Урманов Кондратий Никифорович

Зимние тропы

…Ковер зимы

Покрыл холмы,

Луга и долы.

Е. Баратынский

Еще недавно земля была в ярком осеннем наряде, пестром и сказочно прекрасном, а сегодня белым снегом запорошило тропы и дороги, и кажется, все в природе уснуло долгим непробудным сном. В вершинах деревьев шумит буйный ветер, а внизу тихо и покойно…

Самое трудное время для диких животных и птиц.

Лоси и косули живут летними запасами жира, питаются ветками осинника и разных кустарников. Изредка они лакомятся сеном из забытых в лесу стожков. И птицам, зимующим у нас, тоже не сладко, весь день они носятся в поисках корма, а длинную ночь проводят в снегу.

Друг мой! Морозным тихим утром выйди в лес или в поле: приглядись к ровным строчкам на снегу — их оставили зайцы, горностаи, лисы, мыши, колонки; послушай стукоток дятла, цоканье белки, стрекот сороки, пение неунывающих щеглов и снегирей — и тебе ясно станет, что и зимой наши леса и поля полны жизни.

Мороз приятно обжигает лицо, лыжи сами бегут по мягкому снегу, и дышится легко-легко! Конечно, будут и бураны и свирепые морозы, но мы знаем — за ними снова придет желанная пора. Всему свой черед…

НА ЛЕСНОЙ ОПУШКЕ

„Дружная тройка"

В тот момент, когда Николай Павлович вошел в комнату, вся «дружная тройка» была в страшном возбуждении: ребята стояли друг против друга разгоряченные, кричали, доказывали и, казалось, готовы были разрешить спор рукопашной схваткой.

— Вы что расшумелись, петухи?

Николай Павлович взглянул в лицо сына и еще более удивился: щеки его горели, глаза сверкали, а вьющиеся над высоким лбом русые волосы были растрепаны. Отец впервые видел его в таком возбуждении. Его товарищи — Паша Савельев и Малыш — тоже кипятились. Рослый, белокурый Паша теребил Малыша за борт полосатого пиджачка и кричал ему в лицо:

— Какой же ты пионер? Тебе с мамой путешествовать…

Маленький и юркий, как мышонок, Вася Полунин не обижался, что товарищи звали его Малышом, но он не такой уж беспомощный, чтобы путешествовать с мамой; он отстранил руку Паши и не менее громко сказал:

— При чем тут мое пионерство? Голову на плечах надо иметь, а не кочан капусты…

Из жарких выкриков Николай Павлович ничего не мог понять. Не раздеваясь, он присел у стола и повелительно сказал:

— А ну-ка, друзья, остыньте… В чем дело?

— Папа, — сказал Коля, — мой вариант самый кратчайший и самый интересный — идти бором…

— А я, Николай Павлович, говорю, что идти бором — опасно, на нас могут напасть волки, — прокричал Малыш, — они сейчас голодные… Лучше ехать поездом… до Каменного карьера, а там…

— Поездом ездят только маменькины сынки, — презрительно и как-то свысока взглянув на Малыша, сказал Паша. — Я думаю, Николай Павлович, лучше сначала идти по реке, а потом выйти на дорогу. Мы тут не заблудимся и никаких волков не встретим…

— Ничего не понимаю, — тяжело вздохнул Николай Павлович. — Куда вы собрались?

И «дружная тройка» в один голос ответила:

— В Зеленый Клин…

А Коля добавил:

— К тете Маше…

Николай Павлович внимательно посмотрел всем в глаза и сказал:

— Прежде чем намечать какие бы то ни было маршруты и походы, пожалуй, следовало бы спросить родителей. Как вы думаете?..

Он встал и вышел в кухню.

Ребята притихли. Им показалось, что Николай Павлович обиделся. От недавнего задора не осталось и следа, — они опять были «дружной тройкой». Случавшиеся размолвки быстро забывались. Так было и в этот раз. Не успел отец закрыть за собой дверь, Коля сказал:

— Конечно, папа прав… Но мы ведь никуда еще не ушли…

— У меня мама физкультурница, — сказал Малыш, давая понять товарищам, что с ее стороны никаких возражений не будет. Его отец погиб во время войны, а мать работала инструктором физкультуры и всячески старалась привить сыну любовь к спорту.

А Паша стоял задумчивый, он не знал, как родители отнесутся к его походу. Коля взглянул на него и ободрил:

— Ничего, я думаю, все устроится. Мы же не за тридевять земель идем, а всего только в Зеленый Клин и не к кому-нибудь, а к тете Маше. Твои родители ее хорошо знают…

— Так-то оно так… — глубоко вздохнул Паша и не досказал.

В комнату как вихрь влетела раскрасневшаяся Зоя и, повиснув у Коли на плече, защебетала, как чечетка:

— Ты, думаешь, первый придумал поход? А вот и нет? Раньше тебя придумали ребята… У них уже все готово…

— Не шуми, Зайчонок, — тихо сказал Коля и, приподняв сестренку, усадил ее на диван. — Рассказывай толком: кто идет, куда?..

Паша сел рядом с Зоей, а Малыш опустился против нее на пол.

— Ты только говори всю правду, Зойка, и не задирай нас, — сказал он. — Это дело серьезное…

— А зачем я буду говорить неправду? Я была у Сони Щербаковой, там были ребята. У вас «тройка» называется, а у них «четверка». Витя Щербаков говорит: «Наша четверка ближе к пятерке, чем их тройка». Это он про вас…

— Подумаешь, четверошник! — перебил ее Малыш. — Две четверки схватил за полугодие и хвастает…

— Не мешай ты, — остановил его Коля, — папа может войти… Ну, а дальше что они говорили?..

— Мы, говорит, уже с инструментальным заводом договорились и на каникулах побываем там. Все цеха осмотрим, а потом напишем, что видели. Хорошо, говорит, напишем, так, что ни твоему брату, ни Косте Самсонову не написать. Всем нос утрем… Вот что они придумали… — закончила Зоя.

Малыш хмыкнул У него не всегда ладилось со школьными сочинениями, и он принял это на свой счет:

— Тоже, маршрут выбрали!.. Да про заводы всякий напишет. Что там интересного?!.

— Подожди, Малыш, — остановил его Коля. — Побывать на заводе тоже интересно. Мы живем в большом городе, каждый день ходим мимо заводов, а что знаем о них? Папа работает на заводе, часто говорит о станках, а какие они, что делают — я не знаю. А теперь есть такие умные станки, что сами все делают, человек только наблюдает за ними…

— Интересно было бы посмотреть, как книги и газеты делают, — сказал Паша. — Сколько надо буковок напечатать каждый день! А мы читаем и не знаем, как это делается.

— А интересно, так поступай в ремесленное училище. Там тебя научат табуретки делать, — не удержался Малыш. — Меня больше тянет в природу, я люблю путешествовать…

— А дома ты все-таки садишься не на пол, а на стул после своих путешествий, — с достоинством ответил Паша. — И ванну тебе сделали ремесленники, в которой ты моешься, и пальто сшили ремесленники…

— Я не говорю, что ремесленником быть плохо, — поспешил оправдаться Малыш, — только я больше всего люблю путешествовать…

— Я тоже люблю путешествовать, — сказала серьезно Зоя. — К Соне Щербаковой, в кино или в театр с мамой…

Ребята дружно засмеялись над признанием Зои; не удержался и Малыш; но ему хотелось, чтобы хоть эта маленькая девочка поверила в серьезность его намерений, и он сказал:

— Вот увидишь, Зойка, я буду путешественником…

Скрипнула кухонная дверь. Коля приподнял Зою за локти:

— Ну-ка, иди, Зайчонок, кажется, мама пришла. Есть хочется. А мы тут немного подумаем…

— Мне тоже интересно, о чем вы будете говорить… — заупрямилась Зоя.

— Ты первая узнаешь обо всем… А сейчас иди, помогай маме.

Как только Зоя ушла, Коля пригласил всех к столу, положил чистый лист бумаги и взял карандаш.

— Я не знаю, о чем мы спорим, — сказал он и принялся чертить

На листе бумаги появились две параллельные линии, и, чтобы было понятно, Коля написал: река; у этой схематичной реки, на левом берегу, выросли два дерева, а подпись поясняла: бор; за этим бором он вычертил три домика с вьющимся из труб дымом и написал — Зеленый Клин. Тонкая черточка пересекла реку и дотянулась до деревни, куда они собирались идти.

— Все ясно, — сказал Паша, сдавая свои позиции.

Коля взглянул на Малыша:

— И тебе, путешественник, нечего бояться — никаких волков мы здесь не встретим…

Малыш не отзывался, а Паша безнадежно сказал:

— Может, еще ничего не выйдет из нашей затеи…

Дверь Неожиданно распахнулась, и в комнату вошла Елена Васильевна. Паша и Малыш поздоровались с ней и во все глаза смотрели на эту строгую женщину с черными вьющимися волосами, смотрели и ждали от нее самого неприятного. Они знали, что решение их вопроса будет зависеть главным образом от нее; с Николаем Павловичем легче было договориться, как уверял Коля.

Елена Васильевна прошла в спальню, переоделась в широкий синий халат и, выходя, пригласила всех обедать.

Паша и Малыш заявили, что они недавно обедали и есть не хотят.

— Кто же это от обеда отказывается? — сказала она, как-то особенно приглядываясь к ребятам. — Кстати, вы мне расскажете про свои секреты… Папа целый день на заводе, я — в школе, а у вас тут секреты завелись…

Ребята молча последовали за Еленой Васильевной. Коля хотя и бодрился, но и ему, видно, было не по себе. Надвигалась гроза, а чем она кончится, он не знал.

Николай Павлович уже сидел за столом, а Зоя, пристроившись у него на коленях, разглаживала черные густые брови и без умолку щебетала. Ребята так были заняты собой, что даже не поняли, о чем она.

— Присаживайтесь, — пригласил Николай Павлович и, оглядев ребят, сказал: — Ты знаешь, мать, когда я вернулся, у них была такая дискуссия, что казалось, вот-вот перессорятся…

— Им сейчас есть о чем поспорить, — сказала Елена Васильевна, расставляя тарелки и раскладывая ложки.

— Они, мама, в поход собираются… — не вытерпела Зоя.

— А ты, Зайчонок, не забегай вперед, сами все расскажем, — сердито сказал Коля.

Елена Васильевна, разливая суп, остановилась и строго посмотрела на сына.

— Я сколько раз говорила тебе, чтобы ты не называл ее так? Что это за Зайчонок? У нее есть имя, Васю вот тоже Малышом зовете… К чему это?..

— Ну, мама, это же совсем не обидно, — оправдывался Коля. — Пусть она меня хоть волчонком зовет, нисколько не будет обидно. Вася тоже не обижается. Ну, что ж, если он такой маленький… — смеялся Коля, поглядывая на Малыша. — Ведь правда не обидно?..

В знак согласия Малыш улыбнулся.

— Меня даже мама так зовет…

— Ну, хорошо, — согласилась Елена Васильевна, — пусть не обидно, а все же лучше товарища называть по имени… Ешьте…

Елена Васильевна присела рядом с Зоей, и на минуту все затихли, работая ложками. Зоя с шумом и присвистом тянула из своей алюминиевой ложки горячий суп и обращала на себя внимание всех.

— А потише ты не можешь? — спросила Елена Васильевна.

— Ну, а если он горячий, — возразила Зоя.

— Этим порядкам мы потом научимся, а сейчас пока кушай и никого не слушай, — поддержал Николай Павлович Зою.

После супа Елена Васильевна подала жареную картошку и, когда ребята взялись за вилки, спросила Колю:

— О чем же вы спорили, когда пришел папа?

— Никаких, мама, секретов у нас нет. Небольшой поход задумали. Скоро каникулы…

Елена Васильевна сдвинула к переносью брови и строго посмотрела на ребят.

— Кто же это зимой походы устраивает? Я думаю, для этого больше подходит лето. Куда сейчас идти? Зима… морозы… Нет, не выдумывайте… Лучше позаботьтесь об отличных отметках…

Паша и Малыш опустили глаза и положили вилки, словно у них пропал аппетит. Все было кончено, как им казалось. Напрасны были споры о маршрутах; потускнела заманчивая даль и сказочный лес в зимнем серебряном наряде. И у Коли невесело было на душе. Он знал, что если мама сказала «нет», — значит так и будет. Искоса он посмотрел на папу и ждал его вмешательства. Иногда папа становился на его защиту, и дело завершалось успехом. Но сейчас Николай Павлович молчал, как бы ожидая развязки.

Молчание становилось тягостным, и Коля умоляюще сказал:

— Мамочка, ведь это совсем недалеко…

— Незачем меня просить, я все сказала. — Елена Васильевна взглянула на Пашу и Малыша и мягче добавила: — Будет лето, — пожалуйста, отправляйтесь в путешествие хоть на неделю…

— Ты же своим ученикам говоришь: «Нужно быть крепкими, выносливыми»… А где мы получим эту выносливость? — возразил Коля.

Николай Павлович рассмеялся:

— Вот это довод!.. А ну-ка, Елена Васильевна, что вы скажете против?

— Тебе бы только смеяться, — с ноткой обиды сказала Елена Васильевна. — Нет бы отговорить детей от неразумного шага…

— А чем же он неразумный? — улыбаясь, пожал плечами Николай Павлович. — Я ничего тут неразумного не вижу…

Ребята притихли; теперь спор перешел к родителям Коли, и они ждали, чем кончится. А Николай Павлович, заглядывая в лицо жены, допытывался:

— Разве лучше будет, если они все каникулы будут сидеть дома да кататься, прицепившись за машины?..

— Ты берешь крайности, — отозвалась Елена Васильевна. — Этого не было, и это им никто не позволит…

— Но так бывает!.. Никакие родители не уследят… Я в их годы летал на лыжах километров по тридцать в день, на охоту с отцом ходил, ко всему присматривался…

— Не забывай, ты рос в деревне… — перебила Елена Васильевна.

— Что же, что в деревне? Война началась, мы все там вместе оказались — и городские и деревенские — все в одинаковой степени защищали Родину… И вот там я понял, как много мне дала отцовская школа: я мастерски ходил на лыжах, умел метко стрелять, маскироваться, определять страны света без компаса… А как тяжело было товарищам учиться этому на фронте, в разгар боев!.. И некоторые из них погибли только потому, что с детства не имели никаких спортивных навыков. Впрочем, эти навыки нужны не только во время войны… Ты помнишь, Лена, как мы ходили с тобой за грибами? И лес-то пустяковый, а ты заблудилась… — Николай Павлович рассмеялся.

— Это совсем другое дело, — улыбнулась Елена Васильевна, и эту улыбку не пропустили ребята. — Ты спрятался от меня.

— Ничего я не прятался. Сел под сосну и гляжу, что с тобой будет? — и, повернувшись к ребятам, Николай Павлович изобразил, как Елена Васильевна испугалась, как оглядывалась по сторонам. — «А-у-у! А-у-у!»… И про грибы совсем забыла…

Ребята повеселели. А Зоя перескочила к матери и весело затрещала:

— Я теперь, как заблужусь в лесу, все буду кричать: «А-у, ма-ма, а-у-у! Мама…»

— Кто это тебя пустит одну в лес? Дома-то скоро придется привязывать на веревочку, чтобы не бегала… Что ж вы не едите? — обратилась она к ребятам. — Сейчас чай подам…

Но ребята не хотели есть, они, затаив дыханье, ждали, когда Елена Васильевна сменит гнев на милость. Особенно волновался Коля.

Он знал, что маму трудно уговорить, но, кажется, папа поколебал ее упорство.

Когда был подан чай, Николай Павлович вдруг громкосказал:

— А знаешь, Лена, они ведь собрались к тете Маше…

Елена Васильевна недоверчиво посмотрела на ребят.

— Правда, правда, мама, — подтвердил Коля. — Мы собрались проведать тетю Машу…

— Что ж вы мне голову морочили до этих пор? Так бы сразу и сказали…

И дальше все повернулось так, как хотели ребята. Елена Васильевна вспомнила свою старшую сестру, муж которой погиб на фронте в Отечественную войну, оставив на ее руках двух детей.

— Живем почти рядом, а видимся редко… — говорила она. — Надо какие-нибудь подарки приготовить ребятам…

И теперь, когда все, казалось, налаживалось, на сцену выступила Зоя.

— Я тоже, мама, пойду к тете Маше…

— Еще что выдумай, — сурово сказала мать.

— Пойду!.. Пойду!.. — вдруг закричала и заплакала Зоя. — Им так все можно… по… по-че-му мне не… нельзя? — всхлипывала она.

Николай Павлович подхватил Зою на руки и закружился с ней по кухне:

— Кто сказал, что тебе нельзя? Вот придет лето, мы с тобой сядем в лодку и такое путешествие совершим, какое им и не снилось! И маму с собой возьмем… А сейчас куда же? Они на лыжах пойдут, а ты как?..

Скок-поскок

с сучка на пенек,

а с пенька — в кочки

и — спокойной ночки?

Так, что ли?

А в лесу буран гуляет,

все дорожки заметает…

И куда зимой Зайчонку идти,

как дорогу к тете Маше найти?..

И Зоя притихла под песенку папы.

— Зато уж летом мы всем этим путешественникам нос угрем!..

В поход!

Последняя неделя перед каникулами пролетела быстро. Ребята все свободное время были заняты приготовлениями к походу. На совете «тройки» было решено сделать в подарок тете Маше, а если у нее есть, то ученикам ее школы — детекторный приемник. Приемник делали тайно от родителей Коли, но в конце концов пришлось обратиться к Николаю Павловичу. Нужно было купить наушники, разный провод и антенну, а денег не было.

Николай Павлович не только охотно пошел навстречу ребятам, но похвалил их и сам во многом помог.

Все эти приготовления занимали немало времени у ребят, а нужно было еще хорошо закончить полугодие. Заняты были и родители. Николай Павлович сам проверил все лыжи, поправил крепления.

Наконец желанный день приблизился. В субботу занятий в школе уже не было. Выдали на руки табели, и ребята шумными ватагами направились по домам.

Расставаясь, Коля предупредил товарищей:

— Завтра в двенадцать часов мы должны выйти. Лучше в пути не будем торопиться…

Но на деле все оказалось совсем не так, как предполагал Коля.

Елена Васильевна задержалась где-то в городе, не было и Николая Павловича. А он обязательно хотел проводить ребят — «дать последний совет».

Сборный пункт был назначен у Коли.

Первым пришел Малыш с мамой, за ними Паша с родителями, и, наконец, почти одновременно, явились родители Коли.

Николай Павлович принес новенький алюминиевый котелок.

— Это на тот случай, если ребята захотят совершить экскурсию в зимний лес. Все мы были ребятами и знаем, как это интересно. Наверное, Зиночка, вы бы не отказались от такого похода? — обратился он к матери Малыша.

Зинаида Владимировна, маленькая женщина в пухлом коричневом свитере, сокрушенно сказала:

— К сожалению, у нас агитпоход по сельским спортивным организациям, а то бы разве я отстала?

Родители Паши Савельева не высказали особого желания пройтись с ребятами: возможно, они не одобряли и намерения сына, но молчали. Ничего страшного этот поход не предвещал. Пусть сын разомнется!

Сумки уже были приготовлены, когда Николай Павлович принес свой маленький охотничий топорик.

— Это очень важное орудие, — сказал он, не обращаясь ни к кому. — Палка сломается или еще что, как без топорика поправишь?..

Стрелки будильника показывали час, когда, наконец, ребята, одетые по-дорожному, с заплечными сумками и лыжами в руках вышли из Коликой ограды.

— Самое главное — идите ровным шагом, — наказывал Николай Павлович. — Тут ведь не так далеко, а согреетесь, вспотеете — можете простудиться…

Елена Васильевна в последний момент сунула Коле в карман письмо.

— Передашь тете Маше…

Она обняла сына и поцеловала.

— А тебе, Зойка, я настоящего зайчонка принесу… — сказал Коля сестре.

Отец рассмеялся:

— Вот и видно, что ты не представляешь, когда появляются маленькие зайчата. Зайчонка можно принести только весной или летом.

Зинаида Владимировна скомандовала:

— На старт!.. — и подняла руку. Подождав, когда ребята выстроились, она крикнула: — В по-ход!..

«Дружная тройка» неторопливо двинулась в путь. Ребята шли молча, оглядываясь и не прибавляя шаг. Правда, это продолжалось недолго. В первом же переулке Малыш, встав на лыжи, ринулся вперед; Паша и Коля последовали его примеру. Забыв о наказе Николая Павловича, они понеслись, как застоявшиеся кони. Не сбавляя хода, промчались по крутому и длинному спуску к реке, и только выбравшись на дорогу, проложенную по льду, сбавили бег.

Великая и буйная река теперь спала подо льдом, но ее характер виден был и сейчас — везде торосы льда, нагромождения. От этого вся дорога через реку — в выбоинах, «нырках», и идти на лыжах по ней было очень трудно. Но никто из ребят не подумал снять лыжи и идти пешком.

Малышу первому надоело «кувыркаться», и он предложил:

— Давайте перережем реку напрямую, а там пойдем берегом. Лучше идти по глубокому снегу, чем так…

— А там в кустах волки… — сказал Паша тоненьким голоском.

— Теперь я никого не боюсь, — поняв шутку, отозвался Малыш. — Это со мной случается только дома…

Предложение Малыша показалось Коле правильным. Он свернул с дороги и, выбирая впадины между торосами, не торопясь повел товарищей к далекому противоположному берегу.

Переход занял много времени. Ребята часто падали, смеялись, помогали друг другу. Зато, перебравшись, они быстро двинулись вперед. Снег был неглубокий, но плотный, лыжи бежали легко, и темная стена бора стала незаметно приближаться. Никто не отставал, не просил отдыха, только Малыш сказал:

— Я, кажется, зря надел шерстяной свитер, жарко. Да шапка все на глаза лезет…

У самого бора, когда вышли на дорогу, Коля предложил немного отдохнуть и присел на старый пень.

— Дальше дорога пойдет по кромке леса до самого Зеленого Клина, — сказал он. — Зачем нам идти по ней? Лучше мы пробежим бором, только запомните, что ветер должен нам дуть в левую щеку.

— Компас я зря не взял… — пожалел Малыш.

— А ты умеешь им пользоваться? — улыбаясь, спросил Коля.

— А как же! Он еще по Африке путешествовал с компасом и по географии получил… троечку… — засмеялся Паша.

Малыш не обиделся. Что было, то было, никуда не денешься. Но он сказал, что такими вещами, как компас, пренебрегать не следует, что рано или поздно с ним придется знакомиться.

— Мы тут и без компаса добежим, — уверенно заявил Коля. — Охотники вон по лесу ходят без компаса. Папа говорит, они по деревьям узнают, где север, а где юг. А ночью можно по звездам: нашел Полярную звезду, вот тебе и север…

Рядом стояла одинокая старая береза с широко раскинутыми толстыми сучьями и густыми космами тонких веток, чуть-чуть качавшихся от легкого ветра. Огромные кряжистые сосны и прямые островерхие ели как бы вытеснили ее на край леса, под сокрушающую силу бурь и непогоды.

Малыш, расстегнув свитер, любовался этой могучей березой и первый заметит, как на ней появилась стайка пухленьких белых лазоревок. Цепляясь за тонкие ветки крохотными лапками, они качались, как белые пушистые комочки, шелушили березовые сережки, выискивая пищу, и без умолку переговаривались: тиррр… тирр… тирр…

— Посмотрите, какие это птички?

Ни Коля, ни Паша не знали белых лазоревок, они попытались подойти ближе к березе, чтобы лучше рассмотреть их, но синички запикали, снялись и улетели.

Не сговариваясь, ребята надели лыжи и пошли в лес, может быть, затем, чтобы лучше рассмотреть незнакомых птиц.

Как только они вошли в лес, стало совсем тихо. Даже тот маленький ветерок, который дул им слева, исчез, лишь вершины кудрявых заснеженных сосен тихо, но несмолкаемо шумели. Лес был старый, но чистый, нигде не видно ни бурелома, ни валежника. Огромные ели и сосны в своем вечнозеленом наряде стояли как задремавшие великаны, их засыпало снегом, и каждую веточку посеребрил куржак.[1] Маленькие деревца прятались под их широкими кронами и были похожи на детей возле своих родителей. Иногда на полянах ребята видели много молодых сосенок и елочек, казалось, они собрались сюда со всего леса и вот-вот начнут какую-то свою игру.

Увлеченные красотою зимнего леса, ребята уходили все дальше и дальше от дороги. Может быть, они вспомнили бы о цели путешествия и вовремя повернули бы на дорогу, если бы не ряд случайных обстоятельств, заставивших забыть обо всем.

Спускаясь с пригорка в низину, заросшую березами, осинами и мелкими кустарниками, Коля, обернувшись, почти шепотом сказал товарищам:

— Ли-са-а!..

На снегу рыжая лиса показалась Коле огненно-красной.

— Взяли! — скомандовал он и стремглав пустился вниз. Паша и Малыш нажимали изо всех сил, чтобы не отстать.

— Пошел, пошел!.. — кричал Коля, подбадривая товарищей.

Ребята пересекли низину и вышли на лисий след. Подниматься в гору было несравненно трудней, чем спускаться. Снег сухой, как песок, шумел под лыжами, затруднял движение. А лиса, не прибавляя хода, казалось, не шла, а плыла, вытянув большой пушистый хвост. Она то скрывалась под низко опущенными ветками елей, то вновь появлялась, дразня и увлекая ребят. Порой лиса останавливалась на минуту и смотрела на ребят, как бы раздумывая: опасно это или нет? — и вновь спокойно продолжала путь.

Малыш отстал далеко. Поднявшись на пригорок, Паша крикнул ему:

— Иди по нашей лыжне! Тут заблудиться негде! — и бросился догонять Колю.

Долго еще бежали ребята за лисой, часто теряли ее из вида, шли по следу, пока не встретили непреодолимое препятствие: густую поросль осинника и акации. Лиса нырнула под навес заснеженного кустарника — только ее и видели. Здесь нельзя было идти просто, нужно было продираться, с бою брать каждый метр; кустарники цеплялись за лыжи, за одежду, царапали лицо, руки…

— Хитручая лисонька! — сказал Коля, когда к нему подошел Паша. — Разве ее догонишь по такой чащобе…

— Эх, если бы ружье было! — пожалел Паша. — Принести бы такую шкурку домой… Вот бы здорово!..

Коля, поправляя крепление, заметил:

— Из ружья-то надо уметь стрелять… Не так это просто.

Вдруг справа что-то зашумело, ребята обернулись и увидели убегавшего зайца. Его на снегу совсем не было бы видно, если бы не черные кисточки на кончиках ушей. Заяц бежал навстречу Малышу, спускавшемуся с пригорка.

— Держи ушкана!.. — дружно закричали ребята.

Эхо подхватило их звонкие голоса, зазвучало во все стороны, и Малыш ничего не понял. Он постоял, послушал и неторопливо направился к товарищам.

— Ты что же не ловил зайца? — спросил Паша, когда Малыш подошел к ним. — Прямо на тебя бежал…

— А вы что лису не поймали?.. — Малыш, не снимая лыж, бухнулся на бок в снег. — Жарко стало, пока вас догнал. Придумали тоже, за лисой гоняться! Да разве ее догонишь? Она хотя и на двух ногах, а вон как чешет!..

Озадаченные Коля и Паша уставились на товарища.

— Как на двух? — спросил Коля.

— Поглядите на след, всего две ноги… — сказал Малыш не поднимаясь.

Коля и Паша впервые пригляделись к следу. В самом деле, на снегу была только одна ровная строчка. Еще когда шли левым берегом реки, в кустах видели много мелких следов. Какие зверушки наделали столько следов, они не знали, но следы были парные, а здесь…

— Ерунда, — сказал Коля, — у всех зверей по четыре ноги… Это что-то не так…

— Вот и я о том же говорю, — отозвался Малыш. — Бежит будто на четырех ногах, а на поверку получается две… У зайца вон все четыре лапы так и отпечатались на снегу… Сходите, посмотрите…

Паша сходил и, вернувшись, сказал:

— Тоже непонятно получается. У зайца передние лапки, коротенькие, а задние длинные. Так? Всякое животное шагает сначала передними, ногами, а потом уж задними. А у зайца — наоборот, след от передних лапок позади, а от задних впереди… Вот так… — и он нарисовал на снегу расстановку ног зайца.

В это время, рядом, закричала какая-то птица:

— Ки-ик… Ки-ик!..

На соседней сосне ребята увидели пестрого дятла. Он ловко прицепился лапками к стволу дерева и часто-часто стучал своим крепким носом. Ребята сразу узнали его, а Малыш приподнялся и продекламировал:

Дятел носом тук да тук,

Звонко иволга кричит…

— Иволга в наших краях не зимует, — сказал Коля. — Папа говорит, что они прилетают к нам весной, когда деревья оденутся в зелень. Все, что мы видели, нужно записать в наш дневник. Обязательно, иначе поход будет пустым: ходили в лес, вернулись из леса, — вот и все…

Говоря о дневнике, Коля вспомнил о Зеленом Клине и тете Маше. Подняв голову, он посмотрел на небо. Солнца не было видно, и в лесу появилась сумеречная синь. Наблюдавший за ним Малыш встал и тоже молча стал вглядываться в заросли. И вот все трое, не говоря друг другу ни слова, стояли и вслушивались в звуки вечереюшего леса. Кругом была мертвая тишина, и, как всем показалось, усиливался мороз. Страх перед долгой зимней ночью мгновенно закрался в сердце каждого, но никто не хотел первым сказать об этом.

— Ки-ик… Ки-ик… — снова прокричал дятел, прилепившись к той же сосне.

— Вот он ничего не боится, — сказал Малыш. — Летает по всему лесу, а свою сосну находит…

Коля и Паша не отозвались. Они молча взошли на пригорок и остановились у сосны, на которой только что сидел дятел. Под сосной лежал ворох сосновых шишек. Ребята подняли несколько штук — все они были расковырянными, как подсолнух, у которого выбрали семена.

— Это у него, должно быть, здесь столовая, — сказал Малыш.

— Зимой-то ему, видно, больше нечего есть. — Паша осмотрел пустую шишку и бросил ее в кучу.

Это маленькое открытие, которое должно было украсить дневник, казалось, не тронуло, не взволновало ребят. Теперь их мало интересовал ворох пустых шишек и веселый дятел, которому не страшны ни ночи, ни мороз. Они смотрели по сторонам и молчали. Высокие деревья закрывали даль. Сгущались сумерки, и большой лес, где днем они слышали голоса многих мелких птиц, затихал.

С глубоким вздохом Коля сказал:

— Кажется, мы заблудились…

— Это все ваша погоня за проклятой лисой! — с дрожью в голосе проговорил Малыш. — Ну, куда теперь идти?..

— Подожди, Малыш, — сохраняя спокойствие, сказал Паша. — Никого не нужно обвинять. Это самое плохое в таких случаях. Надо решить: куда идти?

Коля чувствовал себя ответственным не только за то, что первый погнался за лисой, но и за весь поход. Нужно было что-то предпринимать. Он быстро сбросил сумку с плеч, отстегнул лыжи и, как кошка, полез на сосну. Он карабкался все выше и выше и, наконец, сказал словами летчика из какой-то книги:

— Даль не просматривается… Лес и лес… Ветки вот еще мешают… — Он быстро начал спускаться. — Все-таки я что-то увидел…

Когда он соскочил с дерева, Малыш приступил к нему:

— Ну говори скорее, что ты увидел?

— Зеленый Клин? — уставился на товарища Паша.

Коля быстро закинул за плечи сумку, подвязал лыжи и, немного запыхавшись, ответил:

— Корову!..

Ребята молча смотрели на него.

— Да, мне кажется, я видел корову… Пошла вот в том направлении, — показал Коля рукой.

— Ну и что? — закричал Малыш. — Может, какая-нибудь заблудящая, как мы. Заблудилась и бродит, по лесу. Ей что! Она и в лесу может переночевать, а мы!..

— Не горячись, Малыш, — остановил его Паша. — Давайте спокойно поговорим… Ну вот. Мы заблудились. Видим, по лесу идет корова. Куда она идет?..

— А шут ее знает, может, какая-нибудь шалавая, — не сдавался Малыш. — Ее, наверно, дома ищут, а она бродит по лесу…

— Я думаю, что корова ходила в лес к знакомому стожку сена, — сказал Коля, — а теперь наелась и возвращается домой… Есть такие коровы. Давайте пойдем за ней, она приведет нас в деревню…

— Правильно, — воспрянул духом Паша. — Пока она не ушла далеко, давайте догонять… Ты хорошо запомнил направление? — спросил он Колю.

— Хорошо…

Коля не дождался, что скажет Малыш, и двинул лыжи. За ним, не отставая, пошел Паша.

— Вы только не спешите, — стал просить Малыш, — а то я опять отстану… Скоро ночь…

Вот эта-то надвигающаяся ночь и была страшна всем. Ведь они первый раз в жизни оказались в таком необычном положении. Обсуждая дома маршрут похода, они ясно видели дорогу, по которой пойдут, мысленно представляли себе Зеленый Клин, тетю Машу, ее ребят… и вот… Ничего этого нет. Ни дороги, ни тропинки, кругом лес. Куда идти? А впереди — ночь, морозная долгая ночь!.. Коля чувствовал свою вину перед товарищами, но сознаваться в этом пока почему-то не хотелось. Несмотря на просьбу Малыша, он вырвался далеко вперед и, сильно налегая на палки, спешил скорее увидеть след коровы. Его лыжня хорошо была видна на снегу, и Паша приотстал, чтобы не волновался Малыш.

Наконец Коля остановился и, когда подошли ребята, сказал:

— Вот смотрите, чей след?

След был глубокий, но и при вечернем свете ясно был виден отпечаток раздвоенного копыта.

— Шла корова… — в один голос отозвались Паша и Малыш.

— Ну так пойдемте по нему, а то темнеет… — и Коля ровным шагом пошел прямо по следу.

Они шли молча, потому что еще не знали, куда приведет этот след. Вечерняя синева сгущалась, и в отдалении уже трудно было отличить сосну от ели. Без передышки, невольно ускоряя шаги, они долго шли, вглядываясь в чащу деревьев, надеясь увидеть ту спасительную корову, которая должна привести их в деревню. Но коровы не было видно, Коля даже подумал, что ему привиделась корова, а что на самом деле никакой коровы и не было. А след? Ведь они ясно видели след раздвоенного копыта…

Неожиданно выскочив на поляну, они увидели стожок сена, прикрытый снегом, как белой шапкой. Ребята не успели еще подойти к стожку, как из-за него выглянула огромная голова с большими ушами. Одно короткое мгновенье они видели страшную голову, потом услышали топот, и в снежном вихре исчезло все…

— Лось… — оправившись от испуга, тихо произнес Коля.

— Лось!.. — повторил Паша и втайне радовался, что ему пришлось увидеть это дикое животное. Жаль только, что встреча была короткой.

— Какой же это лось? А где рога? — допытывался Малыш, видевший лося на картинке.

— Лосихи, говорят, безрогие бывают, — сказал Коля.

— За этой коровой пойдем — никуда не придем, — не унимался Малыш. — Зверь большой, а, видать, трус такой же, как и мы…

И все вдруг захохотали, хотя смешного ничего не было…

Малыш обошел стожок и сказал:

— Я больше никуда не пойду…

И тогда оба, и Коля и Паша, кинулись к нему.

— Что ты сказал? Повтори, что ты сказал?..

Малыш почувствовал угрозу в словах товарищей и тихо пояснил свою мысль:

— Ну, сами посудите. Куда идти?.. Сейчас — ночь, заблудимся еще больше и к утру замерзнем, как калчужки…

— Да ты, оказывается, самый храбрый из нас, — похвалил его Паша. — Ну, а дальше что будем делать?

— Дальше? — Малыш взглянул на Колю.

— А дальше… — Коля воткнул палки в снег. — Сбрасывайте сумки, идемте дрова заготовлять. Много наготовим, чтобы на всю ночь хватило. Подроемся под стожок, шалашик сделаем, разведем костер и будем сидеть у огня. Неужели замерзнем?.. Папа говорит, что охотники, как только останавливаются на ночлег, первым долгом заготовляют дрова… А дальше увидим, что нужно делать….

Коля достал из сумки папин охотничий топорик и первый пошел в лес. Поблизости оказалось не так много валежника. Разрывали снег, собирали все, что попадалось, ломали сухие кусты и торопливо таскали к стожку. Позднее, когда уже собрали большую кучу хвороста, Коля нашел две спиленные сосенки. Поднять их ребята не смогли. Долго, поочередно, обрубали сучки и все таскали, таскали. После очистки сосенки удалось перетащить к стожку.

— Кто ночью замерзнет, вот топорик, может погреться, — сказал Коля и воткнул топорик в одну из сосенок. — А теперь начнем разводить… — Он вдруг осекся и повернулся к товарищам: — А спички у нас есть?

Этот вопрос так испугал всех, что никто долго не решался вымолвить слово. Наконец Паша сказал:

— Я не взял…

— Я тоже не взял, — тихо произнес Коля. — Разве только папа положил… — и кинулся к сумке.

Вот тогда-то для Малыша наступила минута торжества:

— Эх вы, путешественники!.. — засмеялся он. — Кто же это идет в поход без спичек? Вам бы только до леса добраться, да за лисами гоняться… Вот они, спички! — и он поднял над головой коробку спичек.

Паша кинулся на Малыша, схватил его, тискал и приговаривал:

— Ну какой же ты молодец, Малышок! Сразу видно опытного путешественника.

— Пусти, — взмолился Малыш. — Поплясали бы ночку без огня, узнали бы, как в поход собираться…

Теперь, когда спички были налицо, можно было не искать не копаться в сумках, но Коля решил все пересмотреть, чтобы убедиться и окончательно поверить в папину предусмотрительность. Все содержимое сумки он выложил на снег — спичек не было, прощупал мамины кульки с подарками детям тети Маши — и там не оказалось.

Укладывая все обратно, он случайно пошарил рукой в котелке и вскочил от радости:

— Есть спички!.. Я же говорил, что папа не забудет. Ну, друзья, теперь слушать мою команду: я буду разводить костер, а вы теребите сено, глубже ямку делайте…

Ночные голоса

И вот началась эта долгая морозная новогодняя ночь.

Еще с вечера небо затянуло мороком, не было видно ни луны, ни звезд. Деревья, казалось, все гуще и гуще окутывались куржаком, как ватой, и такая тишина стояла, словно все вокруг умерло или спряталось от мороза. Ни шороха, ни звука. Но ведь есть же в лесу звери! Не могут же они лежать день и ночь в снегу. Многие из них охотятся по ночам, а такие, как лоси, косули, зайцы, тоже не спят, грызут тальники, молодые осинки. Но почему так тихо кругом?

Плохо знали ребята жизнь зимнего леса. Каждого из них давил страх, но сознаться в этом никому не хотелось.

Паша и Малыш вырыли большую нору в стогу, сделали навес над входом, закидали все плотно сеном и оставили только маленькую лазейку, чтобы можно было забраться туда и закрыться. Сено было холодное, и ребята надеялись только на то, что когда закроются да надышат, будет тепло.

Коля завидовал им, они были вместе, барахтались в сене, шутили, а у него не разгорался костер.

— Ну, товарищ командир, мы свое дело сделали — берлога готова, — доложил Малыш.

— Сейчас у меня будет… костер… — Коля достал газету из сумки, подложил ее под мелкий сушняк, и костер запылал.

Не только светлей стало вокруг, но как-то даже весело. Еловые сучки трещали, далеко разбрасывая золотые искры. Разгоравшийся костер давал все больше и больше тепла. Ребята повеселели…

— Теперь слушать мою команду, — вдруг объявил Коля. — Немедленно надеть свитеры, переобуться в шерстяные чулки, просушить сырые рукавички…

— Слушаем, товарищ командир! — в один голос прокричали Паша и Малыш.

Они натаскали сена к костру, быстро переоделись, и Паша, усаживаясь, сказал:

— Совсем хорошо… Так можно всю ночь просидеть…

— А дорогу мы завтра найдем, — уверенно заявил Коля. — Пойдем по своей лыжне, выйдем на кромку бора, а там и дорога… Ночью, конечно, трудно, а днем — пустое дело.

Только теперь они вспомнили, что не ели с утра, Коля развязал сумочку, достал булку — она была мерзлая как ледяшка.

— Попробуем разогреть, — сказал он, устраивая булку на двух палочках поближе к костру. Он не успел еще положить булку, как морозная тишина раскололась воем, похожим на стон:

— А-ау-у-а-а-а…

Коля невольно отдернул руку, словно его кольнул электрический ток. Стало вдруг холодно, по спине побежали мурашки. Он взглянул на товарищей, те сидели не шевелясь над развязанными сумками. Они испытывали то же, что и он. Что-то леденящее, связывающее было в этом тоскливом вое. Ребята не могли понять — что в нем: призыв, жалоба или угроза… Кому?

Вой повторился. Казалось, он возникал где-то в глубине бездны, вырывался на простор, раскатывался во все стороны и долго звенел в морозном воздухе. Ребята забыли о костре, смотрели друг на друга и слушали…

Чтобы ободрить себя и товарищей, Коля сказал:

— Эх, как ревет!.. Вот это да-а…

— Кто — он? — с дрожью в голосе спросил Малыш.

— Ну, кто? — еще более развязно ответил Коля. — Тигры у нас не водятся, медведей, папа говорит, в этом лесу тоже нет, а если и есть какой-нибудь один, заблудящий, то он давно спит в своей берлоге… Волчишка это погуливает…

— А зачем он так ревет? — спросил Паша совсем тихо, словно боялся, что страшный зверь может услышать его.

— Ну, зачем? — Коля тоже не знал, зачем волк воет, но у него спрашивали, и он ответил: — Должно быть, скучно одному в такую ночь…

— Я теперь не усну, — пошевелился Малыш.

— Да спать вообще не придется… Зря балаган делали, — замерзнуть можно… Папа говорит, что в таких случаях охотники не спят, а больше ходят…

Никто не отозвался на замечание Коли. Ребята знали, что Колин папа охотник и если уж он так говорит, то, значит, верно.

Из далекого распадка снова долетело:

— А-а-у-у-а-а-а…

И сейчас же, как показалось ребятам, совсем недалеко, залаяла и завыла собака. Все вздрогнули, но уже не от страха, а от радости. Знакомый с детства лай близкого друга человекА — собаки окрылил их надеждой. Малыш даже шапку снял, чтобы лучше разобрать, откуда доносится звонкий заливистый лай…

— Собака! — не сказали, а как-то выдохнули враз ребята.

— Должно быть, тут рядом дорога, — сказал Коля. — Кто-то едет домой, и с ним собака… Услышала вой волка и залаяла… Быстро собирайте сумки! Пошли…

— А если совсем заблудимся?.. — как-то нерешительно спросил Паша.

— Ничего не заблудимся. Собака одна в лесу — зачем ей тут быть? Едет кто-то, — уверенно заявил Коля и стал разбрасывать костер и топтать в снегу обгоревшие сучья.

Малыш опять шел последним и просил:

— Только вы, пожалуйста, не торопитесь… Теперь ночь, я боюсь…

— А ты не отставай, — строго сказал Паша, — а то уедет колхозник, и мы будем бродить всю ночь… Новый-то стожок, может, и не найдем…

Они были твердо убеждены, что рядом с лесом проходит дорога и по ней едет из города запоздавший колхозник. Кому же еще ехать в такую пору? Коля и Паша ясно представляли себе не только колхозника, его лошадку и бегущую рядом лохматую собачку, но и то, как они пойдут следом за санями и доберутся до деревни.

Пусть это будет не Зеленый Клин, а другая деревня, — днем они найдут путь к тете Маше.

На пути им попалась какая-то горка с густой порослью молодых сосенок. Днем они обошли бы ее, а сейчас торопились и, не выбирая направления, ломились напрямик. Задетая рукой ветка стряхивала с себя пушистый снег, он падал за воротники, на разгоряченное тело, обжигал и холодными струйками стекал под рубашки. Остерегаться некогда было, их звал певучий лай собаки. Незримая спасительница казалась совсем близко.

Коля, по горячности, опять оторвался от ребят и на просьбы Малыша кричал:

— Да никуда я не уйду, не бойся… Нам бы только на дорогу выйти да догнать путника…

Наконец ребята вырвались из плена заросли и, оказавшись между редких высоких сосен, неожиданно остановились; недалеко, на опушке леса, светились два тусклых огонька и где-то возле них лаяла собака.

— Ребята, избушка!.. — вскрикнул от радости Коля.

Паша и Малыш остановились. В сгустившемся мраке ночи никакой избушки еще не было видно, но свет!.. Это не походило на костры, свет лился неяркий и ровными полосами ложился на снег. Со вздохом облегчения они стали повторять это простое, но какое-то теплое слово, полные еще смятения от недавно пережитого.

— Избушка!.. Избушка!..

Они забыли вдруг о страхе, который сжимал их, когда услышали волчий вой, забыли о своем решении провести ночь у костра — эту долгую зимнюю ночь, теперь, казалось, все трудности остались позади.

— Избушка!..

В короткую, минутную остановку они почувствовали, как давит мороз, как пробирается холод под одежду, и захотелось скорее попасть в избушку, где горит свет и где должно быть тепло. Не сговариваясь, они двинулись вперед, словно лыжи сами понесли их к жилью. Возле избушки Малыш сказал:

— А колхозника-то и не было…

— Должно быть, не было, — согласился Коля, — а собачка, видишь, все лает…

Окна были вровень со снегом, и свет, падавший через переплеты рам, растягивался длинными полосами.

Услышав голоса ребят, собака залилась еще сильнее, будто вызывала хозяина на помощь. Коля с робостью подошел к окну и постучал пальцем:

— Пустите обогреться, пожалуйста…

Сквозь застывшие окна не было видно людей, но вот проплыла широкая тень, скрипнула дверь в сени, и ребята услышали старческий голос:

— Замолчи ты, Кудряш!.. Пошел на свое место!.. — и, отодвигая засов, спросил: — Кто там?

— Пустите, пожалуйста, обогреться, — зазвенел снова Колин голосок. — Заблудились мы…

Малыш даже заплакал от радости, а человек стоял в дверях и командовал:

— Быстрее скидывайте лыжи… Ах ты господи!.. Кто же в такие холода ходит?.. Ванюшка, да открой ты дверь, а то тут ничего не видно…

Дверь распахнулась, и на пороге ребята увидели мальчика.

— Дедушка Силан, ты замерзнешь в одной рубахе, хоть бы ватник накинул на плечи…

— Да бросайте все тут, никуда не денется, — говорил дедушка, подталкивая ребят к порогу. — Заходите скорее… Не обморозились? Ну и хорошо!

Захлопнув дверь, дедушка сказал мальчику:

— Вот тебе, Ванюшка, и гости на Новый год. Ты ждал деда Мороза, и пришли Морозовы внуки… Раздевайтесь быстрее, у нас тепло… — суетился старик, снимая с ребят заиндевевшие шапки, отряхивая их и вешая на гвоздики у порога. — Вот оказия!.. Да как же это вы решились в такую ночь?..

Ребята молчали, они еще не могли прийти в себя, все было как в сказке или во сне.

У дедушки Силана

Избушка у дедушки Силана просторная. У двери русская печка с плитой, в переднем углу зеленая елка до самого потолка, а у третьего окна, которого ребята не видели, прижимался к стене большой стол; деревянная кровать стояла ближе к печке, две скамейки да три некрашеные табуретки составляли всю мебель. Продолжением большой печи была маленькая лежанка с постелью и подушкой в красной наволочке.

— Может, кто замерз, так полезайте на печку, она теплая. — Дедушка Силан хлопотал у плиты и на попытку Коли рассказать все о своем неудачном походе говорил: — Подожди, милок, об этом успеем поговорить… Вот я сейчас приготовлю все, сядем за стол, вы и расскажете… — и, повернувшись к Ванюшке, улыбался: — А ты говорил: «Скучно, дедушка, в город бы сходить, Новый год встретить»… Вот оно, веселье, само к тебе пришло. Эвон сколько товарищей нагрянуло!..

Он посматривал на притихших у плиты ребят и пояснял:

— Жили и мы по-другому, когда у Ванюшки отец с матерью были, да вот… проклятые фашисты убили их. Мать перед войной к родственникам уехала и сгинула там, а отец землю родную защищать пошел и тоже не вернулся, голову свою сложил на Украине… Вот и живем теперь горемыки двое: старый да малый. Спасибо, правительство помогает…

Дрова в плите пылали жарко, и комната наполнялась приятным теплом; ребята особенно ощущали его, пробыв на морозе много времени.

А дедушка Силан продолжал:

— Надо бы в деревню куда переселяться или в город, какой уж я работник по лесному делу? Да и Ванюшке уже восьмой годик пошел, учиться пора. Одолели мы с ним букварь, читает он бойко, а вот арифметику только на примерах проходим. Из меня учитель плохой, в школу надо… Все ждали родителей, с места не трогались, да, видно, придется…

Дедушка Силан был одет в гимнастерку и стеганые штаны защитного цвета. Длинные седые волосы аккуратно расчесаны на две половины, а широкая белая борода закрывает всю грудь. Видно было, что он с внуком готовился встретить новогодний праздник, как, может быть, раньше встречал в кругу своей небольшой семьи. Ребята, неожиданно явившиеся в одинокую лесную избушку, нисколько не нарушили распорядка жизни; старик обрадовался их приходу не только потому, что Ванюшка может найти в них хороших товарищей, но и потому, что приютил ребят в морозную новогоднюю ночь.

А Ванюшка сидел рядом с ребятами, и его большие синие глаза горели любопытством. Ему хотелось скорее узнать: кто эти ребята, откуда и как попали к ним. Ради предстоящего праздника дедушка надел на него чистую белую с синей полоской рубашку, новые черные штанишки, только с волосами ничего не могли поделать: как вымоет Ваня голову, они и пошли в разные стороны, никаким гребнем не причешешь, никаким маслом не пригладишь. Его круглое лицо с распушившимися белыми волосами чем-то напоминало подсолнечник в полном цвету, весело и радостно встречающий восходящее солнце.

Ребята изрядно проголодались и ждали, когда дедушка пригласит их к столу. На плите в большой сковороде жарилась рыба, шумел почерневший зеленый чайник и грелись замерзшие калачики и булочки, принесенные ребятами.

Наконец дедушка сказал, что все готово, что можно садиться. Ванюшка подвинул к столу одну скамейку, поставил табуретки, а на стол — березовый кружок, под сковородку. Ребята положили отогревшиеся булочки, калачики, пирожки с мясом, сахар, конфеты — все, что у них было. Запах жареной рыбы вызывал аппетит, хотелось скорее взять подрумянившийся кусок и вонзить в него зубы, но дедушка все еще хлопотал и не садился. Он спустился в подполье, достал маленьких груздочков и бутылку вишневой жидкости.

— Праздник так праздник, — сказал он, усаживаясь с края, — все чтобы хорошо было, как у людей…

Заметив, что ребята во все глаза смотрят на бутылочку, дедушка пояснил:

— Этого вина не опасайтесь, это вино особенное, косачиное…

Ваня сидел рядом с Колей и похваливал дедушкино вино:

— Ох и сладкое!.. Каждый день пил бы!..

А дедушка продолжал:

— Любит косачик это винцо! Как только весной пойдут по лесу проталинки, он сейчас же пустится искать брусничку-ягоду. Брови себе накрасит, соку брусничного напьется, брусничкой же закусит, вроде опьянеет, и пошел распевать:

Тур-тур-тур,

да бу-бу-бу,

Не стой близко —

зашибу.

Бу-бу-бу…

А потом как зачуфыкает, как распушится — потеха на него смотреть… Вам-то в городе этого видеть не приходится, а мы тут с Ванюшкой часто в лес весной похаживаем, любуемся ихними драками…

Ванюшка улыбается:

— У него, дедушка, брови постоянно красные…

— Красные-то красные, а только весной они толстые становятся и еще больше краснеют…

Он налил в четыре стаканчика брусничного «косачиного» вина, а себе в чашечку.

— Ну, давайте выпьем. Часов-то у нас нет, ну, все равно — с Новым годом вас всех! Желаю вам счастья, и еще желаю, чтобы вы полюбили моего Ванюшку, право, он не плохой паренек…

Ребята осторожно пригубили, но «вино» оказалось сладким, вкусным, и они с удовольствием допили стаканчики.

— Кушайте рыбу, — предложил дедушка. — Рыбы много. Не хватит — завтра же пойдем и наловим, озеро рядом…

За ужином Коля рассказал, как они трое в каникулы решили сходить к тете Маше, в Зеленый Клин.

— Она там учительницей работает в школе…

— Так я ее знаю, — сказал дедушка Силан. — У нее муж на фронте погиб. Я и его хорошо знал, жалко человека.

Коля ничего не хотел скрывать от дедушки, но Малыш не утерпел и первый выскочил со своим словом:

— Они лисичку захотели поймать, увязались за ней, да и заблудились.

Коля строго посмотрел на Малыша, а дедушка с Ваней засмеялись:

— Вот она вас и завела. Разве ее так поймаешь?..

— Хитрая кумушка!.. Я сколько раз за ней гонялся… — говорил Ваня. — Небось, от охотника она сразу удирает…

Коля повеселел. Значит, и с другими это случалось…

— Отбежит немного, сядет и будто дожидается, когда мы подойдем, а потом опять побежит…

— Ей, должно, занятно, что вы за ней увязались, вот она и водила вас… — сказал дедушка Силан.

Малыш, вспомнив следы на снегу, спросил:

— А почему, дедушка, у лисы две ноги только?

— Как две ноги? — улыбнулся старик. — Таких зверей не бывает…

— Это им, дедушка, потому так показалось, что лисичка ставит лапку в лапку… Вот так… — И Ваня показал пальцами, как она ходит.

— Должно быть, так легче идти, ноги не проваливаются, а может, еще какая хитрость. Каждый зверь свою сноровку имеет, — пояснил дедушка. — Волки тоже так ходят. Пройдут пятеро, а след один…

Коля рассказал обо всем, что они за день видели в лесу, как шли по следу лося и дошли до стожка.

— Мы думали, это корова. Подошли к стожку, а он как выскочит, только пыль столбом. Мы его испугались, а он нас… Тут мы решили заночевать. Дров натаскали, костер развели. Да волк нас напугал. Как завоет!.. Страшно стало. Потом слышим, собака близко залаяла, мы лыжи надели и ходу, да вот к вам и пришли…

— Так это, однако, наш стожок. Небольшая полянка, и на ней стожок. Да? — допытывался дедушка. — Лось, говоришь, кормился? Ишь, повадился! В лесу-то, кроме осиновой коры, ничего сейчас не добыть, вот он и повадился… Вы-то не шибко стожок нарушили?

— Нет, — сказал Паша. — Мы только ямку в боку вырыли, хотели ночевать…

Дедушка покачал головой:

— Разве можно в такую ночь в лесу ночевать? Даже при костре трудно. Сон сморит, а уснешь — и больше не проснешься. Скажите спасибо нашему Кудряшу, что он залаял…

— Мы так обрадовались, что готовы были лететь, — открылся Малыш. — Думали, колхозник из города едет, а с ним — собачка…

После рыбы и грибов долго пили чай. Ребята угостили дедушку и Ваню печеньем и конфетами и уже больше не чувствовали себя чужими. Дедушка рассказал много такого, о чем они не читали и не слышали никогда. Удивлял их и Ванюшка знанием жизни леса.

После ужина Малыш оглядел елку и сказал:

— Вот если бы на нее навешать игрушек, совсем красиво было бы…

— А она у меня не пустая, — подошел к нему Ваня. — Вон посмотри под самой вершиной — кто сидит? А? Это мой щегол Петька. Такой смельчага! Ничего не боится… А вон у окошка на веточке — Чеча. У-у… эта робкая!.. А внизу поглядите, — пригласил он Колю и Пашу.

У крестовины елки сидел большой заяц-беляк, рядом с ним — серая кошка. Они дремали, прижавшись друг к другу.

— Ох у них и дружба! — заспешил Ваня доложить, обрадованный тем, что может гостям представить своих любимцев. — Выйдет Ушкан на улицу погулять, — ему ведь жарко в избе, — а Машка за ним, так и ходят вместе. Первый раз Кудряш было кинулся на Ушкана, так Машка чуть глаза ему не выцарапала. Теперь больше Кудряш его не трогает… Ушкан ведь несчастненький, ему, видно, охотник перебил обе задние ноги, дедушка нашел его, принес домой, а ноги пришлось отрезать… Тоже второй год у нас живет. Я ему осиновых прутьев наломаю, он их и грызет. Капустку тоже любит, все кочерыжки даже съедает…

Долго в эту ночь горел огонек в лесном домике дедушки Силана. Ребята улеглись на кровати, но уснуть сразу не могли, даже после того, как Ваня погасил лампу.

Ванюшке очень хотелось чем-нибудь услужить своим новым товарищам, и он стал просить дедушку рассказать сказку.

— Про елочку, дедушка, ребята тоже послушают, может, такой еще не слыхали.

Дедушка Силан покряхтел и сказал:

— Ежели спать не хотите, могу рассказать…

— Я не усну, — заявил Малыш. — Я очень люблю сказки…

— Ну, тогда слушайте…

Дедушкина сказка

…Не в каком-нибудь царстве-государстве, а на нашей земле, на сибирской, на великой реке Оби жили в одном селе старик со старухой. Была у них дочка Еля, да что-то ей не пожилось на свете — умерла. Скучно старикам жить одним, и завели они себе собачку для забавы. Очень любили они своего Пиратку и по-всякому его ублажали. Ну, а Пиратка, известное дело — собака, тварь бессловесная, только и знает одно: гав… гав… гав…

Как-то под Новый год лежат старики на печи, старуха нет-нет да и вздохнет.

— Ты что, старая, вздыхаешь? — спрашивает ее старик.

— Да как же, — говорит, — не вздыхать? Были бы у нас с тобой детки, сходили бы мы в лес, вырубили елочку, поставили бы посреди избы, разукрасили, а детки побрались бы за ручки и пошли кругом ходить да песенки петь…

И опять вздохнула:

— Тоскливо, старик, без деток-то…

А старик говорит ей:

— Знаешь, старая, что мы сделаем?

— Что?

— Пойдем сейчас с тобой в лес, срубим елочку, поставим ее посреди избы, разукрасим и будем втроем ходить да песни петь…

— С кем это втроем?

— А Пиратка… Ему это в диковину будет…

— Ну уж нашел песенника! — смеется старуха. — От его песни скоро лихо станет…

А потом подумала и согласилась:

— Пойдем, однако, день ныне короткий стал, пока сходим, и ночь накроет…

Ну, не мешкая, собрались они; старик за пояс топор заткнул и только шагнул к двери, а Пиратка тут как тут: на задних лапках крутится, просит, чтобы его взяли с собой.

— Нет, нет, Пиратка, тебе дома сидеть, — говорит старик, — добро караулить…

Сел Пиратка у порога, одно ухо поднял, другое опустил, вроде как бы закручинился: такая, дескать, моя собачья доля, даже погулять не хотят взять…

Заперли старики избу, на улицу вышли. Ни рощицы в селе, ни деревца, закидало избы снегом — сугроб за сугробом — никакой приятности для глаза нету. А на той стороне реки — тайга дремучая стоит.

Ну, перешли старики через великую реку Обь, что земли сибирские разрезает от самого Алтая до холодных морей северных, видят: на самой опушке маленькая нарядная елочка.

— Далеко, старая, нам и ходить не надо, — гляди, какая красавица растет…

Старуха посмотрела на елочку и согласилась…

— Лучше ее нам не сыскать, руби давай. В лесу-то снегу много, нам, пожалуй, туда и не пройти…

Отоптал старик снег вокруг елочки, чтобы у самого корня срубить, и только замахнулся топором, а елочка как вздрогнет всем своим маленьким телом, будто спросонок, да как заговорит человеческим голосом:

— Ой, дедушка, милый дедушка, не губи ты меня, сиротинку. Стою я на самом краю леса, ветры меня крутят, пурга забижает. Пожалей меня. Весной-то солнышко чуть поднимется над рекой, всегда мне первой улыбается, жалеет меня, золотыми руками ласкает… А срубите — солнышку скучно будет, не увидит оно свою елочку и в тучи скроется.

Опешил старик и говорит:

— Жалко… Она как ребенок…

Поглядела старуха, и в самом деле, елочка на ребенка похожа: кудрявенькая такая стоит смирнехонько, будто ласки материнской просит.

— Не губи ты ее, старик, пойдем другую сыщем…

Идут они дальше, смотрят: сосенка молодая стоит.

— Давай, — говорит старик, — сосенку вместо елочки срубим. Вон она какая прямая да разлапистая…

Только он это проговорил и хотел уже топор из-за пояса вынуть, как из-под сосенки выскочил зайчишка беленький, сел против стариков и говорит:

— Милые дедушка и бабушка! Не рубите вы мою сосенку. Под ней ненастной осенью я спасаюсь от дождя и холодного ветра, под ней сейчас я устроил себе домик с двумя входами. Теперь ни злому волку, ни хитрой лисице меня не поймать: они станут караулить у одного входа, а я в другой выскочу и убегу…

Жалко стало старухе зайчишку:

— Не будем, старик, нарушать его домик, пусть живет зайчишка. Лес-то не клином сошелся, найдем себе елочку…

Ну, дальше пошли… Видят, молодой кедрачик стоит, лапами пушистыми помахивает.

— Что ж, — говорит старик, — и кедрачик нам пригодится. Вон он какой красавчик!..

И только было за топор взялся, а белочка-пушиночка скок-поскок, с сучка на сучок, с ветки на ветку, на вершинку уселись и начали просить:

— Милые дедушка и бабушка! Не губите вы молодой кедрачик, он скоро вырастет, шишечки на нем созреют, я орешков наберу и вам принесу.

Дедушка Силан откашлялся и спросил:

— Не уснули еще?

— Нет, дедушка, — хором ответили ребята. — Мы сидим и слушаем…

— Ну, если сидите, так засвети, Ванюшка, лампу, я при огне доскажу.

Ванюшка вскочил, зажег лампу, и тогда дедушка увидел, что все гости сидят на кровати и смотрят в его сторону.

— Поглянулась моя сказка? — спросил он, опуская ноги с лежанки.

— Поглянулась, дедушка, — сказал Малыш. — Я такой никогда не читал.

— И не прочитаешь, потому что она еще никем не записана… Ну, слушайте дальше…

…Долго ходили старики по лесу и все никак не могут срубить себе елочку, и, может быть, ночь застала бы их там, если бы не наткнулись на Михайла Ивановича — медведушку.

Шли они, шли, видят, лежит буреломина, а вокруг нее густой-густой ельничек.

— Тесно им будет, когда вырастут, — говорит старик, — одну срубим, остальным вольготнее будет расти…

Достал он топор и только стал отаптывать снег, как из-под буреломины голос — громкий такой да сердитый:

— Кто, — говорит, — там ходит, сон мой тревожит?! Вот как встану сейчас да возьму…

Больше не слышали старик со старухой, что сказал медведушко, — откуда и прыть в ногах взялась! Не заметили, как через Обь-речку перемахнули, как до избы добежали. Пиратка им навстречу кинулся, лает, прыгает от радости…

— Подожди, Пиратка, не до тебя…

Упали они дома на голбец,[2] отдышаться не могут.

— Ну, была бы нам баня, — говорит старик, — попарил бы нас елочкой Михайло Иванович, ежели бы растревожили…

Старуха смолчала. Горько ей, что не пришлось под Новый год елочку зажечь.

Ночь пришла. Легли они спать на печи. Старик намаялся, сразу уснул, а старуха понять не может — будто она и спит и будто все ясно видит, как днем: стоит посреди избы елочка, снежком опушенная, звездочками украшенная, а вокруг нее Пиратка на задних лапках крутится, пляшет.

— Гляди-ко ты, елочка сама к нам в гости пришла…

Обрадовалась старуха, с печи слезла и давай елочку наряжать — ленточки разноцветные навешивать, картинки, игрушки, даже девичьи бусы свои прицепила. Совсем елочка нарядная стала.

«Надо старика разбудить, — думает старуха, — пусть полюбуется на елочку».

Только повернулась она, глядь-поглядь, а перед ней не елочка стоит, а маленькая девочка: личико у нее беленькое, светлое, голова в льняных кудряшках, платьице зеленое шелковое, глаза голубые, искорками горят, вокруг тоненькой шейки бусы огоньками переливаются.

— Вот чудо-то! — шепчет старуха от удивления.

— Я не чудо, — говорит девочка, — а ваша дочь Еля…

Обрадовалась старуха, кинулась, хотела обнять, к сердцу прижать доченьку свою родимую… А Пиратка: гав!.. гав!.. гав!.. — и разбудил старуху. Глянула она на то место, где только что стояла ее дочь Еля, а там Пиратка сидит: одно ухо кверху поднял, другое опустил и лапой морду трет, будто умывается.

— У-у… оглашенный! — обругала его старуха. — Сна на тебя нету, разбудил… А сон-то какой был славный…

Не могла больше уснуть старуха. Закроет глаза и видит: дочь Еля по избе крутится, игрушками позванивает и тонким детским голоском песенку поет…

…Когда пришла весна, сел старик в лодку и в лес через реку Обь поплыл. Выкопал там маленькую елочку, посадил под окном и говорит:

— Расти теперь, красуйся, чтобы нам, старикам, зимой за тобой в лес не ходить…

Увидали ребята-школьники дедушкину елочку, позавидовали. Так-то красиво раскинула она свои веточки! Собрались, обсудили да на лодках через реку в лес поплыли. Много разных деревьев накопали: кто сосенку, кто березку, кто елочку, кто черемуху, кто серебристую тополинку — на островах-то тополей много-много росло. И зазеленело село на великой реке Оби — любо-дорого!..

Дедушка Силан умолк на минуту, потом спросил:

— Не пора ли спать, ребятки, время-то, однако, за полночь?

Погас огонек в лесной избушке, затих дедушка на лежанке, затихли и ребята, прижавшись друг к другу, как родные братья…

Ночь покрыла землю тишиной, высоко в небе серебряной лодочкой плывет ущербная луна, а по лесу ходит дедушка Мороз, звездочки, как фонарики, на каждое дерево вешает, хрусталиками звонкими убирает, детям сказку зимнего леса рассказывает…

Вани но хозяйство

Утро подкралось незаметно и заглянуло в застывшие окна лесной избушки. Все еще спали. Дедушка легонько похрапывал, словно беседовал с кем-то, а под лоскутным одеялом спокойным, безмятежным сном спали ребята.

Заяц всю ночь путешествовал по избе в поисках корма, грыз осиновые дрова, а теперь сидел под елкой и дремал. Он еще не успел забыть свои привычки: днем спать, а ночью путешествовать.

Не слышно было щебета Ваниных любимцев, только из-под печки доносилось непонятное журчанье, будто бы там протекал ручеек…

Дедушка проснулся первым. Не поднимаясь, чтобы не разбудить ребят, он взглянул на них и снова затих. Почему-то припомнилось свое далекое-далекое детство — родная Белоруссия. Земли было много, но она была чужая, вековечные леса стояли вокруг деревни, но они принадлежали помещику, а в доме родителей часто не было дров, чтобы затопить печку. Маленький Силан с ранних лет начал помогать родителям — пасти помещичий скот. В осенние холода, босой, в заплатанной рубашонке, он ходил за стадом, не зная как согреться. А когда коровы ложились отдохнуть, он подваливался под бок какой-нибудь Красавке, прятал голые ноги под живот и тоже засыпал. Часто плеть управляющего ходила по его спине за этот короткий сон или за недогляд…

Дедушка Силан вздохнул, как бы перевернул страницу своей жизни.

Женившись, он не захотел больше работать на помещика. Его потянула к себе богатая, но страшная Сибирь, куда часто шли люди не по доброй воле, а в кандалах. Покойная жена была под пару ему, он никогда не видел ее слез. А плакать было от чего. Земли сибирские в те годы были беспредельны, а зацепиться Силану на них нечем было. Долго кочевал по рабочим баракам на строительстве сибирской железной дороги, появились дети, а твердого места в жизни все еще не было.

Много было пройдено, испытано, пережито… В постоянных скитаниях и в нужде — умерли дети…

Когда устроился лесником, словно окошко в мир открылось, свет увидел. Здесь родился последний сын Михаил, вырос, а когда умерла мать — женился…

«А теперь вот нет ни сына, ни снохи, только Ванюшка остался… — думает старик. — Его-то жизнь другое солнце будет освещать…»

…Проснулись Ванины питомцы — щегол и чечетка. В избушке еще было сумрачно. Они сидели на верхних ветках елки, усердно чистили носиками свои перышки и быстро-быстро потряхивали крылышками, словно бы те смялись и запылились за долгую ночь.

Этот необычный шуршащий звук разбудил Малыша. Он открыл глаза и стал наблюдать за птицами. Неожиданно где-то внизу зажурчала и забулькала вода. Малыш приподнялся, но никого не увидал. Щегол запикал и сейчас же перелетел на спинку кровати. Какое-то мгновенье он присматривался — никогда под одеялом он не видел столько людей.

— Пи-кун… — зашептал Малыш, протягивая руку, чтобы взять щегла.

Тот переместился, еще громче запикал и разбудил всех ребят. Под одеялом было тепло, и вставать никому не хотелось. Не зная, что дедушка давно проснулся, они зашептались.

Дедушка Силан приподнялся на лежанке и сказал;

— Что рано защебетали? Спали бы еще…

— Мы выспались… — за всех ответил Коля. — Ночь-то вон какая…

— Это Пикун всех разбудил, — приподнялся Ваня. — Ну, иди ко мне, разбойник… — Он протянул руку, и щегол с пиканьем перелетел на Ванины пальцы. — Кушать захотел? Ух ты, Пикуляшка!.. — ласково говорил он, поглаживая одним пальцем по пестрой спинке своего любимца. — Как захочет кушать, ни за что не даст поспать…

Ребята были удивлены смелостью птицы.

— Я два года держал щеглов, — сказал Паша, — но они у меня были какие-то дикие. Никогда нельзя было взять в руки…

— Птица не любит этого, — одеваясь, сказал дедушка. — Перышки у нее нежные, да и сама она хрупкая, можно нечаянно повредить…

Ваня сиял. Похвала щеглу была одновременно похвалой и ему, воспитавшему такую смелую птицу. Если ребята захотят, он может при них выпустить Пикуна на улицу, и тот никуда не улетит. Но про Чечу этого сказать нельзя.

— Он у нас третью зиму живет, — спешил Ваня убедить городских ребят, — оттого он такой смелый… У него была подружка Щеголиха, тоже ничего не боялась. Выпущу весной, они на сосне сделают гнездо и деток выведут. Нынче летом Щеголиху, должно быть, ястреб задрал, я поймал Чечу, чтобы Пикуну не скучно было, да они что-то не дружат. Чеча дикарка. Ишь, вон выглядывает, как воришка. Никогда к рукам не подлетит. Поест и опять на свою веточку. Даже Пикуна близко не подпускает, дерется… Ну, лети, Пикун… Сейчас я вас кормить буду… — Ваня подбросил щегла, и тот перелетел на елку.

Ребята быстро вскочили, оделись, и пока умывались по очереди, дедушка затопил плиту. В похолодевшей за ночь избушке сразу стало тепло.

Ваня поставил на подоконник неглубокий фанерный ящичек и насыпал туда конопляное семя. Щегол сразу слетел с елки и принялся клевать, а чечетка все сидела, приглядывалась.

— У-у… бука! — обругал ее Ваня. — Съедят тебя тут! Останешься голодная… тогда узнаешь…

Но чечетка слетела, и птицы наперегонки начали шелушить семена, выбирая ядрышки…

Начавшееся оживление в избушке разбудило еще одного члена Ваниной семьи, — из-под печи появилась утка.

— Вот и Катя наша припожаловала, — сказал дедушка. — Покорми ее, Ваня, да водички в баночку налей…

— Ка-ка-ка… ка-ка-ка… — затараторила утка, словно поняла наказ дедушки.

— Кушать захотела, Катенька? Сейчас я…

Ваня спустился в подполье, достал две капустные кочерыжки и несколько морковок.

— Это Ушкану… Зимой ему, бедному, плохо. Палку осиновую принесу, так он ее всю за ночь изгрызет…

— Да на воле-то всем зверям не шибко сладко живется зимой, — сказал дедушка. — Лоси, вон, осиновые да тальниковые прутики грызут. Хорошо, где стожок сена найдется, — полакомится, пока хозяин не вывезет…

Утка ела по-особенному. Крошки хлеба, которые насыпал ей Ваня возле печки, она не просто глотала, а брала их клювом, опускала в баночку с водой и, размельчив, съедала.

Малыш, наблюдавший за ней, вдруг сказал:

— Теперь все ясно… Когда я проснулся утром, тихо-тихо было, потом слышу, журчит где-то вода, ну вот журчит и журчит, словно ручеек по камешкам бежит. Так я и не понял, что это такое…

— Это Катя так носом чегодит, — пояснил Ваня. — Сухой хлеб ей не нравится.

— Она птица водоплавающая, без воды не может, — дедушка Силан топтался у печки, а утка вертелась у его ног, нисколько не боясь, что ей наступят на лапу или крыло. Ребята сидели на скамейке и наблюдали, как она кормилась. Особенно долго утка задерживала нос в баночке с водой, и тогда Малыш, подталкивая то Колю, то Пашу, говорил:

— Слышите?.. Как ручеек журчит… — и доволен был своим открытием.

Коля заметил, что Катя не поднимает правого крыла и его острый кончик чертит по полу.

— Что у нее с крылом? — спросил он Ваню, когда тот закончил раздачу корма.

Ваня сел рядом и рассказал:

— Наша Катя не домашняя, а дикая утка. Я ее осенью поймал, когда уже на озере лед застыл. Холодно-холодно было, а ветер такой сильный, что и камыши и кусты к земле пригибал. Дедушка истопил печку и сидит удочками зимними занимается, лески проверяет, — по первому-то льду окунь и щука хорошо ловятся, а я в окошко смотрю. И покататься на коньках охота, и холодно. Вдруг вижу: через озеро, к нам, идет уточка — маленькая-маленькая, как чирочек. Ветер как подхватит, перевернет ее, а она оправится и опять шагает к берегу. Я дедушке сказал. А он говорит: «Посмотрим, что с ней будет. Должно, заблудящая какая…» Дошла она до берега и под перевернутую лодку спряталась. Мы с дедушкой вышли, так она даже не побежала от нас. Легкая-легкая была, как перышко. Осмотрели мы ее, а у нее правое крылышко поврежденное. Вот почему она и не улетела с другими утками в теплые края… Сначала дичилась, ничего кушать не хотела, а потом привыкла, теперь даже с рук берет…

— Голод не родная тетушка, — вмешался в разговор дедушка, — холода птица не так боится, ее перья и пух спасают, а вот когда есть нечего — конец… Много всяких птиц-подранков погибает от голода и зверушкам в добычу достается…

Несколько мгновений ребята молчали, любуясь веселой Катей, чистившей перышки и брызгавшей на себя воду. Видно было, что она не прочь была бы искупаться.

— И мы бы замерзли, — сказал вдруг Малыш. — Пошли бы дальше, съели все, что у нас было, и замерзли…

— А зачем вам дальше идти? — уставился на него Ванюша. — Вам только ночь трудно было перетерпеть, а утром по своей лыжне куда хочешь… Это в буран лыжню снегом заносит… не видно…

— Я это еще вчера говорил, — напомнил Коля и, помолчав, добавил: — Вообще, нам пора собираться… Пока дойдем…

Ни Паша, ни Малыш не отозвались. Им очень не хотелось так поспешно покидать гостеприимных дедушку и внука. Для них тетя Маша была чужим человеком, и они совсем не торопились в Зеленый Клин. Может, там ничего интересного они не увидят, а здесь… и дедушка и Ванюша были людьми особенными, и хотелось еще пожить с ними. Молчание друзей Коле было понятно; предлагая собираться в путь, он сам не был готов к этому.

— Нам нельзя засиживаться, — сказал он. — Людей стеснять…

Ванюша, следивший за этими немногословными переговорами, вдруг вскочил:

— Чем же это вы нас стесняете?

Дедушка слышал все это и, повернувшись к ребятам, сказал:

— Живите хоть неделю, нам веселей будет… Вот сейчас попьем чайку, и занимайтесь чем хотите. Сегодня не так морозно, можете в лес сходить с Ваней…

— Нам дневник писать надо, — сказал Коля. — Мы дали себе слово записывать все, что увидим или услышим. А то пройдут каникулы, и мы явимся в школу с пустыми руками…

— Ну вот и хорошо… Садитесь-ка за стол…

Не говоря друг другу ни слова, ребята были довольны, что все повернулось так, как им хотелось…

Драгоценный подарок

После утреннего чая дедушка Силан сказал внуку:

— Наши гости не виноваты, что нарушили стожок, они хотели спастись от холода. Придется тебе сходить и подобрать сено, а то снегом заметет… Может, добрый человек найдется, купит, а нам это не в убыток…

— Мы нарушили, мы и поправим, — поднялся Коля, поглядывая на товарищей. — Санки возьмем, дрова оттуда привезем, что наготовили на ночь…

Дедушка не советовал брать санки:

— В лесу снег глубокий, убродно, намучаетесь только. Дров у нас наготовлено на всю зиму…

Но ребята стояли на своем — в городе они привыкли ценить всякую палочку, которая может пойти на топливо, а тут — столько наготовили и бросать…

— Как хотите, — сказал дедушка. — Я тоже сейчас пойду на кордон, к лесничему, газет новых принесу, а то мы живем, как на острове…

Ребята быстро оделись и дружно высыпали в сени.

— Кудряш! — позвал Ванюшка собаку. — Пойдем с нами…

Из угла сеней, из-за пустых бочек, выскочила большая красно-бурая собака и подошла к ребятам. Вся спина ее была покрыта инеем и казалась седой. Пока ребята надевали лыжи, она обнюхала всех, и только Малыш отшатнулся, когда она подошла к нему.

— Не бойся, это Кудряш хочет познакомиться с тобой, — сказал Ваня. — Он всегда так. Вот весной охотники приезжают, он сначала обнюхает их, а потом встретит, полает маленько и хвостом завиляет — узнал, значит…

Кудряш выскочил из сеней, обежал вокруг избушки и, когда вышли ребята, первым бросился в лес по проложенной ребятами лыжне.

— Это наш спаситель, — провожая взглядом Кудряша, сказал Коля. — Если бы он не залаял, намерзлись бы за ночь у стожка…

Ваня не мог удержаться, чтобы не похвалить своего друга:

— А залаял он потому, что волк завыл. Дедушка сказывал, Кудряш одного волка сам задавил, когда был помоложе…

Паша и Малыш с благодарностью смотрели на удаляющуюся собаку.

Только теперь, выбравшись из сеней, ребята увидели, что никакой дороги к избушке дедушки Силана не было, кроме лыжных следов. А как она ясно представлялась им ночью! Избушка стояла на кромке бора, на берегу большого озера, которое Ваня зовет Щучьим. Все озеро было под снегом, но берега его легко угадывались по цепочке камышей и кустарников. А за озером — бескрайняя равнина, и над этим простором — большое ясное солнце. С юга тянул легкий ветерок, и воздух искрился от мельчайшей снежной пыли.

— Пошли!.. — крикнул Ваня.

В коротеньком полушубке, перетянутом ремешком, в мохнатых рукавицах и заячьей шапке-ушанке, он был похож на маленького мужичка, отправляющегося в лес за дровами. Не хватало только топора за поясом. Он шел на самодельных широких лыжах, без палок и тянул за собой большие санки. Неторопливо двигая лыжами, он быстро уходил от ребят. Коля позавидовал его широкому шагу, подумал: «От меня не уйдешь» — и, оглянувшись, крикнул Паше и Малышу:

— Уговору не было отставать!..

Бор встретил их монотонным шумом; сейчас он был каким-то приветливым, не то что ночью, и ребята шли весело. Недалеко мелькал Кудряш; он кружил между высоких сосен и елей, к чему-то принюхивался и вновь исчезал под тяжелыми заснеженными лапами ельника.

Стожок оказался совсем близко, и ребята, выбравшись на поляну, сразу узнали его: рядом было их кострище, лежали собранные дрова, а от стожка уходили в глубь леса размашистые следы лося, взбороздившего снег.

— Ишь, как вы его напугали! — сказал Ваня, показывая на широкие броски зверя.

— Мы тоже готовы были драпать, — сознался Коля, — только это случилось так быстро, что не успели испугаться…

Ваня осмотрел устроенный Пашей и Малышом шалашик у стога, заглянул вовнутрь:

— А вы не плохо придумали, только сена мало натеребили. Если туда забраться да хорошенько сеном закрыть вход, можно терпеть. Кто замерзнет — к костру. Ночуют же люди зимой и в лесу и в степи. Зароются в снег и сидят. Только спать нельзя. Заснешь — и окочуришься.

— Как «окочуришься»? — уставился на него Паша, никогда не слыхавший этого слова.

— Ну как? Замерзнешь… Крючком согнешься и капут…

— Я бы никому не дал спать, — снимая лыжи, сказал Коля. — Папа говорил, что спать зимой на морозе нельзя. Он охотник, знает.

— Да мы бы и не уснули, — разбирая шалаш, отозвался Малыш. — Страшно было. Сначала лось напугал, а потом волк как завоет! Какой тут сон!..

Сбросив лыжи, ребята живо забили углубление в стожке натеребленным ночью сеном, а остатки, которые никак не могли втолкать, приложили сбоку.

— Это сено дедушка Пестрянке накосил. Хорошая была корова, да осенью погибла. Упала, должно быть, и живот себе пропорола… А то мы без молока не жили… — говорил Ваня, по-хозяйски укладывая пахучее сено.

Когда сено было прибрано, ребята услышали приятный, несколько грустный свист. Ваня сказал, что это свистит снегирь, и скомандовал.

— Садитесь к стожку, я сейчас его подманю… Посмотрите, какой он.

В тихом лесу свист был слышен далеко, но никакой птицы на ближайших деревьях не было видно. Ребята замерли, а Ваня, подражая птице, свистнул.

Снегирь отозвался сразу же, и начались, как ребятам показалось, «переговоры»: Ваня свистнет, будто приглашая: «Лети сюда», снегирь отзовется — «А где ты?» Ваня нарочно сделает выдержку, а снегирь все свистит, спрашивает: где ты? Не может сразу определить направление по звуку. Может быть, он при каждом Ванином свисте перелетал с дерева на дерево, но ребята не видели. Но вот после минутной переклички красногрудый красавец, с крупной темной головой и толстым носом, появился над стожком, облетел его вокруг и сел на ветку у вчерашнего кострища.

— Ти-у-у? — спрашивает.

Ваня молчит. Сейчас птица легко узнает обман.

Снегирь беспокойно вертится на сучке, и видно, что он понял свою, ошибку, но не улетает. Под стожком сидят маленькие люди, может быть, они держат в руках его друга, того, кто свистел?

Ваня дал возможность ребятам как следует рассмотреть снегиря и нарочито громко сказал:

— Вот мы тебя и обманули, дурочка…

Снегирь мгновенно приглядывается, потом срывается с ветки и с грустным свистом улетает в глубину леса. Ребята сразу же вскочили и окружили Ваню:

— Почему он прилетел? — допытывался Малыш.

— Должно быть, думал, что его дружок тут сидит, — ответил Ваня. — Снегирь всегда на свист прилетает, только свистеть надо так же, как он…

— За тобой, Малыш, заметка в дневник, — сказал Коля. — Сегодня первое января, и мы должны начать наш дневник…

— Пора начинать, — согласился Паша, — а то потом забудем и многое не запишем..

Малыш как-то умоляюще посмотрел на товарищей:

— Какой я писатель? Вот если бы краски, как живого можно было бы нарисовать…

— А по памяти можешь? Подпись мы с Пашей сделаем…

— Попробую, — согласился Малыш.

Дрова, приготовленные ребятами, Ваня забраковал:

— Хворосту у нас возле дома сколько хочешь…

Положили на санки две найденные ребятами вершинки, Малыш с Ваней впряглись в санки и тронулись обратно к избушке.

По проложенному следу санки бежали легко, и помощь Коли и Паши не требовалась. Они шли сзади и обсуждали планы будущих заметок в дневнике. Вдруг Коля остановился:

— А если мы приемник подарим Ване? Как ты думаешь?..

— Правильно, Коля! — обрадованно вскрикнул Паша, словно он сам давно думал об этом. — Тете Маше мы всегда можем сделать такой подарок, а Ваня где возьмет?.. Нам вот без радио скучно день прожить, а Ваня с дедушкой никогда не слушают…

— Нас за это никто бранить не станет…

— Вот здорово будет!..

— Значит так и запишем, — словно на собрании утвердил Коля. — Посмотрим сейчас, где подвесить антенну, да и возьмемся за дело…

Кудряш, неотступно следовавший за своим хозяином, вдруг вернулся к отставшим ребятам, будто решил спросить — не пойдут ли они еще куда?

Паша потрепал его по мягкой толстой шее и бросился что было сил под уклон. Кудряш мгновенно обогнал его и, то припадая на снег, то снова вскакивая, убегал от лыжника.

— Он ведь на четырех ногах, не как лиса! — кричал, смеясь, Коля, стараясь догнать товарища.

Дедушка еще не вернулся от лесничего, хотя его советы и помощь могли бы очень пригодиться.

Коротко посовещавшись, ребята наметили одну мачту прикрепить к ближайшей сосне, стоявшей на огороде, другую — к углу избушки. Но все это оказалось не таким легким делом, как они думали. Все нижние ветки у сосны были обрублены дедушкой, чтобы они не заслоняли солнце огородным растениям, и подняться к ее вершине, да еще в зимней одежде, было почти невозможно.

Антенна была приготовлена еще в городе — прикручены с обоих концов изоляторы, припаян спуск, но когда промерили расстояние от сосны до угла избушки, обнаружилось, что антенна длинновата.

Пока ребята укорачивали антенну и переставляли изолятор, пришел дедушка.

Узнав, чем заняты гости, он попытался отговорить их и доставить приемник тетушке.

— Ведь эдак-то нехорошо получается — делали одному, а отдали другому… В обиде будет твоя тетушка, — сказал он Коле.

— Мы ей другой сделаем, — почти в один голос отозвались ребята.

Дедушка Силан втайне радовался подарку ребят, — кончатся их тихие вечера с Ванюшкой, теперь они будут знать не только то, что делается в соседнем городе, но и во всем мире, — и горячо принялся за дело. Он нашел жердочки для мачт, наспех сделал высокую лестницу, чтобы ребята могли подняться на сосну, сам лазил в подполье закапывать приготовленное Колей заземление. Все были заняты этим важным делом и не заметили, как догорел короткий зимний день и в окна заглянули сумерки.

Чем ближе подвигалось дело к концу, тем больше начинали волноваться ребята. А вдруг их приемник окажется «молчуном»? Домашняя проверка ничего не означала — дорогой могли что-нибудь попортить. Путайся потом с ним!..

Тоненьким буравчиком дедушка просверлил обе рамы, а Коля протянул в отверстия изолированный провод, и на этом вся наружная работа была закончена. Оставалось установить грозопереключатель — и можно пробовать приемник.

У Коли дрожали руки, когда он доставал приемник из сумки. Паша и Малыш волновались не меньше. Им так хотелось, чтобы все было в порядке! Ведь чем-то они должны отблагодарить дедушку за его внимание и заботу.

А Ваня не мог стоять спокойно и ждать, когда все будет налажено. Он то переводил рычажок грозопереключателя, приговаривая: «Включено… Выключено… Включено… Выключено…», то заглядывал через плечо Коли в сумку, где лежал тот чудесный аппарат, который заговорит человеческим голосом, то трогал дедушку за рукав и широко, многозначительно улыбался. Ему хотелось поторопить Колю. Сегодня он забыл даже покормить своих питомцев на ночь. Не до них сейчас!

Не меньше ребят волновался и дедушка Силан. Он видел у лесничего большой ламповый приемник, слушал передачи, но ведь аппарат был сделан на заводе, людьми взрослыми, а тут сами дети смастерили!..

Наконец черный полированный ящичек, с блестящими клеммами и ручками настройки, появился на столе.

— Ванюшка, да засвети ты лампу, ничего не видно, — приказал дедушка.

При свете ящичек засверкал еще больше. Коля вынул из сумки маленькую коробочку и достал из нее нечто похожее на пузырек, с головкой и двумя ножками. Вставляя ножки в гнезда, он сказал Ване:

— Это детектор…

— Детектор… Детектор… — твердил Ваня, чтобы не забыть новое слово.

— Он перерабатывает электрические сигналы в звуковые, — пояснил Коля. — Хотя тебе трудно это понять…

Потом появились наушники. Коля, надевая их, сказал Ване коротко:

— Включи…

Щелкнул переключатель; Коля повернул ручку настройки, и в наушниках, как за стеной, послышался человеческий голос.

— Говорят! — подпрыгнул Ваня от радости и схватил дедушку за руку. — Слышишь, дедушка?..

— Слышу… — дедушка Силан склоняется к Коле. — Неясно как-то…

Коля быстро сорвал наушники и надел их дедушке.

— Ого-го!.. — воскликнул старик и замер.

Вдруг он спохватился:

— Что же это я целый день морю вас голодом? Занялся с вами, да и забыл. Ну, я сейчас, поджарочкой вас угощу…

Несмотря на то, что ребята проголодались, а поджарка была вкусной, — ужин прошел как-то скомканно: и Ванюшку и самого дедушку Силана тянул к себе отполированный ящичек.

В этот вечер долго не гас огонек в лесной избушке. Чтобы можно было слушать двоим, Коля разделил наушники — один дедушке, другой — Ване. Совсем стало хорошо!..

— Теперь мы, Ванюшка, с тобой заживем, — говорил дедушка Силан. — Теперь весь мир у нас с тобой — дома… Эко ведь какие молодцы вы, ребята!

Прощай, лесной домик!

Два дня «дружная тройка» прожила у дедушки Силана. Ребята подружились с Ваней, записали много диковинок, которые узнали в этом лесном домике. Дедушка познакомил их с зимней подледной рыбалкой, наловил много окуней и щук. Будет о чем рассказать на пионерском сборе.

На третий день утром дедушка накормил гостей свежей ухой из окуней и незаметно положил каждому в рюкзак свой подарок — мерзлую рыбу. Пусть им будет приятно открыть это у себя дома.

Когда солнце поднялось над лесом, дедушка сказал:

— Ну, Ванюша, проводи своих товарищей до Зеленого Клина. Жалко, что они уходят, но что же поделаешь? Проводи, ты тут дорогу знаешь…

Коля подарил Ване свою тетрадь. В ней еще ничего не было написано, только на обложке стояла его фамилия и адрес.

— Может, когда в городе будешь, — заходи ко мне, — попросил он Ваню…

Ребята встали на лыжи и, помахивая шапками дедушке Силану, дружно прокричали:

— До свиданья, дедушка!.. До свиданья, лесной домик!.. — И, налегая на палки, быстро двинулись в лес.

Ваня прокладывал лыжню, а впереди бежал Кудряш, часто оглядываясь на хозяина, словно проверяя направление.

В лесу ребята пересекли свою старую лыжню и долго смеялись над петлями, которые сами наделали в погоне за лисицей. Теперь они хорошо разглядели строчку ее следов, вызвавших тогда удивление: шла на четырех ногах, а на снегу оставалось только две ямочки.

Ваня вывел ребят прямо к Зеленому Клину. Когда вышли на опушку — увидели: совсем рядом раскинулось село с белыми крышами.

Ваня стал прощаться:

— Мне нельзя идти с Кудряшом. В селе много собак, еще покусают его…

И сколько ни просили ребята, Ваня не пошел. Ему грустно было расставаться с товарищами, он так полюбил их! Но — надо возвращаться.

Чтобы сгладить неприятное чувство разлуки, Коля сказал:

— Мы к тебе, Ваня, летом придем… Как только закончим ученье, так и придем…

— Обязательно! — подтвердил Паша.

Ваня повернул лыжи, свистнул Кудряша, и они быстро скрылись в заснеженном лесу.

Ребята еще долго стояли и смотрели в глубину леса — не покажется ли где на поляне их новый товарищ с любимой собакой?

Коля по-особенному переживал это расставание — начавшаяся дружба с Ваней и дедушкой Силаном так быстро обрывалась! И никто в этом не виноват. Удастся ли ему летом побывать в домике дедушки Силана — он еще твердо не знал. Все зависело от родителей.

И Паша и Малыш, каждый по-своему, переживали разлуку. Им так понравилась одинокая лесная избушка, что не хотелось уходить. На всю жизнь запомнится высокий белобородый дедушка Силан и его внук Ваня со своими веселыми птицами и молчаливым зайцем Ушканом.

Здесь они впервые прикоснулись к тайнам природы, укрепились в дружбе, — эти дни никогда не исчезнут из памяти…

МОРОЗНОЙ НОЧЬЮ

Перед Новым годом я вскинул ружье на плечо, встал на лыжи и пошел в лес. Кто знает, может быть, там меня ожидает удача и я новогодний свой стол украшу какой-нибудь дичиной. Это совсем неплохо в трудные военные годы…

В последние дни усердно давил мороз и температура понижалась до 40–45 градусов, в воздухе стоял туман и часто даже на близком расстоянии было плохо видно. В день моего выхода мороз на десяток градусов сбавил, и яркое солнце спокойно совершало свой путь в холодном зимнем небе.

За городом я спустился в овраг, пересек небольшую речонку Каменку и, поднимаясь на бугор, неожиданно увидел свежий след лисицы. В лесу, по глубокому снегу, ей, видимо, трудно стало добывать пищу, и она решила сходить «в гости» к людям, к крайним пригородным домикам, надеясь чем-нибудь поживиться.

От белизны снега ломило глаза. До заката солнца времени было еще много, и хотя целью моего похода было отыскать тетеревов, «уложить их спать», чтобы утром безошибочно устроиться на месте, — я все же решил последить за лисичкой.

— Удача нередко бывает случайностью… — говорил я себе.

Я шел к знакомым местам, и след не уводил меня в сторону. Осенью, километрах в двадцати от города, где я охотился на тетеревов, над маленьким ручьем обнаружил три колхозные полевые избушки. Вспомнив о них, я сказал себе, что лучшего и желать нечего. В одной из них жил сторож Аким Иванович с большим серым котом, более похожим на дикого зверя, чем на домашнее животное. Провести долгую зимнюю ночь в такой избушке — мечта охотника.

Одет я был в полушубок с плащом и, чтобы не греть излишне себе спину, не торопился. Лисий след был неглубокий и, как говорят, — «тепленький». На взгорье снег был достаточно тверд, лыжи шуршали, как на льду, и нужно было хорошо приглядываться, чтобы не потерять след. Вместо четкого отпечатка лап, на снегу оставались лишь знаки острых, симметрично расположенных коготков. Этот трудно читаемый след был невелик. Вскоре лиса пошла низиной, между кустарниками. Только не увела бы она меня в Большой лог, который тянется на десяток километров в нежелательном для меня направлении.

Даль хорошо просматривалась, и я, не замечая, стал «нажимать». Лыжи несли легко, снег не проваливался, впереди, как страницы книги, лежали писанцы лесных обитателей, и я с удовольствием читал их. Заячьи следы шли во всех направлениях. Ноги зайца быстры, и он не стесняется расстоянием. Днем он лежит где-нибудь в укрытии, а уж за ночь вдоволь нагуляется — везде побывает в поисках пищи. Горностай и хорек больше погуливают по лесной чащобе, обшаривают пни, проверяют каждую ямочку. На больших полянах, где были посевы, — частые следы мышей. Как тонкие бисерные строчки, они украшают зимние страницы полей. Возле брошенной соломы — наброды сорок и белых куропаток. Лисица прошла по ним, обнюхала все, покопалась в двух местах и через бурьян направилась в небольшой, с густым тальником лес.

«Не залегла ли она тут где-нибудь?» — подумал я и осторожно стал спускаться, зорко вглядываясь в молодую поросль кустарника.

Но из лога след вывел меня на пригорок, к одиноко стоящей гнутой березке. Недавний буран выстрогал за деревцем причудливый гребешок из снега, все было ясно видно, и, не предполагая никаких неожиданностей, я закинул ружье за плечо.

Я не дошел десятка метров до березки, как из-под надыма вырвался крупный заяц и быстро покатил на бугор. Если бы не черные кисточки на ушах да не грязные лапы, его трудно было бы увидеть на снегу, так бела его зимняя шубка. Быстро схваченное ружье пришлось снова забросить за плечо: заяц был недосягаем для выстрела.

Поднявшись на бугор, я остановился в раздумье: за кем идти? Лисий след шел прямо и уводил меня все дальше, в сторону Большого лога. Я еще не видел лисицы, и неизвестно, увижу ли. Между тем надвигается ночь, и не пора ли подумать о ночлеге? Заяц же пошел влево, к тем местам, где, по моим предположениям, должны быть избушки. Так не лучше ли иметь в руках ушкана, чем золотохвостую лису в Большом логу?..

Город, весь окутанный дымовой завесой, остался далеко позади. Опускаясь к горизонту, солнце потемнело, а мороз начинал усиливаться к ночи. Нужно было решать — куда идти? Ведь ушкан пока не в руках, а уж поводить-то он поводит!

Поле передо мной изрезано массой оврагов, низин, поросших кустарником, а в березовых колках попадались крупные деревья, и глаза невольно останавливались на «подсадистых», плакучих березах, на которых не хватало только моих чучел да косачей.

Вопреки благоразумию, я пошел по следам лисицы. Мне показалось, что она уже достаточно отошла от города и где-нибудь совсем недалеко отдыхает в тишине и покое. Я без оглядки мчался по ее следам, нырял в овраги, прочесывал кустарники, пересекал чистые поля и так же неожиданно, как на зайца, налетел на лису при выходе из кустов. Она применила все свои лисьи хитрости, чтобы обмануть меня, но мой выстрел прогремел не зря: лиса сбавила шаг, и я заметил, что задняя правая нога волочится по снегу. Я стал нажимать. Часто на снегу я видел красные бусинки застывшей крови. Если бы снег был поуброднее, я скорее умаял бы красавицу, но она выбирала твердые места и шла довольно далеко впереди меня.

Теперь все дело было в моих ногах, выносливости и смекалке. Я обходил лису по крутояру, мчался под уклон так, что в ушах свистел ветер, и боялся лишь одного, чтобы не налететь на невидимый пенек и не сломать лыжи. Я гнался долго, а лиса все шла впереди, вне выстрела, как бы дразнила меня. Спускаясь под уклон, я приближался к ней, но она меняла направление, взбиралась на пригорок, и я отставал.

В последний раз я увидел лисицу на кромке Большого лога. В горячей погоне я как-то забыл о нем и сейчас даже испугался.

«Уйдет», — мелькнула мысль.

Лог был сумрачный и страшный, он, как живой, раскрыл свои мохнатые объятия, чтобы принять покалеченного мною зверя. Я еще раз попытался отрезать лису от лога, но безуспешно, — она, словно пушистый колобок, скатилась на дно и исчезла в густых зарослях…

Разгоряченный, с мокрой спиной и мокрой головой, я задержал лыжи и только сейчас пришел в себя. Солнце уже скрылось, и землю кутала синева приближающейся ночи. Я взглянул в ту сторону, где должны быть избушки, и ничего, кроме заснеженных полей да разбросанных в беспорядке колков, не увидел.

Все было кончено. Нужно было думать о ночлеге. Предстояла долгая зимняя ночь, а какая она будет, я не знал. Вечерняя синева исчезла, и все окружающее меня погружалось в темноту. Невольная дрожь пробежала по спине; в такой темноте трудно было рассчитывать найти избушки, и как бы после долгих блужданий по лесу мне не пришлось идти к городу, который казался таким далеким-далеким.

Я шел ощупью, избегая спускаться в овраги, и тем удлиняя свой путь. Мороз усиливался, на небе появились звезды, стало как будто немного светлее. Теперь лыжи мои не шумели, как днем, а звонко пели, и на плечи с каждым часом наваливалась усталость; ружье казалось не в меру тяжелым, одежда связывала движения.

Поравнявшись с каким-нибудь березовым колком, я долго и пристально вглядывался в него, силясь припомнить что-нибудь особенное. Ведь у нас, охотников, часто бывает так: пройдешь огромный лес, всякие деревья видишь, и большие и малые, а в памяти останется какая-нибудь калека березка или сосенка.

Я вглядываюсь в деревья, хочу вспомнить. Нет, память отказывается, она ничего не может восстановить, — и уже не боязнь, а страх перед долгой зимней ночью начинает сжимать мое сердце.

Я иду долго и не могу решить — верно ли взял направление; звезды усыпали небо, и без труда можно было различать овраги и возвышенности. Иногда казалось — вот обойду этот лесок, и начнется спуск в долину, а там, под крутой горкой, над ручьем — избушка дедушки Акима Ивановича. Сейчас, вероятно, он сидит возле печки, глядит на жарко пылающие сухие дрова, а рядом с ним растянулся большой, серый кот, он щурит зеленоватые глаза и тихонько мурлычит, развлекая не то хозяина, не то самого себя…

Видения мои исчезают быстро, не возбуждая уверенности, что я скоро окажусь в тепле.

Неожиданно на снегу зашаталась длинная-длинная тень. Я оглянулся — это была моя тень — из-за леса поднималась большая, ясная луна, и от ее холодного света у меня на сердце стало теплее. Теперь-то я расшифрую всю округу, и желанные избушки никуда от меня не скроются. Я закурил и быстрее зашагал.

В одном месте, спускаясь с крутояра, я разглядел среди берез три крупные сосны. Они четко выделялись густыми кронами на фоне оголенных берез, и раз увидев, их нельзя было забыть. Осенью я отдыхал под ними и назвал их «три сестры». В самом деле, среди березняка они были одиноки, и это название родилось как-то само собой. Я четко, до мельчайших подробностей, вспомнил свой отдых под ними, и тот путь, каким шел к полевому стану. Я облегченно вздохнул и уже без всяких сомнений направился к избушкам.

Обходя возвышенность, я увидел запомнившуюся ранее березу. Вероятно, в далеком ее детстве какая-то внешняя сила искалечила малютку. Она была согнута дугой, вершина уперлась в землю, засохла, а сучья вытянулись кверху. «Березка-веер» — назвал я ее, увидев впервые. Теперь сучья были как бы самостоятельными деревьями, со своими кронами, она же — надземным корнем, питающим их соками земли.

«Березка-веер» будто сказала мне, что я шел правильным путем. Луна поднялась высоко, и даль была ясна.

Вскоре я увидел избушки. Они стояли низенькие, как бы придавленные тяжелыми белыми шапками. Недалеко от них был навес. Издали он казался горбатым чудовищем на длинных тонких ногах.

Я стремительно подкатил к избушке, в которой осенью жил Аким Иванович, и от переполнившей меня радости уже раскрыл рот, чтобы крикнуть: Аким Иванович, встречай гостя!.. — и онемел. Избушка глядела на меня пустыми глазницами, в оконных проемах не было рам…

Остальные избушки были в таком же состоянии: ни рам, ни дверей, плиты разрушены, нары разобраны, сожжены или увезены. Будто чья-то злая воля поработала здесь.

Меня обдало холодом. Я был мокрый, сил осталось мало, а ночь… да что ночь! — утро меня не согреет… В скрадке-то часок надо посидеть неподвижно…

Я вошел в избушку, в которой жил Аким Иванович. Здесь тоже кто-то усердно поработал, даже половицы выломал, и я чуть не свалился в подполье. Вероятно, разгром произошел недавно — в избушке было мало снега. Я прошел и сел на подоконник.

У меня звенело в ушах, но казалось, что это звенит окружающая тишина. Изредка, как короткие хлопки выстрелов, потрескивали березы.

Я переживал самую критическую минуту, не знал, что делать, на что решиться. Случайно вспомнилась ночевка в страшную пургу в Атбасарской безлюдной степи. Пурга разгулялась к ночи, до ближайшего аула оставалось еще добрых три десятка километров, но мой возница — старик-казах не падал духом и уверял, что с закрытыми глазами он найдет аул дружка Садыка Атаева… Мы ехали бесконечно долго, лошадь давно сбилась с дороги и еле плелась, проваливаясь по брюхо в снег. В белом мятущемся хаосе невозможно было ничего понять, мы уже не искали дорогу, а старались только не потерять направление. Наконец лошадь выбилась из сил и остановилась. Попытки возницы «прибавить» ей силы кнутом не увенчались успехом. Мы отпрягли ее, перевернули сани, разгребли снег до земли и, завернувшись в кошму, уснули.

Утром пурга затихла, и мы увидели совсем недалеко аул Садыка Атаева.

Это было давно. Засыпая тогда под кошмой, я чувствовал дыхание старика-казаха. Сейчас я был в ином положении. Мне нередко приходилось ночевать одному в тайге. Это была настоящая тайга, а здесь — сырой березовый лес и только. Там я валил несколько сухостойных деревьев, стаскивал их в одно место, делал что-то похожее на «нодью»[3] — и спал, прикрывшись от ветра лапами сосен и елей. Там все для меня было ясно, здесь же я не знал, на что решиться, что предпринять, как скоротать долгую зимнюю ночь. Сознаюсь, невольный страх всполошил мое сознание.

Неожиданно в разгоряченном мозгу вспыхнула непрошеная и холодная, как лед, мысль, словно кто-то стоявший за моей спиной тихо произнес:

— Сдавайся!..

— Нет, не сдамся!.. — громко говорю я, чтобы разогнать давящую тишину.

И в эту же секунду, откуда-то сверху, не то с дерева, не то с чердака, донеслось:

— Мяу-у-у!..

Меня как удар поразил этот голос. Если бы я был суеверный… вероятно, не написал бы этих строк.

Я выскочил в окно и, стараясь заглянуть на чердак, стал звать:

— Вася!.. Ну, Васенька… или как тебя там? Ну иди же ко мне, голубчик, будем ночь коротать вместе…

Но сколько я ни звал, кот не показывался. Несомненно, это был кот дедушки Акима Ивановича. Уехал старик, а он остался и одичал. Мне стало веселей: я был не один в этом тихом лесу…

Мороз усиливался. Чтобы не застыть, нужно было двигаться. Я пошел к навесу. Мне нужны были сухие дрова, чтобы развести костер, обогреться. Но ни дров, ни соломы под навесом не оказалось, лезть же на крышу не было никакой возможности.

От навеса я увидел у речушки будку трактористов. Конечно, провести долгую, зимнюю ночь в тесовой будке — вздор, и я отмахнулся от этой мысли, но… делать было нечего, и я пошел посмотреть. Отправляясь к будке, я захватил с собой ружье и рюкзак, будто не собирался возвращаться в избушку. Правда, об этом я подумал гораздо позже.

Возле будки стояла железная бочка из-под горючего, я стукнул по ней, и она загудела, как колокол, в лесной тишине. Будка стояла на высоких колесах, у двери — лесенка в две приступки. Я вошел и зажег спичку. В будке оказалось двое нар; налево в углу когда-то стояла на кирпичах печка — зола и угли подтверждали это. Ах, если бы она была сейчас… Спичка давно погасла, но лунный свет проникал через сохранившееся небольшое окошко, и в будке было светло.

— Ну что ж, тут можно жить… — сказал я себе.

Я положил ружье на нары, снял рюкзак и, достав топорик, отправился к речке за дровами. Там я обнаружил летний загон для скота. Он был обнесен высоким пряслом, а с северозападной стороны, кроме того, был устроен навес и под ним лежало много хвороста и сена. Я снял три сухие осиновые жерди и вернулся к будке. Пока рубил — согрелся. Потом случайно обнаружил, что бочка — это не бочка, а печка; для топки четырехугольником вырублено дно, а у второго дна, на боку, сделано круглое отверстие для выхода дыма. Трубы я откопал в снегу под будкой и занялся устройством.

Через какие-нибудь полчаса в печке жарко пылали дрова. Я разделся, достал котелок, набил его снегом и поставил на печку. Скоро у меня будет чай.

Теперь все неудачи дня отлетели, исчез испуг перед долгой зимней ночью, я сидел, смотрел на пылающие дрова и думал о завтрашнем дне. Потом в эти раздумья властно вошел кот со своей судьбой, и я никак не мог отделаться от жалости к этому несчастному домашнему животному, неизвестно как оставшемуся в лесу.

После чая решил сходить к избушке, еще раз позвать кота, и если он поверит в мои добрые намерения, обогреть его, накормить и завтра взять с собой в город.

Я отрезал кусочек хлеба и нарочно шумно подкатил на лыжах к избушке, чтобы он слышал. Я стал опять у того же окна и позвал:

— Вася!.. Васень-ка!.. Ну пойдем же, голубчик, я тебе хлебушка дам… Или, может быть, тебя зовут Мохнатый… Ну, Мохнатый, ну, Серый, ну, Бродяга!.. Отзовись же хоть разок!.. Я тебе ничего худого не сделаю — хлебушка дам… У меня есть еще печеная картошка… Ну, Василий Иванович, ну, Мохнатый, отзовись же!..

Я тянулся, заглядывал под крышу и все звал. Я перебрал множество всяких имен, звал его в свою будку, к теплу, но на все мои призывы он только разок мяукнул, как бы говоря:

— Ну, что ты мешаешь мне спать…

Так я и ушел ни с чем. В будке стало холодно, нужно было заготовить дрова на всю ночь. Я долго возился, снова растопил печку, подогрел чай, несколько картошек и, поужинав, залез на верхние нары. Здесь было жарко, как в бане, и мне захотелось растянуться, расправить уставшие плечи. Я расстелил плащ с полушубком и лег.

И вот никогда со мною такого не случалось. Как только лег, словно в яму провалился, — ни ощущения, ни мысли, какой-то темный хаос, и в этом хаосе плыву я в неизвестность — легкий-легкий. Плыву долго, без того замирания сердца, которое переживал в детских снах, когда казалось, что у тебя вместо рук выросли крылья. Потом где-то в темной дали загорелись две зеленые точки. Они приближаются, оживают, но я никак не могу догадаться — что это? Наконец в тишине и мраке рождается призывное и знакомое с детства:

— Мяу-у-у!..

— Вася!.. Мохнатый!.. Серый!.. Бродяга!.. Ну, иди же ко мне, — говорю я, но странно, не слышу своего голоса, хочу протянуть к нему руки и не могу их поднять. А кот приближается, я уже вижу его широкий лоб с большими зелеными глазами, короткие уши и пушистую серую шубу: он мгновенно вырастает в огромное животное и ложится мне на грудь.

— Пришел, Вася, пришел, Мохнатый… Ну, вот и хорошо! Теперь ты будешь жить у меня, на охоту будем вместе ходить… только не зимой. Ты ведь боишься зимы?..

Мохнатый мурлычет как-то сердито. Может быть, он рассказывает о страшных, долгих и холодных зимних ночах и обижается на дедушку Акима Ивановича за то, что он бросил его одного в этом лесу. Потом я чувствую, как больно начинают впиваться его когти в мою грудь.

— Мохнатый, мне же больно! — кричу я и резким движением хочу сбросить его с себя и… просыпаюсь.

Я лежал, как привязанный к нарам. Никакого кота на мне не было. Это сон. В груди болело, руки и ноги настолько закоченели, что я не в силах был ими двинуть. И опять, как у избушки, я услышал леденящее:

— Сдавайся!..

— Нет, не сдамся!.. — и резким рывком приподнимаюсь на нарах.

Лунный свет лежит квадратиками на полу и ярко освещает приготовленные дрова. В будке настолько холодно, что воздух, как игольчатый лед, входит в мои легкие, причиняя острую боль. Я хочу соскочить с нар, чтобы скорее растопить печку, согреться, но резкая боль в коленях не позволяет мне встать, а пальцы рук не двигаются и потеряли чувствительность. Я перепугался. Что это — конец?

Я представил себя окоченевшим. Уходя из города, я никому не сказал, куда пойду, и меня, навеки уснувшего, найдут только пахари весной. Кому нужно заглядывать в будку, находящуюся в двадцати километрах от города, в глубокой впадине, куда зимой нет никаких дорог?..

Придвинувшись на край нар, я начинаю болтать ногами и выделывать руками всевозможные фигуры. Вместе с участившимися ударами сердца по рукам и ногам задвигались острые иголки. Боль была невыносима, и я не на шутку стонал.

Сколько времени продолжалась эта мука, не знаю, но, наконец, я почувствовал, что могу встать на ноги. Я соскочил с нар и, не удержавшись, упал. На коленях подполз к печке, с большим трудом наложил в нее дров, а зажечь спичку не могу, пальцы не слушаются. Спички в коробке обыкновенные, а вот взять одну из них — никак не удается.

Наконец с помощью зубов я зажег спичку, дрова запылали, и будка начала наполняться теплом. Тут я пережил последнюю и самую острую боль в пальцах. Я метался из стороны в сторону, махая руками, а боль усиливалась. Я выскочил из будки и запустил пальцы в снег. Так меня учила мать в далеком детстве. Боль как будто стала утихать, но стоило мне вернуться в тепло, как она снова начиналась. Я сел у печки и опустил пальцы в холодный, покрывшийся льдом чай и так держал, пока боль совсем не прекратилась.

Теперь я имел возможность закурить и посмотреть на часы. Была полночь, всего только полночь, и до рассвета оставалось еще полных восемь часов.

В моей хижине потеплело. Я выплеснул из котелка воду, набрал чистого снега и поставил на печку. Нары больше не тянули к себе. Я смотрел на них, как на гроб, как на западню смерти, и решил на ногах встретить утро.

А желанное утро было далеко. Я все время топил печку, выходил слушать ночные звуки леса, часто и долго смотрел на освещенные луною березовые колки и поля, надеясь увидеть гуляющего зайчишку или хитрую лису, пробирающуюся по его следу. Когда сон начинал наваливаться на меня, я говорил:

— Шалишь, теперь я тебе не поддамся!..

Чтобы не уснуть, я пел песни и долго-долго рассказывал сказку о коте Ваське, брошенном в лесу, и его мытарствах в продолжение всей зимы, как будто вокруг меня сидели дети.

…Перед рассветом я вышел из избушки и в отдалении услышал звон топора. Я был несказанно обрадован, словно ко мне подошел человек и пожал руку. Я был не одинок в этом мертвящем покое зимней ночи. Мир наполнялся движением, тихая ночь уступала место деятельному бодрому утру.

Я быстро стал готовиться к утренней заре. Еще осенью, охотясь в этих местах, я построил недалеко от избушки три шалаша. Один из них был над глубоким логом, два других — в березовых колках, среди пашен. Нужно было решать — какой из них занять в это утро.

Если бы я не гонялся за лисой, я пришел бы сюда перед заходом солнца, «уложил бы спать косачей», а там, где они ночевали, — самое верное место.

Я выпил утреннюю чашку чаю, чтобы теплее было сидеть в шалаше, собрался и нетерпеливо поглядывал на часы. Мороз был такой же, как вчера, и просидеть в шалаше без движения лишний час — нелегко, и все же уговорить себя не мог. Перебравшись через застывший и заваленный снегом ручей, я поднялся на пригорок и подошел к логу. Мой осенний шалаш сохранился, и даже подчучельники стояли под той же березой, на которую я ставил чучела. Взглянув на лог, я решил, что птицы могли ночевать только здесь, но никак не в поле, где мало снега.

Я поставил чучела и долго еще топтался на месте, чтобы не замерзнуть. В лесу было бы совсем тихо, если бы не стук топора, доносившийся издалека. Наконец в логу проснулись чечетки, застрекотали сороки, принялся за работу дятел.

— Значит, скоро утро, — говорю я себе и прячусь в шалаш.

Долго и пристально вглядываюсь в глубину лога, надеюсь увидеть подъем первого косача на дерево, но замечаю его уже качающимся на ветке березы. Вскоре он снялся и направился ко мне. Я не дал ему сесть, и он рухнул почти к самому шалашу.

Друг за другом прогремели мои пять выстрелов. Вдали по логу на большой раскидистой березе табунились проснувшиеся косачи, но ко мне не летели. Мороз давал себя знать, и когда табун улетел на кормежку, я снял чучела и пошел к стану.

В будке за чаем я вспомнил про кота. Отправляясь домой, мне захотелось еще раз позвать его, может быть, днем он подойдет ко мне; нужно было также проверить: съел ли он хлеб, оставленный мною вчера на верхнем бревне избушки? Свежие следы вели от избушки к навесу. Там я обнаружил несколько перышек чечетки и объеденный хвост сороки. Значит, Васька не только спит, но и промышляет. Хлеба тоже не оказалось ни на бревне, ни на снегу.

Все мои новые попытки вызвать кота не привели ни к чему. Я постоял, покурил и повернул лыжи к городу.

Взбираясь на пригорок, я поднял зайца и удачным выстрелом опрокинул его. На моей охотничьей совести черным пятном лежала подраненная лисица. Настоящий охотник не оставил бы ее на съедение волкам. Очень хотелось обшарить Большой лог, где укрылась лиса, но… мне в ночь надо было быть на работе.

…Вдали в синей дымке уже были видны неясные очертания города.

По пути я зашел в совхозный выселок и рассказал ребятам о забытом коте Ваське. Я так и назвал его — Васька.

— Как только потеплеет, мы за ним сходим… — обещали ребята.

— Обязательцо сходите… — и, зная детское сердце, добавил: — Одному-то ему там страшно: ночью волки ходят, лиса его манит к себе: «Милый Васенька, пойдем со мной на охоту, ты будешь птичек ловить, а я мышей… Хорошо заживем…» А Вася сидит на чердаке и отвечает: «Проваливай, кумушка, я как-нибудь и без тебя проживу…» Такой умный котище!..

Ребята засмеялись и по засверкавшим глазам я понял — обещание свое они выполнят.

В город я возвращался победителем…

ПЕРВАЯ ДОБЫЧА

Никто не заметил, когда в охотничьем клубе появился маленький Андрюша Надымов. По вторникам и пятницам в клубе собиралось много народа.

Андрюша присаживался где-нибудь возле группы стариков и жадно слушал их рассказы об охоте, не пропуская ни слова.

А старикам-охотникам было о чем вспомнить. Они говорили об охоте на зайцев, на косачей, на волков и лисиц, говорили о разных мелких зверушках, о капканном лове и многом-многом другом, что трудно было сразу понять и запомнить. Молодежь вспоминала о чудесных весенних зорях, об охоте на уток, гусей, О таежных походах и экскурсиях по большой системе приобских озер.

Эти клубные разговоры настолько волновали Андрюшу, что он часто во сне видел себя охотником, бродил по лесу с ружьем, плавал по озерам на лодках и даже поднимался в воздух, ухватившись за длинные лапы журавля.

В клубе была небольшая библиотека, и Андрюше самому захотелось почитать обо всем, о чем с таким интересом говорят старые и молодые охотники. Старичок-библиотекарь постоянно сидел у маленького столика, возле шкафа, перебирал и выдавал книги. К нему часто обращались с вопросами, он обстоятельно объяснял, потом доставал книгу и подавал охотнику.

— Вот почитайте эту — полезно… — говорил он наставительно.

Андрюша уже привык к обстановке и как-то вечером подошел к библиотекарю:

— Дедушка, а мне можно взять на дом книжечку про охоту на косачей?

Библиотекарь посмотрел на него поверх очков, смерил с ног до головы, как бы удивляясь: откуда мог взяться такой, и спросил:

— А ты чей будешь?

— Надымов…

— Николая сын, а Нифантия Ивановича внук? Так, что ли?

Оказывается, и отца и дедушку здесь, в клубе, хорошо знали, и Андрюша ответил:

— Да…

Библиотекарь спросил об отце, и Андрюша рассказал все, что знал из последних писем с фронта.

— Папаша у тебя всех статей… — сказал старичок. — Отличному охотнику и на войне легче… — Потом еще раз оглядел Андрюшу, как бы решая: время ли ему заниматься охотничьими книгами? — и, наконец, сказал: — Хорошие книги читать не вредно, и я тебе дам, только не повредит ли это твоим школьным занятиям? Охота от тебя никуда не уйдет, все в вашем роду охотники… потомственные, а вот как со школой?..

Андрюша замялся, потом ответил:

— Учусь я не плохо…

— А дедушка так и живет в лесу? Чудак он у вас, прирос к месту… Ему пора бы уж и отдохнуть…

Дедушку Нифантия Ивановича знакомые старики называли чудаком за то, что он не жил с семьей, а где-то в лесу сторожил колхозную пасеку и редко бывал в городе.

— Он весной три волчьих выводка уничтожил, премию ему дали от колхоза, — сказал в защиту дедушки Андрюша, — и много пушнины сдал государству…

Когда Андрюша был еще маленький, он очень обижался за дедушку, что его так называли, и часто сквозь слезы говорил матери:

— Неправда! Дедушка умный! Умный!..

Мать прижимала его к груди и успокаивала:

— Ну, конечно же, дедушка у нас умный, он у нас охотник, да еще какой!.. Вот ты подрастешь и будешь с отцом да дедушкой ходить на охоту…

Библиотекарь тоже назвал дедушку чудаком, но сейчас почему-то Андрюше не было за него обидно.

Книжки были интересные, и школьные уроки незаметно отошли на задний план. Попадет какая-нибудь в руки, весь вечер просидит за ней Андрюша, а утром нехорошо себя чувствует в классе. Наконец, перед новогодними каникулами, сорвался. На вызов учителя Андрюша ответил:

— Я сегодня не приготовил уроков… Но этого, Николай Иванович, больше не будет… Даю слово…

Из школы Андрюша возвращался в угнетенном состоянии. А дома за столом сидел дедушка — лысый, красный, с полотенцем на шее. Он только что попарился в бане и пил чай с медом.

— Ну, какие дела, профессор? — спросил он, искоса поглядывая на Андрюшу своими светлыми голубыми глазами.

Андрюша сознался, что сегодня не ответил уроков.

— Как же так? Отец узнает, нехорошо ему будет там, на фронте, что ты плохо учишься. Он пишет, что моя наука ему шибко помогает, и на лыжах ходит так, что ни одному фрицу от него не уйти, и местность всякую без компаса понимает… А ты учиться не хочешь…

— Он хорошо у меня учится, Нифантий Иванович, — заступилась за сына мать. — Это так что-то случилось… На лыжах, видно, лишнего пробегал…

Андрюша не сказал об истинной причине.

— Смотри, отец за такие дела не похвалит… — сказал дедушка, подавая стакан матери. — Про меня вы тоже совсем забыли. Помрешь там, а вы и знать не будете… Ну, мать на работе, ей некогда, а ты бы мог в воскресенье приехать, тут езды-то всего ничего… На лыжах бы там походил, лес зимний посмотрел…

Андрюша порывисто обнял дедушку за шею и что-то шепнул ему на ухо.

— Ну, то-то же, гляди… А то и я от вас отрекусь…

Чай дедушка пил долго, беспрерывно вытирая полотенцем огромную блестящую лысину, и рассказывал Андрюше про зимний лес, про зверей и птиц, про страшные бураны и злые морозы.

— Вы, поди, тут за синиц да чечеток деньги платите? — уставился дедушка на Андрюшу. — А ко мне они сами являются. Как прижмет морозец — они в сени, дверь открою — в избу летят… Махонькая такая пичуга, даже удивительно, как она нашу зиму переносит. Ну, чего бы, кажется, лучше — улетела в теплые страны, прожила там зиму, а весной — к нам. Нет, не хочет, словно бы и дороги туда не знает…

Много рассказывал дедушка в этот вечер о своей одинокой жизни в лесу. Андрюша сидел и, затаив дыхание, слушал. Ему казалось даже, что он видит, как хитрая лисичка, в поисках добычи, крадучись, пробирается кустарниками, как по вечерам падают с деревьев черные косачи в мягкий снег, как, зарывшись, они спят там всю долгую зимнюю ночь.

— Вот приедешь, мы с тобой подкараулим лесного петуха, — сказал дедушка, переворачивая стакан кверху дном. Это означало, что он напился.

— А как подкараулим? — затрепетал Андрюша.

— Ну, известно как… из ружья…

— А ты мне дашь разок стрельнуть?

И дедушка обещал его научить стрелять из ружья, из настоящего охотничьего ружья, о котором Андрюша не раз думал, как о чем-то далеком и несбыточном.

Ночью, когда дедушка уже спал, мать подошла к Андрюшиной кровати, чтобы поправить одеяло. Андрюша быстро вскочил и обнял ее за шею.

— Фу!.. Напугал меня! Ты что это не спишь?..

— Мама, ты только не шуми, дедушка услышит… — зашептал он. — Дай мне денег, очень-очень нужно…

— Зачем тебе ночью деньги понадобились? — так же шепотом спросила мать. — Лыжи у тебя есть, коньки — тоже… Зачем тебе деньги?

— Я, мамочка, капканы хочу купить, — с жаром сообщил Андрюша. — На каникулах к дедушке поеду, может, зверя какого поймаю…

— Ох ты, горе-охотник! — вздохнула мать. — Сам еще попадешь в эти капканы…

— Ну, дашь, мамочка? Мне ведь не на пустяки…

— Спи, сынок, завтра видно будет… Она прикрыла Андрюшу и сама легла спать.

Андрюша еще долго вертелся, и сон нескоро поборол его разгоряченное воображение.

В последние дни перед каникулами Андрюша не знал покоя ни днем, ни ночью. Ему нужно было хорошо закончить полугодие и подобрать все необходимое для поездки к дедушке.

После школы он торопливо бежал домой, наспех обедал и сейчас же садился за уроки. Если это был вторник, когда в охотничьем клубе собиралось много народа, он успевал сбегать и туда на короткое время, а вернувшись, снова брался за книги и тетради Это было самое главное. Ему очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из учителей журил его за оплошность или неправильный ответ

Но все обошлось благополучно. Вернувшись домой из школы, Андрюша заявил матери:

— Теперь на время все книги в шкаф, завтра еду к дедушке…

— Как это завтра? Через два дня Новый год, в школе будет елка, а ты уедешь. Кто же уезжает в такое время? — старалась образумить мать. — Потом, я должна кое-что приготовить дедушке. У него, может, и хлеба нет, как же вы будете встречать Новый год?

— Ну, мамочка, ведь это будет очень долго! Пока ты стряпаешь, Новый год наступит, а я хочу с дедушкой его встретить…

— Ну и встретишь, еще два дня впереди…

Как Андрюша ни волновался, мать настояла на своем. Нужно было приготовить многое, и она задержала его на целый день.

Выехал Андрюша в канун Нового года.

Пригородный поезд шел с обыкновенной скоростью, но казалось, что он еле тянется, долго стоит на станциях и полустанках и, чего доброго, можно опоздать и явиться к дедушке ночью. Он волновался, беспрерывно смотрел в окно, подсчитывал, сколько еще километров осталось до конечной станции, и с облегчением вздохнул, покидая вагон.

У дедушки на пасеке Андрюша бывал не раз. Перед войной он ходил туда с отцом, а позднее — один, но это всегда случалось летом. Он шел дорогой и, чтобы не заблудиться, замечал кусты, отдельные березы, болота. А теперь зима — везде дорога. Это и хорошо и немного страшно, — как бы в пути не застала ночь.

Андрюша идет быстро на своих новых лыжах и зорко вглядывается вдаль, в следы зверей, четко отпечатанные на снегу; он уже чувствует себя охотником, за спиной в сумке, кроме всего, что мать настряпала ему и дедушке, лежит пара капканов. Следы часто пересекают его путь, и он не может разгадать: чьи они? Рисунки в книгах, которые он брал читать из библиотеки охотников, совсем не походили на те следы, что он видел сейчас.

Далеко, над темной полосой леса, догорало зимнее холодное солнце. В том лесу — пасека, Андрюша «нажимал», чтобы засветло попасть к дедушке.

А в полях — тихо-тихо, только лыжи шипят по нетронутому снегу, да ветер свистит в ушах.

Дедушка был очень рад появлению внука.

— Вот спасибо, Андрейка, не забыл своего слова… Раздевайся, у меня тепло…

Андрюша нечаянно уронил сумку на пол, железный звон удивил дедушку.

— Ты чего это натолкал в мешок?

— Капканы там у меня… — с радостью сообщил Андрюша. — Вот бы их на ночь поставить, может, какой зверь попал бы…

— Кто же ночью капканы ставит? — возразил дедушка. — С этим делом поспеем… Сейчас вот чаек закипит, и мы будем Новый год встречать. Правда, у нас нет елки, но под окном березка стоит, может, и про нас не забудет дедушка Мороз, какой-нибудь подарочек повесит?

Андрюша засмеялся:

— Это я маленький верил, что подарки Мороз всем ребятам разносит…

— Теперь тебя не обманешь… Капканы вон купил, сам хочешь зверушек обманывать…

Чай пили с шаньгами и медом. Дедушка много рассказывал про повадки зверей и птиц; одни из них были страшные, злые, другие — боязливые, но выходило так, что все они — и звери, и птицы — человеком покорены.

— Человек — над всем хозяин, над землей, над лесом, над водой, над всякой живностью, — говорил дедушка, — а у хорошего хозяина должен быть порядок во всем. Летом вот не положено стрелять ни птицу, ни зверя, все они детенышей выводят, а у зверей к тому же шкурка негодная. Раньше не было порядка в охотничьем деле, а сейчас советская власть все повернула на правильную линию. Все нужно делать в свое время…

Много нового услышал в этот вечер Андрюша. Спать легли на нарах, рядышком, и он долго не давал уснуть дедушке…

Жизнь на пасеке началась не так, как предполагал Андрюша. Рано утром дедушка разбудил его.

— Ну, вставай, дружок, будем собираться… Пойдем поздравим с Новым годом лесных петухов да пеструшек…

Он снял со стены старою берданку, прочистил ее и посмотрел в ствол на огонек лампы.

— Блестит, как новенькая!.. Ну, послужи еще, старуха, не посрами хозяина, — говорил дедушка, протирая затвор тряпкой. Потом достал из-под нар пару тетеревиных чучел„сшитых из черной материи, с красными ленточками вместо бровей и с белыми подхвостниками. — Чем не косачи? — сказал он, подавая чучела внуку.

Андрюше чучела не понравились, они были грязные, безглазые и безносые.

— А птицы не испугаются их?

— А чего им пугаться? На березе будут сидеть, как живые… Ну, а те, настоящие, увидят их и прилетят…

Юный охотник не совсем поверил в то, что к этим тряпичным чучелам прилетят настоящие косачи, но смолчал.

Еще было темно, когда они вышли из избушки, но звезды уже бледнели, приближался рассвет. Сначала они шли дорогой, потом свернули в поле, к березовому колку. Там, над крутым логом, дедушка еще с осени построил большой просторный балаган; его присыпало снегом, и теперь он был чуть заметен.

Андрюша поставил на невысокую березу над логом оба чучела, по всем правилам, как велел дедушка, потом они забрались в балаган, выбросили весь снег, перешевелили солому, чтобы теплее было коленям, и затихли…

— Сейчас надо ухо остро держать и глядеть в оба… — шепотом сказал дедушка, — скоро полетят… Видишь, на восходе посветлело… Тебе стрелять первому. Не боишься?..

Андрюшу трясла нервная дрожь. Как это у него получится? Первый раз из настоящего ружья! Этой зимой в школе он часто стрелял из «духовой» винтовочки, дробинкой, считался метким стрелком среди ребят, но это совсем другое дело!.. Постепенно волнение улеглось, и когда рассветало и прилетели первые птицы, он был спокоен.

Две тетерки и один крупный черныш появились неожиданно на средней развесистой березе. Андрюша уже «посадил» было на мушку крайнюю тетерку, как почувствовал дедушкину руку — тот направил ствол берданки на черныша.

Андрюша точно выцелил красавца и спустил боек. После грохота выстрела, за клубом дыма, он не видел, как падал с дерева косач, куда полетели тетерки…

— Ну вот, поздравляю тебя с первой добычей, — сказал довольно громко дедушка, — молодец! Папаша вернется с войны, ты ему помощником будешь… А ружье надо перезаряжать сразу, а то птица прилетит, а у тебя ружье пустое…

Андрюша хотел выскочить, чтобы подобрать косача, посмотреть, какой он, но дедушка не пустил:

— Никуда не денется, сиди… А пеструшек стрелять не надо, они весной деток выведут, птицы больше будет, нам же на пользу…

В это утро они взяли трех косачей и, сняв чучела, вернулись на пасеку.

Андрюша весь трепетал от радости. Когда возвращались домой, он часто дергал дедушку за рукав и говорил:

— Как я его взял на мушку!..

— Да уж куда с добром ты его срезал! Камнем рухнул!..

— А второй — еще лучше, в снег влип…

— Он ведь тяжелый, пеструшка-то полегче… — подбадривал дедушка внука. — Домой-то не с пустыми руками вернешься…

В избушке Андрюша перевязал веревочкой пару «своих» косачей, вынес на мороз и принялся теребить третьего, на обед

«Домой не с пустыми руками вернусь», — думал он, выдергивая сизые перья с косачиной мясистой груди.

Днем, не посоветовавшись с дедушкой, Андрюша поставил капканы в кустах, недалеко от избушки. Ему очень хотелось поймать лису — красную, огненную — маме в подарок, но капканы простояли ночь, и не только лиса, даже мышка не попала в его ловушки. Он рассказал дедушке о своей неудаче и о том, что вычитал в книгах о капканном лове.

— В книгах-то, может, и правильно написано, да ты сделал неправильно…

Перед вечером дедушка ошпарил кипятком капканы и протер их какой-то душистой травой досуха.

— Капканы ты брал руками? — спрашивал дедушка и сам же отвечал: — Брал. А зверек-то человеческий дух шибко чует. Неделю простоит такой капкан, зверушки рядом будут ходить, а не попадут.

В ближнем ложке, в кустарниках, дедушка сам поставил капканы. К обглоданным косачиным головкам зверек мог подойти только с одной стороны, и здесь, на пути, хорошо был замаскирован капкан. Заровняв снежок палочкой, дедушка засыпал свои следы снегом.

Поставив второй капкан так же аккуратно, как первый, он сказал:

— Вот теперь посмотрим, какие такие они тут бродят, зверушки.

Андрюша все старался запомнить, что и как делает дедушка. Он так верил в знания дедушки, что ночью не один раз просыпался и прислушивался — не кричит ли попавший в капкан зверек?

Рано утром они снова посидели в скрадке, но добыли только пару косачей. Птица почему-то не летела, и дедушка объяснил это перекочевкой косачей в другие лога.

— Может, ночью лиса их потревожила… Она хитрющая, заметит, где косачи зарываются в снег на ночевку, даст им успокоиться, а потом и начнет чередить…

На обратном пути Андрюша забежал посмотреть капканы и вернулся в избушку с замерзшим горностаем.

— Ну вот, видишь, значит, зверек есть, да взять его надо умеючи… — сказал дедушка. — В этом деле большая сноровка нужна…

Иногда Андрюша уходил один; он терпеливо дожидался прилета косачей, стрелял раз-другой, а после зари долго просматривал лог и все березовые колки — не сидят ли где на деревьях косачи.

Как-то вечером, устанавливая на новом месте капканы, Андрюша увидел стайку косачей над соседним логом. Утром они с дедушкой построили там балаган и добыли тройку птиц. Теперь он выходил к оврагам и смотрел, где сидят косачи. Дождавшись, когда они спустятся на ночевку, он шел в избушку.

Дедушка хвалил его и говорил, что это называется — уложить косачей спать.

— В таких случаях — утренняя заря всегда верная, — пустым не придешь…

Неделя пролетела для Андрюши незаметно, и однажды дедушка за ужином напомнил ему, что пора домой.

— Всех птиц не перестреляешь, а зверей не переловишь; время тебе и за книги браться…

Возвращаясь домой, Андрюша чувствовал тяжесть за своей спиной: там, в мешке, лежало пять косачей, четыре шкурки горностаев и одна — зайца-беляка, попавшего в петлю.

Дома он подробно рассказал матери о жизни на пасеке, об охоте и, наконец, пожаловался:

— Хотел тебе лисью шкурку привезти, не удалось поймать… Ходит кругом, а в капкан не попадает. Хитрая!.. Ну, дойдет и до нее черед!..

Все шкурки он отнес в заготконтору, а с парой косачей явился в военный госпиталь. Медицинской сестре, встретившей его у двери, Андрюша сказал:

— Я хочу видеть комиссара…

— А зачем тебе комиссар? У тебя есть родственники в госпитале?

— Нет… Мне его нужно по одному делу…

Когда вышел комиссар, Андрюша доложил ему просто:

— Во время каникул я жил у дедушки, в лесу, добыл несколько косачей и вот пару принес раненым бойцам… — и убежал.

Вечером он написал большое письмо отцу на фронт, рассказал о дедушке и о первой своей удачной охоте…

ВОЛЧЬЯ ПАДЬ

Наша бригада закончила промысел и собиралась домой. Два месяца назад, по первопутку, нас подвезли на колхозных конях со всем продовольствием и снаряжением и оставили у подножья Буйлюктавского хребта. Место для жилья выбрал бригадир Матвей Северьянович; три дня мы трудились не покладая рук, и над ключом, под высокими пихтами, выросла наша охотничья избушка. Позднее мы пристроили к ней сени, а в тайге в разных местах поставили несколько шалашей на случай, если кому придется заночевать вдали от избушки.

И вот — промысел закончен. Остается три дня до Нового года, и всем нам очень хочется попасть домой. Старики об этом не говорят, но мы с Сергунькой только и мечтаем скорее отправиться в путь.

Весь день прошел в сборах: Матвей Северьянович — широкоплечий, коренастый, с коротко остриженной бородой и подрезанными седыми усами — снимал шкурки с последних добытых белок, натягивая их на правилки, вешал у потолка и тихонько что-то напевал; молчаливый Яков Кузьмич, с длинной, рыжей, как лисий хвост, бородой, возился у порога с нартами, гнулся над ними в дугу, потому что избушка была построена без учета его роста, а у Сергуньки, моего светловолосого сверстника, казалось, все пришло в негодность — и пимы прохудились, и ремни на лыжах перетерлись, и полушубок требовал заплат. Он хватался то за одно, то за другое, а дело не двигалось. Мне тоже нужно было кое-что подправить, но на мою долю выпало готовить на дорогу лепешки, варить мясо и кормить собак — им предстояло тянуть нарты со всей нашей добычей.

Уже сумерки заглянули в единственное окошко нашей лесной избушки, когда мы начали укладывать в мешки добытую пушнину. Хотелось зажечь лампу, но мы с Сергунькой не решались и ждали, когда скажут старшие. Наконец с укладкой все было покончено, и Матвей Северьянович, бросив два туго набитых мешка на нары, вздохнул:

— Вот и я готов… можно ужинать — и в путь.

Дядя Яков зажег лампу, присев к столу, удивленно посмотрел на друга:

— На ночь-то глядя? Кто нас гонит? Успеем еще ноги натешить…

— А что теперь день? С гулькин нос. Снег убродный, сколько за день пройдем? — закручивая цигарку, спросил Матвей Северьянович.

— Ничего, дойдем… Дома праздник будем встречать…

Мы с Сергунькой не могли решать этот вопрос и молчали. Несмотря на большое желание скорее попасть домой, нам не хотелось идти в ночь.

За ужином, на этот раз продолжавшемся недолго, Матвей Северьянович еще раз высказал желание отправиться в путь, но дядя Яков наотрез отказался:

— Не выдумывай, это тебе не по дороге идти… Собак зарежем по глубокому снегу и сами взмокнем… У «нодьи» захотелось напоследок поспать?

И Матвей Северьянович сдался:

— Ладно… Днем так днем… Я не против, а только ночку, и может, не одну, придется прихватить в дороге…

— Это другое дело, — согласился дядя Яков, — в дороге как в дороге… Покормите-ка, ребята, собак, им завтра придется крепко поработать…

Мы с Сергунькой бросились выполнять распоряжение дяди Якова, обрадованные тем, что так решился вопрос.

— Матвей Северьяныч двужильный, — сказал мне шепотом Сергунька. — Ему все нипочем — пурга, мороз — лишь бы идти…

— Мы с тобой тоже такие будем, когда столько поохотимся, как Матвей Северьяныч, — сказал я другу.

Четверка наших собак жила, как и мы, дружной семьей. Мой Мальчик был сыном Кучума, принадлежавшего дяде Якову, и Лыски — Матвея Северьяновича, только Буян Сергунькин был посторонним, вывезенным откуда-то с Енисейского севера. Собаки никогда не скандалили и спали все вместе в пристроенных сенях. Там же, у самой крыши, на полке, лежали два медвежьих окорока; Матвею Северьяновичу удалось, с помощью дяди Якова, убить медведя, тушу мы съели, а окорока решили увезти домой.

Покормив собак, мы вернулись в избу; старики уже спали на нарах, подстелив под себя медвежью шкуру.

В эту ночь я спал очень плохо, и она показалась мне бесконечной. Пока занимался промыслом, о доме почти не думал, а вот собрались в дорогу и — пошло-поехало: вспомнил мать, братишек, сестренку, вспомнил товарищей и почему-то подумал, что я стал старше их, возмужал за эти два месяца. Перед утром я крепко уснул, но тут же вскочил от окрика Матвея Северьяновича:

— Вставать пора!..

Все уже были на ногах: я заторопился и, кое-как навернув портянки, сунул ноги в пимы.

— Так дело не пойдет, Митя, — сказал бригадир, — дорога дальняя, натрешь ноги, что мы с тобой будем делать? Переобуйся как следует…

Пришлось согласиться, я еще не бывал в походах и не знал многого, что необходимо промысловику.

На рассвете мы хорошо позавтракали и, увязав все добро на четырех нарточках, тронулись в путь.

В избушке мы оставили немного муки в берестяном туеске, пару тушек белок, горсть соли и коробку спичек.

— Мало ли случаев бывает с нашим братом охотником, — говорил Матвей Северьянович. — Выбьется человек из сил — вот и скажет нам спасибо…

Сразу же от избушки бригадир пошел первым, за ним — дядя Яков. Их широкие лыжи прокладывали путь не только для нас, идущих сзади, но и нарты не грузли, и собаки в упряжках шли легко.

День был безветренный, но морозный. Позади оставалась гряда Буйлюктавских гор с их лысой вершиной, курившейся при свете солнца серебряной изморозью, впереди — нам предстояло пересечь довольно высокий перевал. Я оглянулся на избушку, она уже спряталась за деревьями.

Бригадир прокладывал наш путь через увалы и пади, — он был на десяток километров короче того, каким мы ехали на промысел. Идти в сосняке было легче, чем в ельнике, широкие кроны сосен местами так переплетались, что задерживали весь снег на своих ветвях, и мы шли, как под крышей. По-другому чувствовали мы себя в ельнике. Тут и снег был глубокий, и ветки загораживали путь, и снег попадал за воротник.

Несмотря на ранний час, в лесу уже просыпались постоянные обитатели: где-то звонко стучал дятел по сухому дереву, свистел снегирь, неприятно кричала кедровка, видимо, досадуя, что в этой тайге не растут кедры. Иногда я замечал, как, перелетев с дерева на дерево, сердилась белка, нервно подергивая пушистым хвостом. Она не ушла бы от меня, если бы… Но задерживаться нельзя было ни на минуту. Матвей Северьянович частенько поглядывал на нас и покрикивал:

— Веселей, друзья, скоро поднимемся на перевал…

Сергунька шел последним, и я часто слышал не то досаду, не то восхищение нашим бригадиром:

— Вот двужильный!

Наконец перевал был побежден.

— Передышка! — крикнул Матвей Северьянович так, что с соседней сосны сорвалась белка и, забравшись на другое дерево, задержалась на конце большой ветки. Я быстро сдернул с плеча винтовку и, припав к нартам, выстрелил. Белка вздрогнула, качнула головой вперед, на мгновение зацепилась лапками, но сейчас же оторвалась и дымчатым комочком упала в снег.

— Молодец, Митя, — похвалил меня дядя Яков. — Охотник из тебя получится неплохой, в отца пойдешь… — больше я не слышал, о чем говорили старшие, сорвался и побежал за добычей.

Пуля пробила головку белки выше глаза. Меня всегда радовали меткие выстрелы, и я никогда не спешил стрелять. Постепенно это стало входить в привычку, но до уверенного выстрела мне было еще далеко.

Разглядывая белку, Матвей Северьянович тоже похвалил:

— Хороший выстрел… Придется быть на войне, бей супостатов в глаз, самая верная точка…

— Следующая очередь моя, — сказал Сергунька.

Матвей Северьянович и дядя Яков присели на нарты закурить, а мы с Сергунькой стали рассматривать горы и намечать путь, по которому пойдем.

Пока мы поднимались на перевал, солнце уже взошло, и теперь от яркого света и белизны снега ломило глаза. Отсюда, с вершины перевала, хорошо был виден дугообразный хребет Буйлюктау, начинающийся где-то на севере, закрывающий собой восток и заканчивающийся на юге высокой горой Синюхой. Сейчас в снежной дали она чуть виднеется, как белое, остроконечное облако. Там, за Синюхой, наше родное село Подгорное. Конечно, мы с Сергунькой не могли увидеть наше Подгорное, оно было еще очень далеко, но нам хотелось скорее попасть домой, и мы долго, прикрыв глаза ладошкой, смотрели в ту сторону.

Два месяца мы прожили в тайге, неплохо прожили; такая охота — испытание всем твоим способностям и твоей воле. За это время каждый из нас, особенно мы с Сергунькой, пережили немало. Пойдешь осмотреть ловушки, попадешь на след лисы или другого зверя и начинаешь петлять, а когда хватишься — ночь накрывает. Куда деваться? До избушки далеко. Хорошо, если поблизости окажется один из шалашей, которые мы построили «на всякий случай», как говорил Матвей Северьянович. В нем неплохо можно переночевать, поддерживая костер у входа. Но чаще всего приходилось разгребать снег, долго жечь дрова, потом на этом месте готовить себе постель из пихтовых или еловых лап. Ничего, спали. А вот теперь хочется домой, в круг семьи и близких.

Глядя на волнистое хвойное море, Сергунька сказал:

— Поныряем мы… по этим увалам да падям…

Я промолчал, потому что Матвей Северьянович заранее говорил:

— Путь не легкий, ремешки придется потуже затянуть…

Я полюбил этого сурового человека, воспитавшего в нас чувство дружбы.

В пути мне пришлось подметить и такое явление: стоило бригадиру подняться, как сейчас же поднимались не только мы, но и собаки.

Без лишних слов Матвей Северьялович двинул лыжи под уклон, и весь наш караван тронулся за ним. Спускаться приходилось больше зигзагами, иначе нарты набегали на собак и били по ногам. Такие спуски были не менее трудными, чем подъемы.

Весь день для нас с Сергунькой был полон незабываемых впечатлений. Мы всем интересовались, все примечали, словно завтра собирались снова идти этим путем на охоту. Но к вечеру все как-то примелькалось, стало безразличным — хотелось отдохнуть. А Матвей Северьянович и дядя Яков менялись местами и все шли и шли вперед.

Уже солнышко скрылось за высокими деревьями и тайгу начала заливать вечерняя синева, когда мы спустились в глубокую падь, спустились и засели. Черной стеной встал перед нами густой, непроходимый кустарник. Мы кидались вправо, влево, но везде было одно и то же.

Стало темнеть, когда Матвей Северьянович, остановившись у большой черемухи, сказал дяде Якову:

— Придется, видно, ночевать здесь, а то измотаемся без толку… Завтра найдем проход…

Дядя Яков согласился:

— За ночь дорогу прорубить можно… Не десять же километров эта согра…

Наступила наша последняя ночь в тайге. Мы не знали, что она окажется самой тяжелой из всех пережитых.

Старики начали расчищать площадку под деревом для ночлега, а мы с Сергунькой отпрягли собак, привязали их и принялись делать просеку через заросли, протаптывать дорогу. Сучья тальника, черемухи, калины так переплелись, что нельзя было сделать шагу. Мы рубили ветки, убирали все, что встречалось на пути, утаптывали снег. Увлекшись работой, мы не заметили, как долину накрыла ночь. Под крутым увалом уже горел костер, а конца кустарника не было видно.

— Может быть, зря рубим, — сказал я Сергуньке. — Утром где-нибудь рядом увидим проход…

— Как же это «увидим»? Мы же направо и налево ходили… Нет, давай лучше еще поработаем…

И мы снова стучали топорами, разбрасывали на стороны срубленные ветки, протаптывали тропинку. Неожиданно Сергунька провалился, как мне показалось, в яму. Я схватил его за руки и помог выбраться. Его валенки были мокрыми. Глубоко под снегом тихонько журчал маленький ручеек.

— Ноги не промочил? — спрашиваю.

— Нет, пока сухие… Валенки вот обмерзнут, трудно будет идти…

— Ничего, зато теплее…

Нам пришлось забросать ручей ветками, утоптать их, чтобы можно было перейти на другую сторону. Эта работа заняла много времени.

— Есть хочется, — сказал Сергунька, — кишки войну затевают…

Он все чаще и чаще поглядывал на стан, где ярко пылал костер и уже, конечно, на тагане висел большой закопченный чайник. Старики не могли жить без чая.

Впереди, между кустами, посветлело. Я обрадовался, хотел пройти туда, чтобы убедиться — не конец ли заросли, как услышал протяжный волчий вой.

— А-ау-у-а-а…

Голос поднимался откуда-то из согры, разбивался о высокие деревья и падал дребезжащими звуками снова на согру.

Наши собаки заливались на все голоса: Матвей Северьянович цыкнул на них и позвал нас пить чай.

Неприятный волчий вой как будто бы силы прибавил нам с Сергунькой, мы быстро очутились на стоянке.

— Волчишки воют, — сказал бригадир, — придется хорошо привязать собак, а то убегут — и поминай, как звали. Эти разбойники в одиночку не ходят.

Еще до чая волки затеяли перекличку; собаки дружно отвечали. Это дразнило волков, и завывание их слышалось со всех сторон.

Матвей Северьянович сам проверил ремни и перевязал собак покрепче. Мы уселись у костра, разогревали на огне куски ранее отваренного глухариного и беличьего мяса, закусывали и наслаждались горячим чаем.

— Теперь я совсем определился, — говорит Матвей Северьянович, прихлебывая чай из кружки, — волчишки помогли… Мы сейчас в «Волчьей пади», в самом их неприступном царстве. Тут им никто не страшен, отсюда они по ночам делают набеги на все ближние и дальние колхозы… Памятна мне эта «Волчья падь» еще со времен колчаковщины…

И он рассказал нам о тяжелом бое с белогвардейцами, когда многие его товарищи погибли, а многие — и он в том числе — были ранены.

— Свезли нас ночью в эту «Волчью падь», она ведь огромная — конца-краю не видно, — и устроили нам тут лазарет. Найти здесь нас было невозможно. А получилось так: от одних врагов скрылись, на других нарвались. Как в волчатник попали. Летом они не воют, а молча подбираются к лагерю и наблюдают за нами. Пришлось день и ночь держать караул. Умер один товарищ, лопаты у нас не было, закопали кое-как, два бревна на могилку положили, а на следующий день ни могилки, ни товарища не оказалось, словно он проснулся от крепкого сна, раскидал все и ушел неизвестно куда. После этого совсем волки обнаглели. Глянешь случайно в куст, а оттуда клыкастая морда на тебя уставилась. Нам и стрелять нельзя, и огонь разводить нельзя. Прямо в плен попали. Пришлось просить командование о переброске в населенный пункт…

После ужина мы наготовили огромный ворох хвороста и… всю ночь не могли сомкнуть глаз. Собаки уже не лаяли, а только оглядываясь по сторонам, ворчали. Волки, забывая страх, появлялись то тут, то там. От света костра мне часто казалось, что я вижу, как загораются зеленоватые точки волчьих глаз.

Старикам-то что, им никакие волки не страшны, а мы с Сергунькой сидим у костра и зорко вглядываемся в темноту. Вот на пригорке, с которого мы спустились вечером, нечеткая тень. Я старательно напрягаю зрение, но тень исчезает, и на этом месте загорается пара светлых точек. Они совсем близко. Я быстро втыкаю в снег рогатку и припадаю к винтовке.

— Мушку не увидишь, — говорит дядя Яков, — подожди, я тебе посвечу…

Он берет от костра горящую палку и немного приподнимает ее сзади меня. От этого мушка как бы вспыхивает на стволе, я подвожу ее под светящиеся точки волчьих глаз и мгновенно нажимаю на гашетку.

— Пинь-пук… — коротко пропела пуля.

Волк взвыл и покатился под уклон, ближе к нам. По-видимому, он зацепился где-то за кустик или пенек, и мы слышим шум взбиваемого лапами снега.

— А ведь убил, Митя, — говорит уверенно Матвей Северьянович. — Ловко ты его, разбойника, посадил на мушку…

Я вскочил и хотел сбегать, чтобы удостовериться. В самом деле, трудно было рассчитывать на верный выстрел в такую темноту. В большей мере это было случайностью… Меня не пустили…

— Сиди, — сказал дядя Яков. — Никуда не денется…

Сергунька тоже заметил волков, пробиравшихся по нашей прорубке. Одновременно щелкнула его винтовка и грохнул выстрел Матвея Северьяновича.

Волки исчезли, будто совсем ушли от нашего стана. Но прошло немного времени, и они снова запели.

Только с рассветом волков не стало. Долгая зимняя ночь кончилась как-то незаметно для меня: я не чувствовал ни усталости, ни желания уснуть.

Когда совсем посветлело, притащили убитого мною волкА. Пуля попала ему в переносье и разворотила череп.

— Этот уже допел свою песню, — говорил Матвеи Северьянович, принимаясь снимать шкуру.

…Перекусив у костра и выпив по кружке чая, мы тронулись в путь. Нам не встречались уже ни пади, ни увалы: мы шли в стройном, чистом сосновом лесу и к вечеру вышли на пасеку соседнего колхоза.

Нас приветливо встретили, обогрели и напоили чаем. Матвей Северьянович разрешил даже немного поспать, видно было, что и сам он изрядно устал на этом трудном переходе.

Еще до рассвета мы простились с гостеприимным пасечником и вышли на большую дорогу. Теперь мы были уверены, что новогоднюю ночь каждый из нас проведет в родной семье.

1

Обильный, пушистый иней.

2

Возвышение перед печью, часто это ход в подполье.

3

Особый охотничий костер.

Content

Урманов Кондратий Никифорович Зимние тропы

НА ЛЕСНОЙ ОПУШКЕ

„Дружная тройка"

В поход!

Ночные голоса

У дедушки Силана

Дедушкина сказка

Вани но хозяйство

Драгоценный подарок

Прощай, лесной домик!

МОРОЗНОЙ НОЧЬЮ

ПЕРВАЯ ДОБЫЧА

ВОЛЧЬЯ ПАДЬ

1