подходят к маланурам. Те благословляют их. Глубокие старцы стоят поодаль.

Молодежь наблюдает, как работают операторы. Некоторые разглядывают Лукайя Лабахуа, одетого «по-европейски».

— Лукайя-пижон!.. — пронзительно кричит кто-то с липы.

— Лукайя-чарльстон! — вторит другой.

— Лукайя-Чемберлен! — хохочет третий. Никто не знает, кто подарил юродивому Лукайя этот новенький костюм.

Джвиби Дзаганиа повел Тараша в церковь.

Какой маленькой и жалкой показалась Тарашу окумская церковка! А когда-то на корявую живопись иконостаса он смотрел с сердцем, исполненным благоговения.

Как будоражил его воображение этот написанный маслом у царских ворот оскалившийся дьявол, поверженный под копыта коня святого Георгия!

Потускнел библейский длиннобородый бог, стал похож на попа-расстригу. А эти бородатые апостолы напоминают безработных из бывших людей.

На южной стене Тараш заметил несколько старых фресок. Краски на них поблекли, и все же он загляделся на эти образцы старинного искусства.

Перед иконостасом без толку топтался тощий, старенький священник. (Старики пригласили его к этому дню из Илори.)

Он еле слышно бормотал строфы псалтыря.

Тараш любил слушать псалмы в чтении старых священников. Но сейчас он не мог разобрать ни одного слова.

— Вот тут, на самом почетном месте, стаивал, бывало, твой покойный отец, — шепчет Тарашу Джвиби Дзаганиа.

Церковь была пуста. По-видимому, народ собрался ради зрелища и предпочитал кино царству божьему.

С церковного двора донесся звук трубы.

Тараш вышел на паперть и увидел Лукайя Лабахуа, окруженного толпой. На груди у него висела серебряная икона.

Защелкали аппараты.

— Оиса! — возгласил Лукайя,

— Ганса! — грянула толпа.

С криками «оиса-гаиса!» трижды обошли церковь, Лукайя шел впереди процессии.

Тарашу снова вспомнилось детство, и от этих непонятных возгласов дрожь пробежала у него по телу»

За немногочисленной толпой верующих следовали киносъемщики с аппаратами, их ассистенты, шоферы. В выкрики «оиса-гаиса» по временам врывались пронзительные голоса мальчишек: «Лукайя-чарльстон! Лукайя-пижон!», придававшие патетике древнейшей мистерии комический оттенок.

Тараш достал блокнот и подробно записал всю церемонию.

Двенадцать малануров отделились от толпы. Их заперли в церкви, на дверь повесили замок. Раздвинув толпу, освободили проход до церковных дверей. Поперек этой дорожки положили палку во всю ширину церкви. Потом открыли двери, выпустили пленных «тариэлов».

Разделившись на две группы, малануры с двух концов ухватились за палку. Долго тягались обе стороны, стараясь перетянуть палку, но их борьбе уже недоставало того яростного пыла, которым отличалась прежняя малануроба.

Победу одержали «царские тариэлы», что, впрочем, никого не огорчило.

Победители уселись на церковной паперти, а «дадиановские тариэлы» устроились под липами. И, как бывало встарь, началось состязание в стихотворстве.

Не было при этом и того словоблудия, которым отличались в старину царские малануры. Однако несколько «крылатых» словечек все же было произнесено.

Затем началось метанье палок, но ни одному малануру не удавалось перебросить палку через церковь.

«Когда страсти молчат, тогда и мастерство не обретает полной силы», — подумал Тараш Эмхвари, и как раз в эту минуту из рядов дадиановских малануров выступил вперед рыжий верзила, метнул палку и перекинул ее через церковный купол.

Раздались дружные хлопки.

Оператор наставил аппарат, попросил рыжего принять картинную позу.

Тараш всмотрелся в него.

Нос у рыжего был изогнут, словно клюв у стервятника. Да и сложением своим он напоминал коршуна с обломанными крыльями. Громадный кривой кинжал висел на боку у этого великана.

Когда на него направили объектив, он вдруг сжался, глаза его забегали.

Смутная тревога охватила Тараша при виде этого человека. Схватив руку Джвиби Дзаганиа, он спросил:

— Кто это?

— Джамлет, старший сын Ломкаца Тарба. После смерти отца вернулся из города. Говорят, бежал из тюрьмы. А до того разбойничал в Абхазии, — зашептал Джвиби.

— Какое у него странное лицо, — пробормотал Тараш. Ему стало не по себе. Он попрощался с Джвиби и пересек церковный двор. Недалеко от дома Кац Звамбая его нагнал Лукайя Лабахуа.

Дубовые ворота Кац Звамбая были на запоре. — Остерегается, шуригэ, — сказал Лукайя в ответ на недоумение Тараша.

— Чего же?

— Как чего, шуригэ? Разве не слыхал, что Тарба и Звамбая теперь кровники?

Тараш промолчал. Перед ним встало напряженное лицо Джамлета Тарба, его изогнутый кинжал.

Потом он провел рукой по лицу, словно снимал с глаз паутину.

— Box, Кац, в-о-о-о-о-х!

У Тараша защемило сердце. Это «вох» он слышал в детстве то у мельницы, то в поле, то в лесу, когда перекликались друг с другом окумские крестьяне.

— Box, Кац, в-о-о-о-о-х! — кричал Лукайя.

Из-за стогов кукурузной соломы выскочили взбудораженные волкодавы, бросились к воротам и к высокой изгороди из акаций.

Тараш опознал лишь одну старую дворняжку. Кац Звамбая цыкнул на собак, посмотрел в щелку, затем отодвинул засов.

— Слава создателю, что вы пришли в мой дом, — сказал он. И, перекрестившись, прибавил: — А я думал, что это малануры.

Арзакан и Дзабули не вышли к гостям.

После того как сын вступил в колхоз, отец разделился с ним. Арзакану досталась половина двора и кухня. Он отгородил свою долю ровиком и, окончательно рассорившись с отцом, не переступал этой межи. Хатуна и младшие братья виделись с ним украдкой.

Арзакан ходил еще с трудом, прихрамывая, но, услышав голос Тараша, так разволновался, что нога у него будто окрепла, и он нервно шагал вокруг очага. Приоткрыл дверь. Видит: на балконе сидят Тараш и Хатуна, обнявшая его колени. К ним пристроились Келеш и Джаму. Кац Звамбая, стоя, громко разглагольствует.

«Наверное, меня поносит», — подумал Арзакан, захлопнул дверь и снова принялся ходить по комнате.

Он знал от Дзабули, что Тараш вернулся в Окуми, что Тамар осталась в Тбилиси и что они, по-видимому, рассорились.

Его охватило нетерпение повидать Тараша. Казалось, Тараш воскрес в его сердце из мертвых. Теперь это опять прежний любимый Гуча, Гулико, Мисоуст, его нареченный брат.

Уставшему от одиночества Арзакану показалось в это мгновение, что ничто их не разделяет.

Одно беспокоило: Тамар. Что она делает в Тбилиси? Как только заживет нога, он поедет туда, и Тамар будет принадлежать ему.

На миг его охватил страх, как бы Дзабули женским чутьем не разгадала его мыслей.

Почему-то стало холодно. Подошел к очагу, протянул к огню ладони. Чтобы не выдать себя молчанием, с деланным простодушием произнес:

— А знаешь, Дзабули, чоха очень идет Тарашу.

Дзабули видела Тараша, когда он проходил по двору; она тоже нашла, что чоха его красит, но, опасаясь, что Арзакан испытывает ее, холодно сказала:

— Ничего подобного, тебе чоха идет больше. Арзакан почувствовал неискренность в ее дрожащем голосе. Заглянул ей в глаза, и снова вспыхнула в нем прежняя ревность. Ничего не ответил.

Потом, чтобы прервать молчание, небрежно обронил:

— Какой хороший костюм он подарил этому полоумному Лукайя.

— Твой Тараш совсем сбил с толку Лукайя, — равнодушно ответила Дзабули и поправила головешки в очаге.

Арзакан опять приоткрыл дверь. Уже смеркалось. По балкону носились собаки. Гостя, как видно, ввели в комнату. Хатуна хлопотала по хозяйству, за ней ходил Джаму с лучиной в руке.

И снова заныла нога у Арзакана, ослабели колени.

Он попросил Дзабули подкинуть в огонь дров (сырость по вечерам сильно давала себя чувствовать в его чулане) и лег на спину.

Дзабули, в ожидании Тараша, подметала комнату.

Арзакан лежал, уставившись в закопченный потолок.

«Хоть бы скорее настала ночь!» — думал он. Знал, что мать сможет привести гостя лишь после того, как уснет отец.

Мысли тянулись в Тбилиси, к Тамар.

Как ясно он представляет ее себе!

Конечно, Тамар осталась прежней Тамар, той самой, которую он любил.

Что из того, что она ни разу не навестила его больного? Разве разрешил бы ей это сделать старый деспот Тариэл?

И все слухи, распускаемые Шардином Алшибая, — пустые сплетни. Что они с Тарашем вместе поехали в Тбилиси, — это, конечно, случайность.

Дзабули говорит, будто Тараш продал свою тбилисскую квартиру и собирается поселиться в Окуми.

Тараш — известный сумасброд, от него всего можно ждать. Он — человек своенравный. Ему наскучили большие города, вот и потянуло в деревню; может, и в самом деле поселится в Окуми? То-то он еще летом говорил: «Куплю лошадь, пару волов и буду жить, как другие, буду работать, охотиться».

Возможно ли это? Не то что возможно, а так и есть на самом деле. Ведь Тараш влюблен в Каролину.

Так думал Арзакан, вспоминая, как он собирался из-за Тамар убить молочного брата. Сейчас это представлялось ему нелепым.

Целовал? Ну и что ж? Кто упустит случай поцеловать красивую девушку? Арзакан тоже не отказался бы.

Даже Каролину, если бы выдалась такая минутка…

Арзакан лежит на спине. Дзабули хлопочет, греет глиняные сковородки, чтобы хачапури подать гостю горячими. Еще немного потерпеть, и Тараш непременно придет.

Взбудораженные мысли Арзакана возвращаются все к тому же.

Через неделю он окончательно выздоровеет. А там — Тбилиси, институт, встреча с Тамар. В городе все это легче. Ни злобный поп, ни провинциальные сплетники не помешают им.

— Осталось ли хоть немного вина? — прервала его мечты Дзабули.

— Да, вчера я его не допил. Хватит для гостя.

Образ Дзабули вдруг встал между Арзаканом и Тамар.

Как быть Арзакану с этой доброй, преданной Дзабули? Бедняжка! Из-за него она оставила службу, обрекла своих сирот на полуголодное существование в Окуми и дни и ночи проводит у его постели.

Как жестоки мужчины!.. Но ничего, он устроит ее здесь на службу. Он сполна отплатит за все ее заботы. Чего же ей еще? Ведь между ними ничего не было.

Этими мыслями был занят Арзакан, когда послышался лай собак. Он насторожился. Собаки не стали бы лаять так отчаянно, если бы кто-нибудь чужой не вошел во двор.

Вдруг лай сменился бессильным визгом. Одна завыла жалобно. Видно, кто-то угодил в нее палкой или камнем. «Это, конечно, старая дворняжка», — подумал Арзакан.

Собака продолжала выть.

Арзакан приподнял голову.

— Посмотри, что там происходит? — сказал он. Дзабули выглянула в дверь.

Держа в руках зажженную лучину, через двор бежал Келеш.

— Что случилось? — спросила Дзабули вполголоса.

— Ничего, малануры идут.

Аразакан вспылил.

— Это все затеи Арлана и Апакидзе. Кому нужна эта комедия? Шарят эти малануры по дворам, попрошайничают, только беспокоят народ.

Едва успел Арзакан произнести эти слова, как в дверь осторожно постучали.

«Стук тихий. Может быть, это мать с Тарашем», — подумал он.

Дзабули возилась с тестом. Пока она мыла руки, стук повторился. Явственно послышался шепот двух мужчин.

— Пришли-таки проклятые малануры! Дзабули, милая, открой, — сказал Арзакан и отвернулся к стене, чтобы не разговаривать с ними.

Дзабули вытерла фартуком руки, отодвинула засов.

В комнату ворвались двое мужчин с кинжалами.

Увидев женщину, они отпрянули.

Потом один из них, рыжий великан, обойдя Дзабули, шагнул к постели Арзакана.

Второй же, в черной папахе, стиснул пышное, мягкое тело девушки, стал вязать ей руки. Как разъяренная волчица, впилась она зубами в его локоть.

Арзакан обернулся на шум.

Перед ним стоял Джамлет Тарба с занесенным кинжалом.

В один миг Арзакан выпрямился, как стрела, и скрутил правую руку Джамлета. Тот навалился на него грудью. В смертельной схватке сцепились Звамбая и Тарба.

Во дворе прогремели один за другим несколько выстрелов. Шесть человек, вооруженных берданками, приближались к дому Кац Звамбая.

Хозяин дома и Тараш Эмхвари успели выскочить в заднюю дверь. Пули изрешетили перила балкона.

Хатуна и Лукайя задвинули изнутри засов.

Кац Звамбая и Тараш, отстреливаясь, кинулись к чулану Арзакана.

Луны еще не было.

Кац и Тараш бежали, припадали к земле, снова вскакивали и, стреляя, продвигались к чулану.

Собаки яростно бросались на метавшиеся во мраке темные фигуры нападающих.

В тот самый миг, когда Джамлет Тарба выронил кинжал, поврежденная правая рука изменила Арзакану. От жгучей боли туман застлал глаза, Арзакан свалился на постель.

Тарба нагнулся за оружием, но не успел выпрямиться: ворвавшийся в комнату Тараш с молниеносной быстротой обмотал руку полой чохи и вырвал у него кинжал.

Тараш изучал в Европе приемы бокса. Когда рассвирепевший Джамлет кинулся врукопашную, Тараш ударил его кулаком под ложечку. Тот зашатался, зарычал, как зверь. Не дав ему опомниться, Тараш метнул кулак прямо в его ястребиный нос.

С окровавленным лицом, обессилевший Джамлет еще раз ринулся на противника, но, пронзенный своим же кинжалом, взревел, как раненый медведь, и рухнул у постели Арзакана.

Его товарищ, швырнув Дзабули на ворох кукурузных листьев, устремился к Арзакану.

Но тут подскочил к нему Кац Звамбая, вонзил ему в живот кинжал и дважды повернул.

На другой день Кац Звамбая, его сын Арзакан и Тараш Эмхвари скрылись из Окуми.

Если мой читатель знает, что означало раньше возникновение кровной вражды между двумя семьями в горных районах Грузии, то он легко представит себе будущее моих героев.

Через месяц Шардин Алшибая и Гвандж Апакидзе пустили по Окуми слух, будто Тарба, убив в лесу Тараша, Кац Звамбая и Арзакана, бросили их трупы в Ингур.

Ингурский паромщик подтвердил, что река пронесла мимо его сторожки три одетых в чохи трупа.

— Вероятно, — говорил он, — это они и были.

Хатуна оплакала смерть мужа, сына и воспитанника.

Дзабули объявила себя вдовой Арзакана и оделась в траур.

Я же, автор этой злосчастной истории, опечаленный сверх меры, с сердцем, переполненным горечью, решил прервать свое повествование.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ДЖОКИА

Кому приходилось забираться в горные районы Грузии, тот, без сомнения, знает, что такое конский маклер.

Еще в древние времена был известен в Грузии этот персонаж, когда-то выполнявший роль теперешнего представителя туристских баз и бюро путешествий.

Нынче уже не встретишь его на Военно-Грузинской дороге. Там автомашина отбила клиентуру у конских маклеров.

Случай свел меня с одним из них в 1931 году, когда я второй раз путешествовал по Сванетии. И по милости этого пройдохи прекрасное путешествие мое было отравлено. Мало того: он чуть не отправил меня на тот свет.

Впервые я услышал о нем в Тбилиси от английского ученого, только что вернувшегося из путешествия по Западной Грузии.

— Сванетия не только прекрасна, — говорил он мне. — Это живой, созданный природой и историей музей, еще совсем не изученный.

Поистине чудесная страна.

Индия, Африка, Китай уже сколько столетий исследуются фольклористами, мифологами, лингвистами, археологами, приезжающими из-за тридевяти земель. А у вас такие чудеса под боком!

Какие только культуры не оставили своих памятников в Сванетии: тут и иранский маздеизм, и халдейский культ Луны, и древнегреческие мистерии.

Беда в том, — продолжал он, — что Сванетия почти недоступна. Даже в Тибете не приходилось мне преодолевать столько трудностей и опасностей.

— Я тоже собираюсь ехать в Сванетию. Но не для того, чтобы искать чудеса. Чудесное можно обнаружить даже в своем саду. Да, наконец, любой из нас, если вглядится в свою собственную душу, может найти там немало удивительного и неожиданного.

Ученый, только что проделавший ради науки изнурительное путешествие, промолчал. Он был разбит верховой ездой по тропам для мулов, карабканьем по ледовым скалам, ночевками в охотничьих пещерах, бездорожьем и безлюдьем.

И он поминал недобрым словом конского маклера, некоего Джокиа из Джвари.

Я, конечно, не сказал ему, что в нашей благословенной стране есть любители приврать. Обещая что-нибудь, не выполняют; назначая срок, подводят. Или расскажут какую-нибудь небылицу, уверяя, что видели «собственными глазами» и слышали «собственными ушами». Напротив, я постарался его убедить, что ему повстречался единственный лгун во всей Грузии — конский маклер Джокиа.

Впрочем, этот жулик ничего не потерял от того, что был изобличен как бессовестный обманщик.

Когда пострадавший от его проделок ученый будет писать свой труд о Сванетии, бьюсь об заклад, что он упомянет в нем о Джокиа. Так, с помощью лжи, Джокиа стяжает себе известность. И это будет не первый подобный случай.

Бывает, человек никогда ничему не учился, а разгуливает в звании мудрейшего из мудрых. Спрашивается, как он ухитрился добиться этого? Ясно, — ложью.

Бывают и более удивительные явления. Например, писатель, не написавший ни одной книги, или профессор, не имеющий ни одного научного труда.

Так и Джокиа: у него нет ни одной собственной лошади, однако он всем поставляет лошадей. Мне говорили в Джвари, что когда Джокиа нуждается в деньгах, то он берет задаток на поставку коней, каких еще не создавала природа.

Однажды он запродал трехлетнего жеребца буланой масти в белых «чулках», а жеребец-то, оказывается, еще и не родился.

Когда я спросил Джокиа об этом диковинном жеребце, — «в том-то и искусство, — сказал он, — чтобы продать лошадь, которая не существует, а настоящую всякий дурак продаст».

Итак, я собирался в середине октября выехать в Сванетию. У меня заранее было решено: по приезде в Джвари не прибегать к услугам Джокиа.

Мои тбилисские друзья говорили, что в это время года нельзя пускаться в такое путешествие, пугали меня метелями и обвалами. Но я не отменил своего решения. На мой взгляд, риск и опасность придают поездке еще большую прелесть.

В Тбилиси стояла чудесная погода, и трудно было поверить, что где-то поблизости валит снег и люди погибают под обвалами.

Это было в те дни, когда мои герои исчезли из Окумы.

Я не знал, как мне закончить свой роман.

Что может быть мучительнее вынашивания еще не созревшего творческого замысла! Непередаваемо томление художника, пока смутно шевелящийся в его душе миф не оторвется от сердца, как отрывается от черенка спелый плод.

В этот период величайшая тревога овладевает мною, я начинаю метаться, и тогда — не удерживайте меня, я должен путешествовать!

Не знаю почему, но, находясь в движении, я лучше воспринимаю и самого себя, и внешний мир.

Движение дает мне творческую зарядку; потому я охотнее всего рисую идущего, бегущего, мчащегося и борющегося.

Очамчирским поездом я доехал до Зугдиди, оттуда на машине добрался до Джвари и попросил лошадей, чтобы немедленно отправиться в Сванетию.

— Обратитесь к Джокиа, — посоветовал мне Теймураз, мой хозяин.

Я невольно рассмеялся. «Наверное, — думаю, — Теймураз еще не знает о последней проделке Джокиа». Я обратился к председателю сельсовета.

— Сейчас сваны перевозят соль, запасаются на зиму. Вьючные лошади заняты на строительстве дороги.

Вы поищите Джокиа, конского маклера, — посоветовал председатель сельсовета.

Встретил заведующего школой, моего старого знакомого.

— Разве что Джокиа раздобудет для вас лошадь, — сказал он мне.

«Видно, другого исхода нет», — решил я и принялся за поиски Джокиа. Спросил о нем в духане, сказали, — ушел на почту. Пошел на почту, говорят, — домой ушел. Дома заявили, что он в сельсовете. Выло уже поздно, сельсовет оказался запертым.

Вечером я поделился своей неудачей с Теймуразом.

— Хоть опишите мне, — говорю, — этого проклятого Джокиа. Носится, как ртуть, целый день ищу его и не могу нигде найти. Может быть, и встречал, но не узнавал.

— О, Джокиа легко узнать, — ответил Теймураз. — Он рыжий, огненно-рыжий; в веснушках, скрюченный, как оставленная без присмотра лоза, и нос кривой, как соха.

Неладный он человек, Джокиа, неладный! Больше ничего не могу вам сказать. Встречая утром, плюем ему вслед; «Чур меня!» Когда он проходит мимо овина, мальчишки кричат: «Обойди сторонкой, не то подожжешь!»

Все ненавидят его, и в то же время он всем необходим. Не бывает дня, чтобы человек двадцать не спросили о Джокиа. Ищешь его в Джвари, — говорят, он в Сванетии. Когда же сваны уверены, что он у них, Джокиа оказывается уже в Тбилиси.

— Но все же, что за человек этот Джокиа? — спрашиваю я Теймураза.

— Поставщик лошадей и волов, сводник, бывший торговец, мошенник и черт его знает кто еще!

На другой день, утомленный поисками, я шел проселочной дорогой. Гляжу: шагает человек с огненно-рыжими волосами; через плечо перекинут башлык, к поясу подвешен кинжал. Идет, напевает. Подойдя к нему вплотную, спрашиваю: — Не вы ли Джокиа?

— Он самый.

И, не дав мне сказать, говорит:

— А я вас ищу.

— ??? Откуда вы знаете, кто я?

— Я всех знаю. Вы — Константина Гамсахурдиа, не так ли?

— Да.

— Я уже приготовил для вас четырех лошадей.

Мне стало смешно.

— На что мне столько? Я ведь один.

— А багаж?

— Багаж? У меня с собой один рюкзак, охотничье ружье, около сотни патронов, альпеншток и десяток блокнотов.

Джокиа задумался; уставившись на кончики своих чувяков, он покачал головой.

— Одну, говорите? Нельзя одну. Я должен всех четырех коней доставить их владельцу в Местиа.

Я опечалился.

Вдруг, часто заморгав глазами, Джокиа говорит:

— Коли повремените, я найду еще трех клиентов, если, конечно, у вас есть счастье. А если нет, — уж не обессудьте.

И с этими словами он исчез, оставив меня одного на проселочной дороге.

На другой день я опять шел к сельсовету искать лошадь.

Смотрю, — проносят покойника. За гробом, впереди подавленных горем родственников, шествует Джокиа, бъет себя обеими руками по голове, причитает.

Я посторонился, обнажил голову.

А Джокиа вдруг прекратил свои причитания и кинулся ко мне.

— Ну, достал-таки для вас коня, и какого!

— Одного?

— Да, одного, но он стоит десяти.

— Кто это умер, Джокиа? — спрашиваю я соболезнующе.

— Некий Кобулиа, большой прохвост и грубиян. Утром, еще не поздоровавшись, он уже успевал выругать вас. Бывало, спрашивает: «Как поживаешь, паршивец?» Или передает привет семье и тут же угощает отборной бранью.

Я невольно засмеялся.

— Почему же ты причитал над ним так громко, Джокиа?

— Да обидно, что на свете еще остались бездельники похуже его и что они околевают так медленно.

На третий день меня разбудили чуть свет: пришел Джокиа. Он привел мне такую лошадь, что когда она закрывала глаза, то казалась дохлой. Вся в парше, спина натерта, места живого не было на вей.

— Нет, милый Джокиа, — сказал я, — лучше пешком идти, чем сесть на такую клячу.

И холодно выпроводил его. Через час он привел другую.

— Вот эта — что надо, клянусь детьми! — хвастал Джокиа.

Лошадь на вид была недурна.

Но я бывал в горах и знаю, что не всякий конь годится для горных переходов. Тут самое главное, чтобы у коня были крепкие ноги и чтобы он не был пуглив, — не то сбросит тебя в пропасть, так что и костей не соберешь.

Я сел на лошадь, проехался. Она пугалась каждого камня, тяжело дышала (без сомнения, была с запалом), ни за что не хотела взойти на мост.

Пришлось забраковать и ее.

Вечером я зашел в духан. Сижу, просматриваю тбилисские газеты.

Духан был полон людьми. За большим столом сидело человек десять. Джокиа стоя произносил цветистый тост в честь одного из них — бритого человека с жирным подбородком.

Он восхвалял его мудрость, щедрость, энергию, проницательность и под конец даже сравнял его с орлом.

При этом Джокиа изъяснялся на таком правильном грузинском языке, что я был поражен. Прикрыв лицо газетой, я стал наблюдать за ним.

Но он все же меня заметил и, бросившись к моему столику, стал просить от имени своих друзей присоединиться к их компании.

Я сухо ответил, что тороплюсь, и отклонил приглашение. Тогда он стал извиняться, что до сих пор не доставил мне коня.

— Ты, оказывается, замечательный оратор, — заметил я. — К кому относился этот столь длинный тост?

— Какой я оратор! Просто попал к косноязычным, вот и заставляют меня говорить, а сами знай себе лопают.

Этот вот плешивый, похожий на кабана, — большой жулик, работает где-то в Батуми. Теперь прикрепили его к сванскому лесному промыслу.

— Почему же ты называл его орлом?

— Эх, батоно, каждого человека надо сравнивать с тем, на кого он не походит. Если же всех сравнивать с теми, кто на кого похож, тогда придется бежать отсюда.

— А тот, рыжий, что сидит с краю, кто такой?

— Это поп-расстрига из Джвари, развратнейшая личность. При Николае был сослан в Сибирь за выдачу фальшивых метрик; при большевиках уверял, что он политкаторжанин, но его раскусили и сослали. Отбыл срок и опять притащился сюда.

Обрисовав в таких же красках остальных собутыльников, Джокиа простился со мной.

На другой день я уже собирался возвратиться в Тбилиси. Но прибежал Джокиа и еще с порога начал расхваливать лошадь: жеребец, иноходь, с крепкими ногами, спокойный, золотистой масти. Клялся Хахульской богоматерью, уверял, что сам Георгий Илорский не сиживал на лучшем коне.

Я осведомился о стоимости проката. Оказалось — триста рублей!

— Да лишусь я жены и детей, пусть мне придется своими зубами грызть кости покойного отца, пусть я увижу гроб своего единственного сына, если не должен заплатить двести рублей хозяину лошади! А овес? Пуд овса стоит пятьдесят рублей!.. Триста рублей — только для тебя. Для других и цена была бы другая.

У меня не было выбора; пришлось согласиться и дать ему задаток.

Лошадь, действительно, оказалась превосходной,

«Хорошо, что хоть раз Джокиа сказал правду», — подумал я.

Поддерживая мне стремя, Джокиа обратил внимание на мои гетры и рейтузы.

— Неужели вы думаете в этих вот носках взбираться на наши ледники и охотиться на туров? — спросил он.

— Не беспокойся, Джокиа, — ответил я, — в таком виде я исходил Альпы.

— Но Альпы одно, а Сванетия — другое, — заметил он.

Джокиа вприпрыжку следовал за лошадью, бежавшей иноходью.

— Шагом езжайте, шагом, а то им не поспеть за нами, — кричит он мне и бежит с развевающимися на ветру огненными волосами.

— Кому «им»? — спрашиваю я.

— Ведь я вам говорил, что нашел для вас трех попутчиков. Трех лошадей дал им, а четвертую, самую лучшую, оставил для вас.

— Да кто же они?

— Вот догонят, и увидите. А имен и фамилий их я и сам, право, не знаю.

«Впрочем, для меня это безразлично, — подумал я. — Ехать одному скучно. Не все ли мне равно, в конце концов, кто они?»

И придержал лошадь.

Через реку Манагу строили новый мост. На противоположном берегу пыхтел трактор.

На опалубке стучали молотки рабочих.

Лошадь заартачилась. Огрев ее нагайкой, я въехал в воду.

— Какая глупость строить здесь мост! — говорит злорадно Джокиа. — Вот эта, сейчас высохшая, Маната весной вздуется, как Ингур, и в два счета снесет мост.

Так проехали мы еще несколько километров.

Я уже был уверен, что разговор о трех попутчиках — миф.

Но тогда почему этот проклятый Джокиа заставил меня просидеть целых три дня в Джвари?

— Где же твои всадники, а, Джокиа? — кричу я ему.

— Клянусь прахом матери, — начал Джокиа и, рысцой нагнав моего коня, продолжал, понизив голос: — Дело в том, что… Я знаю, кто вы, и уверен, что вы меня не выдадите. Недавно с моим кумом Кац Звамбая стряслась беда: сын его убил Ломкаца Тарба.

В праздник малануров дом Звамбая навестил его воспитанник Эмхвари, и в ту же ночь Тарба напали на них. Были убиты еще два брата Тарба. В схватке участвовали Кац с сыном Арзаканом и Эмхвари.

Теперь я должен всех троих переправить в Сванетию, Тарба — могущественная семья, они изведут Звамбая. Вы же знаете абхазцев: ни одной капли крови не оставят без возмездия. Когда Тарба были в кровной вражде Малазониа, то они ухитрились в Москве укокошить одного из них.

— Но почему же они не поехали с нами от самого Джвари?

— Я долго их уговаривал. Молодые-то вас знают, но Кац Звамбая не захотел. Кац — старый абрек и чересчур осторожен. «В дороге, говорит, догоним…»

Я попросил Джокиа укоротить мне стремена. Мы остановились. Только кончил он возиться со стременами, как на недавно проложенной шоссейной дороге показались трое верховых.

Впереди скакал старик, голова его была повязана башлыком. Двое молодых гнали взмыленных коней, но опередить старика не хотели.

Когда они приблизились, я заметил, что молодые обросли густой бородой.

На них были старые, поношенные чохи, очевидно, с чужого плеча. Головы повязаны башлыками. Сапоги до колен покрыты грязью; полы одежды облеплены репейником.

Их добрые сванские кони неслись во весь опор, тяжело дыша. Меня тоже подмывало пустить коня карьером по этой новой дороге, но здесь было опасно ехать даже рысью.

Обломки взорванных динамитом скал валялись вдоль шоссе, по которому, пыхтя, двигались почерневшие роллеры.

Грохот взрывов сливался с ревом Ингура. Если на такой дороге лошадь испугается и понесет, — тогда прощай жизнь!

Старик, точно не замечая меня, проехал вперед, прикрикнул на молодых, чтобы они не держались края. Он казался озабоченным.

Так, в молчанье, продвигались мы некоторое время. Джокиа, запыхавшись, едва поспевал за вами, порой спускался по тропинкам и шел напрямик, оставляя нас далеко позади себя, потом мы снова настигали его, и он опять плелся за нами понуро, словно усталая дворняжка.

У поворота дороги около сотни рабочих возились со свалившейся сверху каменной глыбой, стараясь столкнуть ее в Иигур.

Остановив здесь коня, Кац Звамбая нагайкой подал нам знак спешиться. Осколки сорвавшейся глыбы разнесли деревянный мостик, и нам ничего не оставалось, как переправиться через Ингур верхами.

Насколько спокоен Ингур в Мегрелии, где его волны свободно катятся к морю, настолько же буен он в Сванетии, стесненный в своем узком, извилистом ложе.

Какой чудовищной силой должна обладать эта река, сумевшая пробить гранитную породу на глубине в несколько километров и все еще кидающаяся на разбитые ею твердыни!

Не раз приходилась мне переправляться верхом через наши реки, но взглянув на Ингур, я остолбенел.

Я и Арзакан были против того, чтобы переправляться верхом. Производитель работ тоже советовал нам переждать, говоря, что за три дня мост будет восстановлен, а до тех пор предлагал нам отдохнуть в бараке для рабочих.

Вначале и Кац Звамбая был не прочь подождать, но его раззадорил Джокиа, уверявший, что тут даже баба не испугается переправы. Заладил: «Опозоримся на весь мир!»

Кац перешел на его сторону и уже не слушал наших увещеваний. «Молодо-зелено, что вы понимаете в этом!» — таков был смысл его слов.

Тараш Эмхвари присоединился к решению Кац Звамбая.

По абхазскому обычаю, в пути впереди всадников едет старший, при переправе же через реку молодежь должна выказать свою удаль.

Дело обернулось уже вопросом чести и мужского достоинства. Поэтому Арзакан, спешившись, стал медленно спускаться по тропинке, ведя лошадь на поводу.

Долгий час спускались мы таким порядком. Приблизившись к берегу, Арзакан снова вскочил в седло и вытянул лошадь плетью. Дважды кидал он коня к скалистому обрыву, дважды отступал, и наконец оба исчезли во вспененных водах Ингура.

Затем в нескольких метрах показалась голова всадника. Кац Звамбая стоял на берегу. Сложив руки рупором у рта, он кричал Арзакану, чтобы тот держался по течению реки.

За Арзаканом вошел в воду Эмхвари. Кац Звамбая подсадил Джокиа на круп своей лошади и подал мне знак.

Я взмахнул нагайкой. Мурашки побежали у меня по телу, когда я бросил коня в Ингур.

Ледяная пучина сразу поглотила меня. Но конь был опытный, и я, оглушенный, мокрый до нитки, всплыл над водой.

Ничего подобного не приходилось мне переживать в жизни.

Ингур швырял моего коня, точно мяч. От блеска стремительно мчавшейся реки закружилась голова, и я не различал, куда нас несет. Волна вырвала у меня из рук поводья; вцепившись в гриву лошади, я отдался течению.

Кац Звамбая раньше всех очутился на том берегу реки. Пронзительно гикнув, он кинулся в мою сторону. Уж не знаю, лошадь ли моя изловчилась или случилось что-либо другое, но меня вынесло к берегу. Кац повернул назад.

Я был в безопасности и протирал глаза, отуманенные брызгами. Только успел заметить сведенное судорогой лицо Джокиа, примостившегося за спиной Кац Звамбая.

Рыжий, носатый, он походил на дьявола, впившегося в человеческое тело. И я подумал: «Живи Джокиа в средние века, его объявили бы сотрапезником сатаны и, конечно, сожгли бы на костре!»

ДАЛИ

Тараш Эмхвари иногда опережал меня, время от времени хмуро перекидываясь со мной словом. Арзакан — тот больше держался в стороне и скупо отвечал на вопросы.

Он исподволь окидывал взглядом мой необычный костюм, потом переводил задумчивый взор на развороченные скалы, все время держась тропы, усеянной осколками взорванной породы.

Недолгие минуты удавалось нам ехать по ровному месту; то и дело рабочие разбегались в стороны, и мы тоже вынуждены были укрываться где-нибудь в расщелине скалы. Гремел взрыв. С грохотом низвергались утесы, стонало и содрогалось все огромное ущелье.

Как тур, прыгал по камням разъяренный Ингур и бился о скалы, словно радовался близкой гибели этих исполинских громад.

На протяжении десяти километров мы видели десятки тысяч деревьев, сброшенных вниз с громадной высоты. Стволы сосен, елей, карагача, цепляясь друг за друга, запрудили Ингур.

И еще много тысяч их гнило, сваленных на берегу.

Мы въехали в маленькую деревню. Нас обступили зобатые дети с живыми, блестящими глазенками. Пожилая женщина с большим зобом сидела на балконе за ткацким станком.

Ехать становилось все труднее. Вновь проложенная дорога местами обрывалась. Чтобы сократить путь, мы переезжали на тропинки, узкие, как спина козы.

Порой мы с Кац Звамбая спешивались, так как дощатые мостики разнесло скатившимися сверху глыбами. Молодые хорохорились, не сходили с коней; они заставляли их перескакивать через провалившиеся мосты и обрывавшиеся тропинки, буквально на волоске от смерти.

— Почему вы так спешите? — спрашиваю я Эмхвари.

— Вам, без сомнения, известна наша история: не такой фрукт Джокиа, чтобы не проболтаться. Мы должны до наступления темноты проехать зунтарские теснины, иначе наши преследователи настигнут нас, а в этих стремнинах даже ребенок может перебить мужчин, швыряя сверху камни.

— Ничего, нас четверо; я думаю, они не решатся, — заметил я.

— А я вообще советую вам отстать немного или опередить нас, — вставил свое слово Арзакан. — А то, неровен час, случится что-нибудь. Этот Джокиа — грязная личность. Возможно, он уже дал знать Тарба, где мы находимся.

— Во всяком случае не следует горячить коней, когда едешь над такими пропастями, — говорю я.

— Знаете, уважаемый Константинэ, ничто не волнует меня так, как горы, — сказал Эмхвари. — Техника лишила море его былой грозности и величия. Это уже не всевластная стихия времени Одиссея. На комфортабельном океанском пароходе чувствуешь себя как дома.

Вид степей наводит на меня сон.

А горы — они непреодолимо влекут к себе. Когда я вижу гору, мне хочется непременно перевалить через нее. А перевалишь, — покажется другая, еще выше, чем эта, потом третья…

Опять загудело ущелье. Взревели утесы, поросшие елью, взлохмаченные, как щетина вепря. Мы увидели, как огромная глыба отделилась, от скалы и ринулась в Ингур.

Кони вздрогнули. Лошадь скакавшего впереди меня Эмхвари еле удержалась на тропе.

— Это салютует наступающая цивилизация, и горы отвечают ей, — крикнул сквозь грохот Тараш Эмхвари. — Проведут дорогу, и тогда прощай первозданность Сванетии!

Арзакан придержал коня и обернулся к нам.

— Может, ты хочешь, чтобы зоб доканал сванов? — иронически спросил он.

— Ну, какой там зоб! — возразил Эмхвари.

— Но вы же видели зобатых на дороге… Кто сочтет, сколько их в этой стране! — заметил я.

— Тебе и моему отцу не нравятся взрывы, — сказал Арзакан. — Еще вот Джокиа тоже — конскому маклеру.

— Прокладка этой дороги не нравится сванам, — ответил Эмхвари.

— Смотря, каким сванам! Кулакам и конским маклерам, конечно, не нравится, — отрезал Арзакан и уехал вперед.

— Знаете, — говорит Тараш Эмхвари, перегнувшись ко мне, — каждый народ должен сохранять в себе запас первобытной энергии, иначе мы все сделаемся такими же субтильными, как французы.

— Разговоры о субтильности французов — это выдумка журналистов, которые не высовывали своего носа дальше Парижа. А вот поездите по западной или северной Франции!

— А я думаю, что развитая индустрия уничтожит своеобразие малых народов. Авиация упразднит горы как препятствие, и тогда…

— Авиация и вообще техника сводит на нет пространство и тем самым устраняет разобщенность народов.

Но Эмхвари отстаивал свое, и на этой почве мы поспорили. Под конец он рассердил меня резкостью своих суждений.

— Сколько вам лет? — спросил я.

— При чем тут мои лета?

— При том, что вам еще многому надо поучиться, много надо выстрадать. В ваши годы я рассуждал так же, как вы.

— А вам сколько лет?

— В Сванетии не найти камня, которому было бы столько лет, сколько мне, — ответил я.

Ландшафт меняется. Мы поднимаемся все выше и выше.

— Уже 2.500 метров, — говорит Эмхвари.

Ингур остался внизу. От самой высокой вершины до ложа реки теперь было, пожалуй, не меньше двух километров.

Показались ястребиного цвета горы, устремленные вверх подобно готическим храмам. Воздух сделался еще прозрачнее, открылся Кавкасиони в аметистовых отблесках, ослепительно красивый.

С каштановых деревьев, посаженных вдоль дороги, падают плоды. Иногда попадаются скелеты животных, растерзанных медведем. Высоко-высоко на скалах сидят коршуны и орлы-стервятники и спокойно выжидают добычу. Заметив наши ружья, они медленно поднимаются и начинают описывать в воздухе круги. Сваны в папахах, с неизменными кинжалами на боку, несутся вскачь вниз по круче. Вид вооруженных до зубов местных жителей невольно наводит на мысль: не попал ли я случайно в военный лагерь? Они приветствуют нас и скачут дальше. Навьюченные мулы уверенно пробираются по узенькой, извивающейся, как веревка, тропинке.

Джокиа торопится. Он идет впереди; умышленно избегая шоссе, водит нас по этим чертовым тропам. С неимоверными усилиями карабкаются лошади по скалам.

Приближаемся к царству ледников и вечных туманов. Темными башлыками обмотались вершины гор.

Опять медленно начинаем спускаться. По тропинке не шире спины ишака возвращаемся к Ингуру, к его обрывистому берегу, разбитым мостикам. Попадаем в полосу дождя и так едем несколько километров.

Вот размытый ливнями берег совсем оборвался. Снова подъем. Извивающиеся, словно драконы, корни деревьев цепляются за камни. Порой прошмыгнет ящерица, вспугнутая конским топотом, или прошумит на ветке белка.

Опять мы высоко над Ингуром, опять слушаем раскаты взрывов.

На краю дороги рабочие варят асфальт.

Много тысяч жилистых рук борется с неприступными бастионами этих скал. Рабочие в сванских шапках — это кряжистые парни.

Мужествен язык сванов. И хоть отягчен он гортанными и горловыми звуками, все же приятен моему слуху.

Сваны встречают Джокиа с улыбкой, чуть насмешливой.

— Джокиа, тебя спрашивали Тарба, — говорит ему по-свански статный юноша.

Джокиа становится багровым.

— Где, где Тарба?

Ни Арзакан, ни ехавший впереди Кац Звамбая не слышали этих слов.

При упоминании о Тарба Эмхвари насторожился.

Взглянув на меня, спросил, о чем они говорили. Я перевел.

— Правду сказал Арзакан: Джокиа поддерживает связь с Тарба.

— Пустое, еще до наступления темноты мы будем в Хаиши, а там дорожное управление и милиция. Что-нибудь сообразим, — говорю я Эмхвари, но сам этому не верю. Я знаю, что милиция в таком деле не может помочь.

Род Тарба многочислен. Они живут в Мегрелии и в Абхазии; в Сванетии они занимаются скотоводством.

Эмхвари заговорил с Арзаканом по-абхазски. Я немного понимаю этот своеобразный язык: порой похожий на птичье щебетанье, порой журчащий, как ручеек. Но Эмхвари говорил так быстро, что я не разобрал его слов.

Арзакан хмурился. Было видно, что он угрожал Тарба.

Осерчав почему-то на коня, он вытянул его плетью. На свист нагайки с противоположного берега Ингура взлетел огромный хищник. Арзакан выхватил маузер, и подстреленная птица, перевернувшись в воздухе, упала в реку.

Выстрел вспугнул сидевшего на утесе орла.

Теперь вскинул ружье Эмхвари. Сначала в воздухе закружился пух, потом орел упал на камни совсем близко от нас.

Алая кровь брызнула па белый камень, пористый, как сванский сыр.

Тут уж я догадался о смысле этой стрельбы: мои спутники давали знать врагу, как метка и тверда их рука.

В хорошенькую же историю втянул меня окаянный Джокиа!

Отстать от своих попутчиков теперь было бы неудобно. Да и Джокиа не доверит мне лошадь, а другую здесь не достать. Известно мне и то, что предпочтительнее самому участвовать в драке, нежели разнимать дерущихся.

Я был занят этими размышлениями, когда окрик Кац Звамбая заставил меня вздрогнуть. Кац что-то взволнованно кричал сыну, по-видимому отчитывая его. Арзакан надвинул башлык на самые брови и заворчал, не глядя на отца.

Старик обернулся ко мне и Эмхвари и сердито крикнул, чтобы мы ехали быстрей. Мы молча повиновались и стали подстегивать тяжело дышавших коней.

Выехав на шоссе, мы с рыси перешли на галоп и, не замедляя хода, доехали до дорожного управления.

На равнине был разбит лагерь рабочих. В двух бараках горел огонь. На полянке стояли роллеры, ожидавшие ремонта. Мотки проволоки, части механизмов, рельсы, телефонные аппараты, дизели, медные, алюминиевые, железные, стальные и фарфоровые части, электроарматура, бетонные формы были доставлены в эту страну, где еще не видели даже аробного колеса.

Посреди лагеря возвышался единственный телеграфный столб и ослепительно светила двухсотсвечовая лампа. Триста сванов, набранные из Верхней Сванетии, плясали «перхули».[63]

То попарно, то всем строем наступали широкоплечие исполины, позвякивая длинными кинжалами о посеребренные бляхи поясов, притоптывая ногами в мохнатых ноговицах.

Мелькали остроконечные шапочки, похожие на головки пушечных снарядов; двигались плечи; зычные голоса разносились над ущельем.

Одна группа запевала:

Что делать, не могу я петь песню…

Другая отвечала:

Пожаловала царица Тамар…

Снова первая:

Голова ее украшена шлемом…

Вторая в ответ:

Голова ее украшена шлемом…

И вдруг, выпрямившись, танцующие хватались за широкие кинжалы.

Стоял непрерывный звон оружия. Поблескивая друг на друга глазами, сваны подхватывали хором:

Голова ее украшена шлемом…

Неистово отплясывали великаны. (Иль, может, то гнулся и трещал дубняк, сотрясаемый ураганом?)

Из могучих глоток вырывался то рев Ингура, то гул снежных обвалов, то треск рогов дерущихся туров, то грохот взорванных скал.

Джокиа пошел устраивать лошадей. А мы нашли поблизости стога сена и, разбитые усталостью, расположились на ночлег.

Перхули продолжался. В глазах танцующих играл электрический свет. Не ему ли, только что появившемуся здесь, пели сваны свои гимны многовековой давности?

Вот они начали «Беткилис перхули».

— Не знаете, что они поют? — спросил меня Тараш Эмхвари.

— Дали, богиня с золотыми волосами, почитается у сванов как покровительница охоты. Она полюбила охотника Беткили, который был влюблен в свою невестку Тамар. В ночь на праздник Ламарии Беткили удалось соблазнить Тамар. На другой день он участвовал в перхули. Дали послала на землю белую самку тура. Во время танца она пробежала между ног Беткили…

Но я не успел досказать. Показался Джокиа.

— Здесь будете ночевать? — спросил он.

Кац Звамбая поднял глаза.

— Да, — буркнул он, мотнув головой.

ФАЗАНИЙ КРИК

По знаку Кац Звамбая, Арзакан приволок дубовый обрубок и предложил мне сесть. Затем он и Эмхвари подкатили еще два таких же и положили на них доску. Кац Звамбая достал из сумки хачапури, налил в рог водки и протянул мне. Я отказался в его честь.

Благословив трапезу, Кац выпил со словами!

— Да будет счастлива наша встреча!

Затем, передавая мне рог, продолжал в доверительном тоне:

— Так будет лучше: подкрепимся и тотчас же выедем. Похоже на то, что Джокиа выдал нас. Очень может быть, что Тарба гонятся за нами от самого Джвари. А если и не так, все равно задерживаться опасно. В этих местах живут другие Тарба.

И он взглянул на Тараша и Арзакана.

Тараш ничего не сказал. Сняв с головы башлык, он положил его на колено. И что же! У этого молодого человека была совершенно седая голова. Я был поражен, потому что знавал Эмхвари и раньше. Осведомился, отчего он поседел.

— Это случилось со мной в ту ночь, когда от моей руки погиб несчастный Джамлет Тарба. Да, в ту ночь…

Арзакан вначале хранил молчание, потом отец и сын заспорили. Арзакан настаивал на том, чтобы остаться здесь до утра и только с рассветом двинуться дальше.

Спросили и моего мнения.

Для меня, пожалуй, было бы лучше всего расстаться с ними: как-нибудь провести эту ночь, а наутро отделиться, хотя бы для этого пришлось вернуться в Тбилиси.

Но ничего этого я, конечно, не сказал. Уклонившись от прямого ответа, пробормотал!

— Вам виднее. Поступайте, как находите нужным.

Потом я спросил Кац Звамбая:

— Джокиа говорил мне, что вы приходитесь ему кумом. Можно ли поверить, что он вас предаст?

Старик горько усмехнулся.

— Эх, что вы говорите! Ради выгоды он не остановится перед тем, чтобы предать родного сына. В этом году понадобился кооперативу строительный камень. Что же сделал Джокиа? Он продал им надгробные камни с могил своей матери, отца и всех покойных родичей. Разве этакий человек пощадит кума?

— Но будьте с ним осторожны, — обратился Кац Звамбая к сыну и воспитаннику. — Не выказывайте ему недоверия, не то, чего доброго, он уведет ночью коней и оставит нас ни с чем.

Только бы добраться как-нибудь до Махвша, — продолжал Кац. — Если в Сванетии нас приютит Кора Махвш, тогда мы спасены. Нас защитят его башни и весь его род.

У меня с ним давнишняя хлеб-соль: когда-то я переправлял лошадей из Черкесии.

— Что это еще за Кора Махвш? — спросил Арзакан.

Я разъяснил, что по-свански так зовется глава рода. Кац Звамбая принуждал меня пить. Я выпил еще один рог. (Такое уж у людей обыкновение — перед опасностью налегать на алкоголь.)

И вот сидим злы и с аппетитом, возбужденным горным воздухом, закусываем мегрельскими сулгуни и хачапури. Маленький винный рог ходит по рукам.

Лицо Тараша Эмхвари раскраснелось от водки, но оставалось хмурым. Этот преждевременно поседевший человек, уставившись в землю, весь ушел в свои мысли. Он поднимал голову лишь тогда, когда наступал его черед принять рог.

Снова сваны затягивают хором:

Что делать, не могу я петь песню!..

И пляшут мохнатые великаны на полянке, залитой электрическим светом.

После ужина мы разбудили Джокиа, подтянули на лошадях подпруги и зарядили ружья. Арзакан вложил в маузер новую обойму. Выслав Джокиа вперед, мы поодиночке, незаметно, выехали.

Село спало. Меланхолично рокотала в темноте мельница. Чуть светил месяц, медленно пробираясь среди густых облаков. Где-то мерцала сосновая лучина.

Под сенью безмолвных горных вершин, там, внизу, с грохотом несся Ингур.

Кац Звамбая и Джокиа ехали впереди. Когда я равнялся с ними, то слышал их таинственный шепот.

— Интересно, кто кого обведет вокруг пальца? — говорю я Тарашу Эмхвари.

— Этот проклятый Джокиа не дал вам досказать историю Беткили, — ответил Тараш.

Я возобновил свой рассказ:

— «Опозорила нас самка тура! — вскричал весь род — Пусть лучший охотник, Беткили, настигнет ее».

И вот погнался Беткили за белым туром. Но не воззвал при этом к помощи Дали. К тому же, соблазнив в предыдущую ночь свою невестку Тамар, он нарушил охотничий обет воздержания. Вам, наверное, известно, что сван, собирающийся на охоту, не должен в продолжение двух недель прикасаться к женщине.

Едва успел я произнести это, как в ельнике прогремел выстрел. Мой конь сделал скачок в сторону и, столкнувшись с лошадью Эмхвари, сбросил меня в пропасть.

Я только что не родился на коне, а так — всякое бывало со мной: и стремя отлетало у меня во время джигитовки, и лошадь падала на всем скаку, нередко волочила меня, висящего на одном стремени. Однако я никогда не отделывался столь благополучно, как на этот раз.

Перекувыркнувшись несколько раз по косогору, я ухватился за куст. Порадовался в темноте удаче, но тут же услышал треск выстрелов. Мне стало не по себе. Скинув с плеча ружье, я пополз на животе, карабкаясь по мшистому подъему.

Эмхвари стрелял, перекинув через руку поводья обеих лошадей и положив ствол ружья на седло, как на упор.

Я тоже открыл беспорядочную стрельбу, не зная, в кого стреляю. Пули, жужжа, летели из ближнего ельника; туда мы и целились. Спустя несколько минут стрельба в еловой чаще прекратилась и мы продолжали наш подъем по этим сатанинским тропам.

Медведица была еще видна на небе, когда мы добрались до сосняка. Безмолвно стояли в ночной темноте огромные сосны. Совсем близко, над самыми верхушками, плыла луна.

Развели костер. Едва расселись вокруг него, как в лесу поднялся треск.

— Это медведи, — сказал Кац, глядя в окутанную мглой чащу.

Слышен был хруст сухого хвороста и шуршание листьев. Вдруг зарычал медведь, за ним второй. И поднялся рев.

Из ущелья доносился крик шакалов. Всполошилось во мраке звериное царство.

Что-то серое вдруг прошмыгнуло перед нами. Оно неслось стремглав и при этом стучало ногами, точно конь скакал по дощатому мостику.

Мы вопросительно взглянули на Кац Звамбая.

— Волк, — сказал Кац, мешая костер.

Потом все шумы затихли, и только слышно было, как на притаившуюся землю падали еловые шишки.

Я, Тараш Эмхвари и Арзакан легли ничком наземь. Лежали так, наслаждаясь запахом земли и каштановых листьев.

Лес всегда наводит на разговоры о лесном.

У огня сидит Кац, поджав ноги, и рассказывает, как собираются в круг серны и обороняются против волков, как тур защищается от волка рогами, как бьется лань с орлом, напавшим на ее детенышей. Потом он перешел к рассказам о том, как охотники заговаривают волков.

Вспомнил, как, подражая волчьему завыванию, он выманил из Кохорского леса волчицу. Засучив рукав, показал нам большой шрам: это раненая лань ударила его копытом.

И еще рассказал Кац Звамбая, что лось сбрасывает рога по осени, а в январе вновь начинает их отращивать. Как только самка лося становится котной, она тотчас же покидает самца.

А самец носится по лесам и, если где повстречает самку, бьет ее рогами, норовя вспороть ей брюхо, а то и детеныша проткнет рогами.

Арзакан уснул. Кац пошел посмотреть лошадей.

— Меня все же интересует судьба Беткили, — говорит Тараш Эмхвари.

— Самка тура, — закончил я легенду, — вавлекла Беткили на недоступную высоту и оттуда сбросила его вниз. Об этом и пели сваны в Хаиши.

Уже погасла Медведица. Смолк и медвежий рев в сосновом бору.

Я и Эмхвари плотно прижимаемся к спящей земле, Мы слышим, как где-то вдалеке кричит фазан.

Ах, кто не слышал этого крика, тот не знает, с каким восторгом встречает лес сверкающее, как лик Дали, восходящее солнце!

Арзакан и Джокиа похрапывали. Кац Звамбая продолжал сидеть, устремив взгляд на тлеющий огонь и дымя чубуком.

Лошади, сочно похрустывая, щипали траву.

Растянувшись на ложе из каштановых листьев, я вслушивался в фазаний крик, пока сладчайший сон не погрузил меня в небытие…

ЖАЖДУЩИЙ МЩЕНИЯ ЧОНГУРИСТ

Последняя осенняя гроза настигла нас, когда мы снова спустились к Ингуру.

Сначала сквозь дождь сияло солнце. Потом темные облака обволокли небо, и сверкающие клинки стали бить по шлемам горных вершин. Взъерошилось ущелье. Трещали раскачиваемые ветром, озаряемые молнией деревья. Ревел Ингур, ударяясь об изглоданные скалы.

Кац Звамбая с трудом удавалось удерживать сына и воспитанника от бешеной скачки по крутым спускам. Раза два и меня обругал старик за то, что я не жалею коня. Но когда хлынул ливень, он и сам огрел нагайкой свою лошадь.

Джокиа, съежившийся точно мокрый воробушек, опережал нас, двигаясь напрямик по тропкам. Порой он совершенно терялся из виду, потом снова появлялся где-нибудь на вершине и, как волчок, скатывался вниз по крутому откосу.

Мы завернулись в бурки. Дорога, оставив внизу Ингур, шла теперь по ровному месту. Кац Звамбая гикнул и пустил коня. Мы понеслись за ним. Джокиа не было видно нигде.

Следуя по тропинке, мы углубились в лес. Кустарник доходил нам до плеч, так что, выехав на опушку, мы были совершенно мокры. Погнали коней во весь дух. Скакавший рядом со мной Кац вдруг захохотал.

— Посмотрите-ка на это бесово отродье! — произнес он, указывая нагайкой на промокшего насквозь человека, который почти вровень с нами плелся по тропинке. Мы тотчас же узнали в нем Джокиа.

Снова прогремел гром, и ливень разразился с удвоенной силой. Кац Звамбая стало жаль Джокиа. Повернув коня, он поскакал назад и, посадив маклера на круп лошади, снова нагнал меня, ехавшего впереди всех.

Чувствуя, как вода струйками стекает мне за воротник, с трудом удерживаюсь в съезжающем седле и все же подстегиваю измученного коня.

Кончился подъем, и за перевалом показалось село. Совершенно безотчетно я направил коня к навесу первого же дома на окраине деревни.

Привязав лошадь к перилам крыльца и не дожидаясь приглашения хозяев, я поднялся по деревянной лесенке. В конце узенького балкона стоял парень, одетый в чоху; из окна, облокотившись на подоконник, выглядывал длиннобородый священник. Старик и наклонившийся к нему безбородый юноша дружески беседовали.

Услышав мои шаги, юноша выпрямился и предстал предо мной во всей своей изумительной красоте: широкий в плечах, тонкий в талии, с ястребиными глазами, с открытым лбом.

Прислонившись спиной к стене, он так гордо смотрел на меня — незнакомца, словно я был его рабом, пришедшим к нему с подношениями. Висевший у него на поясе кинжал доходил ему до колена — сванский кинжал с белой костяной рукояткой, в серебряной оправе, тотчас же привлекший мое внимание.

— Какой чудесной работы твой кинжал, юноша, — обратился я к нему, после того как мы обменялись приветствиями.

— Да, недурен. Впрочем, не серебро красит оружие. Что может быть лучше кинжала!

— Это верно. Но не хватит ли, сван, прославлять кинжал? — сказал я мягко.

— Во-первых, я не сван, я только вырос в Сванетии, — ответил он мне довольно дерзко.

Я был удивлен. Юноша говорил, как истый сван. И я, считавший себя непогрешимым знатоком грузинских наречий, невольно усомнился в своих познаниях.

— Кто же ты, молодец? — спросил я.

— Я мегрел.

— Как твоя фамилия?

— Тарба.

(!!) — А имя?

— Меня вовут Абесалом. Я родной внук Ломкаца Тарба, — ответил он надменно.

Вот так история! Я перевел взгляд на священника. Но тот уже закрыл окно и исчез.

Сверкнула мысль: кинуться обратно и крикнуть своим, чтобы они немедленно садились на коней и убирались подобру-поздорову.

Но на лестнице уже показалась голова Джокиа, а за ним поднялись и Кац Звамбая, Арзакан и Тараш Эмхвари. Узкий балкончик весь заполнился людьми.

Юноша, словно бесноватый, заворочал белками глаз. Окликнув Джокиа, он подозвал его рукой. Джокиа подошел, весь посиневший.

Поздоровались.

— Это Кац Звамбая, — этот старик, да? — спросил парень, напустившись на маклера, точно коршун на добычу.

Джокиа стал клясться костями своей матери, что не знает старика.

Тогда, схватив меня за руку, Абесалом обратился ко мне с тем же вопросом. Я ответил, что повстречал этих людей в пути, а кто они — не знаю.

— Ну, так я сам это выясню! — взревел юный богатырь и, навалившись на меня, схватился за рукоятку кинжала. Он припер меня к стене.

Будучи немного знаком с приемами джиу-джитсу, я крепко сжал его локоть и заставил вложить в ножны наполовину вынутый кинжал.

Между тем Кац Звамбая, по-видимому, не жаждавший нового кровопролития, схватил за руки сына и воспитанника, и все трое сбежали вниз.

Я разжал руку и отступил на шаг. Мне было видно с балкона, как мои попутчики вскочили на коней и понеслись.

И когда мне казалось, что все уже кончилось благополучно, Абесалом вдруг схватил Джокиа за горло, допытываясь, кто были незваные гости.

— Уж не ты ли устроил вчера побег Звамбая и Эмхвари по хаишской дороге? — кричал он в исступлении.

Джокиа весь съежился, стал с кулачок; распростершись на полу, он заклинал памятью матери, молил не губить его семью. Он хрипел и трепыхался, словно коза, которой уже коснулся нож.

Я снова подошел к Тарба.

Подобно тому, как опытный охотник приближается к соколу, зажавшему в своих когтях перепела, и вынимает из тела жертвы сначала один коготь кровожадного хищника, потом другой, третий и гладит его по шее, — так начал я увещевать Абесалома Тарба, убеждать его, что он ошибается, что Джокиа — мой проводник и что мы с ним вдвоем ночевали в соседней деревне, вон за той горой.

— Неужели, Абесалом, ты позволишь себе пролить кровь невинного Джокиа? — говорил я.

Постепенно как будто отошел взбешенный парень.

Вдруг открылось окно, и в нем показалось спокойное лицо священника, обрамленное длинной бородой. Он протянул юноше чонгури.

И Абесалом Тарба тут же, присев на корточки, запел под аккомпанемент чонгури сладчайшую из мегрельских песен.

Она не сохранилась в моей памяти целиком. Помню только, что в ней воспевалась прелесть кровавей мести.

В темной глубине веков была сложена эта песня.

Спустя час я взял к себе в седло Джокиа и у моста через Ингур нагнал своих попутчиков. Мы проехали мост. Показалось село Лапариани.

Ничто из того, что я видел — на Западе ли, на Востоке ли — не похоже на сванскую деревню.

Глядишь на эти горы, усеянные высокими белыми башнями, и кажется, что, оступившись во времени, попал в доисторическую эпоху.

Все это изумительно гармонирует с опаловым фоном увенчанных белыми чалмами вершин.

Видел ли кто-нибудь из вас в лунную ночь вышки бакинских нефтяных промыслов? Вот именно такою была картина, открывшаяся перед нами, когда мы приблизились к башне Кора Махвша по фамилии Лапариани.

КОРА МАХВШ

Первое, что бросилось мне в глаза при входе в сванскую гостиную, — было лицо Кора Махвша. Лицо? Но где оно, это лицо? Седая, совершенно белая борода, начинаясь у глаз, заполняла щеки, закрывала грудь и ниспадала до самой рукоятки кинжала.

Черные, сросшиеся на переносье брови были грозно сдвинуты. Из ушей и ноздрей тоже торчали пучки волос.

Кац Звамбая выступил вперед. Около шестидесяти человек, все члены семьи, разом поднялись навстречу ему.

Среди них — двадцать здоровенных мужчин с кинжалами у пояса, пять старцев, с десяток жен и молодых, около пятнадцати ребятишек. Из стоявших вдоль стен люлек несся плач грудных младенцев.

Кора Махвш слегка приподнялся, но встать не смог. Он громко приветствовал по-свански Кац Звамбая. Однако при этом не улыбнулся. И вообще, глядя на него, трудно было себе представить, чтобы на этом лице библейского патриарха могла когда-нибудь засветиться улыбка.

Кац Звамбая поспешил приблизиться к согбенному старцу и, по мегрельскому обычаю, поцеловал его в правое плечо.

Нас, совершенно разбитых усталостью и промокших до нитки, усадили в сванские кресла.

Мужчины разместились вокруг очага на деревянных обрубках. Из женщин не села ни одна. Стояли даже самые пожилые из них, смиренно сложив на груди руки и разглядывая нежданных гостей. Я и Арзакан сидели несколько поодаль от Махвша.

— Неужели все село живет в одном этом доме? — шепнул мне по-мегрельски Арзакан.

Когда Кац Звамбая и Кора Махвш покончили с приветствиями, поклонами и расспросами о здоровье семьи, а также облегчили душу, изрядно поругав новые времена и порядки, Кора Махвш обратил свои светло-желтые глаза на нас — спутников Кац Звамбая. Предположив, что по годам я старший, он спросил:

— Что нового на свете, батоно?

— На свете мир, батоно Махвш.

Старец оставил мои слова без ответа. Тогда Кац Звамбая крикнул мне, что Махвш плохо слышит, и я повторил свои слова.

— Мир?

И Кора Махвш в знак удивления поднял густые брови.

— Где же он, этот мир, джесмимо?

— Мир нисходит на землю, батоно Махвш.

Некоторое время Кора Махвш сидел, опустив в раздумье голову, будто разглядывал белую рукоятку своего кинжала. Потом, снова подняв свое необычайно широкое лицо, произнес:

— Дорогу довели уже до Хаиши, правда это? Она не принесет нам мира, эта дорога, так ведь?

— Кто это сказал, батоно Махвш?

— Кто должен был сказать? Я говорю. По этой дороге безверье придет к нам, ведь так?

И при этом он взглянул на Кац Звамбая.

— Заведутся новые порядки в нашем краю, взорвут наши башни, перевалят через наши горы, осквернят наши иконы, — перечислял Кора Махвш надвигающиеся беды.

— А мне думается, ничего подобного не произойдет. Ваши башни никто не тронет, ваши иконы тоже. А что касается дороги, то по ней придет к вам просвещение.

Я говорил это и в то же время не верил, что мои слова дойдут до него.

— Джесмимо, — снова начал Махвш, — правда ли, что там, на равнине, люди научились летать? Взлетают, говорят, люди к небу, а потом с неба прыгают на землю?

— Это правда, — подтвердил я.

Тем временем Тараш Эмхвари снял с себя башлык. Увидев его седые волосы, Кора Махвш отвернулся от меня и заговорил с Тарашем.

В одно мгновение я оказался развенчанным в глазах Кора Махвша. Не знаю, отчего это случилось. Оттого ли, что в ту пору у меня была шевелюра каштанового цвета без единого седого волоса и я брил усы и бороду? А может, и потому, что речь моя не пришлась старцу по душе.

Кора Махвш и Тараш углубились в беседу, Арзакан, сидевший рядом со мной, иронически улыбался.

— Вот любезный ему собеседник, — шепчет мне Арзакан. — Идеи Тараша Эмхвари неизбежно ведут к Кора Махвшу.

Тараш Эмхвари кричит в ухо старцу.

— Сколько вам лет, батоно? — спрашивает он.

— Я родился в год морового поветрия. А в год, когда турки предали огню Мегрелию, родился мой старший сын Темур.

И, вынув изо рта чубук, он указал им на худощавого старика, который, обхватив руками колени, примостился на обрубке дерева. Острый, как у лисы, нос Темура придавал ехидное выражение его узкому лицу. У него был зоб с добрую тыкву.

Время от времени он вступал в беседу с Кац Звамбая, и видно было, что они сходились во взглядах.

— Ааду, ааду, — поддакивал Темур гостю, возмущенно что-то рассказывавшему.

И опять, и опять: «Ааду, ааду!»

Я с интересом вслушивался в сванскую речь, в этот удивительно мужественный язык, так отличающийся от других языков картвельских племен.

Мы с Джокиа выходим посмотреть, как устроены лошади на ночь.

На дворе темно, неистовствует ветер. Шумят сосны, точно морские волны в прибой. Воют овчарки. Женщины с засученными рукавами гремят подойниками.

Двое молодых парней с кинжалами вносят в сени зарезанного барана. В гостиную загнали скот; коров и быков разместили по стойлам, расположенным полукругом вдоль стен.

Здесь предпочтение тоже отдавалось старшим, из первого стойла высунул голову вол-вожак с толстой шеей, с отвислым подбородком, с широкой губой. Он был похож на старого министра, вышедшего в отставку.

Вскоре к завыванию собак, громкому разговору мужчин и крикам ребятишек присоединились топот и мычанье животных, глядевших на нас из стойл. Старые волы меланхолично пережевывали жвачку.

Женщины зажгли еще несколько сосновых лучин; мятущееся пламя озарило подвешенные вдоль стен окорока, ляжки коров и коз, заготовленные на зиму. Почерневшие от копоти, они имели причудливый вид.

Сели за ужин. Женщины и молодые мужчины с заложенными за пояс полами чох разносили горячие кукурузные хлебца с запеченным сыром и баранье мясо.

Кора Махвш сел в резное кресло. Перед ним поставили треногий столик и подали ему баранью голову. Наполнив водкой чару старшего в роде и обратившись лицом к Востоку, он перекрестился и благословил трапезу.

Зажгли еще несколько лучин, и я с новым интересом стал разглядывать Кора Махвша. Неоспоримым, недосягаемым величием веяло от библейской бороды Кора Махвша и от всей его могучей фигуры. (На востоке немыслим вождь племени, рода или фамилии без такой величавой наружности.);

У глубоко одряхлевшего Махвша были удивительно выхоленные борода и усы, чуть пожелтевшие около рта. Украшенный серебряным чеканом кинжал его был. шириной в ладонь.

А пояс! Уж и не спрашивайте про пояс. Он весь усеян серебряными фигурками в виде морских ракушек. Сбоку висит пороховница. Чоха на Махвше мышиного цвета, и такого же цвета высокие сванские ноговицы.

Махвш изъяснялся на мегрельском языке лучше, чем на грузинском. Мне нравилось, что он то и дело вставлял в свою речь слово «джесмимо», что значит: «послушай». Это «джесмимо» очень оживляло его многословную, неторопливую речь.

Иногда Махвша одолевал кашель. Тогда он наклонял голову до самых колен, а потом рукавом чохи вытирал заслезившиеся глаза и опять принимался за свое «джесмимо».

Наконец наступила пора сна. Женщины вышли в соседнюю комнату. Я и Арзакан опять оказались рядом.

Чтобы помочь нам разуться, хозяева прислали Саура, самого младшего внука Махвша. Выяснилось, что Саур комсомолец и учится в Тбилиси.

Он беспрестанно улыбался, скаля свои ослепительно белые зубы. На длинной и гибкой, как у серны, шее висел револьверный шнур, на голове сванская шапка ястребиного цвета; на правой щеке виднелся шрам от кинжала.

Я и Арзакан не воспользовались его услугами, сказав, что разуваемся всегда сами.

С разгоревшимися глазами Саур вспоминал Тбилиси, майские праздники, газеты, книги, театры…

Мужчины уже лежали в постелях, разостланных вдоль стен. Лишь Кора Махвш и Тараш Эмхвари оставались у очага.

Тараш Эмхвари повествует стотридцатилетнему старцу, никогда не видевшему аробного колеса, о самолетах, о радио, о химии, о больших городах Европы.

Мужчины, лежащие вокруг нас вповалку, громко храпят. Вздыхают, сопят быки и коровы. Резкий запах скотины. Он всегда будит во мне какое-то первобытное чувство, чувство дикаря.

Самогонка из бузины вызвала у меня изжогу… Начинает одолевать хмель. Кружится голова. Подо мной разостланы турьи шкуры, турьими же шкурами я укрыт, и блохи свирепо набрасываются на меня. Так нахально прыгают они по моему телу, так бесцеремонно кусают, точно уже покинула меня душа и пришло мне время быть обглоданным всякой тварью.

Вскоре и Эмхвари оставил Кора Махвша, задремавшего в своем кресле.

Саур бросился помочь Тарашу разуться, но тот отказался и принялся сам стаскивать с себя присохшие к ногам сапоги.

Пыхтит Тараш Эмхвари, поплевывает на руки, капельки пота выступают у него на лбу.

Я думал, что Арзакан заснул. Вдруг слышу смех.

— И всегда так мучается, бедняга, перед тем как лечь спать. Впрочем, с тех пор как мы скрылись из Окуми, он разувался не более трех раз.

Не успел Тараш Эмхвари лечь, как тотчас же начал ворочаться: видно, и его не щадили блохи.

— Тебе ведь очень нравилась Сванетия Махвшев. Вот и наслаждайся романтизмом, если можешь — злорадствует Арзакан и яростно почесывается.

Саур обещает завтра переселить нас в башню, где, по его словам, нету блох.

Долго ворочался Тараш Эмхвари; наконец задремал. Ночь он спал тревожно, бредил Джамлетом Тарба и кричал, что не нужно проливать кровь.

Огонь в очаге потух. Горит лишь несколько лучин.

Лежу, воюю с блохами, не дождусь, когда рассветет. Только удалось задремать, как вдруг доносится крик Арзакана. Вскочив с постели, он схватился за маузер.

— Видите, видите? — бормочет он спросонок.

«Неужели его, как и Эмхвари, мучает пролитая кровь?» — изумился я и принялся его успокаивать.

— Змея, змея! Смотрите же, вон она, вон там, — шепчет Арзакан.

— Успокойтесь, какая змея! Вам просто померещилось, — говорю я.

— Нет, не померещилось. Я же не спал. Она проползла над нашими головами, потом свесилась вниз и упала вон там.

Я протираю глаза и, действительно, вижу: высоко подняв голову, змея скользит как раз в ту сторону, где недавно сидели в креслах Махвш и Тараш Эмхвари. Сейчас там спит Джокиа, положив голову на обрубок дерева.

Арзакан взвел курок маузера и уже собрался стрелять. Меня вдруг осенило.

— Стой! — воскликнул я. — Это же сванский Мезир! Вероятно, он почитается покровителем этого дома. Не стреляй, Арзакан! Убийство Мезира считается в сванской семье большим несчастьем. И, кроме того, ты неминуемо угодишь в Джокиа.

Тогда Арзакан решил поймать змею и задушить ее.

Он шагнул вперед, я за ним. Уговариваю, напоминаю, что мы гости и нам приличествует вести себя скромно.

Мы приблизились к очагу, ничего не видно. Я взял лучину. У очага с открытым ртом храпел Джокиа.

— Уж не залезла ли змея в глотку несчастному маклеру?

Наконец кое-как успокоились, снова легли.

Вскоре послышалось пение петухов. И как по сигналу, поднялся такой вой, визг и лай, будто на лапарианские башни наступал враг.

Лежу обессиленный, дремлю, и странное видение является мне в этом расслабленном состоянии.

В небо упирается вершина Ушбы цвета коршуна. Взметнулась вверх чудовищная гора, точно мечта обезумевшего бога.

На этой гигантской вершине, обратившись лицом на Запад, сидит Кора Махвш из рода Лапариани. Держа в руке чару, полную бузинной водки, он изрыгает проклятия. Он делает это с тем же усердием, с каким незадолго перед тем, обратившись на Восток, благословлял нас.

У ног Махвша присел на корточки его старший сын Темур. Он гримасничает, как Мефистофель. И слышится мне его гнусавое, непонятное:

«Ааду, ааду, ааду…»

ВОЖАК СТАДА

Увязавшись за своими спутниками, я почти позабыл о моих собственных планах, главнейшим из которых было записать сказания о сванском Прометее со слов стариков.

Я считал, что лучше всего это удалось бы сделать во время охоты на туров.

И правда: сидишь целую неделю в засаде, по утрам и по вечерам высматриваешь в бинокль турье стадо, а язык и фантазия у тебя свободны.

Разведешь ночью огонь, приятный запах елового хвороста наполнит пещеру. Рассядутся, поджав под себя ноги, старые охотники и начнут повествовать всякие были и небылицы. Вот самое подходящее время, чтобы рассказчик мифов выложил перед вами все сокровища своей памяти.

Но, помимо этой задачи, я с давних пор лелеял мечту убить сванского тура.

Кора Махвш отнесся к моему желанию сочувственно и приказал Темуру взять с собой старшего сына — рябого Тенгиза и кривобокого, но все еще проворного молодца Османа.

За отцом и братьями увязался и Саур. Однако Кора Махвш решительно восстал против этого.

Весь обратившись в слух, я пытался понять, почему старик не хочет отпустить с нами внука.

Тенгиз объяснил мне по-грузински, что если мы возьмем Саура, это принесет нам неудачу, так как Саур во время охоты не выполняет табу.

А Саур, как ребенок, умолял меня упросить Махвша отпустить его с нами. Кое-как мне удалось уговорить старца.

— Ладно, ладно, — сказал наконец Махвш. — Но если вы не убьете тура, пеняйте на себя.

Кац Звамбая тоже выразил готовность уважить меня и принять участие в охоте. А за ним и Арзакан, и Эмхвари.

Известно, с какой тщательностью готовятся сваны к охоте на туров. В течение двух недель они избегают близости женщины. Прошли две недели, и началась выпечка баранок и кукурузных лепешек.

Руководить нами должен Темур; моя горная обувь, короткие рейтузы и гетры вызвали с его стороны град насмешек.

И тогда мы порешили: всем обуться в сванские лапти и одеться в серые чохи, а поверх натянуть турьи овчины. Кора Махвш собственноручно вырезал для нас лапти из телячьей кожи, а Темур и Тенгиз шили их. Мать Темура, Гурандухт, печет нам хачапури. Саур возится с кошками для ходьбы по льду. Осман приводит в порядок альпенштоки,

Все сборы уже закончены, но никто и не заикается о выступлении. Утром Темур, сидя на пне и попыхивая чубуком, посматривает на небо, задернутое тучами.

— Джесмимо, Темур, когда же мы отправимся? — спрашиваю я его.

Он отвечает, что у соседа траур по жене, и показывает пальцами: через три дня исполнится месяц, тогда можно выступать.

Прошло три дня.

А Темур по-прежнему восседает на пне. Спрашиваю, скоро ли?

Качает головой: «Не знаю, когда пойдем».

Саур отзывает меня в сторону.

— Опять какая-нибудь примета мешает, — шепчет он. — Давайте отправимся одни, вполне достаточно вам меня и Арзакана. С этими стариками идти — хлопотное дело.

Прошла еще одна неделя. Поднявшийся ветер согнал с гор тяжелые облака и, свистя и завывая, понесся по лощине. Я уже начинаю опасаться, что закроются дороги, и подумываю о возвращении в Тбилиси.

Целыми днями сидим в башне Махвша, глядим на горы. Иногда выскользнем из дому; Арзакан и Тараш стреляют в цель, соревнуясь со сванами в стрельбе по мишени. А то соберемся в гостиной и проводим время за водкой.

Сванские девушки играют нам на чонгури.

Дурные сны вызывает у меня бузинная водка — дурные сны и кошмары.

— Похоже, что завтра выступим, — шепчет мне ночью Саур, — Джокиа уехал. Отец не хотел идти вместе с рыжим Джокиа, а то он готов был выступить хоть сегодня утром. Только смотрите, никому не проговоритесь, не то все опять провалится.

Так он поучает меня.

Уткнувшись лицом в турьи шкуры, я молчу, но мне не спится. (Так всегда со мной перед охотой.)

Было за полночь, когда поднялся Темур. Долго молился он, опустившись на колени перед своей постелью. Как только кончилась молитва, мы все разом поднялись.

По приказанию Темура уложили в кожаные сумки водку, восковые свечи, хачапури. В башне никого, кроме нас, не было, но все же Темур отдавал распоряжения шепотом.

А вот и сванское табу: каждого из нас Темур переименовал. Сам назвался птицей Напооли, я должен был именоваться Волком, Арзакан — Туром, Эмхвари почему-то — Рыбой, Кац Звамбая — Медведем, Саур — Козулей и так далее. Ружье он называл Тархан-метальщик.

Одним махом сбежали мы по ступенькам башни вслед за Темуром и скрылись из села, не встревожив ни одной живой души.

Крадемся по тропинкам, лесам, полянкам. Кончилась полоса сосен, началась альпийская зона, царство горных растений. На голых скалах сидят орлы и коршуны. Заслышав шум наших шагов, они лениво поднимаются и описывают в небе круги. Тихо. Природа замолкла. Вот, наконец, показалась двуглавая вершина Ушбы.

Направо и налево в темно-синем тумане дремлют хрустальные пирамиды Кавкасиони. Медленно, совсем незаметно усиливается свет, потом все быстрее и быстрее. Наконец мечи солнца прорвали завесу туч, и потоки ослепительного света залили хрустальные дворцы.

Приближаемся к облакам. Слышно то кудахтанье горных курочек из зарослей кустарника, то клекот ястребов, парящих в тучах.

Прицепив к ногам кошки и взяв в руки альпенштоки, мы начинаем взбираться по головокружительным тропинкам.

Чем дальше, тем суровее становится Темур. Перешептывание и зубоскальство Арзакана и Саура раздражают его.

В особенности возмущает его то, что они забывают и путают вымышленные имена, которыми он их окрестил.

Мне не раз говорили, что я похож на волка, поэтому я легко освоился со своим охотничьим именем.

Кац Звамбая, следовавший по пятам за Темуром, время от времени останавливался и, отчитав как следует Арзакана, снова карабкался по тропинке.

Я не знаю, что нашептывает Саур на ухо Арзакану, но даже перед лицом этих бездн они не могут сдержать смех. Беседуют с таким увлечением, как будто составляют планы усиления комсомольской работы в этом горном районе.

Я и Эмхвари никак не можем освоиться со сванскими лаптями. Да и легко ли ногам, привыкшим к асфальту больших городов, двигаться по этим адским кручам?

Тарашу достались лапти слишком большие, а мои, слишком узки; то нога подвернется у одного из нас, то тесьма развяжется на кошках.

К середине дня показалась, наконец, долгожданная «Пещера великанов».

С высоты 3.560 метров над уровнем моря смотрит она в бездонную пропасть и, действительно, больше похожа на стойбище великанов, чем на приют для охотников.

Темур вскарабкался на камень, зажег свечу, взял в одну руку три лепешки, в другую — чару водки и, повернувшись лицом к Востоку, начал молиться:

«Боже, дающий нам дичь, осчастливь нас своей милостью, пошли нам удачу!»

Кац Звамбая, Осман, Тенгиз и даже Саур последовали его примеру: развязав свои кожаные сумки, вынули свечи, хлеб и водку и совершили жертвоприношение Дали. Я заметил, что Саур ухмылялся и несколько раз лукаво подмигнул Арзакану.

Еще до конца нашего завтрака тучи обложили небо и начал моросить дождь.

Пришлось укрыться в «Пещере великанов». Вход в нее настолько узок, что двум человекам сразу не войти. А внутри закоптелые стены достигали почти десяти метров в вышину.

С незапямятных времен существует эта пещера. Кто знает, вулканического она происхождения или первобытный человек ухитрился вынуть такие громадные глыбы известняка? По трем сторонам пещеры устроены бойницы. Мы смотрим через них на железные источники, бьющие на дне пропастей.

Целую неделю ждали мы, чтобы установилась погода. Темур, насупясь, выводил на золе пальцем какие-то фигуры. Попыхивал чубуком, плевался, грубо ругал Саура. Или начинал проклинать Джокиа.

Главным виновником наших неудач он считал именно его — рыжего Джокиа. Порою же немилость богини Дали он объяснял тем, что Саур и Арзакан нарушили табу. (И верно: Арзакан и Саур трижды согрешили, назвав Напооли — Темуром, а Тархана — ружьем.)

Дождь лил непрерывно. Тучи и туманы заполнили вселенную, и по временам нам казалось, что мы плаваем по облачному морю.

На третий день небо прояснилось, но к вечеру снова опустился туман, да такой густой, что на расстоянии ружейного выстрела нельзя было заметить человека.

В этот вечер трое из нас отправились на охоту за дикими курами. Каждому удалось подстрелить по три курочки.

С тихим пением возвращались мы в пещеру. По дороге Эмхвари куда-то запропастился. Смотрим, в густом тумане движется какой-то силуэт.

Я взвел курок и окликнул незнакомца.

Оказалось — лось; он крался бесшумно, как тень. В тумане ни мы, ни он не распознавали друг друга. Разбередив наши сердца, он снова исчез во мгле.

Дожди кончились. Поднялся ветер, гоня снежную порошу.

Чуть свет бросаемся к бойницам, смотрим в бинокли и видим: на головокружительно высоких стремнинах мелькают силуэты турьих стад; мелькают и исчезают. А иногда далеко-далеко, на круче ледника, покажется тур.

Подогнув под себя задние ноги и вытянув передние, он несется к бездне, скользя, точно на лыжах. Или подпрыгнет кверху самец-тур, ударится рогами о голые утесы и бросится в темную пасть бездонной пропасти.

На рассвете доносится трепыханье горной индейки, свист туров, и вслед за этим — грохот обвалов.

Вскоре запасы хлеба, воды и соли у нас иссякли.

Рано утром вылезаем из нашей берлоги, делаем около сотни шагов; отсюда рукой подать до низких, голых скал. На острых камнях расселись горные индейки, точно воронье на церковной ограде. Мы стреляем, сбиваем добрый десяток птиц, уносим в пещеру, и целый день потрескивает их мясо над пылающим очагом.

Вместо воды глотаем лед и пробавляемся непосоленным жарким.

Рано укладываются охотники спать. А я и Эмхвари, приученные городской жизнью к бессоннице, ворочаемся всю ночь. И силится наша мечта приставить лестницу к небу…

Не успеет Тараш задремать, как его начинают мучить кошмары. Повторяет во сне имя Джамлета Тарба, вскакивает в ярости, хватается за ружье.

Однажды ночью он сцепился с Арзаканом. Опять началось с разговора о бездорожье Сванетии, о ее отсталости. Все, кроме нас, спали. Вдруг они перешли с грузинского языка на абхазский и бросились друг на друга.

Я вскочил и кое-как их разнял.

Едва уснул Арзакан, как Тараш рассорился со мной. Вообще в последнее время он стал невыносим.

На другой день, когда я решил уже вернуться в Тбилиси, погода вдруг прояснилась. Из облачной пучины высвободились вершины исполинских ледников, прекрасные точно на заре мироздания. Глаз не мог отъединить их от ослепительно сверкающих облаков.

Казалось, и горы и облака вот-вот поднимутся и растают в эфире. И, как назло, в это утро не появился ни один тур! Долго шарили мы биноклями по горным тропинкам и железным источникам.

Темур рассердился, приказал выйти из «Пещеры великанов» и начать охоту на соседних ледниках.

Нам предстояло ползать по этим безднам на авось. Темур уверял, что знает место, где можно набрести на стадо туров, спускающихся вниз, к пастбищу.

— Если, — говорил он, — мы успеем застигнуть их там, то и все стадо истребим, и вожака захватим.

Об одном просил Темур: не стрелять в вожака, пока не покажется все стадо. Иначе нам придется возвратиться ни с чем.

Мы поклялись, что не будем стрелять в вожака.

И самую горячую клятву дал Тараш Эмхвари.

Темур перекрестился, и мы осторожно двинулись по тропе, ведущей вниз по склону.

Так шли мы в течение нескольких часов. Я и Эмхвари то и дело отставали. У меня неожиданно сломался альпеншток, и если б на помощь не подоспел Саур, я бы погиб.

У Эмхвари поскользнулись кошки, но его спас Арзакан, стремительно бросившийся к нему.

Тогда Темур остановился и начал ворчать, что лучше нам двоим возвратиться в пещеру и дождаться там их возвращения. Однако мы не послушались. После стольких треволнений и трудностей мысль убить тура превратилась в такую страстную мечту, что каждый из нас готов был, не задумываясь, пожертвовать собой.

Наступила ночь. Пришлось заночевать на леднике.

На другой день до полудня шли по ущельям. С веселым журчаньем несутся с ледников пенящиеся ручейки. Опять двигаемся по тропам, вьющимся вверх. Мы почти поднялись на высоту виднеющихся вдали ледников. Глазам больно от ослепительно сверкающих снежных полей. Но вот заалел восток, и точно розовой водой окропило ледяные шлемы.

Темур выбился из сил. Все чаще ворчит наш вожак, то и дело кричит на Саура. Кац Звамбая тоже по всякому поводу огрызается на Арзакана. Из-за всякого пустяка старики начинают ругаться: молодежь никак не мирится с неумолимой строгостью и осторожностью бывалых охотников.

Вышли на обширное плоскогорье, сплошь загроможденное камнями вулканического происхождения. Пропали даже охотничьи тропы, снегом замело всякий человеческий след. Над нами утесы, развороченные, раскроенные извержениями вулканов. Стремнины изуродованы движением лавин. Не видно больше ни орлов, ни горных кобчиков. Изредка в расщелинах скал прячется поблекший альпийский мох.

Прошли плато. Недалеко от обвалившегося утеса находим огромную, гладкую, как стол, каменную плиту, а на ней белые камешки, будто кем-то забытые.

Отбросив в сторону альпеншток и стянув с себя кожаную сумку, Темур сел и три раза подряд кинул камешки в воздух. Осман и Тенгиз подсели к нему и тоже, словно дети, стали играть этими круглыми, белыми гальками. Темур то недовольно морщится, то радостно гогочет, бормоча по-свански что-то непонятное. А мы, опершись на альпенштоки, удивленно глядим на эту ребяческую игру.

Подошедший к нам Саур объяснил, что это гаданье: при помощи камешков охотники пытаются разгадать неведомые намерения богини охоты.

Но вот Темур встал, взял свою сумку, альпеншток и, обернувшись к нам с просветленным лицом, подал знак трогаться.

Видно, у него появилась уверенность, что Дали гонит стада туров навстречу нам.

— А ну, перестаньте курить и держите ружье наготове, — приказывает Темур.

Еще пройти две горы — и тогда Темур и Осман рассчитывают встретить турье стадо.

Саур прибавил шагу. Даже у него переменилось настроение. Мы вызнали: он страстно мечтает поймать козулю, совсем маленькую, еще без рогов. Вырастит Саур козулю-тура и весной повезет в Тбилиси.

Арзакана, который идет рядом с юношей, смешит эта ребяческая затея, он усмехается.

— Фотри-фотри, — тихо говорит Саур и смотрит на нас разгоревшимися глазами. В этих прекрасных, цвета меда, глазах играет луч солнца; изумительно сверкают его белые, как снег, зубы.

— Фотри-фотри, — повторяет Саур, продолжая взбираться по тропинке.

Мне очень нравится это слово «фотри» — козуля. Хочется повторить его громко, но боюсь нарушить табу. Рядом со мной идет Осман, он непременно донесет Темуру. Конечно, гость — от бога, но на охоте наш вожак не станет церемониться и с гостем.

«Фотри-фотри» — играет во мне это слово, хоть и не верится, что кому-нибудь из нас может выпасть этакое счастье.

Оглядываюсь назад. Эмхвари куда-то пропал. Всю дорогу он был не в духе, шел молча, угрюмо сжав брови, не снимая с плеча ружья. Он успел перессориться почти со всеми, кроме Кац Звамбая и Темура.

Обошли гору. Темур, Осман и Тенгиз далеко впереди. Не видно нигде ни Кац Звамбая, ни Арзакана. Вдруг послышался свист. Я затаил дыхание. Опять свист, опять, потом снова мертвая тишина, немое безмолвие ледников.

— Стадо идет, стадо!.. — шепчет Саур и припадает за огромным камнем. Не видно ни Темура, ни Тенгиза и Османа. Кац и Арзакан должны зайти справа. Но где они? Отступив шага на три и прислонившись к скале, я огляделся…

На высоченной скале стоял огромный тур. Он стоял гордо — око стада, словно прирос к стремнине, и, недоступный, с высокой выгнутой шеей, спокойно обозревал окрестность. Ни один скульптор еще не ставил на пьедестал изваяния более прекрасного, чем он!

Прицеливаюсь. Сердце готово выскочить из груди. Слышу, как бьется в моих жилах кровь. Вот-вот покажется стадо на тропинке, ведущей к роднику.

Только мелькнула у меня эта мысль, как с противоположной стороны грянул выстрел. Казалось, рухнули все каменные громады. Стадо шарахнулось и с храпом, свистом, ревом устремилось обратно к ледникам.

Слева, на высоком утесе, рассеялся дым. По ту стону ущелья, занесенного снегом, стоял Тараш Эмхвари и смотрел в ствол своего ружья.

Кровь ударила мне в голову. Я вскинул ружье и нажал курок. Эмхвари оторвался от скалы и покатился вниз.

Я отшатнулся, но меня потянуло заглянуть в бездну.

Тараша не было видно, бездна поглотила его.

Я посмотрел вправо: далеко-далеко от меня Саур и Темур бежали к тому месту, где упал подбитый тур. Став на колени в снегу, Темур перекрестился и поцеловал в морду вожака стада.

Я был уверен, что Саур не видел падения Тараша в пропасть.

Подтянув ремни на кошках, я спустился вниз по откосу. Не переводя духа, перевалил через гору. И лишь здесь, когда я почувствовал себя в одиночестве, отчаяние охватило меня: я совершил преступление в непростительной запальчивости.

И вот теперь, очутившись лицом к лицу с величественной природой, я содрогнулся. Бегу что есть сил, бегу и оглядываюсь.

Остановился. Посмотрел на север. Безмятежно спало царство вечных льдов. Расцвеченное золотом небо улыбалось белым пирамидам, кутавшимся в сумрак.

Гляжу на горы, и ничтожной пылинкой кажусь себе и я сам, и моя печаль перед лицом этого недосягаемого величия.

На третий день, одолев зунтарские скалы и опередив сильнейшую пургу, я спустился в Джвари. Утром выпал небывалый снег, на несколько месяцев закрывший дорогу в Верхнюю Сванетию. Не всякий даже опытный горный ходок рискнул бы продвигаться в эту пору по сванским тропам.

Джокиа, как я позже узнал, всю зиму бродил между Местиа и Джвари; посылки, деньги, письма и даже соль переносил этот дьявол.

Весной 1932 года я встретил его в Зугдиди; он продал мне несколько писем.

Но имей немного терпенья, дорогой читатель. В следующих же главах я познакомлю тебя с их содержанием.

«DICEBAMUS HESTERNA DIE»

Во времена испанской инквизиции один «подозрительный» был схвачен в то время, когда он произносил с кафедры речь.

В продолжение пяти лет палачи держали его в застенке. И едва он оказался на свободе, как тотчас же отправился в университет и, взойдя на ту же кафедру, обратился к студентам со словами: «Dicebamus hesterna die», то есть:

«Прошлый раз мы говорили…»

Так и я. После пятинедельных злоключений я с трудом добрался до Тбилиси, и вот продолжаю мое повествование.

Прошел сентябрь, уже и октябрь на исходе, а в Окуми никто не знал, какая судьба постигла моих героев. Снежному кому подобен пущенный в народе слух, снежному кому, который, сорвавшись с вершины, — не больше кулака, а когда докатится до низу, то вырастает в целую гору.

Мимолетного столкновения, происшедшего в лесах Сванетии, оказалось достаточно, чтобы бездельники пустили молву, будто Кац Звамбая, Арзакан и Эмхвари убиты в лесу. И во второй раз надела Дзабули траур но Арзакану.

Не долго оплакивала Майя своего сына. Простудившись, слегла в постель и уже не встала.

А Хатуна? Каждый день, едва угонят Келеш и Джаму свиней на пастбище, Хатуна достает что-нибудь из вещей, принадлежавших мужу, сыну и воспитаннику: башлык Арзакана, чоху Кац Звамбая, старый костюм Тараша Эмхвари, уносит их в орешник и начинает причитать по без вести пропавшим.

«Твалуа» — так называется в Абхазии и Мегрелии оплакивание умерших, от слова «твали» (глаза). Очевидно, потому, что погруженная в транс плакальщица ведет беседу с отошедшими в небытие, как если бы они сидели перед ней и могли ее слышать.

Распустив волосы, женщина раскладывает перед собой вещи умершего и громко взывает к его душе.

Она беседует с ним сначала без слез; восхваляет его добродетели, нежное сердце, отзывчивость, кротко жалуясь на то, что он так безвременно покинул этот мир.

И возглас «О-ва-вай!» рефреном сопровождает эту речь.

С новым возгласом «О-ва-вай» она меняет тему: укоряет покойника за то, что он оказался столь бессердечным и оставил своих домашних беззащитными сиротами.

Потом, уже вконец расстроившись от собственных причитаний, женщина запускает пальцы в распущенные волосы, рвет их, царапает себе лицо и с переполненным горечью сердцем дает полную волю слезам.

— О-ва-вайI — вскрикивает она. — Если встретится тебе на том свете такой-то и такой-то усопший, так же безвременно отошедший из этой жизни, поведай ему, какой несчастной, беспризорной сиротой осталась я! О-ва-вай, дай знать несчастной, горемычной душе, как горестна моя жизнь здесь на земле. Слезы — удел мой и днем и ночью. Солнце без тебя потускнело, зелень лугов не улыбается мне в этой горестной жизни, и не согревает мне сердце появление дня.

Так вот сидела Хатуна, причитая и оплакивая мужа, сына и воспитанника.

Хатуна никогда не называла по имени своего мужа, Кац Звамбая. «Он», «тот человек», «батоно», «шуригэ» — так изъяснялась она, говоря о нем.

— Шуригэ! — говорит она, мысленно обращаясь к Кац Звамбая. — Хозяйство твое — некогда полная чаша — пошло прахом. Засуха иссушила виноградные лозы, что вьются по чинаре. Через твои межи и плетни переступили Малазониа, Макацариа и Тарба.

Где же ты? Пора тебе опоясаться кинжалом, взять в руки ружье и выйти на защиту своей собственности!

О-ва-вай, трудно приходится твоему Келешу в сиротстве, ох, трудно! В его юные годы не под силу ему справляться одному с хозяйством, смотри, как он натрудил себе руки!

И Джаму тоже тяжело живется, он ждет не дождется, когда вернется домой отец. О-ва-вай, мы даже не решаемся сказать Джаму, что нет уж тебя больше в живых, и вот день и ночь глядит он на ворота. Не спится ему по ночам в непогоду.

Чуть ветер зашумит веткой чинары, Джаму все кажется, что это скачет домой его отец…

О-ва-вай, батоно, когда Арзакан был тут, ты очень притеснял его, бранил, не жалел для него обидных слов… Не тужи о нас, — мне хоть бы и не жить вовсе, — только присмотри за моим Арзаканом! А сирот наших, любимых тобою Келеша и Джаму, я уж как-нибудь воспитаю…

— О-ва-вай! — надрывается Хатуна, обращаясь к Арзакану, к бессердечному своему сыну. — Не жалел ты свою мать, о нан! Ты тиран материнского сердца. Ты омрачил дни моей жизни, ты — ненаглядный мой! Непокорным сыном был ты для старика отца при жизни. Хоть в твоей небесной жизни не серди отца, слушайся старика, сыночек!

На твоем коне теперь гарцует Аренба Арлан, чтоб ему свернуть себе шею! Святой Георгий и архангел Гавриил свернут-таки шею Аренба Арлану!

Да истребит господь бог весь род Тарба, твоих погубителей!

Пусть пойдет ко дну их корабль на море, а на суше да падет конь под скачущим всадником из рода Тарба!.. Да провалится мост, на который они ступят, и у самой рукоятки да переломится их сабля в бою! Господь бог и святой Георгий Илорский да сотрут с лица земли весь род Тарба! Да истребят бог и святой Георгий Илорский все отродье, рожденное женами Тарба, как взбешенный по весне Ингур смывает муравейники со своих берегов…

Так причитает Хатуна, все повышая голос, и царапает свою грудь, вскормившую Арзакана.

— Box, нан! — взывает она к Арзакану. — Тебе, неблагодарному, принесла в жертву свою жизнь Дзабули. Оба брата ее погибли от пеллагры. И вот заперла она старую избушку своего отца, потушила огонь в очаге родного дома и пришла ко мне, как подспорье моей старости, твоя Дзабули.

Оплакивая тебя, объявила себя твоей вдовой. Если упомянуть при ней о тебе, она побледнеет, затрясется, бедняжка! Целует ручку мотыги, которой касалась твоя рука. Нагайку ли твою увидит, — не может сдержать себя девушка, плачет горько; седло твое кладет себе под изголовье, а твой кинжал и шашку бережет как зеницу ока и отраду сердца.

— Box, нан! — продолжает Хатуна, все еще обращаясь к Арзакану. — Хорошенько береги на небесах моего воспитанника. Ведь он вскормлен той же грудью, что и ты. Помните, как бегали вы босиком, малышами, как играли в этом орешнике, как закидывали удочки вой с того мостика, вместе пасли лошадей на лугу у мельницы?

Ближе родного брата был для тебя Тараш, плечом к плечу стоял он рядом с тобой и в нужде, и в беде. Ведь из-за тебя бросился он на проклятого Джамлета Тарба и не пожалел своей жизни.

— Box. нан! — причитает Хатуна. Теперь она обращается к духу Тараша Эмхвари, превозносит его рыцарство и самоотверженность.

— Ты не был похож на тех кичливых дворянчиков, которые, выросши, отворачиваются от своей кормилицы и от своего воспитателя, — говорит Хатуна и восхваляет образованность, благородство, простоту и бескорыстие своего питомца.

— Box, нан! — плачет она, царапая себе лицо, — И ты, сынок, оказался бессердечным, безжалостным, бросил в несчастье свою одинокую, обездоленную мать. Печаль по тебе свела твою мать в могилу. Что же мне теперь остается делать, мне, несчастной твоей кормилице?

На тебя была моя надежда, на тебя — ровесника моего сына, желанный мой, ненаглядный! Почему не я сошла в темную могилу вместо тебя и Арзакана? Почему не я умерла вместо того человека? Не лучше ли, было бы, если бы вы трое оделись в траур по мне одной, сынок?

Лишь в октябре прекратились дожди, зарядившие в конце сентября. Потому так поздно приступили к сбору кукурузы. Вдобавок ко всему кулаки забросили свои поля.

Аренба Арлан обязал все население сдать кукурузу и без разбора загнал все кулачье в колхозы. Обозленные кулаки увиливали от работ, и потому-то, когда пошли дожди, несобранный урожай стал гнить на корню. Никогда не видели такой сытной осени вороны, барсуки, медведи и белки. Просо и гоми склевали воробьи. Полчища крыс ринулись на нивы.

Хатуна и Дзабули наработали шестьдесят трудодней в колхозе, организованном Арзаканом, и получили около десяти пудов кукурузы, три пуда лобио и пудов пять проса.

С сокрушенным сердцем глядела Хатуна на работавшую наравне с мужчинами Дзабули. По мнению Хатуны, на полевых работах женщина может только собирать кукурузу, лобио, чистить початки, веять просо. Все прочее так же не подобает женщине, как резать или холостить скотину. Но теперь времена уже не те.

Хатуна с огорчением приглядывалась к новым порядкам.

В присутствии «свекрови» Дзабули стеснялась мотыжить или копать землю, а на колхозных полях не отставала от мужчин.

Пришло время сушить просо. Хатуна хорошо знала, как это нужно делать, но предрассудки мешали ей взяться за подобную работу.

И вот, чтобы помочь им, к ним зачастил в дом ее крестник Куджи Гвахария.

Да крестник ли только? Мать Куджи умерла от родов, и мальчик был воспитан крестной. Хатуна еще не потеряла веры в «благость миропомазания» и считала, что миро не менее сильно, чем кровное родство.

Сидя на балконе, Дзабули чинила старые мешки для зерна, как вдруг послышался лай собак. Подняла голову: перед ней, словно тень, вырос Куджи Гвахария, подкравшийся бесшумно. Всегда вежливый, сегодня он из робости не решился произнести приветствие. И когда Дзабули, взглянув на него, увидела его большие, печальные глаза, Куджи покраснел и, поперхнувшись, пробормотал:

— Это я…

Краска залила лицо Дзабули: так взволновал ее голос мужчины.

От запаха табака Дзабули бросает в дрожь. Нет, не запах табака, а то другое, что исходит от мужчин, — странный, необъяснимый, дурманящий запах. Этот запах хранит ручка нагана Арзакана, рукоятка его кинжала, его нагайка, седло, азиатские сапоги и одежда. Часто, положив вещи Арзакана под свое изголовье, она покрывает их поцелуями и плачет безутешно, молит, чтобы хоть во сне явился ей Арзакан, хоть бы во сне приласкал ее.

Куджи не нравится ей. За последнее время, встречаясь с ним, она замечает, как вспыхивает и загорается Куджи и каким прерывистым, хриплым становится у него голос. Мольба слышится девушке в этом голосе. А Дзабули терпеть не может беспомощных, робких мужчин, которые при виде женщины теряются и краснеют, как девчонка.

Куджи Гвахария, что говорить, был именно таким.

Он всегда задумчив, где-то витает мыслями, неловок с девушками.

Недаром девушки-колхозницы даже песню про него сложили.

А в песне пелось:

Чего краснеешь и бежишь, трусишка ты, баба!

Если не найду себе жениха, то похищу Куджи.

Таким именно показался он сейчас Дзабули. И все же она покраснела.

Лай собак прервал причитания Хатуны.

— Ты, наверное, пришел помочь нам сушить просо, нан? Но ведь это делается вечером, сначала пообедаем, — говорит Хатуна Куджи.

— Знаю, крестная, что просо сушат под вечер. Но ведь ты сказала мне вчера, что борова надо зарезать к поминальному дню.

Хатуна и Куджи погнались за свиньей.

— Нтц, нтц, нтц!.. — кличет Хатуна.

Вот они поймали скотину, и Дзабули видит, как ухватил огромного борова Куджи, за минуту перед тем такой мягкий и робкий, с какой силой бросил он его наземь и придавил коленом.

Вопль животного бросает Дзабули в дрожь.

И она удивляется, как мог взяться за такое дело кроткий Куджи.

Пока пообедали, стемнело. Дзабули заладила: нечего утруждать Куджи, она и Хатуна сами управятся с просушкой проса.

Хатуна возражала ей, говоря:

— Не в нашем ли доме научился Куджи просушивать просо? Конечно, мы справимся. Но где слыхано, чтоб этим делом занимались женщины? Надо просо поднять в кукурузник, разложить на плетеных настилах; потом надо развести медленный огонь и окуривать зерно дымом. Если огонь разведет не мужчина, а женщина, — никогда не получить столько дыма, сколько нужно.

Слушая ее, Дзабули посмеивается в душе, но молчит.

Куджи сидит у огня, понурив голову. Время от времени кинет украдкой взгляд в сторону Дзабули, скользнет им по ее высокой груди и снова уставится на игру пламени в очаге.

Два года назад, потеряв брата, Куджи в знак траура перестал бриться, и теперь густая черная борода покрывает ему грудь.

Уже стемнело, когда Куджи натаскал в корзинах проса в кукурузник. Хатуна и Дзабули принесли сырые дрова. Уложив поленья в два ряда, Куджи зажег их, затем притащил зеленые ветки и переложил ими колосья проса на настилах.

Огонь разгорается, дым окутывает плетеные настилы. Куджи то и дело подымается в кукурузник, проверяет, хорошо ли лежат ветки, потом снова спускается и садится против Дзабули.

Уже далеко за полночь. Дзабули видит, что Хатуна вся как-то подобралась, съежилась и, протянув ладони к огню, зябко согревает их.

— Не знобит ли тебя, нан? — спрашивает Дзабули и берет Хатуну за руку. Совсем закоченели руки у бедной старушки. На лбу выступил холодный пот.

Дзабули помогла ей подняться, уложила ее на кухне.

Когда вернулась на место, Куджи, погруженный в думы, по-прежнему сидел у очага.

Потом он встал, приставил лесенку к кукурузнику, поднялся туда и очень долго не возвращался назад.

Прокричал петух. Издалека отозвался другой, потом третий. Некоторое время было тихо, и вдруг сразу запели, зашумели все петухи на селе, раздирая нависший над землей мрак.

Дзабули сидит, уставившись глазами на разгорающиеся языки огня. Жалобно пищат сырые головешки вяза, пена выступает на горящем дереве, точно плачет оно слезами. Подперев голову, Дзабули смотрит на огонь. И не знает сама, отчего плачет: от дыма или от тоски… Пищат сырые дрова, как душа грешника, попавшая в геенну огненную.

Дружно кричат петухи, того и гляди обратят ночь в бегство.

Дрема одолевает Дзабули. У самых ресниц трепещут нежные крылья сна. Вот загалдели соседские собаки; овчарки Хатуны ввязались в общий гвалт, и поднялся такой шум, лай и визг, как в ту роковую ночь, когда Тарба напали на дом Звамбая. Дзабули смотрит на пылающее пламя, и явственно встают перед ней зловещие фигуры двух братьев Тарба, кривой нос Джамлета и черная папаха того, который вязал ей руки, — черная как рок.

Потом в ее воображении мелькает дорогое лицо Арзакана.

Вот вбегает Тараш Эмхвари, кидается на врагов, и видит Дзабули рассеченную грудь Джамлета Тарба и окровавленные внутренности его брата, которому Кац вспорол живот.

Потом что-то черное и странное заволокло глаза Дзабули. Обессиленная, она поникла головой и погрузилась в сон…

Снится ей, что Арзакан одолел всех своих врагов, вернулся домой. Он вооружен с головы до ног, на его поясе висит змееобразный кинжал, на голове — черная папаха Тарба, такая мохнатая, что пряди ее ниспадают ему па грудь. Страшно лицо Арзакана; огромные, как кабаньи клыки, зубы торчат у него изо рта. Он сверкает глазами, налитыми кровью.

«Разве были у Арзакана такие длинные волосы или кабаньи клыки?» — мучается во сне Дзабули и плачет…

Арзакан внес вязанку дров, бросил около очага. И видит Дзабули — не дрова это вовсе, а двадцать высохших рук, отрубленных у Тарба.

Одну за другой берет Арзакан эти черные руки и подбрасывает их в огонь. «Так лучше разгорится, — говорит он, — просо для просушки требует много дыму».

Потом Арзакан приблизился к Дзабули, поцелонал ее в губы крепко, крепко, как в тот раз, в Зугдиди. Железными руками обнял ее стан, и Дзабули, одурманенная запахом табака и мужского тела, отдалась блаженству.

Старая дворняжка Мура, заприметившая, как Куджи Гвахария уносит в кукурузник дрова, присела неподалеку и скулит; печально воет старая собака, нет у неё уже сил кинуться на чужого человека, вцепиться в него.

Вой Муры разбудил Дзабули. Видит — Куджи целует ее, Куджи обнимает ее.

— Что ты делаешь! — вскричала Дзабули и отбросила от себя обезумевшего от страсти парня.

Тот оробел, смутился. Но вдруг расширились его зрачки, и, — прощай кроткий взгляд и смирение Куджи!» Распалился Куджи.

— Пойми, я сгораю! — бормочет он.

Схватив обнаженные руки Дзабули, он привлек к себе трепетавшую девушку и стиснул с такой силой, что У нее захватило дыхание. Тогда, вырвав свою правую руку, она, вне себя от ярости, ударила его с размаху по лицу.

Башлык слетел с Куджи. С непокрытой головой он бросился в орешник и исчез во мраке.

ЧЕРНЫЕ ГОЛУБИ

Осень в этом году была такая печальная, какой Тамар не видела за всю свою жизнь.

Медленно тянулись и угасали дни в шервашидзевской усадьбе. По ночам Тамар долго не засыпала. Даже самый легкий шорох, доносившийся из посеребренного инеем сада, тревожил ее слух.

Вот упал на землю орех, сорвалось яблоко возле самого окна, вот прошуршал в сухих листьях еж.

Потом природа затаивала дыханье, и чутко дремавшей Тамар было слышно, как оголенные ветки яблонь роняют последние листья.

Рано утром Тамар раскрыла окно, окинула взглядом опустошенный, как ее сердце, сад. Грустно шептались увядшие листья под легким ветерком; акации стряхивали с себя блестки золотых одежд.

Непроизвольно, словно лунатик, сошла Тамар по лестнице. Лукайя и Даша сидели под сливой, держа над огнем освежеванного поросенка.

Тамар вспомнила, что Херипс ждет сегодня гостей.

После того как Тараш пропал без вести, Тамар избегала посторонних. Уже месяц как она старалась не показываться в городе, издали обходила знакомых.

Особенно боялась она любопытных женских глаз, от которых не укрылись бы ни желтоватые пятна на ее лице, ни располневшая фигура.

Для Тамар не было тайной, что с легкой руки Шардина Алшибая по городу ходят сплетни об ее отношениях с Эмхвари.

В глубине души она испытывала странное удовлетворение от того, что ее имя связывают с именем Тараша. Она готова была броситься в огонь ради своего возлюбленного, лишь бы услышать от кого-нибудь, что ее Мисоуст жив. Услышать бы это, а там… — пусть хоть смерть! Никто ей не по сердцу, нет никого, кому она могла бы поверить свою женскую тайну.

Раньше, когда Тамар еще не избегала встреч со знакомыми, ей удавалось поймать хоть сплетни: одни говорили, что Тараша Эмхвари убили Тарба, другие обвиняли в его смерти Арзакана.

А то встретится ей какая-нибудь кумушка и вдруг брякнет:

— Мой брат видел Тараша Эмхвари в Тбилиси. Он шел по проспекту Руставели с очень красивой девушкой.

Теперь она и этого не слышит, точно погрузилась в полный мрак. Пусть говорят что угодно, лишь бы почаще упоминали при ней Тараша. Что ж, пускай ухаживает за другими женщинами ее Мисоуст, был бы только жив!

Теперь, оказавшись совсем одинокой, Тамар не решается поделиться своим горем даже с Каролиной.

Кому открыться? Кто придет, чтобы сказать ей всю правду?

У орехового дерева ее нагнал Лукайя.

— Сегодня к обеду будут гости. Куда же ты уходишь? — пристает Лукайя и цепляется за ее рукав.

Тамар вздрогнула.

— Приду, сейчас приду. Вот куплю газеты для отца и тотчас вернусь.

Вышла за ворота. Вспомнилось, как однажды на этом месте поссорились с Тарашем и как потемнело от огорчения его лицо, как покорно он пошел по ясеневой аллее и как вернулся к ней, обрадованный, когда она окликнула его: «Мисоуст!»…

На шоссе пусто. Лишь лягушки прыгают в канавах. В кузницах подмастерья с засученными рукавами раздувают горны. При виде Тамар один из них вытянул шею и проводил ее наглым взглядом.

Вот и зугдидская платановая аллея. Тихо, едва заметно покачиваются верхушки деревьев. Меланхолически улыбаются солнцу высохшие листья; то один, то другой с грустным шелестом падает на землю. И слышится Тамар в этом звуке безутешный осенний реквием.

Вот и любимый платан Мисоуста. Здесь часто сиживал он, здесь читал он «Федра» Тамар и Каролине.

Показалось ей, будто этот платан — частица души Мисоуста. Присела на скамейку — на его скамейку. Погладила ствол дерева. Как тоскливо старому платану! Он стоит неподвижно, вытянувшись к солнцу, словно все еще ждет от него тепла, скупого тепла поздней осени.

Тихо журчит ручеек вдоль аллеи и уносится, исчезает как сон.

Тамар идет дальше. Вот знакомые магазины, вот зеленое здание почты, аптека, снова шоссе, и все кажется Тамар, что рядом с ней идет Мисоуст. Как знакомы ей эти ивы и молодые саженцы по обеим сторонам дороги. Только упали с них зеленые одежды, и стоят ивы, опустив ветки, с поникшими верхушками…

Отцвели пестревшие на лугу золотые лютики. Ясени и дубы стоят неподвижно, и гниет их увядший лист.

В этом перелеске в тот день прыгали удоды, и из тех ветвей выпорхнули голуби, Парами летали они, вспугнутые голосом Мисоуста…

Вот и пень, на который ее усадил Мисоуст, обернул ей косы вокруг головы и жадно целовал.

Болью сжимается сердце Тамар при мысли, что она тогда отказала ему в его маленькой просьбе…

Сейчас она готова нести ради него самый тяжкий реет, только бы еще раз увидеть живого Мисоуста. Здесь, в этом перелеске, на этом вот месте он поведал ей горестную историю своей молодости.

Совершенно одинокий, без друзей, без пристанища был Мисоуст. По всему было видно: недолго ему бродить в этом мире.

Тамар идет по аробной колее. Безмолвно застыли деревья. Лес во власти осеннего томленья. Стоят молчаливые дубы, устремив кверху голые ветки, и просят у неба новой весны, нового цветенья.

Увы! К мольбам Тамар глухи и небо, и земля. Навеки закрылись для нее врата радости. Как недолговечно было счастье. И как скоро иссяк сладкий напиток любви.

Тамар клянет тот злосчастный день, когда она танцевала в ресторане фокстрот; проклинает Анули, которая внушила ей отрезать косы. Это Анули повела ее к парикмахеру. Будь трижды проклят тот вечер, вечер разлуки с Тарашем! Лучше бы умереть ей, чем ослушаться Тараша. Зачем ей институт или стриженые волосы? Не будь всего этого, возможно, Тараш не погиб бы. Уже никогда не будет Тамар танцевать фокстрот!

Она изгнала из своего сердца всякое веселье. Никогда больше не острижет она волос, пусть косы отрастут и будут символом ее вечного траура.

Тамар опускается на колени перед дубом, как это делала ее суеверная кормилица, и плачет, и целует след Тараша Эмхвари, исчезнувшего с лица холодной, безрадостной земли.

Ах, вот и тот дуб, который Тараш называл дубом Додоны! Вместо беленьких, радостно охорашивающихся горлиц мрачные стаи черных голубей завладели деревом, копошатся на голых ветвях. И новая печаль охватывает Тамар.

Черные голуби!..

Тараш говорил ей в тот день о дубе Додоны и о черных голубях. Но Тамар занимали тогда другие мысли. Как жалеет она теперь, что не слушала его внимательнее.

Где это слыхано — черные голуби?

И показалось Тамар: сама судьба послала ей этих голубей как предвестников новых, еще более тяжких испытаний.

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

Эти письма мне продал Джокиа в апреле 1932 года. Заметив, что я сильно заинтересовался ими, он поспешил сказать, что ему предлагали за них большие деньги.

В конце концов он выклянчил у меня двести рублей. Разумеется, я не стал бы так щедро вознаграждать Джокиа, но он сообщил мне совершенно неожиданное известие, и это решило дело. Оказывается, Тараш Эмхвари каким-то чудом остался в живых.

Когда я услышал это, у меня словно гора свалилась с плеч.

Ведь давно высказана мысль, что пока человек жив, он имеет возможность исправиться.

По этому поводу мне вспоминается одна история.

Весьма своенравный и деспотичный грузинский феодал тонул в Куре.

— Барин тонет, спасайте! — взывал к крестьянам его управляющий.

— Ничего, ничего, — ответил ему старый крестьянин, — нельзя перечить воле барина, пусть купается, как его душе угодно…

Часть публикуемых ниже писем написана на французском, часть на грузинском и часть на немецком языках.

«Каролине Шервашидpзе в Зугдиди.

Верхняя Сванетия, Башня Махвша рода Лапариани

1931 г. 25 октября.

Дорогая фрау Каролина!

Как раз в те дни, когда я получил ваше письмо, посланное с Лукайя, на меня обрушилось несчастье: в один влосчастный вечер я убил Джамлета Тарба.

Мы бежали из Окуми, и с тех пор я не слезаю с седла. Седло кладу себе под голову и ночью.

Поэтому не удивляйтесь плохой бумаге и тому, что пишу карандашом. Скорее надо удивляться, что у меня еще сохранился карандаш.

Возможно, вы, как и другие, считаете меня покойником. Это было бы не удивительно. Разве не говорил я вам в Тбилиси о своей близкой смерти и о том, что уже при жизни чувствую себя мертвецом? Во всяком случае, не проговоритесь никому, что я жив, хотя думаю, что мое отсутствие вряд ли кем-нибудь замечено. Мне стало известно, что меня, моего молочного брата и мужа моей кормилицы считают погибшими.

Ну и очень хорошо. Тарба успокоятся; озлобление, вызванное кровопролитием, смягчится, ибо, как известно, ничто и никто не может противиться власти времени.

Что до меня, то я не вижу большой разницы в том или ином исходе этой кровавой вражды.

Здесь, на земле, меня не прельщала мирская суета. С одинаковой грустью бродил я как по шумным проспектам Парижа, Берлина или Лондона, так и среди развалин Помпеи и Мессины, и под обвалившимися сводами Вардзии и Зарзмы. Всякую тьму, даже самую густую, всегда сопровождает свет, хотя бы самый слабый.

И небо меня тоже мало привлекает. Я представляю его себе чем-то очень однообразным. Если по ошибке рока я вдруг окажусь в раю, то не сомневаюсь, что в обществе, состоящем из одних праведников, буду погибать от скуки.

Теперь о вашем милом письме.

Мне очень нравится, что ваши беседы и письма всегда окрашены легким юмором. Вы правы, дорогая, тысячу раз правы! Вряд ли я где-нибудь буду чувствовать себя на своем месте.

Привычная грусть одолевает меня и тут, в Махвшской башне.

Глядите, какие встряски устраивает время от времени коварная судьба! Давно ли я мирно жил в Зугдиди, так близко от вас, в чудесные лунные ночи наслаждался, слушая вашу игру.

Луна сияет и здесь, но пианино здесь никто еще не видел; ни пианино, ни патефона. По пути сюда я услышал рев охрипшего граммофона в Хаиши, до которого уже доведена новая сванская дорога. Еще несколько месяцев, и можно не сомневаться, что эта дорога продвинет до Махвшской башни и патефон, и телефон, и электричество.

В Лунные ночи мы с Арзаканом сидим у входа в башню, попиваем водку и слушаем песни, которые поет молодежь.

Вот и сейчас, когда я пишу это письмо, в нижнем этаже башни собрались молодые парни и девушки, и до меня доносится мелодичный перезвон чонгури, полный печали, точно он оплакивает бесполезно протекшие века.

Если меня здесь убьют и кто-нибудь похоронит меня здесь же, я завещаю: пусть хоронят под этот перезвон. Ни с чем не сравнимы звуки сванской чонгури!

Как много скорби заключено в сердце этого простого, выдолбленного человеком дерева. Кто знает, может быть, под грубыми сванскими пальцами, перебирающими струны, плачет родная сестра вон той сосны, что стоит на самых высоких вершинах Кавкасиони, на грани тьмы и света…

Ведь недаром греки считали, что в Сванетии кончается земля. Поэтому я поначалу хотел озаглавить эти письма, как «Письма с края света».

Ваш Т. Э.».

«Махвшская башня,

25 ноября.

Поздравьте меня с чудесным избавлением. Недавно во время охоты со мной приключилось нечто поразительное. Я чуть не отправился на тот свет, и, говоря по правде, по своей вине (если только я виноват в том, что стал невыносим для окружающих).

А причиной всему было то, что я нарушил законы охоты. Вам, женщинам, этого не понять. Охота способна накалить мужчину до такого азарта, что не удивительно, если совершишь даже братоубийство.

Лишь только я увидел вожака стада или, как его называют сванские охотники, «око стада», я забыл все на свете.

Не удержавшись, я подбил вожака, и с высоты трехсот метров он рухнул в пропасть. Это так взбесило одного из охотников (к тому же сильно разозленного мною накануне), что он тут же выстрелил в меня. Но я находился слишком далеко, пуля пролетела у самого моего виска. Покачнувшись на выступе, я полетел вниз. К счастью (или наоборот), обрыв был засыпан снегом, и я скользил до самого низу.

До меня доносились выстрелы охотников, но я ее мог им дать знать о себе: не было больше патронов. Часть их я извел накануне, охотясь на глухарей, остальные потерял при падении.

Напрасно я кричал и свистел, никто не отзывался. Я потерял направление и не знал, в какую сторону идти.

Прошел ущелье и оказался на незнакомых высотах.

Безмолвие окружало меня. Снег и безмолвие.

Вершины гор и ледники, казалось, стояли на страже тишины.

Ни на небе, ни на земле — ни малейшего признака жизни. Точно остановился пульс вселенной, точно безмолвие наполнило ее до самых краев. И лишь один я остался в живых, выброшенный на этот окаменевший берег…

Иду, иду…

Едва заметно для глаза меняется облик природы. Открылись горы цвета коршуна и взъерошенная, черная щетина сосняков. Умирает день, сброшенный в пропасть. Вдруг слышу, где-то жалобно кричит глухарь.

Останавливаюсь затаив дыхание. Прислушиваюсь, и снова торопливо иду туда, откуда ветерок доносит этот крик. Снова останавливаюсь, слышу биение моего сердца.

Но может быть, слух обманывает меня. Что это? Глухарь ли кричит или шумит в моих жилах кровь?

Нет, это крик глухаря…

И, доносится он откуда-то издали, из бездны.

Следую по тропинкам, окутанным сумерками. Одолел подъем, заваленный огромными каменными глыбами, и вышел на необъятно широкое плоскогорье.

Кое-где сохранилась поросль сухой альпийской травы. Окидываю взглядом местность и вижу: трава передо мной шевелится, явственно слышится шелест ветерка. Протираю глаза. Что-то движется навстречу мне, прямо на меня, пробираясь по траве. Мелькнула темно-серая спина, потом исчезла…

Напуганный человек легко поддается суеверным страхам.

И я подумал: может, это вовсе не птица, а какой-то неведомый зверь? Или то в траве на четвереньках пробирается человек, кричит глухарем, крадется скрытно в сумерках?..

Снова мелькает темная спина странного существа.

«Волк!» — пронеслось у меня в мыслях.

Машинально вскинул ружье… и услышал что-то похожее на блеянье козы.

Что же я увидел? То маленькая косуля бежала мне навстречу и жалобно блеяла.

Восторг охватил меня. Отбросив ружье, я обнял шею прелестного создания. Должно быть, бедняжка искала в темноте свою мать. И я прижал ее к себе, подобно тому, как мать приникает к плачущему ребенку.

Ах, что это?

Пуля раздробила ей берцовую кость! Чувствую, как вздрагивает раненое животное в моих объятиях, обливая меня своей теплой и чистой кровью…

Эта встреча наполнила меня счастьем, словно впервые я увидел живое существо.

Я ощутил тепло жизни здесь, в этой надоблачной пустыне, где на ледники, на гранит и на снежные вершины опрокинулось безмолвное, холодное небо…

Но бедное животное поняло, в чьи жестокие руки оно попало, и жалобно закричало.

Как страстно захотелось мне в эту минуту постичь язык животных, чтобы я мог сказать этому милому, бессловесному созданию:

«Не уходи, останься со мной на этом необитаемом плоскогорье. Я постелю тебе мою бурку и прижму тебя к своему озябшему от постоянной ненависти сердцу. Не уходи, я буду поклоняться тебе, как лохматый сван поклоняется богине охоты, вашей Дали»…

Но еще и еще раз рванулась косуля, замычав так жалостно, точно ей в сердце вонзили нож.

Мольба ее потрясла меня. Я отпустил ее на волю.

В последний раз прокричала она в оглохшее ухо ночи и исчезла, растворилась во мраке.

Мне же долго еще чудился ее плач, пока, прижав к себе ружье, я не заснул таким же глубоким сном, каким спали ледники, объятые безмолвием.

Я проснулся под утро, продрогший от холода. Надо мной, одиноким, переливалось и играло огнями небо — безмолвное, таинственное и прекрасное, как мечта о недосягаемом…

Больше ничего примечательного в моей здешней жизни не произошло. Мы все здоровы.

Муж моей кормилицы по-прежнему ворчит. По временам он куда-то исчезает. Думаю, что он пробирается к черкесам, приводит оттуда коней. Потом он и Кора Махвш целыми часами беседуют на непонятном для меня и Арзакана сванском языке.

Арзакан подружился с внуком Махвша — Сауром.

Я, по обыкновению, одинок; хожу на охоту, карабкаюсь по горам, пью сванскую водку, настоянную на бузине, иногда соревнуюсь со сванами в стрельбе из ружья.

Сейчас, не переставая, идет снег. Он покрыл все вокруг.

Сижу в башне, отрезанный от мира. И радуюсь тому, что это так.

Ваш Т. Э.»

«Элен Ронсер

Рим, улица Неаполя, М 17,

1931 г. 1 декабря.

Дорогая Элен!

Я не смог вовремя ответить на твое письмо. Ты бы ужаснулась, если бы знала, где я нахожусь сейчас.

Возьми географическую карту и веди по ней своим прелестным пальчиком: на подошве Апеннинского сапога найди город Таранто, дальше — Пирей, пройди по Эгейскому морю, потом по Мраморному, выйди к Стамбулу, из Стамбула возьми прямо на восток, найди Батуми — первый порт Грузии.

От Батуми отправляйся на север, к знаменитым плодородным полям Колхиды, найди Мегрелию, пройди ее… и, может быть, на той карте даже не будет обозначено название нашего края.

Высоко в горах, в складках Кавкасиони лежит он.

Я живу в уединенной башне. Фотографов здесь нет, и я тоже не захватил своего аппарата. Иначе я послал бы тебе мою карточку, и (я уверен) ты навсегда исцелилась бы от любви ко мне. Я отпустил себе бороду такую же длинную, какую носили мои предки. На мне простая чоха (из материи более грубой, чем носили крепостные моих предков). У меня отросли ногти, и так как тут нет маникюрш, то мне приходится обрезать их лезвием моего острого кинжала.

Здесь недостаток металлических изделий, ибо в нашем краю сохранился смешанный уклад, смешение каменного века с бронзовым. Поэтому одним и тем же кинжалом я режу мясо и вырезаю себе дубинку, чтобы защищаться от собак.

А собак здесь столько, что они ночью могут стащить всадника с седла. Они садятся у хлевов, у ворот и поднимают такой оглушительный лай, что я совершенно теряю способность мыслить. (Впрочем, это не столь большая потеря.)

Теперь ты видишь, мой ангел, куда ты собиралась ехать вместе со мной?..

Сейчас ты, без сомнения, воздашь мне должное за то, что я не позволил тебе променять прекрасные проспекты Парижа и Рима на эту неуютную Сванетию.

Но я должен тебе признаться, что там, в ваших блестящих городах, я чувствовал себя гораздо несчастнее, нежели здесь.

Об одном я очень жалею, — нет со мной твоей карточки. Случилось это потому, что я вообще не любитель фотографий.

Как бессильна человеческая фантазия, дорогая! Я стосковался но тебе, так как тоскует человек по несбыточному и недостижимому. И все же я не в состоянии представить себе твой облик.

Вот лучшее доказательство нашей душевной нищеты — эта вечная тоска по далекому и недостижимому. Мне кажется, будь ты тут, со мной, я согласился бы навсегда поселиться в этом горном краю и стал бы кормить тебя, мой ангел, мясом тура, лани и глухаря.

Сванские женщины научили бы тебя вязать, вышивать и прясть шерсть. С каким удовольствием надел бы я выкроенную тобой чоху, связанные твоими руками носки и с радостью остался бы на всю жизнь в такой вот башне, в какой живу сейчас.

Ведь ты любительница всего необычайного; ты безусловно полюбила бы нашу Сванетию,

Представь себе, мой ангел, народ, который еще не иссушил свои мозги над бухгалтерскими книгами.

Здесь не встретишь на дорогах блестящие дощечки с надписями: «Венеролог»… «Абортмахер»…

Здесь еще никто не видел ни протезов, ни противных синих очков. Жители еще не одурели от трамвайной тряски, и сон их не тревожат рев автомобилей и фабричные гудки.

Идешь по дорогам и видишь то церковь, построенную в первых веках нашей эры, то шест с нанизанными на нем листьями, брошенный богомольным прохожим.

Если ты ступил на сванскую землю с враждебными мыслями, тебе не позволят ходить по священным рощам.

Утром, в полдень и вечером сваны глядят на эти прекрасные горы, трудятся, играют на чонгури, по-детски следуют своим влечениям и за кровь, пролитую сто лет тому назад, сегодня мстят прапраправнукам убийцы.

Они опоясывают свой стан поясами, украшенными золотыми и серебряными бляхами. Врагов преследуют до самой могилы, друзей укрывают в своих башнях.

Здесь встают до рассвета, опережая солнце, и ложатся спать до заката, опять-таки опережая солнце.

Никому не разгадать тайн сванских женщин. Убийство на романической почве — здесь самое обычное явление.

В. нашем краю еще крепок родовой уклад. Никто без согласия дедушек и бабушек ни жениться, ни развестись не может. Женщины не ходят здесь в суд за алиментами.

Как только родится ребенок, ему тотчас же надевают на шею ожерелье из волчьих зубов. Волков считают псами святого Георгия и раз в год устраивают в их честь пиршество. Это празднество называется «праздником волчьих факелов», потому что на пашнях зажигают факелы из веток вяза.

Из всего сказанного ты поймешь, где я нахожусь теперь. Ты, вероятно, часто бываешь на Форуме, проходишь мимо Капитолийского музея, по вечерам слушаешь перезвон колоколов или оркестр в том маленьком кафе, что находится против белой церкви.

Ты можешь каждый день видеть мою любимую Персефону с беломраморными руками.

Сколько времени я не был в кино и ничего не читал! Однажды, охотясь на туров, мы забрели в пещеру и нашли там газету, оставленную альпинистами. Я прочел ее при свете лучины и сколько узнал новостей! Оказывается немецкий поэт Райнер Мариа Рильке умер в нищете, совершенно одинокий, а Томаса Манна фашисты изгнали из Германии.

Рильке давно оставил поэзию, потому что вовремя понял, что европейская буржуазия узаконила абсолютное безвкусие. На этом фоне голос большого поэта должен казаться столь же неуместным, как пенье соловья на лесопильном заводе.

Один проницательный француз верно предсказал судьбу европейских писателей еще сто лет тому назад: «Я думаю, — сказал он, — что через сто лет всякий, кто причастен к чему-либо великому, к чему-либо прекрасному, всякий, в ком живет поэт, без сомнения, наложит на себя от скуки руки».

Я засел за чтение изорванной газеты со рвением человека, только что выучившегося грамоте. Я узнал, что в Париже вышел еще один роман о несчастной любви в пятьдесят печатных листов; что какой-то немецкий ученный работает над аппаратом для угадывания человеческих мыслей и что скоро мы, находясь в Сванетии, сможем знать, о чем думает человек, промышляющий усачей у берегов Аляски.

Если это осуществится, никто не захочет влюбляться. Романы будут лишены интриги, супруги то и дело будут обливать друг друга серной кислотой. Исчезнет всякая тайна, все будет известно всем, и никто не станет писать о любви и дружбе.

Уже поздно. Ты, наверное, собираешься сейчас в оперу, а вокруг меня все уже спят.

Слышу чей-то вой: должно быть, это волк.

Как волнует меня завывание одинокого зверя, запертого в этих теснинах! Может быть, его мучает голод в нашем царстве ледников, а может, то не голод и не жажда, а просто холодно ему, одинокому, бездомному, и хочется любви.

Никого не жаль мне так, как того, кому недостает любви.

Завтра отправлюсь стрелять глухарей и должен встать до восхода солнца.

Прощай, мой ангел. Навеки твой

Тараш Эмхвари».

«Каролине Шервашидзе

в Зугдиди.

Пещера великанов,

3525 метров над уровнем моря,

1931 г. 3 декабря.

Дорогая Каролина! Я не знаю, дошло ли до вас мое первое письмо, я поручил его переслать человеку, который не заслуживает доверия.

Но я не встречал в жизни ни абсолютно надежных, ни абсолютно коварных людей. Потому допускаю, что этот человек мог, прибыв в Джвари, наклеить на мое письмо почтовую марку, и вы получите его. Так это или нет, но пока еще держится в пальцах огрызок карандаша, я буду писать.

Мы сидим в пещере. На коленях у меня большой плоский камень и лоскуток этой грубой бумаги. Вокруг огня сгрудились несколько охотников и разговаривают ужасно громко. Как шумна речь грузин. Прямо-таки невыносимо!

Раньше я ленился переписываться. Лишь одну женщину я баловал письмами — то была моя мать. Для других я не тратил даже простой открытки с несколькими словами привета.

Мне всегда было лень переводить на бумагу минутные настроения и мысли. Да и кому это нужно? Я не согласен с Франсом, который говорил, что если каждый опишет свою жизнь, то мировая литература обогатится многими шедеврами. Напротив, на мой взгляд это было бы величайшим несчастьем. На типографских рабочих свалилась бы непосильная нагрузка, ослепли бы наборщики и геморрой свел бы в могилу библиотечных работников.

Что написать вам? Меня убивает бессонница. Впрочем, не столько бессонница, сколько ночные кошмары. Я приписывал их тому, что пил бузинную водку. Но вот водки у нас больше нет, а я все же не обрел покоя.

Может быть, вы думаете, что у меня плохая постель? О нет! У меня роскошный охотничий тулуп, сшитый из семи турьих шкур.

Днем я ношу его, а ночью он мне служит и одеялом, и тюфяком.

Кроме того, в пещере много альпийской травы. Ее натаскали глухари. Охотники-сваны рассказывают, что глухари приставлены к турам богиней Дали; они таскают для них в пещеры альпийскую траву на зиму. Взамен они питаются пометом туров. Одному богу известно, так ли это или нет, однако мы, охотники, пользуемся этой травой как ложем.

Недавно я охотился на глухарей. Высоко надо мной сидел стервятник. Я выстрелил наудачу, и он упал с перебитой шеей. Ах, зачем я это сделал!

Эта подбитая птица была похожа на несчастного Джамлета Тарба… У Джамлета через всю шею проходил шрам — след золотухи. И вот несколько ночей все чудится мне этот стервятник; он подлетает ко мне, поводит головой, грозит выклевать мне глаза. Я вздрагиваю, обливаюсь холодным потом, а стервятник все поводит головой и пронизывает меня своими налитыми кровью глазами, глазами Джамлета Тарба…

Мои спутники улеглись спать. Ледники облеклись в горностаевые мантии. Изогнутый, как турий рог, полумесяц сверкает над самой высокой вершиной.

Млечный свет повис между небом и землей. И вокруг такая тишина, точно природа, забывшись, перестала дышать.

До свиданья, дорогая.

Навеки преданный вам

Тараш Эмхвари».

ТУМАН

Раскинувшийся на берегу моря городок был расцвечен красными флагами. К фасаду двухэтажного дома райкома, украшенного гирляндами и электрическими лампочками, прибита цифра «XIV».

На балконах покривившихся домиков реяли флаги. Обычно темные, грязные улицы были ярко освещены.

На опустевшей площади валялись пустые коробки от папирос, мандариновая кожура и обрывки плакатов. Митинг закончился, народ разошелся.

Из домов и духанов доносились пение и хохот весельчаков. Там и сям под платанами стояли горожане и громко разговаривали.

К вечеру стал моросить дождь. С моря поднимался туман. Совсем низко над городом пронеслась стая диких уток. Стоявший на рейде пароход немилосердно ревел, посылая к небу густые клубы дыма.

Из здания райкома спустился по лестнице невысокого роста человек. Он прихрамывал и болезненно морщил лицо. Прижимал одну руку к бедру, другой опирался на бамбуковую палку. На нем была серая красноармейская шинель. На голове — защитного цвета кепка, надвинутая на самые глаза. Он шел, не поднимая головы, дымя папиросой.

Какой-то толстый мужчина бросился к нему с противоположного тротуара.

— Товарищ райком! — кричал запыхавшийся толстяк, перебегая улицу.

Человек в кепке остановился.

— Что вам угодно? — спросил он сухо, узнав в толстяке бывшего торговца.

— Да вот налог… с меня требуют…

— Я давно уже не работаю в райкоме. Обратитесь к Аренба Арлану, — отрезал человек в кепке и ускорил шаг.

— Здорово, Чежиа! — окликнул его стоявший на углу высокий военный.

— Ушубзиа, Личели! — по-абхазски приветствовал друга Чежиа.

Личели положил ему на плечо свою большую, волосатую лапу и спросил:

— Был в Тбилиси?

— Кто меня отпустит в Тбилиси?

— Почему? В чем дело?

— Состою в распоряжении райкома. Не отпускают даже показаться врачам.

Личели плотно сжал губы и уставился большими, горохового цвета глазами на веснушчатое лицо Чежиа. Потом взял его под руку и бодро сказал:

— Походим!

Некоторое время они шли молча. Миновали ряд закрытых кузниц. Слева от шоссе раскинулись цитрусовые сады; в зеленой листве желтые мандарины поблескивали, словно электрические лампочки слабого накала. По ту сторону садов плескалось море. Стоявший на рейде пароход был похож на стоглазого дракона, изрыгающего пламя.

Справа тянулись низенькие домики и избы, крытые дранью и соломой.

Личели, убедившись, что никто не идет поблизости, прервал молчание:

— Как твоя нога, дорогой Чалмаз?

— Хуже. Должно быть, из-за погоды.

— Давно сняли гипс?

— Уже три недели как сняли, но улучшения пока не видно.

Личели вытянул шею, как пеликан, окинул взглядом шоссе и шепотом спросил:

— Доклад в ГПУ послал?

— Ну послал. А что?

— Может случиться, что тбилисское ГПУ перешлет Арлану написанный нами доклад, и тогда…

Чежиа опустил голову.

— Узнал имена нападавших?

— Одного узнал, да что толку! Разве не он напал в августе на Арзакана? Тогда я разоблачил Джото Гвасалиа. Здешнее ГПУ переслало это дело в райком. Арлан долго мариновал его, а потом стал говорить, что нужны свидетели. Но кто же станет окружать себя свидетелями, убивая человека? Может, он взял в свидетели Гванджа Апакидзе?

Прошла группа горожан. Оба замолчали и отошли в тень ясеней.

— Как же ты раскрыл это дело? — спросил Личели.

— Однажды напоили Джото на свадьбе. Он и похвастался среди женщин. Ты ведь знаешь, что он живет с Зесной — младшей дочерью Апакидзе? Так что можно поздравить Арлана с достойным свояком.

Послышался скрип колес и грустный напев аробщика.

Личели оглянулся по сторонам.

— Значит, у тебя есть точные сведения, что нападение на тебя тоже организовано Гвасалиа? — спросил он.

— Самые точные. На него указывает один лухумский колхозник, в доме которого ночевали Гвасалиа и Гвандж Апакидзе.

Тут не обошлось, конечно, без участия Арлана. Тебя Арлан не решился уничтожить, он добился твоего перевода в Сухуми. Арзакан исчез. У него в руках остался я один. Мы для него люди неподходящие.

— Что же ты, в общем, думаешь делать? — спросил Личели.

— Предпринимать что-либо сейчас опасно. Следы приведут к Арлану, а это преждевременно. В здешнем ГПУ начальником ставленник Арлана. Чежиа замолчал, потом сказал тихо:

— Исчезновение Арзакана и твой перевод отсюда развязали руки Арлану. Он теперь расправляется со всеми, кто его не устраивает. Даже беспартийную интеллигенцию и ту выжил из города.

Подошли к речке.

Переходя через мостик, Личели протянул Чежиа руку, чтобы помочь ему.

— Послушай, — сказал он, — в каком именно месте устроили тебе засаду в Лухуми?

— У самого моста. Я ехал с секретным заданием по поручению райкома. О моей поездке никто, кроме Арлана, не знал.

Шел дождь. Несмотря на туман, я заметил, как из-за прикрытия вышли три человека. Один из них подошел ко мне, поздоровался, попросил спичку. Остановив коня, я полез правой рукой в карман, и как раз в этот момент раздался выстрел и меня ранило в бедро.

Просивший огня схватил мою лошадь за уздечку. Я выстрелил из браунинга, но он успел отскочить в сторону. Тогда я пустил лошадь вскачь. Они продолжали стрелять, и одна пуля попала мне в плечо.

Еле добрался я до аптеки. Пока явился доктор, я успел потерять много крови.

Плохо то, что они угодили мне в ногу, один раз уже раненную, — добавил Чежиа,

Из одноэтажного домика с лаем выскочила собака.

Скрипнула дверь, послышался старушечий голос:

— Кто там?

— Это мы, матушка, не бойся, — успокоил ее Чежиа, поднимаясь по деревянной лесенке впереди Личели.

Когда Личели ступил на половицы, затрясся весь дом. Остроконечная буденовка уперлась в самый потолок.

Тщедушная старушка ласково приветствовала гостя и провела его в комнату, оклеенную газетами.

— Что это вы так пугливы, мамаша? — спросил Личели.

— Что же делать, сынок! Как только стемнеет, вся надрожусь, поджидая моего мальчика, — жаловалась старуха, усаживая гостя поближе к камину.

Личели засмеялся.

— Это уж так водится. Неженатые сыновья всегда кажутся матерям маленькими.

— Эх, мой родной, видно не дождусь я такого счастья чтобы мой сынок обзавелся семьей. Некогда ему подумать о себе. Он все успокаивает меня: «Дай срок, вот освобожусь немного, тогда и женюсь». Вырастил двух братьев, выдал замуж сестру. А для себя все «погоди да погоди».

— Ничего, все уладится, поженим твоего парня, — весело утешал Личели старушку. А та с состраданием глядела на беспомощно повисший рукав его френча.

Как нашел в себе силы этот статный великан примириться с потерей руки, удивлялась она. Сидит себе и беспечно гогочет, слушая ее сетования.

— Не унывай, матушка, поженим твоего сына! — повторил Личели.

— Да когда же, родной? В царское время его арестовывали, высылали. «До женитьбы ли!» — говорил он тогда. Потом настало время меньшевиков, опять его сажали и высылали. А теперь, видно, наступило время Арлана, и, как прежде, мой сын должен подставлять грудь под пули… Когда же придет наше-то время?

— Не бойтесь никого, мамаша, — посмеивался Личели, — таких ли мы видывали! Теперь наше время, наше! Как бы хорошо ни было прополото кукурузное поле, все же невозможно, чтобы не осталось хоть немножко сорняков. Но им не заглушить добрые всходы!

— Мед тебе на уста, родной мой! — просветлела старушка, но продолжала плакаться: — Разве против всего мира пойдешь? Кому под силу сравнять горы с долами? И кому нужно, чтобы за это брался мой сын? Ведь двое племянников у него на руках, сиротами остались.

— Ты иди теперь, мама, иди ляг, — ласково сказал ей Чежиа. — У нас дело есть.

— Сейчас, нан, сейчас. Вот подам только кукурузы и вина, поужинайте.

Когда старуха ушла отдыхать, Личели обратился к Чежиа:

— Завтра ночью я еду в Тбилиси. Давай нажмем еще разок на Арлана, а?

Чежиа долго молчал. Наконец отпил вина и ответил:

— Ты, Ростом, опытнее меня, и не мне тебя учить. Я думаю, дело тут не в одном Арлане. Надо полагать, что на принудительной коллективизации и чрезмерных заготовках эти головотяпы свернут себе шею.

Подождем до весны. До начала посевной кампании выяснится еще кое-что. С одной стороны, я даже рад, что Арлан не отпускает меня отсюда: я не имею права в такое время оставлять свой пост.

У меня есть сведения, что Гвандж Апакидзе и Гвасалиа действуют на два фронта: запутывают дела райкома и в то же время подстрекают недовольных кулаков к сопротивлению. Подождем до весны. Она многое прояснит. А пока что будем следить за Арланом.

Уже кричали петухи, когда Чежиа проводил гостя до лестницы.

— Ух, какой туман! — поежился Чалмаз и ладонью потер бедро. — В такую погоду рана ноет сильнее.

— Туман — враг незаживших ран, — ответил Личели. — Деникин отрубил мне правую руку, но, если понадобится, я и левой справлюсь с Арланом! Революция научила меня владеть левой рукой, а левши, как тебе известно, стреляют метко.

Под ногами Личели заскрипели ступеньки. Густой туман, окутавший мир, сразу поглотил его огромный силуэт.

За мандариновыми садами рокотало невидимое море, скрытое в плотной пелене.

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

«Тамар Шервашйдзе в Зугдиди.

Башня Махвша.

1931 г. 13 декабря.

Дорогая Тамар! Помнишь, я показывал тебе в музее Грузии палимпсесты? В тот день ты слушала меня невнимательно. Палимпсест — это пергаментный свиток, на котором некогда было что-то написано, потом написанное стерли и написали новый текст. Если глядеть такой свиток на свет, то можно рассмотреть и первоначальную, и последующие записи.

Таким же палимпсестом, моя дорогая, является и наша душа. Кто-то приходит, что-то пишет, потом приходит другой, стирает, снова пишет и снова стирает.

Случается, что старая запись оказывается куда интереснее новой.

Жизнь так трепала меня, в моей душе сделано столько записей, что я и сам не разберу, которая же из них старая и которая новая.

Вчера мы провели ночь около одной старой башни.

Спрашиваю свана: «Что это за башня?»

Отвечает: «Башня царицы Тамар».

Сегодня вечером вернулся домой. Правнучка хозяина, крошка такая, бегала по двору.

Приласкал ее, спросил, как зовут.

Отвечает: «Тамар».

Заметил в расщелине скалы цветок, спросил свана, как называется цветок.

Говорит: «Око царицы Тамар».

И хотя в Грузии каждая третья крепость называется замком Тамар и каждая третья женщина носит имя Тамар, все же всякий раз, как я слышу это имя, меня охватывает сладкое волнение.

Правда, нет имен, которые были бы хороши или плохи сами по себе, однако иные имена овеяны какой-то особенной теплотой, полны магического обаяния.

Вот эти размышления и побудили меня сесть за письмо к тебе. Не раз я писал здесь письма, собираясь послать их тебе, но ни одного не послал. Может быть, и это письмо не будет послано, однако я все же пишу. Не знаю, огорчит ли оно тебя или обрадует.

Так или иначе, человек должен научиться тому, чтобы вспоминать свое прошлое хладнокровно.

Говорят, улитка проползает под камнем или через щель и этим способом освобождается от старой раковины,

А разве наш путь много длиннее ее пути?

Гляжу я на эти величественные ледники, этих волхвов, сидящих на серебряных тронах, — гляжу на них в солнечный день и в лунные ночи, — и ищу узенькой щели, чтобы безболезненно освободиться от старой раковины, старой оболочки.

Возможно, ты уже не думаешь обо мне. Женской натуре, говорят, свойственно легко забывать былые привязанности.

Для меня же ясно, что последняя запись в моей душе — это ты. Воспоминание о сладости твоего тела я унесу, вероятно, с собою на тот свет.

Каким чудным грезам отдавались мы всего три месяца тому назад, когда ехали в Тбилиси. И как странно мы расстались! Так неисповедимы, дорогая, пути человеческих судеб.

Может быть, и хорошо, что так случилось? Ты стремилась к радостной, кипучей жизни, я же вернулся на родину усталый, разочарованный, с холодным, развращенным сердцем.

Ты была права: я оказался жестокосердным человеком с опустошенной душой. Милая, жизнь излила на меня столько желчи, что я лишился высокого дара любви.

Горе тому, кто лишится способности любить, кого провидение обрекло на одиночество!

Все записи стерты на палимпсесте моей души.

И подобно тому, как пьяница, у которого с похмелья трещит голова, проклинает себя, что накануне выпил слишком много, и старается изрыгнуть выпитое вчера, — так я хочу выбросить пищу, принятую в чужих странах. Да сгинут и отойдут от меня чужие мысли и недомыслия, ученые и лжеученые формулы, запутанные философские теории!

Пусть навеки изгладятся они из моей памяти! Пусть и мне, подобно сванским детям, повесят на шею волчий зуб, лишь бы сердце мое очистилось от скверны!

Как в Мегрелии к больному оспой приводят в вечерний час чонгуриета, который сладкими напевами согревает ему сердце, — так я по вечерам слушаю сванскую чонгури, пью сванскую водку, ношу сванские лапти и сванскую домотканую чоху.

Целыми днями гляжу я в улыбающиеся глаза матери-природы. Утром златоволосое, прекрасное, как Дали, солнце появляется на ледяных вершинах. Где-то срывается в пропасть лавина, и горы поют сванскую «Лилео», торжественный гимн, ласкающий слух.

Милая, где ты сейчас, вспоминаешь ли меня хоть иногда?

Твой Т. Э.».

«Каролине Шервашивзе

в Зугдиди.

Пещера великанов.

22 декабря.

Дорогая Каролина!

Я опять в Пещере великанов. Солнце, прощаясь с Кавкасиони, целует серебристую седину Ушбы. Тут и там вспыхивают огненные блики.

Какой несокрушимой мощью дышат складки белых мантий великанов! На их вершинах невидимый строитель воздвиг из облаков фантастические сакральные города.

Невозмутимое безмолвие повисло между небом и землей, точно им нечего поведать друг другу.

К нам в ущелье спускается ночь — косматый, темнокрылый нетопырь.

Дорогая, тут есть камень необычайной формы — темно-серая глыба. Должно быть, извержение вулкана или обвал метнули его через пропасть с противоположной вершины.

С первого взгляда его даже не примешь за камень. Сверху видны двойной горб, шея, вытянутая вперед, и две ноги (точно он, ложась, поджал их под себя). В профиль у него морда верблюда.

Сижу в Пещере великанов и предаюсь грезам: будто этот камень — мой боевой верблюд и будто в незапамятные времена, три тысячи лет назад, прибыл я на нем из страны Карду. И вот лежит верблюд среди этого неистощимого пространства, лежит около Пещеры великанов и жует.

Я хозяин этого верблюда, его наездник. Это я, сидя на моем боевом верблюде, пересек Ассирию, Междуречье, безлюдные пустыни, выжженные степи. Это я, возвышаясь на моем боевом верблюде, вел конные орды на север. С боем проходили мы теснины, наполняя их гулом, мечами рубили тьму и встречавшихся на нашем пути врагов…

Уже темно. Отчетливее вырисовывается на Кавкасиони нагромождение облачных бастионов. Они и вправду похожи на мраморные города.

Встань, мой боевой верблюд! Преодолеем сон и двинемся войной на эти белые города!

Но где уж!.. Я сижу возле потухшего очага. Трехтысячелетняя седина серебрит мои волосы.

Верблюд мой дремлет перед Пещерой великанов, укутанный ночной тьмой, точно буркой…

Недавно я вернулся домой очень поздно. Было темно, так темно, как бывает только в этих ущельях. Может быть, еще на полюсе возможна такая темь.

У меня не было лучины и потому я зашел в комнату Махвша. Все уже спали, но старик еще сидел в своем кресле. Голова его была укутана башлыком, на плечи накинут медвежий тулуп.

Я удивился, взглянув на него: уж не собирается ли он в полночь идти на охоту?

Он сидел в кресле и раскачивался, словно еврейский раввин во время молитвы.

Я сел рядом с ним перед очагом.

Удивительное дело: с тех пор как я отпустил бороду, Махвш стал относиться ко мне с большим доверием, чем раньше. По-видимому, мои седые волосы и длинная борода производят на него хорошее впечатление. Махвш ненавидит бритых людей. Он говорит, что бритые приносят несчастье.

— Джесмимо, правда ли, что они подходят? — спрашивает Махвш, держась за щеку.

— О ком ты говоришь, батоно Махвш?

— Я спрашиваю, близко ли подошла дорога? Говорят, взрывы слышны уже на наших гумнах.

— Дорога еще далеко отсюда.

— А все же, как далеко?

— На расстоянии одного дня пути.

— Джесмимо, — спрашивает Махвш, — каких размеров мир?

— Мир огромнее огромного.

— Ну, а все же, какой он величины?

— Гораздо больше Ушбы. Он так велик, что его не охватить человеческим глазом.

— А море большое? — спрашивает Махвш.

— И море большое.

— А небо?

— И небо тоже такое большое, что человеческий глаз не может его охватить.

— Если так велики море и суша, если так велико небо, кем же должен быть создавший все то, что человеческий глаз не может охватить?

— Несомненно, он должен быть более велик, чем мир, море и небо, чем гора Ушба, много раз повторенная.

— Ты хотел сказать «бог», да?

Я запнулся. Не хотелось обидеть хозяина.

— Допустим, что так.

— Вот потому-то и не люблю я людей, строящих дороги: они не признают бога. В тот день, когда дорога дойдет до моей башни, я больше не захочу жить.

Это удивляет меня. У Махвша в доме два коммуниста; один гость, другой внук. Уже давно здесь укрепилась советская власть. И все же на приближение дороги старик смотрит так, точно по этой дороге должен прийти сатана.

Махвш зажег еще одну лучину. И я увидел, что правая щека у него сильно распухла. Этот взъерошенный старик похож на какое-то сказочное чудовище.

Махвш понурил голову, по-барски перекинул ногу за ногу. Опершись на локти, смотрит на огонь. У него шевелятся усы. Кажется, что он неслышно разговаривает с самим собой.

Так проходит некоторое время. Потом он снова обращается ко мне:

— Джесмимо, правда ли, что люди летают в небе? Я подтвердил.

— Мои сыновья говорят, что летают, а я ничего подобного еще не видел.

По мере возможности я объяснил старику, как летают люди. Но Махвш глядит недоверчиво.

— Хорошо, — говорит он, — ну, а стрелять из ружья оттуда можно?

Я отвечаю, что не только из ружья, но из пушек стреляют с самолетов, что с воздуха можно в каких-нибудь два часа взорвать целый город, сжечь целый край.

На этот раз Махвш был потрясен.

— Чур меня, чур меня! — бормочет он, устремив взгляд на огонь.

Я вышел. Двери нашей башни оказались запертыми. Я стучал, но разбудить Османа не смог и вернулся в гостиную. Зубная боль у Махвша усилилась. Он раскачивается в своем кресле, держась за щеку, и рычит, как раненый медведь: «А-а-а-а… А-а-а-а…»

Завернувшись в турьи шкуры, я ворочаюсь на лежанке.

И как дикому соколу, посадив его на левую руку, целую ночь кричат в ухо: «А-а-а-а…», так кричал мне в ухо Кора Махвш, и всю ночь скулили собаки, встревоженные волчьим воем.

Прощайте, дорогая!

Навеки ваш Тараш Эмхвари».

КОНЬ БЛЕДНЫЙ

В тот самый день, когда Тамар увидела в дубняке черных голубей, к Херипсу на арбе привезли беременную женщину в очень тяжелом состоянии.

Тариэлу нездоровилось, и он даже не выглянул во двор. Каролина отдыхала после бессонной ночи у постели заболевшей Татии.

К приехавшим вышел Лукайя. Он объяснил им, что доктор в отъезде и вернется только с утренним поездом.

Отец больной пришел в отчаяние. Однако выхода не было, приходилось ждать до утра.

Выпрягли быков, подперли ярмо упором. Больная оставалась под ореховым деревом до самых сумерек.

Тамар, вернувшись с прогулки, увидела во дворе распряженную арбу и на ней укрытую шалью женщину, которая прерывисто стонала.

Рядом на камне, понурив голову, сидел старик в крестьянской одежде. При виде Тамар он встал, снял башлык и, низко поклонившись, спросил, не жена ли она доктора.

Узнав, что сестра, старик стал просить не отказать им в гостеприимстве и приютить на ночь его дочь. Стоя перед Тамар с обнаженной головой, он так умолял ее о помощи, точно она была и врачом и хозяйкой этого дома.

Тамар попросила его надеть башлык.

— Сыро, — сказала она, — вы можете простудиться.

— Пусть пропадает моя голова! — воскликнул старик. — Лишь бы спаслась моя единственная дочь!

Тамар пыталась его утешить.

Растроганный ее сердечным участием к их горю, отец больной рассказал, что его несовершеннолетняя дочь была соблазнена семейным человеком, что беременность протекала очень тяжело и ему сказали, что необходима срочная операция.

Тамар приблизилась к арбе. Больная, взмахнув длинными ресницами, взглянула на нее чудесными миндалевидными глазами.

Точеное, прелестное лицо было у юной страдалицы и белые, как перламутр, зубы. Тамар изумилась, взглянув на руки этой крестьянской девушки — нежные, с длинными розовыми пальцами.

И голос у нее был удивительно приятный, и даже имя оказалось красивое. Ее звали Родам.

Она сразу так полюбилась Тамар, что та уже была готова немедленно перенести ее к себе.

Старик умоляюще глядел на Тамар и тут же проклинал жестокосердного соблазнителя своей дочери, проклинал мастерски, как это делают в Мегрелии, предавая человека анафеме перед иконой.

Тариэл Шервашидзе и слушать не захотел, когда Тамар пришла просить, чтобы он позволил перенести больную в ее комнату,

— Какая-то крестьянская девка прижила незаконного ребенка, и ты хочешь положить ее у себя!

«Прижила незаконного ребенка» — эти слова дедушка Тариэл произнес с таким отвращением, с каким верующий произносит слово «змий».

— Место ли ей в твоей комнате?! Правда, Херипс принимает в кабинете больных, но ведь здесь не больница! Не хватает только, чтобы в моем доме разрешались всякие распутницы! — кричал Тариэл. — Что за времена настали! У девчонки еще молоко на губах не обсохло, а уже рожает, да еще незаконного ребенка!

Бессердечие отца возмутило Тамар. Особенно больно кололо ее слово «незаконный», которое он все время повторял.

— Какое это имеет значение? Разве незаконный или законный не равны перед богом? И разве не был незаконнорожденным сам спаситель наш Иисус Христос?

Священник даже подскочил от гнева.

— Что я слышу! — заорал он. — Кто сказал, что Христос был незаконным сыном плотника? То дух святой сошел на Марию.

И Тариэл с таким пафосом стал разъяснять тайну непорочного зачатия Христа, словно вел богословский спор с еретиками на Вселенском соборе.

Тамар бросилась за помощью к Каролине. Со слезами вбежала она к невестке и стала ее умолять спуститься во двор, убедиться воочию, как прекрасна Родам, и как-нибудь уговорить отца приютить несчастную.

— Если ты не сделаешь этого, я брошусь в колодец! — грозилась Тамар.

Накануне у Каролины произошла стычка с Тариэлом. Тем не менее она оделась и пошла к нему.

Долго убеждала она свекра, что так относиться к больной неудобно.

— Херипс врач, — доказывала она, — о нем станут говорить как о человеке корыстном и бездушном.

Напомнила Тариэлу о его христианском долге.

Священник долго не сдавался; он заявил, что женщину, имевшую незаконную связь, нельзя впускать в честную христианскую семью.

Но под конец все же смягчился и разрешил перенести Родам в комнату Даши.

Ее отцу было позволено постелить себе бурку и переночевать там же, в сенях.

А в это время Тамар, легла ничком на постели, горько плакала. Так горько, словно не Родам, а ей предстояли сегодня опасные роды. В сердце ее болела неизлечимая рана: «Незаконнорожденный!..» Перекошенное от ярости лицо Тариэла стояло перед ней.

Вернувшаяся Каролина застала ее в слезах.

— Чего же ты плачешь? — сказала она улыбаясь. — Я уговорила отца.

Тамар вскочила, обрадованная тем, что Родам проведет в ее комнате хоть одну ночь.

Но, узнав, что Родам будет ночевать не у нее, а в комнате Даши, опять сникла. Однако накинула на себя шаль, попросила Каролину пойти с ней и кликнула Лукайя.

Арбу подкатили к самому крыльцу.

Лукайя, отец Родам и Тамар перенесли больную в комнату Даши. И тут Каролине и Тамар предстала ее необычайная красота.

Родам беззвучно плакала, и хрустальными потоками струились слезы по ее пылавшим от жара персиковым ланитам.

Эта хрупкая девушка была обременена зрелостью выношенного ею плода, словно слабенькая ветка, отягченная мандаринами. При свете электрической лампочки сверкала белая кожа на ее прекрасных руках; как два громадных смарагда блестели глаза.

Каролина не могла скрыть своего изумления при виде такой совершенной красоты.

Лукайя сидел тут же на корточках и крестился. «Уж не явилась ли богородица Мария вторично на землю?»

У Тамар от волнения разрумянились щеки, зеленые глаза горели каким-то темным, загадочным блеском.

Округлость груди и бедер необыкновенно красила ее фигуру.

Наклонившись над Родам, она ласкала ее с такой нежностью, словно та была ее младшей сестрой.

Каролина переводила взгляд с одной девушки на другую и не могла решить, которая из них прекраснее.

Тамар дала больной брому, и Родам несколько успокоилась. Утомленная продолжительной тряской на арбе, она взмахнула еще раз своими веерообразными ресницами и отдалась благодетельному сну.

Перед тем как лечь, Тамар горячо молилась. Но сон не шел. Неотступно стояло перед ней юное лицо Родам, весь ее прелестный облик.

И какой бессердечной показалась Тамар природа, взвалившая столь страшную повинность на этого ребенка!

Она вспомнила искаженное гневом лицо священника. И оскорбительное слово «незаконнорожденный» с новой силой прозвучало в ее ушах. Вновь охватило ее негодование. В эту минуту она возненавидела тирана-отца.

Боже, в какой жуткой неизвестности таится ее завтрашний день! Если отец так яростно поносит какую-то неизвестную ему девушку, то что же будет, когда он узнает, что его дочь Тамар…

Но здесь нить ее мыслей обрывалась: слишком страшно было следовать за ними дальше…

«Как бессердечен ты, о господи! Какое тяжкое испытание возложил ты на меня! Как жестоко покарал ты меня, боже! Чем я, несчастная, провинилась перед тобой? Мою первую любовь ты обратил в отраву! Отнял у меня Тараша, дорогого Мисоуста, и оставил меня одинокой».

Ласковое лицо Тараша всплыло перед ней… Дубняк, голуби… В легкой дремоте представилось Тамар, что тянутся к ней сладкие уста возлюбленного. Запрокинул ей голову, поцеловал…

Она проснулась. Жалкая плешивая голова отца Родам вспомнилась ей. Как он проклинал обольстителя своей дочери! А Родам, лежа на арбе, слушала его ни жива ни мертва.

Ни за что не позволит Тамар, чтобы кто-нибудь осмелился при ней поносить светлое имя Тараша Эмхвари! Если даже он окажется жив, — да, если даже он жив и бросил, ушел от нее, — все равно никому не позволит она его оскорблять!

Только бы Мисоуст оказался жив! Тамар одна понесет тяжкий крест, который взвалила на ее плечи судьба. Уйдет тайно из дому, как это сделала недавно ее подруга Тина Шониа. Она сделается прачкой, возьмет на себя все заботы, чтобы вырастить плод своей первой любви. Только бы Мисоуст был жив!

Сегодня вечером, когда она возвращалась домой, ее остановила вдова Маршаниа.

— Не знаю, — говорила она, — правда ли это или сплетни, только в Окуми поговаривают, будто Кац Звамбая переправил Тараша Эмхвари к черкесам и что Эмхвари теперь скрывается у них.

Но если это так, то что означали черные голуби? И странные предчувствия, и ощущение надвигающегося несчастья?

Маршаниева вдова сказала, что завтра литургию будет служить новый священник.

Тамар непременно пойдет в церковь. Она будет умолять бога, чтобы он даровал жизнь Мисоусту. Больше ничего не нужно Тамар.

Она ворочается в постели, хочет уснуть, чтобы хоть во сне увидеть Мисоуста.

Тамар верит в сны, как всякая верующая и суеверная женщина. Хотя бы ее мечта осуществилась!

Закрыла глаза, и только задремала, как страшный крик заставил ее вскочить. Кто-то кричал так истошно, точно его обварили кипятком.

Тамар затаила дыхание. Снова крик. Он доносился из комнаты Даши. В одной сорочке, босая, пробежала Тамар галерею, рванула дверь…

Родам металась на постели, царапала себе лицо и кричала, кричала… Старик отец, упав ничком, бился лбом об пол и громко молился.

Пронзительно, дико вскрикнула Родам. Зрачки ее глаз расширились.

Ее несчастный отец вскочил и кинулся к дочери. Еще раз вскрикнула Родам, содрогнулась, уронила голову с подушки и смолкла.

Обливаясь слезами, Тамар перекрестилась и припала губами к холодеющему лбу Родам.

Каролина и Лукайя вбежали в комнату. Они нашли старика распростертым над покойницей. Тамар лежала на полу в обмороке.

Взбешенный Тариэл метался по балкону. Он громко проклинал «нынешние нравы» и «распутных женщин» и обвинял Каролину в свалившейся на него неприятности. Когда же Лукайя и Даша пронесли мимо него потерявшую сознание Тамар, ярость священника дошла до предела. Он поспешил запереться в своей комнате и принять бром.

Утром Тамар встала рано, хотя у нее болела голова и к горлу подступала тошнота. Она старалась держаться бодро, боялась, как бы отец не заставил ее снова лечь: тогда ей не удалось бы в последний раз увидеть Родам.

Но священник был начеку. Поднявшись чуть свет, он велел Лукайя и отцу Родам поскорее увезти из дому покойницу.

Старик отец шел за арбой, бил себя по голове и громко рыдал.

Тамар порывалась проститься с прахом Родам, но едва она открыла свою дверь, как перед ней выросла фигура священника. Сверкнув на нее глазами, он буркнул:

— Незачем чуть свет бежать к покойнику!

Весь день Тамар была сама не своя. Запершись на ключ, оплакивала Родам, точно та была ее близкой подругой, оплакивала Тараша Эмхвари, вспоминала свою мать, свое сиротство и одиночество.

И действительно, никогда не переживала она так остро отсутствие друга, как сейчас. У Тамар не получалась дружба с женщинами. Даже в школе она чувствовала, что сверстницы смотрят на нее с завистью.

Одно время Тамар дружила с Дзабули и с Каролиной. Но Арзакаи и Мисоуст разъединили их.

И вот теперь — в самые тяжелые минуты своей жизни — она совсем одинока.

Еще вчера Тамар решила, что пойдет сегодня на могилу матери, а потом помолится в церкви. Но сделать это днем было невозможно: отец, безусловно, не отпустил бы ее.

Весь день Тариэл ходил лютый. То запирался в своей комнате, то прохаживался перед комнатой Тамар, накидывался на Лукайя и по всякому поводу осыпал его руганью.

После обеда, как только Тариэл уснул, Тамар накинула на себя материнский платок и незаметно выскользнула из дому.

Переехав в Зугдиди, Тариэл Шервашидзе велел перевезти туда и прах своей жены. Он обсадил кипарисами место ее нового погребения, разбил цветник, заставил Херипса сделать пышную ограду.

Рядом приготовил место и для себя. «Разве могу я лежать в земле в одиночестве?» — говорил он, заботливо украшая могилу, хотя совсем не торопился в нее лечь,

С тяжелым чувством оглядела Тамар кладбище. Пронесшийся недавно ураган сломал кипарисы, разметал деревянные кресты на могилах бедняков. Кругом в беспорядке валялись обломки ветхих памятников.

Ангелы с раскрытыми крыльями были повержены во прах и лежали ничком, словно в ожидании трубного гласа.

Дул холодный, неприятный ветер, разносивший по церковному двору сухие листья липы.

Это было время, когда революция производила смотр мастерам прошлого, превращая в груду кирпичей бездарные творения, беря под охрану создания истинного искусства.

Здешняя церковь тоже была убогим произведением эклектиков XIX века, она тоже была обречена на снос. Стояла с облупленными стенами и ждала, когда ее сметет ураган. И точно съежилась от страха.

Летучие мыши беспрепятственно влетали в окна с выбитыми стеклами.

Долго плакала Тамар, стоя на коленях перед могилой матери: оплакивала свое сиротство, призывала любящую мать быть ей защитницей в тяжелые минуты, благословить ее будущее дитя.

«Я не одна теперь, мама! Твоя смерть лишила радости мои девичьи годы, я осталась одинокой. Теперь же я не одна. Но злая судьба превратила в горечь то, что могло быть счастьем. Душа моя отравлена этой горечью…»

Когда Тамар вошла в церковь, у нее перехватило дыхание, кровь прилила к вискам.

Пройдя между темными колоннами, стала в уединенном месте. Запах ладана немного успокоил ее. Перед иконостасом мерцало несколько свечей. Струя воздуха, проникавшая в разбитые окна, колебала пламя.

Сначала Тамар показалось, что все вокруг нее качается. Фигуры святых с выцветшими ликами, как призраки, жались к стенам. Старческие фигуры прихожан бродили по церкви.

И под сенью этого мрака и тишины еще сильнее загрустила Тамар.

Взглянула наверх: с облупленного, омытого дождями свода склонился вниз длиннобородый иудейский бог с разорванным подолом. Голову его смыло дождем, и он походил на человека с отрубленной головой в поношенном облаченье.

Летучие мыши безостановочно кружились над люстрой, точно совершали крестный ход.

За царскими вратами, как тень, двигался священник. Слышался звон кадила и время от времени легкий шорох: священник задергивал зеленоватого цвета занавес и скрывался за ним. Старики и старухи поднимались с колен и шепотом переговаривались.

Обносившийся, исхудавший дьякон с огромной шишкой на лбу бормотал стих из псалма:

«Доколе, господи, будешь забывать меня вконец?..» — и было видно, что он жалуется богу на свою собственную судьбу.

Опустившись на колени, молилась Тамар, умоляя «бога всех обездоленных и несчастных» сохранить жизнь Мисоусту Эмхвари.

Она молилась так горячо, что не чувствовала холода, подымавшегося от сырых кирпичей. В состоянии транса смотрела она, не мигая, на еле мерцавший желтый свет свечи, не вдумываясь ни в то, что читал дьякон, ни в бормотанье священника, вышедшего из царских врат.

Взгляд ее остановился, и напряженная мысль вызвала образ Таранта Эмхвари. Бледное видение колебалось в воздухе, задернутом легким туманом.

И вдруг до слуха Тамар донеслись страшные слова:

«…И когда он снял четвертую печать, я услышал голос четвертого животного, говорящий! иди и смотри. И я взглянул, и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя Смерть…»

Мгновенно слился в ее сознании образ рокового всадника с образом Тараша Эмхвари. Слово «смерть» проявило мозг суеверной девушки.

Но неистощимая изобретательность случая не остановилась на этом.

Кружившая под сводами церкви летучая мышь ударилась о люстру. Люстра зазвенела. Летучая мышь упала перед Тамар.

В ее смятенном воображении шелест крыльев летучей мыши вырос в такой шум, точно рухнула какая-то чудовищная птица. Потом Тамар показалось, что вся церковь наполнилась черными голубями…

Пронзительно вскрикнув, она распростерлась на сыром полу. Две старухи вынесли на воздух упавшую без чувств незнакомку, и только на церковном дворе опознали они в ней дочь Тариэла Шервашидзе.

Это происшествие довело дедушку Тариэла до исступления. Семикратно проклял он Лукайя Лабахуа за то, что тот привел в его дом крестьянина с умирающей дочерью.

Лукайя, напутанный болезнью Тамар, клялся прахом матери, что они сами приехали к Херипсу. Но Тариэл продолжал твердить, что по милости Лукайя на его дом упала черная тень.

Потом священник накинулся на Каролину.

— Если бы ты не пристала ко мне так, — корил он ее, — я не впустил бы их к себе в дом и это несчастье не стряслось бы над нами!

Дедушка Тариэл вообще не верил докторам. Но Херипс задержался в Тбилиси, и священник, боясь возможного осложнения болезни, решил вызвать доктора Шургая.

Шургая, собственно говоря, был зубным врачом, у которого дедушка Тариэл крестил детей. (Может быть, потому и утверждал он, что Шургая умеет лечить все болезни.)

Каролина, подробно расспросив женщин, которые доставили Тамар домой, тотчас же заподозрила, что припадок девушки мог быть вызван беременностью.

Догнав Лукайя, она велела ему вместо Шургая пригласить гинеколога Перадзе. На случай, если Перадзе выехал в окрестные села, Каролина протелеграфировала Херипеу.

Тяжелую ночь провела семья Шервашидзе. Перепуганный, растерянный Тариэл бегал между своей комнатой и спальней Тамар, роптал на бога, не пославшего ему вовремя смерть.

Каролина хлопотала то около Татии, то около Тамар.

У Тамар все выше поднималась температура. Девушка бредила, призывала мать, поминала Тараша Эмхвари, сидящего на бледном коне. А то, закрыв лицо руками, шептала, дрожа:

— Закройте окна, окна! Черные голуби летят в комнату!..

Как только рассвело, дедушка Тариэл вышел на балкон и стал поджидать Шургая. Было около девяти часов, когда открылась калитка и во двор вошел гинеколог Перадзе.

Дедушка Тариэл опешил. Он терпеть не мог Перадзе, как, впрочем, и тот его.

В дверях доктора встретила Каролина. Дедушка Тариэл видел с балкона, как бурно подымалась от волнения полная грудь Каролины. Они разговаривали вполголоса. Тут же стоял взлохмаченный Лукайя. Весь обратившись в слух, он таращил глаза на разговаривающих. На лицах Тариэла и Лукайя можно было прочесть, что они отдали бы душу, чтобы только понять, о чем те беседовали.

Наконец Каролина взяла под руку маленького, лысого доктора и повела его в комнату Тамар. Тариэл поспешил туда и через полураскрытую дверь успел заметить, как доктор достал из портфеля два никелированных инструмента, таких же, какие священник не раз видел в кабинете Херипса. Потом Каролина закрыла дверь.

У дедушки Тариэла подкосились ноги. Обхватив правой рукой шею Лукайя, он велел отвести себя в гостиную.

Упав на кожаный диван, сидел, откинув голову, и, чувствуя, что задыхается, открытым ртом ловил воздух. В глазах у него вертелись огненные круги.

Вдруг начался звон в ушах. А у священника была примета, что звон в ушах — это предвестье большого несчастья.

Бесконечно долгими показались Тариэлу те десять минут, которые понадобились Перадзе, чтобы осмотреть Тамар и нацарапать на бумаге несколько слов по-латыни.

Заслышав шаги врача, Тариэл вскочил — откуда только взялась сила в ногах? — и, охваченный волнением, спросил:

— Ну как, доктор?

Тот склонил голову набок, нахмурился.

— Я думаю, уважаемый Тариэл, — произнес он, — что не следует преуменьшать опасность. Положение чрезвычайно серьезное.

— Но что именно, что?! — еще пуще взволновался старик.

— У нее небольшое сотрясение мозга, — после некоторого раздумья сказал врач.

При этих словах дедушка Тариэл схватился за голову.

— Положение серьезное, — повторил Перадзе. — У вашей дочери сильная душевная депрессия, которая осложняет болезнь.

Доктор замолчал. Это молчание показалось дедушке Тариэлу невыносимым. Непонятное слово «депрессия» ошеломило его, превратилось в символ несчастья, траурным покровом обволокло его сознание. Доктор не догадался заменить его словами «подавленное состояние».

— Кроме того, мы имеем дело еще с другим обстоятельством. Вот приедет Херипс, я поговорю с ним; так будет лучше, — сказал Перадзе и взялся за шляпу.

— Как это «поговорите с Херипсом»? А я кто? — повысил голос дедушка Тариэл. — Почему Херипс? Кому вы должны сказать о состоянии моей дочери — мне или Херипсу? Херипс…

Тут у него начал заплетаться язык, запрыгала правая бровь, старик ухватился за спинку кресла. Но усилием воли преодолев слабость, он шагнул к доктору и, потрясая кулаками, закричал:

— Сейчас же скажите, что с моей дочерью? Сейчас же! Не то вы не уйдете отсюда!

В гостиную вошла Каролина и стала рядом с Перадзе. Она вся трепетала.

Заметив это, дедушка Тариэл еще настойчивее потребовал ответа.

Перадзе пожал плечами, переглянулся с Каролиной и, обратившись к старику, сухо сказал:

— Вы правы, именно вам первому я обязан сказать, что случилось с вашей дочерью. Возьмите себя в руки: ваша дочь беременна.

— Что, что? Что он сказал?.. Что вы за вздор несете?! — вскричал старик.

И вдруг, выпрямившись, кинулся к доктору, схватил его обеими руками за борт пиджака и начал трясти этого надутого человечка.

— Как вы смеете говорить мне такие вещи! За кого вы меня принимаете? Очнитесь, сударь! Вы в семье Тариэла Шервашидзе, слышите? Ни черта вы, доктора, не понимаете! Да я и не вызывал вас вовсе. Я приглашал доктора Шургая, а почему-то явились вы. Чтоб я вас больше не видел в моем доме…

Доктор побелел, зло взглянул на Каролину. Потом молча отвел руки Тариэла и направился к двери.

Грузное тело священника пошатнулось, у него запрокинулась голова. Каролина и Лукайя кинулись к нему и уложили потерявшего сознание старика на диван.

.

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

«Пещера великанов».

1932 г. 14 января.

Дорогая Каролина!

Странный случай приключился со мной недавно. Говоря по правде, в этом скорее повинна лихорадка.

Всю неделю моросил дождь, шел снег и свирепствовала метель. Совершенно размыло тропинки. Мы уже не могли пользоваться ни кошками, ни лыжами, ни альпенштоками.

У нас кончился хлеб, не было соли и даже воды, потому что тропинки, которые вели к железным источникам, сделались непроходимыми. Саур и Арзакан, не выдержав, вернулись в башню Махвша. Под конец изменили нам и Тенгиз, и Осман.

Но Темур, наш предводитель, не сдавался. Надо видеть, как прыгает по кручам этот старик! Я прозвал его туром.

Увязавшись за ним, я тоже карабкаюсь по обрывам.

И сколько раз Темур спасал меня от смерти!

Однажды у меня выскользнул альпеншток, я споткнулся и повис, уцепившись кое-как за обледенелую скалу.

— Не гляди вниз! — крикнул мне Темур и, прыгнув, точно рысь, схватил меня за руку.

В подобных случаях не следует смотреть в бездну. Если глянешь невзначай, — тогда пропал.

Но ведь вы знаете, как падок я на острые ощущения. И вы поймете, каких огромных усилий стоит мне удержаться от соблазна. Взгляд мой нет-нет да скользнет к бездне.

По утрам, кончив молиться богине охоты Дали, Темур тотчас же начинает читать мне наставления. Первое из них: «Избегай глядеть в пропасть». (Выло бы хорошо, если бы Темур о детства был приставлен ко мне дядькой. Тогда из меня вышел бы скромный и благоразумный гражданин.)

Много раз возвращался я в пещеру промокшим до костей. У нас вышли и дрова. Ночевка в холоде, без огня, еще больше подорвала мои силы. Возобновились приступы лихорадки. До самой альпийской зоны дошла эта гиена, преследуя меня еще от колхидских болот.

Однажды Темур чуть свет вышел на охоту за глухарями. В последние дни у меня держалась температура, поэтому он не взял меня с собой.

Подремав немного, я очнулся. Не мог понять: утро ли, полдень или полночь? Ломота во всем теле, боль в коленях.

Гляжу на давно потухший очаг. Ни одной искорки не видно в нем.

Лежу, закутавшись в шубу из турьих шкур.

Почему-то шуба кажется мне легче пуха. Мне холодно, я стучу зубами. Вон там валяется бурка Темура.

Мечтаю: хоть бы пришел кто-нибудь и набросил на меня еще и эту бурку. Хочу приподняться, но не слушаются конечности. Такое ощущение, будто меня четвертовали и переломили мне позвоночник.

Кутаюсь в шубу, а она кажется мне легче пуха — шуба, сшитая из шкур семи туров! Ах, хоть бы пришел кто-нибудь и укрыл меня буркой Темура! Не только буркой, пусть положит на меня вон ту каменную плиту, чтобы я мог ощутить тяжесть!..

Гляжу на свет, проникающий через бойницы. Чуть-чуть приподняв голову, вглядываюсь в пасмурный день и в ледники, поблескивающие точно олово.

Свет и холод врываются через бойницы. Пепельно-серые тучи несутся к северу, беременные дождем тучи. Они то катятся, настигая друг друга, подобно мутным волнам Ингура, то, завихренные, крутятся столбом, словно пыльный смерч в пустыне.

Это потрясающее зрелище.

Отворачиваюсь от холодного очага. В углу лежат две потухшие лучины и несколько обуглившихся поленьев, припрятанных Темуром про черный день.

Он, бывало, говорил нам:

— Вы, люди долины, жадны. Сохраним это на случай, если кто-нибудь из нас заболеет.

Теперь я беспрекословно выполняю все указания Темура, не нарушаю табу, не стреляю в вожака, пока не покажется все стадо, и не курю, ибо знаю: тур осторожен, а ветер — злостный сплетник. На охоте я стараюсь не дышать и так осторожно двигаюсь, что не слышно ни малейшего шороха.

В одном лишь я грешу: по утрам, вставая, не творю молитву и не обращаюсь к богине охоты Дали со словами: «О божество, сотворившее дичь!..»

А не делаю я этого из убеждения, что на молитву должен становиться лишь тот, кто действительно верит в могущество бога. В противном случае он только смешон.

Как молиться мне, нечестивому, не верящему ни в Дали, ни в сатану?..

Но я слишком отвлекся. Говорил о дровах, а получилась атеистическая пропаганда. (Впрочем, так часто бывает: начнут разговор о гвозде, а кончат заупокойной.)

Итак, снова поворачиваюсь к очагу, — и что же! Кто-то развел огонь. Мало того, зажег еще семь лучин, и вот льют сияние в пещере семь ярких лучин, точно семь золотых подсвечников, Приятный запах стоит в Пещере великанов.

С трудом поднимаю руку, гляжу на часы. Они остановились. Остановилось и время. Не слышно ни малейшего шороха.

Надо мной высятся огромные своды пещеры, темные, какие-то незнакомые и таинственные, как своды готического храма, и висит окаменевшая плесень, покрытая копотью, и почерневшие от дыма ледяные сосульки. Я гляжу на семь подсвечников. Любопытно, кто их зажег?

Время остановилось. Остановилось и кровообращение во мне. Я совершенно обессилел. Для меня очевидна моя внезапная кончина. Холод заморозил мой разум — холод и мрак.

Память о моем земном прошлом отлетела от меня. Кончился сегодняшний день, сгинуло изменчивое время. Из бесконечного круга блестящих дней выпал этот день — пепельного цвета, ледяной.

Лежу, освобожденный от составлявших меня элементов. И ни мысль, ни позвоночник, ни конечности не подчиняются мне больше. Отныне отнята у меня способность познать, кто я и где я.

Ушло, исчезло время… Когда? Куда? Оно ушло подобно тому, как к вечеру уходит солнце, покидая ледяные вершины.

И остается лишь белизна, холод и пустота.

Ах, дорогая Каролина, перед лицом этих вечных ледников тысячелетия кажутся ничтожными, как вчерашний день!

В такие минуты все живое затаивает дыхание, умолкает всякий звук. Не слышно крика одинокого глухаря, затерявшегося в ущельях. И стаи глухарей не дают больше знать о приближении турьих стад.

Протираю глаза. Снова вижу огонь и семь ярко блистающих золотых подсвечников.

Должно быть, вернулся Темур и принес дрова. Темур — человек неожиданностей. Это не иначе как его рук дело. Возможно, что и золотые подсвечники тоже он нашел в древней пещере охотников, вот как недавно я нашел бронзовую саблю, каменную ступку, сделанный из кремня наконечник копья и серьги, которые первобытный человек украсил фигуркой косули, сосущей грудь матери.

Но не видно нигде ни Темура, ни его сванской шапки, ни его кожаного мешка, ни одноствольного ружья.

Кто же, кроме Темура, мог принести лучины? Ведь они давно уже кончились у нас. Охотник Темур — сван, ему стало жаль гостя. Я ведь гость, к тому же больной. Как знать, может, потому и зажег Темур лучины…

Еще раз кидаю взгляд на очаг. Нет, не видно ни Темура, ни его сванской шапки, ни мешка, ни одноствольного ружья.

Оборачиваюсь к бойницам. Вижу — иссякло время. Лишь белизна ледников простирается предо мной, холодная белизна и жуткая пустота.

Для этих вековечных ледников тысячелетия прошли так же быстролетно, как вчерашний день.

Воля моя совершенно парализована, но ведь так бывает с только что умершим? Тело мое стало почти невесомым, однако это не наполняет меня тревогой. Я не страдаю и не плачу о том, что истек срок моего пребывания на земле.

Вокруг меня молочный туман; каменные громады не давят уже своей тяжестью; от ледников не несет больше страшным холодом. Злая вьюга замела снежные высоты облаками, словно перекати-полем, — белыми, как смерть, холодными облаками.

Они застыли неподвижно. С севера и юга нависла над востоком сплошная пелена.

И снова тишина и пустота заставляют меня вздрогнуть.

В тяжелой траурной одежде, с распущенными волосами входит моя мать.

За нею эмхвариевские вдовы. Шествие замыкает кормилица Хатуна, убитая горем. Одетые в черное, все они уселись в ряд вокруг моего ложа, совершенно так же, как в Мегрелии играющие на чонгури женщины окружают постель больного оспой.

Сели, взяли чонгури, ударили по струнам, но струны не издали ни звука. Тогда встала с места моя мать Майя, приблизилась ко мне, положила руку на мой похолодевший лоб и отшатнулась: поняла, что меня уже нет в живых.

Потом она вернулась к сидящим вокруг моей постели женщинам и начала ногтями царапать себе лицо. И все женщины, одетые в черное, уселись в том порядке, как садятся на ковре плакальщицы, и тоже принялись раздирать себе лицо, но ни у одной из них не выступила кровь, И не донеслись до меня их причитания: «Ох, вай-ва!..»

Снова встала моя мать, снова приблизилась ко мне, положила мне на лоб руку, — и ужаснуло ее мое окоченевшее тело!

Тогда поднялись с мест черные тени и вышли, оставив свои чонгури в пещере.

Я снова забылся. Но скоро очнулся. Передо мной сидел какой-то худой юноша, гладко выбритый.

Сидит он и смотрит на меня, этот бритый юноша. Его глаза кажутся мне знакомыми (вспомнил покойного отца). Нос у него с легкой горбинкой (такой нос был у моего несчастного дяди Эрамхута Эмхвари). Подбородком же и скулами он напоминает мне мою мать.

Даже костюм его знаком мне, костюм из гомпсона, цвета дикого голубя, тот самый, что я на праздник малануров подарил Лукайя Лабахуа. И ботинки на нем мои, коричневые, купленные мною еще в Англии.

Я уставился на незнакомца. И вдруг он засмеялся. И так странно прозвучал его смех, точно по поверхности зеркала рассыпали дробь.

В углах его рта собрались легкие складочки, что говорит о затаенной в его душе злобе.

Он цинично улыбается — так, как и я умею улыбаться, когда издеваюсь или больно жалю кого-либо.

Сидит, небрежно закинув ногу за ногу, правую руку почему-то прячет за спину, а левую, сжатую в кулак, держит на колене.

— Постарел ты, брат, я и не узнал тебя. Вот уж и седина в волосах, — говорит он.

Я поворачиваюсь с ядовитой улыбкой к своему двойнику, сидящему со мной, и отвечаю:

— Я поседел в борьбе с тобой.

— Прошло лишь три месяца, как мы не встречались друг с другом вот так, лицом к лицу, и не говорили со всей откровенностью, — обращается тот, что брит и одет в костюм цвета дикого голубя, к другому, обросшему бородой, у которого от горя поседела голова.

И при этом протягивает три пальца. На среднем пальце я тотчас же узнал свой перстень. От хевсура, побратавшегося со мной, получил я в подарок этот перстень из слоновой кости. (Вы, наверное, видели его у меня на руке.)

Три змеи изображены на нем.

Потом он показывает свою правую руку, и я вижу, что он держит в ней змееобразный кинжал, тот самый, который я выхватил у Джамлета Тарба и которым убил его.

Как змея, изогнут этот кинжал, ножны его обтянуты змеиной чешуей, пятнистой, узорчато-расписной чешуей.

— Кто тебе дал этот кинжал?! — вскричал я вне себя от бешенства. — Всего десять дней назад он был на мне! Я оставил его в башне Махвша, повесил на прибитый к стене олений рог.

— Правильно, — отвечает бритый, — этот кинжал раньше был на тебе и, действительно, висел в башне Махвша в темном углу.

— И этот перстень, перстень из слоновой кости, тоже был у меня на пальце еще сегодня утром!

— И это правильно, — отзывается мой непрошеный гость и смеется. И опять его смех рассыпается, точно дробь по зеркалу.

— Значит, ты ограбил меня! — говорит своему двойнику тот, кто лежит в лихорадке. — Ты похитил у меня все, чем я был богат: доблесть сердца и чарующий дар любви; ты отнял у меня доверие к ближнему и заставил возненавидеть человеческий род. Ты внушил мне отвращение к близким мне людям. По твоей милости мой род, моя кровь и плоть стали мне чужды. Потому и жалю я своих же собратьев, как обезумевший от ярости и боли аспид, которому, палкой перебили позвоночник и который под конец, вонзив жало в собственный хвост, впускает в свое тело смертельный яд…

Словно два скорпиона, заключенных в одной склянке, так сцепились мы: я больной и «я» здоровый, я в черкеске и «я» в костюме, я обросший бородой и «я» бритый. И жалили, и поносили друг друга.

— Ты заблудился в этой жизни, — снова обращается ко мне гость, сидящий против меня. — Ты оставил столбовую дорогу и плутаешь по тропам, узким, как спина осла. Ты бежал от моря и барахтаешься в болоте, ты променял электрический свет на лучину, кахетинское вино — на вонючую бузинную водку. Вернись, советую я тебе, спустись лучше в долину и иди по дороге, что ведет к морю. Черное море было великим стражем нашей страны. Встань, брось в пропасть эти охотничьи доспехи!

Восстань, ленивец, живой труп! Разве не видишь ты, что лучи света уже тянутся к нашей стране?!

— Пошел прочь! Отстань от меня! — закричал я на него. — Ты нищий, вскормленный на объедках с чужих столов! Пошел прочь, не то я схвачу тебя, льняными нитками зашью твои большие глаза и, посадив перед очагом здесь, в Пещере великанов, буду кричать тебе в ухо: «А-а-а-а-а!»

Мой собеседник вскочил на ноги и, схватившись за рукоятку змееобразного кинжала, заорал:

— Или ты, или я! Одному из нас не жить!..

Пронзителен был его крик. Сверкнула сталь и рассекла мне грудь. И, припав ко мне, он хлебнул моей теплой крови.

И вот лежу я, обескровленный, рассеченный,

Семь лучин, словно семь золотых подсвечников, льют свет. Слышится звук шагов, очень слабый, как тот, что сопутствует поступи сванов, обутых в мягкие лапти.

Я гляжу в сторону очага, — Темур уже в пещере. Присев на корточки, он раздувает потухшие головешки. Старик обеими руками упирается в землю и раскачивается из стороны в сторону, словно творит молитву перед огнем. Около него лежит косуля. У нее рана на бедре.

Напрягая все силы, я поднимаю голову. Да, это та самая косуля, которая встретилась мне на плоскогорье.

— Джесмимо, эта косуля была ранена еще до этого, не так ли?

— Ааду… ааду… Я заметил, что была ранена, но что было делать, есть-то нам надо? — бурчит Темур и снова принимается священнодействовать, сидя на корточках перед очагом.

Огонь разгорелся. Темур зажарил шашлыки, дал мне выпить подогретой водки. Ночью жар у меня спал. И я крепко уснул.

И снилось мне, что похоронили меня около Пещеры великанов и над моей могилой взошел невиданный голубой цветок, и нежный аромат его радовал горы и долы…»

И ХОТЕЛИ СНЕГА ДО КРАЕВ ЗАПОЛНИТЬ МИР…

Шел снег, и такими крупными хлопьями, так бесшумно, как это бывает лишь в приморских краях.

С отчаянием взирали Хатуна и Дзабули на мучнистый свод, все ниже нависший над землей. «Как бы не рухнуло небо», — думает Хатуна.

Сугробы завалили село: белым пирамидам уподобились мегрельские домики.

Притихло Окуми, словно вымерла в нем всякая жизнь. Лишь петухи да собаки нарушали тишину.

И Хатуне казалось, что природа тоже сошла с ума.

Действительно, беспрерывные дожди начались еще в ноябре. Маленькая речка Окуми так разбушевалась, что снесла звамбаевский мост. Дзабули и Хатуна, полуодетые, с криком бежали за уплывающим мостом, пытаясь зацепить его багром; Келеш бросал лассо, как некогда делал Кац Звамбая. Но все было напрасно.

Это происшествие причинило семье большой ущерб, так как они не успели перевезти к себе доставшуюся на их долю солому и дрова.

Куджи перестал у них бывать, и женщины еще острее почувствовали отсутствие в доме взрослого мужчины.

В довершение всего Хатуна простудилась и слегла. Дзабули не могла уже ходить на работу в колхоз; она едва успевала ухаживать за больной и за маленьким Джаму.

Так начался развал хозяйства Кац Звамбая.

Ветер содрал с кровли дрань. Стропила и сваи начали гнить. Кукурузный сарай с разоренной соломенной крышей осел набок.

Надо было счищать снег с кровли, но где был хозяин? Дети потеряли в лесу двух свиноматок. На другой день выяснилось, что их задрали волки. Небывалый снег ожесточил зверье, и волки завывали уже в орешнике. Не переставая лаяли всю ночь встревоженные собаки…

Разбитый непосильной работой, Келеш засыпал рано. И женщины, слушая вой собак, дрожали от страха: не знали, волки ли приближались к дому или Тарба?

Дзабули прижимала к груди наган Арзакана; она предпочла бы, чтобы это были волки. Ей было известно, что один из Тарба грозился в духане поджечь дом Звамбая, если им не удастся убить кого-нибудь из их мужчин.

От этой угрозы, как ни странно, в душе девушки затеплилась маленькая надежда: кто знает, может, и в самом деле жив Арзакан?

Так всю ночь и лежала она, прижимая к груди наган и прислушиваясь к каждому шороху.

Все соседи отвернулись от них; и семейство Кац Звамбая оказалось в кольце отчужденности. Одни были на них в обиде из-за Арзакана, другие же сторонились, потому что боялись Тарба. Особенно плохо стало женщинам после ареста Мачагвы Эшба, который по старой дружбе помогал им в мужской работе.

У Эшбы отобрали лошадь. Озлившись, он в отместку зарезал в лесу быка, принадлежавшего колхозу, и мясо продал в Зугдиди. За это его арестовали и осудили на принудительные работы.

Хатуна удивлялась исчезновению Куджи.

— Уж не обидела ли ты его чем-нибудь? — спросила она как-то Дзабули,

— Я? Нет.

— Так почему же он не приходит к нам?

— Откуда мне знать?

— Это он принес в ту ночь провеянное просо?

— Конечно он. Разве я могла бы справиться с целой арбой проса?

Тогда Хатуна послала к Куджи своего Джаму.

— Передай от меня, что мы пропадаем от холода. Надо счистить снег с кровли, того и гляди — обрушится дом. Скажи, что Келешу не под силу справиться с большим бревном, а я больна; пусть захватит свою пилу и распилит это бревно. Заклинаю его именем матери!

Джаму вернулся и сообщил, что Куджи выезжал со двора, когда он к нему пришел. «Как только, — сказал, — вернусь, сейчас же приду к вам».

И целый день Хатуна слезящимиоя глазами поглядывала на калитку.

Снег, устилавший землю, поднимался все выше и выше, и казалось Хатуне, что он хочет до самых краев заполнить мир.

«Если бы пришел Куджи, он и Келеш приволокли бы этот дубовый пень и распилили бы его», — мечтает Хатуна, не спуская глаз с калитки.

И только подумала это, как на шоссе показался всадник.

— Куджи едет, нан, откройте кто-нибудь калитку! — заметалась Хатуна.

Келеш и Джаму улизнули из дому, должно быть, побежали играть в снежки. В комнате оставалась лишь Дзабули, занятая шитьем. Не хотелось ей встречаться с Куджи лицом к лицу, однако она встала и медленно вышла во двор.

«Как он еще решается после той ночи являться в семью Арзакана?» — думает Дзабули, пробираясь через сугробы, доходящие ей до пояса.

Открыла калитку. Всадник, весь белый от снега, был еще далеко.

Лошадь грудью прокладывает себе дорогу в снегу, пар так и валит от нее.

Едва взглянула Дзабули на шею и голову лошади, как вся затрепетала. Уж не обманывает ли ее зрение? Нет, она не может ошибиться, ведь это же Арабиа!.. Ну, конечно, Арабиа!

Засыпанного снегом всадника она не узнавала. Видела только, что он бритый. Значит, не Куджи.

Всадник проехал, даже не взглянув в сторону Дзабули.

При виде Арабиа у Дзабули подкосились ноги, страшно забилось сердце.

Жеребец показался ей похудевшим. Дзабули тотчас же вспомнила разговоры о том, что Арлан будто бы отправил его в Тбилиси для тренировки к весенним скачкам.

— Это Арабиа, без сомнения Арабиа! — повторяла она себе.

Конь идет рысью.

Рванулась Дзабули, побежала за ним. Хочет разглядеть — кто же это едет на Арабиа и куда он направляется?

Хочет еще раз полюбоваться на любимого жеребца Арзакана, заглянуть в его большие черные глаза, погладить его по могучей груди.

Ведь Арабиа не только конь, он — частица души Арзакана.

И Дзабули бежит изо всех сил, бежит, проваливаясь в сугробы. Перед ней на фоне ослепительно сверкающего снега светятся глаза Арзакана, цвета золотистого меда.

И кажется ей, что до нее доносится голос Арзакана.

Мимо проскакали какие-то верховые, с удивлением посмотрели на бегущую женщину. Знает Дзабули, что не пристало женщине бежать. Но теперь ей безразлично, что будут о ней говорить.

Подобрав юбку, бежит она по следу лошади.

Уже потеряла из виду и коня, и всадника, но все бежит.

«Какое ребяческое желание, какая странная причуда! Что ей прибавится от того, что она увидит Арабиа? Разве станет легче ее истерзанной душе?»

Так думает Дзабули и все бежит из последних сил. Ноги подкашиваются. Исчезли, сгинули и всадник, и копь.

Падают снежные хлопья, крупные, неистощимые, будто хотят замести весь мир, похоронить Дзабули с ее огромной печалью.

Этого и хочет Дзабули, хочет, чтобы обрушилась чудовищная снежная лавина и похоронила ее под собой. Пусть не прекращается снежный потоп, пусть погребет весь мир! И будут сыпаться на грудь Дзабули чистые белые снежинки, и разверзнется, наконец, перед ней желанная могила. Снежная могила…

На перекрестке Дзабули остановилась. Следы оборвались.

Падает снег, неумолимый, неистощимый. И небо мучнистого цвета низко опустилось над землей.

К горлу подступили слезы. Не поглотил же, в самом деле, этот снег коня и всадника…

И Дзабули готова лечь вот тут же, в снегу, и уснуть навеки.

Повинуясь какому-то тайному голосу, повернула влево, снова нашла след и пустилась бежать. «Это непременно следы Арабиа», — подбодряет она себя и бежит еще быстрее.

Место показалось знакомым. Проселочная дорога кончилась, она увидела большие липы. Узнала площадь не то перед церковью, не то перед сельсоветом. Приблизилась на ружейный выстрел, видит:

Около сельсовета под навесом привязана оседланная лошадь.

Сильнее забилось сердце Дзабули. Она уже совсем близко, но теперь-то силы и покинули ее. Ослабели колени, вот-вот подкосятся ноги и она упадет в снег. Упадет, заплачет, зароется головой в мягкую белую подушку и больше не встанет. Потому что тяжка жизнь без Арзакана, давит она ее, как этот снежный обвал, и подкашиваются у нее ноги.

Идет Дзабули, а путь все не кончается. В глазах у нее рябит. Осталось каких-нибудь двадцать шагов, но никак не одолеть ей этого расстояния. Слезятся глаза, мелькают огненные круги. Мучительно захватывает дыхание, вот-вот разорвется у нее сердце и она наконец успокоится. И посыплется ей на грудь чистый, белый, сверкающий снег…

Запыхавшись, добежала до коня, кинулась к нему. Арабиа поднял голову, навострил маленькие уши и посмотрел удивленными глазами, точно был озадачен, увидев Дзабули. Потом вытянул шею и обнюхал ее плечо.

На балконе сельсовета стояли двое мужчин. Не обращая на них внимания, Дзабули припала к Арабиа, нежно прильнула к его изогнутой шее, поцеловала в надбровья, прижала к груди голову коня, И показалось Дзабули, что вместе с этим чудесным созданием до нее дошла частица души Арзакана.

Еще и еще целовала она морду Арабиа и громко рыдала.

— Кто эта женщина? Что с ней? С ума, что ли, спятила? — спрашивает один из мужчин.

— Это вдова Арзакана Звамбая, — отвечает второй.

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

«Пещера великанов».

1932 г. 8 февраля.

Дорогая Каролина!

Дороги окончательно закрылись. Из Пещеры великанов мы не можем добраться даже до башни Махвша. Теперь уж я совершенно отрезан от всего мира. Не существует для меня ни телеграфа, ни телефона, ни почты. И хотя я пишу вам это письмо, но у меня мало надежды, что вы когда-нибудь его прочтете.

Удивительная вещь человеческое сердце! Оно, оказывается, заключает в себе и рай, и ад. Теперь единственное мое удовольствие — это писать вам. Тот, кто изобрел письменные знаки, был, без сомнения, великим ясновидцем.

Пишу вам и дивлюсь, как дикарь, что когда-нибудь, глядя на эти значки, вы узнаете, какие думы и чаянья занимали меня сегодня.

Но вижу, недолго прослужит мне мой карандаш. А испишется он, — тогда прощай! Будет прервана всякая связь с внешним миром.

На прошлой неделе в башне Махвша, оказывается, сильно переполошились, так как я и Темур в течение двух недель не давали о себе знать, вернее, не были в состоянии дать о себе весть. Как только погода прояснилась, Арзакан, Кац Звамбая и Саур пришли нас проведать.

Морозы здесь приятные. По такому морозу хорошо ходится. Но вдруг снова опустился туман и запер всех нас в Пещере великанов.

И вот кончились припасы, которые они принесли с собой и которые мы заготовили в хорошие дни. Опять мы остались без дров, без мяса, без соли.

Нужда портит характеры людей, Вы знаете деспотичный нрав Кац Звамбая. Уход из дому, разлука с семьей, с привычным укладом жизни еще больше его ожесточили. Злоба, которую он носит в душе, без сомнения, задушит его когда-нибудь.

И больше всего бесит старика, что его собственный сын привержен тому самому режиму, который для него, Кац Звамбая, является могильщиком.

Старику кажется, будто весь мир только тем и занят, что враждует с ним. Инстинкты предводителя первобытных орд крепко сидят в Кац Звамбая. Он требует от сына, чтобы тот во всем соглашался с его взглядами.

По всякому поводу он ссорится с Арзаканом. Позавчера бушевала буря. В такую погоду выходить опасно: достаточно поскользнуться, и очутишься там, откуда нет возврата.

Между тем голод донимал нас. Молодежь заладила: отправимся в горы, подстрелим парочку горных индеек. Темур и Кац заворчали и строго-настрого запретили Арзакану и Сауру выходить из пещеры.

Арзакан, сердитый, улегся с Сауром в дальнем углу и стал с ним шептаться.

Но Кац Звамбая этого тоже не выносит. Он недовольно спросил сына, о чем они шепчутся.

Тема для беседы у Араакана и Саура всегда одна и та же: они строят проекты возрождения Сванетии.

«Как только будет закончена большая сванская дорога, — рассуждают они, — сюда придет промышленность, и там, где сейчас, засев в феодальных башнях, подстерегают друг друга кровники, — там вырастут фабрики и заводы.

А башни превратятся в музейные экспонаты».

День и ночь мечтают юноши о том времени, когда электровозы втащат в ранее непроходимое ингурское ущелье составы, нагруженные людьми и фабричными изделиями; как на эти надменные высоты вползут вагончики фуникулера, как появятся здесь электричество, телефон и радио и как самолеты превратят Кавкасиони в низкий забор.

Но Арзакан ничего не ответил отцу, не открыл ему, о чем он беседовал с Сауром.

Кац Звамбая обиделся; отец и сын громко заспорили. Кац замолчал, лишь когда Темур и Саур уснули; потом он заговорил со мной. Я лежал, закутавшись в тулуп, и подремывал, прислушиваясь к реву урагана.

Вы не можете представить себе, как сладко спать в пещере в такую ночь! Буря с размаху налетает на скалы и то ревет, как тур, то завывает в ущельях, словно гиена. А ты лежишь себе в тепле, в этой Пещере великанов, и радуешься, что укрыт уютно за пазухой земли.

— Box, Гуча! Box, Гуча! — кличет меня Кац.

Я отвечаю ему молчанием. Потом он обращается к Арзакану:

— Почему ты не спишь?

— Не сплю, потому что думаю.

— О чем ты думаешь?

— До каких пор мы будем здесь торчать? Бросили без присмотра и дом свой, и дела. Сидим в темной башне, а для чего, спрашивается?

— Куда же нам податься, дурень ты этакий?

— Не знаю, как ты, а я поеду в Тбилиси.

— Ты, может, думаешь, что Тарба не доберутся до тебя в Тбилиси? Не то что в Тбилиси, но в Москве средь бела дня на улице убили они Пармена Малазониа… Куда ты пойдешь теперь, когда закрыты дороги?

— Саур говорит, что в феврале или в начале марта дороги откроются. Сейчас же и отправлюсь. Ведь я и Саур помогали райкому мирить кровников, так неужели я не сумею уладить наше собственное дело? Пошлю к Тарба посредников. Ведь люди же они!

— Гм… люди! — ворчит Кац. — Еще свежи могилы трех братьев. Нашел время говорить о мире! Придется не меньше года просидеть нам здесь.

— Нет, как только откроется дорога, я уйду. Надоело мне сидеть в этой глуши! Ни книг, ни газет…

— Опять хочешь действовать по собственному разумению? Не хватит тех несчастий, что уже навлекло твое упрямство?

— Каждый человек должен жить по своему разумению.

— А небось, когда попадаешь в беду, тогда отец выручай!

— Никто не просит.

— Вот как! А кто спас тебя от пули Тарба?

— Ну и что же?

— А то, что это я и Гуча спасли тебя. Не то, как ястреб, растерзал бы тебя Джамлет Тарба!

Арзакан взъерошился. Отец и сын сцепились. А Саура дед и отец держат в ежовых рукавицах. Он не смеет даже возразить им. Чтобы не сердить Кора Махвша и Темура, он молится и постится. Махвш, оказывается, и не знает, что Саур комсомолец. Мне это очень понятно: в такой патриархальной семье иначе ему не ужиться.

Хоть и очень темный человек Кора Махвш, глухой, со слабым зрением, — однако все примечает.

То и дело спрашивает, не долетает ли уже гул динамитных взрывов до его башни? Боится того нового, что принесет с собой сванская дорога и что разрушит патриархальный быт этого края. Он инстинктивно ненавидит Арзакана и не перестает ворчать на Саура.

Чувствует, наверное, что именно поколение Арзакана и Саура внесет разлад в семьи, состоящие из шестидесяти душ, и в идиллический быт Махвшев. Знает, что именно это поколение будет указывать путь направляющимся в Сванетию инженерам, шоферам, пилотам, книгам и газетам.

Однажды Кора Махвш, хлопнув по плечу Саура, сказал ему с иронией: «Похоронишь меня, сынок».

Не знаю, понял ли Саур, но я-то понял, какое погребение имел в виду Кора Махвш.

Спокойной ночи, дорогая.

Целую руки. Жаждущий видеть вас

Т. Э.»

«Пещера великанов».

1932 г. 7 февраля.

Дорогая Каролина!

Мне казалось, что я избавился от людских дрязг, но вышло так, что даже тут, в Пещере великанов, я сделался свидетелем ожесточенной борьбы людей. Как надоело мне слушать бесконечный спор отцов и детей. Не знаю, кто это выдумал, будто сын обязан непременно следовать по отцовскому пути и осуществлять его замыслы? Величайшие мысли «отцов» всегда распространяли как раз чужие им по крови люди.

Так тщеславно человечество! Неужели, если мои взгляды не находят себе последователей, то я не должен есть хлеб? Или какой мне толк от того, что моим словам будут аплодировать десятки тысяч людей?

Я заранее знаю, что человек моего склада больше не родится и что никто не последует моим идеям, однако я не собираюсь надевать из-за этого траур.

Перед лицом ледников и звезд начинаешь понимать всю мелкоту людских дел. «Ристалище» улиток напоминает мне это: проползет улитка вершок, потом пройдет какой-нибудь карлик и раздавит ее своей пяткой…

Неверно, будто в истории человечества гениальная идея значила больше, нежели острие штыка или гаубичный снаряд. Могущественные полководцы и деспоты сгибали в бараний рог величайших гениев своего времени; и темные инстинкты решали исход дела гораздо быстрее, чем самые очевидные истины…

Чур меня, чур! Даже сюда последовали за мной мои мысли, эти назойливые сверчки! Отыди от меня, сатана!

Сегодня вечером прояснилось. Невозможно описать, как прекрасен Кавкасиони в час солнечного заката!

Глядишь на его сверкающие вершины, на этих ледяных голиафов, и начинаешь верить, что еще никто в мире никогда не умирал. Могучее, чистое дыхание бессмертия исходит от них.

В десяти минутах ходьбы от Пещеры великанов лежит огромный камень цвета ястреба, пирамидальной формы; я не могу понять, откуда он взялся на этом ровном месте. Горы далеко, они по ту сторону потемневших ущелий. Не видно, откуда бы могла оторваться эта одинокая каменная глыба, как мог забросить ее сюда обвал. Кажется, будто она упала прямо с неба. Может быть, потому и люблю я сидеть около нее; возвращаясь с охоты, всегда отдыхаю у ее основания. Уже давно занесло снежным саваном этого великана — моего побратима.

Я так сроднился с этим камнем, точно мы оба были созданы в один и тот же день в царстве ледников. Удивительно умиротворяюще действует на меня его вид. Недавно вихрем смело с него снег, и мой побратим ястребиного цвета снова показал свое лицо.

Прихожу к нему, сажусь рядом с ним. Он не докучает мне расспросами: как зовут меня, что у меня болит, когда я пришел или когда уйду? Он холоден и бесстрастен, как идея вечности. Мне кажется, что именно здесь садится по утрам сванская Дали, здесь играет она на свирели, вызывая из ущелий стада туров.

Смотрю на камень, и удивительным покоем наполняется все мое существо. И тогда мне начинает казаться, что я — тоже осколок его души…

Спокойной ночи, дорогая. Поцелуйте за меня маленькую Татию и передайте привет Лукайя Лабахуа.

Впрочем, нет! Не говорите Лукайя, что я здесь, не то

он, обрадовавшись, что я жив, оповестит весь мир о том, что мы скрываемся в Сванетии.

Всегда ваш

Тараш Эмхвари».

«Пещера великанов».

1932 г. 18 февраля.

Милая Каролина!

Я должен рассказать вам очень сентиментальную историю. Зная доброту вашей души, я уверен, что она вам понравится. В одном из предыдущих писем я писал, что Арзакан и Кац Звамбая поссорились очень серьезно. С того дня они волком смотрят друг на друга. И вот недавно Арзакан исчез, а с ним и Саур.

Мне уже было известно, что Арзакан и Саур успели побрататься. Я застал их в тот момент, когда Саур, соскоблив немного серебра со своего чеканного кинжала, высыпал его в чашу с водкой, и оба выпили. Так, оказывается, братаются в Сванетии.

Мы спали в пещере крепким сном.

Кац Звамбая, проснувшись, окликнул Арзакана. Не получив ответа и убедившись, что Арзакана в пещере нет, он взбеленился. Тысячи тревожных мыслей полезли ему в голову. Он разбудил всех нас.

Темур направился к постели Саура. Того тоже не оказалось. Обнаружив, что ушедшие взяли с собой охотничье снаряженье, Темур несколько успокоился.

Кац Звамбая, при всей его неуживчивости, все-таки очень любящий отец. Он отравляет Арзакану жизнь, но когда сыну угрожает опасность, отец забывает решительно все на свете.

И вот Кац стал придумывать всякие ужасы. Недобрый, мол, сон снился ночью, непременно погибнет Арзакан. Увлекшись охотой, они, чего доброго, перевалят через Кавказский хребет. Потом Арзакан уедет в Москву, а там Тарба убьют его так же, как они убили Малазониа. И не будет около него отца, чтобы помочь…

Удрученный, он сел у очага и стал проклинать себя. «Я, — говорит, — докучал ему, но ведь это потому, что я желаю ему добра!»

Так сидел он весь день у огня, охал, смотрел через бойницы, все поджидал Арзакана. Когда же наступила ночь, Кац Звамбая совсем перестал владеть собой: запричитал как над покойником, как будто и вправду Тарба повстречали Арзакана и Саура и убили их.

Был встревожен и Темур. Мы встали чуть свет, приладили к ногам кошки и, взяв альпенштоки, пустились в поиски по обледенелым тропам. От Пещеры великанов пошли по свежим следам направо. Никто уже не сомневался в том, что Арзакан и Саур отправились на охоту.

Смогу ли я описать вам подробно то, что претерпели мы за этот день? Два раза у меня поскользнулся альпеншток, и я чуть не полетел в пропасть. Должен признаться, что старики оказались куда выносливее меня. А Темур, так тот — ну просто волк, горный волк!

Мы прошли тридцать километров, ни разу не сбившись с пути, и даже не отклонялись в сторону.

Темур наизусть знает все изгибы и уголки сванских отрогов Кавказского хребта — каждую гору, каждую тропу. Более пятисот туров убил он на своем веку, а ланей и не счесть.

Но мы уже подходили к границе Карачая. Когда стемнело, Темур начал путаться. Он не признавался нам в этом, однако я и Кац замечали что-то неладное.

Провести ночь на лютом морозе здесь, на леднике, — это верная смерть. Нигде не видно ни стоянки охотников, ни какой-нибудь пещеры, и за все время, пока мы шли, ни одна живая душа не повстречалась нам.

Откуда-то поднялся коршун. Мы стали следить за его полетом. Суживая круги, он спустился в пропасть. Кац Звамбая проводил его взглядом, потом сбежал вниз по тропинке, заглянул в бездну и вдруг начал колотить себя по голове. Оказалось, что коршуны клевали два человеческих трупа.

Тут же, на снегу, валялись пустые гильзы. Кац Звамбая заладил, что это гильзы от берданки Арзакана. Теперь уж он не сомневался в том, что Арзакан и Саур убиты.

Чтобы добраться до места, где коршуны справляли свой пир, нужно было спускаться по тропинке километра три, а потом еще идти по ущелью. Делать нечего, спускаемся, цепляясь за выступы; наконец добрались. И видим: лежат два охотника, у обоих прострелена грудь.

Темур всмотрелся в их лица и вскрикнул: один из убитых оказался его однофамильцем, настигнутым здесь своим кровным врагом. Должно быть, они встретились во время охоты и в схватке убили друг друга.

— Их вражду распаляла кровь, пролитая двадцать лет тому назад. Так бессмысленно погибли эти два человека, — сказал Темур.

Мы продолжали путь; нам ничего не оставалось, как двигаться дальше. Перевалили через гору, потом опять пробирались по ущелью. Наконец добрели до одной деревушки, расположенной почти на самой границе Сванетии.

Вы не можете представить себе, как обрадовались мы, увидев белые сванские башни.

Необычаен их вид при свете луны… Стоят, ощетинившись зубцами, на такой недосягаемой высоте, как будто их строили не люди, а демоны.

На склоне горы прилепилась ветхая церковь древнейшей постройки. Когда мы подошли ближе, из-под сводов притвора на нас глянул царивший там мрак.

Бури, дожди и столетия, видно, немало наозорничали тут. Кругом тишина и запустение. У наших ног валялись обвалившиеся капители колонн, плиты тесаного камня и разбитые барельефы.

Ярче лунного сияния сверкал снег, и еще ярче — ослепительнее снега и луны — белые башни.

Вошли в село. Поразительно! Ни лая собак, ни человеческих голосов…

Безмолвный мрак глядит на нас из бойниц.

Вид этого мертвого города ужаснул меня. Казалось, мы попали в царство сна.

Продрогшие и усталые, мы мечтали о сванском гостеприимстве и тепле, а встретили нас — молчание и холод.

Всматриваемся в дорогу: нетронутый снег, никаких человеческих следов на нем. Глядим на кровли: никаких признаков дыма.

Я шел впереди, с трепетом ожидая, что же будет дальше? Спросил у Темура, что это за село; оказалось, он и не слыхал о его существовании.

Думаю: «Куда мы забрели? Сон ли все это или явь?»

И вдруг на снежном фоне показался высокий, сухопарый старик с белой бородой, в белой шапке и белой чохе. Вы знаете, — я немного суеверен. «Уж не посланник ли из царства теней?» — мелькнуло в голове. Не терпелось узнать, живой это человек или видение?

— Здравствуйте! — приветствовал я издали белобородого.

Ничего не ответив, он медленно направился прямо ко мне.

Мужчина стесняется обнаружить страх в присутствии мужчин. Не будь рядом со мной Кац Звамбая и Темура, я не выдержал бы и удрал.

Однако собрался с духом и подошел к старику.

Я заметил на нем кинжал с черной рукояткой. Это меня несколько успокоило, ибо никогда не приходилось мне ни слышать, ни читать где-либо, чтобы души усопших носили оружие.

Спокойно приветствовал он меня по-свански. Тут уж я так обрадовался, что готов был его обпять.

— Здравствуйте! — сказал я громко.

— Да пошлет тебе бог удачи во всем! — ответил старик по-грузински и сунул мне свою длинную, волосатую руку.

В это время подошли Темур и Кац Звамбая. Темур заговорил со стариком по-свански.

— Не повстречались ли вам два молодых охотника? — спросил он.

Тот кивнул головой, улыбнулся.

— Как же, — сказал он, — сыновья мои встретили двух молодых охотников и пригласили их к себе. Только вот фамилий их не знаю.

Мы стали расспрашивать о приметах; из его описания нам стало ясно, что это действительно Арзакан и Саур.

Судите сами, — как тут не подивиться причудам случая?

Кац Звамбая кинулся обнимать старика, точно родного брата; поцеловал его сначала в правое плечо, потом в белоснежную, как расчесанная шерсть, бороду.

Мы двинулись дальше и, пройдя дворов двадцать, услышали наконец лай собак. Впервые в Сванетии я слушал его с удовольствием: ведь здесь собаки такие лютые, что не приведи бог встретиться с ними!

Остановившись у башни, старик крикнул:

— Гей!..

Выглянули трое мужчин, подпоясанных кинжалами.

— Гей! — отозвались они.

Кац Звамбая бросился к Арзакану, стал целовать его в глаза. Я первый раз видел такое проявление нежности со стороны мужа моей кормилицы.

При нашем появлении около двадцати членов семьи поднялись нам навстречу.

Нас приняли, как принимают родных сыновей, вернувшихся домой после долгого и безвестного отсутствия. Нам омыли горячей водой ноги, и мы еще не покончили с этим, когда двое молодцов уже внесли в комнату освежеванную козу.

Белобородый старик сел в кресло Махвша и повел с нами беседу. Голос у него был приятен, точно уста его источали мед.

Я не выдержал и спросил о причине такого странного безлюдья в их деревне. Оказалось, что население деревни около ста лет тому назад было вырезано горцами, живущими по ту сторону хребта. Произошло это потому, что один из здешних сельчан в праздник Ламарии нахально схватил за руку невесту одного из тех горцев. Каратели вырезали здесь всех жителей; уцелели лишь грудные младенцы и несколько старух.

Прошли годы. Сироты подросли. Через пятьдесят лет они отомстили своим врагам.

— Я помню, — рассказывал Махвш, — как мы принесли оттуда в нашу деревню пятьсот шапок — символ пятисот убитых мужчин. Женщины обоих сел, с распущенными волосами, одетые в черное, шли за плакальщицами. Впереди несли эти лишившиеся владельцев шапки… Еще теперь меня пробирает дрожь, когда вспоминаю тот жуткий вечер, — говорит Махвш.

Накрыли на стол. Старик наполнил чару водкой и, встав, протянул ее своему старшему сыну Мурзе.

— Дорогие гости! — начал он. — Вы видите этого молодца? Мурза зовут его. Он — один-единственный сын у меня. Пятеро остальных убиты нашими кровниками. Вся молодежь, какая есть в моем доме, все это — потомство Мурзы.

Я обвел взглядом сидевших у очага мужчин и стоявших за ними женщин; насчитал тринадцать молодцов и трех женщин-блондинок с лучистыми глазами — одна красивее другой.

— Мурза, — продолжал Махвш, — хотя и был единственный сын, однако пошел на войну добровольцем. Он страстный любитель оружия, потому, наверное, и пошел. Воевал он на западном фронте. Ни один из моих сыновей не привык показывать врагу спину. Долго оставался Мурза на войне, три раза был ранен.

Длинно говорил Махвш, я же буду краток.

Во время одного боя в Карпатах отряд Мурзы был послан на разведку в лес, который обстреливался австрийцами. От артиллерийского огня лес загорелся. Столетние дубы сгибались, точно камыш. Рев лесных зверей, треск падавших деревьев нагоняли на разведчиков ужас.

Куда ни поворачивали они коней — всюду огненная завеса. Из команды Мурзы были убиты трое русских и двое грузин. Наконец и сам он был ранен шрапнелью. Лошадь его упала в воронку, вырытую снарядом. Лежит несчастный Мурза и глядит в глаза смерти. Всего в нескольких шагах гаубицы вырывают с корнем огромные деревья.

Лежит Мурза, ждет рассвета и своей гибели.

Вдруг показался венгерский патруль. Командир подъехал к Мурзе, спрыгнул с коня, посадил его к себе в седло и отвез к своим. С того дня командир не покидал Мурзу, ухаживал за ним, как за братом.

— Этот чужеземец спас от смерти моего сына, — говорит Махвш. — Поэтому с тех пор, как Мурза вернулся домой, первую здравицу мы всегда пьем за того человека.

Мы молча осушили роги. Дочка Мурзы принесла портупею и показала мне; на ней по-венгерски было написано: «Шандор Сечен».

Достойно удивления, дорогая Каролина, с какой нерушимой верностью блюдут традиции эти сваны. В далеком, заброшенном селе, на границе ледяного царства, в продолжение многих лет трапеза начинается тостом за того чужеземца.

Поистине, если бы не было любви, ненависть затопила бы этот мир!

ЧЕРНЫЙ ПЕТУХ

«Дорогая Каролина!

Снег еще держится, но дыхание весны доносится откуда-то даже в Пещеру великанов. Ледники окрасились в бурый цвет, кое-где на них появились темные пятна. В пропастях зашумели родники. Изумительно чистый воздух, легче эфира, наполняет легкие, и прометеевой мощью наливаются мускулы.

Вчера, охотясь в лесу на глухарей, я испытал неожиданную радость, увидев красногрудку. В любовном томлении открывала она клюв и пищала. Видно, и у нее в груди цветет весна.

«Ци-ип, ци-ип, ци-ип!» — кричит где-то в далеком ущелье глухарь; он тоже ищет свою возлюбленную…

У подножия буков выглянули фиалки и заулыбались бирюзовому небу.

Долго лежал я на камне, отогревая на солнце озябшее сердце.

Потом встал и начал бродить. Отдалившись от Пещеры великанов, я увидел необычайную картину. Несколько десятков змей, свившихся в огромный, запутанный клубок, предавались на солнцепеке сладострастным оргиям.

Может быть, вы видели в Гамбурге на берегу моря канаты океанских кораблей, беспорядочно скрученные в клубки? Так перепутались большие и малые змеи и так перевили друг друга, что в этом хаосе извивающихся тел не было видно их голов.

Но вот приподнялся змей-вожак и вытянул к небу голову. Повел ею, точно приветствуя выброшенное солнцем знамя, и в блеске солнечных лучей засверкала пара алмазных глаз.

За ним потянулся другой. Оба раскачивали головами, ластились друг к другу и тянулись к солнцу, но тела их запутались в клубке. Теперь уже сверкали четыре алмаза, устремленных в небо с тем самозабвением, с каким некогда люди приветствовали круглый, аляповатый лик библейского бога…

С полчаса шел я, опустив голову. Набрел на другое зрелище, столь же необычайное. Тут поблизости есть гора, вся изуродованная обвалами. Когда я смотрю на нее, мне вспоминается Дантов ад. Исполинская гора вдребезги расколота не то морозами, не то бурями, не то вулканическими извержениями.

Раздробленная на мелкие куски порода валяется кругом, точно разбитые ступени греческого амфитеатра. Внизу, в невообразимой глубине, хаотически нагромождены сорвавшиеся со страшной высоты глыбы.

У подножия горы расселились глухари: по одну сторону самки, по другую — два петуха. Самцы выходят вперед, хорохорятся, гордо прохаживаются по кругу, очерченному их же крыльями; потом переступают через него и кидаются грудью друг на друга, клюют друг друга в гребешки, вскакивают на спину, бьются до крови, пока один из них не остается победителем.

Никто не любит побежденного. Не любят его и глухарки. Они гонят прочь побитого петуха, и он, посрамленный, с опущенными крыльями, прячется где-то в расщелине скалы. Я знал об этом еще по рассказам Темура, теперь уже увидел своими глазами.

Иду дальше, углубился в лес.

Я замечаю, что одиночество приучило меня разговаривать с самим собой. Темур недавно подтвердил мне это. «Ты шел, — говорит он, — и так оживленно беседовал с собой, что мне показалось, будто с тобой идет Саур».

Вы не можете представить себе, какие ребяческие, вернее, дикие мысли порой приходят мне тут в голову! Я научился у Темура многим заклинаниям и восстановил в памяти то, что слышал от Лукайя Лабахуа. Ну, вот хотя бы это: «Вышел из моря человек, и освирепел он, точно тигр». Оно и понятно: человек, пришедший сюда с равнины, не может не взбеситься на лоне этой дикой природы…

Порой я ложусь ничком па солнцепеке, и тогда гул весны доносится до меня из груди земли. Или сплю в Пещере великанов, а с ледников срываются снежные лавины, и тогда кажется мне: там, в пропастях, рокочет море…

Пришла весна, и льется ее песнь из горлышка красногрудки. Пришла весна, и начинают громыхать ледники, покрытые сияющими шлемами, и тянется к солнцу змея, и глухарь кличет в ущельях глухарку…

Кто знает, что сулит мне эта весна? Не скрою, с огромным волнением встречаю я ее здесь, в своей пещере.

Сваны уже отпраздновали День крота. При наступлении весны мужчины собираются со всего села, берут с собой свечи и по три лепешки и уходят. Достигнув такого места, откуда не видно башен, они преклоняют колени, зажигают свечи, приносят в жертву по три лепешки и молятся богу кротов.

Удивительно, как могла родиться эта темная мистерия? Я забросил свою работу о колхидском фетишизме. Кому она нужна? Да и карандаш у меня приходит к концу; хорошо, если его хватит дописать письмо.

Сижу ночью, пишу, а где-то далеко в пропастях грохочет весна и эхом отдается в безмолвных горах. Откуда-то из темной пещеры выплывает луна, желтая как медь. Она украсит шелковой фатой чело ледников, потом снова скроется в другой пещере. И так, от пещеры до пещеры, бродит луна, как и все на этой матери-земле. (Безумно люблю я слово «дэда-мица» — «мать-земля»!)

Так ползут мои дни, и мне хочется помолиться богу кротов, чтобы он не тянул их слишком долго.

Впрочем, возможно, что я кое-чем и отличаюсь от крота, — ну, хотя бы способностью оглядываться назад.

Отсюда мне видна вся моя жизнь; видно, как прошла она, точно луна, от одной пещеры до другой.

Я всегда отличался хорошей памятью, и вот мне хочется вспомнить первые проблески моего сознания.

Как-то мать купила для меня китайскую миску, чтобы я пил из нее молоко, — простую миску из бамбука. Помню, на дне ее был изображен черный петух, и так искусно, что я принял его за настоящего петуха и погладил рукой. Я думал, что он живой — этот черный петух! Так и остался он у меня в памяти — черный с алым, как кровь, гребешком.

Впечатления детства, действительно, самые сильные из всех. Ни в Грузии, ни во время странствий по Европе ничто из виденного мною не поразило так мое воображение, как тот петух с алым гребешком, которого я впервые увидел на дне своей чашки. Он сопутствовал мне в жизни, словно фамильный герб моего рода. Кто знает, может быть, на дне той миски я узрел эманацию крови моих предков?..

Дорогая, я отправил вам почти все написанные мною в башне Махвша письма. Но сомневаюсь, чтобы то, что пишу сейчас, я послал вам при жизни. Возможно, что Тарба прикончит меня где-нибудь в ущелье, потом кто-нибудь найдет это письмо и перешлет его вам. Ну что ж, пусть оно будет моей исповедью. У вас такое доброе сердце, что, прочтя его, вы простите и пожалеете меня.

А если кто-нибудь и осудит меня за рассказанное тут, мне это будет уже безразлично, ибо стрелы, пущенные в меня, попадут в пустоту.

Я чувствую, что в этой пещере я сбрасываю кожу, как улитка свою раковину.

Никогда уже не вернусь я к прежней жизни, праздной и ветреной! И возможно, что тот черный петух свернул в сторону колесницу моей жизни.

Но кто, однако, сказал, что только по прямой линии должен двигаться человек? Идеальной прямой в природе даже не существует, — это математическая категория, не больше. У ледников и у всего, что окружает мою пещеру, линии ломаные. Все в природе движется и развивается не прямолинейно, а спирально.

Итак, черный петух открывал утреннюю и вечернюю зарю моей жизни. Я бессознательно следовал за его самоуверенным «кукареку». Правда, было и еще нечто. Помните, когда мы ехали в Тбилиси, вы упрекнули меня, что я развращен западной цивилизацией. Тогда я ответил вам уклончиво, теперь же признаю: вы были правы, совершенно правы!

Эта западная суперэротическая и снобистская цивилизация, конечно, развращает душу человека.

Какое, например, огромное место уделено в европейском искусстве женщине! Я думаю, что в этом отчасти сказывается феминизирующее влияние христианства, в особенности католического.

Оно приобщило к божественной троице особу женского пола. Отсюда и родилось это непомерное дантевское и гетевское восхваление вечноженственного.

Отсюда — все эти тысячи мадонн в живописи и тысячи стихов, посвященных Марии, от Петрарки до Рильке.

Женщина — почти единственная и бессменная муза европейского искусства.

Древнегреческая культура была преимущественно мужественной. Богом света и красоты считался юноша Аполлон. Юношу же воспевала вся древнегреческая поэзия и скульптура…

В сумерках я обычно сижу в моей пещере и перелистываю книгу своей судьбы. Иногда промелькнут предо мною силуэты моих любовниц.

Умолчу о немецких «шатцах» и французских «гризетках». Их было много, и они так походили друг на друга, что я даже не помню их имен и фамилий. Теперь всех их можно называть Эльзами и Генриеттами. И сами они не предъявляли больших претензий: свою любовь они продавали за чашку шоколада.

Вспоминаются мне девушки больших городов, мечтающие на украшенных цветами балконах или у окон с белыми занавесками. Они ждут чужеземных принцев и вешаются на шею первому встречному проходимцу, — так одурманены их головы сентиментальными стихами и бульварными романами.

Ах, эти влюбленные девушки! Сколькие из них провожали меня на бесчисленных вокзалах Европы! Сколькие оставались на перроне с покрасневшими от слез глазами!

Мне доставляло сатанинское наслаждение сеять раздоры между соперницами; мне нравилось, когда сестры таскали друг друга за волосы или закадычные подруги из-за меня царапали друг другу лица.

Ужасно любил я морочить почтенных буржуа.

В Мюнхене я бывал в доме одного профессора. Этот выживший из ума жрец науки звонил мне по поручению жены. «Луиза скучает, — говорил он, — пожалуйста, зайдите…» Когда я уезжал куда-нибудь и Луиза не могла приехать на вокзал, он привозил мне цветы.

Смех разбирает меня, когда вспоминаю этих дрессированных мужей. Один немецкий майор ежедневно трезвонил мне: «Антонина просит вас пожаловать на пятичасовой чай»… Когда я являлся, он читал мне свои бездарные стихи, потом спохватывался, что его ждет партия в преферанс, извинялся и оставлял нас одних.

Не хочу быть неблагодарным. Немало приятных часов провел я в обществе европейских женщин.

Но крик моего петуха всегда будил меня вовремя. Безжалостно, бессердечно шагал я через искусно расставляемые мне ловушки; всегда ловко уклонялся от ярма супружества.

Вспоминаются мне сентиментальные перезрелые девы и экстравагантные жены банкиров, любительницы «азиатских» страстей; скучающие вдовушки, ищущие «друга»; меценатки, поклонницы искусства, «открывающие таланты» среди безвестной молодежи; экзальтированные, одетые в черное женщины, презирающие плотскую любовь и загорающиеся христианской любовью к «ближнему» на теософических конгрессах и спиритических вечерах.

В этой толпе теней более отчетливо вижу прекрасные глаза Эльвиры Фоконьери. Ничего на свете не любила Эльвира так, как танцы. Она готова была танцевать где угодно и когда угодно. Наверное, не осталось такого дансинга, где бы мы с ней не побывали.

Эльвира была блондинкой, ей безумно хотелось иметь смуглого ребенка. Она умерла от родов в миланской больнице. Как странно было видеть ее неподвижно лежащей в жалкой больничной обстановке!

Эльвиру Фоконьери сменила Анна-Мария Фестнер. Эта была певицей, но не очень удачливой. Я следовал за ней из города в город, потом увез ее в Шварцвальд. Анна-Мария тоже мечтала о ребенке, но она боялась, что материнство будет помехой для ее искусства, и сделала себе аборт. Она умерла от заражения крови.

Я был тогда в Париже. Смерть Анны-Марии сильно опечалила меня. Но пришла новая весна, и опять прокричал черный петух.

В Париже мне встретилась Элен Ронсер.

На этот раз меня подстерегала большая опасность, но на одной чаше весов была моя любовь к Элен, на другой — любовь к матери, к моей стране, воспоминания детства.

И вот одинокий добрался я до этой Пещеры великанов…

В моей жизни самыми серьезными увлечениями были Элен Ронсер и Тамар Шервашидзе. Но у Ронсер не было того, что красило Тамар, и, наоборот, у Тамар нет того, что я любил в Элен.

Вы писали мне из Зугдиди, что не понимаете, что произошло в Тбилиси и почему я так неожиданно исчез.

Тбилиси охладил мое чувство к Тамар. Только там мне стало ясно, какая пропасть разделяет нас. Я принял ее за девушку моей грезы; она же оказалась вполне современной барышней. Ничто так хорошо не выдает истинный характер человека, как предметы. И нас разъединили предметы, увиденные нами в Тбилиси.

Я написал отсюда Тамар одно письмо, довольно холодное и ничего не выражающее. Не знаю, получила ли она его. Если нет, — тем лучше. Я жалею, что послал ей это письмо. Хотя я не думаю, чтобы можно было окончательно разлюбить любимого человека.

Таков неприкрашенный рассказ о моем прошлом.

Возможно, что и в отношении вас я высказал свойственное мне бессердечие. Но это не очень меня мучает. Ведь и вы относились ко мне так же поверхностно, как я отношусь ко всем женщинам вообще и к каждой в отдельности. Но вы все же любите своего мужа, вашу Татию и вашу семью.

Тут есть одна сванская девушка, дочь охотника Темура; ее зовут Ламария. В ней нет ни нежности, ни утонченности Тамар, ни вашей духовной культуры. Это простая, неотесанная сванская девушка. У нее веснушчатое лицо и упругая грудь. Ее пышное лоно, без сомнения, подарит многочисленному роду Кора Махвша еще с дюжину молодцов.

Я не стану объясняться ей в любви, а просто женюсь на ней. Я пришелся по душе Темуру, и он сказал мне: «Если ты не вернешься в долину и останешься здесь, — будь моим зятем».

Он дает в приданое за своей дочерью эту башню, одну десятину пахотной земли, до двухсот турьих шкур и столько же рогов, один старинный сундук, украшенный инкрустациями, три сванских кинжала и одну старинную пищаль для охоты на туров. (Такое ружье хорошо для стрельбы на дальнее расстояние.)

Когда откроются дороги, Арзакан отправится в Тбилиси, если Кац Звамбая отпустит его. Я же, вероятно, останусь тут и женюсь на Ламарии.

В ту минуту, когда я пишу вам это письмо, снова доносится грохот бушующего у подножия ледников весеннего моря. И кажется мне, что с гор спускаются белобородые всадники и что до меня доносятся удары их мечей о стальные шлемы и звон железных кольчуг.

И где-то очень далеко, в пропастях, кричит черный петух.

Прощайте, дорогая Каролина.

Ваш Тараш Эмхвари».

«ФУЙ, ЛАМАРИЯ!»

Как только открылась дорога, Темур покинул Пещеру великанов, ввиду того что приближалась масленица.

Специально ради этого праздника Эмхвари тоже отправился в дом Кора Махвша. Там он застал лишь собак, детей и старую Гурандухт, хлопотавшую по хозяйству.

Неожиданно откуда-то вынырнул Арзакан и с сияющим лицом кинулся к Тарашу.

— Что это ты подстрелил, Гуча? — спросил он сердечным тоном, обняв его за плечо.

Такая теплая встреча со стороны молочного брата тронула Тараша.

Он снял с себя бурку и кожаный мешок и сбросил наземь турью шубу.

— Не знаешь, куда ушли хозяева? — спросил он.

— Сегодня у них какая-то «Муркваноба», все отправились на праздник. А меня Саур с утра опоил водкой до полусмерти и куда-то исчез.

Схватив турью шубу, Арзакан повел Тараша в гостиную Махвша.

У входа, примостившись на чурбане, Гурандухт доила корову. Пятеро ребятишек, обступив ее, хлебали молоко из полной кадки.

Три змеи лежали около кадки, а одна даже положила голову на ее край. Все видели это, но никто их не отгонял.

Это зрелище заставило Арзакана содрогнуться. При виде посторонних две змеи скользнули в папоротники, третья же отползла и притаилась у ног ребятишек.

— Что это за гадость! — воскликнул Арзакан, обращаясь к Тарашу.

Тот стиснул его локоть и вошел с ним в гостиную. Арзакан обратил внимание на то, что Тараш озирается по сторонам.

— Кого ты ищешь, Гуча? — спросил он.

Тараш смутился.

— Ламарию, — пробормотал он.

— Ламария на празднике.

— А где он, праздник-то?

Арзакан этого не знал.

Они вышли из башни. Некоторое время молча шли по дороге, густо покрытой пометом животных.

— Не понимаю, когда же эти люди работают? Вечно праздники: то божий день, то день крота, то день поминовения, и черт его знает какие еще дни! — возмущался Арзакан.

— Да, уж так организована их жизнь: поменьше работать, побольше молиться и веселиться. Что ты хочешь от них? — ответил Эмхвари, улыбаясь.

Был мягкий весенний день. На солнцепеке снег уже стаял. В тени деревьев, на склонах гор еще держались белые островки. По обочинам пашен выглядывали нежные, бледные побеги молодой травки. Белые облачка усеяли небо, точно козы лужайку.

Отдавшись тихим мечтаниям, Тараш Эмхвари легкой походкой шел рядом с Арзаканом, Вспомнились годы детства, когда в начале весны они, два молочных брата, бродили по лугам…

Долгое одиночество в Пещере великанов утомило Тараша, и он наслаждался прогулкой с другом детства. Беседуя с ним, Арзакан приближал к нему лицо, и только теперь заметил Тараш, как охмелел от водки Арзакан; даже уши у него покраснели.

— Ты стал здорово пить за последнее время, Арзакан, — заметил Тараш.

— А что же больше делать в этой дыре? Третий день уж, как мы с Сауром пьем. Пьем и стреляем в цель. Нет, Гуча, я не согласен с тобой; жизнь создана для труда и борьбы.

— Не знаю, как другие, а я прекрасно себя чувствую здесь, — ответил Тараш и, вынув из кармана махорку, стал крутить цигарку из газетной бумаги. — Мои часы остановились в Пещере великанов, — сказал он. — Вряд ли кто знает здесь который час. И числа я все перепутал. В этой обстановке отдыхаешь душой.

В Европе люди больны недугом времени, и я когда-то болел им. Однажды в Париже у меня ночью остановились часы. Я так привык к их тиканью, что тотчас же проснулся. Там ведь всегда спешишь. Спешишь и не замечаешь, как проходит жизнь.

А здесь время ползет на четвереньках, и ты теряешь чувство времени. Когда глядишь на эти ледники, то десять или двадцать лет кажутся мгновением.

Некоторое время они молча шли по обочине пашни. Арзакан шагал по меже, заложив руки в карман, понурив голову и уставившись в землю.

— Правда ли, Гуча, что ты женишься на Ламарии? Она уже готовит себе приданое.

— Как тебе сказать, — ответил Тараш, не глядя на Арзакана. — Я-то решил, но с Ламарией еще не говорил. Темур мне дал понять, что он не прочь иметь меня зятем. Я согласился.

— Ты серьезно говоришь это?

— Конечно. А то как же? Какие могут быть шутки! — и Тараш выпустил изо рта густой клуб дыма.

Арзакан и радовался и не верил. Мысли его тотчас же перенеслись к Тамар Шервашидзе. Он представил себе, как приедет в Мегрелию…

Но не выказал своей радости. С удивлением взглянул на Тараша.

— Чему ты удивляешься? — спросил тот.

— Как чему? Пара ли она тебе? Кажется, она даже не совсем грамотна.

— Вот это мне в ней и нравится. Она еще не отведала отравы театров, кино и глупых романов.

— Значит, ты собираешься жить здесь, в этой дыре?

— Эх, Арзакан, мне все равно — что здесь жить, что в другом месте. Я свыкся с Темуром. Он превосходный охотник, я многому у него научился. Войду в ласкари Кора Махвша и заживу с ними.

— Что это еще за чертовщина — «ласкари»?

— Это первобытная форма обобществленного хозяйства. Однако не каждый может в него войти, а только родственники по крови. Если вы уйдете отсюда, я пошлю Тарба выкуп и помирюсь с ними. Вот и Темур говорит, что Кора Махвш собирается послать Тарба выкуп. Ты, действительно, намерен весной ехать в Тбилиси? Что говорит отец?

— Да он только и задерживает меня, а то я давно бы двинулся. Но я непременно поеду в Тбилиси. А отец, может быть, уедет к черкесам… Мне кажется, что ты хочешь остаться здесь, чтобы закончить свою работу.

— Уверяю тебя, — нет! Говорю тебе совершенно искренне, что я стосковался по земле. Жду не дождусь, когда Темур начнет пахать, хочу насытиться запахом земли. Я очень жалею теперь, что не изучал в Европе агрономию.

В душе моей пробудился зов земли. Не знаю, может, этому причиной моя преждевременная седина? Недавно, когда я шел из Пещеры великанов, я увидел старого свана, который с трудом тащился за сохой по подъему, Я взял у него из рук соху и пахал целый час. Запах свежевзрыхленной земли дурманил меня. Вспомнилось, как учил нас пахоте твой отец.

— Помнишь, Гуча, как ты свалился с бороны?

— Конечно! Я даже помню, что у быка Никоры на лбу была шишка, а один рог сломан. Как мы были тогда счастливы, Арзакан! Как беззаботно ходили мы по земле! Каждый день нам приносил новую радость и чудеса. И люди казались такими добрыми и прекрасными!

— Мы должны создать людей с новыми взглядами на жизнь. В Сванетии плуг революции должен очень глубоко захватить целину. Иначе этот несчастный народ неминуемо погибнет.

Тараш слушал молча, и Арзакан продолжал:

— Вот Саур: он парень хороший, но комсомолец не ахти какой.

— Я не обвиняю Саура, — заметил Тараш. — Что может сделать один Саур в этих условиях? Ты думаешь, чтобы переделать человека, достаточно десяти или двадцати лет? Кто знает, наслоения скольких культур можно найти в каждом из нас, если хорошенько поскрести? Совсем как те пласты, которые находят геологи, изучая формацию гор.

Арзакан оглянулся назад. Их догонял Саур. Приблизившись, он обнял Арзакана за плечо и приветствовал Тараша.

— Пойдемте поглядим, как наряжают к празднику Сакмисая. И водкой нас еще угостят, — предложил он.

— Что значит «Сакмисай»? — спросил Арзакан.

Саур попытался было объяснить, но не смог. Тараш пришел ему на помощь.

— Сегодня Муркваноба — День башни. В этот день сваны молятся богу плодовитости — Фаллосу и требуют от святой Ламарии, чтобы она дала им хороший урожай. Сельчане выбирают двух главарей — «Сакмисая» и «Шаха», которые угрожают и Ламарии, и самой богородице, если земля плохо уродит.

Арзакан заявил, что ему противно смотреть на это скоморошество.

Но Саур подхватил его под руку и потащил почти насильно к башне, стоявшей неподалеку.

Раздались возгласы: «Темуров зять пришел!»

И вся семья высыпала им навстречу, прервав обряжение Сакмисая.

Саур объяснил хозяевам, что зять Темура пишет книгу о сванском Муркваноба и что поэтому надо показать гостю, как обряжают Сакмисая.

Тарашу Эмхвари не понравилось то, что сказал Саур, однако он промолчал.

Стоявшая в кругу молодежь вытолкнула вперед Нодара, русого свана с длинным кинжалом на поясе; потом двое парней принялись его уговаривать. Нодар отнекивался, смеясь и показывая свои сверкающие белизной зубы.

— Почему именно я должен быть каждый год Сакмисаем? На этот раз выберите Саура, а я буду Шахом.

Тем не менее Нодару вымазали лицо сажей, одели в лохмотья, на голову нахлобучили кожаный мешок и к поясу привесили вырезанный из карагача фаллос. Но-дар строил гримасы, потешая народ.

Началась попойка. Чару Махвша поднесли «профессору». Тарашу опять не понравилось, что сваны почему-то величают его профессором.

Чаша с водкой уже обошла круг. Арзакан сначала отнекивался, потом вошел во вкус; то и дело осушал чашу и передавал ее Тарашу.

Сидевшие за трапезой сваны громко смеялись, гоготали. Тараш чувствовал, что его мутит. Внезапно закружились, пустились в пляс все предметы. Лица сотрапезников, сидевших вокруг него, заплясали, точно фигуры на экране на заре кинематографии.

Теперь толпа, сопровождавшая Сакмисая, повалила в другой дом. Все смешалось: лай собак, крики ребятишек, женский визг, гогот мужчин. Тараш чувствовал, что соловеет, однако старался внимательно следить за церемонией обряжения.

Шахом выбрали здоровенного, высоченного свана; на голову надели колпак, вымазали сажей лицо и опоясали деревянным мечом. Затем встал Сакмисай, отцепил от своего пояса деревянный фаллос и начал бить им по поясу Шаха, сопровождая это циничными прибаутками. Сторонники Шаха схватили дубовые палки, свита же Сакмисая принялась деревянными шилами колоть всех — от мала до велика. Собралось все село. Когда обряжение кончилось, толпа двинулась к церкви Ламарии и расположилась там под дубом.

— Куда делся Арзакан? — спросил Тараш.

— Арзакан сильно напился. Только что был тут, не знаю, куда запропастился, — ответил Саур.

Да и сам он был изрядно навеселе.

Тараш обошел весь круг, тщетно разыскивая Арзакана.

Солнце склонилось к западу. Темные полосы легли на село. Заалели облачные башни на Кавкасиони.

Тараш Эмхвари под шумок пробирался к женской стороне. Он хотел подойти поближе к Ламарии, поговорить с ней и досадовал, что Ламария была окружена сестрами и невестками.

Неожиданно около него вырос Саур. Тараш стал наблюдать за хороводом. Потом, улизнув кое-как от Саура, обошел весь круг женщин, но Ламарии нигде не было видно. Опять к нему подошел Саур. Только теперь догадался Тараш: Саур был приставлен к нему на случай внезапного нападения Тарба.

Так и следовал юноша за своим будущим зятем, не выпуская рукоятки кинжала.

Где-то неожиданно завязалась драка. Саур бросился туда. Тараш приблизился к женщинам, но Ламарии не было среди них.

Стемнело. Хоровод закончился. Народ с пением направился к селу. Понурив голову, Тараш шел в толпе. С ним познакомили трех братьев Лапариани; те стали превозносить достоинства будущего зятя лапариановского рода.

— Мы слышали от Темура, — говорили они, — что ты, оказывается, искусный охотник.

На окраине села, у высокого дерева, была сооружена снежная башня Мурквани. Недалеко от башни прилег Шах. Буркой он укрывал полоненных им невест, тормошил и ласкал девушек.

От криков охмелевших парней и визга женщин можно было оглохнуть.

Сакмисаю поднесли огромные хачапури.

Он встал, обратился лицом к церкви святой Ламарии и погрозил ей фаллосом.

«Так, мол, и так расправлюсь я с тобой!.. Фуй, Ламария, фуй, Ламария!»

Тем временем Шах уснул. Подкравшись к нему, Сакмисай выволок из-под бурки его невест и стал бесстыдно лапать и тискать их.

Проснулся Шах, видит: нет невест. Вскочил, набросился на Сакмисая, и сцепились они на потеху зрителям.

Тараш Эмхвари вышел из толпы. Под липой он увидел Ламарию. Легкий загар покрывал ее лицо, и это очень шло к ней. Избегая нескромных щипков парней и девушек, Ламария чинно сидела с невестками Махвша.

При виде Тараша Ламария зарделась еще сильнее, потупилась и в то же время незаметно для других кинула на него лукавый взгляд из-под изогнутых, как лук, тонких бровей.

Вдруг раздались громкие крики.

Тараш вздрогнул. Опять рядом с ним стоял Саур.

— Сакмисай поборол Шаха, — говорит он. Старший из трех братьев Лапариани, пожилой Кохта, все удивлялся, где мог такой образованный человек, как Тараш Эмхвари, научиться так хорошо стрелять? Кохта Лапариани — человек бывалый, однако он уверял, что никогда не доводилось ему встречать такого ученого и в то же время такого негордого князя.

— Где твой брат? — спросил он Тараша.

Тараш догадался, что Кохта имел в виду Арзакана, и ему стало приятно, что его и Арзакана называют братьями.

— В этом году, — говорит Кохта, — и башня, и дерево упали в нашу сторону — сторону Лапариани. Богатый будет у нас урожай, и выкуп Тарба пошлем хороший. Кора Махвш посылает меня посредником к Тарба. А если и не помирятся они, все равно нас не посмеют тронуть.

Тараш поблагодарил его.

Снова поднялась суматоха; раздался выстрел.

— В Лапариани стреляли! — крикнул кто-то.

Кохта Лапариани схватился за книжал и бросился вперед. За ним кинулись оба его брата.

Когда они исчезли, Тараш притаился за деревом; подождав немного, снова пошел по проселочной дороге. Он спотыкался, хотя шел по ровному месту. По всему телу разливался огонь от выпитой водки.

Шел и вспоминал лукавую улыбку Ламарии. Перед ним стоял дразнящий образ веснушчатой девушки со стройными, как у тура, ногами. И так страстно хотелось ему ласк Ламарии, как жаждущему туру хочется испить железистой воды.

Лай собак Махвша заставил его вздрогнуть.

Приласкав собак, он взбежал по лестнице башни.

В комнате, отведенной Арзакану и Тарашу, мерцал огонек. Еще в коридоре до слуха Тараша донесся женский голос.

Он вздрогнул.

Никогда еще за все время его пребывания здесь женщина не поднималась на эту башню.

Прислушался, узнал шепот Ламарии.

Приоткрыл дверь.

Арзакан и Ламария, стоя у стены, неистово целовались, потом упали на постель.

В эту минуту кто-то в темноте коснулся Тараша.

Перед ним стоял Саур.

Тараш отпрянул от двери.

— Ты уже пришел, Саур? — хрипло пробормотал он.

— Кора Махвш зовет вас. Кажется, посылает посредников к Тарба. Просил сейчас же прийти, — говорит Саур, едва ворочая языком.

Молча спустились они по ступенькам башни.

— Скажи, что сейчас приду, пусть без меня не посылает посредников. Я сейчас приду, — повторил Таращ, а сам направился по дороге, которая вела из села.

Деревни уже не было видно, когда Тараш Эмхвари остановился и взглянул на небо. Словно турий рог, был изогнут полумесяц.

И тогда громко, очень громко, почти с таким же презрением, с каким говорил Сакмисай, Тараш воскликнул:

— Фуй, Ламария! Фуй, Ламария!

Легкое облачко закрыло луну.

Долго бродил по целине одинокий человек с обнаженной головой и разговаривал со своей тенью…

МЕЗИР

До самого рассвета Эмхвари бродил по полям.

Целина тянулась вдоль всего ущелья.

Полоса тени лежала между горами. И только там, где горы сходились, над их вершиной загоралась утренняя заря.

До слуха донесся смутный гул, похожий на отдаленный грохот орудий. Нет, то были не пушки… Снова громыхнуло несколько раз подряд.

Ах, да это же первый весенний гром!

Выглянул наверх. Высоко-высоко сверкали звезды, как золотые лютики.

Отзвучало эхо, и восхитительная тишина легла на землю. Тени, отбрасываемые горами, покрывали молчаливое ущелье — словно гравюра, исполненная в темных тонах.

Потом на фиолетовом небе резкими линиями вырисовались контуры горных вершин, и эти две черные горы, тесно прислонившиеся друг к другу, казались двумя братьями-великанами, отдыхающими на поле брани после жестокой сечи.

Снова загремело. И тогда Эмхвари понял, откуда этот гром: по ту сторону отвесно обрывавшихся скал динамитом взрывали породу.

«Как близко они подошли!» — мелькнуло у него в голове. И тотчас же перед ним встало неподвижное лицо Кора Махвша, гневное и хмурое, как у состарившегося льва.

Возбуждение, вызванное хмелем, постепенно улеглось. Тараша начал одолевать такой непреоборимый сон, что он готов был броситься тут же на целину и уснуть.

Вокруг него простиралась голая равнина. Напрасно искал он хоть одно деревцо; нигде ни кустика.

Вспомнил, что по дороге ему встретилось буковое дерево. Оглянулся. Далеко позади остался тот бук.

Повернул, пошел быстрее. Сон цеплялся за ресницы. Идет, а глаза непроизвольно смыкаются. И он с завистью смотрит на эти горы, на сосновый лес, на все, что могло спать и спало. Вот доберется он до бука, бросится на землю и тоже заснет…

Алым цветом загорелись на небе облака. Поток света хлынул и растворился в воздухе. Из-под ног Тараша выпорхнул жаворонок и закружился в небе.

Тараш вздрогнул. О жаворонках он знал лишь из книг, и радостно было своими глазами увидеть, как устремился кверху этот маленький вестник зари и весны.

Тараш с особенным волнением ожидал наступления нынешней весны. У него хватило воли самому вытолкнуть колесницу своей жизни из привычной колеи. И вот шагает он по погруженным во мрак пропастям, не зная, что сулит ему завтра.

Раньше перед ним были освященные традицией, знакомые всем образцы, позаимствованные из чужих жизней. И было заранее известно, что, окончив среднюю школу, поступают в университет; кончив его, худо ли, хорошо ли, начинают служить; потом женятся, воспитывают детей… А потом? Потом умирают.

Этот путь пройден сотнями тысяч людей, ничего нового не нашедшими на нем и ничего к нему не прибавившими. Он отвергнут Тарашем Эмхвари.

Но Тараш не принадлежит и к числу тех людей, которые бегут из Парижа на Гаити, предпочитая общество «детей природы» болтовне с журналистами и художниками в монмартрских кафе. Не походит он также ни на романтических героев Шатобриана, ни на разочарованных героев Мопассана.

Тараш вернулся к близкому по крови племени. Ему нравится здесь жить. Здешний воздух ему впрок, он здоровеет и физически и духовно.

Ламария? Ну что ж! Что из того, что Ламария оказалась такой же вероломной, как и множество француженок, грузинок или немок? Другие найдутся в этой деревне сванки. Будут ли они называться Ламария или Кетино, — это безразлично.

Ему нужна женщина, которая дала бы ему немного любви, помогла бы освежевать убитого тура, сварила бы чечевицу, умела бы наладить станок и выткать сукно для ноговиц и чохи, была бы мастерица кроить и шить. Все это — такие несложные вещи, и они, конечно, вполне доступны каждой сванке.

…Второй жаворонок взвился в небо. Недалеко в кустарнике поднялось оглушительное щебетанье лесных птичек.

Тараш опустился у подножия бука, отстегнул кинжал, снял с себя чоху и, расстелив ее на земле, лег.

И снова вспомнилась Тарашу Эмхвари Ламария, ее коварная улыбка, и снова встала перед ним картина, которую он подглядел в башне: Ламария, его невеста, бесстыдно обнимается с Арзаканом.

Ничего подобного никогда не случалось с Тарашем.

Глубоко оскорбленный, лежал он под деревом, устремив взгляд на небо. Оно было усеяно облаками цвета земляники. Нет, не земляники, а цвета свежей крови! И взбаламученная кровь уязвленного самца закипела в его жилах. Порывисто вскочил, перекинул чоху через плечо, подвесил кинжал и стремительно зашагал прямо по пашням к башне Махвша.

Во дворе Кора Махвша не было слышно ни звука.

Быки лениво жевали жвачку. Спали даже собаки, утомленные суматохой предыдущей ночи. Двери башни были открыты.

Пройдя несколько шагов, Тараш увидел на ступеньках Арзакана, который спал, обхватив колени руками и положив на них голову. Он был в одном архалуке, на нем не было ни пояса, ни кинжала. Эмхвари показалось недостойным затевать ссору с мирно дремавшим полуодетым человеком.

Хотел было крикнуть: «Встань, возьми свое оружие!» Но не решился.

Неожиданно Арзакан поднял голову и посмотрел на Тараша покрасневшими глазами.

Осунувшееся и жалкое лицо было у Арзакана. Тараш растерялся, не зная, что сказать, что предпринять.

— Кого ты ждешь, сидя здесь? — спросил он Арзакана.

— Кого? Тебя. Боялся, как бы Осман не запер двери, и вот просидел здесь всю ночь, ожидая тебя.

— Ты все еще не протрезвился?

— Чтоб черт побрал Саура! Просто проходу не дает мне, опять напоил меня вчера ночью. Никак не могу уснуть…

— Мне тоже не спится. Встань, возьми свой маузер. Пойдем к ущелью, постреляем в цель.

Арзакан удивился. Время ли — ни свет ни заря — стрелять в цель? Но Гуча и он любили после пьянки пострелять.

Поэтому предложение Тараша не вызвало в нем никакого подозрения; напротив, он обрадовался.

— К ущелью пойдем или к скалам?

— К ущелью, к ущелью! Около скал ходят соседские козы, — ответил Тараш.

Стоял и глядел, как бежит по ступенькам башенной лестницы Арзакан.

Сунул руку в карман, вынул браунинг. В обойме оставалось всего два патрона. Подумал: «Один ему, другой мне».

Вышел во двор, глубоко вздохнул и повторил почти вслух: «Один ему, другой мне».

Арзакан сбежал по лестнице. Бежит с маузером в руке. Глаза сияют, как у ребенка. Любуется на тускло поблескивающую вороненую сталь.

Удивленно глядит на него Тараш. Таким радостным он видел Арзакана разве десять лет назад.

— Посидим немного, мне что-то плохо, — вдруг сказал Тараш и присел на камень.

Арзакан заглянул ему в лицо; удивился его необычной бледности.

Тараш вытер платком пот с висков.

— Что с тобой, Гуча? — обеспокоился Арзакан и положил ему на лоб руку.

Эта сердечность и растрогала, и удивила Тараша, И странным показалось ему, что всего лишь пять минут назад он был готов искромсать кинжалом молочного брата. Вспомнилось ему детство, когда, бывало, из-за каждого пустяка побратимы ссорились друг с другом, а потом, помирившись, снова брались за свои игрушечные стрелы и луки.

Некоторое время сидели так, рядышком, у входа в башню.

Старая Гурандухт вышла на крыльцо, неся корыто и свечи. В корыте лежало несколько маленьких лепешек.

Не заметив молодых людей, она обогнула загон для коз и торопливо направилась к орешнику. Вскоре старуха скрылась за сваленными на землю стволами берез.

Тараш встрепенулся: куда это несла Гурандухт предназначенные для жертвоприношения лепешки?

У него мелькнула догадка.

— Пойдем-ка, Арзакан. Я покажу тебе что-то интересное. Только уговор — молчать.

И оба двинулись к орешнику.

Из загона высовывали головы маленькие козлята. У входа, точно призрак, стоял черный козел, сверкая своими демоническими глазами. Вид козла был так необычен, что Тараш невольно вспомнил греческого Пана. «Теперь понятно, — подумал он, — почему древние народы приписывали козлу демоническую силу».

Обернулся еще раз. Козел поблескивал глазами, как будто спрашивал: «Куда это вы идете?»

Тараш и Арзакан бесшумно подкрались к березовым стволам. Шагах в двадцати от них стояла на коленях Гурандухт и молилась.

Тараш оглядел крошечный дворик, обнесенный стеной из базальтовых плит. Посреди двора сооружен закут — точь-в-точь домик, какой дети строят для своих кукол. Одна из плит, заменявшая дверь, чуть отодвинута, так что виднелось черное отверстие. Гурандухт, стоя на коленях, клала земные поклоны и жалобно приговаривала:

«Мезир, Лемзир, я — гостья твоя, молю тебя, сжалься надо мной, дай мне здоровую плоть, радостный дух, осчастливь меня своей милостью! Я — гостья твоя, молю тебя!..

Всемогущий Мезир! Отврати от меня зло и кручину, защити меня от всякой напасти, всякого зла, дурного глаза и зависти людской. О ты, великий, всемогущий Мезир!»

Затем, понизив голос, стала бормотать какие-то непонятные слова.

Долго стояла так, коленопреклоненная, и шевелила сморщенными губами, произнося заклинания.

Кончив молитву, встала, отряхнула подол платья, положила лепешки на землю и, подхватив корыто, поплелась домой.

Спрятавшись за бревнами, Арзакан и Тараш наблюдали за происходившим. Когда старуха удалилась, они продолжали смотреть, что будет дальше.

Из крошечной молельни Мезира выползла змея цвета коршуна; выгнув шею, дотянулась до жертвенной лепешки. Повела раздвоенным языком. Блеснули на солнце два ее пронизывающих глаза.

— Ага! Это и есть Мезир Кора Махвша? Еще позавчера я хотел ее убить. Чуть не залезла в мою миску, проклятая! — вскричал Арзакан.

И вдруг выстрелил и снес голову Мезиру.

— Что ты сделал, несчастный! — возопил Эмхвари.

Он никак не ожидал, чтобы Арзакан даже в пьяном виде мог решиться на такое дело.

Арзакан смеялся. Но Тараш не стал с ним спорить. Нельзя было медлить ни минуты, ибо Кора Махвш даже гостю не простил бы убийство божества — покровителя очага.

Схватив за руку Арзакана, он крикнул:

— Бежим! Не то нас убьют!

Они кинулись назад к башне, поспешно вынесли свои мешки, бурки и оружие и пустились бежать.

Гурандухт еще не успела дойти до дому, когда грянул выстрел. Из хлева выскочили собаки.

У Гурандухт подкосились ноги. Повернула назад, кое-как доковыляла до березовых бревен и, увидев распростертое на земле божество с размозженной головой, подняла крик, каким дают знать о великом несчастье.

В одном белье выбежали Темур, Тенгиз и Осман, а за ними пятеро молодцов с обнаженными кинжалами. Происшествие подняло на ноги всю семью.

Кац Звамбая раньше всех догадался, что на такое богохульство мог решиться только его сын.

Лучше было бы старику заживо сойти в могилу, чем дожить до этого! Обхватив голову руками, согнувшись, сидел Кац, не поднимая глаз. Он готов был выхватить кинжал и собственноручно убить сына, когда Саур принес новое известие: Арзакан и Тараш сбежали.

Саур присоединился к своим братьям, бросившимся в погоню за беглецами. Он делал вид, что негодует, а в душе радовался смерти Мезира.

Кора Махвш со вчерашнего дня был мрачен; вечером Саур неосторожно брякнул при нем, что взрывы динамита слышны уже у мельницы.

Когда же Махвш услышал об убийстве Мезира, он рванулся со своего ложа, точно хотел куда-то бежать, потом опустился на колени, воздел руки к небу и стал бить себя по лицу и голове.

— Погиб мой дом! — простонал он глухо, и его огромное тело рухнуло на постель.

Так лежал он некоторое время и слушал, как грохотало в горах.

Содрогались горы, и казалось Махвшу, что разбиваются вдребезги хрустальные ледники.

Вернувшийся Саур уже не мог нащупать пульс старика.

И сбылось предсказание Махвша: в тот самый день, когда сыновья, внуки и правнуки справляли по нем тризну, передовая бригада динамитчиков большой сванской дороги взорвала огромную скалу, называемую «Обиталище орла».

Эта скала высилась прямо против бойниц стариннейшей башни Махвша из рода Лапариани.

ГЛАЗ ОТЦА

Держа путь к Пещере великанов, Арзакан и Тараш приближались к «Желтым камням», когда на голых, безлюдных скалах их настиг бурный ливень. Укрыться было негде: поблизости ни кустика, ни охотничьей пещеры.

Это место сваны называют «Желтыми камнями» потому, что скалы тут — цвета серы. Охотник, встретив у «Желтых камней» человека, идущего с пустыми руками, обязан дать ему долю своей добычи.

После вчерашнего пьянства наши путники проголодались. Издали заметили они группу вооруженных людей. Увидев их, Тараш вздрогнул: подумал, что это погоня. Оказались охотники. Шестеро мужчин несли убитого тура и зашитого в бурке покойника — своего товарища, упавшего с обрыва и разбившегося насмерть.

Охотники отрезали ляжку тура и отдали ее нашим героям.

Но нигде поблизости не найти даже щепки, чтобы развести огонь. Пришлось напрячь силы и голодными продолжать путь к Пещере великанов.

Трое суток лил дождь. Когда подаренное охотниками мясо было съедено, голод настойчиво стал стучаться в дверь. Целыми днями бродили молодые люди в разных направлениях, а к вечеру возвращались в Пещеру великанов и, как голодные дети, смотрели друг другу в руки,

Арзакан считался непревзойденным стрелком.

Он шел на спор, что может снести пулей голову воробью или перебить ему лапку; стрелял и неизменно выигрывал пари.

Но разве успех охоты зависит только от меткости в стрельбе, особенно в Сванетии?

Здесь необходима большая внутренняя дисциплина и выдержка. На протяжении веков сваны выработали строгий охотничий ритуал. Существует перечень действий, допустимых и недопустимых на охоте. На ряд предметов и действий накладывается табу.

Наконец, охотник на туров должен быть хорошим ходоком в горах. Выросший в долине Дрзакан никак не мог приспособиться к хождению по горам. Тараш — тот прошел хорошую школу, охотясь в течение двух месяцев под наблюдением Темура. Он и в самом деле слушался Темура беспрекословно, как в старое время подмастерья слушались мастеров. Совершенно неоспоримо: никогда не может стать хорошим мастером тот, кто не побывал в подмастерьях.

Стрелял Эмхвари тоже неплохо, умело пользовался альпенштоком, научился на кошках лазить по скалам. Хотя он вырос в больших городах, но зрение и слух у него были хорошо развиты. А это важно в Сванетии, где скалы в каждое время года имеют ту же окраску, что и туры. (Вернее, конечно, сказать, что линяние туров совпадает по времени с метаморфозой окружающей их природы. Нужен очень зоркий глаз, чтобы различить притаившегося вожака стада на фоне камней одинакового с ним цвета.

Но один большой недостаток был у Тараша, как охотника: слишком нервный, он то спускал курок раньше, чем нужно, а то, встретив невзначай тура или лося, приходил в такой восторг от вида этих свободных и прекрасных животных, так долго, в восхищенье, провожал их взглядом, что упускал момент для стрельбы.

Иногда же перед лицом величественной природы Тараша охватывало какое-то восторженное оцепенение. Зверь пробегал мимо застывшего охотника, и пока тот, спохватившись, прицеливался, тура уже и след простывал.

Тем не менее Эмхвари мог потягаться с любым сванским охотником средней руки. Но не всегда; только в те дни, когда бывал в хорошем настроении.

Теперь же, укрывшись вместе с Арзаканом в Пещере великанов, он был сильно не в духе.

Однажды он вернулся с охоты поздно ночью и принес с собой несколько подбитых глухарей. В очаге горел огонь, Арзакан спал, лежа на спине.

Тараш сел против него на камень. Вспомнилась та проклятая ночь. Взглянул на лицо, на губы Арзакана. Перед ним встал образ Ламарни. И снова загорелось его сердце яростью.

«Теперь или никогда!»

Удивительное дело! Точно какой-то странный рок соединил судьбу Тараша с судьбой Арзакана. Как знать, может быть, это вечное соперничество зародилось в них оттого, что они выкормлены молоком одной и той же женщины?

Внешне их жизненные пути разошлись в то время, когда Тараш Эмхвари уехал в Европу, где провел долгие годы. Но оставшийся на родине Арзакан продолжал с ним соперничать.

Вспомнилась Тамар. Тараш замечал, сколько колебаний рождало в душе девушки чувство двух близких ей с детства юношей; замечал он и то, что Арзакан ревновал к нему Дзабули.

Тараш поеживался у огня. Вспомнились скачки. Они и там столкнулись и поспорили друг с другом, как ссорились в детстве из-за груди Хатуны, из-за игрушек, из-за жеребенка, которого Кац Звамбая растил для Гуча. Вот и теперь. Плохо ли, хорошо ли, но жизнь Тараша, казалось, начинала входить в колею, Ламария была девушкой как раз по его вкусу: темпераментная, послушная, без претензий; умеет вышивать, ткать, вязать, мастерица готовить чечевичную похлебку. Словом, в Ламарии можно найти решительно все добродетели, которые Тараш требовал от женщины. Наконец, у него установились хорошие отношения с Темуром и со всем его семейством.

Женился бы он на Ламарии. Послал бы выкуп Тарба…

Теперь-то ясно, что зимой, в то время, когда Тараш оставался в Пещере великанов, Арзакан наслаждался с его будущей женой в башне Махвша. Потому, вероятно, так ленился он идти в Пещеру великанов. Конечно, только поэтому…

Но Тараш не обязательно должен был жениться именно на Ламарии. За него охотно выдали бы и ее младшую сестру, Кетино. Хотя Темур очень хотел выдать замуж сперва старшую дочь, он все-таки предоставил Тарашу свободу выбора.

В сущности, Кетино и красивее, и скромнее Ламарии. Но дернула Арзакана нелегкая убить Мезира! Дом Махвша теперь навсегда закрыт для Тараша.

Может быть, ему следовало устроить Арзакану побег, а самому остаться? Но тогда он должен был, как какой-нибудь жалкий двурушник, принести клятву, что непричастен к убийству Мезира. И еще неизвестно, поверили бы ему или нет?

В Мегрелии есть поговорка: «Несдержан в гневе, как сван». Очень возможно, что, не поймав Арзакана, Лапариани вместо него убили бы Тараша.

Как знать, может быть, всему виной материнское молоко? Может быть, в молоке заключен фермент, благодаря которому люди, одновременно вскормленные этим молоком, неизбежно становятся первейшими соперниками?

Тараш силился вспомнить примеры из жизни, когда близнецы до самой смерти путались друг у друга в ногах.

Он весь ушел в думы. Картины одна мрачнее другой проносились в его воображении.

Но довольно! Теперь Тараш Эмхвари хочет иметь свою собственную, не зависимую от других дорогу, свою личную жизнь, в которую другие не смели бы вмешиваться! Пора, наконец, разорвать те путы, что до сих пор связывали его судьбу с судьбой Арзакана!

Эмхвари стал у изголовья спящего. Хочет крикнуть ему, чтобы он защищался. Вполголоса окликнул:

— Вставай, Арзакан!

Но Арзакан сладко спал. Лежит, сложив руки на груди. И, глядя на него, Тараш подумал: «Даже у самого безжалостного разбойника во время сна лицо невинно, как у младенца, лежащего в люльке. Лицо спящего человека безгрешно, как лицо младенца или мертвеца. В эти минуты с него нельзя спрашивать за земные прегрешения».

Стал тормошить Арзакана. У того задрожали веки, дрогнула верхняя губа, и он застонал жалобно, как дети, когда их будят.

Поднял брови, по-детски надул губы.

Это напомнило Тарашу Эмхвари, как ссорился по утрам маленький Гуча с Арзаканом, лежащим рядом с ним на одной постели. И так больно сжалось его сердце, когда он вспомнил свое золотое детство.

Он нежно взял руку молочного брата и окликнул его громче:

— Проснись, Арзакан!

Арзакан раскрыл глаза, и первое, что он сказал, было: «Что ты подстрелил, Гуча?» Он спросил это так нетерпеливо, с таким ожиданием в голосе, что Тарашу стало жаль его.

— Глухаря подстрелил, — ответил он.

Арзакан недовольно насупился, закапризничал.

— А я думал, что ты принесешь тура! Уж не Темур ли убивал для тебя туров?

Этот упрек огорчил Тараша.

— Кто же, по-твоему, убил вожака стада?

— Кто? А тот писатель, который охотился с нами.

— Чудак, ведь он в меня стрелял!

— Да я шучу, — рассмеялся Арзакан, и они помирились…

Однажды вечером Тараш заявил, что утром уйдет на охоту и не вернется домой до тех пор, пока не убьет тура.

Еще в потемках он покинул пещеру.

Весь день Арзакан был не в духе. От сырости у него разболелись старые раны.

Он даже ленился приготовить себе пищу. Лежал голодный, подавленный тяжелыми думами.

Оставаться в Сванетии дольше опасно. Вернуться в дом Кора Махвша невозможно. Но до каких же пор скрываться в Пещере великанов, принимая подаяния от случайно повстречавшихся охотников?

Поэтому он твердо решил дождаться Тараша и на другой же день через Латпарский перевал отправиться в Кутаиси, а оттуда в Тбилиси. Там он найдет себе службу и как-нибудь сумеет поступить в институт.

Думы о Тбилиси напомнили ему Тамар. Заныли и сердечные раны.

Это имя «Тамар» для Арзакана окутано тайной. Ему ничего не известно о ее судьбе. Где она? Какая у нее жизнь, что она делает?

Может быть, уже поступила в институт? Или вышла замуж? А может быть, вернулась в Зугдиди и опять провела зиму в обществе дедушки Тариэла, Шардина Алшибая и юродивого Лукайя?

Где бы ни была Тамар, Арзакан ее отыщет. Не найдет в Тбилиси, — поедет в Зугдиди. Решено. Он так и сделает. Даже если против пего ополчится весь мир, а не только какие-то Тарба!

А вдруг Тамар вышла замуж?

Ну так что ж! Кому бы ни принадлежала сейчас Тамар, все равно в конце концов она достанется Арзакану. Так начертано в книге судеб!

Одно обстоятельство могло помешать осуществлению его планов. Это судьба Тараша.

В сущности, по милости Арзакана — да, да, из-за него одного — Тараш враждует с этими проклятыми Тарба. Оставить его тут? Нет, этого Арзакан не может допустить. Если Тараш не заупрямится, он должен тоже вернуться в Тбилиси. Не так он труслив, чтобы похоронить себя здесь из страха перед Тарба… Но, может быть, другая причина удерживает его в Сванетии?

И Арзакан решил до своего ухода переговорить с Тарашем, внести полную ясность во все эти запутанные дела.

Отец может на некоторое время перебраться к черкесам. А потом Арзакан добьется, чтобы власти обуздали Тарба.

«Неужели мы отступим перед этими бандитами и всю жизнь будем от них прятаться?» — думает Арзакан.

Напрасно он послушался отца и без толку провел целую зиму в какой-то медвежьей берлоге. Невыносимым стал для него запах бараньих шкур и помета, запах самогона из бузины; невыносимо есть козлятину, слушать темные речи Кора Махвша и его сыновей.

Очень захотелось снова побывать в большом городе, побриться, побродить по асфальтированным улицам. Захотелось газет, книг…

Вот это — настоящая жизнь! А что за жизнь в этакой глуши? Всю зиму заперт в горах, оторванный от людей, забытый ими…

Но если отец станет препятствовать Арзакану? Ну и что же! Отец еще не порвал со старым миром. В его сознании еще крепко сидят старые обычаи, когда кровные враги держали в страхе всю семью, все село. Да кроме того, ведь не ребенок же Арзакан, чтобы плясать под отцовскую дудку! Лучше всего уйти, ничего не сказав старику, чтобы избежать лишних ссор.

В этих думах Арзакан заснул. Было уже совершенно темно, когда его разбудили шаги. Шаги и вздохи. Проголодавшийся Арзакан обрадовался: «Должно быть, вернулся Тараш и принес дичь».

Не открывая глаз, окликнул вошедшего:

— Будешь молодцом, Тараш, если принес тура!

— Что, проголодался? — отозвался вместо Тараша Кац Звамбая.

— Проголодался, здорово проголодался, Гуча.

— Чтоб тебе подавиться, сынок, чтоб подавиться! — отвечает ему отец.

Узнав голос отца, Арзакан замолчал. Долго возился Кац Звамбая, собирая валявшиеся вокруг очага щепки. Наконец развел огонь и заговорил.

— Можно ли быть таким бессовестным? — начал Кац. — Человек оказал нам гостеприимство, приютил нас, ты же поступил, как свинья!

Что ты намерен теперь делать? Куда думаешь скрыться? Небось голоден, а? Ну что ж, иди в гости к Махвшу, там тебя встретит Гурандухт горячими хачапури!.. Чумой они угостят тебя, чумой!

Закрывшись с головой турьей шкурой, Арзакан молча слушал.

Кац Звамбая начал по одной перечислять все свои обиды. И его упреки были так же привычны и скучны, как чтение двенадцати евангелий в великий четверг,

Припомнил Кац, как Арзакан вступил в комсомол, как восстановил против себя односельчан, организовав на селе колхоз. Затем перешел к истории кровной вражды с Тарба и ко всему, что вслед за тем последовало.

Арзакан продолжал молчать, и это еще больше бесило старика. Он проклинал сына, говорил, что лучше бы его матери родить вместо него змееныша, лучше бы Арзакану умереть еще в утробе матери!..

— Ладно, успокойся, — сказал наконец Арзакан. — Если столько бед из-за меня, то уйду и больше не буду тебе досаждать.

Старик и сам устал злобствовать.

— Куда ушел Тараш? — спросил он.

Арзакан ответил, что Тараш пошел на охоту.

Совсем стемнело, и Кац стал беспокоиться, почему запаздывает Тараш. Ему не терпелось увидеть своего воспитанника, узнать, не принимал ли и он, чего доброго, участия в убийстве Мезира вместе с этим сумасбродом Арзаканом?

И незаметно уснул. Ему приснилось, что он вернулся в Окуми. Глухая ночь. Подошел к чулану Арзакана, приоткрыл дверь. Глядит, у очага валяется чья-то голова. Вгляделся внимательнее: откуда взялась эта голова с такими узкими-узкими глазами? Ах, ведь то глаза Мезира, Мезира с размозженной головой! Как ехидно они смеются, они издеваются над Кац Звамбая.

Эти глаза приводят его в бешенство, он хочет броситься, растоптать их, но они, выскочив из орбит, заползли под крышу чулана и подняли визг.

Кац проснулся весь в поту. Видит: Арзакан оделся и собирается в путь. Расстелил на земле бурку, сложил. Подтянул голенища, отряхнул папаху.

— Куда это ты? — крикнул Кац, подняв голову.

— Куда? Это мое дело.

Кац вскочил с лежанки.

— Я спрашиваю тебя, куда ты идешь?

— Иду на охоту, а потом отправлюсь в Тбилиси. Отдохнешь от меня, наконец.

— Как это отдохну! Если Тарба тебя укокошат, кто будет в ответе за твою кровь?

— За себя я отвечаю сам.

— Ты или я?

— Я!

— Но разве ты и я — не одно и то же? Кто разъединил нас?

— Тот, кто создал меня.

— Да кто же тебя создал? Я создал тебя, ты моя кровь…

Арзакан схватил папаху.

Кац Звамбая потянулся и, выпростав из-под изголовья обнаженный кинжал, в слепой ярости бросился на сына. Арзакан отскочил и выхватил свой маузер.

Загремело в Пещере великанов. И когда наполнивший ее дым рассеялся, Арзакан увидел труп Кац Звамбая, распростертый у очага, в луже крови. Выскочивший из орбиты глаз висел у правой брови. И он, этот глаз, так пронизывающе смотрел на отцеубийцу, точно хотел проникнуть в его душу.

Не выдержал этого потрясенный Арзакан и, раскрыв бурку, набросил ее на покойника.

Снова принялся за сборы. Уходить без бурки нельзя. Подойти же к трупу и снять с него бурку он не осмеливался, боясь, как бы не посмотрел вновь на него окровавленный, одноглазый отец.

Вдруг снаружи донесся невнятный шум.

Арзакан насторожился: говорили двое. Один из говоривших был Тараш.

Вздрогнул Арзакан: может быть, Тараш привел милиционера? Но откуда мог Тараш узнать о случившемся?

В это время снаружи послышался голос: «Это мы, Арзакан, мы несем убитого тура!» И Тараш и Саур втащили тушу убитого зверя.

Охотники громко смеялись. Они еще не успели заметить прикрытый буркой труп.

Оказалось, что Саур, отправившись на поиски Арзакана, повстречался с Тарашем, охотившимся у «Орлиных скал».

Арзакан не растерялся.

— Где же ты был? — обратился Арзакан укоряюще к Тарашу. — Если бы ты был с нами, не стряслась бы над нами эта беда!

Тараш вздрогнул.

— Какая беда? Что случилось?

— Да вот, отца убили!

— Кого?.. — вскричал ошеломленный Эмхвари.

— На другой же день после твоего ухода, — начал Арзакан, сделав печальное лицо, — сюда пришел отец. Но ты запоздал. Обеспокоенный этим, он решил, что с гобой случилось несчастье и что надо выйти на поиски. Не успели мы дойти до «Орлиных скал», как на нас напали трое пастухов, вооруженных винтовками. Я думаю; что это Тарба из Джвари. Завязалась перестрелка. У меня с собой был лишь маузер…

Арзакан умолк. Тараш молча слушал, уставившись в землю.

— И они убили его, — продолжал Арзакан, бросив взгляд на бурку. — Если б не подоспели охотники-сваны, Тарба и меня бы убили.

— Проклятые Тарба! — воскликнул Саур. — В день Ламарии они спрашивали у Кохта Лапариани, не гостите ли вы у Кора Махвша. Незадолго перед тем Махвш думал уже начать с ними переговоры.

Тараш Эмхвари откинул с покойника бурку, опустился на колени и благоговейно приложился к его правому плечу.

Потом все трое молча сели.

— Что вы думаете теперь предпринять? — спросил Саур.

Арзакан молчал. Вместо него ответил Тараш:

— Необходимо отвезти тело в Мегрелию, ничего больше не остается. Покойный не раз просил меня: если, — говорил, — умру, не оставляйте меня в Сванетии, перевезите мои кости домой.

И Эмхвари вопросительно взглянул на Арзакана. Тот молча выразил согласие.

Тогда Тараш обратился к Сауру:

— Ты должен как-нибудь раздобыть нам хоть одного коня.

— Что ты, что ты! — испугался Саур. — Дома я не осмеливаюсь даже упоминать о вас. Наоборот, я распустил слух, что вы давно уже за пределами Сванетии. Ни один Лапариани не одолжит вам лошади. Может быть, завтра-послезавтра проедет здесь Джокиа; попробую договориться с ним. А кроме него не с кем.

Так и порешили.

После ухода Саура Тараш и Арзакан не проронили ни слова. Улеглись молча, точно были чем-то обижены друг на друга.

Темные тучи заволокли небо. Пронесся сильный порыв ветра, и разразился ливень. Тараш лежал ничком и поминутно вздыхал.

Усиливалась гроза. Где-то вдалеке загрохотало, осветились вершины гор, гулко отозвались ледники и пропасти.

В бойницах вспыхивали отсветы молний, словно небо во мгновенной улыбке показывало золотые зубы. Потом снова непроглядная тьма и ветер, свистящий в бездне.

Было за полночь, когда Арзакан вдруг закричал во сне:

— Кто там? Не подходи, стрелять буду!

Тараш встал с лежанки, разбудил его, стал успокаивать.

Арзакан приподнялся, спросил — что случилось? Потом уронил голову и затих. И опять мучительные сны набросились на него.

С шумом хлещет через бойницы кровь. Арзакан распростерт в Пещере великанов, а она наполняется кровью… Вот кровавый поток подхватил уже Арзакана и носит его по пещере, а на поверхности этого водоворота кружится громадный, горящий ненавистью глаз. Его пронизывающий взгляд неотступно прикован к Арзака-ну, и Арзакан тоже не может оторваться от него. Чей это глаз? Арзакан никогда его не видел. Но он знает, что это глаз Тарба, какого-то Тарба, всех Тарба, какие есть на свете.

Арзакан хочет выхватить маузер, он громко хрипит. Опять Тараш будит его…

Всю ночь напролет неведомые существа бесновались у бойниц Пещеры великанов и свистели во все щели.

Саур действительно раздобыл лошадь у Джокиа.

На четвертый день тело Кац Звамбая было доставлено его сыном и воспитанником в Окуми.

Только на четвертый день, потому что шли они ночами да и то обходными дальними тропами, а днем укрывались в сосновых лесах, избегая неожиданной встречи с кем-нибудь из многочисленного рода Тарба.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Арзакан и Тараш Эмхвари, дождавшись в Кохорском лесу ночи, уже в темноте въехали в Окуми.

Тараш почувствовал, что он не в силах присутствовать при том, как Хатуна услышит весть о гибели мужа, весть, внезапно принесенную ей среди ночи. Поэтому у бывшего дворца Джамсуга он простился со своим молочным братом.

Арзакан погнал коня и выехал на проселочную дорогу. Село спало крепким сном. По рытвинам темных облаков с трудом ковыляла обессилевшая луна. В лунном свете играют, переливаются блестками верхушки ив.

Слышен топот копыт некованного коня. Арзакан весь ушел в думы, и сам не знает он, думы ли одолевают его или сон?

Пока рядом был Тараш, все случившееся не казалось Арзакану таким безысходным. А теперь он один скачет на этой невзрачной лошадке с горестной вестью.

Осадил коня у ворот. Но полно! Отцовский ли это дом? Дубовую дрань снесло с ворот ветром. Столбы, точно рассорившись, покривились в разные стороны, двери совершенно разбиты.

Да и нужны ли здесь ворота? Справа и слева от них открытая дорога, и они стоят теперь просто для проформы. Изгородь разобрана: должно быть, в эту зиму не хватило дров и мать пожгла колья.

Доехал до места, где раньше росло ореховое дерево. Срублен и орех, и липы, а магнолию повалило вьюгой.

Дом Кац Звамбая словно вымер. Ни один пес не лает. В былые времена собаки Звамбая были известны во всем селе своей лютостью.

— Гей! — крикнул Арзакан.

Подошел к дверям кухни. Они были заперты изнутри. Значит, еще кто-то есть в живых. Но кто? Он не знает, кого окликнуть. Постучал рукояткой нагайки и по-абхазски позвал хозяина.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Это я, я! Откройте!

— Кто ты?

Арзакан узнал голос Дзабули. «Значит, она все еще тут?» — подумал он и нетерпеливо налег па заскрипевшую дверь.

Он слышпт, как Дзабули подошла к двери и, очевидно, не решаясь отпереть, взволнованным голосом переспрашивает:

— Кто ты?

— Это я, Арзакан. Неужели не узнаешь?

Дзабули растерялась. Думая, что ее обманывают, она поспешно задвинула наполовину оттянутый засов.

— Говори правду, кто ты. В такой час я не открою тебе, Куджи.

Арзакан снова повторил свое имя. Тогда открылась дверь и Дзабули без чувств грохнулась у его ног на землю.

Арзакан нагнулся к ней, взял на руки, уложил на тахту. Принес воды, растер виски.

— Это я, твой Арзакан, не бойся, — говорит он. Дзабули открывает глаза. Пораженная, глядит она на Арзакана словно на воскресшего покойника. Берет его за руку, словно хочет убедиться — живое ли это существо или видение.

Его черная всклокоченная борода поразила девушку. Удивилась, — что сталось с веселым, ласковым Арзаканом? Чужим кажется ей этот обросший мужчина с глубоко впавшими глазами.

Целует его руки, прижимает их к груди и плачет.

— Где мать? — спросил Арзакан.

Дзабули объяснила, что Хатуна, надрывавшаяся на мужской работе, заболела и лежит в больнице.

Хотела справиться о Тараше, но вовремя удержалась.

— Отец здоров? — спросила она.

Арзакан вздрогнул. Со страхом ждал он этого вопроса.

— Отца убили Тарба… — опустив голову, сказал он.

— Боже мой! — вскричала Дзабули, царапая щеки. — Что мы скажем матери? Убили Тарба? Но где же были вы — сын и воспитанник? Двое мужчин не смогли защитить старика!

— Отец охотился в горах один, Тарба устроили ему засаду. Я и Тараш не подоспели на помощь, — сказал он, немного изменив рассказанную им Тарашу историю убийства отца.

Потом, усадив Дзабули, подробно рассказал ей, как он и Тараш намучились, возясь в Пещере великанов с телом отца, как потом подвесили покойника на дереве, согласно «абхазскому обычаю», и с каким трудом они доставили наконец в Окуми кости отца.

Рассказ воскресил в его сердце агонию тех страшных дней, возобновился обратившийся в явь кошмар того сна. Перед его глазами вновь предстала наводненная кровью Пещера великанов и плавающий поверх этого красного водоворота, поблескивающий, укоряющий, скорбный глаз отца.

Охваченный внезапным приливом страсти, Арзакан стал целовать Дзабули. Но Дзабули выскользнула из его рук и крепко схватила его за кисти.

— Дай опомниться, — умоляла она, — не трогай меня этой ночью. Подожди, пока мы распишемся в загсе!

Жгучее подозрение вспыхнуло в сердце Арзакана.

— Может, ты ждала кого-нибудь другого? — вскричал он. — Может, потому и переполошилась так? Уж не Куджи ли ожидала ты? Или, может, в сердце твоем еще сохранилась любовь к Тарашу Эмхвари? Не бойся, Тараш жив. Можешь оставить меня и стать его любовницей. Должно быть, для него и бережешь свою невинность?..

— При чем тут Куджи или Тараш? — прервала его Дзабули. — Куджи осенью помогал нам просушить просо. Он позволил себе дерзость по отношению ко мне. Я дала ему пощечину и выгнала его из твоего дома.

С тех пор, как Хатуну уложили в больницу, он раза два приходил сюда ночью и, стоя за дверью, звал меня, просил впустить. Но я даже не отвечала ему, и он ушел ни с чем. Клянусь тобой, клянусь памятью братьев, у меня никогда и в мыслях не было изменить тебе!

— Ну, если ты, действительно, была верна мне, будь же этой ночью моей женой, — говорит Арзакан, осыпая поцелуями ее грудь, шею, лицо.

Дзабули заклинала его именем Хатуны, памятью отца, жизнью Джаму и Келеша не трогать ее, пока они не запишутся в загсе.

— Вы, мужчины, все скроены па один лад: обесчестите девушку, потом вас потянет к другим, — говорила она. — При чем тут Тараш Эмхвари? Никогда, никогда не испытывала я к нему никакой любви!

Снова кинулся к ней возбужденный Арзакан, повалил на постель, зажал обе руки и стал ласкать ее грудь.

Обессиленная Дзабули уронила с подушки голову и перестала сопротивляться…

Арзакан встал спозаранку. Дзабули, проведшая бессонную ночь, спала мертвым сном. Страдальческое выражение застыло на ее лице. За последний год сильно изменилась Дзабули: в волосах появилась проседь, у рта легли складки. Нужда и горе истощили ее некогда полное, цветущее тело.

Арзакан вышел во двор. Каким запущенным, беспризорным показалось ему здесь все. С крыши деревянного дома там и сям снесло ветром дрань. Двор был поделен надвое; по ту сторону дома совсем не было видно кольев.

Еще раз взглянул он на магнолию. Ему стало жаль этого дерева с обломанными ветвями — чудесного приюта его детских забав.

И всюду преследовало его невыносимо тяжелое ощущение: куда бы ни кинул он взор, все напоминало ему об отце. И эти срубленные липы, и чинары, и это инжирное дерево, и молодые дубки — все, все напоминало об отце.

Стало невмоготу оставаться во дворе, и он побрел к орешнику. Огорчился, увидев, что мост снесен водой. Взбесившаяся от дождей речка неслась мимо орешника.

Погребению останков Кац Звамбая окумцы уделили значительно больше внимания, чем похоронам Майи. Устроили тризну по абхазскому обычаю. Хатуна настояла, чтобы на день похорон ее отпустили из больницы.

В четыре ряда уселись плакальщицы с распущенными волосами, посередине установили гроб и разложили вещи покойного.

Одетые в черные чохи сельчане, ударяя себя по обнаженным головам, двигались с пением от ворот до дому и обратно. Низкими, густыми голосами пели «Азар».

Лошадь Кац Звамбая — Циру — покрыли черной попоной, оседлали, положив седло передней лукой к хвосту, и подвесили к седлу оружие хозяина дулом книзу.

Хатуна причитала, а плакальщицы вторили ей.

Бартая, от имени родственников Хатуны, пригнали быков с зажженными свечами, прилепленными к рогам.

Горько плакавшие Келеш и Джаму выступали впереди; эти малыши тоже били себя в грудь.

Облаченную в траур Циру подвели к изголовью покойника, потом трижды, в сопровождении лошади, обнесли вокруг дома гроб и с причитанием и пением «Азар» вынесли его со двора.

А за прахом Майи шли только Цируния и вдовы Эмхвари.

Тараш не застал в отчем доме никого, кроме дряхлой Цирунии и еще более дряхлой борзой.

Цируния совершенно оглохла, а собаке соседские ребятишки перебили ногу.

На голых стенах висели только портреты предков и родственников. Последние ковры и паласы были проданы Цирунией, чтобы похоронить Майю.

Тараш прошел в комнату матери и опустился на колени у опустевшей постели.

— Это я убил тебя, мама! — рыдал он, как ребенок.

Ни Цируния и никто другой не видели до этого Тараша Эмхвари плачущим.

На другой день Цируния покрыла трауром его архалук, пояс и кинжал. С этого же дня он перестал бриться.

Затосковал Тараш Эмхвари. Нестерпимая печаль сжимала его сердце. Он высох, пожелтел; словно восковая свеча. Как тень, бродил по дому или шел к развалинам эмхвариевской крепости и, сев на камень, предавался размышлениям.

Дома на каждом шагу его взор встречал предметы, которых когда-то касалась рука матери: вышитые ею «думки», ее стул о трех ножках, ее шлепанцы, вязальные спицы, подушечка для иголок, старый головной платок, ножницы, ручное зеркало.

На столе лежала «Летопись Грузии». Перелистал. Между страницами книги нашел очки матери. Видно, бедная мать читала ее в бесконечно длинные, томительные вечера. Дошла до смерти царицы Тамар и оборвала чтение, оставив в книге свои очки…

Тараш Эмхвари тоже предпочитал останавливаться на этом месте. «Не стоит, — говорил он, — читать дальше о том, как разгромили и опустошили Грузию. Дальше идет история истребления и обнищания народа; история торгующих престолом царей и дерущихся между собой феодалов; история доносов, ходивших между Тбилиси и Тегераном, двуликих «правителей» с крашеными бородами, поставлявших рабов на стамбульские рынки…»

Взял очки матери, посмотрел через них. Какими причудливыми выглядели все предметы вокруг него.

Потом стекла материнских очков заволокло туманом. Послышались шаги Цирунии. Он поспешно снял очки, вытер глаза, стал перелистывать книгу. Цируния села у его ног на низенькую скамеечку и запричитала:

— День и ночь не спускала покойная глаз с ворот. Всех выспрашивала: не слышали что-нибудь о смерти Мисоусте или, может быть, в газетах что вычитали? Потом пошел по Окуми слух, будто Тарба убили вас всех троих.

В январе остался у нас всего лишь один пуд кукурузы. Отнесла я его на мельницу, возвращаюсь, вижу: сидит барыня Майя посредине комнаты прямо на полу, да просветится ее душа, и причитает над твоей одеждой. Возмутилась я, говорю: «Не гневи господа бога! У людей, — говорю, — язык длинен, а ум короток». Но она продолжала причитать, царство ей небесное! В субботу вымыла она голову и, помолившись, легла. А утром я подошла к ее постели, стала будить: «Пора вставать», — говорю. Но она не отзывалась, да просветится ее душа! Лежала так чинно, так уютно и покойно, царство ей небесное! Накануне бедняжка писала что-то, — кажется, тебе, — только не знала, куда послать письмо-то…

Тараш молча выслушал Цирунию, потом встал, начал искать письмо на столе, выдвинул ящики, перерыл даже библиотечные полки. Попалась книга Сабинина «Рай Грузии». Перелистал и нашел в книге письмо матери.

Буквы кривились еще сильней, чем в тех письмах, которые он получал от нее в Европе, и вид был такой, точно по желтой бумаге ступала птица с выпачканными в чернилах когтями.

«Я родила тебя, надежда моего сердца, не верю, чтобы ты мог умереть. До последней минуты, которая уже близко, буду за тебя молиться.

Твоя рукопись, Гулико, лежит в ящике письменного стола. Ты просил меня отыскать грамоту католикоса. Клянусь твоим солнцем, я нигде не нашла ее. Может, она в ящике тисового шкафа, но он заперт и не знаю, где ключ, а слесарь уехал в Сухуми. Только ты не ломай шкафа, коли меня любишь. Ведь выполнишь когда-нибудь мою просьбу, женишься, и жене твоей понадобится шкаф. Да и зачем тебе тот свиток? Слышала я, что Эмхвари избегали его читать.

Одна-единственная просьба моя — женись, не обрывай рода Эмхвари, не уподобляйся Эрамхуту, от которого остались лишь одна косая борзая и стального цвета кречет…»

О многом писала в завещании мать и все просила, чтобы он женился обязательно. В конце письма повторяла: «В последние минуты буду молиться за тебя».

Тараш долго сидел задумавшись. Потом вышел из дому и по заросшей тропинке направился к развалившейся крепости.

Тяжесть веков обломала зубцы башен, расшатала церковные своды. Рухнули украшенные орнаментом ниши и барельефы.

Тараш вошел в пустую церковь.

— Ау! — крикнул он, как делал это в детстве. И, как в детстве, разрушенный алтарь ответил ему гулким эхом. Потом снова затих.

Кругом валялись разбитые вдребезги фрески, каменные плиты, покрытые надписями, надгробные кресты.

В зарослях плюща шныряли ящерицы. Хмель и осока опутали бастионы.

Тараш сошел вниз по откосу. В конце каменной ограды он обнаружил огромную трещину, образовавшуюся во время землетрясения. Взял кусок дерева, вложил его в расщелину стены, сложенной из камня. Вдруг рухнула вся стена, и сотни человеческих скелетов открылись взору Тараша.

Потрясенный этим зрелищем, он вспомнил рассказ матери о том, как один из Эмхвари захватил в плен около пятисот врагов и отрубил им всем головы. Трупы обезглавленных, говорила мать, замурованы где-то в стене церковного двора.

А сейчас Тараш Эмхвари, защищая брата, убил Джамлета Тарба и должен был скрываться в горах.

…Сидя под развалинами фамильной крепости, подводил Тараш итоги жизней, прожитых родом Эмхвари.

Встали века на этот замок и его владельцев. История и цивилизация заключили против них союз.

Вероятно, здесь вот, восемь веков назад, сидел пращур Тараша — герой Вардан, завоеватель города Карцу. А теперь в прах обращены и город Карцу, и завоеватель его и тот, кто послал его на завоевание.

Новый идет век, новый поднялся народ и взрывами динамита прорубает себе путь.

Последний отпрыск Эмхвари объехал полмира, побывал на Севере, побывал на Западе. Долго ли, коротко ли странствовал он, наконец определился подмастерьем к ученейшим мужам науки. Овладел тайнами звезд; постиг премудрость, написанную на древних пергаментах; терпеливо высиживал в библиотеках, на семинарах, в аудиториях. Вкусил от плодов высшей мудрости. И что же! Он остался все тем же Тарашем Эмхвари. Не смог перегнать того трехлетнего Мисоуста, который пытался схватить петуха, черного петуха, нарисованного на дне бамбуковой миски…

Так было, и так есть сейчас. К невозможному, недостижимому тянется Тараш Эмхвари.

Разве не то же было вчера и позавчера? Он мнил себя юным Прометеем, который в темной пещере хранит свою силу. Ждал дня и часа, когда по зову судьбы соберет сбереженную силу и двинет моря и горы.

Не он ли воздвигал алтари, первым жрецом которых должен был стать сам же он.

Но алтари остались алтарями, а он, в ожидании «часа», потерял даже ту пещеру, в которой их воздвигал и где хранил свою силу, — он не может ее найти.

Мир могуч и таинствен, как Черное море в бурную ночь. И Тараш Эмхвари бродит по его берегам как простой зритель чудовищных шквалов и грозных смерчей.

Теперь-то понимает Тараш, что тот, кто не принес никакой пользы сегодняшнему дню, тот не принесет пользы и грядущим векам.

Раньше он говорил: «Чтобы создать что-либо для этой жизни, надо стоять в стороне от нее. И человек должен умереть однажды, чтобы суметь своими деяниями воскреснуть из мертвых».

Это была его ошибка — самая решающая и самая значительная. Потому и оттерли его на пышном пиршестве жизни.

Мечта, как упрямый вол, увела его в сторону, а жизнь пошла своей дорогой…

Тараш смотрит на груду костей, открывшуюся перед ним.

Неоплатный счет предъявил сегодняшний день Тарашу Эмхвари. Тяжелым грузом легла на весы, судеб кровь, пролитая его предками.

Но разве ему одному предъявлен счет? Нет. Всему его роду, его классу.

Неумолимо и неуклонно надвигается новое время, а он, Тараш Эмхвари, сидит у разрушенного фамильного замка и ждет, когда над ним обрушатся эти своды, колонны и бастионы…

Жизнь уподобилась улитке; она пролезла через щель, как это делает улитка. Все скинули свою прежнюю скорлупу. А он думал, что ничего не изменилось в мире и что новое время и новые дела — одно лишь воображение.

Убегу, решил он, от карающей руки эпохи. И удалился в горы, укрылся в недоступных ущельях. Но оказалось, что там тоже разрушается прошлое, туда тоже ворвался голос новой жизни,

И вот сидит он на холодной плите — «соколенок», вернувшийся в гнездо после неудачной охоты…

ПСИХЕЯ С ПОВЯЗАННЫМИ ГЛАЗАМИ

Весна вернулась в шервашидзевский сад. Зацвела алыча, раскрылись почки па яблоне у окна Тамар.

Когда у больной спадал жар, ее приподнимали и укладывали на подушки.

Отсюда Тамар могла видеть, как оголенный сад одевался в свой весенний убор. Вишневые деревья повернули против солнца белые зонты. Нежным жужжанием пчелы встречают рассвет, в сумерки поют колыбельную дремлющему саду, погруженному в грезы. В акациевой роще скворцы радостным щебетом провожают солнце.

А по ночам так сладко и нежно поют соловьи, совсем как в апрельские дни в прошлом году!

Удивительные сны принесла с собою эта весна Тамар, удивительно сладкие сны. Будто отросли у Тамар косы и уже доходят до бедер.

И только приподнимут ее утром и подсунут ей за спину подушки, как она в нетерпении уже проводит рукой по волосам. Но всякий раз с грустью убеждается, что еще невозможно заплести косу. И это до слез огорчает ее.

А вдруг приедет Тараш? Ей очень хочется, чтобы к встрече с возлюбленным отросли у нее длинные, длинные волосы.

Почему-то в ее сознании появились непонятные провалы, она не может последовательно восстановить в памяти прошлое. Потерян счет дням: полные тоски, они так похожи друг на друга.

Иногда ее преследуют кошмары, и тогда мрак заволакивает и действительность и сновидения.

Порой же ее сознание проясняется и сны бывают радостные.

Когда спадает жар, она старается уснуть, чтобы снова увидеть эти чудные сны. Пусть оборвется действительность, пусть вся жизнь превратится в сон. Тамар согласна на это.

Снится Тамар, что каждый день Тараш Эмхвари приходит навещать ее. Он все тот же, что и раньше: всегда тщательно выбрит, ногти блестят; от его костюма, платка и перчаток исходит аромат духов. Как всегда, он садится у рояля и начинает рассказывать удивительные истории из своих путешествий.

Проснувшись, Тамар старается представить себе Тараша.

Каков он был? Какой был у него голос? Иногда память кажется ей такой беспомощной! С сердечным сокрушением думает Тамар об этом так странно одиноком и грустном человеке…

И действительно, как ни старался он казаться веселым, Тамар всегда угадывала в нем ту печаль, которую этот «циничный» человек хотел скрыть от всех.

Иногда Тамар даже жалеет, что судьба свела ее с ним. Если бы Каролина не ввела его в их дом, горе не иссушило бы сердце Тамар.

Первое время Каролина тоже говорила: «О, ваш Эмхвари большой позер! Его культура — одна лишь видимость. Он как дуплистое дерево, бесплодное дерево с подгнившими корнями. От него не может быть пользы. Кто найдет счастье в близости к нему?»

В этом местечке все порицали Тараша Эмхвари: и Шардин Алшибая, и дедушка Тариэл, даже Херипс. Местные обыватели не выносили этого «спесивца».

И теперь жалеет Тамар, что однажды она упрекнула Тараша, сказала ему:

«Ты бессердечен! На чужбине оставил ты сердце».

Тараш временами и сам осуждал себя, часто клеветал на себя, говоря, что он бездушен и упрям, что сердце его изъедено ненавистью.

На самом же деле Тараш Эмхвари был совершенно не таков. Теперь она уверена в этом. Он — отзывчивый, нежный и скромный человек.

Взять хотя бы его отношение к Лукайя! Ни разу не дал он почувствовать несчастному старику, что тот слабоумный. Всегда говорил с ним как с равным, заставлял его рассказывать старые истории, сказки и заклинания.

Ну, и пускай все ненавидят Тараша Эмхвари. Если не только Зугдиди, но даже весь мир ополчится против него, если все будут его поносить, закидают грязью, — все равно он сможет опереться на любовь Тамар, на ее верное сердце!..

В Тбилиси она не сознавала всего этого.

Если бы она это поняла в свое время, тогда самый ничтожный каприз его она принимала бы как закон для себя. Но в том-то и горе, что уже поздно! Беспощадная судьба увлекла Тараша в неизвестность.

Почему не осталось у нее хоть что-нибудь как память о нем! Ну хотя бы платок, или перстень, или записная книжка — его дневник, который она вернула ему в тот вечер. Одному лишь несчастному Лукайя улыбнулась судьба; ведь Тараш подарил ему костюм.

Сейчас Лукайя сидит около нее и рассказывает свои сны; одному богу известно, видел ли он их действительно или выдумывает…

«Снился мне Тараш, — говорит Лукайя. — Черная борода ниспадала ему на грудь. Он был весь в белом, верхом на белом коне. Под копытами коня дрожала земля. Белое — это добрый знак. Все будет хорошо, шуригэ. Он скоро приедет, а ты тем временем поправишься».

Лицо Тамар раскраснелось, зрачки расширились. Каролина убрала подушку и снова уложила больную в постель. В комнате стоял запах камфары.

— Душно, откройте окна!.. — простонала Тамар и закрыла глаза.

С того дня, как заболела Тамар, Тариэл Шерващидзв крепко замкнул двери своего дома. Он дрожал за честное имя дочери и престиж своей семьи.

Доктора обнадеживали его, говорили, что Тамар поправится. Но этого недостаточно. «Незапятнанная репутация» — вот что было важно для дедушки Тариэла. Он предпочел бы умереть, нежели дожить до того, чтобы честь его семьи была взята под сомнение.

Старик обругал доктора Перадзе за неправильный диагноз, а вот Херипс подтвердил слова Перадзе. Хотя никто не говорит Тариэлу ничего определенного, ему все понятно. Виновником несчастья он считает Тараша Эмхвари.

И бьет себя старик кулаками в грудь в порыве позднего раскаяния: почему своевременно не выгнал из своего дома этого негодяя? Эмхвари и без того должники за кровь Шервашидзе, а теперь по милости одного, из них на дом Тариэла обрушилось еще новое несчастье!

Он даже не может вволю поносить ненавистного врага: Херипс предупредил отца, что больная волнуется, когда о Тараше Эмхвари отзываются дурно.

— Да и неразумно ругать человека всенародно, когда дело еще может кончиться благополучно, — говорит Херипс.

Это несколько успокоило священника. И все же, как только Лукайя возвращается из города, дедушка Тариэл сейчас же спешит к нему с вопросом:

— Ну, что говорят?

Если Лукайя приносит какую-нибудь сплетню, услышанную краем уха, дедушку Тариэла бросает в дрожь. Ему кажется, что злые языки решили во что бы то ни стало запятнать безупречное имя его семьи.

— Что слышно? — спрашивает он кряхтящих старух княгинь, тетушек и кумушек.

И невдомек старику, что такими расспросами он только распаляет любопытство сплетников.

Провожая врачей, он каждого умоляет не проговориться где-нибудь и этим сам подогревает слухи.

Чтобы скрыть истину, Тариэл через Дашу и Лукайя оповестил соседей, что Тамар больна оспой и родителям следует оберечь детей. «Мой христианский долг требует, чтобы я предупредил вас», — велел он им передать.

Тамар захотела повидать свою старую няню, и дедушка Тариэл распорядился привезти ее из Гурии: «Пусть приедет, духи оспы любят игру на чонгури».

Слепая няня садилась у изголовья Тамар и начинала сладко напевать под чонгури:

Господа, встречайте с почетом духов оспы. Как хороши они!

Фиалками и розами усеян их путь. Идет белый козел и стадо коз,

Резвятся козлята, — обрадовались духи

И вдруг отвернулись. Господа, встречайте с почетом духов-оспы!

Каждый день поет няня эту песню, каждый день Лукайя приносит фиалковой воды.

— Уберите всю комнату в красное! — требует няня. — Духи оспы это любят.

— Уже убрано, уже все убрано в красное, — говорит Лукайя, успокаивая няню.

Слепая няня берет своей сморщенной рукой руку Тамар и тихой колыбельной, старинными сказками переносит ее в детство.

Вечером у Тамар поднялась температура. И показалось ей в бреду, что раскрылось окно и вошла мать, одетая в траур. Вошла, стала у ее изголовья. В руках у нее крест, когда-то утерянный Тамар.

Больная силится поднять веки, взглянуть в лицо матери, но не хватает сил.

Заметив, что Тамар мечется на постели, няня берет ее руку и нежно напевает.

Или вспоминает разные случаи из далеких дней золотого детства, когда Тамар была ее воспитанницей.

— Помнишь, как ты любила ловить маленьких гусят? Помнишь, как искала четырехлистник — цветок, приносящий счастье?

И перед Тамар раскрывается чудесный сад ее детства. Фиалками и розами усеян ее путь.

Резвится на зеленой лужайке девочка — белая и нежная, как распустившаяся хлопковая коробочка. Прыгают за ее плечами косички. «Не ходи туда, — говорит ей няня и нежно треплет по щечке, — в том кустарнике живет «ам-ам», шакал, большой-большой! А за оврагом, на большом дубе, — филин живет. У него месяц похитил любимую.

Сидит филин по ночам в своем дупле, дожидается лунной ночи; как увидит месяц, так кличет жалобно свою любимую».

Тамар смотрит в невидящие глаза одетой в черное няни.

— Жили-были солнце и месяц, — начинает сказку няня. — Жили они в дружбе. И оба ходили по земле. А в том, что они разошлись, была повинна тоже любовь. Полюбилась обоим — и солнцу и месяцу — единственная дочка одной вдовы, девушка невиданной красы.

А вдова сердилась, — почему, мол, они ухаживать-то ухаживают, а жениться ни один не собирается? Выпроводила она из дому солнце и месяц. «Чтобы ноги, — говорит, — вашей не было здесь!»

Однажды вечером искала вдова в лесу скотину и видит: солнце и месяц усадили ее дочку на трон из цветов, держат в руках золотые подносы и прислуживают своей любимой.

«Ну, погодите!» — погрозилась женщина. И с того дня начала искать случая, чтобы отомстить им.

Как-то в сумерках доила она корову. Красавица дочь стояла тут же и ласкала теленка.

Говорят, любовь отнимает рассудок у влюбленных. Неожиданно пробрались во двор вдовы солнце и месяц. Солнце первым подошло к красавице, начало целовать мордочку теленка, а потом принялось ласкать девушку. А месяц стоял тут же, весь бледный от зависти.

Тогда вдова схватила полный подойник, замахнулась им на бесстыжее солнце и облила его теплым молоком.

Побелевшее солнце устремилось к небу. Но месяц не двигался с места. «Вот, — думает, — теперь-то красавица мне и достанется». Тогда взяла вдова горсть коровьего помета и швырнула в лицо месяцу. Перепачканный вздыхатель побежал к морю, но пока добрался до воды, ревнивое солнце успело высушить на его лице помет.

И с этого дня ставшее белым солнце бродит по небу. Потому-то и солнце, и молоко по-мегрельски называются «бжа». А то, что у месяца на лице черные пятна, это всякий видит.

Тамар смотрит в окно на месяц. А мысли ее уносятся к Тарашу и Арзакану.

Закрыла глаза, и опять вошел в распахнутое окно одетый в черное призрак матери.

И подступили к горлу слезы.

Няня ощупью приближается к больной, гладит ее влажный лоб и низким голосом напевает:

Шоу, баю-бай,

Шоу, доченька,

Ты простерла крылья

К синим небесам!

Поет няня, опустив голову, уставившись потухшими глазами на украшенную перламутром чонгури.

А Тамар мечется в жару, и кажется ей, что и вправду стала она маленькой и что во дворец Шервашидзе явились духи оспы.

Шоу, баю-бай,

Шоу, доченька,

Ты простерла крылья

К синим небесам!..

Ах, если любовь — неистовство, то кто же, в таком случае, сам Эрос? Какой-то бесшабашный, взбалмошный охотник, одетый в броню мужского бессердечия!

Ошибочно мнение, будто у него розовые пальчики и нежные крылышки и будто он осторожно скользит по волосам поникших головой девушек.

Верно, что этот бессердечный стрелок носит при себе лук и колчан, полный стрел. Он не щадит сердец ни королев, ни рабынь; заставляет цариц подметать земную пыль косами, а рабынь порой возносит на трон.

Не заслуживает веры и то, будто Эрос вознаграждает влюбленных сладкими плодами любви. Напротив, он бесплоден, как сама смерть, и даже неумолимее и коварнее смерти.

И всегда жаждет он любви, как кровник жаждет пролить кровь своего кровника.

И увивается он не около тех, кого завлек в свои сети, а около тех, кого миновали его стрелы, кого он не сумел поразить.

На самца-тура, оказывается, похож он, на тура, с высоких скал сбрасывающего в пропасть своего соперника. Часто походит он и на лося, что бодает котных самок и не дает им родить детенышей. Вот, оказывается, каков Эрос!

Говорят, он навечно влюблен в луну — в луну и ночь.

Мраку поклоняется всегда Эрос, мраку, а не свету,

Он выбирает тех, кто опьянен мечтой, и сторонится трезвых умов.

Рассказывают: когда Эрос на заре увлекал на небо Психею, он повязал глаза своей любимой.

Я тоже слышал когда-то нечто подобное. Так же повествует об Эросе — боге любви — и старинный миф.

РИСКОВАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

— Ду-шаши,[64] говорят тебе, проклятый! — прикрикнул Гвандж Апакидзе на игральные кости и перед самым носом своего зятя, Джото Гвасалиа, выкинул «ду-шаши».

Прорвав шеренгу белых шашек, в которых запер его Джото, Гвандж прошел через открытый ход, убил друг за другом три шашки и благополучно выбрался.

Джото рассвирепел. Дважды кинул в сердцах кости, и оба раза они перелетели через доску. Кинул третий раз, вышло «чару-се»,[65] и хотя шашки противника преграждали ему путь, он рискнул и опередил его.

Гвандж Апакидзе усмехнулся.

— Правильно поступил, парень, на этом свете везде требуется риск. Но я тоже таков, голубчик, я тоже рискованный человек.

Взяв кости, Гвандж зажал их в пригоршню, поднес к губам, точно заговаривал, и, кинув на доску, крикнул:

— Панджи-чар,[66] если любишь меня!

Вместо «панджи-чар» он получил «ду-шаши», убил еще одну шашку зятя и громко, раскатисто захохотал, как в старину умели хохотать грузинские князья.

— А к чему ты это говоришь, батоно Гвандж, насчет риска? — спрашивает Джото, убирая убитую шашку.

— Шаши-беш![67] — крикнул Гваидж Апакидзе на заупрямившиеся кости и, получив «тан»,[68] от изумления выпятил нижнюю губу и поднял кверху свои взлохмаченные брови.

— Почему я говорю это, — процедил он сквозь зубы. — А потому, голубчик, что если человек не будет рисковать, ничего ему в этой жизни не добиться. Удача — это все равно что игральные кости, а наша жизнь — это игра в нарды. Вот перед нами шашки. Твои белые, а мои черные. Я должен стараться, чтобы мои черные во что бы то ни стало победили чужие белые. Поэтому так надо их использовать, чтобы каждая из них оживала и умирала, служа моим намерениям.

Иной раз, чтобы спасти одну шашку, надо пожертвовать тремя, с тем чтобы крепко-накрепко запереть ворота. Так и наша жизнь, голубчик: надо каждого человека использовать в своих интересах.

Главное: уметь кинуть кости, вовремя рискнуть и получить ду-шаши. А бывает и так, что подоспевший яган послужит лучше, чем запоздавший ду-шаши.

Мне, голубчик, судьба не улыбнулась, не сумел я вовремя получить ду-шаши. Значит, хоть яганом надо воспользоваться.

Так-то, парень. Рисковать надо, рисковать, не то просидишь всю жизнь у разбитого корыта. Не рискни я, — разве стал бы Арлан моим зятем? Наш родовой дворец был уже описан, и теперь в нем помещалась бы районная больница. Чежиа и Арзакан не успокоились бы, пока не выжили бы меня отсюда. Тогда не бывать тебе моим зятем.

И, заглянув в глаза Джото Гвасалиа, он ехидно засмеялся:

— Небось ты не жалуешься, а, Джото? Ну еще бы! Это время и тебя, голубчик, выдвинуло вперед: ведь раньше ты не то что жениться на дочке Апакидзе, а и взглянуть на нее не посмел бы, а? Всем вам пошло впрок это время, всем, кроме меня!

Не вышел у меня вовремя ду-шаши, не то сидел бы я в Царском Селе в почете и уважении. Принцесса Мюрат уже стасовала карты моего счастья, и я был бы назначен если не шталмейстером, то уж помощником его во всяком случае. Но вот разразилась революция, и все пошло прахом!

— Ду-шаши! — завопил гвасалиевский парень и с такой силой двинул шашкой, что заскрипел стол.

— А все же нельзя тебе сидеть сложа руки, голубчик, — продолжал Апакидзе. — Нужно приспособляться ко всякой обстановке. Если ты, как незадачливый зятек, будешь твердить: «Дайте мне мою мотыгу, иначе я не смогу мотыжить», то останешься на бобах. Главное, парень, чтобы тебя не считали бедной овечкой.

Накинь на себя овечью шкуру, но имей наготове волчьи когти. Волком, волком надо быть! А если прослывешь овцой, потом уж никогда тебе не стать волком. Если ходишь опустив голову, как покорная овечка, люди говорят: «Славный у него характер». Некрасивую женщину тоже так утешают: «Зато хорошая, мол, хозяйка, и сердце у нее доброе».

Но если заметят у тебя клыки, если почувствуют волчьи когти, тогда пойдет по углам шепот; «Опасный, мол, человек, с дурным характером».

Христос говорил: «Если кто ударил тебя в правую щеку, подставь ему левую». Но что за пример для меня Христос! Я во искупление богомерзких человеческих грехов не то что на крест, даже на яблоню не поднялся бы.

Я бы сказал так: «Ежели кто ударит тебя в правую щеку, размахнись и так двинь его по левой скуле, чтобы у него вылетело по крайней мере три зуба!» Неужели не уразумел этого до сих пор, парнюга Джото?

— Почему так думаешь, батоно Гвандж?

— То есть как «почему»? Ты ведь ничего не доводишь до конца. Даже Чежиа не мог прикончить. Говорил же я тебе: целься ему в живот!

— Да я в живот и целился, но было темно, и я угодил этому сукину сыну в ногу.

— Ну и что из того, что было темно? Когда я был твоих лет, я ночью еще лучше видел. Ночью устроил я засаду князю Дадиани и влепил ему три пули в рот. Ночью столкнулся я, грудь с грудью, с Теймуразом Шервашидзе и, как стебель лозы, снес ему голову. Говоришь: промахнулся! Но ведь у тебя было еще шесть патронов. А теперь, сам видишь, Чежиа опять поднял голову. Личели назначен начальником ГПУ и не сегодня-завтра может стать секретарем райкома вместо Арлана. Положение Арлана очень шаткое. Если его сместят, то нам несдобровать!

Некоторое время он молчал. Потом метнул кости и спросил:

— Ну, что сказал Ломкац Эсванджиа?

— «Обязательно, — говорит, — приду». Гвандж Апакидзе оглянулся по сторонам.

— Теперь понятно тебе, что нужно делать? Кулаки и подкулачники, пробравшиеся в колхозы, озлоблены против властей, восстанавливают крестьян, срывают государственные заготовки. Нам остается лишь подливать масла в огонь.

Зимой кулаки говорили: «Пусть Кохорский лес оденется листвой, тогда мы себя покажем!» Уже лес оделся листвой, медлить больше нельзя.

Ломкац Эсванджиа имеет огромное влияние на абхазских крестьян. Если он поднимет их на открытое выступление, то надо непременно довести дело до кровопролития и в суматохе уничтожить кого следует. Пусть потом разбирают, что и как. За все ответят крестьяне.

— Я в тот день за чем-нибудь поеду в Зугдиди, а Ломкац по сигналу соберет народ.

— Кто же протрубит сбор?

Гвандж Апакидзе соединил обе кости и, приложив их ко лбу, сказал:

— А ведь верно. Не всякий решится первым подать сигнал к выступлению. Кому поручить?..

— Да поручите это Лукайя Лабахуа! — воскликнул Гвандж. — Он же юродивый: и сам не поймет, для чего трубит, и власти не разберутся. Хорошая мысль, клянусь тобой! Лукайя Лабахуа когда-то был звонарем, он знаком с этим делом.

Тем временем Джото успел потихоньку продвинуть свои белые шашки в безопасное место. И лишь одна из них оставалась между двумя черными Гванджа Апакидзе.

— Яган! — крикнул Твандж и, заперев ход, положил в руку Джото убитую шашку.

На балконе показалась Зесна с яркой шалью на плечах. Беременность удивительно ее красила. Она чуть запыхалась, взбежав по лестнице; щеки ее зарумянились. Она напоминала кахетинскую лозу в сентябре, отягченную пышными, яркими гроздьями.

— Слышали новость, отец? — обратилась Зесна к Гванджу. — Оказывается, Арзакан и Тараш Эмхвари живы!

— Что ты говоришь!.. — вскричал старик, словно ужаленный змеей.

— Клянусь матерью, живы!

— Э-э, сплетни! Очередная выдумка Шардина Алшибая, — отмахнулся Гвандж и бросил кости.

— Клянусь прахом матери, я собственными глазами видела Арзакана и Эмхвари!

— Да ты правду говоришь? — переспросил Гвандж, не на шутку встревоженный, и схватил Зесну за руку.

— Конечно, правду, зачем мне врать? Завтра хоронят Кац Звамбая.

— А с этим что стряслось?

— Его убили Тарба.

— Дурачье! Не могли прихватить и Арзакана?

— Тараша Эмхвари прямо-таки не узнать, — тараторила Зесна. — Можно подумать, что это кто-нибудь из Звамбая или из Тарба. Борода по грудь, волосы поседели, сам постарел, опустился. Шел такой осунувшийся, что жалко было смотреть на него.

— Эге, знать, действует проклятье католикоса!

— Какое проклятье, отец? — спросила Зесна, которую очень интересовал этот «чудак» Эмхвари.

— Разве ты не слыхала от своей матери? Говорят, что католикос Грузии еще в XII веке проклял род Эмхвари за сношения с дьяволом.

Когда Зесна вошла в комнаты, Джото проводил взглядом пышную фигуру своей жены. Хотел пойти за ней, спросить, что сказали ей в консультации, но постеснялся тестя. И резким движением кинул кости, заранее уверенный в проигрыше.

— Видишь теперь, Джото, как осложняется дело, — заворчал Гвандж Апакидзе. — Еще и Арзакан свалился на нашу голову. Этот змееныш — отчаянная голова, Чежиа проницателен, а Личели — бывший каторжанин… — И, наклонившись к Джото, сказал почти шепотом: — Теперь уж нам надо торопиться. Всех троих надо ликвидировать во что бы то ни стало. И в этом деле нам первые помощники — Тарба. Арзакан их кровный враг, а за Арзакана им Чежиа и Личели спуску не дадут, они хорошо это знают.

Назначим дело на 28 апреля. В этот день Ломкац Эсванджиа должен собрать крестьян в Кохорском лесу.

Гвандж Апакидзе замолчал. Взял кости. Еще один «яган», и его зять получит «марс». Но в это время к балкону подошел высокий старик с длинной седой бородой. Голова его была повязана белым башлыком. Опираясь на кизиловый посох, поминутно останавливаясь, чтобы перевести дух, он медленно поднимался по широкой лестнице.

Джото сбежал вниз и помог гостю взойти на балкон. Гвандж Апакидзе поднялся ему навстречу.

Это был Ломкац Эсванджиа. Широкоплечий, высокий старец обладал той величавой наружностью, которая необходима для предводителя общины. Белоснежная холеная борода ниспадала до черных газырей чохи ястребиного цвета. Широченный кинжал с черной рукояткой придавал еще больше мужественности его богатырской фигуре. Концы обшитого позументами башлыка были небрежно закинуты за плечо.

Даже в осанке старика чувствовалось сознание своей особой миссии на земле.

Джото Гвасалиа весь как-то съежился перед ним. Так подобострастно взял его руку, почти скрытую в широком рукаве чохи, точно считал себя недостойным прикоснуться к пей.

Гвандж Апакидзе стоял рядом со старцем, и эти два старика казались Джото близнецами.

— Как изволите поживать, батоно Ломкац? — обратился Апакидзе к гостю и пододвинул ему изрядно расшатанный стул. В его голосе не было и тени той иронии, которую не удавалось скрыть грузинским феодалам при встрече с людьми духовного звания.

— Божьей милостью живу ничего, батоно Гвандж, — ответил Ломкац.

Восхищенно смотрел на него Гвандж Апакидзе, радуясь втайне, что в нынешнее ненавистное для него время еще остались такие кряжистые старики. Невозмутимое душевное спокойствие светилось во взгляде Ломкаца Эсванджиа.

Многое отличало Ломваца Эсванджиа от Гванджа Апакидзе,

Апакидзе был первоклассным актером. Он умел с одинаковым искусством носить любую маску, с одинаковым рвением исповедовать любое вероучение, с одинаковым благоговением креститься перед любым алтарем. Всегда он вел себя так, что ни одна живая душа не могла проникнуть в его истинные намерения. В нем удивительно уживались изощренное коварство и какая-то дикарская наивность.

Подлый по натуре, Гвандж Апакидзе любил время от времени становиться в позу рыцаря; скупой, он старался казаться щедрым; с фарисейской набожностью молился в церкви, но при случае даже на господе боге срывал душившую его злобу.

Но самым характерным для Гванджа Апакидзе, что руководило всеми его помыслами и поступками, была безграничная ненависть к сегодняшним порядкам. И это происходило вовсе не из любви к вчерашнему или завтрашнему; нет, он просто ненавидел все, что мешало ему насладиться сегодняшним днем.

Хозяин стал расспрашивать гостя: что предвещает луна, будет ли вёдро или непогода, и думает ли батоно Ломкац быть в церкви в день святого Георгия?

Ломкац Эсванджиа, умевший гадать по фазам луны, предсказал дождь.

О таких и подобных этому делах расспрашивал Гвандж Апакидзе своего собеседника, а не о его родне, ибо не было у Эсванджиа родни; да не то что родни, — даже ровесников не осталось у этого столетнего старика.

На протяжении без малого ста лет, накануне праздника святого Георгия, Ломкаца Эсванджиа запирали в Идорском храме. На другой день он, пав ниц, «вещал миру» волю святого. Также жрецом «священного дуба» был Эсванджиа, неизменный предсказатель погоды.

Все это создавало ему авторитет в глазах суеверных людей. Он же умел заговаривать болезни, знал целебные травы, слыл искусным хирургом. Против него вели борьбу как современные врачи, так и церковники старого времени. Ибо этот жрец с кинжалом на поясе соперничал с ними и во врачевании больных, и в толковании верующим воли Христа и святого Георгия.

Ломкац Эсванджиа с сознанием своего права носил звание жреца и предводителя общины. И недаром. Статный, величавый красавец, он свою молодость принес в жертву этому делу — молодость и страсти.

Неудачи личной жизни толкнули Ломкаца на служение религии. Двадцатипятилетним юношей он влюбился в девушку из рода Анчабадзе. Они росли вместе, так как отец Ломкаца был управляющим у Анчабадзе. Но кто отдал бы в те времена княжну Анчабадзе за Эсванджиа? Девушку посватал старый генерал. И когда ее увозили из Абхазии, она выбросилась с парохода.

И вот с того дня Ломкац Эсванджиа не взглянул ни на одну женщину. Наложив на себя обет монашества, он отказался от личной жизни. Печаль угнетала его даже в старости. Он и теперь искал случая, который бы оборвал его жизнь, ибо этот полухристианский, полуязыческий жрец ощущал жизнь как тяжелое бремя.

Гванджа Апакидзе и его гостя связывала общая ненависть к большевикам, причем Ломкацем руководили преимущественно религиозные побуждения. Подобные ему наивные фанатики легко попадаются в сети интриганов и служат их темным целям, думая, что выполняют свою особую миссию.

И сейчас Ломкац Эсванджиа пришел в дом Апакидзе, чтобы попасть в расставленные для него силки.

МЕСЕФЫ

В Окуми началась полоса весенних дождей. Крыша во дворце Эмхвари стала протекать. Цируния, ковыляя по комнатам, расставляла по углам тазы, котлы, ведра. С карнизов шумными ручейками сбегала вода.

Едва Тараш лег, как поднялся ветер и захлопали ставни. Потом затрещала плетеная изгородь. Дряхлая борзая с лаем бросилась к орешнику. Эмхвари вспомнил слова Арзакана о том, что Тарба особенно злы на него — на Тараша.

Но браунинга из-под подушки не достал. Постоял некоторое время на балконе, потом окликнул собаку.

Мгелика, съежившись, сидела перед домиком сокольничих и, глядя на потемневший месяц, жалобно скулила.

Тараш вошел в комнату. Перестав выть, собака кинулась к дубняку.

Эмхвари лежал на шезлонге, скрестив на груди руки. Ждал Тарба.

Половицы на балконе заскрипели. Тараш не пошевельнулся. Думает: хоть бы пришли его кровники! Он так и останется лежать, даже не прикоснется к браунингу. Он встретит смерть, сложив на груди руки. Однако хотелось ему сейчас, чтобы около него был Лукайя Лабахуа и прочел бы ему отходную.

Перевел взгляд на стену. Смутно выделялся на стене портрет Эрамхута Эмхвари. Бледный, измученный странник.

Вдруг поднялся такой шум, словно Черное море, взметнувшись со своего ложа, с ревом устремилось на землю.

Дождь застучал по кровле и зашумел листьями магнолии; казалось, стая темнокрылых птиц трепыхалась в листве дерева.

Перед самым рассветом гроза утихла и Тараш задремал. Скулила за дверью Мгелика, но Тарашу снилась Сванетия, а там он привык к лаю собак.

Тогда Мгелика приставила морду к самой замочной скважине и стала жалобно повизгивать.

Наконец узнал ее голос Тараш, встал, ощупью нашел дверь и впустил собаку.

На часах раскрылись дверцы, выскочила кукушка и семь раз прокричала «ку-ку».

Как обрадовал Тараша голос кукушки! Казалось, само детство выглянуло из темной пещеры прошлого и еще раз предстало перед ним…

И вспомнились Тарашу солнечные утра детства, возвещаемые кукушкой. Крыша тогда не протекала, отец служил в полку, мать была жива…

Как только затихало «ку-ку», открывалась высокая дверь и в комнату Гулико входила мать.

…Тараш закрыл глаза. Ах, если б можно было обратить время вспять! Если бы еще раз открылась высокая дверь и снова вошла бы мать!

И думает Тараш:

«Если даже я доживу до ста лет, мама, и все эти сто лет проведу на чужбине, все равно, пока я знаю, что ты там, дома, — корнями я все же в родной земле.

Если я доживу даже до ста лет и вернусь с чужбины, я стану у ворот и крикну: «Мама, ты дома?» И если ты ответишь: «Дома я, сынок», я скажу: «Ведь мне всего десять лет!..» Увы, еще нет и десяти месяцев, как ты ушла из этого мира, а у меня такое чувство, будто мне уже сто лет…»

Приподнялся, выглянул в окно. По подернутой желтизной листве магнолии, словно ртутные шарики, прыгали дождевые капли.

Повернулся на другой бок, зарылся головой в подушку и задремал.

Кто-то открыл дверь, вошел в комнату. Вскочила Мгелика, кинулась к вошедшему. Это не Цируния: не слышно шлепанья ее мягких чует. Вот заскрипело расшатанное кресло.

— Постарела ты, бедная Мгелика, вся шерсть у тебя вылезла. Экая жалость! А ведь когда-то покойному Джамсугу за тебя давали лошадь с седлом. Зубы у тебя выпали, как и у меня, состарилась ты, бедная Мгелика!..

Некоторое время Тараш сквозь дрему слушал этот монолог. Потом говоривший умолк. Кряхтел, охал. Старая Мгелика стучала хвостом об пол.

Едва Тараш открыл глаза, к нему бросился Лукайя Лабахуа, припал к руке, стал покрывать ее поцелуями. Тараш вырвал руку, усадил старика в кресло.

Лукайя не знал, как выразить свою радость.

— Слава всевышнему, что ты и Арзакан вернулись благополучно! Сны не обманывают меня. Я и Тамар говорил, что непременно ты жив.

Старик растревожил тайную рану в сердце Тараша.

Обычно Тараш избегал при посторонних упоминать о Тамар. Другие также не говорили о ней в его присутствии. Точно на ее имя было наложено табу.

И вот полоумный Лукайя Лабахуа нарушил табу. Дрожь пробежала по телу Эмхвари, когда он услышал о Тамар. Невольно повторил вслух это имя, источающее странный аромат, как сосуд со старым кахетинским вином, — пьянящее, волнующее имя!

На протяжении веков звенело имя «Тамар», овеянное легендами. В ореоле неистощимых преданий, солнца и света оно украшало крепости, башни, мосты, цветы, женщин… Таким было оно когда-то для Тараша.

А теперь? Теперь глубокой грусти полно для него имя «Тамар», бередящее свежую рану. И все же хочется его слышать еще и еще раз.

Не терпится Тарашу расспросить о Тамар, но боится: вдруг скажет старик что-нибудь страшное.

Лукайя начал было говорить о своих делах, но Эмхвари, не дав ему распространиться, осторожными вопросами снова перевел разговор на семью Шервашидзе и умышленно спросил сначала о маленькой Татии.

— Татию Каролина повезла вчера в Сухуми. На обратном пути, может, заедет сюда — сказал Лукайя.

Это сообщение обрадовало Тараша. «Если Каролина поехала в Сухуми, значит, в доме все благополучно», — подумал он. И, чтобы только сказать что-нибудь, спросил:

— Как это священник отпустил тебя?

Оказалось, что Тариэл сам послал Лукайя в Окуми. Однако вовсе не для того, чтобы повидать Тараша. Лукайя было поручено разыскать здесь одну старушку, вдову из Зугдиди, которая продавала двойную могилу на новом зугдидском кладбище. Одно место дедушка Тариэл припасал для себя, а рядом хотел положить останки Джаханы, потому что на старом кладбище собираются разбить парк.

Тараш смеялся, слушая рассказ Лукайя о том, как дедушка Тариэл хлопочет о «двуспальной» могиле.

Потом Лукайя почему-то добавил:

— Дедушка Тариэл не знает о твоем возвращении, мы от него скрываем. В Зугдиди многие слышали, что ты и Арзакан вернулись, однако мало кто этому верит. А я, напротив, и раньше не верил слухам о твоей смерти.

Вспомнил опять о своих снах.

Чтобы Лукайя не начал их пересказывать, Тараш спросил:

— Как нынче Ингур?

— В этом году совсем взбесился Ингур, — стал жаловаться Лукайя. — Вода снесла в марте три мельницы, затопила триста засеянных десятин, сорвала мосты. На прошлой неделе накинулась на железнодорожный мост. Потом мастера три дня его чинили.

Сам Лукайя переправился через Ингур на пароме. Чуть не унесло паром.

Цируния подала завтрак. Лукайя собрался уходить, но Тараш взял его за руку и почти насильно усадил за стол. Налил ему водки. Лукайя сначала отнекивался, потом жадно выпил. Было видно, что старик уже пристрастился к алкоголю. Взгляд его непроизвольно тянулся к графинчику.

Водка придала Тарашу храбрости, но он все еще не решался заговорить о Тамар.

— Зачем Каролина поехала в Сухуми?

Выяснилось, что Татии понадобилось срочно вырезать гланды.

При этом Лукайя полез за пазуху, долго рылся там, наконец извлек совершенно мокрый конверт и передал его Тарашу.

Тараш нетерпеливо вскрыл письмо, узнал почерк Каролины. Читать всё письмо было долго, и, обратившись к Лукайя, он вдруг прямо спросил:

— Как здоровье Тамар?

Лукайя вздрогнул. У него стал заплетаться язык, он часто заморгал глазами.

— Т-т-тамар… — и пока старик старался связать фразу, страх охватил Тараша, страх услышать непоправимое.

Наконец Лукайя кое-как досказал:

— Она спасется.

— Спасется? Как это «спасется»? От чего она должна спастись?

Лукайя хотел объяснить, но запутался еще больше. Наконец он произнес слово «оспа».

Вздорным показалось Таращу все, что сказал Лукайя: ведь оспа давно привита Тамар. И он вспомнил у нее на руке след от прививки, похожий на маленькую печатку.

Принялся расспрашивать Лукайя, но ничего не добился. Смущенный старик переменил определение болезни и сказал, что Тамар сильно простужена.

Тараш стал читать письмо Каролины.

Бегло пробежал первые строчки. Дальше прочел:

«Тамар в октябре слегла, — писала Каролина. — Воспаление легких и психическая депрессия осложнили процесс беременности. Мы пережили кошмарную зиму. Как только у нее поднималась температура, она начинала называть ваше имя. Даже дедушку Тариэла умоляла, чтобы позвали Мисоуста. Я и не знала, что Мисоуст — это вы. А Тариэл прямо-таки взбесился, душу вымотал у меня и у Херипса, допытываясь, кто такой Мисоуст.

За последнюю неделю у Тамар стала выпадать намять. Говорят, это бывает при тяжелой меланхолии. Она отказывалась от пищи, никого, кроме Лукайя и няни, не подпускала к себе. Однажды, проснувшись утром рано, спросила у няни: «Не приходил ли Мисоуст?»

А вчера и позавчера, только закроет глаза, сейчас же начинает стонать: «Подожди меня, Мисоуст!»

Весь дом поставлен вверх дном. Три дня назад состоялся консилиум. Здешние врачи не теряют надежды. Мы пригласили из Тбилиси профессора Годерели.

Теперь я вынуждена затронуть очень сложный вопрос. Я знаю, вы — бессердечный человек, более черствый, чем многие другие мужчины. (Вспомните вашего «черного петуха».) Все же я не верю, чтобы в эти тяжелые минуты вы отказались видеть Тамар. Но вот беда: врачи в один голос уверяют, что сильное волнение опасно для больной. Кроме того, дедушка Тариэл, конечно, догадывается, кто отец ребенка.

Мы с Херипсом ломаем голову, как быть. Старик то и дело заходит к больной; так что, если даже врачи и разрешат, я не знаю, как вы проникнете к ней. Но все же постараемся придумать что-нибудь. За это время приедет профессор Годерели. Посмотрим, что он скажет. Мой женский инстинкт подсказывает мне, что ваш приезд будет благодетелен Тамар».

У Тараша Эмхвари потемнело в глазах. Оторвался от письма, откинул голову на спинку кресла. Слушал, как дождь барабанит по крыше, по лакированным листьям магнолии. Потом стал читать дальше:

«Написанные вами из Сванетии письма я получила совсем недавно. Их переслал мне из Тбилиси какой-то незнакомец. Я скрыла это от Тамар, помня наказ врачей — оберегать ее от волнений.

Раньше я, сама не веря в это, старалась ей внушить, что вы живы. Выдумывала то одно, то другое. Теперь, получив ваши письма, я говорю увереннее, и мне почти удалось убедить Тамар, что вы скоро вернетесь.

Одно время в ее угнетенном сознании произошло просветление. Она просыпалась рано, сама умывалась, причесывалась, радуясь, что месяца через три сможет уже заплести косы.

Но потом меланхолия снова овладела ею.

«Если Мисоуст жив, почему он не придет повидать меня?» — твердит она.

Я уж не знаю, как быть, что предпринять. Мне бесконечно жаль Тамар. Но и ваши письма нагнали на меня тоску. Такой пессимизм можно объяснить только тем, что вы принадлежите к поколению, надломленному войной.

Вы сами, к сожалению, подтверждаете, что цивилизация развратила вас. Вообще-то Запад — сложное явление. Присматриваясь к нему отсюда, я замечаю, что западная культура, действительно, многих сбила с пути, ибо постичь ее гораздо труднее, чем это кажется с первого взгляда.

В каждой строчке вашего письма проводится та мысль, что культура — это болезнь, а дикость — здоровье! Если это действительно так, что же вытекает отсюда? Если Шекспир, Леонардо и Шопен — болезнь, то, пожалуй, можно потерпеть такую хворь, неразлучную с культурой.

В городах во все времена случались эпидемии. Но разве болезнь — не такое же свойство нашего организма, как и здоровье? Каждая большая культура рождалась именно в городах (Афины, Рим, Венеция, Флоренция, древние города Востока). Колыбели мировых культур всегда находились в городах мирового значения. Все остальное — это одна болтовня и ничего больше.

Простите, я совсем забыла, что вы не переносите, когда женщина начинает рассуждать о серьезных вещах, ибо, по-вашему, нам больше пристало возиться с веретеном, не так ли?

Что же написать вам? Вы очень упрямый человек, но, как видно, получили в Сванетии. хороший урок, иначе не вернулись бы.

Женились ли вы на Ламарии?»

Прочитав имя Ламарии, Эмхвари вскочил, точно ужаленный скорпионом. Подошел к столу, выпил водки.

Присев на корточки перед камином, Цируния раздувала огонь и подкидывала щепки. Тараш уставился глазами на разгоревшееся пламя. Силился представить себе то лицо Каролины, то лицо Тамар.

— В каком месяце утонул Вамех Анчабадзе? — спрашивает Цируния юродивого Лукайя.

— Откуда ты знаешь о нем?

— Уж не меньше твоего я знаю, бедняга ты, — ответила Цируния и, не удержавшись от смеха, прикрыла рот рукой.

Тараш Эмхвари хотел расспросить о Вамехе Анчабадзе, но звериная тоска сковала ему язык. Весь уйдя в мысли, смотрел на игру огня, не в силах был вымолвить слово.

— Да пошлет тебе бог долгой жизни, Лукайя, скажи: долго еще лить этому дождю? — пытает юродивого Цируния. — Ты ведь понимаешь насчет луны-то. Огород я посадила, совсем размыло его. Доколе же будут дожди?

— Дожди-то? Долго будут идти дожди, — говорит Лукайя. — Это месефы выходят из моря.

— Кто такие месефы?

— Ты разве не слыхала про них? Месефы живут в море, шуригэ. Они поднимают с моря весенние дожди. Потом бродят с собаками по лесам, по деревням — дань собирают. Посылают на землю дожди и никогда не стареют, — уточнил Лукайя.

Тараш налил старику водки. Красный, как бурак, Лукайя собрался в путь. Хозяин не стал его удерживать, ему хотелось побыть одному.

— Приду еще через два дня, принесу вести о Тамар, — пообещал уходя Лукайя. Два стакана водки так подействовали на беднягу, что он с трудом волочил ноги.

Присутствие Цирунии тоже тяготило Тараша. Чтобы выпроводить ее, попросил спечь к вечеру хачапури.

Как только Цируния вышла из комнаты, Тараш, отыскав отвертку, подошел к шкафу из красного дерева.

Некоторое время стоял в нерешительности. Вспомнил предсмертные слова матери: «Твоей жене пригодится шкаф из красного дерева», и легкая усмешка пробежала по его лицу. Опустившись перед шкафом, он взломал нижний ящик, высыпал на пол остатки фамильного архива и стал перебирать грамоты, купчие крепости, прошения и письма. Наконец нащупал запыленный свиток, узнал грамоту католикоса и, развернув ее, принялся читать текст.

«Именем отца, сына и святого духа проклинаю Вардана Эмхвари! Да исполнится над ним проклятие сто восьмого псалма! Да будет он проклят словом бесконечного бога, волей шести соборов, крестами пяти патриархов, волей святой столицы и Мцхетского собора и моим скромным крестом! Ибо Эмхвари Вардан отступил от церкви и примкнул к сатане».

Тараш взял лупу и разглядел через нее подпись и летосчисление. Подписывал «Наместник Христа, католикос всея Грузии Арсен».

Там же было приписано:

«И я, земель его царства эристав над эриставами, свидетельствую и подтверждаю». (Фамилии эристава над эриставами Тараш не смог разобрать. Летосчисление — 1133 год.)

Отпустил один конец грамоты. Свиток тотчас же свернулся. Опять развернул, перечитал.

Потом подошел к полкам, перерыл всю библиотеку. Наконец нашел то, что искал, и при тусклом свете лампы стал читать сто восьмой псалом.

Неутолимая ненависть страшных слов ужаснула его. Под покровом тысячелетий она продолжала пылать, как угли в подернутом пеплом очаге. Жгучим пламенем обдало лицо Эмхвари проклятье, произнесенное восемь веков тому назад.

Цируния подала ужин. Тараш не прикоснулся к нему. Всю ночь беспокойно ворочался он на постели. Всю ночь слышался голос зовущей его Тамар и голос католикоса, предающего анафеме род Эмхвари.

На дворе завывала старая борзая, трещала плетеная изгородь. Какие-то люди самочинно проходили через его двор. В окно Тарашу было видно, как двигались тени с башлыками, обмотанными вокруг головы.

Но Тараша даже не интересовало — были это жаждущие мщения Тарба или поднявшиеся с моря месефы, несущие дожди?..

СТО ВОСЬМОЙ ПСАЛОМ

Тариэл Шервашидзе горячо молился, чтобы «бог, поправший смерть», принял в жертву вместо Тамар изможденный дух ее отца. Целый час бил поклоны перед украшенной драгоценными камнями иконой спасителя; в полночь отнес икону в комнату Тамар и повесил ее там.

Профессора Годерели ждали к девяти часам утра. Ночью дедушка Тариэл то и дело просыпался и прислушивался к лязгу проносившихся поездов. Он хорошо знал, откуда и куда они шли, и все же каждый раз думал: «А вдруг с этим поездом едет профессор?»

Вскочил спозаранку, точно от толчка. Кликнул Лукайя, который должен был открыть ворота, сел на балконе и стал ожидать.

Было без пяти девять, когда вдалеке прошел поезд, пуская в небо клубы белого дыма. Дедушка Тариэл видел, как паровоз остановился у станции.

Нетерпение старика возрастало, а экипаж с профессором не появлялся. Наконец показался автомобиль.

Дедушка Тариэл побаивался автомобилей, ему казалось, что все они принадлежат ГПУ. Он не знал, что Херипс раздобыл в райкоме машину для встречи профессора.

Лукайя открыл ворота. Пока священник успел спуститься на несколько ступенек, чтобы с почетом принять гостя, машина подкатила к крыльцу. Из нее проворно выпрыгнул крепкий старик и, не переводя дыхания, стал подниматься по лестнице.

— Господин профессор, господин профессор!.. — бормотал Тариэл, не поспевая за Годерели.

Он говорил эти слова так жалобно, что Херипс, взглянув на осунувшееся, измученное бессонницей лицо старика, остановил Годерели и представил ему отца. От волнения на глазах дедушки Тариэла выступили слезы.

— Помогите, профессор, помогите! — умоляюще лепетал он, хватая профессора за руку.

— Успокойтесь, отец, не надо терять надежду, — ответил Годерели и уверенной походкой направился в кабинет Херипса.

Каролина еще не вернулась из Сухуми. Приводить людей со стороны Херипсу не хотелось, поэтому он кликнул Дашу, и они сами вынесли Тамар из спальни. Дедушка Тариэл и Лукайя Лабахуа, обливаясь слезами, шли за ними, но в операционную их не пустили.

Когда Тамар положили на стол, она поразилась, увидя возле себя одетого в белый халат Годерели. Она тотчас же его узнала,

Потерявшей чувство времени Тамар показалось, что с тех пор, как она видела Годерели в Тбилиси, прошло не больше одного дня. В круг ее сознания понемногу вплыли белые занавески тбилисской гинекологической клиники, врачи в белых халатах, плачущие младенцы.

Но удивительнее всего было то, что даже запах хлороформа явственно доносился до нее.

«Где я видел это прекрасное лицо?» — думал Годерели, глядя на больную, но не мог припомнить. Взяв ее руку, стал считать пульс;

Херипс положил инструменты в никелированный сосуд и включил штепсель. Годерели надел очки.

Херипс Шервашидзе отличался большим хладнокровием и выдержкой. Но когда безжалостная рука Годерели провела ножом по телу его любимой сестры, он побледнел и на мгновение закрыл глаза.

…Уходя, Годерели с выражением какого-то неудовольствия прошел мимо кабинета Тариэла, в безжизненной позе сидевшего у дверей кабинета;

Затарахтел мотор. Годерели протянул Херипсу руку.

— Если бы меня вызвали вовремя, еще можно было бы спасти, — сказал он.

И машина тронулась.

Лукайя слышал слова сказанные профессором,

…Всю ночь в шервашидзевском саду пели соловьи. Беспокойно шуршал прошлогодними листьями еж. С ветвей сыпались лепестки, обильно, точно снежные хлопья. Темные крылья ночи распростерлись над садом.

Погруженная в забытье, стоя у грани царства теней, Тамар не слышала ни разговора близких, ни всхлипываний слепой няни, ни соловьиного пения в акациевой роще.

— Мисоуст! Помоги мне!.. — громко позвала она вдруг.

Херипс нагнулся над ней, но она уже опять закрыла глаза.

Потом бескровные губы ее дрогнули.

— Мама, подожди меня, я иду, — прошептала она еле слышно.

В ее потухающем сознании снова встала одетая в черное мать. Она держит крест, когда-то подаренный ею Тамар. Мать берет за руку любимую дочь и, не проронив ни слова, ведет ее за собой.

Черными, черными хлопьями падает снег с задернутого тучами неба. На платановой аллее скачут всадники. Скачут на взмыленных конях Малазониа, Абдулла Рамаз-оглы, долговязый Лакербая.

Промчался на Арабиа Арзакан; за ним с гиканьем и пистолетной пальбой гонятся семь братьев Тарба.

Арабиа опередил всех.

Но вдруг показался Тараш Эмхвари в черной чохе. Он скачет на коне бледном, голова обмотана черным башлыком.

Тамар старается рассмотреть его лицо.

Вот он опередил Абдуллу и, гикнув, погнался за Малазониа. Перегнал и его.

Тамар дрожит, боится, что Тарба могут выстрелить в спину Тарашу. Но нет, он оставил Тарба далеко позади себя. Вот уже с Арабиа поравнялся Тараш, сидящий на коне бледном.

Теперь волнуется Тамар, что Арабиа опередит коня бледного.

Мчится наездник в черной чохе и кричит, как брошенный в кипяток человек.

Странным показался Тамар этот пронзительный крик. Откуда у Тараша Эмхвари такой визгливый женский голос?

Конь бледный перегнал Арабиа и первым пришел к финишу.

Ветер разметал концы черного башлыка, и видит Тамар: то не Тараш Эмхвари, а скалящий зубы скелет сидит на коне бледном.

— Имя ему Смерть! — говорит мать, стоящая рядом с Тамар, и протягивает в его сторону крест…

Громко вскрикнула Тамар и заметалась в бреду. Херипс с трудом удерживал ее на постели.

К утру больная затихла. Потом желтизна проступила в складках лица, как на лепестках отцветшей розы. На побелевших губах застыла мученическая улыбка.

Напрасно Тариэл Шервашидзе звал свою дочь. Длинные ресницы Тамар были неподвижны.

Бенгальскими огнями вспыхнула утренняя заря за акациевой рощей. На светло-голубом небе показались пятна расплавленного золота.

Когда лучи солнца осветили покойницу, встал с колен молившийся около нее Тариэл Шервашидзе, и, воздев руки, предал анафеме последнего отпрыска того Вардана Эмхвари, которого восемь веков назад католикос всея Грузии проклял проклятием сто восьмого псалма.

«Поставь над ним нечестивого, и дьявол да станет одесную его!

Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет во грех. Да будут дни его кратки и достоинство его да возьмет другой. Дети его да будут сиротами и жена его — вдовою… Да не будет сострадающего ему, да не будет милующего сирот его. Да будет потомство его на погибель и да изгладится имя их в следующем роде! Да будет воспомянуто перед господом беззаконие отцов его…

Возлюбил проклятие, — оно и придет на него. Не восхотел благословения, — оно и удалится от него. Да облечется проклятием, как ризою, и да войдет оно, как вода, во внутренность его и, как елей, в кости его! Да будет оно ему как одежда, в которую он одевается, и как пояс, которым он опоясывается!..»

Потом дедушка Тариэл снял со стены украшенную серебряными ризами икону спасителя, бросил ее на пол и непристойными словами отрекся от того, кому молился и поклонялся в течение полувека.

ГАЦ И ГАИМ

До поздней ночи читал Тараш «Летопись Грузии», пока эта история бесконечных нашествий, пленений и разорений не прискучила ему.

Отложив книгу, он лежал на спине. Неясные мысли возникали и исчезали в его сознании.

Назойливо доносился вой шакалов — сперва только из развалин крепости, потом все ближе. Вот они подошли к орешнику, к ясеневой роще, чуть не к самому саду. Отвратительные, они выли так злобно, точно возмущались, что в разоренной усадьбе Эмхвари где-то еще мерцает свет.

Когда-то, в детстве, Тарашу нравилось, лежа в теплой постели, прислушиваться к далекому завыванию шакалов. Но сейчас их вой заставил его содрогнуться.

В саду понапрасну надрывалась Мгелика. Никого не пугал бессильный лай дряхлой борзой. Хотел встать, отозвать собаку, но поленился и продолжал лежать с закрытыми глазами.

Снова поползли мысли.

Возможно, в этом году он куда-нибудь уедет, в какую-нибудь глушь, — и уже безвозвратно. Старая Цируния едва волочит ноги. Не сегодня-завтра она умрет, и тогда навсегда погаснет огонь в очаге Вардана Эмхвари.

Возможно, что очень скоро и Тараша не станет на свете.

«Не станет меня?» — подумал он, пораженный.

Силится представить себе реально, что его «не стало», и не может.

Зарывшись головой в подушку, окидывает взглядом свой жизненный путь, как если бы он был пройден не им, не Тарашем Эмхвари, а кем-то другим.

В его воображении образуется пустота.

«Меня не станет» — ведь это и есть та страшная, таинственная грань, которая кладет конец его жизни. В длинной и мрачной летописи рода Эмхвари в этом месте будет поставлена точка.

Вспомнил о грамоте католикоса и о страшном проклятии сто восьмого псалма.

Каков должен был быть человек, изобретший эти потрясающие своей жестокостью слова? Они жгут, как расплавленный металл, вырывающийся из домны.

Будто в раскаленной пустыне взметнулся вихрь этих заклинаний!

Долго ворочался в постели Тараш, беззвучно повторяя слова проклятия. Неотвязно выли шакалы.

Наконец, измученный, он заснул.

И видится ему безбрежная, как море, знойная пустыня. До самой груди его коня вздымаются пески.

С востока и запада, севера и юга двигаются смерчи.

Выгнув шеи, гордо подняв головы, наступают они, точно боевые верблюды, изрыгая из пасти огонь.

Кора Махвш лежит, уткнувшись лицом в песок. Кора Махвш и старая Гурандухт взывают: «Слава тебе, великий Мезир!»

Не успел Тараш опомниться, как ворвался Арзакан Звамбая на гнедом коне и шашкою снес Мезиру голову, Из-под копыт Арзаканова коня поднялось багровое облако пыли и окутало всадника…

Вокруг гремят взрывы динамита. Содрогнулся одетый в горностаевую мантию Кавкасиони, так страстно любимый Тарашем Эмхвари. Огненные молнии посыпались на снежные вершины, и оглушительный грохот прокатился между небом и землей.

Низвергнулась в песок надменная Ушба, в своей сатанинской гордыне тянувшаяся к небу.

Половина неба сделалась огненно-красной. Взлетают и рассыпаются одна за другой грозные твердыни. И уже пески погребли под собой ни с чем не сравнимую красоту Кавкасиони.

Удрученный, полный тоски, едет дальше Тараш. Конь его направляется на север по берегу какой-то реки. Удивляется всадник, оглядывая местность. Это не Фазис,[69] освященный чудесными мифами, и не старший брат его — Мтквари,[70] воспетый грузинскими и иранскими поэтами. И не Алазани это — жемчужина Кахетии, и не Черная и не Белая Арагви.

Слышны раскаты близких и далеких залпов. Рушатся крепости и башни, расположенные в шахматном порядке вдоль таинственной реки.

Загремела и загрохотала утроба вселенной, закачался весь мир, и обрушился величественный собор Святого креста. Потом в пепельно-сером воздухе блеснул купол Мцхетского храма и стремительно полетел вниз.

На Зедазенской горе стоит Лукайя Лабахуа, приставив к беззубому рту набатную трубу окумской церкви. Сквозь отрепья старика виден его чешуйчатый живот; козлиные копыта у него и козлиные рога.

От трубного гласа сотрясаются небо и земля. Свинцовое небо так низко опустилось над Зедазенской горой, что можно протянуть руки и дотронуться до него.

Настал день гнева и великой скорби. Ропщет стекающийся отовсюду народ — несчетный, как полевые цветы. Ропщут стар и млад.

И видит Тараш Эмхвари страшное, неописуемое зрелище: на горе Армази бьются два медных идола. На них золотые кольчуги, золотые нагрудники и наколенники. В глазах сверкают изумруды и бериллы.

Звенят скрестившиеся мечи, идолы бьются не на жизнь, а на смерть.

Тараш Эмхвари вскрикнул, пришпорил коня и пока успел доскакать, чтобы разнять закованных в броню рыцарей, головы обоих покатились в песок.

Вгляделся Тараш и узнал: то были боги таинств и предков — Гац и Гаим.

ПУТЬ ТАРАША ЭМХВАРИ

Цируния приоткрыла дверь. Тараш, весь в поту, свесившись с кровати, громко стонал. Старушка своими слабыми руками приподняла его голову и уложила на подушку. Лицо спящего приняло более спокойное выражение. Он глубоко вздохнул и открыл глаза.

Цируния принесла ему письмо от Яманидзе.

Каким далеким показалось Тарашу все, о чем писал ему Вахтанг.

Разорвал письмо, прошел в отцовский кабинет, заперся на ключ. Сел к письменному столу и почти через силу стал писать:

«Дорогой Вахтанг! Много ран разбередило у меня твое письмо и заставило взяться за перо; впрочем, возможно, что в эти тяжелые минуты я и сам бы написал тебе несколько строк. Ведь на протяжении стольких лет мы вместе переживали одну и ту же боль там, на чужбине, да и в дороге перенесли немало мытарств. Во время моего пребывания в Сванетии мне не раз хотелось поделиться с тобой своими думами, но жизнь сложилась так, что наши пути против нашей воли разошлись. Поэтому все откладывал на завтра, чувствуя, что мои настроения будут для тебя непонятны.

Какой смысл писать письма или что бы то ни было, если написанное не проникнуто подлинной искренностью?

Я пришел уже к рубежу земной жизни и искренне исповедуюсь во всем, ибо твердо знаю, что суждения людей не могут повредить мне там, куда не долетает шум людской суеты. Думаю, что правду может сказать лишь тот, кто достиг этой черты, отделяющей жизнь от смерти. Поэтому фиглярством казались мне всегда признания и мемуары писателей и министров, написанные в дни их сытой жизни, в ожидании предстоящего юбилея.

Я смотрю в глаза смерти и, как на исповеди, признаюсь во всем.

Может быть, эти строчки еще больше укрепят тебя в твоей вере, а может, ты покажешь это письмо кому-нибудь другому и оно заставит его призадуматься… Ты, вероятно, помнишь мои слова, сказанные в Риме, что в мире сейчас есть лишь два пути: либо большевизм, либо фашизм. Ты избрал первый путь. Я же до сегодняшнего дня бродил без дорог и, как видишь, не стал ни на один из тех путей.

Случилось со мной так не потому, что я испугался выбора.

Правда, я никогда не хвастался, будто обладаю дерзновением Прометея, но у меня хватило бы мужества сделать себе своим же кинжалом харакири, и не менее спокойно и хладнокровно, чем это делает любой японец.

Не страх удерживал меня. Я не вышел на путь, ведущий в жизнь, потому что он оказался для меня закрытым. Тот мир, который я любил всем своим существом, никогда уже не воскреснет. Тускнеют краски, которые я любил, умирают песни, по которым я тосковал. Кроме того, я должен сказать тебе вот что: даже наимудрейший человек оказывается безумцем, если он одинок в своей мудрости. Поэтому я волей-неволей выбрал путь, который ведет прочь от жизни.

Логика заставляет меня во многом согласиться с тобой. Но, помнишь, я говорил тебе: нравы, обычаи и пороки наших отцов держат нас в своем плену так же крепко, как могучие кольца чудовищной змеи держат Лаокоона и его сыновей.

Эмхвари испокон веков были неисправимые упрямцы. Это упрямство привело моего отца на кладбище Пер-Лашез. Что касается меня, — я даже не знаю, найдется ли кто-нибудь, кто вырыл бы мне могилу.

Я думал, что, укрывшись в Сванетии, уйду от грохота взрываемого динамита. Но я ошибся: в горах Сванетии происходит то же самое, что и в Москве, Киеве или Тбилиси. Идеи похожи на эпидемию: они проникают в такие уголки, куда еще не добрались электропровода.

Теперь мне все безразлично. Я уже не слышу зова эпохи; вернее, — слышу, но от голоса ее меня бросает в дрожь.

Покажи это письмо всем, кто еще колеблется. Покажи им и скажи, чтобы никто не следовал по моим стопам, ибо мой путь ведет туда, откуда не доносится даже эхо…»

Машинально подписал письмо, запечатал конверт. Подошел к шкафу красного дерева, достал свое исследование «О колхидском фетишизме», бросил в камин и зажег дрова. Подождал, пока бумага превратилась в серый пепел. Затем из ящика письменного стола вынул браунинг и, распахнув окно, кликнул Мгелику, прикорнувшую под чинарой. Борзая подняла на него свои ласковые светло-карие глаза и лениво поплелась в дом. Тараш впустил ее в комнату.

— Бедная Мгелика! Ты должна последовать за мной. Иначе скулить тебе голодной на покинутом пепелище…

Обнял ее, поцеловал в голову и, отняв руку, выстрелил из браунинга в то место, которое только что поцеловал. Обливаясь кровью, собака упала у его ног.

Посмотрел на блестящую вороненую сталь револьвера. Было что-то роковое в этом зловещем блеске.

Только хотел приставить дуло к груди, как раздался нетерпеливый стук в дверь. Побледнев, Тараш поспешно спрятал браунинг в карман и пошел открывать. Перед ним стоял взлохмаченный Лукайя Лабахуа с искаженным от волнения лицом. С трудом выдавил он из себя несколько бессвязных слов.

— Тамар… умирает… — услышал Тараш, — хочет тебя видеть.

Тараш ввел забрызганного грязью Лукайя в комнату.

— Почему убил собаку? — спросил старик.

— Она взбесилась, Лукайя, потому я убил ее. Взбесилась, понял? Всякий, кто взбесится, должен быть убит. Что ты скажешь на это, а? Разве не так? Взбесившегося надо пристрелить.

Лукайя поднял на него бессмысленный взгляд своих зеленых глаз.

— Все время скулила Мгелика. У собак, Лукайя, есть привычка: сядут на пепелище и начинают скулить. Не так ли?

Лукайя, не понимая, кивал головой.

Тараш заставил его подробно рассказать о приезде Годерели, о котором он и раньше слышал. Последние слова профессора: «Если бы меня вызвали вовремя, можно было бы спасти», — поразили Тараша…

Не было сил подняться с кресла. Он точно потерял способность говорить.

Лукайя покрутился по комнате, потом поплелся к Цирунии. Вернувшись, присел на корточки у порога, бессмысленно хлопая глазами.

Тарашу стало душно от присутствия юродивого. Он вышел на балкон, всей грудью вдохнул свежий воздух, вернулся в комнату. Усадив Лукайя в кресло, успокоил его и стал расспрашивать, как старик переправился через Ингур.

Лукайя переправился на последнем пароме. От напора воды разорвался металлический канат.

— Вчера река снесла железнодорожный мост, — сказал Лукайя.

— Коня бы мне! — невольно вырвалось у Тараша.

— Только лошадь Эшбы может переплыть Ингур, — сказал Лукайя. — Но зять Эшбы уехал на ней в Сухуми. Могла бы, пожалуй, пригодиться звамбаевская Цира, но она хромает. А все же, шуригэ, зайди к Арзакану, он не откажет тебе в лошади.

Оставив Лукайя дома, Тараш перекинул через плечо башлык и направился к Звамбая. С сокрушенным сердцем шагал он по проселочной дороге. Глубокая жалость к Тамар проснулась в его душе.

Но разве это была только жалость?! Нет, тысячу раз больше, чем жалость! То была мучительная скорбь о человеке, который был так близок ему и которого он не сумел оценить. Теперь же, когда он довел Тамар до порога смерти, вновь вспыхнула в его сердце любовь, ибо своей жизнью платила за нее Тамар.

При этой мысли он почувствовал прилив бодрости. Впервые представился ему случай пожертвовать собой ради другого. «Может быть, и меня это спасет?» — подумал он.

Погруженный в думы, он незаметно для себя подошел к жилью Арзакана.

Но куда девался высокий частокол, огораживавший двор Кац Звамбая? И столетние деревья во дворе?

У Тараша сжалось сердце, когда, оглянувшись, он не увидел любимых деревьев, под сенью которых протекало его детство. Уцелело лишь инжирное дерево. В цвету были два-три граната, остальные высохли. Срублены стоявшие около кукурузника ясени — дуплистые «жилища дэвов».[71]

И вспомнились Тарашу счастливые дни детства и шумные игры в блаженных садах Элизиума.

Этот день счастливо начался для Арзакана. Утром его вызвали в райком и сообщили, что он будет послан на учебу в Тбилиси.

Но то была не единственная радость. Чтобы угодить Личели, Аренба Арлан согласился вернуть Арзакану Арабиа.

Там же в райкоме Арзакан узнал, что Личели предотвратил готовившееся кулаками вооруженное выступление и убийство ряда ответственных работников, в том числе Чежиа, председателя сельсовета и самого Личели. Арзакан тоже был среди намеченных жертв. По делу были арестованы братья Тарба, Джото Гвасалиа и Гвандж Апакидзе, на которого Джото указал как на главного зачинщика. Ломкац Эсванджиа, агитировавший крестьян, умер от паралича сердца накануне выступления.

Дзабули не поверила своим глазам, когда Арзакан вошел во двор, ведя на поводу Арабиа. Джаму и Келеш восторженным криком приветствовали коня. Вся семья ликовала.

Арзакан попросил Дзабули достать его новый френч и рейтузы: собирался завтра поехать в Зугдиди. Присев у очага, он начал чинить уздечку и подпруги.

Дзабули не выдержала.

— Ты знаешь, Тамар при смерти, — сказала она, глядя в упор на Арзакана.

Арзакан был ошеломлен. Правда, он слышал, что Тамар больна оспой. Но что ей стало так плохо, этого он не знал. Однако и бровью не повел и, продев тесьму, спросил с безразличным видом:

— Кто тебе сказал?

— Сегодня утром видела ее тетку. Она здесь проездом в Зугдиди, но паром снесло рекой, поезда не ходят. Убивается бедная женщина!

Некоторое время оба молчали, будто между ними встала стена.

Арзакан чинит подпруги, оборванные Арланом, а мысли его далеко.

Ингур вышел из берегов? Что за беда! Разве в прошлом году, в это же время, не переправился он через беснующийся Ингур? А ведь тогда жизни Тамар не грозила опасность. Нет, Ингур не препятствие для Арзакана.

Он должен видеть Тамар, ничто не помешает этому — даже если Черное море, выйдя из берегов, захлестнет всю Мегрелию…

— Неужели так осложнилась оспа? — спросил он, подняв голову.

Дзабули попыталась заглянуть ему в глаза, но Арзакан снова наклонился к подпруге и сильно дернул тесьму. Тесьма лопнула.

— Какая там оспа! Будто не знаешь, что с ней?

— Откуда же мне знать.

Дзабули еще раз взглянула на склоненную над работой голову Арзакана и промолвила:

— Тамар уже на восьмом месяце беременности…

Арзакан похолодел. На мгновение он испытал такое чувство, будто внутри у него что-то оборвалось. Хотел спросить: «От кого?», но удержался.

«От кого? Надо ли еще спрашивать об этом!» Он выронил шило. Потянулся ногой, придвинул шило, поднял, но работать больше не мог.

Обрезал пришитые не на месте подпруги, перевязал концы и вышел присмотреть за лошадью.

Увидев Тараша Эмхвари, идущего через двор, Дзабули подумала, что вряд ли Арзакан ему обрадуется. Джаму и Келеш подбежали к Тарашу; он поцеловал их в лоб и, хотя был сильно взволнован, все же нашел несколько ласковых слов для ребят.

Спросил о кормилице: «Когда думаете выписать ее из больницы?» Справился о соседях.

Арзакан вошел в комнату, и Дзабули почувствовала, что она не ошиблась. При виде Тараша Арзакан побледнел, потом румянец залил его лицо. Но, взяв себя в руки, процедил сквозь зубы:

— Ах, это ты, Гуча. Хорошо сделал, что зашел.

Дзабули кинулась собирать на стол, но Тараш заверил, что только что позавтракал.

Арзакан молчал. Присутствие Тараша было ему тягостно. Усадил гостя около очага, а в душе ждал, чтобы тот поскорее оставил его дом.

Тараш окинул взглядом закоптелую кухню, и в воображении его живо возник образ Джамлета Тарба со шрамом на шее. Он поспешил прогнать это видение и без обиняков сказал Арзакану:

— Знаешь, зачем я пришел? — и после некоторого молчания добавил: — Мне срочно нужно быть в Зугдиди, одолжи мне коня.

Арзакан закусил губу.

— Цира хромает. На Арабиа я сам собирался в Зугдиди, но что делать, — бери!

Тараш встал.

— Сейчас поедешь? — спросил Арзакан и тоже поднялся.

— Да, сейчас же.

Минут пять оба молча возились около жеребца, прилаживая седло, и за все это время ни один из них не обмолвился ни словом. Потом Арзакан погладил Арабиа по крупу и сказал:

— Ну, а если не будет парома, что будешь делать?

— Уж как-нибудь переправлюсь…

«Чтоб к дьяволу тебе переправиться! — подумал Арзакан. — Может, на погибель проклятого оседлал я лошадь».

В эту минуту он не пожалел бы даже Арабиа, вновь обретенного Арабиа, чтобы тот стал демоном смерти для Тараша Эмхвари.

Тараш вскочил в седло и тронул коня. Печально глядел Арзакан вслед любимому жеребцу, потом окликнул Тараша и, попросив подождать, вошел в дом. Вынес какой-то предмет, завернутый в бумагу, и протянул его Тарашу.

— Передай это Тамар. Я нашел этот крест в Илори в прошлом году, но скрыл от нее.

Тараш узнал крест.

Арзакан вернулся в комнату.

— Вот что, — обратился он к Дзабули, — одевайся-ка! Мне нужно в сельсовет, по дороге зайдем в загс и зарегистрируемся.

Глаза Дзабули наполнились слезами.

Подбежала к сундуку, стала искать свое выходное платье.

Самолет, словно ястреб, переждавший непогоду, поднялся с Кахорской долины и, сделав несколько кругов над опустевшим лесом, повернул на восток.

Арзакан сидел позади Личели и его заместителя. Из-за гула мотора он не слышал слов, которыми изредка перекидывались.

Под ними расстилались колхидские холмы, покрытые лавровишней; потом крылатая машина пронесла их над ледниками Сванетии, над вышедшим из берегов Ингуром, горой Урти, над окрестностями Зугдиди… Через минуту места, где Арзакан столько выстрадал за последний год, остались позади.

Ослепительно алые облака плыли навстречу. Словно предвестие новой жизни, полной радостного труда, открылась залитая солнцем панорама Картли.

Арзакану Звамбая казалось, что самолет вот-вот пронзит солнечный диск — круглый, как обод аробного колеса.

СМЕРТЬ ЛЯГУШКИ

Лукайя Лабахуа ушел вскорости после Тараша. Цируния заприметила его, когда он подходил к калитке. Старушка хотела поручить юродивому поколоть дрова и закричала:

— Постой, постой! Закуси малость, потом уж иди.

Но Лукайя хорошо знал: если ему предлагают закусить, то, значит, или заставят носить из колодца воду или пошлют куда-нибудь с поручением.

— Скажи, по крайней мере, когда ты придешь, чтоб тебе пусто было! — взывала Цируния и бежала за ним с подоткнутым подолом.

— Никогда уже больше, никогда! — ответил Лукайя и, придерживая рукой брюки, затрусил еще торопливее.

Кое-как добежал он до окумской церкви, отыскал старинную набатную трубу в поднялся на колокольню.

Окинул взором окумское ущелье, потом приложил трубу к губам и затрубил. Услышав раскатистое эхо, почувствовал такое удовлетворение, точно отомстил кровнику. Протрубил еще раз. Глянул вниз: к площади торопливо стекалась молодежь.

Сбежав по деревянной лестнице, Лукайя юркнул в кустарник. Около трех километров проплутал чащей, потом опять выбрался на шоссейную дорогу. Он так хоронился, бежал с такой оглядкой, как будто за ним гналось все население Окуми. Прижимая одну руку к груди, точно удерживая колотившееся сердце, старик задыхался, напрягал последние силы. Он вряд ли добрался бы до Ингура, если бы его не подвезли аробщики. И подоспел как раз, когда моторная лодка, перевозившая дорожных мастеров, готовилась отчалить от берега.

— Ради спасителя, переправьте меня! Я спешу с лекарством для умирающей!.. — взмолился Лукайя.

Рабочие посмеялись, но сжалились над стариком и перевезли его на другой берег.

Приближаясь к Зугдиди, Лукайя повстречал Шардина Алшибая. Шардин шел с женой доктора Киласониа и не счел нужным заметить юродивого. Но Лукайя, не смущаясь этим, кинулся к нему и спросил, что слышно о Тамар.

— Тамар скончалась сегодня ночью, — небрежно процедил Алшибая.

У Лукайя подкосились ноги. Опустился тут же на землю и начал бить себя по голове и по лицу.

Потом медленно поднялся, повернул назад и по проторенной арбами дороге побрел к бывшей дадиановской мельнице.

Только что засеянные пашни были затоплены водой. Чайки, пеликаны и цапли копошились па лугах.

Лукайя шлепал босыми ногами по лужам, утопая по колено в воде, и высоким бабьим голосом причитал.

Пасшие буйволов мальчишки побежали за ним.

— Эй, Лукайя, уже не побил ли тебя поп?

— А-ау, Лукайя, а-ау! — хохотали они, глядя на этого выпачканного в грязи уродливого человечка.

— Побили меня, побили! — отзывался им Лукайя и продолжал идти, громко всхлипывая.

— Пожалуйся на попа, Лукайя, пожалуйся! — и, вложив в рот два пальца, они свистели ему вслед.

— Оставьте меня, дайте мне умереть спокойно, — плакал Лукайя.

Потом ему перерезали путь осушительные канавы. Чтобы положить предел буйствам Ингура, были устроены дамбы; болота с их зловредными обитателями оттеснили от пахотных земель, непроходимые заросли превратили в плодородные поля. В этом году Ингур в последний раз атаковал воздвигаемые против него твердыни.

В нескольких местах река, устремившись к месту старого своего гульбища, прорвала дамбу. В высохших запрудах застоялась вода, и лягушки опять заселили свою привычную обитель.

Лукайя бесшумно прокрался мимо рабочих бараков, боясь встретить кого-нибудь. Но был выходной день, кругом не видно было ни души.

Дальше потянулись заросли терновника. Тут же исчезли всякие признаки человеческого жилья. Не слышно ни свиста пастухов, ни птичьего щебета. Казалось, эти трясины отданы в вековечное владение лягушкам и змеям.

Лукайя продолжал трусить рысцой, громко жалуясь на свое безысходное горе замкнувшейся в молчание природе.

Сбившись с пути, он заспешил, когда вдруг наткнулся на густо заросший пруд. Укрывшись в зарослях, молодой пастушок сторожил закинутую в пруд удочку. Лукайя, погруженный в думы, приблизился к рыболову, даже не заметив его. Вдруг перед ним взметнулось удилище и что-то упало на траву у его ног. Мальчишка кинулся к добыче, но, увидев на крючке вместо рыбы лягушку, рассвирепел и ударил ее ногой.

Лукайя нагнулся. Раздавленная лягушка еще шевелила задними лапками, потом одна лапка онемела, и только вторая судорожно дергалась. Юродивый проклял мальчишку и, стерев слезы, продолжал путь.

В сумерках он кое-как дотащился до дадиановской мельницы. Больная собака, вся в парше, лежала у входа, свернувшись калачиком.

Река унесла заслон, от этого в желобе осталось очень мало воды, и он был полон лягушек, наполнявших воздух оглушительным кваканьем.

Засов был задвинут. Зосимы на мельнице не оказалось. Лукайя осторожно переступил через спавшую собаку. На затихшей мельнице не слышно было ни шороха. Безгранично одиноким почувствовал себя Лукайя.

Куда ушел Зоснма?

Лукайя затосковал, как покинутый ребенок. Опустившись у потухшего очага, он снова стал бить себя по голове и причитать высоким голосом, как это делают мегрельские женщины, оплакивая умершего. Но у Лукайя не было того красноречия, с каким причитают мегрельские плакальщицы. Он повторял все одно и то же.

— Я думал, что ты будешь меня оплакивать, шуригэ, а вышло, что мне приходится оплакивать тебя. Когда же я умру, люди пожалеют для меня даже слез; всяк засмеется, услышав о моей смерти.

И опять все то же, все то же самое. Потом, обессилев, старик замолк; иссякли слезы. Встал, приоткрыл дверь, выглянул на дорогу. Зосимы не было видно нигде.

В окрестностях уже кричали шакалы. Сумрак сгустился на дороге. С болот к багровому небу поднимался туман.

Лукайя немного побродил по мельнице, потом присел на мешки, сваленные у очага, и свистнул тихо-тихо, как это делают на водопое, чтобы лошадь начала пить.

Оборвал свист, выждал. И скоро из мрака показалась огромная змея — «ангелозтбатони».

Высоко подняв голову, она приближалась, шевеля раздвоенным языком и поблескивая своими бросающими в трепет глазами. И юродивому показалось, что она улыбается ехидной улыбкой давно не появлявшемуся на мельнице гостю.

Лукайя забормотал какие-то слова. Змея подобралась к его ногам. Подняв скользкое тело, Лукайя положил его к себе на колени.

Заклинаниями и ласковым шепотом он улещивал змею. И вдруг своими обломанными ногтями больно ущипнул ее за хвост.

Гадина мгновенно вытянула голову и впилась старику в горло, у самого адамового яблока. Раздался сдавленный крик. Затрепыхался Лукайя Лабахуа, глаза его выкатились из орбит. Несколько секунд корчилось хилое тело, потом последний раз дрогнула нога — как у той раздавленной рыболовом лягушки — и не стало на свете Лукайя Лабахуа.

Поздно ночью вернулся на мельницу Зосима. Зажег коптилку, увидел Лукайя, лежавшего на мешках.

«Спит», — подумал Зосима и укрыл его своей изодранной овчиной.

КАК ИНГУР ПОХИТИЛ ЛУНУ

Тараш нетерпеливо погонял коня. Арабиа идет ровно, крупной рысью, но до Ингури далеко, а седок торопится, ему нельзя опоздать.

Как обрадуется Тамар, что крест нашелся! Чему она будет рада больше: находке креста или приезду Тараша?

Представил себе сердитое лицо Тариэла Шервашидзе. Пустяки! Стоит ли перед лицом таких испытаний обращать внимание на выжившего из ума старика?

И с новой силой вспыхнула в его сердце любовь к Тамар. Вспомнились блаженные, полные счастья дни прошлого лета… и та ночь в вагоне…

Да, как великого счастья ждет Тараш встречи с любимой, если даже это будет в ее предсмертный час. Все равно, он не покинет Тамар: в один и тот же день оборвется их жизнь.

Сегодня путь к обновлению преграждает ему Ингур. И если хоть однажды судьба улыбнется Тарашу Эмхвари и он преодолеет эту преграду, тогда осуществится последнее и самое страстное желание его жизни!

Перед ним всплыло лицо Лукайя Лабахуа.

Разве не в роковой миг ворвался к нему юродивый со страшной вестью, в тот миг, когда Тараш готовился покончить с собой? Как мудро рассчитано провидение!

Удивительно! С первой встречи юродивый прилепился к Тарашу. И надо же было, чтобы именно этот косноязычный безумец возвестил ему приговор судьбы, чтобы этот хилый карлик заставил Тараша опустить руку с оружием!

Не успел Тараш проскакать и половину пути, как лопнула подпруга.

Остановившись в ближайшем селенье, спросил седельщика.

Мастерская была заперта, седельщик работал на дому. Прошел час, прежде чем постаревший мастер продел в иглу крученую нитку и дрожащими руками стал латать порванные подпруги.

— По какой нужде ты так гнал коня? — поинтересовался старик.

— Мать умирает у меня на том берегу, — солгал Тараш.

— Разве остались еще такие сыновья, чтобы ради матери в ночную пору переправляться через Ингур? — удивился седельщик и рассказал историю своего несчастного сына.

Три года воевал парень на германском фронте. Уцелел в этой ужасной войне, был награжден двумя крестами. И вот, по окончании войны, возвращался домой. Ему так не терпелось увидеть отца, что не захотел ждать рассвета. Ночью пустился вплавь через Ингур, и утонул кормилец-сын.

Наконец подпруги были готовы. Тараш попрощался.

Оставался еще час езды, когда на дороге показались трое верховых. Тараш приветствовал старика, ехавшего впереди; расспросил его о переправе.

Это были ачандарские абхазцы, участники скачек. Переправиться через реку они, оказывается, не смогли. Подтвердили, что паром снесло.

Тараш тронул коня.

— Куда же ты? — обратился к нему старик. — Или не веришь нам?

— У меня такое важное дело, что я должен во что бы то ни стало добраться до Зугдиди.

— Не пробуй, заклинаю тебя матерью! Никогда еще не бывал Ингур таким злобным. Я в отцы тебе гожусь, послушай же меня, вернись.

Тараш продолжал путь. Молодые погнались за ним, спросили его фамилию. Когда узнали, что он — Эмхвари, старик сказал им:

— Оставьте его, он такой породы, что сам господь бог не сможет его вернуть.

Единственная мысль владела Тарашем: «Если в книге судеб осталась хоть искра света для меня, то я этой ночью переплыву Ингур».

Еще один день хочет вырвать Тараш у провидения, один день жизни… Любовь Тамар стоит того…

Стал вспоминать: переплывал ли кто-либо Ингур в апреле?

Вамех Анчабадзе утонул, но ведь Кац Звамбая переплывал не раз. Вспомнил, как в прошлом году старый Кац подбадривал его и Арзакана молодецким гиканьем и возгласами. Да не только Кац одолевал Ингур. И Гвандж Апакидзе, и Мачагва Эшба, и Шергил Дадиани не смотрели на время года.

В памяти Тараша возникли имена прославленных своим мастерством и удалью наездников, о которых слышал с детства: Эрамхут Эмхвари, Дзики Шерваншидзе, Бондо Чиковани, Теймураз Бенделия, Кегва Жваниа… Он почувствовал новый прилив мужества и перевел коня на галоп.

Вот он, Ингур!

За Рухской крепостью поднялась луна, желто-пурпурная, как шафран, и разлила над рекой свой таинственный свет.

В крови Тараша вспыхнуло бесстрашие наездников и воинов; он вытянул Арабиа плетью и подскакал к будке паромщика. Постучался ручкой нагайки.

— Гей, хозяин!

— Кто там? — послышалось из будки.

— Гость! — ответил Тараш.

Заскрипела дверь, и выглянул великан в накинутом на плечи кожухе.

— Паром работает? — спросил Тараш, хотя порванная цепь валялась тут же.

— Паром приказал долго жить, — ответил великан.

Тарашу стало стыдно своего бессмысленного вопроса.

— Я думал, что, может быть, паром на том берегу, — объяснил он. И признался себе, что постучался в будку только потому, что перед лицом предстоящих испытаний захотелось увидеть человеческое лицо, услышать человеческий голос.

— Гляньте на реку, берега-то не видать! — говорит паромщик. Он предложил Тарашу сойти с коня и переночевать в сторожке.

— Сегодня какой-то Ваханиа перебрался на ту сторону, но это было еще до захода солнца. Дождитесь рассвета и тогда попытайте счастья. Если спешите на скачки, то они начнутся лишь послезавтра.

— Нет, у меня дело поважнее скачек, — ответил Тараш, поворачивая лошадь.

Встревоженный паромщик шагнул вперед и ухватил повод.

— Не безумствуй, юноша! В такое время самому дьяволу не переплыть Ингур. В позапрошлом году удалось одному старику с сыном, но та весна была не такая многоводная.

— Ничего, как-нибудь проскочу, — сказал Тараш.

— Я тебя прошу, вернись, — убеждал паромщик.

Тараш поглядел на реку. С ревом неслась она к Черному морю, взъерошенная, как тигрица, у которой только что отняли детенышей.

«Если молитвы моей матери что-нибудь значили в этом мире, то сегодня буду на том берегу», — решил Тараш. А завтра он увидит Тамар. Она не должна погибнуть!

Здесь, на этом берегу бурного потока, останется его безвольная, путаная, никчемная жизнь. И начнется жизнь, полная деятельности, ибо в начале «было дело», а не слово.

Тот, другой берег, освещенный дальним отблеском лунного света, даже не походил на землю, а скорее на громадный смарагд. Такое же чистое, лазурное будущее ожидало там Тараша Эмхвари.

Грозный гул стоял над рекой; казалось, Ингур вызывал Эмхвари на поединок.

И вдруг мозг Тараша прожгли раскаленные слова: «Именем отца, сына и святого духа проклинаю Эмхвари! Да исполнится над ним проклятие сто восьмого псалма! Ибо Эмхвари отступил от церкви и примкнул к сатане».

«Вздор! — мысленно отмахнулся Тараш. — Кого может сейчас взволновать бессильное шипенье злобного старца — в наше время, когда не осталось в мире ни бога, ни сатаны?..»

— Вздор! — громко повторил Тараш.

Раздался цокот подков по камням. Сперва коварный Ингур покорно расступился перед всадником, точно расстелил ему покорно атласный ковер. Как только что вынутая из кипятка шелковая прядь, блестела перекатываясь речная волна. И так ласково колыхались прибрежные волны, словно впереди не ревел бешено мчавшийся поток, сверкающий нестерпимым зеркальным блеском.

Глаза Тамар тонули в зеркале — синие как небо, синие как море…

Тараш взмахнул нагайкой и бросил коня в самое сердце пучины, чтобы вырвать еще один день жизни из жадных рук судьбы.

Тогда, выгнув могучие спины, ревя и шипя, вздыбились срединные волны и стали хлестать по крупу коня и перекатываться через седло. Привстав на стременах, всадник гикнул во всю силу голоса и вступил в единоборство с драконами.

Луна закрылась облаками. На помутневшее зеркало легли лиловые тени.

Мутные волны швыряют Арабиа. Пучина втягивает и выбрасывает коня, косматые привидения пляшут вокруг Тараша и тяжело храпящего жеребца.

Вздувшийся от снегов Ингур несет из Сванетии развороченные стволы. Они качаются на волнах, черные и длинные, и Арабиа плывет за ними, подобно следующей за гробом лошади покойника.

Свист, гогот, вой стоит в ушах, как бывало бурной ночью в Пещере великанов. Тарашу слышится голос старого воспитателя, который гиканьем горячит его коня.

Вдруг прокатился такой страшный гул, будто взрывы динамита потрясли все вокруг и скалы низверглись в пропасть. Ощетинившаяся волна с размаху хлестнула Тараша по лицу. Оглушенный, ослепленный всадник перестал понимать, на этом ли он свете или уже в преисподней.

Конь несется по безбрежному ристалищу; несутся по Ингуру длинные черные гробы, и видит Тараш, что разверзлась бездонная пучина и уносит его вместе с этими гробами в кромешную тьму…

Опять засияла луна, засверкал зеркальный водоворот. Арабиа чуть перевел дух, но Ингур с новой силой швырнул его в бездну, и мощная волна ударила всадника.

Тараш на мгновение поднял глаза. Рухская крепость понеслась по разбитой зеркальной глади и обрушилась, как во сне рушились башни, расставленные в шахматном порядке. Вздымались горбатые бастионы и с грохотом возвращались в бездну.

Вдруг всадник почувствовал, что поток уносит из-под него коня. Отчаянно, предсмертно гикнул Тараш.

И словно на крик его устремились к нему со всех сторон драконы. Когда он смог поднять голову, то уже не увидел Арабиа…

По зеркальному простору скользнула луна. Ее светящийся голубой диск пленил Тараша. Казалось, небо обронило в пучину свой всевидящий глаз. Тараш Эмхвари раскрыл объятия и, точно обезумев, погнался вплавь за луной.

Но всколыхнулась волна, подбросила луну и, вырвав ее из объятий обессилевшего пловца, умчала в царство теней.

На рассвете Ингур нес к Черному морю труп в черной чохе, плывший на спине.

Лиловым цветом отливало спокойно дремавшее море.

Луны не было. На малахитовом небе светилось единственное облачко цвета колхидского золотого руна.

COCO СИГУА

«Похищение луны» — документ эпохи

Все шесть прижизненных собраний своих сочинений (три грузинских и три русских) Константинэ Гамсахурдиа открыл «Похищением луны». Вероятно по той причине, что любил этот роман больше других. Однако случилось так, что официозная критика, да и читательская общественность, с большим интересом отнеслись к «Деснице великого мастера» и «Давиду Строителю». Отношение к «Похищению луны» изменилось только в 70-х годах. Роману стали посвящать эссе и научные исследования, был снят двухсерийный фильм, поставлен спектакль, создана опера (за которую Отару Тактакишвили присудили Ленинскую премию). А еще незадолго до этого, когда за рубежом выходила «Десница великого мастера», К. Гамсахурдиа предлагал переводчикам взяться за «Похищение луны», но тщетно, — ему так и не довелось увидеть роман переведенным на иностранные языки. Исправлять положение сейчас уже поздно, ибо «Похищение луны» — детище своей эпохи и вряд ли будет иметь соответствующий резонанс в другое время. Сегодняшний читатель живет уже иными интересами. Писатель отразил в романе дух и атмосферу 30-х годов, воплотил их в грузинском материале, пронизанном национальной, чисто грузинской скорбью. Сегодня же роману приходится преодолевать не только языковой и национальный, но и временной барьер. А это очень и очень непросто, особенно учитывая уровень существующего русского перевода, весьма далекого от оригинала.

«Похищение луны» было написано в 1933–1934 годах и тогда же напечатано в журнале «Мнатоби», а отдельным изданием в трех книгах увидело свет в 1936 году. Роман получил широкое признание, хотя не обошлось и без критических замечаний — в основном идеологического характера. Особенно ожесточенные споры вызвали два персонажа — Тараш Эмхвари и Арзакаи Звамбая. Позднее ситуация еще более осложнилась, и автор оказался перед лицом серьезной опасности. Писатель, на протяжении ряда лет отвергавший историческую прозу, неожиданно для всех отошел от современной тематики и в 1938 году начал публиковать «Десницу великого мастера». К. Гамсахурдиа был подвергнут разгромной критике — в докладе Л. Берия (который, как известно, положил начало сталинскому террору в республике), в выступлениях других партийных руководителей, писателей, обработанных должным образом читателей. К такого рода «критике» К. Гамсахурдиа было не привыкать. Еще до «Похищения луны» на писателя навешивали ярлыки «националиста», «контрреволюционера», «фашиста».

К. Гамсахурдиа был вынужден пойти на определенный компромисс. Таким компромиссом можно считать роман «Вождь» (завершена только 1-я книга трилогии), при том, что он посвящен только отрочеству Сталина и написан в присущей К. Гамсахурдиа манере и с позиции исповедуемых им принципов. Видимо, поэтому роман и не пришелся по вкусу в официальных кругах, более того, вызвал явное недовольство.

1946 год принес с собой новые неприятности — К. Гамсахурдиа был выведен из состава Президиума Союза писателей Грузии, прекращено издание шеститомников на грузинском и русском языках, в прессе появились оскорбительные статьи в его адрес и т. п. Писатель был вынужден прервать работу над «Давидом Строителем» и написать роман на тему современности — «Цветение лозы», чтобы отвести от себя обвинение в эмиграции в историю.

Немало поводов для политической клеветы давала и биография К. Гамсахурдиа. Много лет он проучился в университетах Германии, был членом партии социал-федералистов, придерживался ориентации на независимость Грузии, с подозрением относился к политике большевиков, сидел в Метехской тюрьме, а в 1926 году был сослан в Соловки. В 1931 году его исключили из Союза писателей Грузии (одним из основателей которого он был)… но главное в том, что всем своим творчеством К. Гамсахурдиа оставался оппозиционером. Только в 30-х годах начали меняться его взгляды, произошла определенная переоценка ценностей. Но оказалось, что «Похищение луны» — удивительно точное предсказание будущих катаклизмов, а «Десница великого мастера» — перенесенная в историю модель 1937 года (парадигма царя-тирана и лишенного свободы творчества художника). Всем своим творчеством, мировоззрением, стилем К. Гамсахурдиа был связан с немецкой культурой (а отсюда — всего один шаг до обвинения в шпионаже!), с древнегрузинским и эллинским миром. Ко всему этому добавлялось и дворянское происхождение.

До настоящего времени «Похищение луны» не изучается в школах, не издается отдельной книгой, к тому же читателю известен «исправленный» текст романа. Учащиеся знакомятся с грузинской действительностью 30-х годов лишь по «Гвади Бигва» Л. Киачели и «Заре Колхиды» К. Лордкипанидзе. И это при том, что «социалистическая деревня», какой она была на самом деле, нигде не описана так ярко и так правдиво, как в «Похищении луны»! Этот роман не только выделяется высокой культурой, вкусом и мастерством, но и являет собой летопись трагической эпохи. Остается лишь удивляться, как он вообще был напечатан в те достопамятные времена — времена, когда уничтожалась культура и разрушалось национальное сознание.

С большой натяжкой можно предположить, что изображенная в «Похищении луны» абхазская и мегрельская среда, с ее своеобычными именами и фамилиями, протяжными песнями, ни с какими другими не схожими обычаями, затронула какую-то человеческую струну в сердце такой беспощадной личности, как Л. Берия, напомнила ему детство.

Лирико-патетическая интонация «Похищения луны», питаемая древнегрузинской речевой стихией, стилистикой Ницше, мягкостью мегрельских песнопений, сближается с дионисийско-апокалиптическими эфемерами Галактиона Табидзе.

Роман полон конкретных национальных реалий, но их обволакивает туман сновидений, доносящих до нас древнейшие мифы, легенды, ритуалы.

События сегодняшнего дня, курс на перестройку общественной жизни дали нам возможность по-новому увидеть собственную историю. В свете происходящих политических, экономических, правовых реформ по-новому осмысляются многие литературные факты, явления, имена. В этом плане особый интерес представляет социальная сторона «Похищения луны».

Сюжетный и идейный стержень романа создают взаимоотношения Тараша Эмхвари и Арзакана Звамбая, скрытый конфликт между ними, как столкновение и противостояние двух мировоззрений, двух сил и символов. Оба они стремятся овладеть одной женщиной — сначала Тамар Шервашидзе, а потом — Ламарией, Но это только внешнее обстоятельство, за которым бурлит целая жизнь — суровая и прекрасная, отмеченная печатью беспощадного времени. Античный рок оборачивается здесь политикой, которая и управляет людскими судьбами, возносит на вершины власти или приводит к гибели.

Тараш (князь) и Арзакан (крестьянин) росли вместе, вскормлены грудью одной женщины, но именно это и стало причиной раздора, а время не только не сблизило, но и еще больше отдалило их друг от друга. Жесткость Арзакана по отношению к отцу вызвана социальными причинами, к Тарашу — любовью к дочери Шервашидзе. Ведь Тамар — княжеского рода, и только новое время поставило ее на одну доску с крестьянином. Арзакан олицетворяет собой отмщение за вековые унижения, он стремится к самоутверждению, и это стремление проявляется и в любви. В груди Арзакана бьется сердце воина, он прям и бесстрашен, жалость и колебания ему неведомы. Кровосмешение (сон Каца) и отцеубийство окончательно порывают его связь со старой жизнью. Мосты сожжены, и возврата быть не может.

В отличие от Арзакана, Тараш Эмхвари — интеллигент, мечтатель и созерцатель, крепкий физически, но подтачиваемый изнутри меланхолией.

Далекий предок Тараша — Варден Эмхвари — участвовал во взятии города Карну, за что царица Тамара пожаловала ему в наследственное владение земли от реки Эгри до самого Кела-сури. Но того же Вардена проклял страшным проклятьем,108-го псалма католикос, как спустя 700 лет проклял Тариэл Шервашидзе последнего представителя рода Эмхвари. Так что знаком страшного проклятья отмечены и начало, и конец рода. Вот почему па протяжении веков переходит из поколения в поколение не только воинский дух, но и вызванные проклятьем невроз и меланхолия. Идеал для Тараша — его дядя Эрамхут, сражавшийся на стороне Шамиля с русскими.

В сердце Тараша Эмхвари живет языческая радость бытия, он поклоняется св. Георгию, за которым скрывается древнегрузинское божество луны. Св. Георгий был изображен на знаменах феодальной Грузии, на гербе меньшевистской Грузинской демократической республики, в его честь было возведено множество церквей. «Похищение луны», символизирующее поглощение св. Георгия Энгуром (с одной стороны — революцией, с другой — Ахеронтом), означает для Тараша Эмхвари утрату независимой Грузии, с ее дорогими сердцу языческо-христианскими представлениями, а следовательно, утрату главной цели жизни.

Тараш стоит перед выбором. И вроде бы выбирает «путь Сталина», но в конце концов вынужден признать, что не примкнул ни к фашистам, ни к коммунистам. Одной из причин неприятия им коммунистических идей стало то, что университет отверг его исследование «Колхский фетишизм», плод многолетней работы, как не отвечающее требованиям современности. Иными словами, знания Тараша, его культура не нужны социалистическому государству. Эмхвари радуют успехи строительства социализма в Грузии (хотя показательно, что информацию об этих успехах по радио он слушает после того, как покидает квартиру своего дяди — Ношревана Парджаниани, которого застает с перерезанным горлом, т. е. строительство новой жизни обагрено кровью), при том, что цивилизация, как таковая, страшит, для него это маска, прикрывающая экспансию Грузии более сильной державой. Тарашу мнится, что цивилизация сравняет горы с долами, сотрет не только границы, но и национальные особенности.

Поэтому Тараша и влечет к себе патриархальность, первозданная природа Сванетии, ее не тронутые временем обычаи, род Коры Махвша. Но грохот бульдозеров доносится уже и до Сванетии, и здесь уже слышна поступь новой жизни, и здесь не дано Тарашу обрести покой. Он везде лишний, везде третий. Жены у него нет. Ни одна женщина не сумела родить от него сына. Свой труд, оказавшийся никому не нужным, он сжег…

Впереди у Тараша — только смерть.

Тараш безгранично любит свой народ, древнюю Грузию. Потому и влечет его далекое прошлое, чистые и могучие корни, греческая культура. По своей языческой природе он тяготеет к Платону, отвергает христианство, крест Христов, принесший Грузии неисчислимые бедствия. Исследуя колхский фетишизм, Тараш утверждается в своих мировоззренческих началах, идущих от анимистических, мифических представлений.

Тарашем владеют две страсти — политика и женщины. Когда-то он был влюблен в Эллен Ронсер, его покоряли красота и аристократизм этой женщины. Но между ними встали Родина и мать. Позднее Тараш влюбился в Тамар Шервашидзе. Но он бежал из Европы, устав от цивилизации, а Тамар влечет к себе новая жизнь. Тараш старается увлечь ее прошлым, но Тамар, равнодушная к истории, чужда и романтике ушедших дней. Между ними встают время и предметы.

Под конец на пути Тараша возникает сванка Ламария, и он хочет жениться на ней. Но Ламария предпочитает грубого и сильного Арзакана изнеженному и ослабленному цивилизацией Тарашу, жаждущему возрождения варварства. И на смерть Тараша Эмхвари посылает все тот же Арзакан, молочный брат, уступивший ему своего несравненного скакуна Арабию.

Противостояние Тараша и Арзакана, разность их психики и темперамента, сознания и характера показаны в романе различными средствами. Писатель обосновывает свою точку зрения мифическими и историческими иллюзиями и параллелями, логическим развитием сюжета, системой архетипов, тотемов и ипостасей, тем самым восполняя психологизм сознательного психологизмом бессознательного, обращая изображение в мышление.

Писатель правильно осмыслил характер Арзакана Звамбая, его несгибаемую волю, фанатическую преданность партии и Сталину, жестокость и прямоту, тягу к образованию и культуре. При всем при этом Арзакан — не созидатель, а разрушитель. Главное для него — покончить со старой жизнью. Потому он и работает в ЧК, не расстается с маузером, убивает отца. Потому он причастен к гибели Коры Махвша, Тамар и Тараша.

Такие, как он, — стойкие, храбрые, отчаянные коммунисты — делали революцию, разрушали старый мир, но вот построить новый им оказалось не под силу. Если для Тараша сегодняшний день — конец истории, то для Арзакана история сегодня только начинается. Вот почему он начисто отвергает старую мораль и нравственность. А культ голой идеи, освобожденной от человеческих ценностей, тотальным эгоизмом чреват! Арзакан приносит останки убитого им в Сванетии, в «Пещере дэвов», отца, входит в дом, сбрасывает свою ношу и силой берет Дзабули, нимало не смущенный присутствием рядом мертвого тела.

Лукайя умоляет Арзакана, чтобы он запретил молодежи святотатствовать, издеваться над богом, умоляет так, «будто не Арзакан это, а сам Сталин». Обиженный богом, слабоумный Лукайя лучше всех понимает, что Арзакан — не только фанатичный приверженец Сталина, но и Сталин в миниатюре, путь которого ведет к диктаторству. Поэтому «новый секретарь ЦК» (подразумевается Л. Берия) и переводит Арзакана в «Центр», т. е. в Центральный Комитет партии. Перед Арзаканом открываются широкие перспективы. Следуя логике вещей, можно предположить, что в дальнейшем он станет еще более ярым сталинистом в внесет свой вклад в грядущую трагедию.

Пока же самый великий грех Арзакана в том, что он убил своего бога — отца, символизировавшего старый мир, и, ненавидя всякую патриархальность, стихийно исполнил языческий обычай (вспомним, как ненавидел отца Сталин), т. е. бессознательно он ближе к древнейшим временам, чем даже Тараш.

Кровосмешение также входит в символику власти, подразумевает преодоление запрета, путь от овладения матерью к овладению страной (вспомним страшный сон, приснившийся Юлию Цезарю накануне перехода через Рубикон).

Тараш присутствует при убийстве Мезира и тем самым становится его соучастником, хоть и пассивным. Поэтому и он бежит из Сванетии. Братья-соперники совершают преступление вместе, ибо мифологически вместе противоборствуют отцу. Только позднее, когда отец повержен, они вступают в борьбу друг с другом, ибо каждый хочет занять освободившееся место. Распря между братьями должна завершиться трагически, ибо только один может сменить бога-отца, стать вождем, властелином — вершителем судеб (вспомним отдельные периоды истории партии). И Арзакан посылает Тараша на смерть только тогда, когда Каца уже нет в живых. Поле деятельности остается за Арзаканом. Он победил, он обзавелся семьей, он стал той силой, которая правит жизнью.

Поражение потерпел Тараш, человек высокой культуры, с европейским образованием, влюбленный в солнце Эллады, болеющий душой за судьбу родины. Победил Арзакан, маузером насаждающий новую жизнь, отвергающий вековые обычаи, мораль, нравственность, любовь к родине, признающий только силу и власть.

Восторжествовавшее варварство уничтожает культуру и национальное сознание — такова основная идея романа, его антисталинский пафос.

К. Гамсахурдиа чувствовал приближение апокалиптической катастрофы. И когда она действительно произошла, был вынужден внести в «Похищение луны» требуемые исправления. Так, из него исчез сон Каца, в котором происходило кровосмешение, сцена убийства отца, сравнение Сталина с Наполеоном. В таком виде роман попал к читателю в 1947 году (вспомним судьбу фильма С. Эйзенштейна «Бежин луг», в герое которого усмотрели сходство с Павликом Морозовым), и впоследствии по нему осуществлялись новые издания. Требования литературной общественности восстановить авторский текст оставались гласом вопиющего в пустыне. Только сейчас в произведении возвращаются отдельные эпизоды.

Кроме Арзакана, в «Похищении луны» изображены и другие коммунисты — Арлан Аренба, Чалмаз и Ростом Личели. Арлан — старый большевик, кичащийся своими прошлыми заслугами. Он груб и жесток. Именно по его приказу сжигают пятисотлетний дуб, тотем жителей Дурипши, уничтожение которого символизирует начало расправы с народом. Арлан также приносит людям несчастье, его руки также обагрены кровью. Но если Арзакан служит идее, то Арлана заботит личное благополучие, для достижения которого он не гнушается никакими средствами — плетет интриги, женится на дочери бывшего князя Гванджи Апакидзе. Арлан изменил своему революционному прошлому, тем идеалам, за которые некогда, не задумываясь, отдал бы жизнь. Поэтому и борются с ним Арзакан, Чалмаз и Ростом. Если вспомнить политическую терминологию 30-х годов — Арлана следовало бы причислить к т. н. «троцкистско-зиновьевскому блоку», а Чалмаза и Ростома — к истинным ленинцам, ибо всей своей жизнью, поступками, убеждениями они служат добру и справедливости, верят в человека и его светлое будущее.

Ростом был сослан еще при Николае, потом сидел при меньшевиках, сражался с Деникиным, потерял в бою руку. Теперь Арлан снял его с должности. Поэтому мать Ростома и говорит с горечью: «Что же это делается, будет ли когда и на нашей улице праздник?» Этот вопрос, как и многие другие, остается без ответа. Читателю предлагается самому оценить происходящее, сделать выводы, задуматься над тем, к чему приводят репрессии, террор, страх, целенаправленный курс на извращение психики и сознания человека.

Для К. Гамсахурдиа коммунист — понятие не однозначное. Он понимает, что коммунисты бывают разные, видит, что, убрав с дороги троцкиста Арлана, к власти стремятся ленинец Чалмаз и сталинист Арзакан. Следует учесть также то, что эти двое — люди разного поколения. Не за горами время, когда «невзрачный человек в пенсне» ретиво примется проводить в Грузии волю «отца всех народов» и уничтожит ленинскую гвардию. Чалмазу суждено погибнуть от руки Арзакана.

Действие в «Похищении луны» начинается в апреле 1931 и заканчивается в апреле 1932 года. Начало и конец романа увязаны с 23 апреля, днем св. Георгия.

Это время, когда сплошная коллективизация еще не завершена. Против колхозов выступают братья Тарба, Гвандж Апакидзе, Ломкац Эсванджия, Кац Звамбая, т. е. фактически все слои общества, естественно, за исключением коммунистов. Но желания и воля народа никем в расчет не принимаются. С этим и связана в романе ненависть, которую питают простые люди к коммунистам. Вспомним Каца, отца Арзакана: «Пора покончить с этими, в блузах и кепках», «Оба вон из моего дома, идите, пасите коллективных коров, но знайте, что не дождетесь от меня и иголки».

Тифлис вообще для Каца хуже чумы, оттуда, мол, все напасти — газеты, книги, социалисты, восстания, даже тиф идет к нам оттуда. В Тифлисе одни безбожники да каторжники, социалисты да душегубы. Арзакан все же вступает в колхоз. Это вызывает разлад между отцом и сыном. Милиционер, пришедший в дом Звамбая, чтобы увести лошадь, говорит Кацу: «Жаль мне тебя, дружище. Сам знаю, что значит горькая любовь к коню. Да только я человек маленький, моего мнения никто не спрашивает». Таким образом, даже над представителем власти тяготеет чуждая, не знающая пощады сила. В тот же вечер Кац прирезал своих волов, корову и буйволицу, чтобы не достались врагу. Нелегко далось ему это — всю ночь Кац метался, стонал, его преследовали так и оставшиеся открытыми глаза погубленной скотины, мерещился черт с козлиными рожками.

В «Похищении луны» показано, как разоряется, приходит в упадок крепкое крестьянское хозяйство, как поднимают голову затаившиеся до поры до времени враги — помещики, дворяне, духовенство, как усиливается ответный террор и зреет заговор против властей. К. Гамсахурдиа не сочувствует коллективизации. Он с любовью изображает поверженный мир, но не закрывает глаза и на объективную реальность, учитывает перспективы развития. Ужас крестьянской Вандеи был очевиден для него с самого начала. По более поздним данным Сталина, в 1933 году в Союзе голодало 25–30 миллионов крестьян. Миллионы людей погибли. Считалось, что этих жертв требует индустриализация страны, предшествовавшая гибели неслыханного числа людей, принесенных на алтарь строительства социализма в 1937—38 годах.

В 1929–1933 годах, как пишет Ю. Черниченко, погибло 17,7 млн. лошадей, 25 млн. голов крупного рогатого скота, в том числе 10 млн. коров (столько, сколько насчитывается сегодня в США), 10 млн. свиней, 71 млн. овец и коз… Статья Сталина «Головокружение от успехов» (1930 г.) представляла собой попытку переложить ответственность за «перегибы» на местных руководителей и успокоить народ. Однако пагубность этого тотального, неслыханного социального эксперимента ощутили на себе но только крестьяне 30-х годов, но и последующие поколения крестьянства и, возможно, даже не менее остро.

Таких, как Тариел Шервашидзе, Лукайя Лабахуа, Ломкац Эсванджия время привело к физическому уничтожению. Безжалостно стирается с лица земли мир религии (христианской и языческой). Поднимается новая волна антирелигиозного психоза. В 1929 году по указанию Л. Кагановича была спущена директива — рассматривать религиозные организации как единственно действующую легально контрреволюционную силу, т. е. объявить административно-репрессивную борьбу с ними. Но если раньше разрушались церкви и монастыри, запрещались и уничтожались церковные книги, то теперь этого оказалось недостаточно. Важно стало не просто искоренить веру, но физически уничтожить служителей культа. Как цинично заявлял Сталин, есть человек — есть проблема, нет человека — нет и проблемы.

Выше уже говорилось, что в лице Тараша Эмхвари гибла старая культура, носительницей которой являлась не только аристократия, но, в основном, интеллигенция. Время вначале уравняло с крестьянами представителей старых аристократических фамилий — Шервашидзс, Эмхвари, Апакидзе, отняло у них наследственные привилегии, что само по себе было достаточно болезненным. Но, не довольствуясь этим, сталинская диктатура приступила к их физической ликвидации. Победившая революция отказывается и от западной культуры, которая считается буржуазной. Ополчается она и против патриархальности. На первый взгляд, это вроде бы путь к прогрессу, но для Тараша — часть трагедии. Сталинский социализм выступает под лозунгом цивилизации — именем цивилизации прокладывается дорога в Сванетию, где уничтожается древнейший род, создается комсомол, губится мезир — символ патриархальности. Теперь, зная сущность сталинского социализма, мы понимаем и то, что это насильственное преобразование не могло принести счастья. Страх и хаос, вражда и раздор поселились в горах, а значит, кровопролития неизбежны.

Новая цивилизация требует крови отцов, братьев, друзей. Роман К. Гамсахурдиа показывает, как тотально подавляется воля личности, подготавливается атмосфера великой катастрофы — апокалиптического потопа (всадники которого снятся Тамар и Тарашу), что будет ее направляющей силой.

В «Похищении луны» неоднократно упоминается Сталин. Представляют интерес связанные с вождем мысли Тараша, его амбивалентное отношение к нему.

Потомок старинного аристократического рода превозносит Сталина, ставит ею выше Цезаря, Петра Великого, Наполеона. И не потому, что сочувствует его политике. Тараш хорошо понимает, что именно благодаря Сталину разрушена его семья, а сам он вынужден был бежать за границу, потом оказался в тюрьме, у него отняли имение, загубили его труд и отрезали ему путь в будущее. И все же Тараш романтик и созерцатель, человек не от мира сего, больше всего на свете ценит «силу и красоту». Для него сильная личность всегда прекрасна, ибо является избранницей судьбы, или самой судьбой.

Интерес Тараша к amor fati проявляется в культе сильной личности, который, с одной стороны, ведет к ницшеанскому сверхчеловеку, а с другой — греческому эстетизму. Вообще в первой половине XX века многие нации были захвачены идеей новоявленного мессии. Не последнюю роль здесь сыграло и то, что такие фигуры, как Наполеон и Сталин, были порождением революции и только необходимость борьбы с внутренней или международной реакцией превратила их в диктаторов. Тараш как будто не делает различия между Наполеоном и Сталиным. Последний для него — «герой без меча», ведущий в тиши своего строгого кабинета жесточайшие сражения. Но прошли годы, и Сталин вслед за Наполеоном поднял меч, чтобы обрушить его, прежде всего, на своих бывших соратников и единомышленников. Тараш сравнивает любовь к позе Наполеона и простоту Сталина. Только время показало, что эта простота таила в себе такую жестокость и такую манию величия, которые и не снились Наполеону. Итак, сущность сильной личности осталась прежней, изменились только формы ее проявления, прикрывающие ее маски. По мнению Тараша, Сталин — «природная стихия», «извержение вулкана», лишь издали являющее собой великолепное зрелище. Поднятые им бури, так или иначе, настигли всех его современников. «Одни сгорели в огненном ливне, другие погребены под глыбами земли, третьи развалены, четвертые просто исчезли неизвестно куда. Поэтому множество людей боятся его, но еще больше тех, кто любит». Здесь Сталин предстает как сила, стоящая по ту сторону добра и зла, сверхчеловек, говоря словами Ницше, чудовище с ангельскими крыльями.

Тараш считает, что у современного человека два пути — путь Муссолини (фашизм) и путь Сталина (социализм). Умом он выбирает путь Сталина, но сердцем не приемлет его, как чуждый своей природе, своему благородному происхождению. Тараш Эмхвари, сын царского генерала, бывший эмигрант и националист, полагает, что когда-нибудь грузины будут гордиться своим соотечественником. Более того: «Подчас один человек равен целой нации. И в истории наступает момент, когда от победы этого человека зависит престиж нации в целом». В их словах звучит отголосок гипертрофированной мечты о могуществе грузинского духа, воплотившейся в феномене Сталина. Сталин является божеством не только для Арзакана, но подсознательно и для Тараша. Однако, как утверждает Ницше, каждому человеку суждено погибнуть от гнева своего бога. Так, Саварсамидзе губит Диониса, Тараша — Сталин, так выявляется демоническая сила вождя.

В романе есть одна интересная деталь: за столом Тараш не выпил за здоровье Сталина, просто потому, что не мог больше пить, а пьяный Чалмаз усматривает в этом криминал, ему кажется, что этот Тараш, «из бывших», и сопровождающая его немка, а значит буржуйка, оскорбляют вождя.

В 1933–1934 годах никому еще не было ясно, во что выльется революция. И, тем не менее, если вакханалия власти, фанатизм, разрушение старого, пафос обновления, насильственные эксперименты, с одной стороны, возбуждали героику масс, то с другой стороны — вызывали у честных людей страх и депрессию. Это двуликое, как сам Янус, время, судьба грузин, дух эпохи, выразившийся в человеческих образах, пройдя через воображение писателя, нашли воплощение в его романе. Вот почему «Похищение луны» воспринимается сегодня не только как замечательное произведение большого художника, но и как правдивый документ эпохи.

Примечания

1

Ахахаит марджа! — возглас, которым погоняют коня (абх.).

2

Гей, вара! — междометие, побудительное восклицание (абх.).

3

Мохаджиры — абхазские переселенцы в Турции.

4

Мандили — женская головная накидка.

5

Т а м а д а — руководитель пиршественного стола, провозглашающий тосты.

6

— Кто он, этот краснобай?

— Весьма темная личность (англ.).

7

Архалук (ахалухи) — мужская одежда, выведенная в талию, которую носят под грузинским национальным костюмом — чохой.

8

Все в мире — приливы и отливы, сударыня (нем.).

9

Окромкеди — шелковая и золотая нить, которой обычно вышивают гулиспири — часть женской или мужской одежды в виде нагрудника.

10

Л е ч а к и — женский национальный головной убор.

11

Чинчили — узкогорлый глиняный сосуд, из которого пьют вино.

12

Исинди — конные состязания.

13

Матара — маленький дорожный кожаный черпак, подвешиваемый к поясу.

14

Схапи — прием в джигитовке; всадник заставляет коня выделывать фигуры на задних ногах.

15

Карабадини — грузинская древняя медицинская книга.

16

Т о р н я — врытая в землю глиняная печь, в которой выпекают грузинский хлеб.

17

Шуригэ — заклинаю тебя душой (мегр.).

18

В книге изображена буква, скорее это чин, чини (Д.Т.)

19

П у р н я — хлебная лавка.

20

Батоно — букв. господин, сударь; общепринятая в народе форма вежливого обращения.

21

Ангелозтбатони — «повелитель ангелов». Так называли в Мегрелии змею, имени которой не произносили.

22

Мечтания гуляющего в одиночестве.

23

Размышления о любви (англ.).

24

Берикаоба — древний языческий народный праздник-представление, пополняемое в масках животных.

25

Какой великий артист умирает! (лат.).

26

Джеджим — восточная полосатая шерстяная ткань,

27

Азарпеша — серебряный винный сосуд с длинной ручкой.

28

Бичо — мальчик, парень.

29

Хачапури — пирог с начинкой из сыра.

30

Понт Евксинский — древнее название Черного моря

31

— Если бы моя дочь была старше, я бы оберегла ее от вашей ласки.

— Отчего же, сударыня?

— Оттого что западная цивилизация вас развратила.

— Ну, что вы!.. Впрочем, возможно… (нем.).

32

— Вы безжалостный человек. Неужели вы задались целью ее погубить. Вспомните ваши слова, что всякая красота должна быть повергнута.

— Я говорил о нерушимом законе природы. Все гибнет, чтобы возродиться вновь (нем.).

33

Дэли — безумный (тур.).

34

Тархун — пахучая трава.

35

Ираклий II (1720–1798) — грузинский царь, выдающийся государственный деятель и полководец.

36

Клянусь твоим солнцем!

37

Цивилизованный мир (франц.).

38

Две пятерки.

39

Шесть-три.

40

Две тройки.

41

Пять-шесть.

42

Шесть-один.

43

Разгромный счет.

44

Баяти — одноголосый восточный напев.

45

Авлабар (древний Исэни), Чугурети — районы города Тбилиси.

46

Авлабар (древний Исэни), Чугурети — районы города Тбилиси.

47

Н а н — ласковое обращение.

48

Цихистави— начальник крепости.

49

Тарист — музыкант, играющий на тари — восточном струнном инструменте.

50

Ствири — духовой музыкальный инструмент на Востоке.

51

Зурнач — музыкант, играющий на восточном музыкальном инструменте — з у р н е.

52

Карачохелы — горожане, ремесленники старого, дореволюционного Тбилиси.

53

Шикяста — восточный напев.

54

Э р и с т а в (эристави) — высший царский военно-административный чиновник в Грузии.

55

Цацлоба— древний обычай интимного общения мужчины женщины, исключающий половые сношения; бытовал в прошлом в горных районах Восточной Грузии.

56

Шейдиши — женские шаровары.

57

Катиби — верхняя женская одежда.

58

Шайтан-базар — в данном случае, площадь в старом Тбилиси.

59

Чонгури — грузинский струнный музыкальный инструмент.

60

Чкондидели — в средневековой Грузии премьер-министр.

61

Малануроба — народный праздник в Мегрелии.

62

Ч о х а — грузинская национальная одежда.

63

Перхули — грузинский хороводный танец.

64

Две шестерки.

65

Четыре-три.

66

Пять-четыре.

67

Шесть-пять.

68

Один-один.

69

Фазис — древнее название реки Риони.

70

Мтквари — грузинское название реки Куры.

71

Дэв — сказочный персонаж; многоголовый рогатый великан; в переносном значении — сильный человек, голиаф.

Content

Гамсахурдиа Константинэ Семенович Похищение Луны

КНИГА ПЕРВАЯ

«ЭРГЕАШВА»

ВЛАДЕЛЕЦ ПИЯВОК

КОЛХИДСКИЕ СОЛОВЬИ

ЩЕНЯТА

СОН НАВУХОДОНОСОРА

КОНЬ-ОБОРОТЕНЬ

СТАЛЬНОЙ КРЕЧЕТ

БЕЛЫЙ БАШЛЫК

НЕПРИКАЯННЫЕ АНГЕЛЫ

ДЗАБУЛИ

КОЛХИДСКАЯ НОЧЬ

НАКАНУНЕ СКАЧЕК

АРАБИА

ГЕРУЛАФА

ИСИНДИ

КЕЙСРУЛИ

СКАЧКИ

ИСПОВЕДЬ ДВОРЯНИНА

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

ТУРЬИ РОГИ

МАСКА БЕЛАЯ И МАСКА КРАСНАЯ

СОЛОВЬИ ПРЕИСПОДНЕЙ

КНИГА ВТОРАЯ

ЛИРИЧЕСКОЕ ИНТЕРМЕЦЦО

ПИРШЕСТВО СВИНЕЙ

ССОРА ИЗ-ЗА СКВОРЦОВ

ЮРОДИВЫЙ ВО ХРИСТЕ

АНГЕЛОЗТБАТОНИ

ВОРОЖЕЙ

ХВАЛА ПЛАТАНАМ

МИСОУСТ

УДИЛЬЩИКИ

ГЛАЗА КВАКШИ

СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ (От Колхидской долины до Триалетских высот)

ТБИЛИСИ

В ТЕНЬ ОБРАТИВШИЙСЯ КНЯЗЬ

БЕССОННАЯ НОЧЬ

КРОВЬЮ БЫЛА ОРОШЕНА ТРАВА

«ЗОЛОТОЕ РУНО»

СИМФОНИЯ БЛЕКЛЫХ КРАСОК

МТАЦМИНДСКАЯ ЛУНА

ГОВОРЯЩЕЕ ДЕРЕВО

БЛУДНЫЙ СЫН

МАЛАНУРЫ ПРИШЛИ

КНИГА ТРЕТЬЯ

ДЖОКИА

ДАЛИ

ФАЗАНИЙ КРИК

ЖАЖДУЩИЙ МЩЕНИЯ ЧОНГУРИСТ

КОРА МАХВШ

ВОЖАК СТАДА

«DICEBAMUS HESTERNA DIE»

ЧЕРНЫЕ ГОЛУБИ

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

ТУМАН

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

КОНЬ БЛЕДНЫЙ

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

И ХОТЕЛИ СНЕГА ДО КРАЕВ ЗАПОЛНИТЬ МИР…

ПИСЬМА ИЗ МАХВШСКОЙ БАШНИ

ЧЕРНЫЙ ПЕТУХ

«ФУЙ, ЛАМАРИЯ!»

МЕЗИР

ГЛАЗ ОТЦА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ПСИХЕЯ С ПОВЯЗАННЫМИ ГЛАЗАМИ

РИСКОВАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

МЕСЕФЫ

СТО ВОСЬМОЙ ПСАЛОМ

ГАЦ И ГАИМ

ПУТЬ ТАРАША ЭМХВАРИ

СМЕРТЬ ЛЯГУШКИ

КАК ИНГУР ПОХИТИЛ ЛУНУ

COCO СИГУА «Похищение луны» — документ эпохи

Примечания