Соболев Анатолий Пантелеевич

Рассказы о Данилке

ПРЕКРАСНАЯ ПТИЦА СЕЛЕЗЕНЬ

Данилке было лет семь, когда отец впервые взял его на охоту. Засобирался мальчонка ни свет ни заря — дом еще спал, и в синих окнах брезжил рассвет.

— Спи, спи, — шепотом сказала мать, встав проверить опару на пирожки. — Куда в такую рань…

День-деньской бегал Данилка по селу, хвастал дружкам, что поедет на вечернюю зорьку, и все время его не покидало ожидание чего-то необыкновенного, большого и радостного, а к вечеру начали терзать сомнения: не раздумал ли отец? Данилка поминутно выбегал за калитку (уже обутый и одетый «по-охотничьи», уже давным-давно готовый в путь) и все взглядывал вдоль улицы: не покажется ли высокая фигура отца? Но отца все не было и не было.

Данилка совсем уж потерял надежду, когда вернулся отец с работы и позвал его на райисполкомовскую конюшню — запрягать Гнедка. Не было для мальчонки ничего отраднее, чем ходить на конюшню, где так приятно и крепко пахнет ременной сбруей, сеном, конским потом и дегтем, где в стойлах стоят лошади, хрумкают в яслях овес и глухо стучат копытами по настилу. По стенам пригона у деда Савостия развешаны пучки сушеных трав с терпким и душистым запахом. Конюх делает из них отвары и настои от разной лошадиной немочи.

Дед Савостий сидел на телеге без колес и, прижимая к впалой груди прохудившийся хомут, чинил его дратвой. Рядом, положив ему на плечо голову, стоял сивый от старости мерин Серко. Конюх что-то говорил, мерин, закрыв глаза, слушал и шевелил ушами.

— Дед, давай Гнедка! — окликнул конюха Данилкин отец.

— Аюшки! — отозвался дед Савостий и медленно поднялся с телеги. — Хватился вот, а хомут-то дырявый, едять его мухи!

— Ходок смазал?

— Смазал. Колесо новое поставил.

Дед стар, худ, на корню иссох, волосы белы и легки, как ковыль, но веселый беззубый рот в сивой кудельке редкой бороденки улыбчив, и по-молодому светлые и чистые глаза живы и остры.

— Овсеца кинул ему. — Возле глаз деда сбежались добрые мелкие морщинки. — Чичас доедять их благородия, и запрягу.

Шаркая треснувшими от времени галошами, надетыми на шерстяной носок, пошел в пригон. По-стариковски пустые, замазанные дегтем холщовые портки его обвисли на острых кострицах.

Данилкин отец задумчиво посмотрел вслед конюху и перевел взгляд на мерина. Серко дремал, осев на заднюю ногу. Из отвислых, с седыми волосками губ его торчали измочаленные былки сена. Шея худая, огромная голова тянет книзу, на спине торчат мослы, а по ребрам, как по забору, можно провести палкой. Одёр. Но Данилка знал, что когда-то Серко был геройским конем и не имел цены, знал, что кавалерийская молодость отца, проведенная в гражданской войне, связана с этой лошадью.

Дед Савостий вывел из пригона приплясывающего Гнедка. Лоснящийся от сытости и молодой силы, жеребец ухватил по пути крупными желтыми зубами бревно коновязи и отодрал щепку.

— Балуй, балуй! — дребезжащим тенорком прикрикнул дед Савостий и стал заводить его в оглобли плетеного ходка.

Жеребец заартачился, вскинул красивую голову, и легкий маленький дед подвзлетел на узде, смешно дрыгая ногами.

— Я те, я те, скотинка безрогая! — грозил конюх, а сам конфузливо косил глазом на начальство.

Гнедко постриг ушами, норовисто топнул передней ногой и протяжно вздохнул, когда на шею ему накинули хомут. Расправляя по широкой, атласно блестевшей спине жеребца сбрую, дед Савостий горделиво сказал:

— Лошадь хлебная, холеная, как поповская…

Лаская взглядом красавца жеребца, Данилкин отец улыбнулся и снова посмотрел на старого мерина, безучастно дремавшего рядом. Конюх перехватил взгляд начальства, и в глазах его появилось просительное и жалкое выражение.

— Еще б послужил, я б подковал его.

— Куй не куй — на живодерню время приспело, — сказал Данилкин отец, и слова его прозвучали приговором.

Конюх покорно замолчал, тужась затянуть супонь. Данилкин отец отстранил старика и одним сильным движением затянул супонь. Дед Савостий потерянно стоял рядом, жалкая, извинительная улыбка присохла к его фиолетовым губам. Данилкин отец взглянул на старика, что-то хотел сказать, но, так ничего и не промолвив, хмуро разобрал вожжи.

— Залезай, — почему-то недовольно приказал он сыну, и Данилка с радостью, что наконец-то запрягание кончилось, проворно забрался в плетенный из ивовых прутьев ходок.

Когда выезжали со двора, на Гнедка с лаем и притворной яростью кинулись три собаки деда Савостия. Закипели возле морды, высоко подпрыгивая и крутясь в воздухе. Гнедко вскидывал голову, фыркал, бил копытом. Данилкин отец молча достал бичом рыжего кобеля, тот с визгом сиганул в сторону, отпрянули и другие. Данилка и отец оглянулись. Дед Савостий стоял возле мерина и глядел им вслед, прижимая лошадиную голову к своей бороденке. И мерин и конюх были так стары и сиротливы, что у Данилки защемило сердце, а отец вздохнул и огрел бичом Гнедка. Жеребец присел от возмущения и скосил назад злой глаз. Отец погрозил ему кнутовищем, и Гнедко, недовольно встряхивая гривой, нехотя взял рысью.

Данилка вертел головой, выглядывая дружков. Его так и подмывало погордиться перед ними. Как нарочно — ни одного, будто метлой улицу вымело. Когда не надо — торчат на каждом плетне, а когда надо — не доищешься.

У дома отец остановил. Мать вынесла на крыльцо отцовскую двустволку и Данилкину малопульку, поставила высокие болотные сапоги с голенищами выше колен, с ремешками, чтобы пристегивать к поясу.

Отец переобувался прямо на крыльце, а мать что-то недовольно говорила ему, поглядывая на Данилку. Мальчонку охватило беспокойство, он знал, что мать против поездки и — чего доброго! — еще уговорит отца не брать его с собой. Данилка заелозил на месте.

— На медведя, что ль, едем, — пробасил отец, притопывая сапогом, чтобы удостовериться, ладно ли вошла в него нога.

Данилка по лицу матери догадался, что она сдалась, и от сердца у него отлегло.

Отец сунул в передок клетку с подсадной уткой. Кряква, привыкшая к поездкам, что-то прошептала сама себе и улеглась, сунув нос под крыло и уставив на Данилку черную дробинку. Посмотрела с какой-то затаенной хитрецой и закрыла глазок. Уснула, видать. Этого Данилка понять не может: на охоту же едут!

Отец положил в ходок еще пару коричневых утиных чучел, ружья, патронташ. Ну и долго же он собирается!

Зорька, легавая собака, давно уже крутилась возле ходка, беспокойно поглядывая на хозяина. Отец посадил собаку в ходок. Счастливая Зорька лизнула Данилку прямо в губы. Он недовольно утерся. Зорька — незаменимая спутница отца на охоте. Пегая — черная с белым, с длинной шелковистой шерстью волнами. Шишка у нее на затылке большая. Отец говорит, что собак надо выбирать по висячим ушам и по шишке на голове. Если шишка на затылке — значит, умная собака. Данилка любит щупать этот бугорок у Зорьки, а потом щупает затылок у себя. У Данилки бугорка нет. Он даже стукался затылком о стену, чтобы шишка выросла. Постучит-постучит, пощупает — нет, нету. Обидно. У Зорьки есть, у него нету. Сказал об этом как-то отцу, тот засмеялся и ответил, что пусть Данилка не горюет: пока вырастет, набьет себе всяких шишек, такова жизнь.

И чего так долго собирается отец! У Данилки даже кожа зудит от нетерпения, он не может найти места на соломенной подстилке в ходке.

Но вот сел отец, разобрал вожжи, и только было тронулись, как на крыльцо выскочила мать с узелком.

— Пирожки, пирожки забыли!

Ну что за наказанье! Тут охота ждет, а она с пирожками! Кому они нужны!

Однако отец взял.

Наконец-то поехали! Данилка опять завертел головой: видят ли дружки, как едет он на охоту? Ни одного! Сквозь землю провалились, что ли! Наверно, торчат на свадьбе. На другом конце села гулянка у Васьки Губатого — старший брат женится. Если бы не на охоту, Данилка тоже бы убузовал туда.

Выехали за село. Распахнулись сырые поля, тут и там блестят апрельские лывы. Освобожденные от снега луга, покрытые прошлогодней жухлой травой, просматривались далеко-далеко, до самых Алтайских гор на окоеме. Земля не совсем еще очнулась от зимней спячки и задумчиво ждет хорошего тепла, чтобы буйно погнать соки травам, цветам, хлебу. Они едут рысцой по ухабистой раскисшей дороге. Гнедко бросает в ходок ошметья грязи, посверкивает полированной сталью стертых подков. Когда ходок сильно встряхивает, в передке недовольно крякает утка.

Свежий ветер с полей приятно холодит лицо, щекотливо забирается в рукава пальтишка, и от этого становится бодро и весело. Данилка бесконечно счастлив и во все глаза смотрит на родную степь, на дальние горы, на опускающееся неяркое солнце, на светлые колки голых еще берез и ждет не дождется, когда же наконец приедут они на место и будут бабахать из ружей. И сердце его сильно стучит от радостного ожидания.

Отец покуривает папиросу, озабоченно оглядывает вспаханные поля. По коричневым, глянцево блестящим на солнце бороздам ходят важные, отливающие чернью грачи и выклевывают длинных красных червей. Порою отец останавливает лошадь, спрыгивает с ходка, берет комок земли, растирает его в ладонях, нюхает и долго ходит по пахоте, что-то высматривая. Грачи лениво подвзлетывают, уступая дорогу. А Данилка сгорает от нетерпения: ну когда же наконец будет охота?

— Поспела земля, сеять пора. «Красному партизану» уже можно и начинать, — говорит отец, залезая в ходок. — Вспахали неплохо. Это, брат, победа. — Он улыбается, но тут же становится озабоченным. — Как-то проведут они первый сев? То каждый для себя старался, а теперь сообща, колхозом.

— Пап, а когда стрелять будем? — нетерпеливо спрашивает Данилка.

— Мне бы твои заботы. Тут голова кругом идет: посевная начинается, а колхозы маломощные, тягла нету, кони заморенные.

— А мы скоро приедем на охоту?

— Скоро. — Отец улыбается в рыжеватые усы. — Не спеши. Видишь, солнце где еще…

Солнце действительно еще высоко, и Данилка думает, что могло бы оно быть и пониже, побыстрее садиться. Зорька шастает по пахоте, вспугивает грачей, но, видать, она их не считает за настоящую птицу и не обращает на них никакого внимания. Зорька давно уже выскулила у отца разрешение соскочить на землю и теперь то бежит рядом с ходком, то позади, то вдруг пересечет дорогу жеребцу, и Гнедко недовольно всхрапывает. Длинный лохматый хвост Зорьки уже отсырел и обвис сосульками. Отец краем глаза следит за собакой: вдруг вспугнет кого. На коленях он держит ружье. Но Зорька бежит спокойно и Только изредка шустрым порыском уходит в сторону, и отец тогда настораживается, но навстречу собаке на холмике вдруг встает столбиком суслик и, испуганно свистнув, скрывается в норке. Зорька возвращается, а на дальних пригорках торчат, как стручки, суслики и тревожно пересвистываются.

Гнедко покрылся потом — рассолоделая дорога не легка. Как только отец зазевается, так лошадь переходит с рыси на дробный шаг и косит глазом назад.

— Но-но! — Отец грозит бичом. — Ишь, варнак!

Гнедко недовольно трясет головой и опять переходит на рысь. Он припадает на правую переднюю, засекается. Отец хмурится, внимательно смотрит на ноги жеребца.

— Перековать надо, не видит, что ли, дед! — сердито говорит он и вдруг натягивает вожжи и почти шепотом останавливает Гнедка: — Тпру-у! — Не спуская глаз с ложбинки и потихоньку соскальзывая с ходка, отец шепчет сыну: — Подержи вожжи.

Сухо щелкают взведенные курки двустволки. Отец идет к лыве, чуть приседая, упруго и осторожно. У Данилки на высоком вздохе замирает сердце. Он уже увидел, что какая-то пестрая птица неподвижно сидит на воде. Вроде селезень! Данилка боится дышать, ждет, когда отец вскинет ружье, ахнет и гулко раскатится по полям выстрел, а Зорька кинется в воду и принесет птицу.

От жуткого восторга у мальчишки по спине бегут знобкие мурашки. Но Зорька ведет себя как-то странно: шастает по сторонам, тычется носом в землю и никакого внимания на селезня. Отец вдруг громко плюется и идет обратно.

— Коряга, — говорит он. — Повернута так, что отсюда на селезня похожа. Березовая коряга.

С досадливым смешком залезает отец в ходок и берет у сына вожжи.

— А я думаю, чего это Зорька стойку не делает, — смущенно похохатывает он, и серые жесткие глаза его мягчеют. — Пошел! Но-о!

Подъезжают ближе. Данилка видит: и вправду коряга торчит из воды. Что же это такое? Только что был селезень, прекрасный селезень, которого подстрелил бы отец, а Данилка потом рассказал бы своим дружкам, и они полопались бы от зависти. И вот — просто коряга! Данилка готов зареветь с досады, у него щиплет в носу, он начинает шмыгать им.

— Ну, ну… — Отец ласково усмехается, поняв состояние сына. — Все еще впереди, как сказала одна бабка, прожив девяносто девять лет.

Ехали еще долго. Наконец приехали на место, вернее, не на место, а туда, где останется Гнедко и ходок. Это на пригорке, возле еще не опушенного листом березничка. Отец распряг коня, привязал его к ходку. Потом он забирает ружья, клетку с кряквой, Данилку сажает себе на плечи и долго идет по трясинистой почве, огибая болотце, идет к озеру, которое багряно и ярко блестит ниже земли. Добираются до шалашика-скрадка на берегу озера. Снимая сына с плеч, отец говорит довольно:

— А ты увесистый, парень. Я аж вспотел. Сейчас крякву посадим, чучела — и начнем.

Данилка с любопытством осматривается. Вот где они будут охотиться! Озеро большое, пылает закатом, вдали — светлее, легче, вблизи — гуще, синее. На том берегу — низкий горизонт, и кажется он далеким-далеким, на краю света. Резко пахнет большой водой и отопревшей землей.

Отец выпускает утку из клетки, привязывает ее веревочкой за лапку к колышку, а колышек вбивает в землю. Громко крякая, утка вперевалку устремляется в воду и плывет не оглядываясь, но, отплыв на длину веревочки и подергавшись, останавливается и начинает охорашиваться, чистить перья.

Отец посылает сына в скрадок. Данилка с удовольствием залезает туда и удивляется: в скрадке гораздо светлее, чем он думал. Скрадок — весь как решето. Сделан он из камыша и веток тальника; в щели во все стороны хорошо видно, но самого человека в нем не заметить ни с воздуха, ни с воды. Пахнет в скрадке прошлогодним прелым листом и камышом. К ним примешивается запах оружейного масла и пороха.

Отец, закрывая вход снаружи щитом из камыша и веток, говорит:

— Посиди тут, а я схожу на косу. Не стреляй на воде, а то подсадную подшибешь. Бей на лету.

Данилка согласно кивает, он счастлив, что вот будет сидеть в скрадке, как настоящий охотник.

Свистнув Зорьку, отец уходит.

Данилка остается один, и гордость распирает ему грудь. Мальчишки лопнут от зависти, когда он им расскажет про охоту, как он сидел в скрадке, как у него была малопулька и как он настрелял уток.

Он хорошо видит подсадную, она плавает мелкими кругами среди неподвижных чучел, и на сизо-багряной глади остаются светлые следы. Утка крякает, приподнимается на хвосте, хлопает крыльями. Данилка берет малопульку в руки и, высунув ствол в щель, целится в подсадную. Потом переводит малопульку на угасающее небо, представляя, что в вышине летит стая уток. Ружье оказалось тяжелым, на весу долго не удержать. Данилка опускает его и смотрит на подсадную утку. Она перестала крякать и что-то выискивает в воде своим плоским носом. Данилку сжигает нетерпение: когда же прилетят дикие утки? И что это за кряква такая — молчит как убитая!

В камышах зашелестело, кто-то вроде заворочался. Что-то булькает, потрескивает. Данилка вдруг замечает, что спустились сумерки. Солнце исчезло, свету еще много, но солнца уже нет. Все вокруг налилось мутной синью: и озеро, и небо, и камыши, и воздух. Все изменило свой цвет. Данилке делается одиноко, неуютно. И отца что-то долго нет. Снова потрескивает в камышах, и Данилка вздрагивает. А вдруг там… Что «вдруг», Данилка не знает, но все равно от этой мысли ему становится не по себе, сердце учащенно и испуганно бьется.

Возле самой воды сел кулик. Бегает по грязи на длинных тонких ножках, оставляя следы, как звездочки; сует в землю длинный тонкий носик, что-то ищет.

Громкое кряканье подсадной отвлекает Данилку от кулика. Он видит, как, со свистом рассекая воздух, несется к воде большая и сильная птица. С тяжелым шумом плюхается рядом с кряквой крупный и красивый селезень. Данилка замирает и во все глаза, забыв, что он охотник, восхищенно смотрит на великолепную нарядную птицу. Ах, какой селезень, какой раскрасавец! С гордой посадкой отливающей зеленью точеной головы, с яркими синими перьями на боках, с сильным обтекаемым туловищем, он четко выделяется на воде. Со страстным шепотом селезень плывет к подсадной, а Данилка наконец приходит в себя, и у него обрывается сердце от мысли, что может упустить добычу. Он хватает малопульку и, торопливо наведя ствол на птицу, нажимает курок. Раздается сухой щелчок. И в тот же миг селезень срывается с воды и, тяжело набирая высоту, роняя капли воды с крыльев, исчезает, провожаемый громким растерянным кряканьем подсадной. Осечка! Данилка чуть не ревет с досады. Он все еще смотрит на воду, на кричащую крякву, и ему просто не верится, что селезень, прекрасный большой селезень, исчез! Слезы накипают на глазах.

И вдруг Данилка опять слышит шелест тяжелого полета, он выглядывает из скрадка в надежде вновь увидеть красавца селезня, но видит в низком полете стаю гусей. Они летят над самым скрадком, летят так близко, что хорошо различимы их красные лапки, прижатые к грязным животам. Данилка торопливо целится в ближнего гуся, раздается оглушительный, как показалось Данилке, выстрел. Стая всполошно взмывает круто вверх и с металлически-звонким гоготаньем исчезает. Испуганно кричит подсадная и на подвзлете, чертя хвостом воду, шарахается в камыши. Гусей и след простыл, а сверху, плавно кружась, опускается белое перо. Обронил какой-то гусь! Неужели попал? Данилка обалдело крутит головой в надежде увидеть подбитого гуся и видит торопливо шагающего отца. За отцом бежит Зорька. Обогнав хозяина, она срывается с кочки в воду, подбегает к скрадку и торопливо нюхает землю, рыщет вокруг, замирает с поднятой передней лапой, устремив взгляд на озеро. Она ищет убитую птицу, она слышала выстрел.

— Чего стрелял? — запыхавшись, спрашивает отец.

Данилка взахлеб рассказывает, как летели гуси, как он поднял ружье — ка-ак бабахнул! — и как перья полетели от гусей.

— Много было?

— У-у! — задыхается от восторга Данилка. — Не сосчитать! Тыща! Я раз-раз!

Отец понимающе улыбается и не перебивает сына: откуда «тыща», откуда «раз-раз», когда был один выстрел!

Зорька все еще рыщет.

— К ноге! — приказывает отец.

И Зорька, подбежав к скрадку, отряхивается. Брызги летят во все стороны.

— Пошла! — недовольно говорит отец и вытирает лицо. — Этого еще не хватает.

Он залезает в скрадок, Зорька тоже.

— Посидим. Сейчас лёт начнется. Я на косу тоже без пользы сходил. Бил влёт селезня, промазал.

Данилке становится легче: не один он мажет.

Догорает заря, сгущаются сумерки. На крик кряквы никто не прилетает. Сидят долго. Наконец отец с досадой говорит:

— Все, пропала охота. Давай домой собираться.

Они вылезают из скрадка. На западе светится полоска зари, а вокруг все потемнело, напиталось сумерками, изменило очертания. Стал выше и угрюмее камыш, холодно и темно блестит озеро, даже скрадок затаенно и враждебно молчит. Сильно наносит сырью и знобким холодом большой воды. Отец обвешивается ружьями, чучелами, клетку с кряквой берет в руки, присаживается на корточки:

— Залазь.

Хлюпая сапогами, направляется к месту, где оставлен Гнедко. Под Данилкой качается земля, он боится, что отец оступится и они полетят в черную топь. Собака серой расплывчатой тенью прыгает с кочки на кочку, промахивается, плюхается в воду, снова скачет. А отец идет уверенно, тяжело оседая в вязкую хлябь. Чувствуя под собой твердые и сильные плечи отца, Данилка успокаивается: с отцом не пропадешь, он надежная защита и опора.

Вдруг отец торопливо и в то же время осторожно приседает, опускает клетку с подсадной на кочку и шепотом говорит:

— Держись крепче.

Данилка, вцепившись в отцовские уши, замирает. Обострившимся зрением видит, как застыла в стойке Зорька. Отец вскидывает ружье. И в тот же миг с маленькой, блестевшей багряной сталью лужи тяжело взмывает птица. На потухающей полоске зари она кажется черной и непомерно большой. Гром и пламя выстрела оглушает и ослепляет Данилку, он чуть не падает с плеч отца. Отец делает несколько торопливых шагов и опускает Данилку на твердую землю.

— Испугался?

Данилка плохо соображает, в голове гудит, глаза совсем не видят. Его слегка подташнивает.

— Ну-ну, очухайся. — Отец смеется и треплет сына за плечо.

Данилка стал различать предметы и видит, как подбежала Зорька, держа в пасти птицу, крыло которой волочится по черной земле.

— Смотри какой! — говорит отец, и голос его преисполнен восторга и гордости. Осторожно высвободив из пасти Зорьки птицу, подает сыну.

Это селезень! Тот самый, который прилетал к крякве! У Данилки захватывает дух. Селезень тяжел, мокр, еще теплый, пахнет сырью и порохом. Одна дробинка прошила клюв и выбила глазок.

Данилке невыразимо жалко красавца селезня, перья которого еще по-живому светят в отблеске догоревшей зари, а глазок, подернутый мутью смерти, неотрывно смотрит на Данилку. К горлу подкатывает комок, и Данилка никак не может его проглотить. Отец замечает состояние сына, и виноватая нотка звучит в его голосе:

— Ну-ну, чего ты!

— Зачем? — с отчаянием в голосе спрашивает Данилка и всхлипывает. — Зачем?

— Ну-ну… — повторяет отец. — Я думал, ты мужик, а ты…

— Я… я… я мужик, — заикаясь, выговаривает Данилка и заливается горькими слезами.

Отец молча закидывает за спину ружье, берет клетку с подсадной, и они идут к Гнедку, который высится невдалеке горой на фоне гаснущего света зари над низким горизонтом. Гнедко призывно ржет, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

Отец молча запрягает лошадь, а Данилка стоит горький и несчастный, маленькое сердце его переполнено жалостью к погибшей птице. Отец бросает тушку селезня в ходок — она глухо стукается, и этот тупой удар снова отзывается в сердце Данилки болью и какой-то не имеющей оправдания виной его, Данилки, перед этой свободной, гордой и прекрасной птицей, которую они обманывали то подсадной, разжиревшей и ленивой кряквой, то дурацкими чучелами, то шалашиком-скрадком и, наконец, убили в тот момент, когда птица была уверена, что взлетает в небо, в простор.

Едут молча. Данилка отодвинулся от отца и старается к нему не прикасаться. Он не любит сейчас отца, убившего селезня. Отец тоже хмур. А Гнедко охотно несет их домой, чуя теплую конюшню и овес. И впереди, на темном фоне неба, выделяется еще более темный живой холм. Конь довольно всхрапывает, но Данилка все равно знает, что Гнедко злой и своенравный жеребец. Он всегда зло прижимает уши к голове и кусает лошадей на конюшне. У Данилки в сердце возникает неприязнь к этому красавцу жеребцу, и к Зорьке, которая неслышным серым пятном скользит рядом с ходком, и к уснувшей глупой крякве, ко всем злым-недобрым на свете. Он вдруг вспоминает деда Савостия и думает, что завтра, как настанет утро, он побежит к доброму конюху и пожалуется ему на всех. А еще они поведут старого мерина в кузницу подковать, и уж тогда никому — отцу тоже — не дадут угнать старую добрую лошадь на живодерню.

В сумраке бегут навстречу темные холмы, дуга, высоко вздернутая в небо, задевает за слабо светящуюся россыпь звезд. И непонятное чувство томит Данилку, наполняет сердце горечью и жалостью, будто потерял он что-то очень дорогое и невосполнимое.

Как он уснул, Данилка не помнит, только почувствовал сквозь сон, что ходок остановился и мать с отцом перешептываются.

— Говорила тебе, не надо брать.

— Просился же, — оправдывается отец.

— Просился! Мало ли что просился. Не для детей эти ваши охотничьи убийства.

— Ну, ты тоже скажешь — убийства, — не очень уверенно сопротивляется отец. — Подрастет, все в порядке будет. Охотником станет.

Отец ошибся. Данилка не стал охотником. Данилка вырос, ходил даже на охоту, но так ни разу и не выстрелил. Выбитый глазок селезня все время глядит ему в душу. Данилка не забыл, как остановилось у него в ладонях сердце вольной, обманутой птицы.

ТАКОЙ ДЛИННЫЙ-ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

Вот и приспела макушка красного лета — июль! Совсем потеряли покой деревенские мальчишки, потому как в поле да в лесу накрыта скатерть-самобранка, приготовлен щедрый ягодный стол. Поплыли над землей сладкие запахи. Налилась солнцем крупная земляника, сама в лукошко просится. Слаще да душистее ягоды не сыскать. Хоть и неспоро собирать ее на пологих холмах, а под солнышком, в полдень да зной и совсем не легко, но все равно клади по ягодке — наберешь кузовок. Вот-вот и черемуха доспеет, набрякнет черной сладостью, а там малина пойдет, смородина, кислица, костяника… Чем только не одарит теплая ласковая земля! Успевай ладошки подставляй.

Спозаранку — еще и роса не обсохла, и солнышко только глаза протерло да приподнялось, спросонок поглядывая на землю и прикидывая, вздремнуть или уж и за работу приниматься — мальчишки шумной ватагой уходят за околицу, в степь, на волю вольную.

Раным-рано под окошком у Данилки раздается переливчатый свист. Данилка, бросив пить молоко, выскакивает на крыльцо, а вслед мать окликает:

— Погоди, непутевый! — И сует ему в руки берестяной туесок под ягоду. — Да хлебушка возьми, проголодаешься.

Вместе с горбушкой ржаного собственной выпечки хлеба дает зеленые перья лука и яичко, сваренное вкрутую. Неохотно, но берет Данилка, знает — без еды мать не отпустит.

У крыльца Ромка и Андрейка переминаются с ноги на ногу, как застоялые кони, готовые с места взять крупной рысью.

— Осторожней там! — строго наказывает мать. — Ноги не порежь, да на глубину не лезь, не суйся куда попало!

— Ладно, — недовольно отмахивается Данилка.

Именно этим будет он заниматься день-деньской: лазить по деревьям, нырять в омут, бегать сломя голову по степи.

Вот отец, он понимает Данилку. Вон он дрова у сарая колет. Перестал махать топором, смотрит на сына и его дружков усмехаясь. Высокий, ладно скроенный и крепко сшитый отец поглаживает рыжеватый ус, и на лице его поблескивает пот — напластал целую поленницу. Отец завсегда так: еще солнышко не проклюнется — наколет дров и уйдет в райисполком до вечерней зари, или в район укатит на неделю. Редко видит его Данилка.

Мать продолжает что-то наказывать, но Данилка с дружками уже топает по улице, шлепая босыми ногами по остывшей за ночь мягкой пыли.

Село просыпается. Орут, выхваляясь друг перед дружкой, петухи, мычат коровы, блеют овцы. Хозяйки выгоняют своих буренок за ворота. Вдоль улицы неспешно, с достоинством вышагивает тетка Степанида, пастух. Она в сапогах, в тяжелом брезентовом дождевике, через плечо ременный плетеный бич — зависть всех мальчишек.

Длиннющий бич змеится в повлажневшей за ночь пыли, оставляет светлую вилюжку. Степанида умеет здорово щелкать им, сбивая стадо в кучу. Как выстрелы, оглушающе раздаются удары бича в воздухе, и коровы покорно слушаются.

Густо пахнет парным молоком и свежим навозом. Над трубами сизо и прозрачно дымится, тянет горьковатым душком кизяков.

Во дворах сдержанная суета. Люди собираются на покос, запрягают лошадей, покрикивают на них, позванивают литовками — их приторачивают к телегам, постукивают грабли, негромко перебраниваются мужики с бабами. Кто-то торопливо отбивает на обушке литовку, и крепкий круглый звук весело катится по селу.

Хозяева порадивее да порасторопнее уже выехали, это припозднившиеся собираются. Надо захватить росу на траве, пока не съело ее солнце. Всяк знает: первая коса не прогадывает, урвет сенца — в каждой копешке пуд меду.

Тонко, испуганно ржет гнедой жеребенок, отставший от матки, мечется по двору. С улицы призывно откликается кобыла, останавливается. И хозяин тоже ждет, когда подбежит несмышленыш. А жеребенок уже невесомо топочет по дороге к матери, взрывая неокрепшими копытцами облачки пыли.

— Ах ты, пострел! — шутливо замахивается на стригунка вожжами хозяин. Жеребенок испуганно отпрядывает в сторону, чернобородый мужик довольно смеется.

А на прясле висит и ревмя ревет замурзанный карапуз, которого не взяли на покос. Смотрит вдаль укатившей телеге, и горе его неутешно.

— Степанида, — ласково просит от калитки дробненькая старушка, — ты погляди, серебряная, за моей Нежданкой. Кабы опеть яловая не осталась. Бык-то будет, ай нет сёдни?

— Сельсовет дает. Племенника. — Степанида оглушительно «стреляет» бичом. — Куда-а, куда-а!

Рыжая комолая корова норовит повернуть назад во двор, видать, вкусным поила ее хозяйка, прежде чем выгнать.

— Уж погляди, будь ласкова, — заискивается старушка. — За мной не останется, Степанидушка.

— Эй, пастух! — кричит от другого двора баба с прямыми, как у мужика, плечами. — Чой-то вчерась моя Чернушка пришла, и все соски порезаны! В осоку, чо ль, залезла?

— В осоку, — басом отвечает пастух. — Она у тебя шалая, лезет куда попадя.

— А ты-то для чего приставлена! — воинственно повышает голос баба.

Пастух, не отвечая, резко щелкает бичом и кричит:

— Куда-а, куда-а!

Мальчишки топают за стадом, вдыхают милый сердцу запах проснувшейся жизни.

На краю села, возле своей завалюшки ждет их дед Савостий и ватага парнишек.

— Явились, мазурики! Я думал — проспали, — встречает дружков беззубой улыбкой дед Савостий.

— Не-е, мы не проспим! — хвастается Андрейка. — Я еще со вторыми петухами просыпался. А как третьи заголосили, я — вот он! — на ногах!

— Ну, ты воструш известный. — Дед Савостий, усмехаясь, чешет кудельную сивую бородку. — Значица, пошли теперя.

За околицей дорога их со стадом разминулась. Степанида погнала коров вправо на пастбище, а мальчишки с дедом Савостием свернули влево, за увал, подались в места излюбленные, заветные, в места тайные, где ягоды насыпано — ступить негде, где растет она рясная да сладкая.

Их обогнала подвода с косцами, и бородатый, с проседью, лысый мужик, попридержав коня, кричит:

— Все с мелюзгой хороводишься? Свихнулся с ума-то!

— Жисти учу, — с достоинством отвечает дед Савостий.

— Мало тебя самого жисть учила, голодранец! — Мужик, зло огрев коня кнутом, укатывает. — Старый хрен! — донеслось из пыли.

Дед понимающе смотрит вслед мужику и говорит:

— Злобствует Авдеич. И то подумать — сколь земли отобрали! Первым богатеем был, а теперь кто? Лютость в ём кипит.

Мальчишки знают, что мужик этот — кулак. Недавно отобрали у кулаков землю, и сельские большевики строят новую жизнь, колхозы организуют, а кулаки грозят всех большевиков к ногтю свести. Разломилось село надвое. Бедные и богатые друг против друга стенкой встали.

Сразу же за деревянным мостом через речку на окраине села увидели они коршуна. Вкогтился он в большой серый камень, спокойно глядит жесткими холодными глазами на ребят. Не спеша расправив огромные крылья, тяжело и неохотно поднимается над землей. Редко взмахивая метровыми крылами, стал набирать кругами высоту. И там, в поднебесной выси, тугое, отливающее коричневым глянцем тело птицы вдруг вспыхивает в лучах восходящего солнца.

— Цыплят всех потаскает, коль повадится, — озабоченно говорит дед Савостий, приложив ладошку козырьком к глазам и наблюдая за коршуном. — Стрельнуть бы его.

Мальчишки с завистью глядят на вольную сильную птицу. Эх, полететь бы! Подняться над землей и посмотреть на нее, как с аэроплана!

Вышла ватага из села, перевалила увал, теперь — беги, куда хочешь, смотри, куда глянется. Перед далью и высоким небом замирает сердце, восторг распирает грудь, наверно, такое чувство у летящей птицы, у коршуна вон того, что кружит в поднебесье.

Идут, свистят мальчишки, в перегонки запузыривают — вольной жизнью живут. Дед Савостий употел с ними тягаться, вытирает глянцевитый лоб, легкие, как пух волосинки на голове примокли, — а не отстает. Дед легкий на ногу, усохший, росточком с парнишку, но жилистый.

Идут мимо созревающих полей. Ячмень выстрелил длинные усы, переливает в седой дымке росы, как холодный шелк. Невдалеке белеет гречиха. Пчелы летят за взятком на цвет. Золотое поле горчицы горьковато пахнет. Тугими валами ходит порыжелая рожь, густая, как лисья шерсть, отливает на буграх металлическим тусклым блеском. Ромашки и васильки вдоль дороги в ядреной росе блестят, серебрятся. Хмурое спросонья небо в вышине подсинено, а в самой маковке голубизна пробивается, незамутненно-чистая, холодноватая, ознобно радостная. Подрумяненные невидимым еще солнцем легкие облака неторопко плывут над землей. Сонный воздух чист и прохладен, но не знобок — теплая ночь была, летняя. А в лощинах еще дремлют пласты сизого легкого тумана.

Не успели оглянуться, как в места ягодные пришагали. Дед травами занялся, а мальчишки ягоду собирать кинулись. Натокались на поляну, где красно от земляники. Захолонуло сердце от радости. Аукаются, перекликаются:

— У меня хоть горстями греби!

— А у меня — ух!

— Я уже туесок набрал! — врет, как всегда, Андрейка и к себе зовет. Он всегда на весь лес орет и со всеми поделиться хочет. Ромка же молчит, втихомолку собирает, а Данилка то откликнется, то тоже промолчит. Кто попроще да поглупее, горло дерут, а кто посмекалистей, примолкли, чтоб к ним не прибежали и не обобрали ягоду. Уж и руки красны от соку и колени промокли, а в лукошках не прибывает, потому как одну ягодку в туесок, а другую в рот. Одну — в туесок, одну — в рот, а то и две иль три.

Наконец утолили ягодный голод и уже не торопясь и деловито стали набирать в туески. Главное, чтоб донышко закрыть. А как закроешь донце ягодой, так дело на лад пойдет.

Собирают мальчишки ягоду, а сами к свисточку деда Савостия прислушиваются. Он сидит себе на пенечке на опушке леса, свистульки ладит да посвистывает, чтоб ребятишки далеко не разбредались и не заблудились. Он как наседка со своим выводком.

В кустах обильная роса. Штаны мокры по колено, руки мокры, ноги захолодели. Тонко пахнет земляникой. И приторно-сладко наносит дурнопьяном отцветающих волчьих ягод.

С восходом солнца на мальчишек накинулись комары. Андрейка выскочил из кустов, яростно чешется:

— У-у, гады, съели совсем!

Рыжая голова его блестит на солнце, как медный начищенный котелок. Увидев туесок Данилки, дивится:

— Столь набрал!

— Ага, — с гордостью отвечает Данилка.

Андрейка хлопает себя по лбу и, не убив комара, опять ринулся в мокрые кусты, к пням, за большой и мягкой земляникой.

На полянах, на солнцепеке, земляника помельче и поподжаристей, а у пней, в густой высокой траве — ядреное, бледнее и мягче.

Ромка, приметив, что дружки у пней обитают, тоже ломится в кусты. Там хоть и мокро, а собирать интересней. Пень обошел — горсть набрал. Сверху ее и не видно в траве, а присядешь — сразу несколько штук в глаза лезут. Вот, и вот, и вон еще две под листочком. В росной траве так и светятся малиновые огоньки. Оглянешься — ба-а-тюшки светы! Да сколь ее тут! На жилу натокались — теперь брать не перебрать.

Веселое солнышко играючи выкатило из-за леса, набрало полную, силу, припекать стало. Даль сиреневая, с фиолетовым отливом, подернулась дымкой — туман опадает. Будет вёдро. Птицы поют, день славят. Что-то не поладили с утра воробьи — гам, переполох в кустах.

А комары совсем осатанели, лезут в нос, в уши, в рот и жгут нестерпимо. Мальчишки только успевают отмахиваться да ойкать. Андрейка, который меньше брал ягоду, а больше бегал от пацана к пацану, чтобы удостовериться, у кого сколько в туеске, забывшись, шарахнул лукошком с ягодой себе по плечу, все рассыпал, а комара не убил. Чуть не ревет с досады, выискивает просыпанную землянику в густой траве.

Ромка яростно отмахивается от комаров, а сам хохочет над Андрейкой. Тот в драку кинулся. Сцепились, волтузят друг дружку. Данилка еле разнял. Андрейка ревет и все пытается кинуться на Ромку — шибко обидно ему, что весь труд пропал, всю ягоду растерял: в драке и пововсе лукошко опрокинули. Сжалились дружки над ним, отсыпали из своих туесков, утешился Андрейка, сопит. Ромка опять в кустах исчез, спешит первым набрать туесок. Он во всем хочет быть первым, этот бес Ромка. Белая голова только мелькает в кустах.

А Данилка бросил собирать ягоду, присел на корточки и наблюдает жизнь в траве. Чего тут только нет! Едва пошевелится, как серо-зеленым дождем сыплются кузнечики, звонкий стрекот стоит кругом. Прямо перед собой видит Данилка большого зеленого кузнечика, потянулся к нему рукой, хочет схватить. Кузнечик стрекотал самозабвенно, но вдруг смолк и, оттолкнувшись длинными ногами, делает прыжок перед носом Данилки. Исчезает в траве, будто и не было его вовсе. Данилка прислушивается, и кажется ему, что в траве таинственно шепчутся кузнечики, затаились и ждут, когда он уйдет.

А вот пчела ползет по цветку, деловито гудит, срывается и тяжело перелетает на другой цветок. А вон бабочка пролетела, а вот жук копошится. Данилка вдруг обнаруживает под ногами муравьиную тропу. По ней деловито встречь друг дружке снуют муравьи. И кто что тащит: кто былинку вдесятеро больше себя, кто хвоинку, кто дохлую муху. Данилка помогает им прутиком.

Забыл про ягоду Данилка, смотрит в траву, наблюдает за жизнью муравьев, жуков, кузнечиков и мотыльков. Как они тут не заблудятся? Ведь эта высокая трава для них лес дремучий, непроходимый.

— Муравьи народ умный, — раздается вдруг над головой.

Возле Данилки стоит дед Савостий, в руках его пучки трав и цветы.

— Поди, и мы сверху-то муравьями кажемся, — говорит дед. — Тоже суетимся, друг дружке горло грызем, он, бог-то, смотрит на нас, дивуется.

— Бога нету, — заявляет Данилка. — Папка говорит, никакого бога нету.

— Для тебя с отцом, знамо дело, нету, а для меня есть.

Данилка насупился, молчит. Он точно знает, что никакого бога нет, раз папка сказал — нету, значит — нету.

— Кто вот ету красоту придумал? — Дед широким жестом обводит вокруг. Данилка не знает, кто все это придумал. — А-а, вот то-то! Тут каку голову надо иметь на плечах! Шибко умную, чтоб все это придумать.

— Данилка! — доносится крик Ромки. — Иди сюда!

Дед Савостий и Данилка идут на зов. Дед говорит:

— Жисть смотреть шибко антересно, завлекательней жисти на земле ничего нету.

На опушке кружком сидят мальчишки, хвастают — кто больше набрал. Данилке нечем погордиться. Мальчишки потихоньку потягивают ягоду из своих туесков.

— Я горстями могу ись! — кричит Андрейка. — Ведро зараз могу съись.

— Лопнешь, — сомневается губатый Ромка.

— Спорим! — орет Андрейка и чуть в драку не лезет. — Давай — и твой, и свой туесок съем.

Он всегда так: орет, рукава засучать начинает.

Спорить никто с ним не хочет. Андрейка и кадушку слопает, не моргнет, и животом маяться не будет. Живот у него железные гвозди переварит.

Смекнув, что надуть никого не удастся, Андрейка принимается за свой туесок.

— А я все съись могу, и мамка мне не указ, — хвастает он и с отчаянной бедовостью запускает руку в ягоду, горстью ссыпает ее в рот, с преувеличенным наслаждением жует. Пацаны наваливаются на ягоду. У Данилки собирается слюна во рту, и он тоже запускает руку в туесок, утешая себя мыслью, что в туеске не убудет, и он еще доберет до верху. Какое еще время! Во-он солнышко-то где, над маковкой. До вечера целый день еще.

Едят горстями мальчишки, будто воду пьют, и всяк свою ягоду нахваливает. Забивают рот пахучей сладостью, давят ягоду языком, сок так и брызжет в нёбо, похрустывают недозревшей, ощущая зеленый привкус. Земляника рдяная, плотная, весомая, с россыпью мелких желтых семян, облепивших поверхность ягоды, и ворсинки короткие и тоненькие на них торчат.

В лукошках быстро убывает. Вот и донышко показалось. Мальчишки — эх, была не была! — доедают остатки.

Наелись, пить захотели.

Жар полдневный раскалился. Зной томит.

В укромном месте позванивает ключик. Трава вокруг влажная, ярко-зеленая, солнцем не обожженная.

Дед Савостий пьет из ладоней, зачерпывая светлую струю. Мальчишки кто ртом хватает, кто через дудку тянет.

— Скусней водицы этой нету на свете, — улыбается дед. — Скусней всяких напитков-наедков сладких.

Пьет он долго, с наслаждением, крякает, утирает усы и бороду и опять пьет. Глаза его радостно светятся. Он озирает добрым взглядом мальчишек, окоем, струящийся знойным маревом, поспевающие поля, и лицо его светло и благостно.

Мальчишки пьют до ломоты в зубах. А потом разваливаются в тенечке под калиной.

Высоко-высоко в небе, возле самого солнышка, заливается жаворонок. Струится марево над степью, далеко на окоеме висят прозрачные голубые горы. Данилка там не бывал ни разу.

Отец все обещает взять с собой: как только разделается с колхозами, так поедут в горы. Данилка с нетерпением ждет того дня, но отец занят работой и никак не может выкроить время на поездку.

По дороге вяло тянется подвода. На телеге, по-бабьи вытянув ноги вперед и закутав от жары голову платком, сидит девчонка. Опрокинувшись навзничь, спит старик. За телегой, будто привязанная, у заднего колеса бредет собака. Мальчишки провожают глазами телегу и завидуют: едут куда-то люди! Далеко куда-то, может быть, за моря-океаны, в счастливые страны! Что там, за синь-морями? Свет велик и удивителен! Вот бы посмотреть все!

— Эй, дед, чеку потерял! — кричит вдруг Ромка.

Старик вскидывается, ошалело глядит на колесо. Мальчишки хохочут. Дед грозит кнутом:

— Арестанты, язви вас!

Хлестнул лошадь, укатил.

Неожиданно раздается заполошный птичий гвалт. На опушке леса появляется слепо летящая сова, а за ней стая воробьев, синиц и еще каких-то разъяренных пичужек.

Сова незряче налетает на сучья, шарахается в сторону, бьется о стволы, наконец судорожно цепляется за ветку. Хлопая огромными желтыми лешачьими глазами, вертит головой.

— Бей ее! — орет Ромка и швыряет в сову палкой.

— Бей! — азартно подхватывают мальчишки.

— Стойте, мазурики! — прикрикивает дед Савостий. — За что бить-то! Что она вам изделала?

Мальчишки не знают, что им сделала сова.

— Вот то-то! — укоризненно говорит дед. — Содом подняли, а чего и зачем — не знаете.

Дед Савостий кивает на колготящихся птиц.

— Они сами разберутся. Это ихняя свара.

Воробьи да синицы тем временем загнали сову обратно в лес, и шум стих.

— Она птенцов из гнезд таскает! — упрямится Ромка.

— Она больше мышей-полевок жрет, — поясняет дед. — Значица, человеку помогает, потому как мыши весь урожай свести могут, ежели расплодятся. А ежели она каких пташек ловит, то, значица, землю от заразы очищает. Выходит, опеть человеку помогает. Господь бог, он каждой твари свое предназначение дал. А как же! Все продумал, все рассчитал. А человек, он сдуру-то полезную тварь сгубить могет.

Сидит дед на пенечке, рассказывает мальчишкам, как на земле все разумно, все одной цепочкой связано, потому думать надо, прежде чем замахиваться хоть на сову, хоть на муравья, хоть на волка иль на червяка распоследнего. Внимают мальчишки дедовой науке, откладываются рядком в голове его слова, и уже другим глазом смотрят на землю, на живность разную ее.

— Куда-а, куда-а! — вдруг слышат мальчишки и видят, как Степанида бежит за коровами, а стадо чешет врассыпную, с ревом, задрав хвосты.

Завзыкивали коровы. В полдень, в изнурительную жару, стервенеют большие серые оводы, донимают и скот, и людей. Бегут коровы от злых укусов, забиваются в чащу, в прохладу, вламываются в кустарник — и тогда не выгнать их оттуда.

Мык, рев, крик стоит в воздухе.

— Куда-а, куда-а! — истошно кричит Степанида и, бухая сапожищами, стреляет бичом.

— Перерезай, перерезай! — дает команду дед и трусцой бросается наперерез стаду.

Мальчишки рады стараться. Выломив наспех хворостины, с гиканьем устремляются на помощь пастуху.

Всем миром еле сбивают разбежавшееся стадо в гурт, и Степанида гонит его к речке на водопой. Коровы забредают по брюхо в воду, стоят, вздрагивают шкурой, бьют хвостами, едва заслышат: «Вз-з-з! Вз-з-з!» И уже готовы ринуться из речки и нестись сломя голову по жаркой степи.

Мальчишки крутят головами, ищут: где же оводы? И вдруг обнаруживают, что это Андрейка гудит, здорово подделывается под овода.

— Ах ты, варнак! — кричит Степанида. — Вот я тебя бичом, каторжанец!

Степанида разошлась не на шутку. И впрямь собирается вытянуть Андрейку бичом. Андрейка струхнул, прячется за спины дружков.

— Веди банду отсель! — приказывает Степанида деду Савостию. — Обормоты!

Подались ребята купаться. На озеро, где вода синяя да холодная, где растут белые лилии и желтые кувшинки.

Идут мимо покосов.

Жарко струится над землей горячий воздух. Небо белесое, выгорело на жгучем солнце. Зной давит степь. Нечем дышать.

Косари обливаются потом. Лица обгорели, спины коричневые, блестят, будто гусиным салом смазаны. Стрекочет сенокосилка, звенят литовки, докашивают люди прогон. Сено сохнет на глазах и пахнет горячим медом.

Тяжка работа в зной. Тяжел сенокос.

А на озере тишина и прохлада. Мальчишки с разгону вломились в воду, подняли брызги, вопят от радости, гоняются друг за дружкой. Несказанное блаженство — в зной ухнуть в прохладную воду, почувствовать, как остывает тело, нырнуть в глубину и плыть, раскрыв глаза, в голубоватой размытой мглистости!

Плывет, плывет Данилка, будто в сказке какой. Диво дивное предстает пред глазами — таинственный и жутковатый подводный мир. Гибко колышутся длинные коричневые стебли лилий и кувшинок, густым частоколом стоит зеленый камыш, мягко стелется по дну какой-то бархатистый подвижный мох. И чудится Данилке, что вот сейчас появятся из подводной чащи русалки, и пугливо холодеет сердце. Распустят косы русалки и хоровод затеят, как в песне, где говорится про стрекоз, про добра молодца, которого взяли русалки к себе в подводные чертоги и не отдают невесте.

Плывет Данилка под водой, пока не сопрет в груди. Выскочит в жаркий звонкий мир, отдышится, наберет воздуху и опять уйдет в сказочное царство, в таинственную голубую глухоту. Вот бы рыбой стать, щукой, к примеру, или налимом! Гуляй себе по озерам да рекам!

Мотают длинными пегими бородами водоросли, будто лешаки подводные. Блескучие пузырьки летят стайкой вверх, пугают. Кажется — дышит кто-то в немой чаще, затаился, высматривает, когда Данилка спиной повернется, чтобы схватить его за ноги, уволочь с собою. Обмирает сердце от такой мысли, и Данилка стремглав бросается наверх, на волю, к ребятам. А самому все кажется, что вот-вот кто-то схватит его за ноги. Данилка выныривает в знакомый шумный мир мальчишек. Они колотят руками по воде, в «салки» играют.

Только успел отдышаться Данилка, как заблажил во все свое луженое горло Андрейка. Перепугал всех до смерти.

Повыскакивали мальчишки на берег.

— Чой-то ты? — испуганным шепотом спрашивает дед Савостий.

— Лешак за ноги схватил, — Андрейка таращит глаза, едва переводит дух.

Мальчишки с опаской смотрят на тихую воду. Данилка тоже. Знать, и впрямь кто-то водится тут!

— Поди, лилии ноги-то опутали? — предполагает дед Савостий.

— Вниз тянул. — Андрейка все еще не может отдышаться. — Склизкий.

— Значица, лилии, — совсем уверовался дед. — А ты блажишь.

Мальчишки хохочут, у них отлегло от сердца. Ромка кричит: — Сам ты лешак!

И ухает с разгону в воду. Плывет за лилиями. Бес Ромка не хочет показать, что он тоже трухнул, когда завопил Андрейка. И теперь плывет, храбрость выказывает, он везде первым хочет быть. Мальчишки смотрят, ждут — случится что с Ромкой иль нет. Нет, ничего с бесом Ромкой не случилось. Нарвал лилий целую охапку, вытащил на берег, победно оглядел всех. Нежным сырым запахом потянуло от лилий. Обрывает Ромка белые, будто восковые лепестки, выковыривает из середки цветка мучную мякоть, блаженно прижмурив глаза, лопает.

— Скусно!

Данилка тоже пробует. Мучная мякоть под желтой сердцевиной пахнет сыростью и медовым ароматом.

— Мамка сёдни шанешки пекла, — произносит Андрейка. — Надобно было полную запазушку набрать.

Ребятишки давно уже смолотили запасы, которые им насильно сунули дома, и теперь жалкуют, что не взяли побольше.

Дед макает горбушку в родник, шамкает беззубыми деснами, улыбается, потчует ребятишек чем богат. Но разве на всех хватит! И его запасы быстро истаяли.

— Я как вырасту, так одни пряники ись буду, — заявляет мечтательно Андрейка.

— Это кем же ты станешь, чтоб каждый день пряники ись? — спрашивает дед Савостий.

— Сельпом заведовать стану. Конфетки и пряники всегда под рукой.

— Ишь ты! — дивится дед. — Кумекаешь, где теплее. А ты, Ромка, тоже в продавцы подашься?

— Я летчиком буду. На ероплане летать стану.

— Гм, — хмыкает дед. — А ты, Данилка, тоже, поди, в летчики стремишься иль в учителя?

— Не-е, я трактористом хочу.

— Во! — одобрительно кивает дед. — Ето дело знатное. А то все в летчики да приказчики подадутся, кто же землю пахать станет, хлеб ростить! Без хлебушка и летчик на ероплане не взлетит, и приказчику пряников не будет.

Данилка помирает по трактору. Когда по селу катит трактор, Данилка бежит за ним до самой околицы, вдыхая запах отработанного горючего, любуется на чумазого тракториста с большими защитными очками на фуражке. А когда удается прокатиться на тряском крыле большого, с шипами, заднего колеса — то Данилка бывает на седьмом небе. Он хочет носить такие же большие очки на фуражке, и чтоб от него так же пахло мазутом, и чтоб лицо было в пыли и в масляном налете, и чтоб зубы сверкали, как у тракториста. Все пацаны будут бегать за ним, когда он по селу на полном газу протарахтит.

Уж он бы всех мальчишек катал, не жалко.

— Кудай-то они! — слышит Данилка тревожный голос деда Савостия.

По дороге вдали пылит отряд конников. Идут крупной рысью.

— Никак опеть чего стряслось! — Дед приложил руку козырьком к глазам и пытается разглядеть людей. — Ну-ка, мазурики, у вас глаза вострые. Наши ето ай нет?

Ромка говорит:

— Наши! Вон начальник милиции! А впереди Данилкин отец.

Данилка уже и сам видит, что впереди отряда скачет его отец.

— Кудай-то они? — снова спрашивает дед, и на лице его тревога.

Тревожно в этом солнечном мире. По ночам стреляют. По ночам же раздается приглушенный плач и скрипят колеса — увозят на подводах куда-то раскулаченных. По ночам горят амбары с хлебом. Отец Данилки, как заезженный конь, опал боками. Как ночь, так на выселку кулаков идет. Мать не смыкает глаз до утра, все ждет отца, боится, как бы беды не стряслось. Вздрагивает от каждого стука на улице, от каждого шороха. Ходит от окна к окну, вглядывается в ночную темь.

— Никак опеть кулаки бунтуют? — с беспокойством смотрит дед на удаляющихся конников.

Мальчишки знают: недавно было кулацкое восстание в соседнем селе. В ту ночь все большевики, комсомольцы и милиционеры спешно ускакали туда. Два дня не был дома Данилкин отец, а когда вернулся, обросший рыжеватой щетиной, с провалившимися глазами и с перебинтованной головой, сказал: «Теперь ухо востро держи! Того гляди, опять полыхнет».

Ускакал отряд конников, мальчишки спорят — куда ускакал. Кто говорит — в Катунское село, кто — в Солонешное. Дед молчит, хмурится.

А над степью по-прежнему беззаботно заливаются жаворонки да кружит коршун, высматривая добычу.

Мальчишки собирают ягоду, аукаются, спешат наполнить туески, чтобы домой явиться с гостинцем. Данилке еще и нечаянная грибная радость подвалила. На брел он на маслят. Круговинкой оцепили они солнечную полянку, блестят в траве масляными коричневыми шляпками. И не червивые. Данилка быстренько их в туесок. И тут же вдоль тропинки на россыпь лисичек напал. Крепенькие, желтые, прятались они в листочках да былинках. Данилка и их к маслятам отправил. И уж совсем повезло — наткнулся на подберезовик. Стоял он, лихо сдвинув набок широкую шляпку.

— Везучий ты, — сказал дед Савостий, когда Данилка похвастался добычей. — В етом месте грибов-то мало бывает. За ними дальше идтить надо, за Козье болото. Там их попозднее невпроворот будет.

Подумал, поправился:

— Поди, и не будет нонешний год. Засушливый год-то. За все лето и трех дождей не перепало. Сена вон тоже плохие. Кабы на зиму без корму не остаться.

И опять купались мальчишки, опять собирали ягоду, и к вечеру, протопав несколько верст, усталые, пришли на увал перед селом своим.

Был тот предвечерний час, когда затихает земля. Уже притушилось солнце, уже потянуло первой прохладой от речки, уже смолкают одна за одной птицы и летят к гнездам; перестал кружить над степью коршун, улетел куда-то ночевать, устали лошади на работе, приморились люди на полях.

Затихают умиротворенные поля, не колыхнет листок, не шевельнется травинка, ни ветерка, ни вздоха — тишь предвечерняя. Лиловые теплые холмы полнятся задумчивостью и покоем. Окоемные дали заволакивает дымкой степного заката, размываются, исчезают с глаз дальние горы.

Мальчишки притомились за день-деньской, сидят теперь на увале, смотрят на свое село. Большое, привольно раскинулось оно по берегам неширокой речушки, расползлось засаженными разной овощью огородами. С одного краю окольцевал село невысокий увал, на котором сидят сейчас мальчишки, с другой стороны — светлый молодой березник, с третьей — озеро подступило, а с последней — степь необъятная.

Туда, в степь, почуяв свободу, и потянулись избы, толкутся вдоль речки, извилисто уходящей в дальние просторы.

Отсюда, с увала, хорошо видать окрест, и село как на ладони, в любой двор заглядывай, в любой огород смотри, где большие желтые звезды тыквы да сиреневой блеклой россыпью цветет картошка.

— Васятка! — доносится женский голос — Сынок, иди ужинать.

Сын — ни гугу.

— Кому говорю! — теряет терпение мать.

Мальчишка ни мур-мур.

— Васька, вот я тебе! Приди токо, я тебя прутом поглажу, окаянный!

Васька, наверное, вон с теми пацанами в лапту играет. Может, и слышит мать, да идти не хочет от развеселой компании.

А подзатыльник он всегда успеет получить, так что не к спеху.

А вон мальчишки уже погнали в ночное лошадей. Несутся с гиканьем, с криком. Ухари-наездники.

Красота!

Всю ночь у костра сидеть будут, страшные сказки рассказывать.

Данилка завидует им, думает о том, что поскорей бы подрасти, чтобы тоже гонять в ночное лошадей.

С увала стадо спускается, растекается по дворам, усыхает, как речка в жару. Степанида шествует спокойно — теперь коровы никуда не побегут, разгоняй нарочно — не разгонишь. Мычат буренки, оповещают хозяек, что пришли с молоком, чтобы сольцы им дали полакомиться да пойла густого за заслуги. Позванивают боталами на шее. Перекликаются хозяйки у ворот, зазывают ласково своих кормилиц, звякают подойниками, спешат доить.

Блеют овцы, где-то осатанело лает собака, ругается мужик на лошадь.

Дед Савостий курит, глядит на родное село. Он сейчас тоже тих, умиротворен и благостен.

— Вот и день прошел, — с грустинкой вздыхает он своим мыслям. — Слава богу, хороший. Завтра за Козье болото пойдем, грибов поглядим. Пойдете ай нет?

Оглядывает притаившихся мальчишек.

— Пойдем! — хором отвечают пацаны.

Завтра ни свет ни заря опять зальются они в степь, на волю вольную.

Во дворе Данилку встречает густой сиропный запах земляники. Мать варит варенье. На кирпичной времянке стоит начищенный медный тазик, полный отборной земляники. Оказывается, мать сама ходила с соседками по ягоду и принесла ведро.

— Ешь, потом помогать будешь, — говорит мать.

Данилка садится за стол, врытый во дворе на лето. Мать насыпает белую глубокую тарелку земляники и заливает ее холодным, из погреба, молоком. Ягода сначала притонула, а потом всплыла и краснеет в молоке, пуская по нему подсиненные разводы и соря мелкими желтыми семенами.

Ах, и вкусна же эта еда со свежей горбушкой хлеба! Целый день ел ягоду Данилка, но сейчас опять уплетает из тарелки, а сам взахлеб рассказывает, где был и что видел. Мать слушает вполуха, хлопочет — и варенье варит, и муку просеивает через сито, чтобы поставить опару на завтра, на пироги с луком и яйцами. Утречком Данилка наестся их, парочку за пазуху спрячет и запузырит с дружками в степь, в раздолье.

Нахлебался Данилка молока с ягодой, в животе потяжелело.

— Теперь перебирай, — говорит мать и сыплет на стол ягоду из ведра. — Позеленее ешь, а хорошие в миску бросай, на варенье.

Перебирает Данилка, а самого в сон клонит, и, как нарочно, спелые ягоды в рот попадают, а зеленые в миску.

— Не наелся, что ль, за день-то! — сердится мать.

— Да они все такие, — пытается отбояриться Данилка, будто он не виноват, что в миске не красно, а буро.

— А то я не знаю, какие собирала! — повышает голос мать. — Давай снова перебирай!

— Мам, пенок дашь?

— Работай, работай, пенки потом. Ишь, пенок ему!

Данилке кружит голову густо-сладкий запах варенья, а может, сон туманит. Перебирает Данилка ягоду и видит, как в тазике на времянке вспухают розовые воздушные пенки. Все больше и больше их, растут как на дрожжах. Данилка радуется, он страсть как любит пенки. Объеденье!

Слипаются веки, будто медом намазаны. Данилка еще видит, как плавает в остатках молока в тарелке лесной паучок, карабкается по гладкой поверхности и опять срывается. Данилка успевает подумать о том, что надо вытащить паучка, но тут же летит в яму, и сладкая истома охватывает его.

Сморило. Заснул прямо за столом.

Во сне видит он земляничную поляну. Пахнет ягодой и медом.

Пенки уже поспели, мать наснимала их целую тарелку, но Данилка спит. И снится ему степное раздолье, рдяная земляника и теплая трава.

ШОРОХИ

Это было время, когда Данилка просыпался от шепота, от каких-то неясных стуков за стеной и осторожных шагов.

— Спи, спи, — поправляя одеяло, тихо говорила мать.

Но Данилка не засыпал, тревожно вслушиваясь в шорохи глухой ночи. Дом был большой, пятистенный. В нем, после того как хозяина-кулака сослали в Нарым, сделали две квартиры. Здесь поселились директор школы и Данилка с отцом, матерью и пятнадцатилетним Колей, младшим братом матери. Горницы квартир сообщались, дверь не заколотили, и Данилкина мать и тетя Лена, жена директора, все время ходили друг к другу. Ну, а о ребятишках и говорить нечего: Данилка и две директорские девчонки считали обе квартиры одной. Отцы редко бывали дома: они ездили по деревням, проводили собрания и агитировали крестьян вступать в колхозы.

В ту ночь Данилка проснулся в тревожном предчувствии чего-то недоброго. Мать отвела его к тете Лене, подсадила на печку к девчонкам. Настя, ровесница и одноклассница Данилки, не спала. Четырехлетняя Томка посапывала, разметав руки. Тетя Лена накрыла ребят одеялом и велела спать. Но Данилка с Настей затаив дыхание прислушивались к шорохам за стеной. Данилкина мать, тетя Лена и Коля на цыпочках ходили по дому, чтобы не скрипели половицы, и осторожно выглядывали из-за занавесок на улицу. В окна бил синевато-серебристой полосой лунный свет, высвечивая комнату холодной бледностью. На крашеном полу лежал яркий отблеск, и на нем четко и зловеще вырисовывались черные кресты оконных рам.

Данилка со страхом глядел на эти кресты: они напоминали ему темный, оббитый непогодой, покосившийся крест при дороге на Бийск, на том месте, где когда-то лихие люди убили купца.

— Господи! — услышал он горячий, полный отчаяния шепот тети Лены. — И чо мы ставни-то не закрыли сегодня! Как на грех…

Она стояла у косяка окна, выходящего на улицу. Рядом с ней стоял Коля и держал в руках маленький охотничий топорик, с которым Данилкин отец ходил на охоту.

На чердаке явственно послышались тяжелые шаги.

— Трубу начнут разбирать, — прошептала тетя Лена, и Данилка представил, как разберут трубу, влезут в дом бандиты и всех поубивают.

Его затрясло. Рядом хныкала Настя. Данилкина мать подошла к ним, тихо сказала:

— Не бойтесь, это дом оседает, вот и кажется, что кто-то ходит.

— А ты почему не спишь? — спросил Данилка.

— Не спится что-то, — вполголоса ответила мать и поправила на ребятах одеяло. — Спите, спите, а то уж утро скоро.

Шаги на чердаке прекратились. Зато во дворе раздался приглушенный визг Зорьки. Ее почему-то не слышно было все время, и это удивляло всех. Собака вела себя спокойно, значит, все в порядке, иначе она лаяла бы. И вдруг этот приглушенный визг. Потом мыкнула корова.

— Ой! — Тетя Лена сжала у горла руки. — Неужели?..

И опять тихо.

Но вот кто-то потрогал наружную дверь, потянул, легонько потряс. Тетя Лена и Данилкина мать кинулись к двери, быстро приставили ухват поперек косяков и притянули его полотенцем к ручке. Это в помощь большому железному крюку, на который была заперта дверь.

Потом опять послышались шаги на потолке. Тетя Лена посмотрела на улицу и тоскливым шепотом сказала:

— Ни души, как на грех! Хоть бы кто-нибудь прошел-проехал.

— Самая глухая пора, — тихо подала голос Данилкина мать. — Как раз для них…

Данилка представил «их» бородатыми, со страшными цыганскими глазищами и с топорами в руках, по которым течет кровь. Однажды он видел, как чужой дядька зарубил петуха у соседей, и тот петух скакал без головы, а с топора капала кровь, и сам дядька смеялся белозубой красной пастью в черной курчавой бороде. Он был курчав — кольцо в кольцо, — с блестящей серьгой в твердом, по-волчьи остром ухе. Увидев Данилку, он завращал синеватыми белками страшных глазищ и ухнул: «Ух ты, я тебя!» Данилка тогда обмер со страху и еле ноги унес. С тех пор «они» кажутся ему именно такими, как тот жуткий дядька.

От тяжелого удара в дверь все вздрогнули.

— Коля, беги! — сдавленным шепотом простонала Данилкина мать. — Откроем окно, выскакивай и беги в милицию.

Женщины бесшумно и быстро распахнули окно на улицу, и Коля выпрыгнул. В ожидании чего-то страшного, что должно было произойти с Колей, у Данилки остановилось сердце. Женщины молниеносно захлопнули окно и прижались по сторонам у косяков. Послышался топот возле дома, грянул выстрел.

— Ой! — Данилкина мать схватилась рукой за сердце и бессильно опустилась на табуретку. — Неужели Николая?..

Представив себе, как, обливаясь кровью, падает Коля, Данилка забился в истерике. Он еще помнил, как мать навалилась на него и, жарко дыша и целуя, успокаивала, говорила какие-то слова и все гладила и гладила по голове…

Очнулся он утром.

Сияло солнце, золотой сноп лучей бил в окно. Над Данилкой стоял целехонький Коля и рядом мать. Увидев их, он вспомнил ночь и заплакал.

— Чего уж теперь-то… — сказала мать. — Все живы-здоровы, и папка сегодня приедет.

Когда Данилка вышел во двор, то увидел толпу и двух милиционеров. Тетя Лена плакала, утирая слезы фартуком, и все спрашивала:

— Чо теперь делать-то? Чо делать-то?

Рядом, уцепившись ручонками в ее юбку, хныкала Томка. Настя молчала, хмурила брови. Она взглянула на Данилку черными глазами и печально сказала:

— У нас Пеструшку зарезали.

У раскрытых дверей пригона, вытянув шею и далеко откинув голову, лежала корова. Поперек черной шеи ее будто был брошен красный лоскут. Данилка не сразу понял, что у коровы располосована шея и из нее натекла лужа крови.

— Ах, изверги, изверги! — вздыхал дед Савостий. — Надо фелшара, чтобы досмотрел — отравлено мясо аль нет. Ежели не отравлено — продать можно, а шкуру на заготовку сдать.

— Да ребят же кормить надо, молоко-то свое было, а теперь чо? — говорила тетя Лена и заливалась слезами под сочувственные вздохи соседок.

— Оно, конечно, так, — соглашался дед Савостий и опять за свое: — Хорошо бы, не отравлено, продать можно, а то совсем пропащее дело — зарывать.

Женщины вздыхали, горестно смотрели то на корову, то на хозяйку, а солнце весело всходило, и ему не было никакого дела до того, что творится на земле.

Данилка увидел, как Коля с лопатой прошел за пригон, все молча проводили его взглядом. Все уже знали, что ночью Коля бегал в милицию и что за углом дома нос к носу столкнулся с бандитом и тот от неожиданности выстрелил в землю из обреза, а когда прибыли милиционеры, бандитов и след простыл.

— Собаку и то не пожалели, — прошамкал дед Савостий. — Как бешеные волки вызверились.

«Собаку? Какую собаку?» — подумал Данилка и вдруг похолодел от недоброго предчувствия.

Он кинулся за Колей. За амбаром, вытянувшись и неловко подогнув ноги, лежала Зорька.

— Они ее повесили, — сказал Коля и начал ожесточенно копать яму.

Данилка смотрел на мертвую собаку, и слезы сжимали ему горло.

— Вот тащили. — Коля показал след на земле.

Данилка представил, как, чуя смерть, упиралась Зорька и как тащили ее и ругались «они». Повесили собаку на конце бревна верхнего венца пригона. На бревне все еще болталась обрезанная веревка. Это Коля отсек ее. Данилка не выдержал и заплакал. Коля прижал его к себе.

— Тут плачем не поможешь, тут по-другому надо.

Голос его зазвенел, и рука крепко, до боли, сжала Данилкино плечо.

— А почему она их не кусала? — спросил сквозь слезы Данилка.

— В толк не возьму, — раздумчиво сказал Коля. — Наверное, петлю издаля накинули.

Он вдруг оттолкнул от себя Данилку и догадливо прищурил глаза.

— А ведь это, поди, Митька сделал, Первухин. Он ловкач петли издали кидать. Ей-богу, он! — И чем дальше говорил Коля, тем больше в голосе его звучала уверенность. — Ну погоди, мы тебя выведем на чистую воду! — погрозил он в тот конец села, где жил Митька, кулацкий сын.

Зорьку закопали, и Коля ушел. Данилка остался один. Он сидел и смотрел на свежий холмик, под которым лежала теперь Зорька, и вдруг вспомнил, как года четыре назад, когда он был совсем еще маленьким (теперь, перейдя во второй класс, Данилка считал себя взрослым), вышел он утром на крыльцо и не поверил своим глазам. Перед ним сидела Зорька, которую он не видел несколько дней, а возле нее копошились щенята! Зорька в знак приветствия постучала по земле хвостом, умильно поглядывая на кусок пшеничного хлеба с маслом в Данилкиной руке. Сидела она царственно, а малыши ползали возле ее ног и не обращали никакого внимания на Данилку. У Данилки глаза разбежались: он не знал, на которого из них смотреть. Два щенка были как Зорька — пестрые, белое с черным; один — весь черный, а лапки белые, будто в вязаных носках; а еще один — весь белый с черными ушами. Зорька улыбалась и постукивала хвостом. Щенок, у которого были черные уши, вдруг чихнул, тонко и смешно, чихнул так, что не удержался на лапках и шлепнулся на животик. Данилка засмеялся. А Зорька мела хвостом по земле, поднимая легкую пыль. Данилка отдал кусок хлеба с маслом собаке. Зорька, вытянув шею, не вставая с места, осторожно взяла кусок, постучала хвостом в знак благодарности и начала есть, слизав сначала масло. Щенки тыкались носом в кусок, пробовали его сосать. Зорька снисходительно и терпеливо ждала, когда ее несмышленыши отстанут от хлеба. Когда щенята отступили, Зорька легла на живот и, зажав кусок передними лапами, съела его до крошки. А щенята вдруг заторкали ее в бок, повалили и, поскуливая, стали жадно сосать. Данилка сел на корточки и следил за ними. А Зорька лежала на боку и смотрела то на Данилку, то на щенят, и в глазах ее были ласка и довольство. На крыльце появилась бабушка, Данилка закричал в восторге:

— Бабушка, бабушка, у Зорьки щенки!

Бабушка всплеснула руками, засуетилась:

— Ах, раскрасавица, ах ты моя матушка, вывела на свет своих деток-то! Сейчас, сейчас, касаточка, я тебя покормлю!..

Бабушка вынесла кусок мяса с костью и дала Зорьке.

— Ешь, моя голубка, ешь, набирайся сил, а то они тебя всю высосут, эти разбойники. Ах, какие красавцы!

Зорька ела, поглядывая на бабушку, на Данилку и на свое непоседливое потомство.

Зорька была красивой собакой, серая, с белыми и черными пятнами, с вислыми черными ушами, со светлыми бровями и черным, всегда влажным носом. Длинная волнистая и шелковистая шерсть покрывала ее, и Данилка любил выбирать из нее застрявшие репьи. Она была на редкость чистоплотна. Мать Данилки, которая не терпела никаких собак, Зорьку пускала даже в чистую горницу.

Какое прекрасное было тогда утро! Какой подарок преподнесла всем Зорька! А теперь она лежит под свежим холмиком желтой глины. Горько-горько на сердце у Данилки, и он никак не может понять: зачем убили Зорьку?

ЗИМНЕЙ ЯСНОЙ НОЧЬЮ

Звонкая лунная ночь распахнула морозную, синим огнем сверкающую степь. В темном небе стыла яркая остекленевшая луна. Широкая заснеженная равнина, сияя ее отраженным светом, терялась где-то вдали, в мглистой бледности горизонта.

Гнедко охотно нес кошевку по накатанному зимнику, и мерзлая дорога гудела под копытами.

— Отойди, срежу-у! — озорно кричал отец и свистел по-разбойному. Они возвращались от бабки.

Гнедко стриг ушами, прислушиваясь к голосу хозяина. Данилка, закутанный в собачий тулуп с подоткнутыми полами, весело вертел головой, смотрел, как стелется под копыта гулкая дорога, как взблескивают голубым огнем снежинки на сугробах, как работает лоснящаяся ляжка Гнедка с черным расплывчатым тавром, как рядом, не отставая, бесшумно скользит короткая тень кошевки, и чувствовал себя хорошо и удобно.

Бабка оставляла их, сокрушалась:

— Студено на дворе-то! Переночевали бы, куда спешить? Мальчонка ить!

Данилке скоро десять, а бабка все еще считает его маленьким. Такие разговоры не по душе ему.

— Опять же по деревням неспокойно, — упрашивала бабка, а сама хлопотала над внуком, укутывая его шарфом и подтыкая под ноги в нагретых валенках полы тулупа.

— Живы будем — не помрем! — весело пообещал отец и, завалившись в кошевку, гикнул на коня. Молодой, сильный жеребец, настоявшийся на морозе, с места взял рысью.

Когда выскочили за околицу, ударил в лицо ветер, и у Данилки от восторга перехватило дух. Отец же простуженным голосом запел:

Соловьем залетным юность пролетела…

Здорово, покачиваясь в кошевке, лететь в лунную ночь, вдыхать морозный запах тулупа, настывшего сена, крепкого конского пота, слушать, как скрипит под полозьями зернистый снег, как свободно, радостно фыркает конь, слушать, как с приятной хрипотцой в голосе поет отец, и чувствовать его, тяжелого и сильного, рядом. Данилка рад, что едет с отцом: ему так редко это выпадает. Отец вечно занят работой, мотается по району: то кулаков раскулачивает, то посевная у него, то уборочная, то едет в Новосибирск на партийную конференцию. Появляется дома усталый, с запавшими щеками, мать говорит: «Пожалел бы хоть себя, сгоришь на работе». — «Не время жалеть, — отвечает отец. — Ни себя, ни других. Сейчас вопрос решается — уцелеет Советская власть иль не уцелеет. А ты о жалости…»

Отец неделями не бывает дома и, когда видит Данилку, удивляется: «Гляди-ка, подрос! Так и вымахаешь — не замечу. Как учеба?» Узнав, что сын получил очередной билет ударника, который выдавался каждую четверть лучшим ученикам, довольно улыбается в рыжеватые усы и говорит: «Ты грызи науку. Советской власти грамотные люди нужны. Мы вот вам унавозим землю, посеем как умеем. Может, что и не так, ума, может, не хватает, но сеем с чистой совестью. А урожай вам снимать, новому поколению, образованному».

Отец очень жалеет, что не пришлось ему поучиться в школе. В страшной нужде жил он при царе, пас хозяйских коров, батрачил на кулаков, а как гражданская война грянула, так в партизаны ушел, с Колчаком воевал. Был командиром. Там и большевиком стал. А у бабки, от которой только что уехали, встретился однажды он со своим старшим братом Иваном, что у Колчака служил. Бабка не дала им тогда постреляться, но потом, в бою, когда партизаны вышибали колчаковцев из села, встретились они. Рубанулись насмерть. У отца отметина на плече с тех пор. После боя он похоронил своего брата. И до сих пор каждую весну ходит к нему на могилку: то оградку покрасит, то холмик подправит. Обелиск со звездой поставил, на удивленные вопросы отвечает: «Если б жив остался, Советскую власть принял бы». Данилка слышал, как однажды мать сказала отцу: «Чего ты сердце надрываешь? Если б не ты его, он бы тебя». — «Росли ведь вместе, — ответил отец, — вместе нищету мыкали. Не то маюсь, что в бою убил, а то, что не сберег его для новой жизни, не раскрыл глаза, когда у матери встренулись. Заморочили ему голову, вот и стал за белых воевать. А что ему белые! Он же всю жизнь хребтину ломал на хозяев, им же богатства умножал. Теперь-то задним умом мы все умны, а тогда попробуй разберись: куда податься, за кого воевать, да еще такому темному парню, как Иван. По гроб не прощу себе, что не раскрыл я ему глаза, не растолковал…»

Данилка вдруг заметил, как справа вдоль дороги катит белый круглый ком. Сначала он не понял, что это такое, потом разобрал — заяц-беляк. Зайчишка то садился и настороженно поднимал длинные уши и стриг ими, как ножницами, то срывался и, подкидывая куцый зад, катил дальше.

— Заяц! — в восторге заорал Данилка. — Заяц!

— Где? — весело отозвался отец.

— Вон, вон! — Сын тыкал рукой в сторону беляка.

— Ату его! — громко закричал отец и пронзительно, как Соловей-разбойник, свистнул.

Заяц сделал высокий прыжок и полетел под горку через голову, поднимая за собой снежную искрящуюся пыль.

— Держи его, держи! — кричал отец и хохотал. — Ну нагнали страху косому! Теперь верст десять отмахает без передышки.

Восторг охватил Данилку оттого, что он первым увидел косого, и от озорного свиста отца, и от ровного бега Гнедка, и от этой прекрасной морозной ночи.

А мороз давил, и, казалось, все вокруг звенело от стылого лунного света. Ночь достигла своей высшей силы и красоты.

— Гляди, месяц рукавицы надел, — сказал отец.

Данилка посмотрел на небо: вокруг луны был размытый ореол в три кольца, и они, налитые яростью, дымились. За кольцами далеко мерцали звезды.

— Пап, а почему звезды мигают?

— Спать хотят, а чтоб не уснуть — моргают. Ты хочешь спать?

— Не-е…

— Как захочешь, так поморгай, — засмеялся отец.

— А ты хочешь?

— Я?! — удивился отец. — Не-ет! Разве можно спать в такую пору! Гляди, какая красота!

Отец повел кнутовищем вокруг. Гнедко принял этот жест на свой счет и понес еще быстрее. Отец опять запел:

Соловьем залетным юность пролетела…

Он любил эту песню. Данилка слушал отца, смотрел в горящее исступленным светом круглое лицо луны, на ее дымные кольца-рукавицы, и на душе было радостно и легко.

Он любил и этот начищенный до блеска диск луны, и эту глухую степь, убегающую мерными валами во мглу ночи, и храп Гнедка, и скрип полозьев.

Фыркал Гнедко, из ноздрей его валил пар, поблескивала сбруя, и все так же равномерно и сильно работала его ляжка, закуржавевшая морозным инеем, и в глаза неслась волнистая снежная зыбь.

Когда отец остановил коня и вылез из кошевки, чтобы подтянуть ослабшую подпругу, Данилка ясно услышал тишину. Свет, красота и сила ночи ощутились еще явственнее, обступили еще ближе, и мальчишка замер, чувствуя что-то вечное и великое в природе, замер перед необъятным миром, частицей которого он был, и в душе его возникло то чувство понимания величия и бесконечности вселенной, которое возникает у человека в редкие минуты прозрения.

Заскрипели отцовские шаги, он тяжело опустился рядом и спросил, глядя, как, расставив задние ноги, шумно делает свое дело Гнедко:

— Ты не хочешь?

— Не-е… — ответил сын.

Закончив, Гнедко, не дожидаясь понукания, тронул с места. Отец пошевелил вожжами, и конь перешел на рысь.

И снова сугробы побежали навстречу, плотнее стал бить воздух в лицо, и снова Данилка ощутил радость быстрой езды. Данилка смотрел на луну и видел какие-то темные пятна на ней, казавшиеся материками, какие бывают на карте полушарий.

— Пап, а почему на луне не живут?

— А чего там делать! Разве там такую красоту найдешь, как на земле? Погляди — это ль не красота!

Данилка опять посмотрел вокруг и опять согласился с отцом, что такой красоты нигде не сыщешь.

Въехали в лес, который давно поджидал их, затаенно и молча темнея зубчатой грядой и этим зарождая в сердце мальчика какую-то непонятную тревогу.

Густой осинник тускло светил стволами. Данилка с радостной жутью косил глазом в таинственные, темные дебри, ожидая за каждым деревом горящие волчьи глаза. Потом пошел ельник, уснувший под пластами снега, и в нем было еще сумрачнее — луна плохо пробивалась сквозь высокие деревья, и Данилку еще больше охватила робость, и он плотнее прижался к отцу. Гнедко бежал, чутко прядая ушами и тревожно косясь на темноту лесной чащобы; только отец сидел как ни в чем не бывало и спокойно курил цигарку, пуская приятный махорочный дым.

Когда вынырнули из леса, Данилка облегченно вздохнул. Гнедко тоже побежал веселее. Внизу, в лощине, затемнели бугры приземистых домов, занесенных по самые крыши снегом. Это было село, о котором отец всегда говорил с ненавистью: «Осиное гнездо». Кулацкое, богатое село. Оно лежало на полпути от бабушки к дому.

Кошевка заскользила вниз под извоз, раскатилась на ухабе и ударила со всего маху правым полозом в выбоину. Данилка чуть не вылетел из кошевки. Отец чертыхнулся, сани вкатили в глухой переулок. И тут правая оглобля отлетела, кошевку развернуло поперек дороги.

— Тпру-у-у! — Отец натянул вожжи и соскочил с кошевки.

Гнедко остановился, тяжело поводя боками. Отец осмотрел оглоблю, с досадой сказал:

— Завертка лопнула. Вот черт! И хозяева поуснули все.

В деревне стояла тишина, даже собаки не брехали, попрятались от мороза. Светило два-три окошка.

— Посиди, — сказал отец, — я схожу.

Отец пошел к ближайшей избе, долго стучал, наконец ему открыли.

Вернулся отец, ругаясь:

— Кулачье! Веревки на завертку жалко.

Отец начал колдовать над лопнувшей заверткой, развязывать зубами заледенелые узлы. Он долго возился с нею, отогревая время от времени дыханием закоченевшие пальцы. У Данилки стало пощипывать нос, он плотнее закутался в тулуп и терпеливо ждал.

— Все. Готово, — наконец сказал отец, поднимаясь. — Доедем как-нибудь.

Данилка выглянул из тулупа и вдруг увидел, как по ярко освещенной лунным светом улице, пластаясь над самой дорогой, летит стая собак. Мальчишка похолодел, хотел крикнуть и не успел. Свора навалилась на отца. Он отпрянул от кошевки. Огромные, как телки, кобели молча рвали отцу тулуп. Он, хрипло бранясь, отбивался ногами и неуклюже крутился на месте. Гнедко всхрапнул, шарахнулся в сторону и увяз в сугробе. Кошевка соскочила с торного места и легла боком в снег на обочине. Данилка чудом удержался. Он с ужасом глядел, как здоровенный кобель повис на отце. И тут он заметил, что у ворот ближнего дома стоят два мужика. Данилка не понимал, почему они не помогают отцу, который все отходил и отходил от кошевки. Только много позже Данилка понял, почему отец отходил: он отвлекал разъяренных псов от сына.

Возле ближнего дома он что-то схватил, и тут же послышался предсмертный визг: отец железной лопатой отбивался от собак. Один пес уже скулил и полз с перебитой хребтиной, за ним тянулась темная вилюшка. Отец размозжил голову второму псу. Собаки, рыча, стали откатываться. Теперь наступал отец, а стая, огрызаясь, отходила. Когда на дороге остались два неподвижных кобеля, а третий, жалобно скуля, полз с перебитым хребтом, раздался угрожающий голос:

— Ты чего животину гробишь, а? Ктой-то тебе дал такую праву?

И тут отец сбросил с себя располосованный на ленты тулуп, выхватил из кармана галифе наган и хрипло крикнул:

— А ну подходи, контра!

И только теперь Данилка увидел, что с конца улицы, с тыла, надвигается несколько мужиков и в руках одного что-то блестит.

Увидев в руках отца наган, мужики шарахнулись назад.

— Вот она, Совецка власть, чуть чо — стращать, наган в зубы тыкать! — крикнул кто-то старческим, надтреснутым тенорком.

— Вас стрелять, гадов, надо, а не стращать! — прохрипел отец. — А ну подходи, у кого пупок крепче завязан!

С темными потеками на лице (потом Данилка понял, что это была кровь) отец стоял, широко расставив ноги, и вид его был страшен. Он был без шапки, волосы дымились.

Не опуская нагана, он стал отступать, дошел до саней, увязших в снегу, одним рывком выдернул их на дорогу. Гнедко забился в сугробе и тоже выбрался на торное место. Отец упал в кошевку, пронзительно свистнул, и Гнедко дико взял с места. И тотчас позади раздался громовой раскат. Кто-то выстрелил из обреза. В ответ сухо, плотно, раз за разом выстрелил из нагана отец. Гнедко в бешеном намете рвал гужи, а отец, перекинувшись всем телом назад, отстреливался.

Насмерть перепуганный, придавленный отцом Данилка лежал на дне кошевки. Отец вдруг стал заваливаться вбок, мертвенно-белое лицо его запрокинулось, он застонал.

— Папка, папка! — испуганно закричал Данилка, думая, что отец умирает.

— Гони! — надсадно крикнул отец и безжизненно откинулся назад.

Вожжи выпали из его рук, Данилка схватил их и, испуганно оглядываясь назад, нещадно хлестал коня.

Гнедко вынес кошевку из села на увал. И грянула в глаза черной жутью ночь, и застыло сердце в страхе. Над необозримой мертвой степью нависало мрачное ледяное небо, сугробы, как могильные холмы, нескончаемо тянулись вдаль. Над этим пустынным и враждебным миром холодно и ярко сияла равнодушная ко всему на свете луна. Обжигающий ветер бил в глаза, выгонял слезу, не давал дышать. Летели из-под копыт мерзлые льдышки, больно секли лицо. Данилка с ужасом озирался, стегал и стегал Гнедка. Конь хрипел от запала, а Данилка все гнал и гнал его.

Когда влетели в родное село, Данилка заплакал.

— Ну-ну, — подал слабый голос отец. — Убери мокроту…

— Я… я… не плачу, — выдавил Данилка, задыхаясь от слез, от пережитого страха и от радости, что отец жив.

Отец долго лежал после той ночи: он был весь искусан, а пуля попала в плечо. Когда ему стало легче, он подозвал однажды сына и сказал:

— Ну, счастливый кто-то из нас! Ты, видать, — не изладили они погоню. Каюк бы нам. Наган-то я второпях весь расстрелял. А ну как нагнали бы? — Нахмурился, помрачнел: — Вот это и есть классовая борьба. Чуешь?

— Чую, — ответил Данилка.

СИЗЫЙ

В марте ударит солнце по сосулькам и пойдет окрест звон — серебряная капель. Падают с крыш ледяные осколки, подтаивают, оседают сугробы. На глянцево отполированной дороге в колдобинах скапливается вешняя вода, конский навоз втерт полозьями в наст и масляно блестит. Теплый ветер дует с юга с прозрачно синеющих гор, воздух чист, и небо распахнуто, высоко. От всего этого хмелеют и ошалело кричат воробьи.

В такой нарядный солнечный день ребята шли из школы. На радостях, что впереди воскресенье, свободный от учебы день, весело колотили сумками по спинам, толкали друг дружку в сугробы. Еще издалека они приметили Андрейку, который несся навстречу, что-то крича и размахивая руками. Подбежал, обвел всех восхищенными выпученными глазами из-под лохматой, съехавшей на нос шапки и брякнул:

— Сизого поймали!

Мальчишки обомлели.

Сизый был грозою всей округи. После разгрома кулацкого восстания, в котором он был одним из главарей, ему удалось скрыться. Целое лето и осень о нем не было ни слуху ни духу, а зимой объявился. Стал нападать на одиноких ездоков и обозы, отбирал деньги, продукты, а людей убивал. Всех убивал, никого не щадил. Однажды он настиг обоз, который вез в Бийск хлеб, перебил возчиков-колхозников, распорол мешки с зерном и высыпал на дорогу, перестрелял лошадей. На грудь одному из возчиков приколол накорябанную кровью записку: «Сизый объявил войну Советам!» Под Новый год он убил избача, уже на увале, уже совсем в деревне. Избач ехал из города и вез газеты, журналы, плакаты. Сизого боялись, о нем ходили слухи, один страшнее другого. Не раз пытались схватить его, но безуспешно.

И вот поймали!

Андрейка, захлебываясь, проглатывая слова, говорил, говорил и говорил. И вдруг выяснилось, что Сизого вовсе не поймали, а только еще ловят.

Ромка дал Андрейке подзатыльник.

— Чего врешь, что поймали?

— Ловят, забожусь! — еще больше вытаращил глаза Андрейка.

— Где ловят? Говори толком! — приказал Данилка.

— У моста, у Сизарихи.

Сизариха — мать Сизого. Значит, он дома попался.

Мальчишки сломя голову рванули к мосту.

Но подойти близко к дому Сизарихи было нельзя: на улице, в переулке и на огороде, в сугробах, стояло оцепление из милиционеров и комсомольцев. Тут же торчали и все деревенские мальчишки, они и сообщили подробности опоздавшим: Сизого прихватили на рассвете, он ночью тайно приехал. Дом окружили и приказали Сизому сдаться. Он отказался выйти добром и теперь сидит на чердаке и отстреливается.

Мальчишки забрались на хибарку деда Савостия, оттуда хорошо было видно, что происходит во дворе Сизарихи.

— Вы мне крышу не продавите, варнаки! — ругался внизу дед Савостий.

Мальчишки не обращали на него внимания, знали, что это он так, пошумит только. Сам бы с ними забрался, да не может.

Черными пятнами лежали за плетнями в сугробах милиционеры, а за баней стояли и о чем-то совещались Данилкин отец, военный комиссар и начальник милиции. Комиссар был в длинной кавалерийской шинели с отворотами на рукавах и в буденовке. Данилке очень хотелось иметь такую шинель, и он твердо решил, что когда вырастет, то будет носить только кавалерийскую длинную шинель и шпоры на сапогах. Данилкин отец и начальник милиции были в полушубках и пимах — совсем не военный вид.

Начальник милиции, плотный, приземистый, с красным лицом и седыми усами, что-то коротко крикнул, и милиционеры пошли на приступ. Из слухового окна на чердаке добротного пятистенного дома раздался выстрел, и один милиционер, тот, который был впереди всех, ткнулся в сугроб. Остальные присели кто где: кто под плетнем, кто за сараем. А тот, первый, так и остался лежать на ослепительно ярком весеннем снегу. Шинель его чернела, будто птица с распластанными крыльями.

— Убило? — шепнул Ромка, хватая Данилку за рукав. — Убило?

Ребята оцепенели. Что-то кричали взрослые, до мальчишек доносило только голоса, слов было не разобрать.

Милиционеры снова стали перебежками двигаться к дому. Из чердачного окна раздалось еще несколько выстрелов, милиционеры не отвечали. И от этого было страшно. После одного из выстрелов, который показался громче других, Данилка чуть не свалился с крыши.

Милиционеры совсем уже подобрались к дому, один прятался за крыльцом, другие ползли, как на войне, по-пластунски. И вдруг жалобно звякнули стекла чердачного окна, рама выдралась и косо полетела вниз. Вслед за ней с чердака вывалился человек и упал в сугроб. Данилка не сразу сообразил, что это и есть Сизый. Мужик как мужик, без бороды даже. Данилка думал, что Сизый весь черный, с бородой и со страшными глазищами. А этот — обыкновенный мужик, каких в селе сколько хочешь. И никакой сабли с ним не было, и пулемета тоже, как утверждали все мальчишки. В руке его, правда, чернел наган. Отсюда, с крыши, наган казался игрушечным и совсем не страшным.

Сизый завяз в сугробе, провалившись по грудь; к нему уже бежали по огороду милиционеры, тоже по пояс проваливаясь в снег. Сизый, раздирая в зверином оскале рот, заорал:

— Не подходи! Загублю!

Он выстрелил в ближнего милиционера, тот на бегу споткнулся, долго шел косо, нагнувшись вперед, и наконец сунулся лицом в снег и остался неподвижным. А Сизый выбился из сугроба и побежал к пригону. Там стоял его серый в яблоках жеребец. Этот жеребец был всем жеребцам жеребец. Говорили, Сизый падёт на него, свистнет Соловьем-разбойником — и только его и видели. Как ветер! Сколько раз за ним гонялись — не могли догнать. Дед Савостий говорил, что жеребец этот чистых кровей. А милиционеры на монголках скачут. Монголки — маленькие лохматые лошадки, их в Данилкином селе много. Крепкие, выносливые, но бегать быстро не могут. А жеребец Сизого — конь-огонь! Не потеет, хоть сколько пробежит. Поблукают милиционеры по степи да с тем и вернутся.

Сизый почти добежал до пригона, когда раздался щелчок и он упал.

— Подшибли?! — выдохнул Ромка в ухо Данилке. — Глянь, глянь, твой отец!

И тут Данилка увидел, как от ворот прямо во весь рост идет его отец с наганом в руке. Все замерли. Сизый приподнялся из сугроба и выстрелил. С Данилкиного отца слетела шапка.

— Не подходи! Слышь, не подходи, Гришка, убью! — срываясь с высокой ноты, закричал Сизый.

Наступила мертвая тишина, и в этом жутком безмолвии раздался негромкий твердый голос Данилкиного отца:

— Бросай оружие, Иван! Ты окружен!

Сизый заматерился, кинул вокруг затравленный взгляд и снова, злобно ощерясь, поднял наган. У Данилки оборвалось сердце.

— Папка! — закричал он. — Папка!

Отец вздрогнул, остановился и глянул по сторонам, определяя, откуда кричит сын. А Сизый медленно и неотвратимо поднимал наган.

Так навсегда и застыла в памяти Данилки эта картина: стоит отец во весь рост, открытый всем пулям; поднимает наган Сизый; оцепеневшие люди у плетней; и уже никто не в силах помочь Данилкиному отцу.

Данилка понял, что сейчас произойдет что-то страшное и он виновен в этом. От ужаса он оглох и только видел, как враз бросились все милиционеры к Сизому, как крупно шагнул отец вперед, и вдруг ворвался в уши высокий крик какой-то заголосившей бабы. И тут случилось непонятное. Сизый вскочил и кинулся, прихрамывая, к Андрейке, появившемуся возле крыльца, схватил его в охапку и, прикрываясь им как щитом, стал отступать к пригону. Данилка застыл от изумления: откуда там оказался Андрейка, ведь он только что был рядом, на крыше?

Сизый отступал к дверям пригона и отстреливался, а в него никто не стрелял, боясь попасть в мальчишку. И тут все увидели, как быстро вскинул наган Данилкин отец. Щелкнул выстрел, и Сизый вместе с Андрейкой упал. Со всех сторон набежали милиционеры и заслонили Сизого и Андрейку. С крыши не стало видно, что там делается. Данилку колотила крупная дрожь, он всхлипывал, и никто из мальчишек не смеялся над ними. Потом ребята ходили к тому месту. Снег был перетолочен, как в ступе, и грязен, а там, куда упал Сизый, была вмятина в сугробе. Она успела уже подтаять на весеннем солнце. Края покрылись тоненькими льдинками и красиво блестели, а кругом — красные пятна, будто кто раздавил на снегу калину. Мальчишки не сразу поняли, что это кровь, а когда догадались, им стало не по себе, и они побыстрее ушли.

Еще остались вмятины на снегу от двух милиционеров, но подходить к ним близко мальчишки не стали. Они уселись на солнцепеке за пригоном и молчали. Казалось, будто и солнышко светит не так, как час назад, когда шли они из школы. Холодно стало. Ребята сидели на бревне и дрожали.

— Ты зачем туда полез-то? — спросил Ромка Андрейку.

— Хотел поближе посмотреть, — признался Андрейка. — Я за сараями проскочил. Он меня за горло схватил.

Андрейка все еще был белым от пережитого и зябко вздрагивал.

А поздно вечером, когда Данилка уже лежал в постели, пришел домой отец. Он попросил у матери поужинать. Данилка слышал, как отец на кухне глухо произнес:

— Убил я его.

— Знаю, — тихо отозвалась мать и звякнула посудой. — А если б в Андрейку попал?

— Не попал бы, — твердо сказал отец. — Бывают случаи, когда промахиваться нельзя.

Он тяжело вздохнул.

— Убил я его, — глухо повторил отец. — Смотрю, красивый такой лежит. И жалость во мне родилась. Аж зло взяло! Понимаешь, жалость. В парнях ведь вместе ходили. За тобой вот ухаживал. Могла ведь ты за него выйти…

— Могла, — как эхо, отозвалась мать.

Данилка не видел их, но представил, как мать сейчас стоит, подперев рукой подбородок. Она любила так стоять.

— Могла бы, — сказал отец.

— Хватит, Гриша.

Данилка вдруг вспомнил рассказ матери о том, как ее хотели выдать за богача. Приезжали сватать, а она убежала за пригон, скинула там валенки и стояла босая на снегу, чтоб захворать и не идти замуж за нелюбимого. Ее все же просватали, но она и впрямь заболела воспалением легких и пролежала до весны. А весною на Алтае заварушка началась — не до свадеб стало. Поднялся народ против богачей. Теперь понял Данилка, что жених тот богатый — Сизый.

Как только додумался до этого Данилка, так похолодел. Ведь Сизый был бы его отцом! Если бы мать вышла замуж за Сизого, то он стал бы отцом Данилки! А как же папка тогда? Папка один бы остался, без матери и без Данилки?

— Я чего-то вспомнил, как мы с ним раз с игрищ шли, с угора, — услышал Данилка голос отца. — Сижу сегодня в кабинете, а работа на ум не идет. Все молодость вспоминаю. В парнях ведь дружками были… Идем с угора, а он мне и говорит: «Варька на душу легла. Сердце сосет и сосет. Все об ней думаю». А я ведь, признаться, тогда тебя и не замечал. Уж после этого разговору разглядел. А он мне все твердит: «Тятю уломать не могу. Уперся как бык. «Бедная, говорит, богатых нету, что ли?» Но я тоже упрусь — не сдвинешь. Уломаю, сватов зашлю». Жалко мне стало его, пообещал помочь, сватом быть. А уж когда сватать приехали, тогда и разглядел тебя вблизи. У самого сердце сохнуть зачало. Помнишь, сватом-то я был?

— Помню, — глухо отозвалась мать.

— Да… — раздумчиво сказал отец. — Вот ведь жизнь как диковинно оборачивается.

Замолчали. Когда отец проходил мимо кровати за папиросами, Данилка схватил его за руку.

— Не спишь? — По голосу Данилка понял, что отец улыбается. — А ты парень жидкий, оказывается. Чего закричал-то?

— Испугался, — признался Данилка и еще крепче сжал руку отца. — Думал, застрелит тебя.

Почувствовал, как теплая отцовская рука напряглась, затвердела.

— В нашем деле — кто кого. Власть Советскую защищать и жизнь беречь — не получится. Или — или.

МАРТ, ПОСЛЕДНЯЯ ЛЫЖНЯ

В марте, когда ровно и сильно задуют с юга сырые ветры, когда солнце осадит сугробы и снега набрякнут влагой, когда появятся на увале первые проталины, — манит степь несказанно. В такой вот день, когда в чистом, синем и тяжелом небе застоялось солнце, Данилка со своими дружками решили наведать зимний лес, проложить последнюю лыжню, накататься на все лето.

На околице повстречались две подводы. На розвальнях, встав на колени, вертел вожжами над головой дед Савостий, принуждая ленивого Гнедка перейти на рысь. Лошадь второй подводы была привязана к первым саням. Дед Савостий вывозил навоз на поля и теперь возвращался порожняком. Он лихо осадил Гнедка и в веселой улыбке обнажил беззубый рот.

— Кудай-то навострились, мазурики?

— На увал, кататься, — ответил словоохотливый Андрейка.

— Запуржит сёдни.

Дед Савостий слез с саней, подтянул подпругу у Гнедка. В покрасневших от встречного ветра глазах его стояли слезы и блестели, как стекляшки. В латаной-перелатаной шубейке, в шапке, больше походившей на растрепанное воронье гнездо, в подшитых автомобильной резиной пимах, он шустро хлопотал возле коня и, шмыгая покрасневшим носом, говорил:

— Морочит вон на закате. Небо, вишь, обрюхатело…

Данилка удивился: с чего это дед взял, что запуржит? Небо как небо. На западе, правда, темнеет — ну и что?

— Не пужай! — Андрейка беспечно отмахнулся.

— Ну глядите! — Дед Савостий залез в сани, лихо гикнул: — Эй вы, залетные!

И укатил в деревню.

Мальчишки вышли на увал. Заснеженное, в застывших комьях поле лежало перед ними, а дальше четко рисовался зубчатый лес. Солнце било им в спину, отбрасывая длинные голубые тени, и ребята припустили к лесу.

Лыжня тянулась слюдяной ниткой, выпукло отсвечивая на подтаявшем и выдутом поземкой насте, хрупала льдинками под тяжестью и царапала лыжи. Идти было трудно, но мальчишкам все равно радостно от сладкого мартовского воздуха, от весеннего света, от предчувствия лета с ягодой, купанием и свободой от школы.

На опушке леса, когда пришли на место, мальчишки поснимали шапки — пар так и повалил от голов, как после бани. И тут прямо на них выскочила косуля. На миг она испуганно остановилась. Мальчишки, разинув рот, тоже замерли. Косуля сделала огромный прыжок в сторону и сильным махом пошла по снежной целине вдоль увала. Грациозное, полное сил и красоты животное ошеломило ребят, и они молча, с восхищением глядели ей вслед, а косуля, закинув точеную сухую голову, уходила ровными сильными прыжками. Рыжая, она долго виднелась на блистающих под закатным солнцем снегах, и только когда исчезла из виду, Андрейка выдохнул восторженно:

— Вот это да!

— Откуда она? — удивился Ромка. — Они тут не водятся.

— С гор забежала, — предположил кто-то из мальчишек.

Все посмотрели на дальние горы, голубеющие над снежной белизной степи. Вот куда бы добраться, покататься с круч, посмотреть на диких козлов и косуль!

Они накатались и нападались с трамплина и уже собирались возвращаться в деревню, когда Андрейка предложил сыграть в «сыщики-разбойники». Поконались на палке, и Данилке выпало быть «разбойником». Все мальчишки, «разбойники», устремились в лес, в чащобу, а «сыщики» остались на опушке, чтобы потом ринуться на поиски. Данилка решил спрятаться так, чтобы ни один «сыщик» не отыскал. Лез напролом по буеракам, проваливался в сугробы, забыв уже, что он «разбойник», и представляя себя первооткрывателем-землепроходцем. Будто идет он по нехоженому лесу, идет по неизвестным землям, навстречу открытиям, навстречу славе, как Хабаров-казак, о котором недавно прочитал книжку.

Данилка скатился в овраг, застрял в чащобе. И вдруг обнаружил, что в овраге сумрачно сгущается синева и стоят темные молчаливые ели. Он вспомнил, что в таких вот глухих оврагах устраивают себе логово волки. И от этой мысли у Данилки побежали по спине колкие мурашки.

Барахтаясь в снегу, цепляясь лыжами и палками за поваленные лесины, Данилка выбрался из оврага и прислушался: где голоса ребят? По верхушкам деревьев шастал ветер, осыпая снежный бус. Наверное, в поле крутится поземка. Как из колодца, между вершин елей виднелись первые звезды. Пока дойдут домой, совсем ночь будет.

Данилка напряг слух, но, кроме ровного гуда в вершинах, ничего не услышал. На душе стало неуютно. Он закричал:

— Э-эй! Где вы-ы?!

Прислушался. Ответа нет. Даже горластого Андрейки не слышно.

Данилка перевалил через колоду, вышел на поляну и увидел, что на синем от сумерек снегу переплелись несколько лыжней. Данилка встал на распутье. Снова закричал:

— Э-эй! Ребя-а!

Тишина. Только ветер воровски пошарил в кустах, осыпая иней, сырой и тяжелый, как мокрая соль. Данилка быстро пошел по лыжне, которая, как ему казалось, ведет к трамплину. Сейчас он выскочит на поляну, где сломана ель, а оттуда рукой подать до ребят.

Он шел долго, а поляны все не было.

— Ромка-а! Андрейка-а! Я здесь!

Ни звука в ответ.

Как волк, прокрался в кустах ветер. А если это и впрямь волк? Колючий мороз продрал Данилке спину. Тут водятся волки. По ночам приходят к скотному двору и к конюшне. Дед Савостий палит в них из берданки.

Совсем свечерело. И надо было, дураку, так далеко забираться! Ага, вот поляна! Данилка с облегчением вздохнул — теперь недалеко до трамплина. Ребята там, конечно, ждут. То-то удивятся, когда он расскажет им про волчиный буерак. Он уже видел раскрытый рот и округлившиеся глаза Андрейки и прищуренный, недоверчивый взгляд Ромки. Данилку охватил приступ жуткого восторга, то-то он над ними посмеется: проиграли «сыщики», не нашли его!

И вдруг Данилка обнаружил, что поляна не та. Должна стоять сломанная ель посередке, а на этой поляне ее нет.

— Э-эй! — закричал Данилка изо всех сил. — Ребя-а, где вы?!

Все сильнее и сильнее гудело в вершинах деревьев, неслись тяжелые низкие тучи, и что-то грозное и жуткое было в их стремительном полете. Данилка боялся признаться себе, что заблудился, обманывал себя, но страх все больше и больше овладевал им. Заныло сердце от недоброго предчувствия.

Данилка выбрал лыжню и пошел быстрее, и опять ему казалось, что идет он правильно. Углубился в сумрачный лес, стараясь не глядеть по сторонам: в каждой коряге ему что-нибудь мерещилось.

Снова вышел на поляну и на миг обрадовался, но тотчас увидел, что поляна не та. На этой — стоял большой заснеженный стог сена. Он остановился и услышал собственное свистящее дыхание, и от этого стало совсем не по себе. А может, санный след есть? Данилка с пробудившейся надеждой ухватился за эту мысль и с кошачьей зоркостью огляделся. Следа не было. Сено не тронуто. Не приезжали за ним. Но все равно где-то тут неподалеку должен быть выход из леса. В большой глубине не ставят стога, их сметывают поближе к дороге. Но где она, эта дорога?

Данилка закричал, тихо и неуверенно: он боялся кричать громко, ему стало казаться, что за ним кто-то следит. Прислушался. Справа будто донесло голос. Нет, показалось. Что-то беспощадное и необъяснимое, и от этого еще более жуткое глянуло ему в глаза из чащобы. Он окончательно понял, что заблудился, и ему стало страшно.

Ночь накрыла землю.

В вершинах мощно и тяжело шумел ветер. Здесь, на поляне, под защитой леса, еще тихо, а в поле теперь разыгралась пурга. Уходить отсюда нельзя. Надо прятаться в стог. Данилка еще раз напряженно прислушался в надежде услышать голоса, и у него остановилось сердце: он явственно различил в тревожном шуме леса низкий, все нарастающий, набирающий силу и леденящий душу вой, который вдруг оборвался на высокой ноте. Вой шел оттуда, где недавно был Данилка, от оврага. Значит, он и впрямь был в волчьем буераке. Они идут по следу! Похолодело в животе, будто над пропастью повис.

Данилка в отчаянии оглянулся. Бежать было некуда. Разве мог он тягаться в скорости с волками! Он знал из рассказов отца и деда Савостия, что от волков лучше не бегать. На тройках и то не уходили. Надо зажигать костер, орать, стучать во что-нибудь. Одна тетка стучала всю ночь в ведро и этим спаслась. Но у Данилки нет ни ведра, ни спичек. Оставалось одно: забраться на стог и зарыться в сено. На стог волки не заскочат — высоко.

Данилка несколько раз пытался взобраться и не мог. Наконец сообразил подставить к стогу лыжи стоймя и, опираясь на их крепления, схватился за клок сена. Начал подтягиваться. Клок вырвался, и Данилка полетел вниз. В рукава и за ворот пальтишка насыпалось снега, пальцы в мокрых рукавицах сильно мерзли.

Вдалеке опять раздался вой, и Данилка с решимостью отчаяния кинулся на штурм стога. Он снова прислонил лыжи, встал на них, прилепился туловищем к сену и шарил, где бы ухватиться покрепче за какой-нибудь клок, как вдруг натолкнулся на палку под снегом. Данилку опалило жаром радости. Это была жердина, которой прижимали верхушку стога, чтобы ее не разметало осенними ветрами. Данилка уцепился за нее и подтянулся. Упираясь ногами в сено, скользя и теряя силу, он все же взобрался на стог. Все! Теперь его не достанут.

Данилка разгреб снег на макушке стога, добрался до сухого сена, стал вырывать клочьями, чтобы сделать углубление и спрятаться в нем, согреться.

Совсем рядом раздался вой, и Данилка помертвел. Осторожно вытянув шею, он глянул вниз. Тускло синел снег, в прорывах туч появлялся туманный месяц, и неверный пролетающий свет на миг озарял поляну, высвечивая в белой мути кустов что-то серое, живое и жуткое. Данилка напряг изо всех сил зрение, даже глаза заломило, но разглядеть это что-то не мог. Он только почувствовал, что это они, волки, почувствовал всем своим существом, как чуют волков кони, еще издали. Он представил их себе, толстогорлых, поджарых, с оскаленной пастью. Все напружинилось в нем, и он застыл, так и не вырыв до конца углубление в стогу. Вдруг через поляну летучими прыжками пронеслось что-то легкое и стремительное, и тут же вслед за ним вынырнули из леса неслышные серые тени. Данилка понял: волки гнали косулю. Косуля сделала огромный прыжок в сторону и исчезла с поляны, будто и не было ее вовсе. За ней скользнули и хищные тени.

Поляна опустела. Данилка сидел заледенелый от страха, опустошенный, безучастный к самому себе. Из этого состояния его вывел выстрел. Кто-то стрелял в лесу. Снова прокатился оружейный гром, и Данилку обожгла мысль, что это, может быть, ищут его. Он закричал:

— Я здесь! Здесь я!!!

Кричал, пока не охрип.

Когда выстрел хлобыстнул совсем близко, на поляне, и послышались голоса, Данилка тихо заплакал.

— Вот он где! — послышался внизу голос отца.

— Ну, паря, задал ты нам работы, — сказал дед Савостий, когда отец снял сына со стога. — Тут волки водятся, подстрелили одного.

Данилка молчал, в ознобе у него зуб на зуб не попадал.

— Говори дружкам спасибо, в ножки кланяйся. Прибежали в деревню, тревогу подняли, — сказал отец, прижимая к себе сына.

Данилка не ответил, его била крупная дрожь.

— Сомлел парень, не оттаял еще, — сказал кто-то.

Данилка не узнал голоса.

КОЛОДЕЦ

По вечерам хорошо гонять на коньках по улице. Дорога свободна — ни лошадей, ни машин.

В тот вечер докатались допоздна. Уже вся орава деревенских мальчишек разбежалась по домам, а Данилка с Андрейкой все еще носились по укатанной, поблескивающей в лунном свете дороге. Когда собрались домой, Андрейка предложил:

— Давай наперегонки.

— Давай, — охотно согласился Данилка, потому как знал, что не Андрейке тягаться с ним.

У Данилки коньки магазинные — недавно отец привез из города, — настоящие «снегурки» с загнутыми носами, на зависть всем деревенским мальчишкам, а у Андрейки — самодельные, деревяшки, выструганные из полена и понизу железкой обиты. Вместе их ладили. А теперь Андрейка собирается тягаться в скорости.

Мальчишки рванули с места, через три-четыре маха Данилка обогнал своего дружка.

— Не считова, — сказал тот, шмыгая носом. — У меня нога подвернулась.

Данилка знал, что Андрейка врет безбожно, но сделал вид, что поверил, и предложил великодушно:

— Давай сначала.

Они снова рванулись вперед, и опять Данилка в два счета обставил Андрейку.

— И теперь не считова?

— Не считова, — буркнул Андрейка. — У тебя — купленные, а мои — нет. Ты мне дай первому побежать, а потом ты, когда я отбегу.

Не очень-то хотелось соревноваться на таких условиях, но Данилка понимал, что Андрейка прав, и дал ему отбежать несколько метров, а потом припустил вслед и опять обогнал.

— Если бы у меня были магазинные, нипочем бы не догнал, — заявил Андрейка.

— Давай еще раз, — предложил Данилка. — Еще дальше отбегай.

Они упарились, пока гонялись наперегонки.

— Пить хочу, — сказал Андрейка и покатил в глухой переулок, в котором был колодец.

Пить хотелось и Данилке, притом он чувствовал, что давно истекло время его возвращения домой, и поэтому еще больше оттягивал час, когда должен был предстать перед матерью. Он надеялся, что к тому времени вернется отец из райисполкома и, глядишь, расплата пройдет мимо.

Переулок выходил в поле, мутно синеющее снегами. В окнах уже не светились огни — сельский люд полег спать, — и ребята шли сугробами мимо темных домов и плетней, занесенных по самый верх. Когда пришли в конец переулка, где был колодец, им стало немножко не по себе от мглы притаившегося пустынного поля, от таинственного посвиста вольного ветра, от близости огромного и невидимого в темноте простора. В черном, редко утыканном звездами небе низко висела отяжелевшая луна.

Андрейка подошел к колодцу первым. Колодезный сруб обледенел, бадья была опущена. Ребята стали крутить ручку ворота и легко вытащили деревянную обмерзшую бадью, но она оказалась без воды. Снизу, из черной глубины, донесло стон. Данилка почувствовал, как в животе у него стало прохладно и пусто. Андрейка мыкнул телком и громко лязгнул зубами.

От колодца они мчались со скоростью паровоза, не чуя под собою ног. Из-под самодельных Андрейкиных коньков летели синие искры, и Данилка никак не мог его догнать на своих магазинных «снегурках». Опомнились дружки на главной улице, возле сельпо.

— А-а?! — спросил Данилка.

Андрейка дико посмотрел на него и, заикаясь, выдохнул:

— Оборотень!

Данилка засомневался, памятуя отцовы слова, что нету на свете никаких оборотней, никакой нечистой силы, кроме кулаков и буржуев.

— Послышалось, — сказал он. — Какой оборотень?

— Может, поблазнилось, — нерешительно согласился Андрейка.

— Ну да, почудилось. Ветер это гудел, — стоял на своем Данилка. — Пойдем напьемся.

— Ты чо, ты чо! — Андрейка замахал руками.

Но Данилку уже распирало от собственной решимости, ему очень хотелось показаться дружку храбрым. Возле сельпо, на крыльце которого сидел ночной сторож дед Кузьма, Данилке и впрямь было не страшно. Правда, теперь ему совсем расхотелось пить, и втайне он желал, чтобы Андрейка не согласился возвращаться к колодцу, но все же продолжал настаивать на своем, потому что слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Андрейка, к разочарованию Данилки, оказался мягкотелым, не оправдал надежд и согласился идти, правда выторговав себе место позади Данилки.

Они подошли к колодцу, замирая и вздрагивая от собственных шагов.

Прислушались.

Тихо. Только ветер пошумливает в степи. У Данилки отлегло от сердца, он с усмешкой сказал:

— Ну вот, видал! Никого нету.

— Ага, — согласился Андрейка не очень уверенно, с опаской поглядывая по сторонам.

— Хочешь, я в колодец крикну? — Данилка совсем распалился от собственной храбрости.

— Не-е, не надо, — протянул Андрейка. — Пойдем отсюда.

Но Данилка нагнулся над черным зевом колодезного сруба и крикнул в нутро с вызовом и бравадой:

— Эй, кто там?

Колодец загудел. И вдруг — о, ужас! — снизу, из-под земли, донесло задыхающийся шепот:

— Помогите, ребята…

У Данилки подкосились ноги. Он перевел взгляд на друга и в синем призрачном свете луны увидел мертвенно-белое лицо Андрейки, черный открытый рот и вылезающие на лоб глаза.

— Ребята, это я, Евдокия Андреевна! — снова донеслось из колодца.

У Данилки под шапкой встали дыбом волосы, а Андрейка с диким воплем бросился прочь. Припустил за ним и Данилка.

На этот раз они удрали гораздо дальше и долго молча отпыхивались, тараща друг на друга глаза. Наконец Андрейка проскулил:

— Пойдем домой! Я ж говорил — нечистая сила.

— А почему Евдокией Андреевной назвался? — спросил Данилка. — Слыхал?

— Слыхал. Оборотень кем хошь назовется, хоть тобой.

— А может, это и в самом деле Евдокия Андреевна? — засомневался Данилка.

— Чего ей там делать? — резонно заявил Андрейка.

Действительно, делать там учительнице было нечего. Но все же! Может, упала?

Данилка высказал дружку свои соображения.

— Не-е… — замотал головой тот. — Как она туда упадет, края вон какие высокие. Пойдем домой.

И тут они обнаружили, что стоят возле завалюшки деда Савостия.

— Давай скажем деду. — Данилка кивнул на избушку-присадыш.

Дед Савостий, конечно, все может растолковать. Он друг и постоянный советчик деревенских мальчишек. Он всегда среди ребятни: летом ходил по ягоды и грибы, ездил с ними в ночное, разбирал ссоры и драки, делил все мальчишечьи радости и невзгоды. Подпоясанный веревочкой поверх выпущенной ситцевой рубахи, весело шагал он с ребятишками в поле, учил угадывать по приметам погоду, распознавать по голосам птиц. Он все знал, должен был разгадать и эту загадку с колодцем.

Мальчишки брякнули в подслеповатое оконце. В стекле забелело расплывчатое пятно, глухо донеслось:

— Ктой-то там?

— Дедушка, это мы с Данилкой! — закричал Андрейка.

Лицо в окошке исчезло, и через минуту на пороге появился дед Савостий в накинутой на исподнее белье шубейке и в пимах, обшитых красной резиной от машинных колес.

— Чего надоть? — хрипловатым спросонья голосом заворчал дед. — Вы чего полуношничаете? Вот я вас батогом!

Ребята знали, что дед только ворчит, и не боялись его. У него и батога-то не было, и добрее его в деревне человека не сыщешь.

Перебивая друг друга, мальчишки выпалили деду про колодец.

— Брешете, мазурики! — зашамкал дед, а сам уже, прихватив веревочные вожжи, трусил к колодцу. — Вот я вас ентими вожжами да по антиресному месту. Аль не знаете, что у меня грыжа и дохтур Семен Антоныч прописал мне положительный покой?

Когда подошли к колодцу, дед, напустив строгость в голосе, сказал в черную пасть сруба:

— Ктой-то там шутки шуткует? Ответствуй!

— Это я, родненький, я, Евдокия Андреевна! — раздался торопливый, захлебывающийся от отчаяния голос.

Дед присел со страху. Андрейка качнулся, чтобы опять смазать пятки, но Данилка схватил его за рукав, хотя у самого подкашивались ноги. Голос был действительно Евдокии Андреевны, их молодой учительницы.

— Не уходите, дедушка, спасите меня, родненький!

Дед Савостий засуетился.

— Чичас, чичас, милушка, — приговаривал он, разматывая вожжи. — Чичас, касатушка, подержись малость! Ах ты господи, как тебя угораздило-то?

С помощью вожжей, наматывая их на колодезный ворот, вытащили Евдокию Андреевну. Она сразу упала, ноги не держали ее. Дед послал мальчишек постучать в ближайший дом, к бабке Ликановне.

Взрослый сын бабки Петр, дед и мальчишки принесли учительницу в избу, положили на теплую печь. Евдокию Андреевну трясло. Бабка Ликановна самогоном растирала ей руки и ноги. Дед Савостий и Петр заставили учительницу выпить полстакана водки. Когда она немножко отошла, дед Савостий спросил:

— Как попала-то туда, милушка?

— Рот зажали и сбросили! — Учительница зябко вздрогнула.

— Ктой-то душегубствует? — ахнула бабка Ликановна.

— Есть кому, — мрачно сказал Петр, сильный, кряжистый мужик. — Шастают, как волки…

— А ты, случаем, не приметила, какие они из себя обличьем-то? — допытывался дед Савостий.

— Не приметила, — ответила Евдокия Андреевна, кутаясь в теплый полушубок и вызванивая зубами. — Трое их было. Молчком бросили, голосу не подали. Из школы я шла.

Евдокия Андреевна говорила тихо, но голос ее вздрагивал и черные глаза лихорадочно блестели. Черноволосая, с длинной косой голова устало клонилась.

Не утонула она случайно. В колодце на стенках настыла наледь, бадья еле проходила. Когда учительницу сбросили, а бросали вниз ногами, шубейка ее разметнулась, и она застряла в узком отверстии, как пробка. Сверху на нее скинули бадью, и Евдокия Андреевна потеряла сознание. Очнувшись, она не подала голоса, боясь, что злодеи еще у колодца и могут добить ее. И только когда услышала ребячьи голоса, крикнула.

— Обличьем бы, обличьем бы ежели знать… — повторял дед Савостий, сокрушенно покачивая головой.

Но учительница не могла ничего больше сказать, они напали на нее сзади, и приметила она только, что один из них был высокий и в сапогах, другие двое пониже.

Данилка и Андрейка пробыли у бабки Ликановны до тех пор, пока учительнице не стало лучше. Она собралась домой. Вместе с дедом Савостием и Петром мальчишки довели ее до квартиры.

Когда дома на Данилку напустилась мать за такое позднее возвращение, а отец тоже хмуро поглядывал из-за стола, Данилка быстро, чтобы не успеть схлопотать подзатыльник, выпалил, что они с Андрейкой спасли учительницу.

— Кулачье это, их работа, — сжал зубы отец и стал быстро одеваться. — Пойду проведаю, может, кого и вспомнит. Это, поди, опять Сизого дружки. Все ускользают. Но захлестнем мы их удавкой. Сколь веревочка ни вейся, а конец будет!

ЗВЕНИТ В НОЧИ ЛУНА

Велика услада — гнать в ночное лошадей. Прихватив старую одежонку, мальчишки являются вечером на райисполкомовскую конюшню. Дед Савостий уже ждет. Андрейка, Данилка и Ромка по очереди подводят лошадей к телеге и с нее бросаются животом на конские спины. Угнездившись как следует — и ну айда! — мчатся на увал. Вцепятся мальчишки в жесткие холки, колотят голыми пятками по лошадиным гулким бокам и с гиканьем несутся наобгонки — только рубашки пузырит встречный ветер. Следом, не отставая, пластаются в полете над землей дедовы собаки. А позади трусит на жеребой кобыленке и сам дед Савостий. В поводу у него старый мерин. Дед что-то кричит, да где там, разве услышишь, когда ветер свистит в ушах, а в голове одна мысль: не слететь бы, не жмякнуться оземь!

Злой жеребец Гнедко вырвался вперед, и Данилкина душа ликует — по два десятка щелчков вломит он дружкам по лбу. Таков уговор: кто первым доскачет до увала, тот бьет.

Гнедко все наддает и наддает. Данилка чувствует под собой горячие тугие мускулы, слышит, как жарко дышит жеребец, и сам проникается горячностью коня, и уже кажется, что несется он, Данилка, впереди конной лавы и в руках его сверкает на закатном солнце сабля, а за плечами развевается черная бурка, как у Чапаева-героя, и над вечерней степью гремит грозное «Ура-а!» красных конников, и позорно бегут колчаковцы!

Гнедко с маху берет канаву, и Данилка, не усидев, через голову жеребца летит на траву, тяжело ударяется спиной о бугор. Вспыхивают в глазах искры, но он успевает близко и отчетливо увидеть над собой тугое лошадиное брюхо с вздутыми жилами и ярко блеснувшие подковы с острыми шипами. Данилка в страхе зажмурился, ожидая, как размозжит ему голову взвившийся на дыбы жеребец. Но Гнедко, глубоко вспахав борозды задними напружиненными ногами, с громким ржаньем опускает передние ноги вбок, рядом с мальчишкой, и останавливается как вкопанный. Дрожь волнами идет по могучему лошадиному телу.

— Данилка! — кричит Ромка, спрыгивая на скаку с коня. — Данилка!

Данилка с трудом приподнимается. Голова гудит, тело ноет, чутко отзываясь на каждое движение. На правую ногу больно ступить.

Подскакавший Андрейка сверзился с лошади, сопит, таращит глаза, ощупывая дружка: жив ли.

— Думал, амба тебе, в лепешку расшибся. Аж сердце захолонуло.

— Умная животина, едять ее мухи, — шамкает дед Савостий. Он уже притрусил на своей кобыленке. — У его мог хребет порваться с натуги.

Все смотрят на жеребца, а тот спокойно щиплет траву и отмахивает хвостом серых злых оводов.

Подсадили Данилку на Гнедка и тронулись дальше.

У озера, под косогором, поросшим молодым березником, спешились. И прежде чем пустить лошадей пастись, ведут их на водопой. Гнедко нюхает воду, звучно делает глоток и поднимает красивую сухую голову. Долго смотрит вдаль, на закат, на поля, по-вечернему затихшие, на дальние синие горы. С черных бархатных губ падают капли и звонко разбиваются о багряную зеркальность воды. Дед Савостий потихоньку посвистывает, принуждая лошадей пить, и они тягуче сосут воду. Данилка тоже призывно посвистел, и Гнедко, глубоко вздохнув, принимается пить. Слышно, как вода переливается в его огромном брюхе. Данилка думает, что если жеребец поднатужится, то выдует все озеро.

Наконец лошади напились, с чавканьем выдергивают ноги из тины и тяжело взбираются на твердь, где сразу же припадают к сочной, набравшей силу траве. Гнедко уходит от воды последним, ударив передней ногой и разбив стеклянную зарю. По воде идут темные круги.

Теперь наступает черед мальчишек. Под веселый лай собак бросаются они в теплую воду, стараются дальше нырнуть, показать свою удаль. Дед Савостий тоже снял выгоревшую рубаху, обнажив усохшее желтое тело с втянутым животом и резко выступающими позвонками. Лицо, шея и кисти рук в темно-коричневом загаре резко отличаются от остального тела, будто с умыслом вымазаны глиной. Закатав портки до колен и перекрестившись, дед входит в розовую гладь, зачерпывает ладошками воду, обливает себе живот и звонко шлепает по бокам, ухает, со старческой веселостью обнажая в улыбке беззубые десны, и смешно передергивает острыми плечиками.

— А вот кто домырнет до ентой коряжины? — Он показывает крючковатым мокрым пальцем на торчащую из воды корягу.

Мальчишки, поднабрав воздуху и сверкнув голым задом, ныряют. Донырнул Ромка. Данилка не дотянул, а Андрейка, тот пововсе вынырнул в стороне, к берегу, и обалдело хлопает глазами — что за напасть!

— В грудях у тебя просторно, — одобрительно говорит Ромке дед. — Кузнецом тебе быть сподручно, потому как воздуху могешь набирать как в меха.

— Я летчиком буду, — отвечает Ромка, отпыхиваясь и стараясь не показать, что задохнулся.

— Эва, высоко берешь. — Дед сомнительно качает головой. — Упадешь — ногу вывихнешь.

Ромка набычился, упрямо молчит.

В войну он стал летчиком, и на груди его была Золотая Звезда. Над Восточной Пруссией его сбили. Он выбросился из горящего самолета, но было слишком низко, и парашют едва успел раскрыться. Старший лейтенант Роман Кержаков упал и потерял сознание. Когда очнулся, пополз на восток. Мокрый снег залеплял глаза, обожженные до мяса руки не слушались, резкая боль пронзала сломанную ногу. Из снежной мглы, как привидения, появились немцы. Роман отстреливался из пистолета, пока не остался последний патрон. Когда немцы поняли, что он не опасен и кинулись к нему, он сунул себе в рот пропахший горьким порохом ствол…

Но все это потом, через много лет.

А пока мальчишки купаются, не подозревая и не думая о том, какая судьба выпадет каждому из них. И хотя вода парная, нагрета жарким июльским дном, докупались они до легкого озноба, и губы их посинели. Друзья выбираются на берег и начинают прыгать на одной ноге, наклонив голову, чтобы вылить воду из ушей.

Тем временем за озером, за лиловыми холмами присело солнце, и в воздухе разлилась светлая пустота. Легкий холодок пал на землю. Пахнет водой, осокой, тонким и нежным душком кувшинок, а надо всем господствует медвяный настой нагретого за день первого золотого сена. На том берегу косари запалили костер, и голоса их хорошо доносит по воде. Мальчишки бегут к своему костру, который уже разжег дед Савостий, и из-под ног серым дождем сыплются в траву кузнечики.

Ярко пылает огонь, пожирая сухой березовый хворост, да изредка пугающе стреляет сырой прут, случайно попавший в костер. Мальчишки пекут в золе картошку, из дому прихваченную дедом.

Он сходил уже на луг и набрал какой-то травы, греет ее пучками над огнем.

— Чичас привяжем на ночь, — говорит он Данилке. — Как рукой сымет. Верное средство. К утру женить можно.

Дед приматывает парную траву к ноге, и Данилку охватывает сладкая истома, боль утихает.

Широкая полоса зари опускается к засыпающим холмам, сужается, в нее четко врезаются вершины деревьев, на озере вспыхивают последние светлые блики. В меркнущей бездонной выси проступают первые звезды, будто кто неслышно обивает небо гвоздями с блестящими шляпками.

Поют на том берегу косари.

Женские голоса высоко, к заоблачью, ведут песню, а снизу ее подпирают, не дают упасть мужичьи басы. Поют косари, не берегут силу, раздают ее с песней безоглядно, по-русски щедро. И оцепенело озеро, не шелохнется камыш, утихли холмы, на полувздохе замерли мальчишки, зачарованные силой и красотою песни. А она все набирает и набирает высоту, и радостный озноб полонит сердце. Ладная, сильная песня широко слышна по вечерней земле, летит по степи, догоняет уходящую зарю.

Дед прислушивается, вздыхает:

— Смолоду и я петь горазд был. Все парни завистью горели, а девки сохли. Как заведу, как заведу, бывало!..

Дед Савостий устремляет погрустневший взгляд куда-то вдаль, должно, молодым себя видит.

— Как пташка упорхнула жисть-то. Аукаю, аукаю — не возвертается, едять ее мухи. — Он тыкает прутиком картофелину, достает из холстяной торбы соль, завернутую в тряпочку, хлеб и перья зеленого лука. — Чичас пировать зачнем.

Но тут же забывает про еду и, приложив к уху ладошку трубой, внимает песне.

А песня, чудо-песня, диво дивное, стелется над засыпающими лугами, зовет куда-то, томит, печалит сердце, и хочется пойти за ней по затихшей, умиротворенной земле, чувствуя босыми ногами прохладные травы, вдыхать духмяный запах свежескошенного сена.

Песня стихает, а мальчишки долго еще сидят в просветленной грусти, в сладостной задумчивости, еще не понимая, но чуя сердцем свою причастность и к этой дивной песне, и к этой земле, и к этому теплому вечеру.

Картошка поспела. Ребята выхватывают ее из горячей золы, перекатывают обжигающие картофелины с ладошки на ладошку, разламывают, обнажая крахмальную белизну, нетерпеливо откусывают и уже во рту дуют на кусок, и изо рта идет пар. На зубах похрустывает припеченная кожура. Дед Савостий ест со старческой неспешностью, круто посаливая картофелину серой зернистой солью. Мальчишки же глотают куски, как утята, и запивают студеной водой из мятого котелка. Дед выкатывает хворостиной картофелины из костра, говорит, как внучатам, добрея лицом:

— Ешьте, наводите тело.

Дед — личность примечательная. Каждую субботу замертво вытаскивают его из бани. Страсть любит попариться березовым веничком. Хлещется до потери чувств. И весь он светлый, звонкий, легкий. Дунь на него — полетит, как пух с одуванчика.

До старости сохранил дед Савостий младенческое удивление перед жизнью, чист и бескорыстен, как ребенок. Среди мальчишек — он свой, допущен в детский мир на равных правах. Сменяются поколения деревенской детворы, а дед Савостий неизменно остается для них другом и советчиком. Учит вырезать свистульки из тальниковых прутьев и играть на них незамысловатые мотивчики, учит ладить брызгалки из диких дудок, обучает свистеть по-птичьи в травинку, зажатую ладошками, показывает грибные и ягодные места, учит ездить на лошадях, запрягать, распрягать, лечить от хвори. А в ночном, у костра, сказки сказывает или про ранешнее житье-бытье повествует. Вот и сейчас уплотнились ребята печеной картошкой, закутались от ночной прохлады в зипуны, подобрав под себя босые ноги, и слушают деда, а он ведет рассказ о колчаковщине на Алтае.

— Колчаки, они колчаки и есть. Нелюди. Уйму народу погубили. Меня тоже расстреляли.

На конопатом круглом лице Андрейки крайнее удивление:

— Расстреляли, а жив?

Дед подкидывает сушняку в костер. Огонь играет бликами на лицах.

— Бог миловал. Старуха крепко молилась за меня.

— А за что расстреляли? — Черные глаза Данилки поблескивают в свете костра. Он слушает деда и неотрывно глядит на огонь.

— За Карюху. Кобылка каряя имелась у меня, сама немудрящая, а выносливая — страсть! Мы с ею душа в душу жили. Захотели колчаки, чтоб я ее в обоз сдал. Реквизицию делали они, — ввернул дед словцо и значительно посмотрел на мальчишек: мол, вот какие слова знаем, тоже не лыком шиты. — А без лошади куды крестьянину податься, ложись и помирай. Сделал я ей часотку — бракованных они не брали. Ничего, думаю, потерпит Карюха малость, покуда грозу пронесет, а потом я ее в одночасье вылечу. Однако дознались колчаки про мою хитрость, или донес кто, иль сами докумекали — только повели нас семерых на увал. За саботаж, значица, за противность приказу верховного правителя, самого адмирала Колчака. Привели нас на увал, поставили лицом к селу, залп дали. Меня будто жердью по голове звездануло.

Дед кряхтит, выкатывает прутиком из костра уголек, берет на ладонь и, не торопясь, прикуривает козью ножку. Бросает уголек обратно в костер. Руки его не чувствуют ни жара, ни холода — в костяных мозолях, задубели от долгой работы.

— Очухался ночью, — продолжает дед, попыхивая самосадом. — Давит меня тяжесть. Дыхнуть не могу. Лежу, а сам думаю: «Где это я, в раю иль в аду? По жисти моей на белом свете — прямая дорога мне в рай». Прислушался, могет, анделы поют? Нет, не слыхать анделов и гласа трубного не доносит. Только ветер в траве шебаршит. Пошарил рукой, лежит ктой-то на мне. Холодный. Тут и осенило меня, что лежу я промеж мертвяков. Оторопь взяла. Хоть и знакомцы все, свои, деревенские, а жутко с непривычки. Аж зубами зачакал.

Андрейка при этих словах зыркает глазищами в темноту за костром и пододвигается поближе к деду. У Данилки по спине бегут мурашки. Ромка не шелохнулся, только брови белесые круто сдвинул.

Костер горит ярко, и пламя резко отделяет освещенный круг от мрака ночи, и от этого темнота кажется еще гуще, будто костер развели где-то в пещере и над головой висит черная земля.

— Столкнул я мертвеца, пригляделся, а это Митрий Подмиглазов, сусед. В парнях вместе гуляли. Я у его невесту выплясал. — Дед лихо приподнимает жидкую бровь: мол, были и мы рысаками. — Одна девка нам по сердцу пришлась, оба сохнем, а она тоже выбрать не могет. Уговорились с ним: кто кого перепляшет, тот и сватов засылает. Хороший мужик был Митрий, царствие ему небесное, только на язык слаб. Брехун. Через него и страдал, через язык свой. При царе приедут, бывало, из волости хозяйство в реестры записывать, так что удумает: барана одного имеет, пишет — трех! И за трех подать плотит.

— Он чо, дурак был? — смеется Андрейка.

— Нет, — вздыхает дед. — Он в люди хотел выбиться, хотел, чтоб уважали его, человека в ем видели. Похлебку вечно пустую хлебал, а выйдет на завалинку, в зубах щепкой ковыряет, чтоб думали, что мясо ел. На покос, бывало, поедем, в обед хлеб пустой в речку макает и ест, говорит, что с жирных щей на постнинку потянуло, и дохтора, мол, советуют животу разгрузку давать. Словолей был, а мужик хороший. Нужда его петлей за горло захлестнула, так и не выбрался из бедности до самой смертушки. И смерть-то через язык принял. Колчаки зачали переписывать тягло, так он возьми и скажи, что у него два жеребца чистых кровей. Когда пришли за имя — их нету. Митрия за грудки: куды коней девал? За оружию хватаются. Видит он, дело сурьезный оборот принимает, покаялся: «Сбрехнул, говорит, я». Не поверили и со мной на увал повели…

Дед не торопясь докурил козью ножку, бросил окурок в костер, подложил хворосту. Пламя пыхнуло, развернуло светлый круг, выхватило из тьмы лошадь.

— Спихнул, значица, я Митрия, подвигал руками-ногами — целы. А голова гудит, тряхнуть не могу. Пощупал — мокро на лбу.

Мальчишки, как по команде, смотрят на дедов шрам, он тянется по щеке к правому уху.

— Пуля со скользом прошла, — поясняет дед, — а то бы каюк, записывай в упоминанье. Пополз я. Ползу, а голова кругом идет. Полежу, отдышусь и опять ползу. Добрался до своего огорода, отлежался, брякнул старухе в оконце, перепугал ее до смерти. Чуть родимчик с ей не приключился. Митрий, говорю ей, Подмиглазов в тот мир отошел, а она не слухает, крестится, молитву творит, думает, я с загробной жизни явился. Едва втолковал, что жив я — не покойник. Спрятала она меня в бане под полком, а через день и наши пришли, партизаны. А Карюху-то пристрелили колчаки, аспиды. Выходит, здря муки принимал.

Данилка слушает деда и видит памятник на увале, туда в мае носят венки. Под обелиском братская могила тех, кто боролся за Советскую власть. Слушают мальчишки деда и не ведают, что предстоит им воевать в самой жестокой из войн. Наглядятся они страданий человеческих, будут биться насмерть с лютым врагом, который захочет отобрать вот это поле, это озеро, эту тишину, и двое из сидящих сейчас у костра останутся лежать в чужой земле, вдали от родимых мест.

На лугу фыркают кони и грузно прыгают со спутанными ногами. На той стороне виден костер косарей, латунной дорожкой отсвечивает он на озерной глади. Перестали звенеть в траве кузнечики, умолкли птицы.

На землю пала ночь.

Из тьмы, как привидение, появляется Серко. Ребята вздрагивают. Старый мерин кладет непомерно большую голову на плечо деду. Савостий гладит ему храп. Мерин закрывает глаза, благодарно принимая ласку. Серко — заслуженный конь. Ребята знают, что в гражданскую войну носил он лихого красного командира. И ухо у Серка отсечено в бою, и на крупе заплывшие рубцы от сабельных ударов. Уносил он с поля боя раненого хозяина своего, а за ним гнались враги, чтобы в плен взять молодого командира. Рубили беляки Коню круп, пытаясь достать до лежащего без памяти в седле командира. Командир тот молодой — Данилкин отец. С гражданской вернулся он на Серке, и с тех пор конь на райисполкомовской конюшне.

— Ну ступай, ступай. — Дед говорит ласково. — Попасись, трава-то ноне сладкая.

Савостий легонько хлопает Серка по морде, и конь послушно идет в темноту. Дед задумчиво глядит на огонь.

Андрейка уже спит, рыжая голова его и босые грязные ноги торчат из-под облезлого полушубка. Слипаются глаза и у Ромки. Вот он роняет голову, испуганно вздрагивает, взметнув белесые брови, бессмысленно поводит взглядом вокруг и окончательно засыпает. Давно спят и дедовы собаки, положив головы на лапы. От Данилки же сон бежит. Он слушает ночь. Огромная, распластала она черные звездные крылья над землей, и стихло все до утра. Костер на той стороне угас, косари спят.

Великая тишина на земле.

Замер Данилка, ощущая свое кровное родство с этой ночью, с этим тихим озером и спящими холмами. Попытался представить себе, какая она огромная, его земля, и не мог — такая огромная, что идти-идти, год будешь идти и не пройдешь с краю на край.

Где-то далеко-далеко послышался петушиный крик. Ему откликается другой, третий, и у Данилки в груди теплеет от родного петушиного зова.

— Слыхал? — Дед поднимает палец. — Поют, жисть славют. Чего не спишь? Нога болит?

— Не-е, просто не хочется.

— Не хочется, — повторяет Савостий. — Это уж мне не хочется. На землю наглядеться охота, веку-то с гулькин нос осталось. А ты спи, тебе еще дорога длинная.

Из-за березника всходит луна. В легком серебряном сиянии обозначились поля, напоенные светлым дымом, озеро, залитое лунной яркостью, березы, кованные из серебра, лошади, стоящие неподвижно, как копны. Две из них наклонились, почти касаясь мордами друг друга, а между ними висит луна. Кажется, держат ее кони на своих гривах, и очерченные светлым ореолом силуэты их четко выделяются на темном сукне неба.

Откуда-то доносит тихий нежный звон.

— Чо это? — спрашивает Данилка.

— Луна звенит, — отвечает дед.

Данилка смотрит на дивно чистую, будто прозрачную луну на гривах лошадей и верит деду — звенит луна. Притихшие кони тоже слушают этот загадочный звук.

— Ты, Данилка, на землю-то свою гляди, — раздумчиво, будто самому себе говорит дед. — Глаза-то в руки возьми — и гляди, гляди. А то мы топчем-топчем ее, а видеть не видим, чего под ногами-то. Когда уж к краю подойдем, тогда и прозреем, ахнем — раскрасавица-то какая, земля-то наша зеленая. Ты гляди, Данилка, гляди на ее. Сердцем гляди-то, душой.

Данилка глядит. И через неморгающие глаза его, как через распахнутые настежь ворота, вливаются в сердце и эта ночь, и эта тишина, и эта луна.

Где-то рядом тяжело переступают лошади, фыркают. Смутно сереет расплывчатое пятно. Это дремлет Серко. Отстоял его дед у Данилкиного отца, когда тот хотел отправить старого мерина на живодерню. Сказал тогда он Данилкиному отцу: «Ты, председатель, душой-то не зверей, а то сердце волчиным станет и на людей олютеешь. И так уж покрикивать зачал. А Серка на мои руки оставь, мы с ним как-нито старость скоротаем. Ить он же в бою тебя спас, аль запамятовал?»

— Деда.

— Аюшки?

— Ты почто папку моего ругаешь?

— Эк, удумал чего — ругаю! — дивится Савостий. — Я не ругаю, я правду говорю. Правда — она, знамо дело, горше меду, опять же — без ее прожить никак невозможно.

Дед шевелит совсем уснувший костер, тот пыхнул спросонья, выхватил из темноты дедово задумчивое и усталое лицо.

— Обидно за отца-то? — спрашивает он и улыбается. — Ежели и ругаю, то любя. Он оступаться не должон. Ни в каких делах промашки давать ему нельзя, потому как шибко ответственный, на виду у всех. Как бугор в поле: кто ни глянет, всяк глаз в его упрет.

Данилка вспомнил, как после случая с Серком отец целый день ходил хмурый, а вечером сказал: «Почаще в душу к себе заглядывать надо и ревизию делать. А то хлам всякий набирается».

— Думаешь, легко ему? — спрашивает дед и сам же отвечает: — Не-ет, не легко державу-то кормить. Сколь хлеба-то надо! А без хлеба куды, без хлебушка никуды. Никакая держава на ногах не устоит. А отец твой над хлебом главный в нашем районе. Шибко тяжело ему, да не всяк разумеет об ентом. Я вот до Совецкой власти тоже чурка с глазами был, подале околицы не видел. Да и охоты не было. А теперь вот в ликбез записался, Евдокея Андревна буквам научит, читать стану. Ето ж какое я к себе уваженье-то поимею! — Дед Савостий даже выпрямляет спину при этих словах и значительно глядит на Данилку. — Грамота, ето, как бы тебе сказать, как луна вот — все освещает. Глянь вокруг-то — видно, а ежели бы ее не было? Чего б ты увидал? А-а, вот то-то!

Савостий поднимает палец, хотя Данилка и не спорит. Данилка смотрит на огромную, сияющую серебряным блеском луну, на озеро, над которым собирается сизая дымка тумана. Он знает, что это хорошая примета, — завтра день будет ясный, для покоса пригожий. По той особо чуткой тишине, что наступает в час предутрия, по тому, как перестали пастись лошади, Данилка понял, что вот-вот наступит рассвет. И как только подумал об этом, так сразу же уснул, и во сне не сходит с его губ счастливая улыбка.

Данилка вскидывает глаза оттого, что кто-то трясет его за плечо.

— Сон-то милей отца-матери, — говорит дед, улыбаясь. — Бужу-бужу — не добужусь. Полегчало ай нет? Нога-то?

Данилка приподнимается, чувствуя тело легким и здоровым.

— Полегчало.

— Ну и слава богу. Травка — она целебная, она богом дадена ото всех болестей.

Данилке не хочется вылезать из угретого места под старым зипуном, он медлит, он еще не совсем проснулся и готов снова упасть и уснуть зоревым сладким сном. Дед Савостий говорит:

— Чичас коней пригонят.

И тут только Данилка замечает, что ни Андрейки, ни Ромки уже нет, нет и собак. Данилке стыдно: дружки ушли за конями, а он, как барчук, лежит.

— Чо ты меня не разбудил! — недовольно говорит он.

— Дак ить хворый.

— Ничо не хворый, — сердится Данилка и решительно скидывает с себя волглый зипун.

Под утро пала сильная роса и все вокруг отсырело — поседела трава, кусты, серебристым бусом покрылась одежда. Данилка вскакивает, и туманная сырость обливает его знобким холодом. Бр-р-р! Данилка бежит в кусты по малой нужде, по босым ногам жигает студеной росой, а когда задевает куст калины и целый ушат брызг окатывает его с головы до ног, Данилка совсем просыпается. Приплясывая и оставляя в росной траве дымчатый след, бежит он к деду, натягивает опять на себя тяжелый от влаги зипун и, присев на корточки, прикрывает покрасневшие от холода босые ноги.

Дед шаркает вокруг потухшего костра, собирает пожитки. Костер совсем остыл, и отсыревший пепел осел, чадит черная головешка, будто струйку сизого тумана пускает. Резко пахнет сырою золой.

Зыбкий рассвет вступает в свои права. Сиреневый туман лежит на земле, в чуть зримой синеве расплывчато проступают серые стволы берез и темнеют кусты калины. Кусты кажутся непомерно большими, но Данилка знает, что калинник здесь низкорослый. Озера совсем не видать, оно только угадывается по особо плотному туману.

Данилка затих, чувствуя, как оседают на лицо мелкие капельки влаги, и задумчиво смотрит в сонное предутрие, слушает неслышный днем перекат ручья. Это он звенел ночью, а может, и впрямь луна, как говорит дед.

Вдруг таинственно и совершенно беззвучно возникают в тумане смутно-расплывчатые огромные движущиеся тени, и Данилка вздрагивает, но тут же соображает, что это кони. Совсем рядом раздается Андрейкин голос:

— Тр-р-р! Дед Савостий!

— Аюшки! — откликается дед. — Тута мы.

— Коней пригнали.

— Ну дак ехать будем.

— Встал, соня? — говорит над ухом Ромка и тянет из-под Данилки свой зипун.

Мальчишки, помогая друг другу, взбираются на отпотевшие конские спины.

Выехали на косогор. Еще не скоро солнце, но в воздухе уже разлит голубовато-серый свет и чувствуется, что вот-вот заалеет восток. Данилка едет последним, за дедом Савостием. Лошади фыркают, на ходу хватают высокую траву и звучно жуют. В знобком воздухе пахнет росной травой, ягодником, но все это перешибает крепкий и приятный Данилке конский пот.

Едут шагом. Коней гнать нельзя — им и так предстоит целый день работать. Кони идут подбористым и легким шагом, сдержанно позванивают удила. Данилка чувствует, как работают под ним железные мускулы жеребца, налитые молодой силой, и его охватывает любовь к этому умному и злому зверю, послушному одному движению руки. И мальчишка чувствует себя тоже сильным и смелым, и с удовольствием ощущает утреннюю свежесть.

Спускаются в туманную лощину. Сначала исчезают собаки, потом лошади, будто погружаются в легкую податливую воду. И вот уже видны только их головы да всадники. Данилка качается на широкой спине Гнедка и видит, как она на глазах покрывается светлым мелким бусом, проведи пальцем — темный след останется. На лице тоже оседает, холодит щеки влага.

А за туманом встает солнце, и сквозь сиреневую кисейную пелену проступает в вышине чистое небо. Свистящим неровным полетом проносятся над головой две утки, четко видимые в голубеющей выси.

На увале брызжет в глаза солнце. Ребята останавливают лошадей. Перед ними — зеленая долина с остатками тумана, с березами, чисто и свежо белеющими неподалеку. Вилюжится, сверкает неширокая речка, голубеют на окоеме дальние горы. Все светит, переливает яркими незамутненными красками раннего утра.

Снизу, из деревни, доносит мыканье коров, звяканье ботал и выстрелы пастушьего бича. Все это покрывает короткий чистый и бодрый звук — кто-то отбивает косу. Звук летит далеко и ясно. Люди готовятся к покосу. И этот родной, знакомый с младенчества звук входит в душу светло и прочно, входит на всю жизнь, чтобы потом, в трудный час, припасть к нему сердцем и все выдюжить, все преодолеть.

Много раз видел Данилка свою землю, родился на ней, избегал ее босыми резвыми ногами, но в этот утренний час она явилась ему совсем другой, новой и необычной, и что-то пронзительно-счастливое вошло в сердце, и он задохнулся от нахлынувших чувств, еще не понимая, что пробудилась в нем великая сыновья любовь к родной земле.

ДИКИЙ ВЕПРЬ АРДЕНСКИЙ

На железнодорожной станции, куда переехали из родного села, жил Данилка с отцом и матерью в огромном доме из шести комнат. Занимали только две. Четыре остальные пустовали и в глухие осенние вечера наводили тоску. Все время чудилось, что там кто-то ходит и под тяжелыми шагами скрипят половицы.

Данилкин отец неделями пропадал по колхозам, готовил свой новый район к зиме, мать вечерами ходила в техникум, а Данилка — теперь ученик пятого класса, — как стемнеет, сидел один в гулком пустом домине и читал книги. В горнице стоял огромный книжный шкаф, набитый сверху донизу книгами в цветных переплетах. Когда Данилкина семья приехала сюда, книжный шкаф уже стоял в доме. Почему он остался от прежних хозяев и почему не увезли они книги, было неизвестно. Данилка запоем читал серию «Жизнь замечательных людей», про Марко Поло, Парацельса, Гарибальди, про Пастера и других знаменитых людей. Этими книгами в мягкой серой обложке была занята вся нижняя полка шкафа. Выше стояли какие-то медицинские справочники, брошюры о заболевании сердца и кожи с яркими анатомическими рисунками человеческого тела. Отец говорил, что до них жил здесь врач. В шкафу было много книг про путешествия, про открытия, про гражданскую войну, и от чтения их у Данилки захватывало дух. А еще недавно он посмотрел фильм «Зори Парижа» и теперь бредил Парижской коммуной. Вот бы с коммунарами на баррикады! Сражаться против версальцев, подняв красное, пробитое пулями знамя, и петь «Марсельезу»! Данилке было невыносимо обидно, что он не был с коммунарами и не сражался за свободу Франции. Он читал и перечитывал «Гавроша» и завидовал этому отчаянному и веселому мальчишке. Было же время! А сейчас тихо-мирно кругом, гражданская война давным-давно прошла, и Данилка очень жалел, что не пришлось участвовать в ней. Отец вот воевал, два раза ранен, один раз саблей, другой раз пулей. Был он у Котовского в бригаде, брал Одессу, летел впереди своего эскадрона с саблей наголо, крушил белогвардейцев. И на Алтае в партизанах воевал против Колчака. Где только не побывал отец! Счастливые люди, которые воевали за Советскую власть!

Данилка вздыхал и снова брался за книги. Особенно любил он рассматривать и читать энциклопедию. Большие тяжелые тома в темно-синих переплетах таили несметное количество интересного и захватывающего. В них можно было узнать про разных рыб — океанских и речных, про зверей, которые водятся в тайге и пустыне, про Вселенную — звезды и землю, про древние страны и войны, про полководцев и артистов. Но больше всего любил Данилка читать про разные страны и города, неведомые за тридевять земель отсюда, и рассматривать их фотографии.

Однажды он наткнулся на снимки немецкого города Кёнигсберга и долго рассматривал крытый шатровой крышей вокзал, красивый Кафедральный собор и грозный неприступный Королевский замок на возвышенности посреди города, улицы, застроенные островерхими домами с игрушечными башенками на крышах.

Нет, не дрогнуло, не подсказало сердце, что через несколько лет он, Данилка, к тому времени уже гвардии капитан Данила Чубаров, будет штурмом брать этот город, четверо суток пробиваться вот до этого Королевского замка. Город будет гореть, будут рушиться эти красивые дома с башенками на крышах, будут идти бои на кладбищах и на улицах, в бастионах и на площадях, в парках и в подземельях. Он и представить себе не мог, что именно возле этого мрачно-красивого замка с башнями и бойницами ранит его последний раз за войну.

Данилка любил эти вечера одиночества. Любил и боялся их. Потому как ходили слухи по станции о какой-то двухметровой бабе с железными руками. Завернутая в саван, встречала она запоздалых прохожих в глухих местах поздно вечером и спрашивала басом: «Жизнь или кошелек?» Ходил также слух, что приехала на станцию банда под названием «Черная кошка». И если ночью под дверями вдруг услышите жалобно мяукающую кошку, боже вас упаси открывать дверь! Говорят, были случаи, когда сердобольные хозяйки открывали дом и их тут же приканчивали бандиты. А неделю назад неподалеку от Данилкиного дома была ограблена квартира.

Когда мать уходила вечером в техникум, Данилка крепко запирался: на крючок двери, ведущей в сенки, вешал ведро с углем, чтобы крючок не соскочил от рывка. Дверь же, ведущую в горницу, запирал на внутренний замок, почему-то вставленный прежним хозяином. Проделав все это, Данилка оставался в маленькой теплой кухоньке. Тускло горела электрическая лампочка, медленно остывала большая печь, на улице хлестал осенний холодный дождь, гремел ставнями во всех шести комнатах ветер, глухо шумели тополя за окном — кухня выходила в темный сад, — а Данилке было тепло и уютно, он чувствовал себя в безопасности.

Поужинав и убрав со стола посуду, Данилка, прежде чем приступить к домашним урокам, к этому, если говорить откровенно, не очень-то приятному занятию, брался за самое любимое, весь день ожидаемое дело — топить сахар. Клал кусок рафинада в столовую ложку и жег лучину из приготовленных матерью на завтрашнюю растопку печи. Сахар плавился в ложке, коричневел, а когда остывал, становился блестящим и похожим на комочек смолы. Данилка сосал этот теплый леденец, испытывая блаженство и сладость. Самодельные леденцы были вкуснее всяких конфет. Ради таких вот минут блаженства оставался он в огромном пустом доме и не уходил к своему сокласснику Володьке Донову, живущему через дорогу, где мог бы дожидаться мать весь вечер. Играл бы в шахматы, отгадывал ребусы. Белобрысый Володька был чемпионом школы по шахматам, все свободное время просиживал за шахматной доской и пристрастил к этому Данилку.

Полакомившись плавленым сахаром и уничтожив следы недозволенного — очистив закопченную ложку и нащепав новых лучин, — Данилка раскладывал учебники, тетради и садился выполнять домашние уроки.

Мать приходила в одиннадцать, и Данилка успевал сделать уроки, если все шло гладко и не было трудных задач (математика давалась плохо), а потом читал какую-нибудь книгу. В ту осень Данилка читал исторические романы Вальтера Скотта, которые оказались все в том же огромном черном шкафу, был влюблен в его героев. Особенно нравился Дикий Вепрь Арденский из книги «Квентин Дорвард». И даже не столько сам вождь восставших, сколько имя — Дикий Вепрь Арденский! Что-то мужественное и непреклонное было в сочетании этих слов, и Данилка взял себе это гордое и звучное имя. Позднее Данилка узнал, что вепрь — не что иное, как дикий кабан. А тогда он представлялся ему каким-то могучим и прекрасным зверем, чем-то похожим на оленя. Но, а так как не выйдешь на улицу и не объявишь людям, что я, мол, и есть Дикий Вепрь Арденский, тем более не скажешь этого мальчишкам, то Данилка утешился другим. У него были вязаные шерстяные варежки, обшитые самой прочной материей — чертовой кожей. Мать говорила, что на Данилке все горит, как на огне, выбирала самый прочный материал на штаны, на варежки, на рубашки. На этой-то чертовой коже Данилка, послюнявив химический карандаш, старательно написал «Дикий Вепрь Арденский». А когда настанет зима, он выйдет в рукавичках на улицу, мальчишки прочтут эти слова и позавидуют.

Начитавшись книг, Данилка представлял себя предводителем войска в железных латах, и вел рыцарей в битву, и побеждал несметные полчища, рубился в поединках, и стрелял без промаха из арбалета. Стены маленькой кухоньки раздвигались, и он скакал по полям Франции с Карлом Смелым Бургундским или таился в дубовых лесах Англии с Робин Гудом.

Однажды, когда он был на вершине своей славы и вел рыцарей к победе, вдруг раздался глухой звук в дальней комнате, вроде что-то упало. Данилка замер и услышал, как кто-то рванул ставню в той самой дальней комнате, окна которой выходили в палисадник в глухом переулке. Звякнул болт. Потом послышались осторожные шаги по пустым комнатам. Все ближе и ближе.

Данилка прирос к стулу, перестал дышать: кому-то удалось открыть ставню в палисаднике и залезть в дом.

Данилка сидел, влипнув спиной в угол между столом и стеной, и, чувствуя, как по коже продирает мороз, прислушивался. Была единственная надежда, что ТОТ КТО-ТО не сможет сдвинуть с места тяжеленный, набитый книгами шкаф, которым подперта дверь, ведущая из горницы в третью пустую комнату. Шкаф теперь был защитой. Данилка напряг слух: не скрипит ли шкаф, не отодвигают ли его? Ведь ИХ могло быть двое, трое. Данилка вспомнил, как летом, когда только что переехали из села на эту станцию, к ним под вечер забежал мальчишка. Он проскочил в дом незамеченным, когда Данилка сидел на крыше сарая и глазел на улицу, где играли девчонки, а мать доила корову, и спрятался под кровать в горнице. Уже совсем смеркалось, когда Данилка полез под свою кровать за мячом и обнаружил пацана, который лежал там скорчившись. Данилке показалось, что глаза мальчишки сверкают в темноте, как волчьи. Данилка обомлел и хрипло крикнул: «Мама!» Мать, процеживающая в кухне парное молоко, ошарашенно глядела на вылезающего из-под кровати мальчишку. Он жестикулировал и мычал, как глухонемой. Он выскочил из дома, а Данилка и мать долго не могли прийти в себя. С той поры перед сном они стали осматривать квартиру, заглядывая под кровати, под столы, за двери. Неделю назад обчистили дом неподалеку, и говорят, что с вечера там спрятался мальчишка под кроватью, а ночью, когда все уснули, открыл дверь взрослым грабителям.

Все это Данилка вспомнил мгновенно, а сам напряженно вслушивался. И тут он явственно услышал шепот в горнице. Данилку облило холодным потом. Он не сразу сообразил, что это заговорил в горнице репродуктор — черная тарелка, висящая на стене. Чувствуя, как предательски вздрагивают руки, Данилка расслабленно прислонился спиной к стене, прислушался и разобрал в хрипловатых, приглушенных словах суть: шла передача о Стаханове. Данилка уже знал, что это молодой шахтер из Донбасса, который установил рекорд по добыче угля. «Герой! — говорил отец о нем. — Ежели бы все так работали — в коммунизм ворота давно бы раскрыли».

Знал Данилка, что теперь всех, кто ударно работает, называют стахановцами. Даже в школе первых учеников. Данилку, правда, не называют. Далеко ему до рекордов.

Репродуктор похрипел, похрипел и смолк. И тут вдруг Данилка решил войти в горницу, испытать свою смелость. Он вспомнил, что ведь он — Дикий Вепрь Арденский.

Покрывшись холодными мурашками, Данилка повернул ключ в замке, и металлический хруст отдался в сердце. Набрав воздуху, будто собираясь кинуться в ледяную воду с моста, как когда-то в родном селе, Данилка толкнул дверь. Она неожиданно легко подалась, и в лицо пахнуло комнатным запахом. Обмирая, он шагнул в темноту, нашарил на стене выключатель, и свет выхватил из мглы знакомые предметы. Комната стала знакомой и привычной, и ничего страшного не было в ней. И репродуктор молчал.

Данилка обошел комнату, прикасаясь руками к привычным предметам, постоял у шкафа, послушал, что там, в пустых комнатах. Тихо. Он выключил свет и вернулся в кухню, снова зачем-то запер дверь на замок.

Данилка сел на стул, раскованно вздохнул и усмехнулся своим страхам. И только было облегченно расслабился, как произошло что-то дикое и страшное. Он вдруг увидел, как к его ноге подкатил по полу какой-то маленький серый шарик, встал на задние лапки и глянул — о ужас! — Данилке прямо в глаза черными блестящими бусинками, в которых было что-то человеческое. У Данилки от дикого страха зашевелились волосы на голове.

Сколько они так смотрели друг на друга, заледенев и не дыша, Данилка не знал. Наконец у него прорезался голос, и, почти теряя сознание от ужаса, он слабо вскрикнул.

И мышонок исчез. Будто и не было его.

Данилка дико смотрел на то место, где только что было это страшное и живое, и сердце загнанно колотилось. Он водил глазами по тускло освещенной кухне, и ему снова стало казаться, что кто-то стоит и дышит за дверью, что кто-то пристально смотрит в щель ставни снаружи и под чьими-то ногами поскрипывает крыльцо.

Данилка почувствовал себя обложенным со всех сторон, и ему оставался только угол, в котором он сидел, притиснув спину к холодной стене. На столе же перед ним лежали варежки с только что красиво написанной надписью: «Дикий Вепрь Арденский».

По ставням хлестал дождь, порывами налетал ветер и ударял в стену, пробуя ее крепость, тревожно и глухо шумели голые тополя, где-то далеко-далеко, казалось, на краю света, тоскливо кричали паровозы.

Сколько так сидел Данилка, он не знал. Сидел, пока не услышал, как хлопнула калитка, как проспешили шаги по мосткам вокруг дома, как скрипнули ступеньки крыльца и торопливый настойчивый стук раздался в сенную дверь. Он уже по шагам знал, что это мать, что она сейчас пугливо озирается в ненастной темноте и нетерпеливо ждет, когда он откроет. Данилка сделал над собой усилие, встал, подошел к кухонной двери и крикнул:

— Кто там?

— Я, Данилка, я! — глухо донесло через две двери голос матери. И хотя он знал, что это голос матери, он все равно вздрогнул от него.

— Мам, ты?

— Я, сынок, я!

Данилка снял тяжелое ведро с углем с крючка, открыл дверь и шагнул, как в омут, в холодные темные сенки. Сенки тоже могли таить опасность, мог кто-нибудь выйти из кладовой или в самих сенках стоять. Каким образом этот «кто-нибудь» мог попасть в сенки, Данилка не думал, а вот что стоять он мог там — думал.

В сенях ни зги не видать. Данилка по памяти сделал два шага до сенной двери и еще раз спросил:

— Это ты, мам?

— Я, я, — торопливо ответила мать, — открывай быстрей!

Данилка скинул крючок, и в дверь ворвался сырой ветер с дождевыми брызгами, вместе с ним нырнула мать и тут же молниеносно накинула крючок. Она на миг замерла, прислушиваясь к наружным звукам, но, кроме заунывного ветра и шума дождя, ничего не доносилось, и она перевела дыхание.

— Показалось, что кто-то от калитки идет.

Они вошли в теплую кухню, в свет, в безопасность. Мать, быстро накинув крючок на дверь, уже говорила по-домашнему, облегченно:

— Ну вот я и дома, вот и хорошо.

Она радовалась, что благополучно добежала домой, потому как однажды в черной, непроглядной ночи догнал ее мужик и молча стал стягивать шаль. Мать вырвалась и побежала что было сил и все время слышала за собой тяжелые, чавкающие по грязи настигающие шаги. Она тогда прибежала ни жива ни мертва и колотила в дверь так, что перепуганный Данилка долго не мог найти крючок на двери в сенках.

А теперь, весело и довольно оглядывая кухню, она снимала с себя мокрое пальто, мокрый платок и отряхивала их у печки над дровами, лежащими на железном листе перед дверцей. Влажные щеки ее настыли, руки тоже, и она грела их, прикладывая к печке, и возбужденно вздрагивала от тепла, оттого, что она дома и все хорошо.

— Ну как ты тут? — спросила она, постепенно успокаиваясь.

— Там что-то падало, — сказал Данилка и, кивнув в сторону пустых комнат, почувствовал, как снова кожа начинает покрываться пупырышками.

— Там? — с тревогой переспросила мать, но тут же успокаивающе сказала: — Ставни на месте, я смотрела.

У Данилки отлегло от сердца.

Они отперли дверь в комнату, и мать включила свет. Все было на своих местах: и кровати, и стол, и огромный шкаф, блестевший стеклами, за которыми стояли милые Данилкиному сердцу книги.

— Хоть бы отец скорее приехал, — вздохнула мать. — Встречал бы меня из техникума. А то мы с тобой совсем пужливые стали. Ты уроки сделал?

Данилка кивнул.

— Тогда давай чай пить. Я в магазин забегала, ирисок тебе взяла и халвы. Ух, и знобко на улице, совсем погода испортилась. Снег, поди, скоро ляжет.

Пили чай, и мать рассказывала, как ее вызывали к доске и как она быстро решила задачу по алгебре. Рассказывала и радовалась.

— А потом была история, и историк рассказывал, что творится в Германии. Фашисты людей в тюрьмы сажают, в лагеря, книги жгут на кострах, к войне готовятся. Историк говорит, что Европа теперь как пороховой погреб, только фитиль поднеси — пыхнет война. Вон уже в Испании началось. Спать хочешь?

Данилка осоловел от горячего чаю, душевно успокоился в присутствии матери, и его потянуло в сон.

— Ложись, а я тесто замешу, пирожки испечем.

Данилка лег в холодную постель, и, пока угревался, сон прошел. Он смотрел на ковер, на котором мать вышила озеро, камыш, взлетающего селезня, вспомнил, как он ездил с отцом на охоту, как бегал с мальчишками в степь, и ему невыносимо захотелось снова уехать в родное село, к своим дружкам, к деду Савостию, чтобы гонять лошадей в ночное, бегать на речку ловить пескарей или залиться в степь на целый день.

Недавно в школе задали выучить стихотворение:

Край ты мой, родимый край,

Конский бег на воле.

В небе крик орлиных стай,

Волчий голос в поле!

Данилка был уверен, что поэт написал об Алтае, о Данилкином крае. У него перехватило дыхание, когда он читал эти строчки, и перед глазами стояла родная степь, дальние горы, колхозные лошади, мальчишки, с гиканьем мчащиеся в ночное, и дед Савостий, что-то кричащий им вслед.

Гой ты, родина моя!

Гой ты, бор дремучий!

Свист полночный соловья,

Ветер, степь да тучи!

Все, о чем написал поэт, было на родине Данилки. Все, кроме соловья. Никогда не слыхивал Данилка соловьиной трели. Не водятся соловьи в Сибири. А ветра в степи, туч, орлиного крика, волчьего голоса да конского бега на воле — сколько душе угодно. Но теперь Данилка далеко от тех мест и до слез хочется обратно в свое село, к родным холмам, где кричат журавли.

Данилка еще не знал, что в жизни своей он будет много раз мысленно возвращаться к родному краю, что очень-очень долго не увидит ни своего села, ни своей степи; он еще не знал, что в этом огромном непостижимом мире время необратимо; он еще не знал, что это впервые родилось чувство тоски по родине и что это чувство будет сопровождать его всю жизнь, неотступно, как тень. Мальчишечье сердце еще не понимало всего этого, но уже смутно догадывалось и замирало в беззащитности перед огромным миром и необратимости времени. Он еще не знал, что человек счастлив только тогда, когда у него есть родина, та родина, где стоят, как белые сказки, молодые березы, где стелется по лощинам сизый туман, где мреют в знойной окоемной дали голубые горы, где конский бег на воле, где в небе крик орлиных стай и волчий голос в поле.

За стеной в холодной мгле тоскливо кричали паровозы, и на сердце от этих одиноких, затерявшихся в осенней непогоде гудков становилось щемяще бесприютно.

Данилка вспомнил, как провожали его Ромка и Андрейка, как доехали они до увала, а потом долго еще бежали в пыли за машиной, увозящей Данилку из села. Дед Савостий подарил ему напоследок знатную свистульку, сделанную из ивового прута. Данилка не один раз спрашивал отца, зачем они уехали из родного села, и каждый раз отец отвечал: «Партия приказала. Этот район поднимать надо». Его перевели в отсталый район как сильного партийного работника. Там, где они жили прежде, отец вывел свой район на первое место в крае, район получил переходящее Красное знамя, а отца премировали охотничьим ружьем, Малой советской энциклопедией и библиотечкой из десяти книг. Были в ней «Белеет парус одинокий», «Как закалялась сталь», «Степан Разин» и «Поднятая целина». Отец и Данилка тогда болели тифом и лежали в одной комнате. Отец, когда ему стало легче, все время читал «Поднятую целину» и все удивлялся, как это писатель верно описал события. Закрыв последнюю страницу, погладил книгу рукой и восторженно посмотрел на сына: «Ну в самую точку угадал! Все до тонкости знает. Поди, наш брат, председатель». И сам себе ответил: «Ясно, председатель. На своей шкуре все испытал, потому и не наврал. Надо фамилие запомнить. Шолохов».

А здесь у отца что-то не ладится. Возвращается он из района утомленный, сердитый, со щетиной на впавших щеках. Говорит, что район запущен, зерно хранить негде, кормов на зиму может не хватить. Не дай бог начнется падеж скота — голову снимут. Побыв дома дня два, опять уезжает на неделю в район налаживать хозяйство.

— Ты не спишь еще? — спрашивает мать из кухни.

— Не-е.

— Завтра весь техникум идет на субботник, вагоны с дровами разгружать. Пойдешь со мной?

— Пойду, — соглашается Данилка.

Он любит ходить на субботники, он уже ходил несколько раз. Собирается всегда много народу, все шутят, смеются, и работа идет легко и споро. Никто никого не подгоняет, а работают так, что не угнаться. А после работы не хотят расходиться, песни поют. Данилка любит быть среди этих веселых и сильных людей и всегда сожалеет, когда субботник быстро кончается.

Данилка слышит, как мать просеивает муку в кухне, и засыпает с радостным предчувствием завтрашнего дня. Он уже не видел, как мать вошла в комнату и с улыбкой положила в комод его рукавички, на которых старательно выведено химическим карандашом: «Дикий Вепрь Арденский».

«ГРЕНАДА, ГРЕНАДА, ГРЕНАДА МОЯ…»

Лето выдалось грозовое. На западе все время погромыхивало, молнии полосовали черно-синие наползающие тучи, и дождь тугим нахлестом бил по раскисшим проселочным дорогам, по гравийным улицам станции, превращая их в непролазные лужи. Но ни дождь, ни слякоть не в силах были остановить мальчишек. Они собирались ватагой и, шлепая босыми ногами по грязи, по дорожным лывам, по мокрой траве, уходили в степь, на волю.

Окрест железнодорожной станции, куда переехал из родного села с отцом и матерью и уже год жил Данилка, раскинулись поля с буераками и березовыми колками. В дальних лощинах, где в зарослях царствовал горьковато-пряный запах смородишного листа, где с мокрого черемушника падали за шиворот крупные дождевые капли, черным-черно наросло смородины. Кусты под тяжестью клонились долу. Ядреная, вымытая грозами, холодная, была она необыкновенно вкусна. Ребята живо набирали лукошки, которые им насильно навязывали матери, а потом рвали рубиновую кислицу, от нее сводило скулы, и в лукошках становилось красно и черно.

Так и остался в памяти Данилки тот цвет — красно-черный. И время было тогда тоже черно-красное — истекала кровью Испания. И мальчишки на маленькой сибирской станции бредили баррикадными боями, носили «испанки» — красные шапочки с кисточкой спереди, и кричали: «Но пасаран!» — Фашисты не пройдут!

Мишка, сын райисполкомовского шофера, чернявый, верткий, задиристый вожак станционной мальчишечьей оравы, дважды пытался бежать на помощь республиканцам, но дальше Новосибирска укатить не удавалось — снимала с поезда железнодорожная милиция, поднаторевшая в то лето на ловле таких бегунов. Мишку прозвали «испанцем» за смуглость, за черные глаза и за неукротимое желание удрать в Испанию и померяться силой с фашистами.

Тем летом приехал Мишкин дядя, летчик-истребитель, лейтенант с двумя красными кубиками в голубых петлицах и с золотыми крылышками на рукавах гимнастерки. Когда он, в синих галифе, в хромовых сапогах, в серой гимнастерке, туго подпоясанной широким командирским ремнем, и в синей фуражке с голубым околышем, прошагал от вокзала к Мишкиному дому, все станционные мальчишки раз и навсегда влюбились в него. И с того дня двор Мишкиного дома превратился в походный бивак — пацаны являлись туда каждое утро, будто в школу на занятия. Дядя Володя выходил на крыльцо в спортивных тапочках, в майке и смеялся, показывая белые, крепкие зубы из-под щеголеватых золотистых усов.

— Эскадрилья к полету готова? — Он глядел на небо и говорил: — Летная погодка. Куда курс держать будем, боевые соратники?

— В лес! — кричали одни.

— В поле! — предлагали другие.

— Купаться! — настаивали третьи.

— Хорошо, побываем везде, — соглашался дядя Володя. — А теперь на физзарядку станови-ись!

Орда быстро становилась в шеренгу и повторяла за дядей Володей гимнастические упражнения.

— Подтянуть фигуру! Убрать животы! Глубже вдо-ох, выдо-ох! Не сопеть! Вдо-ох! Выдо-ох!

Мальчишки добросовестно выполняли все, что он приказывал.

— Бего-ом, марш! Я — ведущий, вы — ведомые!

И мальчишки бежали вокруг Мишкиного дома.

— Не отставать! Следить за дыханием! Дышать только через нос!

Ватага не отставала, но дышать через нос не могла.

— Высморкаться!

Мальчишки послушно выбивали свои носы.

— Летчик должен быть здоров, весел и дисциплинирован, чтобы в бою решительно атаковать противника и победить его.

Пацаны очень хотели стать летчиками и поэтому лезли из кожи, чтобы показать, как они веселы, улыбки не сходили с их конопатых лиц; пыхтели и выпячивали животы вместо груди, чтобы дядя Володя видел, как они здоровы, и беспрекословно подчинялись, демонстрируя свою дисциплинированность, чтобы дядя Володя знал, что они способны решительно атаковать противника и победить.

После бега дядя Володя окатывался ледяной водой из колодца, а мальчишки считали великой честью подержать его полотенце, зубную щетку и мыло. Он брызгал на них водой, они шарахались с визгом, а он говорил:

— Летчик не должен бояться воды. А вдруг придется прыгать в воду?!

Устыженные пацаны возвращались к колодцу и мужественно терпели студеные брызги. А Мишка-испанец даже и обливался, во всем следуя своему дяде.

Дядя Володя растирался полотенцем, и его плотная, ловкая и коренастая фигура становилась медно-красной, и мальчишки тоже хотели быть такими же вот ловкими и сильными, будто вылитыми из металла.

Наконец раздавалась долгожданная команда:

— Запустить моторы! Выруливай на взлетную дорожку!

Дядя Володя, светловолосый, с влажными прядями на лбу, белозубый, щурил в усмешке серые глаза, и мальчишки веселой оравой «выруливали» со двора и пылили босыми ногами по станционным улицам.

Данилке хотелось быть поближе к летчику, но Мишка-испанец ревниво оттирал всех и сам шел рядом с родным дядей, как прилепленный. Но чаще всего возле дяди Володи оказывался все же Яшка-адъютант. И если уж ему удавалось схватить руку дяди Володи, то — будьте уверены! — он ее не отпускал весь день. Да и летчик явно благоволил к этому ласковому и простодушному мальчонке, который за отзывчивость и расторопность получил кличку «адъютант».

Мальчишки обожали дядю Володю, ловили каждое его слово, бросались со всех ног выполнять любое его желание, были горды, когда он шел с ними, одетый в форму военного летчика. Если же он пытался пойти в спортивном костюме, мальчишки всей оравой упрашивали его надеть «летчицкое». И дядя Володя сдавался и переодевался. Но вот пройти мимо ларька с папиросами он не мог. И всегда покупал «Казбек» у молоденькой франтоватой продавщицы, которую звали Катей. Она, до того как приехал дядя Володя, торговала в белом халате, а теперь стала каждый день надевать новые платья и каждый раз, когда видела дядю Володю, вспыхивала и поправляла свои светлые кудряшки, украдкой заглядывая в зеркальце.

Мальчишкам не по нутру были эти продолжительные, с их точки зрения, совершенно зряшние остановки, тем более что дядя Володя и Катя говорили о всяких пустяках: о танцах, о погоде, о кино. О кино, правда, разговор стоящий, особенно если кино про гражданскую войну, но о танцах…

Пацаны терпеливо ждали окончания разговора, прощая своему кумиру эту слабость, но зато продавщицу возненавидели. «Хи-хи» да «ха-ха» только и знает, да еще глазами играет. Чего в ней нашел дядя Володя? Мальчишки доподлинно знали, что вечерами дядя Володя танцует с ней на танцплощадке в железнодорожном саду, а потом провожает домой.

Зато как было хорошо, когда дядя Володя наконец наговорится с этой курносой пухлощекой хохотушкой и шагает с пацанами дальше, покручивая золотистые усики и хитровато улыбаясь. И уж совсем наступала чудная пора, когда начинал он рассказывать про разные самолеты: истребители, тяжелые бомбардировщики, самолеты-разведчики, и про полеты днем и ночью, и как живут и летают военные летчики. Мальчишки слушали дядю Володю, боясь пропустить слово. Он видел самого Чкалова!

А дядя Володя рассказывал про фигуры высшего пилотажа — «бочки», «горки», «мертвые петли», виражи, пикирование; про заходы со стороны солнца на врага, чтобы он был ослеплен; про атаки лоб в лоб; про огонь из пулемета по фюзеляжу снизу, в брюхо; про таран, когда пропеллером обрубаются крылья у врага.

У мальчишек перехватывало дух, спирало в груди, колотилось сердце. Не замечая, отмахивали по нескольку верст, а когда усталость брала свое, дядя Володя запевал песню:

Мы ехали шагом,

Мы мчались в боях…

Мальчишки подхватывали:

И «Яблочко»-песню

Держали в зубах…

Может, песня не так уж здорово получалась, но сердце билось громко, ноги сами собой несли легкое тело, и оставалось только разбежаться по траве, чтобы взлететь в воздух, болтая босыми ногами, и лететь-лететь в голубом высоком небе над веселой теплой землей.

Однажды дядя Володя был хмурым: в тот день он прочитал в газете, что в Испании ожесточились бои между республиканцами и фашистами. Он сказал, что каудильо — генерал Франко, фашист, — с помощью Гитлера и Муссолини пытается задушить республику.

Мальчишки давно знали, что в Испании идет гражданская война, знали, что испанские дети привезены в Советский Союз, видели кино о Мадриде, о бомбежках и про то, как умирают на баррикадах смелые республиканцы. Радио каждый день приносило тревожные известия о далекой Испании. Поэтому, когда дядя Володя сказал, что в Испании тяжелое положение, они стали давать разные советы, как быстрее расправиться с фашистами и спасти республику. Дядя Володя задумчиво слушал советы мальчишек. Он рассказал, как весной этого года, в апреле, немецкие летчики по приказу Геринга, который командует всеми фашистскими летчиками, стерли с лица земли испанский городок Гернику. Три часа подряд фашисты бомбили и расстреливали из пулеметов на бреющем полете мирных жителей.

Мальчишки слушали, широко раскрыв глаза, еще не зная, что впереди будет и английский город Ковентри, и французская деревня Орадур, и польский Освенцим, и киевский Бабий Яр, и белорусская Хатынь, и русская деревня Красуха и что им самим придется сражаться с фашистами.

Быстро пролетел короткий отпуск дяди Володи, и вот уже ребята провожают его. Он стоит на подножке вагона с надписью: «Владивосток — Москва» и, подняв руку со сжатым кулаком, говорит: «Но пасаран!» — и мальчишки отвечают: «Но пасаран!» Поезд трогается, дядя Володя машет рукой. Мальчишки долго бегут за вагоном по перрону, а когда поезд скрывается, они шагают по теплым шпалам и прикладывают ухо к холодным блестящим рельсам. Рельсы гудят все тише и тише, едва донося глухой стук колес уходящего вдаль поезда.

Шумная стайка восторженно говорит о дяде Володе, больше всех гордится Мишка-испанец. Увез поезд веселого дядю Володю далеко-далеко на запад, в другую жизнь, где живут сильные люди, летают на самолетах в высоком синем небе. Как завидовали ему пацаны, как хотели вместе с ним попасть на аэродром, где рядами стоят краснозвездные истребители, где не умолкает гул моторов и летчики ходят в красивой военной форме. Далекий мир взрослых! Скорей бы вырасти и взять штурвал в руки, стать летчиком, как Чкалов, как дядя Володя!

Потом пришло известие, что дядя Володя погиб в воздушном бою над Испанией. И только теперь ребята поняли, почему, когда уезжал дядя Володя, он говорил: «Но пасаран!»

У Мишки-испанца осталась фотокарточка дяди Володи. В летном комбинезоне стоит он у самолета, держится одной рукой за пропеллер, а в другой шлем летчика. Ветер сдул на одну сторону русые волосы. Дядя Володя смеется. Мальчишки смотрели фотокарточку, молчали. И никак не могли поверить, что дядя Володя погиб.

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать…

По-прежнему каждый день мальчишки отправлялись в степь и всегда придерживали шаг возле ларька Кати, чтобы сказать ей: «Здравствуйте!» Теперь они жалели ее, забыв свою былую неприязнь. Катя снова торговала в белом халате и, увидев мальчишек, с тихой грустью улыбалась им.

Из степных набегов они возвращались на озеро, покупаться. На противоположном обрывистом берегу высился сосновый бор, угрюмый, густой, а здесь, где сидели ребята, пологий берег был покрыт травкой-муравкой и ромашками. К самому берегу подступала рожь с васильками по краю. Слепило низкое закатное солнце, и рожь отливала золотом. Озеро было как светлая бездна, куда падали медноствольные сосны вниз вершинами. Казалось, что сосны на той стороне растут от кромки берега вверх и вниз.

Мальчишки плавали, ныряли и, накупавшись до озноба, лежали на траве-мураве и глазели в небо, где тянулись невесомые облака. Хорошо им, облакам! Лети куда хочешь! Хоть в Испанию. А может, они уже были там и видели ту загадочную Гренаду, о которой пел дядя Володя.

Данилка завидовал испанским мальчишкам. Где-то там, далеко-далеко, идут бои с фашистами, где-то там, в грозовом небе Испании, погиб дядя Володя.

Не надо, не надо,

Не надо, друзья.

Гренада, Гренада,

Гренада моя… —

звучит в ушах у Данилки песня, и ему немножко грустно, хочется совершить что-то необыкновенное, быть в той далекой и таинственной Гренаде…

— Эй, кто не дрейфит, айда на тот берег! — крикнул вдруг Мишка-испанец.

— Айда! — заорали все, потому как никто не хотел быть трусом.

Поначалу плыть было легко, и мальчишки обгоняли друг друга, брызгались водой, хватали за ноги, кричали, но на середине озера притомились и плыли уже без охотки. До противоположного берега было еще далеко, когда кто-то не выдержал и крикнул:

— Айда обратно!

Все повернули назад. Не повернул только Мишка-испанец.

— Кишка тонка! Слабаки! — презрительно скривил он губы. — Салют, Испания! — И поплыл еще быстрее вперед.

Данилка, который тоже хотел вернуться, после таких слов поплыл за Мишкой-испанцем. Ему хотелось доказать Мишке-испанцу, что он, Данилка, годится ему в друзья. Мишка бросил на него удивленный взгляд, но промолчал.

Так молча они и плыли.

Они заплыли в тень, которую отбрасывал бор. Вода здесь была холоднее, чем на освещенном месте. Данилка знал, что место здесь глубокое — никто из мальчишек не доныривал до дна. Внизу был омут с холодными ключами.

У Данилки все чаще и чаще тянуло вниз усталые ноги, и он испуганно болтал ими — там, в глубине, вода была совсем ледяной и сердце замирало от страха. Мальчишки доподлинно знали, что в этом омуте живет водяной. Он хватает за ноги и утаскивает на глубину. Шибко захотелось вернуться обратно. Но Мишка-испанец упрямо плыл вперед, и Данилка не отставал.

Чем ближе подплывали они к берегу, тем неуютнее становилось на сердце. Напряженно дыша, не спускали глаз с высокого обрывистого берега. Сумеречная тишина сгущалась в сосновом бору. Этот бор пользовался дурной славой — в гражданскую войну колчаковцы расстреляли в нем красных партизан, потом, уже на памяти ребят, здесь был убит начальник политотдела тракторной станции. Кто убил — неизвестно. Говорили, враги народа.

Мальчишки молча доплыли до прибрежных камней. Мишка встал на ноги, Данилка тоже. Вода была по шейку. Вылезать на берег не хотелось — он угрюмо нависал глинистой кручей. Здесь, в тени, было холодно и неуютно, солнце заслонило высокие затаившиеся сосны.

— Коснулись ногами — и всё, — сказал Мишка-испанец.

Данилка согласно кивнул.

Они доказали, что не слабаки, и теперь могли плыть обратно.

Данилка оглянулся, и у него похолодело в груди. Пологий низкий берег был так далек, что казалось, его не было вовсе, а озеро огромно, как море. Данилка с тоской подумал, что ему не дотянуть. Дернуло же его плыть за «испанцем», который и старше, и сильнее. Яшка-адъютант вон не дурак, совсем не поплыл, остался на берегу. Сидит себе, пузо греет на закатном ласковом солнышке.

Мишка-испанец тоже прицельно посмотрел на далекий берег и решительно приказал:

— Не отставай!

Данилка жалко улыбнулся в ответ, дескать, давай, все в порядке.

Мишка-испанец поплыл первым. Данилка, пересилив заползающий в душу страх, за ним.

Все ниже опускалось солнце. Его блеск отражался на воде, и эта солнечная блестящая дорожка выводила прямо к берегу. Мальчишки, которые повернули раньше, уже подплывали к нему. Вон кто-то уже вылез и в лучах закатного солнца блестит мокрым загорелым телом, а вокруг, на зеленой мураве, разноцветными заплатами разбросаны рубахи и штаны.

Данилка бессильно шлепал по воде вялыми руками и чувствовал, что еще немного — и он сдаст. Невзначай хлебнул воды, закашлялся и совсем потерял силы. Страх сжал сердце. Он отчаянно забарахтался на месте и вдруг рядом увидел мокрую голову Мишки-испанца.

— Ты чего? Устал?

Данилка отрицательно мотнул головой.

Мишка строго взглянул на него, все понял и ободряюще сказал:

— Не робей, я рядом поплыву. Совсем пристанешь — ложись на спинку, я тебя поддержу. Только за меня не хватайся…

Он не договорил, но Данилка понял.

— Давай! — решительно приказал Мишка-испанец, и они поплыли.

Тяжким и долгим был этот путь. Не один раз покидали силы Данилку, и он с ужасом чувствовал, что все, больше не может. Но рядом упрямо плыл Мишка-испанец и зло шептал, задыхаясь:

— Держись!

И Данилка держался.

Наконец они выплыли на солнечное место, боровая тень осталась позади, и Данилка приободрился, но ненадолго. Руки-ноги отказывали, одеревенели, и он бестолково шлепал ими по воде, с обреченностью глядя на далекий берег. А Мишка-испанец, захлебывая со стоном воздух, выкрикивал надсадно:

— «Я хату покинул, пошел воевать!» Держись!

И опять, как заведенный, зло повторял:

— «Я хату покинул, пошел воевать!..»

К берегу Данилка подгребал вконец обессиленный. В голове звенело, в глазах темные круги.

На траве сидели пацаны и смотрели на них. Данилка попробовал достать ногами дно, не достал и начал захлебываться. И тут же почувствовал, как рука Мишки-испанца подхватила его. Данилка вынырнул, судорожно глотнул воздуха и отчаянно заколотил руками по воде. Мишка-испанец подтолкнул его к берегу, и Данилка вдруг нащупал под ногами твердое.

Он встал на ноги и, сдерживая судорожное дыхание, старался, чтобы мальчишки не заметили, как он перепугался.

Мишка-испанец медленно, чтобы дать себе отдышаться, вышел на берег и преувеличенно бодро сказал осипшим голосом:

— Салют, Испания!

Ноги его подкашивались, он почти упал на траву, но тут же поборол свою слабость и крикнул беззаботно:

— Навалимся на ягоды, пацаны! Охотка пришла!

Данилка понял, что он отвлекает внимание ребят от него. Данилка отдышался и, пошатываясь, вылез на берег. Тело было чужим и дрожало от перенапряжения, ноги подкашивались. Сердце колотилось где-то в горле, в груди было пусто и больно, голова кружилась. Он сел на траву, ко всему на свете безразличный, и громко икнул. Мальчишки засмеялись. Данилка икнул еще раз, потом еще и еще и уже не мог остановиться. Его трясло, он чакал зубами, и мальчишки покатывались со смеху.

— Чо смеетесь, дураки! — закричал Мишка-испанец. — Сами струсили, а над ним смеетесь! Слабаки!

Он дал подзатыльник Яшке-адъютанту, пнул чью-то корзинку с ягодой и громко заявил:

— Кто вякнет еще, будет иметь дело со мной.

Пацаны притихли. Никто не хотел иметь дело с Мишкой-испанцем.

Данилка икал и икал, вздрагивая всем телом, а в сердце рождалась гордость от сознания, что он все же не отстал от Мишки-испанца.

Они не знали тогда, что пройдет не так уж много лет, и они станут форсировать Днепр. Их батальону будет приказано взять на обрывистом берегу клочок земли, чтобы с того пятачка начать наступление. На лодках, на плотах, на бревнах в предрассветной мгле будут плыть бойцы к высокому, неприступной горой возвышающемуся берегу над холодной стремниной, будут плыть вперед и только вперед, навстречу победе или смерти. И комбат, стоя на плоту, побледнев от напряжения, сквозь сжатые зубы будет цедить: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать…» Вокруг будет кипеть вода от взрывов, визжать осколки, будут взлетать на воздух лодки и плоты, будут кричать и тонуть раненые, и высокая круча ощетинится шквальным орудийным и пулеметным огнем.

Это потом будут петь песню: «Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч, над тобой летят журавли…» А тогда они будут плыть на одном плоту, и нельзя им будет повернуть, как в детстве, назад или передохнуть. Уже у самого берега взлетит их плот на воздух, всех разбросает взрывной волной, и Данилка, тогда уже гвардии лейтенант Данила Чубаров, будет поддерживать раненого Михаила, своего отчаянного комбата, стараясь дать ему дохнуть воздуху, но на берег вытащит мертвым.

Это потом будут петь: «Кто погиб за Днепр, будет жить в веках, коль сражался он, как герой…» А тогда с ходу мокрые бойцы кинутся в ожесточенную рукопашную схватку на узкой песчаной полоске берега под кручей, и в предрассветном тумане будут слышны яростные крики и команды, звон саперных лопаток о каски, выстрелы в упор, и брань, и предсмертные хрипы, и тяжелое дыхание.

Они отобьют тот пятачок, зароются в землю, и ни огонь, ни смерть не смогут столкнуть их назад в Днепр. Они собьются со счету, сколько отразят контратак рассвирепевших немцев. «За Мишку, за дядю Володю! — будет кричать в беспамятстве лейтенант Данила Чубаров, в упор стреляя в наседающих немцев. — Но пасаран! Но пасаран!»

И лишь на следующую ночь, чудом оставшись в живых, он найдет тело своего друга и похоронит в обрывистом берегу, на отбитой у врага земле. И впервые за всю войну заплачет.

ЯРОСЛАВНА

У нее было странное имя — Ярка. Только потом, гораздо позднее Данилка узнал, что полностью это — Ярославна. Они учились в одном классе, и она была отличницей. Данилка же осваивал науки ни шатко ни валко, а по математике плавал безбожно. Учительница говорила, что Чубаров совершенно глух к цифрам и математические способности у него начисто отсутствуют. И ставила в пример Ярку. Это Данилку бесило. Он терпеть не мог свою большеротую соседку. Веснушки у нее на носу с копейку, сама длинная, голенастая, как журавлиха, а фасонит, задается! Отличница, подумаешь!

Началось все с огорода. Еще прошлым летом. Залез как-то Данилка к ним в огород и свернул две шляпки подсолнухов.

У Ярки подсолнухи росли большие, как колесо. Семечки черные, ядреные и вкусные-вкусные! Одну такую шляпку съешь — обедать не надо.

Лежа на спине, Данилка нагнул подсолнухи и еле скрутил им головы, а потом тащил за собой, как гири. Выполз по картофельной ботве в свой огород — и прямиком на крышу сарая. Там распотрошил подсолнухи и принялся лузгать семечки. И вдруг увидел Ярку — с крыши их двор как на ладони, — стояла она на крыльце и глядела на Данилку. Пристально глядела. Данилка забеспокоился: не видела ли, как он скручивал шляпки у подсолнухов? От такой мысли даже семечки невкусными стали.

А на другой день «застукал» он Ярку у себя на огороде — морковку рвала. Данилка остолбенел. Такого нахальства он не ожидал. Ярка на его огороде! Приступил к ней грозно, а она хоть бы шаг назад сделала. Да еще и говорит так спокойненько: «Ты у нас подсолнухи рвал, а я у тебя морковку — квиты теперь». Данилка заорал, что надо еще доказать, рвал он или не рвал! Видала она его на огороде? А раз не видала, то нечего поклеп на человека наводить! Или думает, что если огороды рядом, то обязательно Данилка должен к ним за подсолнухами лазить? На свой аршин меряет. Думает, все такие, как сама! Попалась, а теперь вывертывается!

Долго разорялся Данилка. Даже охрип слегка. А она, ехидна, стоит себе, слушает, голову набок склонила, не перебила ни разу. Выслушала. Глаза свои синие прищурила, большой рот еще больше раздвинула — до ушей прямо расплылась! — и ласково так говорит: доказывать ничего и не надо, все уже доказано — рогаточку свою Данилка у них на огороде «посеял». И достает из-за спины рогатку. Ладная такая рогаточка — резина красная, тугая, всем пацанам на зависть. Он эту рогатку целый день искал, даже Яшке-адъютанту подзатыльник дал, считая, что он ее прикарманил. Яшка-адъютант все время на нее зарился. Зря, выходит, стукнул. Напрасно человека обидел.

Вырвал Данилка из рук Ярки свою рогатку, оттаскал за косы девчонку и выпроводил с огорода. Уж больно обидно было, что права она — лазил же он к ним в огород. Наподдавал ей, надо сказать, здорово, даже притомился, и несколько волосков осталось в руках — длинные, золотистые и завиваются штопором. А она — вот ведьма! — не заревела. Глаза, правда, влажные стали, и побледнела так, что веснушки еще больше проступили, но ни гугу! Данилку это взбесило — могла бы и зареветь, все девчонки ревут. А то выходит, что он вроде и зря ее отлупил. Полез на крышу, а на сердце камень лег. Получилось, что отступает он. Хотелось вернуться и еще раз отволтузить ведьму, и в то же время было не по себе От собственной несправедливости.

Тем же днем шел Данилка с хлебом из магазина, шел мимо ее дома. Вдруг распахнулась калитка — и шасть на него горшок воды! С головы до ног окатило. Данилка не успел опомниться, как калитка захлопнулась, а он мокрый стоит. И хлеб мокрый. А за калиткой смех. Ну тут Данилка чуть не заревел от обиды и злости. Поозирался — пуста улица. Слава богу, не видел никто его позора. Поклялся в тот день он страшной клятвой, что отомстит за такое поругание. Свечку зажег и ладонь к огню протянул. Правда, пламени не касался — больно все же! — но над дымом подержал ладонь, даже припекало немножко. Главное, похоже было на Муция Сцеволу. Такая картинка в учебнике по истории есть. Они как раз Древний Рим проходили.

Пока Данилка руку над свечкой держал, войско его по стойке «смирно» стояло и, разинув рот, глазело с восхищением. Войско получило приказ: где бы, когда бы ни повстречали Ярку — бить. Правда, до первой мольбы. Закон рыцарства в войске Данилки был высок.

С тех пор стали они с Яркой смертными врагами. Всю зиму искал он случая подстеречь ее, и все не удавалось. В классе, конечно, не трогал. Он не дурак: в школе трогать — быстро вытурят. У Данилки и так грехов было предостаточно. Ему завуч после того, как Данилка принес в класс мышей и распустил их на уроке, сделал последнее предупреждение. Лучше уж он эту Ярку на улице поймает. На нейтральной территории.

Всю зиму Данилка не мог поймать Ярку. А она — ох и змея подколодная! — делала вид, что они даже и не враждуют, вроде бы даже и не с чего им враждовать. Один раз списать дала по алгебре. Горел тогда Данилка синим огнем на контрольной, думал — все, засыпался. А она записочку подсунула с решением задачки.

К весне обида стала забываться, да еще эта контрольная вмешалась — так что почти простил он Ярку. Ну, не совсем чтобы простил, а так, до первого подходящего случая. А тут и случай подвернулся.

Весна уже была, солнышко весело светило, грязь на улицах станции подсохла, а за школой, на солнцепеке, пригревало, как летом. Мальчишки там на переменках курили. Не то, чтобы всерьез, а так, баловались только. Ярка наябедничала классному руководителю. Данилка чуть из школы не вылетел. На чем только удержался! На слезах матери. Она у директора была. Ну, тут уж грех было не дать взбучку Ярке!

Шел вечером Данилка домой, глянул — и глазам своим не поверил: на лавочке, возле своего палисадника, сидит Ярка. Сидит, глядит, не моргая, на закатное небо. Данилка тоже поднял голову — чего это так уставилась Ярка: может, самолет летит какой или бумажного змея пацаны запустили? Мет, не было в небе ничего интересного, только заря догорала. А Ярка смотрит и смотрит, и глаза далекие-далекие, задумчивые-задумчивые, и на Данилку ноль внимания. Он подошел к ней и сказал злорадно:

— Попалась!

Ярка медленно-медленно опустила глаза и тихо так, доверчиво, как закадычному другу, сказала:

— А ты знаешь, почки уже лопаются. И листочки нежные-нежные, как мушки зеленые.

Данилка опешил. Чего это она про почки и зеленые мушки городит? Будто они на уроке ботаники. Потом догадался — с перепугу. Обрадовался: ага, боится! И с кулаками к ней подступает, прикидывает, как получше за косы сцапать. А она ему опять:

— Ты любишь весну?

У Данилки от возмущения язык отнялся. За кого она его принимает! За дурака? Думает, что он растает сейчас от нежностей телячьих.

А Ярка будто и не видит его кулаков:

— Хорошо весной! Я больше всего весну люблю.

И посмотрела на Данилку так, что у него кулаки опустились. Как-то непонятно посмотрела — не то ласково, не то еще как. И была она совсем не такая, как всегда. Или это потому, что конопушек у нее еще больше высыпало, или глазищи еще синее стали, а может, потому, что задумчивая — такой он еще не видел ее.

— Как мушки зеленые сели или маленькие мотылечки. Правда, похоже?

Данилка посмотрел на тополя — и вправду, похоже. Будто несметная туча маленьких светло-зеленых мотыльков облепила ветки. Пахло свежо и приятно чистым молодым тополиным листом. А Ярка сидела и улыбалась чему-то далекому, ей одной видимому, и совсем не боялась его. У Данилки не поднялась рука стукнуть ее.

— Ну, погоди, попадешься ты мне, — сказал он, чтобы хоть как-то поддержать свое достоинство и чтобы она знала, что он просто пожалел ее, не захотел рук пачкать.

Данилка пошел домой, а она тихонько засмеялась вслед каким-то таким смехом, что захотелось вернуться, будто позвала его посидеть рядом и посмотреть вместе на закат.

Данилка зашел в свой сад, где тоже росли тополя. На ветках было множество зеленых мотыльков. Данилка сорвал маленький клейкий листок и попробовал. Во рту разлилась пахучая горечь.

И тут Данилка разозлился: вот ведь как обвела, прямо вокруг пальца! Ну, попадется еще! Покажет он ей почки-мотылечки!

Сел Данилка на крыльцо, уставился на закатную полоску чистого неба, а у самого Ярка в глазах стоит. Конопатое лицо, большие-большие синие глазищи и черные густые ресницы, а брови тонкие, будто кисточкой проведены, и тоже как смоль, а волосы желтые, как солома.

И сама такая тонкая и легкая, что на лавочке вроде и не сидит вовсе, а только чуть-чуть касается ее.

Вечер был тихий, с огородов наносило дымком — сжигали прошлогоднюю картофельную ботву, подсолнечные палки и всякий хлам огородный, готовились к посадке. На соседней улице кричали пацаны, играя в футбол, а соседка-бабка звала Яшку-адъютанта домой учить уроки. Он отвечал, что им ничего не задавали. Врал, конечно. Долго сидел Данилка на крыльце. Уже совсем сумерки легли на теплую землю и затихли голоса, когда мать вышла и позвала его домой.

Недаром говорят, что утро вечера мудренее. Утром Данилка твердо решил отволтузить Ярку. Ух, ведьма, как объегорила вчера!

Днем играл он со своим войском в сыщики-разбойники, спрятался на крыше сарая и лежал себе — знал: не скоро его тут отыщут. Солнышко пригревало, хорошо Данилке стало, забыл он про все и размечтался, что будто бы он мушкетер, носит шпагу и шляпу со страусовым пером и побеждает всех на поединках, как д'Артаньян! А еще будто бы есть у него платочек, вышитый Яркой. Стоп! Почему это Яркой? Этого еще не хватало! Данилка даже разозлился на себя: что это такое! Весь день Ярка в голову лезет.

Высоко в синем небе пролетел самолет. Данилка сразу определил: истребитель. Вспомнил дядю Володю — летчика-истребителя, который прошлым летом погиб в Испании. Фашисты там победили, и отец говорит, что теперь надо ухо держать востро — на нас могут полезть. Данилка как вырастет, так летчиком станет, свое небо будет охранять. Скорей бы уж вырасти.

Самолет улетел, Данилка выглянул с крыши. Нет, не видно «сыщиков». Опять лег на спину, в небо уставился и размечтался о том, как скакал бы он ночью во весь опор на арабском скакуне, а за ним гнались бы гвардейцы кардинала, и на груди его была бы тополиная ветка с зелеными, как мотыльки, листочками. Доскакал бы он до Ярки и, обливаясь кровью — ранен в схватке, — положил бы веточку к ее ногам. Опять Ярка! Чего это он? Совсем с ума спятил. Еще кровью истекать из-за этой ведьмы!..

— Да-данилка, Да-данилка, — оборвал его мечтания голос Яшки-адъютанта. — Я-ярку поймали, Я-ярку! Айда!

«Ага, попалась! — обрадовался Данилка. — Говорил ей — попадешься».

Данилка скатился с крыши.

— Я те-тебя искал-искал! — заикался Яшка-адъютант, захлебываясь от восторга.

Уши его горели, как будто их только что надрали, и белая голова, казалось, вот-вот оторвется от тонкой шеи — так он ею вертел.

Бледная Ярка стояла в кругу пацанов. Данилка наметанным глазом опытного бойца сразу определил: была схватка. Двое мальчишек поцарапаны, а у Ярки надорван рукав платьица и на лбу приличная шишка. Данилку она встретила презрительным взглядом.

— Се-сейчас… — злорадно пообещал ей Яшка-адъютант. У него тоже была царапина на носу.

И тут с Данилкой случилось непонятное — отвел он взгляд в сторону, чтобы не встречаться с глазами Ярки, и неожиданно для себя сказал:

— Отпустите ее.

Яшка-адъютант икнул от удивления, войско рот разинуло. Ярка же усмехнулась, острым плечом презрительно вздернула и пошла не торопясь, будто на прогулочке.

— Ты-ты чего? — спросил Яшка-адъютант, растерянно хлопая белыми ресницами. — Да-дать ей на-надо было.

Данилка и сам не мог объяснить, как это получилось, что он отпустил Ярку. Только вдруг зачесались у него кулаки, чтобы «да-дать» Яшке-адъютанту подзатыльник.

Данилка молча пошел домой. Игра расстроилась.

Весь день Данилка был сам не свой. Войско вызывало его играть — не пошел. Сидел на крыльце и строгал ножичком палку. Мать увидела, послала дрова рубить. Нарубил. Потом огород копал, грядки делал, а сам все на Яркин огород поглядывал: не покажется ли. Ему почему-то очень хотелось увидеть ее, а зачем — и сам не знал. Увидеть, и все. Когда мать за солью послала, Данилка вместо того, чтобы сразу налево идти, в магазин, пошел направо, мимо Яркиного дома. И вместо соли купил горчицы. Мать отругала.

Вечером, когда стали сгущаться сумерки, стал он слоняться возле Яркиного дома, делая вид, что просто так здесь ходит, прогуливается. Но Ярки не было. В доме горел свет, по занавескам двигались тени, и порою ему казалось, что он узнает ее тень. Ходил-ходил, даже ноги загудели, но Ярка так и не показалась. Потом свет в доме погас — было совсем уже поздно. Стихло все на улице, только гудки паровозные тоскливо гудели на станции. Вроде бы потерялись они в большом мире. Он сел на лавочку, поджал ноги к подбородку, как сидела вчера здесь Ярка, и стал глядеть на звезды. Было очень грустно.

Он сидел в темноте и впервые не заботился, что родители ждут его и ему влетит за позднее возвращение. Он еще не понимал, что взрослеет, что прощается со своей прежней жизнью, с друзьями-мальчишками, которые остаются в беспечном детстве, а он входит в новую жизнь, с новыми радостями и бедами.

Он сидел озябший и смотрел в ночь. Где-то там, в темной звездной выси, по-шмелиному гудел самолет. Наверное, ночные полеты. Неподалеку от станции был аэродром. Там обучались военные летчики. Когда они шли строем по улицам станции и пели: «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц…» — то все мальчишки оравой двигались за ними. Все пацаны мечтали стать летчиками…

Уходя домой, Данилка положил на Яркину лавочку ветку с распустившимися листочками, клейкими, нежно-зелеными, с горьковатым свежим запахом.

Наутро Данилка с удивлением рассматривал себя в зеркале, свои темные глаза, острые скулы, обтянутые смуглой кожей, и косую черную челку. Он смотрел на себя, как на чужого — долго и серьезно.

Данилка забросил свое войско, забросил учебу и все торчал на крыше сарая и глядел на двор Ярки, а в школе краснел, когда она смотрела на него. И все хотелось ему, чтобы однажды он шел мимо ее дома, а она опять бы сидела на лавочке и говорила бы про тополя. Он похудел, вытянулся как-то сразу, и мать только головой качала, заметив, как коротки становятся ему штаны, совсем еще новые, недавно купленные. А отец, довольно поглаживая усы, басил: «В нашу породу попер. Я тоже за неделю вымахал».

Потом начались экзамены. Данилка еле-еле вытянул их и со скрипом перевалил в шестой класс.

Сразу после экзаменов Ярка уехала. Уехала навсегда куда-то на Камчатку, в далекий и загадочный край, где ездят на собаках и охотятся на тюленей. Данилка видел, как хлопотали в их дворе со сборами, как ее отец, мать и сама Ярка таскали упакованные вещи на телегу, чтобы везти на станцию сдавать в багаж; видел, как провожали ее девчонки из их класса и соседи, а сам подойти не посмел. Взобравшись на густой тополь, смотрел, как прощается с соседями Ярка, смеется и все поглядывает в сторону его дома. Он догадывался, что она ждет его, но спуститься с дерева на глазах у всех постыдился и досиделся до той поры, когда вся Яркина семья пошла на вокзал. Он слез с тополя и тоже пошел на вокзал. Но на перроне так и не решился подойти к Ярке, потому что рядом с ней были девчонки из их класса, ее родители и еще какие-то взрослые. Данилка выглядывал из-за станционного сарая и хотел, чтобы она посмотрела в его сторону, молил ее, но она не услышала.

Поезд ушел, платформа опустела.

Данилка вышел из-за сарая и тихо побрел туда, куда ушел поезд. Он чуть не попал под маневровый паровоз, и его долго ругал молодой машинист, выглядывая в окно и показывая замасленный кулак.

Данилка сел на откос у полотна дороги, на холодеющую траву. Был закат. Дальний лес четко вырисовывался на багровом вечернем небе. К закату убегали рельсы, тускло блестя и взбираясь вверх, словно на небо. Далеко-далеко в неизведанную даль ушел поезд и увез Ярку. Данилка вдруг вспомнил весенний вечер, такой же закат и Ярку, легко сидящую на лавочке.

К горлу подкатили слезы, и он глотал их, стыдясь самого себя.

Данилка долго сидел на отсыревшей траве, глухой ко всему на свете. Уже зарождался туман в низинах, холодно блестели рельсы в лунном безразличном свете, а он все сидел, чувствуя одинокую затерянность.

В придорожном лесу закуковала кукушка. По привычке он стал считать, но сбился со счету, твердо, однако, зная, что кукушка именно ему обещает долгую-долгую жизнь. Как после болезни, посмотрел он вокруг новыми глазами, понимая, что переступил какую-то черту жизни и стоит на пороге чего-то большого, еще не изведанного. И от этого предчувствия тревожно заныло сердце.

Через несколько лет в Польше Данила Чубаров, двадцатилетний гвардии старший лейтенант, носивший на груди две медали «За отвагу» и орден Отечественной войны, три раза водил свой батальон в атаку под ураганным огнем противника и взял высоту. И уже на холме был ранен в голову. Очнулся через несколько дней в санитарном поезде, который стучал где-то возле Орши.

От солдат, покалеченных в том же бою, он узнал, что вынесла его с поля сражения медсестра, которую все раненые звали «наша Ярославна». Он стал расспрашивать, какая она из себя, но по описаниям медсестра не походила на ту далекую девчонку из его детства.

И все же, может быть, это была она, Ярка?

ШУРКА-ХЛЯСТИК

В то лето Данилка запоем читал книги. Он ходил со своим школьным обшарпанным портфелем в библиотеку парткабинета, куда был записан отец, и там молодая, с тихой улыбкой и длинной черной косой женщина позволяла рыться в книгах сколько угодно.

В прохладной большой комнате, пахнущей свежевымытыми полами, на крашеных полках длинными рядами стояли книги. Данилка мог свободно ходить в тесных ущельях между высокими стеллажами, никто не подгонял, не навязывал того, чего он не хотел брать, и сладостно обмирало сердце от обилия книг — толстых, тонких, больших и маленьких, от всех этих разноцветных обложек и оттого, что мог он взять любую — вот протянет руку и возьмет!

Мог без боязни взять и «взрослую», ссылаясь на отца, — мол, это для него. Нежно гладил шершавые или гладкие корешки с золотым тиснением, вдыхал запах типографской краски, коленкора, клея и пыли, запах, присущий только книгам и такой милый сердцу Данилки.

Он набивал полный портфель и неверным шагом подходил к столу библиотекарши — а вдруг она скажет: зачем тебе столько книг? Но Данилка просто не мог их тут оставить — вот придет в другой раз, а их уже нету!

Библиотекарша отрывалась от чтения нового журнала, аккуратным почерком записывала книги в отцовский формуляр, и Данилка торопливо выскальзывал из помещения, боясь, что его вернут.

Он спешил на дощатую, вымытую непогодой крышу своего сарая. У человечества нет изобретения гениальнее, чем крыша! И видно все вокруг, как с аэроплана, и от гнева матери отсидеться можно, и солнышко пригревает, и тихо — читай и мечтай сколько влезет!

Данилка раскладывал на теплых досках свое книжное богатство, и наступали минуты блаженства. Сначала рассматривал обложки и иллюстрации, потом долго выбирал, которую читать первой, аккуратно складывал стопкой остальные, открывал обложку, и у него странно холодело под ложечкой от предвкушения тех событий, про которые ему поведает книга. Перевернув первую страницу, Данилка распахивал настежь ворота в неведомый и заманчивый мир. И, позабыв про все на земле, уносился в другую эпоху, в другие страны, в далекие события. Хорошо читать про пятнадцатилетнего капитана и знать, что вот рядом — только руку протяни! — лежит «Тайна двух океанов», или «Бронепоезд 14–69», или в десятый раз взятый «Остров сокровищ».

Он забросил игры, друзей и жил в мире благородных и смелых людей, бесстрашных мореплавателей и путешественников, прославленных полководцев, вечных бродяг, пылких влюбленных, отчаянных разбойников и самоотверженных героев. Книги проглатывались одна за другой, и в голове Данилки была каша из времен и событий. Ночами он кричал. Мать забеспокоилась. Как-то сказала:

— Ты помнишь Колю — Головка Пуговкой?

В том селе, где жили прежде, был дурачок. Данилка, конечно, помнил его. Не один раз он вместе с деревенскими мальчишками дразнил его: «Коля, у тебя головка пуговкой!» И несчастный долговязый паренек, у которого голова действительно была не по росту мала, с ужасом хватался за нее и стонал, а мальчишки бездумно хохотали, пока не увидел этого дед Савостий. От гнева он побелел и весь затрясся. Мальчишки поняли, что смеяться над несчастьем постыдно и не по-людски.

— Вот он зачитался, — продолжала свою мысль мать. — Нормальный был ребенок, а потом зачитался и свихнулся.

И хотя Данилка удивился этому — в деревне он не слыхал такого про Колю, — но все равно не внял предупреждению. Его больше обеспокоили слова библиотекарши, когда он принес менять портфель книг.

— Неужели прочитал? — усомнилась она.

— Прочитал.

— Может, картинки только смотришь?

— Не-е, читаю.

Она не поверила и заставила пересказать содержание книг, и удивилась, что он действительно все прочитал. Покачала головой, внимательно посмотрела в лицо Данилки.

— Лето же сейчас. Тебе отдохнуть надо, побегать. Книги читать — тоже работа.

Данилка стал убеждать, что совсем нет, что читать ему легко и никакая это не работа. Но библиотекарша с неожиданной твердостью для такой тихой и ласковой женщины отрезала:

— Будешь брать только две книги на десять дней. И раньше не приходи.

Данилке пришлось смириться. Но он схитрил — стал брать книги потолще: «Войну и мир», «Жана Кристофа», «Тихий Дон», «Отверженные».

Каких только путешествий и открытий не совершил он с капитаном Куком и Амундсеном! Выслеживал вместе с последними могиканами бледнолицых в лесах Америки, страдал с Жаном Вальжаном на каторге; сражался на баррикадах с Гаврошем, и пепел Клааса стучал ему в сердце, как и Тилю Уленшпигелю; гонялся за басмачами по раскаленным пескам Каракумов; спасал с Водопьяновым челюскинцев в Арктике, с Павкой Корчагиным подсыпал махорку в пасхальное тесто попу и рубился с белополяками; командовал дальневосточными партизанами и в штурмовые ночи Спасска и в Волочаевские дни бил самураев. От зари до зари просиживал он на крыше, забывая про обед и не откликаясь на зов матери. А на вокзале призывно гудели поезда, уходили куда-то на Дальний Восток к Тихому океану и на запад к Балтийскому морю. Где-то там, на краю света, были моря-океаны, куда мечтал попасть Данилка, чтобы водить по бурным волнам в шторм и бури белоснежные корабли. Но эта маленькая, затерянная посреди Сибири станция была отчаянно далека от синих морей, от неоткрытых островов, от белокрылых каравелл. Могучие паровозы проносили вагоны, полные счастливых людей, в какую-то другую, волшебную жизнь, а он, Данилка, сиротливо сидел на крыше, ловил ухом шум проходящих поездов, и ему оставалось только мечтать да глядеть на свою маленькую станцию.

С пологой крыши сарая открывался вид на дальний лес за станцией, на озеро, где он чуть было не утонул, на ближние огороды, на пыльные улицы станционного поселка с чахлыми молоденькими тополями; на двухэтажную школу, устало отдыхающую летом от луженых глоток сорванцов; на каланчу, где торчит в медной каске пожарник; на железнодорожный вокзал, где трудятся, пыхтят, пуская в небо круглые белые дымки, и негромко гукают маневровые паровозики — «кукушки» и «овечки».

Однажды, пригретый солнышком, заложив руки за голову, лежал и глядел он в высокое небо, представляя, что это Индийский океан, и он с капитаном Васко да Гамой плывет открывать еще не открытую Индию — страну сказочных богатств и красот. Он стоит на носу каравеллы, смотрит — не виднеется ли земля, а капитан живым насмешливым голосом совсем рядом сказал вдруг:

— Эй ты, гнида, чо развалился?

Данилка перевел глаза с неба на землю и обомлел. На крышу к нему взбирался Шурка-Хлястик.

Это был известный на станции хулиган. Все мальчишки боялись его как огня. Всем было известно, что в кармане носит он «перышко» — острый, как бритва, ножичек. Он умел двумя пальчиками неслышно залезть в карман и вытащить кошелек. Он ловко разрезал дамские сумочки бритвочкой и «уводил» червонцы.

Шурка-Хлястик каждый день двигался на вокзал, ссутулясь и плотно запахнув кургузый пиджачок вокруг тощего туловища, в коротких штанах с пузырями на коленках и босиком. Говорил он то басом, то надтреснутым фальцетом — у него ломался голос. Если какой-нибудь мальчишка попадал ему в лапы, Хлястик напевал: «Чижик-пыжик, где ты был…» и насмешливо спрашивал: «Жизнь или кошелек?» А уж потом, независимо от ответа, отбирал у пацана все, что находил в карманах, давал подзатыльник или пинок пониже спины. Он был старше Данилки, и его давным-давно вытурили из школы. Водился он со взрослыми, «чистил» карманы на вокзале у проезжих пассажиров. Верткий был. Когда ловили, только хлястик в руках оставался. Его поэтому и прозвали — Хлястик. А если и забирали в милицию, то отпускали как несовершеннолетнего и из жалости к его матери. Отца у него не было, а мать сладить с ним не могла, и он совсем отбился от рук.

Как-то отнял он у Данилки мороженое, только что купленное на перроне. Данилка отдал, не сопротивляясь, и только благодаря этому остался с неразбитым носом. А потом долго страдал от собственной трусости, мысленно расправляясь с бандитом, и выходил победителем — хоть на шпагах, хоть на пистолетах. В мечтах и на языке все пацаны на станции расправлялись с Хлястиком, в действительности же он держал их всех в трепете. О нем ходили легенды одна страшнее другой. И вот этот тип лез к Данилке на крышу. Данилка затосковал. Обреченно решил — будь что будет. Не прыгать же с сарая в крапиву в чужой огород, не оставлять же книги. Только сегодня утром сходил в библиотеку парткабинета, обменял их.

А Хлястик уже залез на крышу и шел по теплым доскам. Данилка, обмирая, следил за его приближением. Хлястик опустился рядом и спросил басом:

— Закурить нету?

— Нету, — замотал головой ошеломленный вопросом Данилка и увидел, что на Шуркином лице появилось недовольство, а это грозило неприятностями.

Как пожалел Данилка, что не было у него закурить! И вдруг его осенило:

— Давай я принесу. У отца есть дома.

— Поищи дурее себя, — небрежно бросил Хлястик, и Данилка понял, что тот разгадал его маневр.

Но все же Данилка не сразу отказался от такой блестящей мысли — схватил было книгу и потянулся за другой, рассчитывая удрать совсем, но Хлястик властно опустил руку на книгу и сказал фальцетом:

— Не лапай!

— Я папирос принесу, — пролепетал упавшим голосом Данилка.

— Не егози! — приказал Хлястик и лениво почесал ногой ногу.

Данилка сел, чувствуя, как предательски вздрагивают руки. Он смотрел на это озлобленное лицо, на рыжую жесткую челку, косо подрезанную, на сухие, хищно прижатые к черепу уши, на грязную шею и не знал, что же делать.

Хлястик повертел книги, прочитал вслух названия, ловко пустил сквозь зубы длинную струю и спросил ломким голосом:

— Ты чо, все прочитал? Я тебя тут кажен день вижу.

Хлястик жил неподалеку, и отсюда, с крыши, была видна его засыпушка с подслеповатыми оконцами и облупленными стенами с остатками известковой побелки.

— Читаю, — ответил Данилка.

— Ты, поди, и шкелет поэтому. Как туберкулезник.

Данилка смутился. Он действительно за это лето исхудал. Отец говорит — от роста, а мать — от чтения.

— Это про чо? — Хлястик ткнул пальцем в «Робинзона Крузо».

Данилка сказал: про путешественника, который попал в кораблекрушение на необитаемый остров и жил там один много лет, и что у него был говорящий попугай. Хлястик с интересом слушал и вдруг спросил:

— Ты попугаев живых видал?

— Не-е.

— Я тоже не видал, — с сожалением признался Хлястик, и это как-то сблизило их.

Данилка даже обрадовался, что оба они не видели попугаев.

— Валяй дальше! — приказал Хлястик.

Данилка взахлеб продолжал рассказывать о приключениях Робинзона Крузо и о его жизни на острове.

— Стоп! — басом прервал Хлястик. — Сам прочитаю, я ее беру.

У Данилки оборвалось сердце. Все, накрылась книжечка! Хлястик даже разрешения не спрашивает. Какое тут разрешение — хорошо еще, по сопатке не дает!

— Это не моя книга, — робко заикнулся Данилка. — Из библиотеки.

— Ну и чо? — равнодушно спросил Хлястик.

Данилка растерянно заморгал.

— А давай вместе читать, — вдруг пришла счастливая мысль.

Хлястик удивленно посмотрел на него:

— Вместе?

— Ага! Где непонятно будет, я расскажу. Я ее три раза читал.

Хлястик нерешительно пожал плечами, а Данилка, чувствуя его колебания, ринулся в атаку. Надо же было как-то спасать книгу! Он стал горячо убеждать Хлястика, что здесь, на сарае, очень здорово читается, и что он эту книгу знает как пять своих пальцев, и если что будет Хлястику не совсем ясно, то он растолкует все до нитки.

— Да мне на вокзал надо. — В голосе Хлястика слышалась неуверенность. — И курить у тебя нету.

Данилка знал, зачем Хлястику надо на вокзал.

— «Владивосток — Москва» еще не скоро. А курить я тебе принесу, — пообещал Данилка.

— Чеши, — милостиво разрешил Хлястик. — Ты мне нравишься, отрок!

Данилка смотался домой, поюлил перед матерью (если бы она знала, с кем сидит ее сын на крыше!), вытянул из отцовского стола две папиросы. На крыльце он потоптался — может, леший с ними, с книгами! А то еще этот бандит возьмет да и набьет морду ни за что ни про что. Может, воспользоваться случаем и не возвращаться на крышу? Но он тут же устыдился своего предательства друзей-книг. Данилка бежал к сараю, и его не покидала мысль, что на крыше никого уже нет и книги — тю-тю! Но Хлястик оказался на месте и читал «Робинзона Крузо».

— Здорово! — встретил он Данилку совсем не грозным взглядом. — Буря какая! Ты море видал?

— Не-е, — охотно сознался Данилка, зная, что и Хлястик не видел. Да и где было видеть море — оно отсюда за тысячи верст!

— Вот бы посмотреть! Хоть бы глазком! А? — сказал Хлястик, и Данилка увидел, что лицо его совсем не хулиганское, а просто мальчишеское, с веснушками на носу, с голубыми глазами и щербатым ртом.

Хлястик закурил папиросу, выпустил дым носом, предложил курнуть Данилке, и тот не посмел отказаться, но, затянувшись, закашлялся трудно и надолго.

— Не привыкай, — по-взрослому наставительно сказал Хлястик. — Отрава.

Они читали в тот день долго. Хлястик время от времени отрывался от книги, глядел на Данилку ясными глазами и восторженно восклицал:

— Во здорово! На всем острове один — и не боялся.

— Здорово! — охотно соглашался Данилка, снова — уже в который раз! — переживая приключения Робинзона.

Сунулись было на крышу дружки Данилки. Увидев Хлястика, остолбенели.

— А ну, брысь отседа! — процедил сквозь зубы Хлястик.

Мальчишки горохом сыпанули вниз. Яшка-адъютант было замешкался — не от храбрости, от удивления.

— Кому сказано! — взъярился Хлястик, и голос его опять сорвался на фальцет. — А то мордой об дорогу — все конопушки растеряешь.

Яшку-адъютанта как ветром сдуло. Данилка видел, как пацаны лупили от сарая, озираясь на бегу. Потом их онемевшие головы торчали, как тыквы, на соседских крышах — пацаны ждали, чем все это кончится. Они были уверены, что Данилка влип.

А Данилка и Хлястик читали, потом лежали и глазели в небо. Хлястик курил, а Данилка рассказывал про дальние моря, о которых вычитал, про тропические острова и страны, про корабли под парусами и знаменитых капитанов. Хлястик слушал, а потом заявил, что как только подшибет хорошую деньгу, так укатит на море — там, сказывают, не жизнь, а малина: тепло, светло и мухи не кусают.

— Сколько часов? — вдруг спохватился он. Засобирался. — Пассажирский, поди, пришел! Книжку я возьму с собой.

У Данилки екнуло сердце. Накрылась-таки книжечка! Он что-то начал мычать, что попадет ему за казенную книгу.

— Да ты не дрейфь, я принесу, — успокоил его Хлястик и поклялся: — Одесса-мама, Ростов-папа, век свободы не видать!

В подтверждение слов провел себе по горлу ребром ладошки.

Но на другой день Хлястик не появился, и Данилка уныло придумывал, как теперь оправдаться перед библиотекаршей.

На третий день, едва Данилка забрался на крышу, как явился Хлястик с книгой. Она была обернута газеткой.

— Чин чинарем! — весело подмигнул он. — Все листики целы. Я вчера приходил, тебя не было.

Данилку мать после обеда посылала в другой конец станции к тетке полоть огород.

— Я в дом не пошел, чтоб матку твою не пугать. — Хлястик усмехнулся. — Они все, как меня завидят, так кудахчут, как наседки перед коршуном. Прочитал я «Робинзона». Интересно. Есть у тебя еще такая?

— Могу принести хоть какую! — прихвастнул на радостях Данилка. — Хочешь вот, «Гулливер в Лилипутии» читать будем?

— Это про чо?

— Тоже про путешествия. Как Гулливер к карликам попал.

— Давай, — согласился Хлястик. — Сегодня можем долго сидеть. Я вчера дамочку «наколол» — чистая работа, как в аптеке на углу. На курорт, поди, к морю спешила. Пожрать вот захватил, и курево есть. Карманы набил — штаны сползают.

Он вывалил из карманов пряники, горка получилась внушительная.

— Любишь? — подмигнул он. — Я люблю, страсть!

Данилка тоже любил пряники, особенно медовые, какие принес Хлястик. Но он знал, что вчера Хлястик обчистил какую-то женщину и эти пряники куплены на ворованные деньги.

— Ты зачем воруешь?

— Не твое дело — не суйся! — окрысился Хлястик.

Данилка притих, а сам решил, что больше связываться с Хлястиком не будет.

— Шамай, шамай, — примирительно угощал Хлястик. — Я шамать люблю, чтоб до поту.

Поколебавшись, Данилка не устоял перед соблазном и тоже начал уписывать за обе щеки.

Они сидели на крыше весь день.

— Голова заболела, — сказал к вечеру Хлястик и отодвинул книгу. — Как это ты терпишь, втянулся?

— Ага.

Хлястик закурил, пустил в небо дымок.

— Сделаю «наколочку» посолиднее и рвану на море. Хочешь, вместе рванем? Будем шамать мороженое и шоколад. «Корочки» купим шикарные, лаковые, крик последней моды.

Данилка посмотрел на босые ноги Хлястика — расчесанные, в ссадинах, с присохшей грязью.

— А то тут так и не увидишь ничего. «И жизнь пройдет, как Трезорские острова», — с грустинкой сказал Хлястик.

— Азорские, — поправил Данилка.

— Какие? — подозрительно переспросил Хлястик.

— Азорские.

Хлястик вдруг рассвирепел, сорвался на фальцет:

— Шибко грамотный, да! А по по не хо?

— Чего? — не понял Данилка, но на всякий случай отодвинулся.

— А по портрету не хочешь? — расшифровал Хлястик.

Данилка прикусил язык. Хлястик недовольно шмыгал носом.

— Вон у Яшки Трезор. Я думал, оттуда название.

У Яшки-адъютанта был рыжий лохматый песик Трезор. Данилка осторожно, чтобы Хлястик снова не взорвался, объяснил, что в Атлантическом океане есть острова — Азорские.

— Вот бы махнуть туда! А! — загорелся Хлястик. — Махнем? Без напарника по «железке» мотаться туго. Я знаю, я в Испанию бегал. Милиция в Омске сняла.

Данилка замялся. Хоть он и мечтал о дальних странах и морях-океанах, но бежать из дому не собирался. Хлястик усмехнулся и вдруг спросил:

— У тебя пахан с маткой хорошие?

— Хорошие.

— А у меня матка пьет, а пахана я и вовсе не видал. У тебя пахан — шишка?

Отец Данилки до недавнего времени был председателем райисполкома. Его сняли с работы и собираются исключить из партии. Отец осунулся, потемнел, мать тревожно молчит. Данилка как-то поздно вечером, когда лег спать, слышал — отец говорил: «Буду писать в ЦК. Правду я все равно найду». Отца обвиняют в падеже скота, а он здесь ни при чем. Еще До него не создали ветлечебницы, не заготовили корм, и зимой скот стал падать. Район он принял в бедственном положении. Но об этом Данилка промолчал, понимая, что не обо всем можно говорить.

Хлястик теперь приходил почти каждый день, и они читали. Однажды в библиотеке Данилке попалась книга с нарисованными на обложке фигурами. В шляпах с пышными перьями, со шпагами стояли три мушкетера. У Данилки в радостном холодке замерло сердце. Он уже слышал про этих мушкетеров и давно хотел заполучить книгу. На крышу бежал, не чуя под собой ног. Они с Хлястиком взахлеб читали о приключениях четырех друзей: трех мушкетеров и одного королевского гвардейца.

— Эх, вот жизнь была! — отрывался от книги Хлястик и смотрел с крыши вдаль, за станцию. — «Месье, если вы не трус, поднимите перчатку. Я вызываю вас на поединок». Мне бы шпагу, я бы им показал! «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»

Голос его накалялся, даже конопушки на побледневшем лице выступили яснее.

Они выстрогали из палок шпаги, сделали из картона шляпы, Хлястик выдернул у соседского петуха из хвоста два пера — зеленое и красное, приведя этим петуха в истерическое состояние. Перья прикрепили к шляпам, и на пустом школьном дворе начались мушкетерские бои. Как звенели их острые шпаги! Как скакали они во весь опор на быстроногих лошадях!

Друзья Данилки, не решаясь подойти, наблюдали издали, а Хлястик, весело скаля зубы, кричал:

— Господа, остры ли ваши шпаги? Готовы ли вы сразиться за прекрасную Францию!

Мальчишки хотели сражаться за прекрасную Францию.

Теперь, после жарких боев, на крыше собирались все Данилкины дружки. Хлястик стал мягче, ругался меньше, и мальчишки почти перестали его бояться.

Однажды все пацаны сидели на крыше и вдруг услышали внизу ругань и крик. Хлястик взвился, как на пружинах. Мальчишки тоже вскочили и увидели, что возле Шуркиного дома какой-то пьяный мужик бьет его мать. Шурка-Хлястик соскочил с крыши и через огороды напрямик кинулся к своему дому. В руках его была «шпага». Данилка бросился за ним. Когда он перемахнул последний плетень, то увидел, что Хлястик наскакивал на мужика, тыкал его «шпагой» в живот и кричал:

— Ты хиляй отсюда, а то я тебя проколю насквозь и даже глубже!

После каждого выпада «шпагой» мужик смешно ойкал, ругался и отступал. Мать Хлястика голосила, испуганно хватая сына за руки. Мужик ушел, пригрозив расправиться со «щенком».

— Пламенный привет! — кричал ему вслед Хлястик. — Пишите письма!

Мать ругалась, потом заплакала и, размазывая грязные потеки слез по лицу и пьяно вздрагивая, горбясь, пошла в дом. Соседки выглядывали из-за заборов, горестно качали головой.

Потом, когда мальчишки опять сидели на крыше, Хлястик говорил:

— Подался бы я отсюда давно, да сестренки жалко. Мала еще, куда с ней. Вот подрастет малость, и подадимся. А мамка совсем спилась. Она больная. Когда трезвая — плачет, и добрая. Она все понимает, а пьет, не удерживается.

Мальчишки молча слушали, у Данилки болело сердце оттого, что он ничем не может помочь Хлястику.

А однажды произошло вот что. Хлястик заявился на крышу и объявил:

— «Здравствуйте! Я — Чапаев!»

Он вытащил из-за пазухи растрепанную книжку без обложки.

— Про Чапая книженция. На станции нашел. Пассажир какой-нибудь потерял.

Книга была без начала и конца, обложка оторвана, страницы замусолены. Начиналась она со слов:

«Рано утром, часов в пять-шесть, кто-то твердо постучал Федору в дверь. Отворил — стоит незнакомый человек. — Здравствуйте! Я — Чапаев!»

Эту книгу пацаны читали, позабыв все на свете. Попеременке: один читает вслух, все слушают. Если у одного пересыхало в горле, его сменял другой. А когда уставали, когда наступал перерыв, на крыше раздавались звуки боя.

— Тра-та-та… Тра-та-та… Тра-та-та… — строчил пулемет. Очень ловко это получалось у Яшки-адъютанта. Он заикался, когда говорил, а «тра-та-та» без запинки высаживал, как настоящий пулемет.

— Бах-бах, бабах! — залпом били пушки. Это Данилка отвечал Яшке.

— Ура! Ура-а-а! Бей золотопогонников! — раздавался боевой клич Хлястика.

Пацаны волтузили друг друга, сопели, кричали:

— Падай, ты убит!

И никто не хотел быть колчаковцем — только чапаевцами. Хлястик распределил роли. Сам он — Чапаев, Данилка — Петька Исаев, другим пацанам тоже были розданы звания чапаевских сподвижников. Когда надоедало сражаться, пели любимую песню Чапая.

Ты, моряк, красивый сам собою,

Тебе от роду двадцать лет.

Полюби, моряк, меня душою —

Что ты скажешь мне в ответ? —

начинал Хлястик.

Мальчишки в ответ орали, силясь перекричать друг дружку:

По морям, по волнам,

Нынче здесь — завтра там!

Эх, по морям-морям-морям,

Нынче здесь, а завтра там!

Книга обрывалась словами:

«Они шаг за шагом отступали к обрыву… Не было почти никакой надежды — мало кто успевал спастись через бурный Урал. Но Чапаева решили спасти.

— Спускай его на воду! — крикнул Петька.

И все поняли, кого это «его» надо спускать. Четверо ближе стоящих, поддерживая окровавленную руку, сводили Чапаева тихо вниз по песчаному срыву».

Дальше листов не было. Мальчишки несколько раз перечитали заключительные строки и заспорили: живой остался Чапаев или нет.

— Ясно, живой! — твердо сказал Хлястик. — Какие еще вопросы.

— Он же в руку ра-раненный, и через реку плыть на-надо, — резонно усомнился Яшка-адъютант.

— Ну и чо? — грозно спросил Хлястик. — И с одной рукой можно переплыть.

Тогда Данилка сказал, что в учебнике по истории написано: народный герой погиб в гражданскую войну. Данилку поддержали пацаны, которые слышали об этом или от отца с матерью, или тоже вычитали в учебнике.

— Меня раздражают ваши пыльные головы! — закричал Хлястик, сорвавшись на фальцет. — Как может погибнуть такой человек!

Но, видя, что образованная часть орды не поддается его мнению, что ученье-свет приносит на сей раз нежелательные плоды, стал хлопать орду по головам книжкой, приговаривая:

— Я выбью из ваших бараньих голов дурацкие мысли! Чапай остался живой! Он сейчас помощник у Ворошилова и Буденного. Кто у них помощник, знаете?

Пацаны не знали.

— Ну вот! — торжествовал Хлястик. — Не знаете и сопите в две дырки. — Не дав опомниться, сразил вопросом: — Помощник должен быть у Ворошилова и Буденного, раз они всей Красной Армией командуют? Должен или нет, я спрашиваю? У начальника станции и то есть помощник — в красной фуражке ходит, поезда отправляет. Видали?

Мальчишки видели помощника начальника станции, он действительно ходит в красной фуражке.

— То-то! — назидательно пробасил Хлястик.

— А чего тогда про него не пишут? — спросили мальчишки. — Про Ворошилова с Буденным пишут, и снимки есть на параде, а Чапая нету?

— А это про кого? — потряс книжкой Хлястик. — Про Машу-дурочку?

— В газетах и по радио? — наседали пацаны.

— Военная тайна, — нашелся Хлястик и значительно прищурил глаз. — Не про всех можно писать.

В один из дней на крыше появился запыхавшийся Яшка-адъютант и выпалил:

— Па-пацаны! «Ча-чапаева» привезли! Айда смо-смотреть!

Гурьбой повалили в кино. Всем страсть как хотелось увидеть своими глазами — жив остался Чапаев или нет.

Молчаливые вышли они после сеанса — погиб Чапаев, утонул в Урал-реке. Хлястик поддал пустую консервную банку и решительно заявил:

— Брехня все это! Выплыл он! Должен выплыть! — И предположил: — Может, ленту не всю привезли или оборвали, сапожники?

Двинулись к будке киномеханика, чтобы удостовериться: всю ленту привезли или нет.

— Всю, — ответил хмурый механик, закрывая будку на замок. — А что это за комиссия голоштанная явилась?

Когда он уразумел, что именно надо ребятам, сказал:

— Вы что, чокнутые? Не знаете, что Чапаев погиб?

— Сам ты чокнутый! — в отчаянии заорал тонким фальцетом Хлястик. — Разве могут такие люди погибать! Сапожник, пыльная голова!

— Но-но! — взревел киномеханик. — Я тебе покажу — «пыльная голова». А ну, катитесь отсюда, фулиганье, а то я вас!..

Мальчишки покатились.

— Ни шиша он не знает, фраер! Ему телятам хвосты крутить, а не кино показывать! — заявил Хлястик, зло погрозил кулаком в сторону клуба, отвесил оплеуху подвернувшемуся под руку Яшке-адъютанту и ушел.

Три дня на крыше не появлялся. Каждый день ходил в кино — ждал: может, выплывет Чапаев. А когда снова пожаловал на крышу, то, как всегда, сказал:

— Здравствуйте! Я — Чапаев!

Он вытащил из-за пазухи синюю обложку, на которой золотом было написано: «Фауст» и нарисован мужчина в старинном одеянии, а рядом с ним хвостатый черт.

— Тут про какого-то черта стишки были. Фауст его звали. Надо Василь Ивановичу обложку сделать.

Он сам ловко срезал бритвочкой прежнее название на обложке, а Данилка аккуратно написал печатными буквами новое. Перед этим возник спор — как назвать книгу. Хлястик прекратил базар:

— Ша! Назовем ее «Здравствуйте! Я — Чапаев!».

И, поджав губы, с вызовом оглядел пацанов. Никто не решился перечить. Они склеили листочки, которые выпадали. Яшка-адъютант нарисовал картинку Сломихинского боя, где Чапаев несется на коне и бурка развевается у него за плечами. Хлястик вставил в самый конец книги чистый листок и собственноручно написал: «Чапаев остался живой! Никакая пуля его не взяла! И никогда не убьет! Здравствуйте! Я — Чапаев!» Написал, посмотрел на всех, вздохнул:

— Нельзя, чтоб такие люди помирали.

Мальчишки согласились — им тоже хотелось, чтобы Чапаев остался живой.

Книга получилась красивой, с картинками и с новой обложкой. Хлястик забрал ее себе.

Теперь Данилка приносил из библиотеки самые потрепанные книги. Большие способности в переплетном деле проявил вдруг Хлястик. Под его руководством дело быстро двинулось вперед. Яшка-адъютант рисовал акварелью картинки. Данилка делал на обложке надписи (у него здорово получались печатные буквы), а Хлястик с другими пацанами складывал растрепанные листки, подрезал их по краям, склеивал и пришивал нитками к обложке. Книжки получались как новенькие. Библиотекарша не могла нарадоваться и хвалила ребят. Мальчишки гордились. Туго было с обложками, правда. Но однажды Хлястик припер несколько больших листов картона. Поймав подозрительный взгляд Данилки, сказал:

— Не дрейфь — заработок честный. На станции дрова пилят — я на бревнах сижу, чтоб они не крутились на козлах. И поленницы складываю. Так что все благородно. Ляжки вот стер, волдыри вскочили. — Хлястик поморщился. — Бревна эти крутятся, как живые. Вес у меня легкий, вместе с бревном вертухаюсь.

Хлястик резко изменился за последнее время, посерьезнел. Он притаскивал полные карманы пряников, по-честному делил их между пацанами поровну. Данилка вдруг заметил, что Хлястик не курит.

— Папирос нету? Могу принести.

— Не надо.

— Почему?

— Чапаев не курит, — смущенно сказал Хлястик.

Данилка хотел было засмеяться, но вдруг понял, что смеяться сейчас нельзя.

Однажды Хлястик пришел на крышу, когда там сидел один Данилка, и сказал серьезно:

— Давай прощаться. Уезжаем мы. Подъемные получили. В Мурманск мамка завербовалась.

Посидел молча, добавил:

— Я тебе напишу, ты приезжай — море увидишь.

В голосе его были радость и грусть одновременно. Данилка тоже погрустнел, согласно кивал на слова друга, еще не зная, что больше они никогда не увидятся. Может быть, Хлястик и писал письмо на станцию, только Данилки там уже не было. Тем же летом он переехал жить в город.

Через несколько лет, уже в конце войны, в одном из городков Восточной Пруссии гвардии капитан Данила Чубаров попал в полусгоревшую библиотеку. Он ходил среди обугленных стеллажей и складывал в стопку сохранившиеся книги. Он вспомнил библиотеку парткабинета, крышу сарая, Шурку-Хлястика и его непоколебимую веру, что Чапаев жив, и в груди капитана потеплело. Он плохо знал немецкий язык и едва разбирал названия. Капитан не знал, какие здесь книги, — но это были книги, и он их спасал. И вдруг увидел прекрасно изданную книгу с портретом Гитлера. «Майн кампф», — разобрал он готический шрифт. Он взял ее, как змею, с ненавистью и настороженным любопытством, и долго вертел в руках, думая о том, что книга предназначена пробуждать в человеке доброе, светлое, разумное, а эта…

Он бросил ее в костер, который развели во дворе солдаты для обогрева. Солдаты удивленно смотрели на своего капитана.

— Из-за этой книги мы воюем, — сказал он. — Она делала из людей фашистов. Вот чем все это кончилось. — Капитан кивнул на разрушенный городок.

Острокрыший, красночерепичный, недавно взятый в ожесточенном бою, он еще дымился.

Капитан пошевелил палкой в костре, хлопья сожженной «Майн кампф» разлетелись, как черные птицы с пожарища.

После войны Данила Чубаров заехал на станцию, где жил когда-то, к своей тетке и узнал от нее, что Шурка-Хлястик, теперь Александр Буравлев, вернулся с фронта старшиною с тремя орденами Славы и работает где-то не очень далеко воспитателем в трудколонии для несовершеннолетних преступников.

ВАН-ГОГ ИЗ ШЕСТОГО КЛАССА

Он был первым, кто подошел к Данилке в новой школе. Кончился урок, и Данилка застенчиво вышел из класса, удивляясь длинному светлому коридору, красивым картинам в рамках и паркетному блестящему полу. Ничего этого не было в школах, где он учился раньше: ни в деревне, ни на станции, откуда они недавно переехали сюда, в крупный промышленный город.

— Рисовать умеешь? — в упор спросил этот невысокий и крепкий мальчишка.

— Не-е, — растерянно протянул Данилка.

— Хочешь, научу? — требовательно предложил новый знакомый.

— Хочу, — сказал Данилка и сам удивился. Всего минуту назад он об этом и не думал.

— У нас кружок ИЗО есть, — напористо продолжал говорить мальчишка. — По вторникам и пятницам занятия. Вечерами. Записывайся.

Данилка согласно кивнул, хотя даже и не знал, что такое ИЗО. Он еще робел от новой городской жизни: и от шумного движения машин, и от запутанного лабиринта улиц, и от незнакомых учеников в школе.

У мальчишки — звали его Сашкой — был светлый вихор на лбу — «корова языком лизнула», щербинка в верхнем ряду зубов и серые внимательные глаза, будто он все время ко всему присматривается и изучает. Этот взгляд поначалу смущал Данилку.

Семья Данилки жила на окраине города, в бараке, у многодетной вдовой сестры отца; ютились все в небольшой комнате. Отец теперь работал на заводе и ждал, когда дадут квартиру. Сашка тоже жил в бараке почти рядом с Данилкой, и после уроков по дороге они окончательно и познакомились.

Сашка, показывая короткий путь от школы до дома, вел через котлован строившегося цеха, через пустырь, заросший лебедой и полынью, через маленькую речушку, черную от заводских отбросов. На дощатом настиле деревянного мостика Сашка вдруг остановился и, показывая на зловонный пар над речушкой, сказал восторженно:

— Гляди, как золотится на солнце.

Данилка увидел, что и впрямь клубы удушливого пара, поднимающиеся над речкой, окрашены в нежно-оранжевый цвет и ярко выделяются над глянцево-черной поверхностью речки.

— Вот бы схватить. — Сашка прищурил глаза, как бы впитывая в себя этот редкостный цвет. — Это только во второй половине дня бывает, когда солнце вон оттуда светит. — Он показал на гору, под которой дымил завод. — Я уж сколько раз пробовал схватить — не могу.

Он задумчиво смотрел вдоль речки.

— Может, маслом надо, а? Нет, масло тяжелит картину, легкости нету, а тут, видишь, — воздушность. Как раз акварелью надо.

Сашка говорил не столько обращаясь к Данилке, сколько к самому себе. Данилке даже показалось, что Сашка и вовсе забыл о нем.

Они стояли на ветхом, чудом державшемся мостике, и Данилка страдал от нестерпимой вони, исходящей от речки, а Сашка вроде даже и не замечал этих ароматов. Прищурив глаза, он все глядел и глядел на золотистый ядовитый пар. И вдруг рассказал, что отец его погиб на заводе, когда расплавленный чугун прорвал доменную летку и хлынул в цех. Отец Сашки бежал по этой огненной реке, и никто ничем не мог ему помочь. Он сгорел весь, даже хоронить было нечего. Слушая рассказ Сашки, Данилка с опаской глядел на огромные доменные печи, возвышающиеся как горные пики над заводом.

Наутро Данилка пришел к Сашке в барак. В комнате было столько ребятишек — ползающих, бегающих, кричащих и дерущихся — и столько взрослых, что и шагу ступить было нельзя, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь. Все это Сашкины братья, сестренки, племянники, дядьки, тетки. По случаю воскресенья все были дома.

Сашка завел Данилку в свой крошечный уголок между качалками и висящими на веревке пеленками. Собственно, эти-то пеленки и служили стенкой, отгораживающей уголок от кишмя кишащей комнаты. Здесь, у окна, на колченогом столике Данилка увидел акварельные медовые краски в железной коробочке, набор разнообразных кисточек и Сашкины рисунки. Данилка сразу оценил их — нарисовано было здорово. Данилка, хотя и сказал накануне, что не умеет рисовать, все же порисовывал помаленьку, но только карандашом. У него имелась даже тетрадка, в которой на каждой странице были нарисованы Пушкин, Крылов и Чапаев. Данилка, пожалуй, не мог бы объяснить, почему именно этих людей он рисовал. Возможно потому, что всякий узнает, кто изображен на рисунке. Пушкин весь кудрявый — любой догадается, что это Пушкин. У Чапаева — папаха набекрень и усы — тоже ни с кем не спутаешь. Ну, а у Крылова — три подбородка и распахнутый воротник рубахи. Данилка эти портреты выдавал сериями.

Посмотрев на Сашкины рисунки, Данилка сразу понял, что ему с ним не тягаться.

— Давай порисуем, — предложил Сашка.

— Давай, — неохотно согласился Данилка.

Они начали копировать рисунок с тарелки — плывущую парусную лодку между лесистых берегов озера. Сашка, конечно, сразу заткнул Данилку за пояс — у него в точности получилось, а у Данилки…

Но именно с этого дня и началась их настоящая дружба. Данилка стал часто приходить к Сашке, и они часами рисовали.

Так Данилка попал к нему в ученики. Пощады Сашка не давал — он мог рисовать от зари до зари, не чувствуя усталости. Он таскал Данилку по магазинам, где висели выставленные на продажу картины, писанные масляной краской в местной художественной мастерской, и репродукции на бумаге. Сашка показывал все это Данилке, образовывал:

— Это Левитан, «После дождя». Он ее за четыре часа написал. Видишь, как вода блестит? Дождь только что прошел, и трава вон еще вся мокрая. И воздух сырой.

Сашка зябко поежился, и по коже у него пошли пупырышки, хотя в тесном магазине было душно. Он ощущал картину кожей, всем своим существом, и это передалось Данилке, и он тоже почувствовал зябкость, как после дождя.

— А это Шишкин, — показывал Сашка на другую репродукцию. — «Утро в сосновом лесу». Рассвет. Рано еще. Вон, видишь, дерево вдали голубое? Это из-за тумана. И воздух еще синий, а на верхушках вон уже солнце играет. Медведей ему художник Савицкий нарисовал. Шишкин не умел их рисовать. Сумел бы, конечно, но не так. Он природу здорово передавал, особенно — лес. Вон «Корабельная роща» — тоже его. Видишь, какие сосны? Как живые стоят. Вот бы в Москву попасть, в Третьяковскую галерею! — мечтательно вздохнул Сашка. — А то все репродукции да репродукции, а их знаешь как перевирают, — когда печатают, краски смазываются. Ефим Иванович говорит, что между репродукцией и подлинником разница как между телком и коровой.

Хождение по магазинам служило им как бы посещением картинных галерей. Порою Сашка прибегал к Данилке запыхавшись и с порога кричал:

— Айда в «Канцтовары», там новые картины привезли! «Мокрый луг» Васильева, и Саврасова «Грачи прилетели». Айда, пока не продали.

И они бежали по шумным улицам или «зайцами» катились в гремящем трамвае на другой конец города и часами торчали в магазине, разглядывая репродукции и открытки. Сашку хорошо знали все продавцы и позволяли даже потрогать картины руками.

— Мазок зализан, — говорил Сашка, показывая Данилке картину Федотова «Сватовство майора». — Гладко. А у Врубеля целыми кусками холст виден. Не закрашен ничем. Я читал. Вот бы живую картину его посмотреть! В Третьяковке.

Сашка мог часами говорить о картинах, о красках, о тонах и полутонах, о разной манере письма художников. Данилка с интересом слушал, запоминал, удивляясь Сашкиным знаниям, и все больше и больше увлекался рисованием. Отец Данилки радовался, довольно крякал и трогал щетку рыжеватых усов.

— А что, мать, глядишь — художником станет! А? Художник Данила Чубаров.

— Не знаю, — говорила мать, сидя за швейной машинкой. — Хорошо бы, конечно, да хватит ли таланту. Вон Сашка, тот — будет.

— Сашка — да! — соглашался отец, и голос его теплел. — Способный парень. Самородок.

Тетка Марья, сестра отца, подтирая носы своим пацанам и ласково поглядывая на Данилку, высказывала житейские соображения:

— Вот ежели бы ковры научился рисовать, большие деньги зашибал бы. И работа не пыльная — знай малюй. На базаре вон ковры с лебедями да со дворцами продают. Нарасхват.

— Ну нет, — решительно возражал отец. — Я хоть и не силен во всем этом деле, но скажу так: рисовать человек должен не для денег, а для души, чтоб люди радовались. У нас вот, когда я у Котовского воевал, парень один был, боец. Углем портреты рисовал. Возьмет доску и — раз-раз! — углем. Как живой сидишь. Даже оторопь берет, а он смеется. Но и удалец тоже был. Его за храбрость сам Котовский красными галифе наградил. Орденов тогда не давали, а одежду. Зарубили его потом на Тамбовщине. Мы тогда восстание Антонова к ногтю давили. Вот бы из него художник знатный вышел. Поучить бы только в академии.

Данилке ковры с лебедями тоже нравились, как и тетке Марье, и он однажды сказал об этом Сашке.

— Ты что! — презрительно скривил губы Сашка. — Это ж мазня. Халтурщики подкалымывают. Тут искусством и не пахнет. Ты гляди вокруг себя. Во, видишь, какой закат! Вот красота настоящая. И трубы торчат. Смотри, как впечатанные в небо.

Они шли из школы, со второй смены. Если бы не Сашка, Данилка и не обратил бы внимания на лимонный закат и на черные трубы мартеновского цеха, графически четко выделяющиеся на фоне закатного неба. Из труб шел кирпичного цвета дым, а рядом белым облаком окутывалась темная громада домны, стреляли кудрявыми дымками маневровые паровозы.

— Вот бы цвет поймать, — тихо сказал Сашка, внимательно ощупывая взглядом местность.

На другой день Данилка увидел все это на бумаге: и лимонное небо, и черные трубы, и кудрявые шарики паровозных дымков, и домну — толстую, неуклюжую и какую-то добрую, как Сашкина бабка, которую тоже звали Домной. И только после того, как увидел он вчерашнюю картину на бумаге у Сашки, у Данилки как бы раскрылись глаза на обыденную красоту окружающего мира, на простые вещи, которые вдруг повернулись к нему другой стороной, и он почувствовал их необычность и значение.

Первое волнение, первое по-настоящему творческое горение он испытал, когда осенним пасмурным днем стоял у ларька в очереди за ранетками — маленькими кисловато-сладкими яблочками.

Низко пластались над землей серые рваные облака, ветер гнал по улице пыль и опавшие тополиные листья. Надвигался дождь. И Данилку вдруг охватила какая-то счастливая тревога, и он ясно ощутил, почувствовал всем своим существом красоту окружающего мира, и сердце его заколотилось от восторга и изумления. Он вдруг обнял сердцем и этот тревожный дымный цвет стремительно несущихся облаков, и опустившийся на улицу предненастный сумрак, и седую стену дождя вдали, и заглохшие краски дня.

Данилка прибежал домой и быстро-быстро, боясь расплескать что-то драгоценное, зыбкое, еле уловимое, набросал акварелью улицу, ларек, очередь за ранетками, рваные седые облака и нещадно загнутый порывом ветра молодой тополек. И пока рисовал, его не покидало чувство счастливой легкости и свободы, ощущение того, что он все может, все ему подвластно. Закончив работу, он долго смотрел на акварельный рисунок, понимая, что ему удалось схватить и цвет, и настроение и передать все это в красках. И от этого подкатил к горлу комок. Данилка глотал его и не мог проглотить и устало и счастливо улыбался.

Когда Данилка показал акварель другу, Сашка пришел в восторг. Он хлопал Данилку по плечу и орал:

— Вот видишь, видишь! А то какие-то лебеди ему нравятся!

Данилка был очень польщен похвалой, уши его пылали.

Сашка многому научил Данилку, на многое открыл глаза. От него Данилка, к великому своему удивлению, узнал, что снег, оказывается, никогда не бывает белым. По утрам он — голубой, в обед — розовый, в сумерки — синий, а когда свечереет — то черный. Это было открытием. Данилка поначалу не поверил. Тогда Сашка потащил его на улицу в ослепительное сверкание снега.

— Видишь, видишь, снег — розовый. А тени вон голубые! — восхищенно говорил Сашка, будто все это создал он сам. — Видишь? А вечером тени станут синими, потом черными, и снег тоже другого цвета.

Снег действительно был розовым от солнца, а от домов падали голубые тени. Иней на проводах тоже сверкал розовым отблеском. Данилка поразился. А Сашка все таскал его по морозу и показывал.

— Видишь, солнце почти белое, только чуть-чуть краплаку добавлено, а трубы сиреневые. Слепой ты, что ли?

Данилка смотрел и видел, что все было так, как говорил Сашка.

— А на провесне он глухим станет, снег.

Данилка не понял, почему снег станет глухим.

Сашка объяснил, что на провесне (это в феврале, в предвесенние дни) снег становится «глухим», потому что теряет блеск от влаги, сыреет, тяжелеет.

— Неужели не видел? — удивлялся Сашка. — Свету больше в воздухе становится, а снег, наоборот, глохнет, не блестит, как сейчас.

Сашка досадовал и недоумевал, что Данилка не знает таких простых вещей. Но постепенно Данилка тоже стал кое-что понимать и в цвете, и в светотенях, и в полутонах, и в композиции рисунка. Сашка хвалил и радовался.

Сашка и Данилка регулярно посещали кружок ИЗО, которым руководил физрук Ефим Иванович. Высокий, рыжий, с выпирающими скулами и мощным борцовским затылком, подстриженный по моде «под бокс», этот человек наставлял своих учеников, как ходить на лыжах, крутить «солнце» на турнике, а вечерами учил рисовать. В изокружке было несколько человек, и рисовали они масляными красками. К удивлению Данилки, здесь говорили не «рисовать», а «писать». Кто что хотел, тот то и писал.

Данилка выбрал себе «Всадника» художника Орловского. На открытке был изображен поднявшийся на дыбы конь, а на нем всадник в шляпе с пером. Сашка писал «Красный виноградник» какого-то Ван-Гога. Данилке картина не нравилась, он не понимал, почему Сашка выбрал именно эту невзрачную картину, но, к его удивлению, Ефим Иванович больше всего уделял внимания именно этой картине, и они с Сашкой подолгу о чем-то говорили вполголоса.

Ребята засиживались в кружке допоздна, пока уборщица не выгоняла их. Сашка всегда удивлялся, что время уже позднее. Однажды он так засиделся перед своей картиной, что не сразу откликнулся на зов Данилки. Глаза его были отрешены и задумчивы. Данилка спросил, чем уж так эта картина ему нравится.

— Трагическая, — ответил Сашка. — Видишь, красный цвет — нервный цвет, отблески на мокром. Деревья как косое пламя на ветру. Видишь, какой мазок — длинный, неровный. Все здесь нервно, тревожно. Не чувствуешь?

Данилка сказал, что чувствует, хотя ничего не чувствовал.

Дома Сашка показал Данилке несколько открыток. На одной из них было изображено спелое поле ржи, поваленное порывом ветра, и стая косо летящих воронов. Опускалось в закат дымное кровавое солнце, зловещее, как чей-то жестокий, неумолимый, смотрящий с неба глаз.

— Что чувствуешь? — тихо спросил Сашка.

Данилка молчал. Чем больше смотрел на картину он, тем больше его охватывала какая-то непонятная тревога, боязнь чего-то, смутный страх. Особенно тревожили эти вороны, их косой изломанный полет. Нет, даже не вороны, а неспокойно завихренные мазки — нервные, полные напряжения и взрывчатой силы мазки по всей картине. И небо, и солнце, и желтая рожь, и птицы — все было исполнено этими мазками.

Данилка взглянул на Сашку и поразился: Сашка был бледен, зрачки расширены.

— Ты чего? — испугался Данилка.

— Это же Ван-Гог, — тихо отозвался Сашка. — Это его последняя картина. Он написал ее и застрелился.

— Зачем? — почему-то шепотом спросил Данилка.

— Ефим Иванович говорит, что душа не выдержала. У каждого гения в груди напряжение создается, сила внутренняя такая.

Сашка задумчиво смотрел на открытки Ван-Гога.

— Научиться бы так писать! — тихо сказал он. — Знаешь, у меня все время на душе свербит — хочется так написать картину, чтобы все ахнули. Ну, не ахнули, а как бы это сказать, — он взглянул на Данилку серьезно, по-взрослому, — чтобы она была написана, как у Ван-Гога. Мне все время кажется, что я чего-то недоделал. Пишу, а сам думаю — плохо. Даже не так. Когда пишу, то нравится, а когда напишу — смотреть не могу.

Горел в груди Сашки тот огонь таланта, который не дает художнику успокоения, заставляет его переделывать картины бессчетный раз, быть вечно недовольным своими произведениями; тот огонь, который заставлял больных и голодных, гонимых и преследуемых непризнанных творцов идти своей дорогой, тяжкой и светлой. Был этот огонь в груди Сашки. Он заставлял его помногу раз переделывать свои рисунки. Однажды Данилка спросил, зачем столько раз перерисовывать уже нарисованное, когда и так все хорошо. Сашка ответил:

— Надо, чтобы еще лучше было. Чтобы рисунок был прост и ясен.

— И так уже все просто и ясно.

На это Сашка сказал:

— Федотов, который «Сватовство майора» написал, говорил: «Переделаешь раз со сто — будет просто». Понял?

Своими рассуждениями о живописи Сашка поражал Данилку. В остальном он был мальчишка, как и все другие. Любил кататься на лыжах, ходить в кино, удирать с уроков, вздыхал по Аньке Скоробогатовой — вертлявой белокурой сокласснице. Писал ей записки, тайком клал их в карман ее пальто в раздевалке. Любил петь под гитару песенку: «И понравился ей укротитель зверей, чернобровый красавец Андрюшка…» Младший брат его, пятиклассник, всегда при этом расплывался в улыбке. Его звали Андреем.

— Ты знаешь, — сказал однажды Сашка, широко и удивленно раскрыв глаза. — Я все время удивляюсь: как это так! Берешь краски, выдавливаешь, делаешь мазок — раз-раз! — и получается картина. Это ж — чудо! А? Вот дерево, я на него смотрю, а потом — раз! — и на холст или бумагу. И делаю его таким, каким вижу. А другой видит его по-другому. А если бы все одинаково видели — скучно было бы. Я вот рисую, а у меня сердце замирает. Даже страшно становится, что я могу кистью сделать.

Однажды Сашка принес на урок рисования — а рисование в классе вел все тот же Ефим Иванович — портрет своего пятилетнего племянника. Выполнен рисунок был акварелью в розовых тонах. Лицо карапуза будто бы выплывало из акварельного тумана. Но самым поразительным на портрете были глаза. Они были устремлены и вовне, и в то же время внутрь, в себя, будто бы этот пухлогубый мальчишка размышлял, напряженно думал о чем-то, смотрел на мир не только с детским любопытством, а хотел понять и осмыслить этот окружающий его мир.

Все притихли перед портретом и вроде бы сами задумались над тем же, о чем думал и мальчишка, неясно выплывающий из разноцветной гаммы акварели.

Ефим Иванович вывесил рисунок на доску и долго и задумчиво смотрел на него.

А потом, уже во время урока, Данилка видел, как Ефим Иванович внимательно и растерянно глядел на склоненную голову Сашки, рисовавшего в это время кувшин, стоящий на столе.

— Теперь буду только на пленэре работать, — сказал Сашка, когда они шли домой из школы.

— На каком планере? — удивился Данилка и даже остановился.

— Не на планере, — засмеялся Сашка, — а на пленэре. Это французское слово такое. На воздухе, значит, с натуры писать. В прошлом веке французские художники такое правило себе сделали. И у нас Саврасов тоже своих учеников на пленэр водил, у него Левитан учился.

И как отрезал. Не стал даже Ван-Гога копировать.

На Сашкиных акварелях появились городские улицы после дождя; вечерние трамваи, когда в лужах переливают огни; заводские трубы, будто врезанные в зеленое небо; горбатый железный мост через речку, рассекающую город на две части; городской сад на утренней зорьке. И все это было выполнено нервным мерцающим мазком или штрихом. При взгляде на эти акварели возникало в груди чувство радости и тревоги одновременно. Акварели Сашки были горячи, взбудоражены, полны света, и Данилке самому хотелось рисовать, рисовать и рисовать.

А Сашка искал все новые и новые уголки города и, забравшись куда-нибудь на крышу или пристроившись у ограды, тут же схватывал на лету пеструю толпу на улице, одинокую лошадь у горкома или драку в детском саду.

Раз как-то он пришел поздно вечером к Данилке и позвал его «смотреть ночь».

Они выехали за город к реке и расположились неподалеку от рыбаков. На другой стороне, на высоком обрывистом берегу, смутно белела старая крепость, поставленная казаками, покорителями этого края еще при Борисе Годунове. Через реку был перекинут железнодорожный мост, по которому проходили поезда. Ребята сидели возле самой воды, чувствуя прохладу, ощущая невидимый в темноте бег реки. В городе гасли огни, но завод под горой продолжал грохотать, и сюда доносилось его мощное дыхание. Темное небо время от времени озаряло пламя в полнеба — это выливали на отвале шлак доменных печей.

Ребята сидели молча, и Данилка вспомнил деревню, своих дружков Ромку и Андрейку, вспомнил, как гонял с ними в ночное лошадей и как дед Савостий рассказывал им про колчаковщину, как наказывал любить свою землю, видеть и понимать ее красоту. Сладко и грустно защемило сердце. Что-то делают сейчас его дружки — может, опять сидят в ночном у костра, только теперь уже без деда Савостия. Еще зимой отец получил из деревни письмо от своего товарища, который и сообщил, что дед утонул, спасая колхозную телушку, и похоронен как заслуженный труженик, как человек, которого любила вся деревня.

Не было у деда Савостия детей, судьба обделила, вот и припадал он сердцем ко всем ребятишкам, хороводился с ними, а пуще всего выделял троицу — Ромку, Андрейку и Данилку.

Вспомнил его Данилка, и повлажнели глаза — так захотелось в родное село, в знакомые поля, к своим дружкам, в ночное, и чтоб дед Савостий был жив, и чтоб старый мерин Серко был с ними, и чтоб кони паслись и горел костер, а дед Савостий рассказывал бы про гражданскую войну.

Вышла луна из-за облаков, ее зыбкий свет залил пойму реки, и на душе Данилки стало еще тревожнее, будто бы он находился в каком-то заколдованном царстве, и вся эта тишина ночи вот-вот разрушится, взорвется чем-то страшным. Может быть, его охватило предчувствие тех перемен, которые были уже не за горами — зимой должна была начаться война с финнами, а там — через год — покатится по стране полымя войны с фашистами.

Может быть, туманное предчувствие бед тревожило его сейчас, когда смотрел он на лунную дорожку реки, на дальние огни завода, на костер рыбаков.

— Помнишь «Лунную ночь» у Куинджи? — спросил Сашка. — Вот такая же луна у него была. Когда он первый раз картину выставил, то люди за холст заглядывали, думали, там лампочка горит — так луна у него светила. Как настоящая. Вот как он краски, интересно, подбирал?

Они вернулись в город на заре, когда пошли первые трамваи и чистые, только что политые улицы были тихи и пустынны. Друзья шагали по мокрому асфальту и молчали. Хотелось спать, в голове стоял шум, а на сердце было легко. В такой ранний час Данилка еще не видел города и вот теперь, увидев, вдруг почувствовал, что город ему нравится.

На другой день Сашка показал ему акварельный рисунок, на котором была изображена ночь: луна, костер, отраженный длинным кинжалом в реке, и лошадь, стоящая у воды, и снова дрогнуло сердце у Данилки. Он попросил у Сашки этот рисунок на память, и тот легко отдал.

— Цвет огня в воде не схватил. Надо еще раз сходить.

И они еще раз ходили на берег и сидели всю ночь возле реки, и Данилка рассказывал Сашке о своей жизни в деревне, о своих дружках, о деде Савостии, о том, как стреляли в отца и как любил девчонку по имени Ярка.

А зимой, когда была война с финнами и стояли лютые холода, Сашка однажды сказал:

— Давай я тебя нарисую. Садись.

Данилка сел, неуверенно улыбаясь. Сашка прищурил глаз и начал кидать штрихи на ватман. Долго и терпеливо сидел Данилка, а когда Сашка показал ему рисунок, он ахнул. Длинношеий пацан с хмурой удивленностью смотрел с портрета. Челка некрасиво торчала надо лбом, жесткие волосы не прилегали, глаза были разные — правый больше, левый меньше, острый подбородок выдавался вперед. А главное, главное — Данилка был синий. Весь синий, будто утопленник какой.

— Я тебя так вижу, — категорически заявил Сашка на Данилкин разочарованный вопрос, почему это он — синий.

Данилка ушел расстроенный. Дома он долго рассматривал себя в зеркало. Ну ладно, глаз левый, если присмотреться, и вправду чуть-чуть меньше правого, а Сашка сделал в два раза. Челкой действительно не похвастать — волос у него грубый, как конская грива. И шея тонкая. Мать говорит, что он растет и потому вытягивается. Есть у Данилки и синева под глазами: война с финнами идет, и с харчами — не очень. Если повернуть щеку на свет, то возле уха тоже синеет. Но все равно — не такой же он синий, как сделал его Сашка.

Сашка принес Данилкин портрет в класс, и ребята покатились со смеху, а Сашка стоял красный и надутый.

— Вы дураки, вы ничего не понимаете! — вдруг закричал он со слезами на глазах и в бешенстве разорвал Данилкин портрет.

Одноклассники перестали смеяться и с удивлением смотрели на Сашку.

В этот момент в класс вошел Ефим Иванович. Все притихли. Ефим Иванович поднял разорванный портрет, сложил кусочки и долго смотрел на рисунок. Ребята выжидательно молчали.

— Почему в синих тонах? — спросил Ефим Иванович.

— Я так вижу, — буркнул Сашка, исподлобья глядя на учителя.

— Хорошо, допустим, — спокойно согласился Ефим Иванович. — Но что ты этим хотел сказать?

— Что война идет! — зло закричал Сашка. — Что хлеба не хватает! Он же синий, посмотрите! — мотнул он головой в сторону Данилки. — Он же голодный! Разве это не понятно?

Хлеба действительно не хватало, были перебои; по ночам люди отстаивали в огромных очередях, в стужу — усталые, плохо одетые. Стояли со взрослыми и дети.

Ефим Иванович внимательно выслушал Сашку, и в глазах его появилась горечь. Он вздохнул и сказал, обращаясь к классу.

— Это обобщенный портрет, ребята. Это не только Данила Чубаров, это — и все вы. И сам Саша, и ты, Вася, и ты, Олег, — показывал он на ребят в классе. — Это все вы. И он нарисовал правильно.

Ефим Иванович положил на плечо Сашки руку.

— Он увидел то, чего не видели вы. А теперь, после этого портрета, увидите; в этом и есть цель художника — показывать людям то, чего они еще не видят. Зря порвал портрет. — Голос Ефима Ивановича построжал. — Правоту свою надо доказывать, Саша, а не истерику закатывать.

Ефим Иванович помолчал, легонько провел рукой по вихрастой Сашкиной голове и тихо, серьезно сказал:

— Тебе трудно придется: у тебя свой взгляд, взгляд художника, а он не всегда совпадает со взглядами других. Чаще не совпадает. У настоящих художников нет легкой дороги.

Потом Данилка бегал в учительскую за географической картой и случайно слышал, как Ефим Иванович говорил с завучем, седым добрым историком: «Вы знаете, я даже боюсь за него, он необычайно талантлив. В таком возрасте и такой самобытный взгляд на мир, на искусство». — «Чего же вы боитесь?» — спросил завуч. «Боюсь, когда вырастет — пропадет все. Бывает же так: в детстве вундеркинд, а вырастет — дурак дураком. Еще боюсь, что помочь ему не могу. Он больше меня понимает в живописи, я порою теряюсь от его вопросов. Его в Москву надо посылать, в институт Сурикова».

Зря беспокоился Ефим Иванович. Не пришлось Сашке стать взрослым, он погиб совсем зеленым юнцом. Погиб и Ефим Иванович под Москвой.

Данилка узнал об этом, когда вернулся с фронта после войны.

Как память о друге, сохранились у него два Сашкиных рисунка. На одном акварелью нарисован берег реки ночью, а на другом — девочка, обнявшая за шею барашка. Девочка не дорисована, но видно, что водила кистью талантливейшая рука. Данилка только позднее понял, что плохая красная бумага из фотоальбома выбрана Сашкой не зря и не оттого, что бумаги настоящей не было. Нет, он выбрал эту бумагу специально. Тревожный красный цвет. И теперь Данилка не может представить себе этот неоконченный рисунок на белой бумаге. Все у Сашки было обдумано. Он стал бы большим художником. В этом Данилка уверен.

Но Саша убит. На Смоленщине. В сорок четвертом. Он был рядовым пехотинцем.

И могилы у него нет.

ВОЕННЫЙ ХЛЕБ

Первой военной зимой давили Сибирь лютые холода. Прокаленные морозом, лопались деревья. Раздирало их по стволу с хрустом, как арбузы. Длинный засыпной барак, в котором жил Данилка на краю города, сильно выстывал к утру. Вода в ведрах покрывалась прозрачной пленкой льда, а от дыхания в комнате стоял пар. Шумные игры по вечерам, в продуваемом насквозь барачном коридоре при тусклом свечении малосильной лампочки, прекратились. Горе и заботы старших свалились и на ребят.

В ту зиму Данилка сдружился с мальчишкой из своего барака, Валькой Соловьем. Прозвали его так за удивительно красивый голос и легкое беззаботное пение. Вечерами, когда еще была весна и не было войны, высыпал барачный люд на лавочки полузгать жареных семечек, каленых кедровых орешков, переброситься новостями, посудачить о политике. Пацанва, после веселых догоняшек, после игр в прятки и «сыщики-разбойники», сбивалась возле взрослых и слушала захватывающие истории дяди Мити — слесаря с копрового цеха. Когда его запас иссякал на этот вечер, или женщинам, чаще всего его жене — тетке Марье, надоедало слушать про хитроумных царских солдат, варивших суп из топора и ловко объегоривавших чертей-недотеп, наступал черед Вальки Соловья.

Валька никогда не ломался и пел в свое и чужое удовольствие всякие песни. Какие просили, такие и пел. Взрослая мужская половина барачного населения просила, как правило, спеть что-нибудь военное: «По долинам и по взгорьям…», «Три танкиста», «Если завтра война, если завтра в поход…» — или, наоборот, «Александровский централ» и «Бежал бродяга с Сахалина». Женщины же, обремененные оравой детей, просили спеть что-нибудь жалостливое и «про долю». Девчата повзрослее, которые уже невестились, смущаясь, заказывали про Катю, которую гармонист Коля-Николай повел совсем не по той стежке-дорожке, или про другую Катюшу, как выходила она на берег крутой и хранила любовь.

Валька, вытянув худую шею и напустив грустного туману в большие черные глаза, заливался соловьем и «про долю», и про любовь.

«Ангельский голосок, — умилялись богомольные старушки. — На клиросе бы петь».

«Скажут же, кочерыжки! — вступались за Вальку мужики. — Козловский будет или Лемешев. Раскидаешься таким по клиросам».

Ну, а кто посерьезнее, твердили, что надо Вальке учиться на певца, не зарывать свой талант в землю.

Валька был первым из восьми пацанов в семье, за ним шли мал мала меньше. Мать его работала уборщицей в заводоуправлении, отца придавило бревном на стройке два года назад. Вот и выходило, что Вальке надо вместе с матерью думать, как прокормить ораву в семь ртов, а не музыкой заниматься. Рты хоть и маленькие, а ели помногу. Вечно братовья и сестренки шастали по бараку голодные, высматривая кусок хлеба на чужих столах.

Характер Валька имел легкий, да и пацан он еще был, мало думал о своем положении, знай себе пел-заливался. Кто-нибудь начинал подпевать ему, а то и подсвистывать, и незаметно складывался настоящий хор, в котором Валька был запевалой. На песню тянулись жители соседних бараков, засыпушек и землянок городской окраины. Набиралось народу изрядно — слушали, как выводил щупленький парнишка трели необыкновенно чистым и звонким голоском.

В ту военную зиму Валька петь перестал. Не до песен было. После школы бежал на заводской шлаковый отвал, куда паровозы ссыпали из топок золу, выбирать несгоревший уголь. Насобирает угольной крошки, обгорелых комочков четверть мешка, притащит домой и печку затопит, мелюзгу свою отогревает. Мог и побольше притащить, чтобы на второй день не бегать, да только много таких Валек ходило на шлаковый отвал, и бывали там порою драки.

Учился Валька с Данилкой вместе в восьмом классе. Данилка помогал ему делать домашние задания, давал списывать задачки, пока Валька кормил свою ораву какой-нибудь баландой, читал вслух, а Валька запоминал. Память у него была цепкая. Стоило прочитать вслух один раз, как он уже все запомнит. Данилка же зубрит-зубрит — вроде вызубрит, а утром хватится — забыл.

В декабре морозы завернули — земля трескалась. Солнце вставало дымное, холодное, в оранжевом студеном кольце, и желтый свет его едва пробивал утренний туман. Стужа придавила бараки, обезлюдели улицы, заиндевелые трамваи со слепыми замерзшими окнами одиноко звенели в тумане. Обросшие куржаком провода обвисали и рвались под собственной тяжестью. Хватишь такого воздуха — зубы заломит. А уж нос так и держи в варежке, отогревай дыханием. Прибегут ребята в школу и сразу к зеркалу, смотреть — не обморозились ли. А когда за сорок перевалит — гудят по утрам заводские гудки. Это значит — в школу не ходить. Надо сказать, ребятам такая жизнь нравилась: сиди дома, занимайся чем хочешь. Набьются огольцы в одну комнату, где нет взрослых, читают какую-нибудь завлекательную книжку — и совсем благодать. Как на каникулах. И хоть в барачных комнатах куржак в промерзлых углах, и от дыхания пар стоит, и окна затекли льдом, а все ж — не на голом месте, где продувает насквозь. Сибиряки — народ привычный к морозам и не очень-то от них страдают, принимают как должное. Двадцать градусов ниже нуля для сибиряка — уж теплынь.

Все бы хорошо, да только стало с хлебом туго. В магазинах большие очереди. Сначала они возникали только днем, а йотом и утром, еще до открытия магазина, а потом дело дошло до того, что очереди стали занимать с вечера.

У зеленого хлебного ларька, который был неподалеку от Данилкиного барака, с вечера выстраивалась длиннющая очередь и люди толкались всю ночь напролет, чтобы утром получить хлеб. Человеку на руки давали одну буханку. Хлеб сильно пошел в ход, потому как приварка стало мало, — сразу же, как началась война, подорожали на базаре и картошка, и капуста, и мясо, и все прочее, чем жил рабочий люд. Данилка сам стал съедать столько хлеба, сколько раньше никогда не ел.

Ладно бы еще занял очередь и стой, так нет — придумали через каждый час пересчитываться. По нужде лишний раз не отскочишь. Если отлучился и без тебя проверили — все, пропала очередь, занимай снова. Бузу эту затевали задние, чтобы поближе продвинуться. Писали цифры мелом на спинах, на пальто, или, при свете фонарика, наслюнявленным химическим карандашом на ладони. И пока до утра достоится человек — вся рука у него фиолетовая или спина исчеркана мелом, как классная доска. Цифры были трехзначные. У Данилки однажды был номер ровно тысяча. А хлеба в ларек привозили восемьсот буханок. Но все равно надо было стоять. Авось кто-нибудь проворонит свою очередь или в сутолоке удастся проскользнуть в дверь.

Поначалу, когда морозы еще не набрали силу, стоять в очередях еще было можно. Кто-нибудь рассказывал последнюю сводку Совинформбюро о том, что под Москвою началось наступление и что немцы не такие уж и вояки — тоже драпать умеют. Женщины вздыхали горестно, думая о своих сыновьях и мужьях, которые где-то там, далеко на западе, ломали хребет врагу. Мальчишки слушали, затаив дыхание, завидовали старшим, которые воюют. Когда мороз начинал пронимать, толкались, чтобы согреться. Стояли до полночи, а там, глядишь, кто-нибудь из взрослых сменит, и только под утро разбудят, чтобы идти получать свою буханку.

Булку хлеба растягивали на два дня, потому что стоять каждую ночь напролет невозможно. Даже в школе, если ученик не отвечал урок и говорил, что всю ночь простоял за хлебом, ему не ставили двойку.

Данилка с матерью стояли всегда вдвоем, получали две булки хлеба, и им хватало на два дня. Отец работал уполномоченным по заготовке металлолома для завода и вечно был в отъездах. В ту зиму Данилка его почти не видел. Так что им с матерью этого хлеба хватало. А Вальке! Тому каждую ночь надо было стоять, чтобы хоть немного накормить свою ораву. Мать его день-деньской на работе, придет — рук-ног не чует, да и хворая вся насквозь. Вот Валька ночи напролет и стоит за хлебом. Замотался так, что глаза провалились в черные глазницы, щеки втянуло. Идет, а его качает.

А морозы! Ох, и морозы были! Хоть совсем пропадай!

Где-то там, далеко на западе, ломают хребет врагу, а здесь, среди длинных низких бараков стоит черная очередь, толкается народ, чтобы погреться, бегает, хлопает себя рукавицами по бокам и, в который раз, пересчитывается. Пока пересчитают тысячу человек, опять сначала начинать надо. Так всю ночь и толкутся, пишут номера. И радуются, если на несколько номеров подвинутся вперед. Убежит кто на минутку погреться в барак, и уже кричат: «Пересчет!» И бежит человек обратно, так и не успев хоть каплю тепла взять.

Однажды пацан из дальнего барака присел на корточки у ларька и задремал. Народ толпится, внимания не обращает. А сон на морозе — это конец. Утром, когда рассвело, когда хлеб уже распродали, хватился кто-то, чего это мальчонка сидит съежившись. Толкнули, а он упал. Еле отвадились с парнишкой — совсем было жизнь улетела, прямо на глазах у всех обморозился. После этого случая стали пацанов отпускать греться. Запоминали в лицо, кто за кем стоит, и если шел пересчет и не было какого-нибудь сопливого мальчонки, то говорили: «Греется», и номер его сохранялся. Но потом все это опять отменили — кое-кто приспособился, стал обманывать.

Утром, когда поднималось в морозной сизой мгле солнце, становилось совсем невтерпеж. Тепло из пальтишек за ночь выветривалось, и пацаны дрожали, синие губы склеивались, в носу замерзало. И вот тут-то и начиналась давка. Стоит всю ночь очередь, вроде все нормально, все соблюдают ее, а как откроют ларек, так кости в дверях хрустят. Тут и задние приходят, тут и нахальные мужики со стороны прут — норовят без очереди прорваться, тут и контролеры добровольные и те, кто действительно первыми стоят. Куча мала. Дверь не открыть!

Наконец открывается, и человек двадцать вваливаются в ларек. Первая партия. И двери на защелку хоп! Великое блаженство охватывает человека, когда втолкнут его в этот долгожданный ларек, в тепло, в сытный дух свежего хлеба. После мороза, после бессонной ночи обалдевает он, глаза разбегаются от обилия только что выпеченного красивого хлеба, что рядами лежит на полках. Позднее Данилка понял, что совсем и не был красивым тот военный хлеб — черный, клеклый и тяжелый. Ешь — к зубам прилипает. Но с голодухи хлеб казался необыкновенно красивым и вкусным.

Получит Данилка буханку, сграбастает ее, теплую, прижмет к груди и еще не успеет выйти из ларька (из него тоже выпускали партиями), как уже отломит кусочек горбушки. Поначалу впитывает, вбирает в себя хлебный дух (а во рту уже ощущает вкус распаренного зерна и горклого масла, на котором пекут хлеб), потом откусит самую малость и катает, сосет во рту, чтобы подольше продлить наслаждение, и уж только потом — не сразу! — всю эту до конца высосанную и измочаленную кашицу проглатывает с сожалением, потому как в животе уже не почувствуешь ни запаха, ни вкуса. А еще лучше сначала съесть липкий мякиш — поджаренную же горьковатую корочку оставить на лакомство и обгладывать ее долго и благоговейно. Лучше всего, конечно, сначала мякиш, а потом сверху корочку положить — сытнее на желудке. Блаженны эти минуты! И хлеб уже в руках, и морозные муки кончились, и на следующую ночь отоспаться можно.

В такие минуты, когда жевал Данилка теплую корочку, вспоминал он деда Савостия, райисполкомовского конюха. Дед всегда ел хлеб благоговейно, после еды собирал со стола в свою широкую, раздавленную работой ладонь крошки и ссыпал их в рот. Все до единой. Как-то на покосе в раннем еще детстве, выпорол этот дед Данилку за то, что тот бросил кусок хлеба на землю. Дед порол Данилку жидким прутом и приговаривал: «Знай, почем хлеб, знай, почем хлеб». И никто не заступился, как ни орал Данилка — ни мать, ни отец, хотя порол Данилку совсем чужой дед на глазах родителей. И только в эти морозные ночи узнал цену хлеба Данилка. Да ему еще, если разобраться, грех было жаловаться! Он получит булку хлеба и ест ее на ходу, а вот Валька Соловей, получив буханку на девять ртов, не мог позволить себе и кусочка отломить.

Как-то раз, уже в полночь, случилось вот что: чтобы скоротать время, запел Валька в очереди. Запел потихоньку, среди своих, барачных пацанов. В тот день подфартило ему в столовке, подработал на выносе помоев и накормили его «от пуза». Данилкина бабка всегда говаривала: «Середочка сыта, и кончики заиграли». Вот и у Вальки так — запел он. Да и мороз в ту ночь не так сильно давил. Спел он одну песню, а ему тетка, что рядом стояла, говорит, чтоб еще спел — время быстрее побежит. Валька не стал ломаться. Спел. Народ, кто удивляется, кто слушает со вниманием, а кто подпевать даже начал. Глянули — утро брезжит. Незаметно с песнями время скоротали. Какая-то бабка сказала, что мальчонку надо бы без очереди пропустить, на всех, мол, работал, талант тратил. Кое-кто, правда, заворчал, нашлись противники. Но все равно Вальку подтолкнули к дверям, и вошел он с первой партией в ларек.

На вторую ночь то же самое повторилось. И с тех пор повелось: как ночь, так Валька поет. Барачные ребята долго ему втолковывали, чтоб он задарма не пел, пусть без очереди пропускают. Валька стеснялся. Тогда Мишка Однорукий, был в Данилкином бараке такой — из поджиги стрелял, все пальцы правой руки оторвало, а доктора и кисть отхватили, — вот этот-то Мишка и сказал всем громогласно, что Валька петь не станет, если его без очереди не будут в ларек пускать. Посудили-порядили люди и решили, что одного мальца можно и без очереди пустить. Все равно человек двадцать, а то и поболе, как ни сторожи, без очереди просачиваются. Так что еще один лишний — не беда. Тем более, что всю ночь он честно отстаивает, да еще и ноет для всех.

И стали Вальку пускать без очереди. Ну и пел он за это на совесть.

Пел-пел и охрип. На морозе вообще петь нельзя. Говорят, настоящие певцы даже дышать на морозе боятся, не то что — петь. Шарфом шерстяным или пуховым горло и нос закутывают. А у Вальки и шарфа-то никакого не было, вечно голая шея из воротника худого пальтишка торчала. Захрипел Валька, перестал петь. Но без очереди его все равно пускали — на работе, так сказать, производственную травму получил.

Придет Валька, посипит чего-то, покашляет, получит хлеб и идет-бредет тихонько обратно. Потом слег совсем. Горло перехватило.

А через неделю помер.

Данилка пришел в комнату Вальки и увидел его белого, с лиловыми губами, с черными провалившимися глазницами. Увидел на столе. Лежал Валька в гробу из некрашеных досок, в новой рубашке, купленной по случаю его смерти. При жизни он вечно донашивал перешитые из отцовских рубах или материнских кофт. Мать перед ним стояла на коленях и молча рвала на себе волосы. Орава мальков испуганно сидела на лавках.

Ужас охватил Данилку. Ему еще предстояло видеть много смертей, хоронить фронтовых товарищей, самому убивать врагов, но на всю жизнь самой большой несправедливостью, самой острой болью и великой утратой, самым страшным ликом войны вошла в сознание Данилки смерть Вальки Соловья.

Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 29.10.2003

О найденных в тексте ошибках сообщать: mailto: vgershov@chat.ru

Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/

Content

Соболев Анатолий Пантелеевич Рассказы о Данилке

ПРЕКРАСНАЯ ПТИЦА СЕЛЕЗЕНЬ

ТАКОЙ ДЛИННЫЙ-ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

ШОРОХИ

ЗИМНЕЙ ЯСНОЙ НОЧЬЮ

СИЗЫЙ

МАРТ, ПОСЛЕДНЯЯ ЛЫЖНЯ

КОЛОДЕЦ

ЗВЕНИТ В НОЧИ ЛУНА

ДИКИЙ ВЕПРЬ АРДЕНСКИЙ

«ГРЕНАДА, ГРЕНАДА, ГРЕНАДА МОЯ…»

ЯРОСЛАВНА

ШУРКА-ХЛЯСТИК

ВАН-ГОГ ИЗ ШЕСТОГО КЛАССА

ВОЕННЫЙ ХЛЕБ