Брайан М. Випруд

Таксидермист

На эту книгу меня вдохновили, в частности, рейнджер Хауэлл и кролик Освальд, Коммандер Ретро и доктор Страннопс, капитан Букс и попугай Трубастый.

Джентльмены и их верные животные, приветствую вас!

Глава 1

Я колесил по холмам северной – возвышенной и, предположительно, более прохладной части Нью-Джерси, но все равно. Доменная печь августа жарила на всю катушку – совсем не на пользу обивке салона. Если мне не изменяет гипербола, температура черных сидений, обитых кожзаменителем, плавала в какой-то паре градусов ниже магмы. Я ехал в открытом «линкольне» 1966 года и полностью зависел от старинного кинетического способа кондиционирования воздуха, который вышел из моды вместе с попсиклами о двух палочках.[1] Хотя продувает, вероятно, примерно одинаково – как при всех открытых окнах, так и при опущенном верхе. Так что моя практическая сторона подумывала съехать с дороги и поднять верх, а эстетическая в то же время хотела противоположного. С натянутым верхом нет того воодушевляющего кругового обзора, в котором и состоит суть кабриолетов. Когда едешь с опущенным верхом, машины с железными крышами для тебя – что мистер Магу[2] перед Джеймсом Бондом.

Въехав на вершину холма, я увидел раскинувшуюся внизу долину в шахматных клетках полей и торговых центров и приветливую кляксу окиси углерода на горизонте над Нью-Йорком. Я прикинул, что дом и объятия моей подружки Энджи с поправкой на пробки в тоннелях – примерно в двух часах езды.

Я из тех людей, которые вечно мучаются выбором: куда заехать заправиться, где купить еды и даже просто где лучше развернуться. «Вот, кажется, подходящее место. И там тоже». Что тут сказать? Не люблю заезжать в чужие дворы и зазря тренькать звонком на заправке.

Удивительно, но правда: я не сразу решился даже подъехать к пыльному антикварному магазину, показавшемуся справа у дороги. Я – коллекционер по профессии; я возвращался из охотничьего рейда по лавкам сельских старьевщиков северной Пенсильвании. «ВЕЧНЫЕ ВЕЩНЫЕ СОКРОВИЩА» гласила вывеска, и моя решимость дала слабину. Этот магазин я примечал и раньше. Я перевидал буквально тысячи антикварных лавок, сувенирных киосков и бутиков утильсырья и научился довольно верно оценивать их по внешнему виду. Лично я западаю на такие деревенские бревенчатые хибары, где продается всякая деревянная всячина, а хозяин – классический плохо выбритый голубоглазый олух-селянин. У «Вечных вещных сокровищ» были налицо все задатки салфеточного магазина, где народные поделки выдают за антиквариат. Так что я проехал мимо.

И нажал на тормоза. Проезжая, конечно, я бросил взгляд на витрину и заметил там что-то похожее на пингвина. Закинув руку на спинку, я подрулил и задом загнал «линкольн» на грязную парковку – маневр, который был тем более трудным, что я буксировал небольшой груженый кузов-прицеп. Когда рассеялась пыль, я увидел, что на витрине – совсем не пингвин. Это была гагара. И не то чтобы это меня разочаровало.

Может, для большинства людей это не бог весть что, но для меня хорошая гагара – как и пингвин, если уж на то пошло – редкое сокровище. И ценность. На визитке у меня написано: «Зверье Карсона – ТАКСИДЕРМИЯ – прокат, поставка, продажа и посредничество». Такая птица для меня – находка. Я выехал со стоянки и припарковался в тени – чтобы остыла обивка, – прямо напротив другой старинной машины. По фигурке на капоте я решил, что это «крайслер-саратога» – из тех щекастых колесниц начала 50-х. Темно-зеленая краска сильно выцвела.

Как и можно было предполагать про эти «Вещные сокровища», над дверью, когда я вошел, звякнул колокольчик, внутри пахло печеньем и цветочными смесями. Не прошло и двух секунд, как из-за шторки позади прилавка появилась фигуристая продавщица. Не хочу сказать, что она была толстая, – просто крупная и с очень недвусмысленной выправкой. В подвернутых джинсах и красно-белой клетчатой рубахе, с помидорно-красной помадой и медной прической из салона красоты. Любое движение, казалось, начиналось у нее от широких плеч. Женщина будто сошла с рекламы кока-колы из заплесневелого номера журнала «Лук» или вырулила на последнем «фордовском» микроавтобусе с деревянной отделкой из телеролика 1956 года – или даже, быть может, спрыгнула с пикника на рекламном щите новомодных клетчатых сумок-холодильников, оцинкованных изнутри. Но вот странность – с виду ей было едва за двадцать пять, однако брови у нее уже седели. Не совсем та волна моды, на которой я бы прокатился на полном ходу, но хотя бы не грандж.

– Добро пожаловать в «Вечные сокровища», – сказала она, вставая за кассу. Голос у нее был громкий, но пронзительный, как у аккордеона. – Если вас что-то заинтересовало, скажите.

Она удостоила меня короткой зубастой улыбкой – верхние зубы у нее были испачканы помадой.

– Ладно. – Я улыбнулся, прикидываясь болваном в поисках набора пробковых салфеточек для дорогой бабули. – Я так, посмотреть.

Мне нравится воображать, будто я могу сойти за беззаботного и безразличного зеваку, только иногда я волнуюсь, как бы меня не разоблачили непослушные светлые волосы. Гарт Карсон – из тех скучных персонажей, что каждый день своей жизни предпочитают одну и ту же одежду. Бурая спортивная куртка, белая оксфордовая рубашка, мешковатые слаксы с отворотами, кроссовки. Исключительно доступно, удобно, прилично – и не нужно ничего выбирать. И я категорически не согласен, что одеваюсь как руководитель школьного драмкружка, и плевать, что там говорят некоторые.

– Главное, скажите, если вас что-то заинтересует.

Она подняла заласканную книжку «Мугумбо: сага о гордости и страстях старого Юга» и сделала вид, будто читает. Глаза у нее бегали туда-сюда, но так вихляли, что, подумал я, вообще-то она ведь не прочла ни слова. Нервная какая-то.

А сам я тем временем повсюду совал нос: вяло оценил стеклянную менажницу, статуэтки Гека Финна, старинные швейные машинки и футляр с полным гарнитуром наперстков, украшенных геральдическими растениями каждого из «соединенных штатов». А вы знали, что золотая розга – официальный цветок штата Небраска? Симулируя равнодушие к предмету своего вожделения, я наконец подобрался к нему и произвел беглый осмотр птицы.

Гагара – существо крупное, и если вытянется во весь рост, как эта, будет похожа на маленького императорского пингвина. В этой было почти тридцать дюймов росту, маленькие глазки – дикие и красные. Что у самцов, что у самок гагар – одинаково черные головы и черно-белые полосатые шеи. Моя чуть повернула голову, будто почуяв приближение росомахи. Белые перья пожелтели, им срочно требовалась чистка. На больших черных перепончатых лапах не замечалось никакого шелушения, и вроде бы они сохранились хорошо. Лапы были прочно прикреплены к довольно славной бутафорской скале. А между лап лежало чучело окуня – милая деталь.

Но вот с этим длинным острым клювом что-то было не так. Он чуть просвечивал, и при ближайшем рассмотрении, оказалось, начал слоиться. Что-то было внутри клюва, по виду – опилки, так что я повернул чучело, вынул фонарик-ручку и заглянул птице в голову.

– Блин, – не сдержавшись, бормотнул я.

– Штотакое? – рявкнула хозяйка.

– На ценнике написано двести пятьдесят долларов.

– Можете забрать пингвина за сто пятьдесят, – сказала моя невежественная продавщица и кивнула.

– Ага, загляните ему в голову – там полно шкурок от червяков.

– Червяков? – Тетя-кола сморщилась.

– Личинок. Правду сказать, я побоялся бы нести его домой, а то моль налезет в одежду. – Или в моего белого медведя. Или в пуму, или в рысь, или в каракала, или в лис, бобров, сов, сурков… Я взял гагару, подошел к кассе и вытряс немного трухи себе на ладонь. – Думал, это опилки, но вот смотрите.

Тетя-кола отпрянула.

– Ладно. Двадцать баксов.

Ого, самая редкая и прекрасная птица в моем лесу: уступчивая медномакушечная белобровка. Я отряхнул ладони над мусорным ведром.

– У вас есть ванная, где можно вымыть руки, а?

В этот-то миг мой взгляд упал за плечо тети-колы – на серую белку, выставленную в стеклянном шкафу. Мое цепкое на детали внимание подсказало, что это не просто какая-то белка, охотничий трофей. К лапкам были прицеплены тонкие черные палочки. Глаза несоразмерно большие и косые, передние зубы выступали ниже подбородка, а розовый язык торчал набок. Шов под нижней челюстью говорил о том, что она подвешена на шарнире. От внезапного озарения я позабыл все свое деляческое благоразумие.

– Это Пискун! – я показал пальцем. – Пискун Малахольный Орех!

Тетя-кола выпятила челюсть и видимым усилием воли заставила себя не обернуться на Пискуна.

– Не продается. Ванная за шторой, налево.

– Но это не может быть сам Пискун! – Я нервно посмеялся. – А нельзя поговорить с хозяином?

Я оторвал глаза от белки только затем, чтобы наткнуться на твердокаменную гримасу продавщицы. Я слегка опешил: и от ее непреклонности, и от того, что вдруг заметил: веснушки у нее – нарисованные.

– Я хозяин. Не продается. Ванная за шторкой, налево.

Реймонд Бёрр[3] в парике заявлял мне – в совершенно прозрачных выражениях, – что мне лучше все-таки пройти в «дабл». Так я и сделал, только оказался он не слева, а справа.

В ванной все предметы без исключения были покрыты пухлыми кокетливыми салфеточками. Даже непочатый рулон туалетной бумаги прятался под юбками красавицы-южанки, куклы Кьюпи.[4] Я быстро сполоснул руки и вытер об мещанский вышитый носовой платок – из тех, что в приличном обществе называют гостевыми полотенцами.

Может, я еще ворочаюсь под одеялом и пускаю слюни на подушку, и мистер Дрёма сыплет мне в глаза свой волшебный песок? В этих «Вечных вещных сокровищах» хоть что-то имело смысл только в вывихнутом, отягощенном ид[5] Царстве грез. Вся эта вычурная лавочка должна принадлежать неряшливой старой деве, увлекающейся душистыми мылами. А тетя-кол а должна клепать крылья для «Б-25»[6] на заводе «Нортроп-Грумман», а не зачитываться макулатурными романчиками и штопать салфетки. Пискун Малахольный Орех был намеком: все это – не что иное, как сон. Знаете, как символ из детства, что в подсознании разрастаются до чрезвычайности.

Я поглядел в зеркало и прочел сам себе зажигательную речь: «Расслабься, Гарт, что с того, что тетя-кола не вписывается в твой определитель птиц? А гагара-то – всего двадцать баксов!»

Я не был вполне уверен, что мне удастся спасти птицу, даже если получится вытрясти из нее жучков. Клюв, казалось, уже не подлежал ремонту, и наверное, придется заменять его искусственным. Вы удивитесь, узнав, чего только не приделывают разным зверям таксидермисты. Искусственные выдриные носы, бобровые зубы, лосиные носовые перегородки, языки пекари, утиные клювы…

Еще вариант – забрать гагару на запчасти. Всегда остается возможность сфранкенштейнить ее с другой гагарой – с хорошей головой и плохими ногами. Или можно использовать части гагары для диорамы, в какой-нибудь сцене – например, как только что пойманную добычу песца.

Но мои помыслы потекли обратно к Пискуну. Тоже настоящее чучело животного, только превращенное в куклу. Подлинный Пискун, поразмыслил я, должен находиться в Музее телевидения. А этот, наверное, – просто рекламный двойник или что-то вроде. С другой стороны, это в детстве Пискун мог казаться мне сокровищем – вообще-то ведь это кукла из грошового местного телешоу. Но вот этот мог оказаться «настоящим Маккоем».[7]

Входная дверь динь-динькнула: еще один покупатель. Я слегка удивился, услышав, как тетя-кола приветствовала его придушенным шепотом:

– Сукин сын!

– Дай сюда белку! – загремел мужской голос.

Звон стекла. Видимо, шкаф.

Я затаил дыхание, рука зависла наддверной ручкой. Как мне показалось, происходящее смахивало на семейную ссору. Ну знаете, как все время пишут в газетах – какой-нибудь доброхот пытается вмешаться и получает за свою заботу полное брюхо свинца.

– Сволочь! – завопила тетя-кола.

Раздался выстрел, в ванной взорвалось зеркало, и я рухнул на пол, изо всех сил стараясь свернуться в комок за унитазом. Разрыв на обоях указывал, где пуля прошла сквозь стену на своем пути к зеркалу: в воздухе еще висела гипсокартонная пыль. Жужжание свинцовой пчелы не стихало у меня в ушах; она пролетела так близко, что было слышно, как ввинчивается в воздух. Я постарался не думать, что получилось бы, если бы она меня ужалила.

А в лавке продолжалась драка: пол трясся, слышались топот и рычание, об пол бились лампы, дребезжали наперстки в футляре.

– Помогите! – прохрипела Кола – и мне помстилось, что мне.

– Белку! – рявкнул мужской голос.

Конечно, я всегда подставлю ножку воришке, смывающемуся с дамской сумочкой. Или брошу камнем в грабителя, чтобы испортить ему настроение. Но я не пуленепробиваемый Супермен. Но все равно меня за эти прятки за унитазом грызла совесть, а к заднице лип заячий хвостик.

Я пополз к двери, толкнул ее и высунул голову. В просвете между штор в судорожном вальсе мелькнула счастливая пара – они махали мне большим черным пистолетом. Эхо первой пчелы заставило меня отползти обратно в ванную, где нам с хвостиком было вполне уютно, благодарим покорно. Но я подобрал осколок зеркала и выставил его так, чтобы следить за действом. Однако ясно видны были только ноги: ее – скромные белые теннисные туфли, его – черные сапоги мотоциклиста. Потом они вывалились из поля зрения и раздался ужасный грохот.

Опять выстрелил пистолет, я услыхал какое-то рычание и стоны, но было похоже, что короткое мамбо окончено. В зеркало ничего не было видно. Извиваясь на пузе, я добрался до шторы – увидеть конец и понять, можно ли рвануть к выходу.

Черные мотоциклетные сапоги торчали из-за рухнувшего стеклянного шкафа, носки слегка подрагивали. Снаружи, как я услышал, завелась машина, набрала обороты, и – удаляющийся характерный рокот «хеми-У-8».[8] Тетя-кола удрала, вероятно – на «крайслере».

Стекло захрустело под ногами, когда я осторожно шагнул в комнату. Байкер, облаченный в черные джинсы и футболку, лежал навзничь, голые волосатые руки ужасно искромсаны стеклами – отчего и набежала здоровенная лужа крови. У парня были длинные спутанные черные волосы и бакенбарды, толстые очки в черной оправе криво сдернуты с лица. Я оглядел пол, нет ли пистолета: шиш.

За поясом у парня торчали парусиновые ножны, из которых выглядывала небольшая рукоятка серебристого металла. Сначала я подумал, что это нож, но потом узнал железку: камертон. «Ангелы ада» занялись настройкой роялей?

Гагара лежала у кассы – ноги переломаны, голова размозжена в пыль. Но окунь и фальшивая скала еще могли принести какую-то пользу. На стене позади кассы, где раньше был Пискун, осталось только пыльное пятно.

Я перешагнул через разбитого фарфорового пуделя-лампу. Байкер еще дышал – едва-едва, – но перестал двигаться и стонать. Я подумал, что надо хотя бы слегка подбинтовать его течь, прежде чем вызывать копов, и схватил с полу стопку памятных льняных салфеток к двухсотлетию Соединенных Штатов, взял байкера за руку и поднял ее. Тут-то я и заметил другую, более впечатляющую рану около подмышки. И хоть я не мог как следует разглядеть ее через прореху в футболке, выглядела она довольно скверно: из нее торчало мясо или что-то вроде.

В комнате вдруг потемнело, вещи поплыли. Я бросил байкерову руку и навалился на книжную полку. Сблевать вряд ли светило, и я понял, что сейчас свалюсь в обморок, – и через силу двинулся мимо ванной в небольшую жилую комнату. Там сел на разубранную кружевами кровать, шлепнул себя раз-другой по щекам и снял телефонную трубку.

Говорила мне мама объезжать чужие дворы!

Глава 2

Во время оно, когда я был пацаном, еще до того, как рогульки комнатных антенн уступили место лианам коаксиальных кабелей и горбатым силуэтам спутниковых тарелок, телевизионная аудитория ограничивалась «территорией вещания». Послеобеденная программа предоставлялась тремя каналами, передававшими мыльные оперы, мыльные оперы и опять мыльные оперы. Все остальные программы после школы передавались из шлакоблочных бункеров, усеивавших городские окраины; независимые станции наскребали по сусекам все, что могли, лишь бы присосаться к местному рекламному рынку. В нашем районе была, например, «Десятая студия», которая эфирила уцененные фильмы с вялыми сценариями, пересыпая их появлениями масляного ведущего, вытягивающего открытки с телефонными номерами счастливых ежедневных победителей. Приз: билеты в «театр с ужином»[9] на, должно быть, самый долгоиграющий «Бригадун»[10] всей Северной Америки. Другая станция, «Канал 3», перепоказывала сериалы из каменного века, когда телевизоры еще были круглыми. Еще был метровый диапазон – «Общественная телестанция 22», на которую из-за стратосферных помех или чего-то вроде можно было настроиться лишь после того, как я ложился спать.

И пусть солнце светило и свежескошенные лужайки так и звали к воодушевляющей игре в «захват флага», детские велосипеды в радиусе тридцати миль откидывались в сторону ради комнатного приключения, которое предлагал «Восьмой канал», – «Шоу генерала Бухера».

В общем, по шкале «Капитана Кенгуру»[11] эта самодельная программа потянула бы где-то на пять баллов из десяти. Кажется, мы понимали это даже тогда. Но в то же время, наверное, мы отлично сознавали: «Шоу генерала Бухера» идет только в нашем районе, и – при всех технических и творческих недостатках – это наша передача. К тому же нам предлагали присылать в программу поделки и открытки, которые потом показывали и читали по телевизору. В ответ нас включали в список рассылки и мы всегда были в курсе, в каком из местных торговых центров в следующий раз будут выступать Бухер и его артисты.

Знаете, я не хочу огорчать местных поклонников генерала Бухера. Бухер вкладывал душу в эту программу, с этим я не спорю, но все-таки он был просто клоуном-чревовещателем средней руки, который не сумел вовремя остановиться. Молодцы были также сценаристы, художники и съемочная группа – несмотря на дрянную аппаратуру, из-за которой постоянно шли прахом все усилия. Бывало всякое: валились декорации, взрывались софиты, камеры смотрели не в ту сторону и вдруг показывали кукловодов или как Бухер прилаживает свои колоссальные белые бакенбарды.

Основная идея представляла собой смесь (кто-то может сказать – была содрана с) многих тогдашних мультиков и детских передач. Генерал Бухер командовал военно-воздушной базой «РывОК.» где-то в дальней местности под названием «Северные Леса». Он ходил в красном мундире с каскадом медалей, носил белую портупею в комплекте с револьвером 45-го калибра с золотыми накладками и белый пробковый шлем с красным попугаем по имени Франт на макушке. Его свита состояла из трех кукольных пилотов: волка Воя, его дружка Боягуза и Пискуна Малахольного Ореха. Декорации походили на интерьер сборного домика-времянки, с нарисованным аэродромом за окном. В комнате были Волшебная картотека, Молочный бар и Стол дежурного – они разговаривали скрипами, которые понимал только Бухер.

Каждый выпуск передачи начинался рожком, сигналящим вечернюю зорю под рев приземляющегося истребителя. Бухер появлялся, словно только что с боевого вылета. Снимал парашют и здоровался с ребятишками, которые сидели в студии. Потом Франт, красный попугай, говорил «Привет!» детишкам и угощал генерала дурацкой шуткой из серии «тук-тук, кто там?». Тут в окне появлялись остальные действующие лица и начинали состязаться с генералом в хитрости. В каждом выпуске без исключения интрига строилась вокруг замыслов Воя и Боягуза съесть или уничтожить Пискуна – это удалось бы, если бы они смогли: а) усыпить Бухера; б) услать его на какое-нибудь сумасшедшее задание; в) доказать, что Пискун предатель, чтобы генерал его застрелил. Итог обычно был таким: а) Бухер просыпался в последний момент (дети в студии истошно орали: «Проснись!»); б) Бухер возвращался в последний момент (дети в студии вопили: «Вернись!»); в) показания Волшебной картотеки или Стола дежурного снимали с Пискуна обвинения в предательстве. Воя и Боягуза отправляли на гауптвахту без молочного коктейля. Конец.

Но как же обойтись без капельки ностальгии по «Холодной войне»? Отряду Бухера угрожал еще и внешний враг, которого так и называли – «Враг». Жидко примаскированная славянская империя, повинная в учебных воздушных тревогах по ходу шоу, при которых детишки у телевизоров должны были кидаться на пол и прикрывать головы.

И конечно, были в этой передаче задешево арендованные мультики. Главным блюдом был «Ракета Роджер», на добавку – «Король Леонардо», немножко «Груба и Рыжика» и щепотка «Кролика-крестоносца». Захватывающие приключения Хвата Карго[12] украшали собой концовку передачи.

Защищая нас от ядерной зимы, передача выходила в эфир каждый рабочий день с не такой уж хитрой миссией продвижения «Сливочных ирисок Гуттермана» – таких липких, что от бумажек их отскребали, как слизняка от горячего асфальта. Все мои знакомые мальчишки считали ириски конченой жутью – равно как и название фирмы, которое всех наводило на мысли о кислой капусте или пикулях. Но вопреки всему действующие лица «Генерала Бухера» поголовно обожали сливочные ириски Гуттермана. Пискун, естественно, предпочитал с арахисовым маслом и желейные, а его дурацкая морденция даже печаталась на обертках. Закономерно – мы, дети, поддавались влиянию рекламы и регулярно покупали тянучки, хоть и корчили рожи всякий раз, отскабливая их от зубов.

Пожалуй, самый оригинальный момент «Шоу генерала Бухера» состоял в том, что куклы были сделаны из настоящих чучел животных, хотя Воя, мне кажется, кроили скорее из койота, а не из волка. Боягуз был чучелом опоссума и чертовски походил на крысу. Само собой, ужасно неполиткорректно по нынешним стандартам, но то были дикие времена, когда яичница с беконом на завтрак была обязательной, а алкаши по телику – смешными.

Наш веселый герой – Пискун – был в прошлом настоящей белкой. Добродушный дурачок, который только по чистому везению каждый рабочий день между тремя и четырьмя тридцатью умудрялся не отдать концы. И почему-то Пискун этот нас, детей, завораживал.

Надо сказать, что куклы из «Шоу генерала Бухера» во многих отношениях вдохновили мою склонность к таксидермии – возможно, потому, что плюшевые копии Пискуна по пять долларов десять центов никак не могли сравниться с прототипом. Ближе всего к встрече с настоящим Пискуном я был на торжественном открытии нового обувного магазина «Бухер Браун». Но благодаря склонности моего младшего брата к мелким правонарушениям (он отсосал и продал местным картингистам бензин из нашей машины), отцовская колымага опоздала, и немалая толпа детишек отодвинула меня от Малахольного Ореха на несколько сот футов.

Так что едва я увидел Пискуна в стеклянном шкафу, прилив мальчишеского воодушевления моментально меня обезоружил. Могло ли случиться так, чтобы я не только потрогал Пискуна, не только подержал в руках, но стал его единственным владельцем? Увы, действительность не так хороша.

Глава 3

Местные газеты округа Сассекс назвали случившееся «убийством в ВВС», и все усилия полиции штата раскрыть дело по горячим следам не привели ни к чему, хотя к их чести скажу: они нашли Марти Фолсом, настоящую хозяйку лавочки безделушек. Там же, в платяном шкафу. Женщина за пятьдесят, с белым шиньоном, нос крючком; ее обмотали скотчем, заткнули рот и привязали за руки к перекладине в шкафу. Она была очень бодра – особенно после того, как ее развязали. Я еще был там, когда ее нашли, и таких воплей и причитаний я в жизни не слыхал:

– Воры! Ко мне ворвались воры! Что это за страна, где тебя заматывают в скотч и суют в шкаф! Куда смотрит полиция? Спят в своих машинах, вот где! – Ну и в таком духе.

Байкера опознали: Тайлер Лумис, он же Кишкокрут, бывший панк-рокер, обретался в Гринвич-Виллидж, много лет работал в музыкально-плакатом магазине, в последнее время – сертифицированный сонотерапевт (то есть иглотерапевт, который не колет иглами, а блямкает в камертон). Его занятия и вообще связь с тетей-колой – подразумеваемой убийцей – оставались загадкой. При этом копы подозревали, что не окажись Тайлер в тот момент в магазине, я тоже от Колы вполне мог пострадать.

Как вы, наверное, понимаете, мои мытарства в полиции были долгими. Мне пришлось ехать в их казармы. То есть они как бы попросили меня поехать – повторить показания. И вообще-то ехать никто не обязан, если тебя не арестовали. Но копы умеют поистине назойливо внушать, что если скрывать тебе нечего, ты поедешь. Не знаю уж, кто обучает их этой мерзкой тактике, но владеют они ею прекрасно. Так же элементарно – и эффективно – как спросить: «Ссышь?»

И вот ты едешь, обманывая себя тем, что раз согласился, теперь все кончится одним махом, как слепой дождик. Копы – сплошная любезность, угощают кофе, болтают о спорте и сажают тебя в комнату со стеклянной стеной, за которой выстраивается целый взвод прокурорских помощников и других спецов по поведению животных, готовых оценивать твое выступление. Одно они знают точно – тот, кто совершает преступление, должен присутствовать там, где оно совершается; а я там присутствовал.

Ну да, из прошлого опыта общения с правосудием – да и просто из газет – я знал, что и невиновный может великолепно провалить такое интервью и навлечь на себя незаконные подозрения и каталажку. Им в участке нужно заявление – ладно, но правильное поведение тут: вызвать адвоката – хотя бы для того, чтобы не удариться в панику. Ясно, копы опять проверят тебя на «Ссышь?», но ты выдаешь улыбку в духе «Отзынь, шпана!» и суешь монетку в щель автомата.

Хорошо, то есть, если у тебя имеется адвокат, которому можно позвонить. У меня не было. Но мой друг из Нью-Джерси Боб Мартинес недавно судился с мусорщиками и потому скорешился со своим юристом. Только его – вот досада – не оказалось дома; я оставил сообщение и повесил трубку. И заметил, что за спиной у меня кто-то стоит.

– Ждете телефон? – нахмурился я.

– Звоните-звоните. – Он улыбнулся. Низенький смуглый человек, жилистый, с острыми скулами, седые волосы собраны на затылке в хвост, на шее ковбойский шнурок с зажимом. Крупные черты и глаза пуговками выдавали в нем добрую душу. С виду – Коренной Американец.

– Спасибо.

Я начал выбивать две дюжины цифр моей телефонной карты и домашнего номера, чтобы позвонить Энджи, и тут человек тронул меня за локоть.

– Извините, что лезу, но я нечаянно подслушал. Вы ищете адвоката?

– Ну. Знаете кого-то?

Он опять улыбнулся, и я посмотрел на его обувь. У меня есть теория, как определить на глаз характер человека. Все кроется в улыбке. И в обуви. Открытая улыбка этого парня мне понравилась. А кому бы не понравилась? Я скользнул взглядом вниз по его кривым ногам: замшевые ковбойские сапоги – в таких живут, а не кадриль танцуют.

– Я юрист, – сказал он почти застенчиво. – Только не в Джерси. В Нью-Йорке. Но верно ли я услышал? Вы просто хотите, чтобы кто-нибудь присутствовал при вашей даче показаний?

– Точно.

– Ну так я могу. Вы же под суд не пойдете.

Голос у него был успокаивающий, но такой глубокий при этом: как жужжание газонокосилки вдалеке в летний день. Фу ты, а удобно ли это?

– Сколько?

– Вы из Нью-Йорка? Из города?

Я кивнул, предполагая, что в этот миг цена подскочила.

Он неторопливо пожал плечами, задействовав в этом движении все туловище. Прищурившись на мгновение, сказал:

– Это даром. Может, в городе вам когда-нибудь понадобится адвокат.

И подал визитку, на которой было написано: «Роджер Элк, адвокат, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 23-я Восточная улица, 115, каб. 403».

– Я не могу просить вас тратить время просто…

Он отмахнулся от возражений и за локоть повел меня прочь от телефона.

– Я тут оказался, чтобы заявить, что мою машину стукнули в зад на стоянке. И вообще, знаете, надо время от времени делать добрые дела без причины. Может, я прочитал это у кого-то на бампере, но это правда.

– Ну, это было бы действительно очень любезно с вашей стороны, мистер Элк, действительно.

Он поморщился:

– Зовите меня Роджер, э-э?…

– Карсон. Гарт Карсон.

– Итак, Гарт Карсон, расскажите, что случилось, и пойдемте вместе пообщаемся с полицией, угу?

Везло мне в тот день.

Глава 4

Хотя мое занятие – торговля чучелами – не кажется такой точкой опоры, вокруг которой крутятся жулики, мне уже дважды пришлось с ними столкнуться. Когда я пересекался с черным рынком, где интересуются, например, медвежьими желчными пузырями, останками горилл и редкими азиатскими полорогими.

В этот раз с помощью Роджера Элка я сумел не попасть в кутузку, лишний раз доказав, что лучшее в прибывающих годах – мудрость. Верно, мне всего сорок пять с половиной, но между сорока пятью и тридцатью пятью – как будто (да так оно и есть) квантовый скачок.

Я не какой-нибудь бесстрашный паладин или защитник обиженных, и всячески стараюсь избегать неприятностей. Но меня все время втягивает в замыслы какого-то безжалостного рока. Убийство Тайлера Лумиса в ВВС стало третьим шаром, пощечиной закону больших чисел и не особо тонким намеком на то, что Гарт Карсон притягивает беды. Какова была вероятность, что заезд в эту деревенскую лавчонку чреват такими опасностями? Тут, основательно поразмыслив и приложив довольно стараний, я попробовал убедить себя, что шансы попасть еще когда-нибудь в такое аховое положение у меня теперь астрономически ничтожные.

Разумеется, в глубине сознания эти тупоумные рассуждения взращивали свежие сомнения. Если опираться строго на закон больших чисел, взносы по автомобильной страховке после аварии должны снижаться, а не наоборот. То есть, если за десять лет ты один раз попадаешь в аварию, всякому очевидно, что в следующие десять лет вряд ли стоит ожидать повторения. Если бы Вселенная была только солянкой из энтропии, в которой не таились бы шматки фатума, страховщикам бы стоило поднимать взносы для тех, кто ни разу не попадал в аварии, поскольку очевидно, что им это еще предстоит. И глядя в свою миску похлебки, я подозреваю, что у «Взаимного страхового фонда Омахи» должно быть свое особое понимание космоса, которым они не делятся ни с кем.

В общем, прошло несколько месяцев после ВВС, в Нью-Йорке стоял конец октября – время, когда деревья на улицах в свой черед крадут у населения цвета осеннего сезона. Прости, приятель: вместо зеленого бурый, без маскарада.

В тот конкретный октябрьский вечер Энджи сидела спиной ко мне, сгорбившись над своим ювелирным верстачком в кабинке, устроенной в дальнем углу комнаты. Прокаливала какие-то детали титановых сережек. Непослушные светлые волосы лохматились над резинкой очков, а отблески горелки в ее руке сверкали, как голубая фотовспышка. Энджи, профессиональный ювелир, делает дома штучную работу для разных ювелирных мастерских, оправщиков и ювелирных кутюрье. От одного из последних у нее и был заказ в тот день: легкомысленная безделица с розовыми бриллиантами и бурыми жемчужинами-бивами,[13] которые, на мой проницательный взгляд, были точь-в-точь как изюм в шоколаде.

Я же на своем рабочем месте совал голову в львиную пасть. Ну, практически. Подгоняя Фреду только что вставленный язык, я опирался лбом о его нос. Я не просто собираю чучела животных – много времени у меня отнимает и реставрация приобретенного по дешевке. Фред (названный в честь закадычного друга главного героя «Суперцыпы»[14]) жил в нашей семье с моего раннего детства – почтенный член коллекции трофеев Карсона-деда, теперь он уже не оправдывал расходов на свое содержание. Чтобы моих животных арендовали для фотосъемок, постановок, теле– и кинофильмов, они должны выглядеть достойно. Мой лев Фред – из первых чучел животных целиком «в броске»: задние лапы укреплены на платформе с колесиками, передние вытянуты, когти выпущены. Фреда набивал знаменитый британский таксидермист в пятидесятые годы, но теперь у льва поусохло в области губ – такое со временем случается с кошачьими чучелами. К тому же когтистые пальцы на сгибах начали шелушиться, а усы большей частью повылезли. Пришло время подновить ему челюсти, перелепить губы, обрезать кутикулы, высадить новые усы и подчернить подводку у глаз.

– Все равно Питер уперся как осел насчет этой штуки для Мадлен. – Питер – ювелирный кутюрье; когда Энджи работает на него, у нее слегка съезжает крыша. – Поставщиков жемчуга он довел до исступления насчет подходящих пар. Каждый раз отправляет назад и хочет посмотреть те, что видел днем раньше. «Нет, не те, а те, другие. Ну, вы знаете, о каких я говорю». А они, конечно, не знают – как и я. Питер уже заставил некоторые вынуть и попробовать заменить уже поврежденные. А я сделала, переделала и разделала столько титановых оправ, что хватило бы на носовой обтекатель ракеты «Атлас»! Эгей, Питер! Платят-то мне за изделие, а не по часам. Дебил.

Дежурная мина у Энджи чаще всего приближена к улыбке, но уверяю вас – она не все время всем довольна. Рискну сказать, что улыбка у нее просто гораздо пластичнее, чем у большинства людей. Добавь крепкий прищур, и Энджи станет язвительной. С полузакрытым глазом – вот вам досада. Наморщенный лоб: не может быть! Кривая улыбка: доброта. Закрытые глаза, глубокое дыхание, губы слегка выгнуты? Энджи спит.

– Только, блин, багряный такой носовой обтекатель, – сказал я, пытаясь поднять ей настроение. Анодированный титан иногда принимает сногсшибательную окраску.

– А синий носовой обтекатель он пусть запихает себе… – левое веко Энджи, дернувшись, прикрыло глаз, – …в нос.

При всей своей выразительной мимике Энджи – из тех редких людей, которые не могут заставить себя произнести ругательство или непристойность. И от других она этого тоже не терпит. Однажды к нам пришел сантехник прочистить слив, и каждое второе слово у него состояло из трех букв – чаще всего начиналось на X и рифмовалось с «дуй». Энджи пристыдила его так, что он отредактировал вокабуляр и без этих обильных, хоть и немногочисленных определений, оказался практически немым. Но Энджи вовсе не сухарь. Просто она принципиальна и весьма бестрепетна, а такое сочетание очаровывает и подкупает меня.

– Я полагаю, ты возьмешь с него не только за готовое изделие, но и за каждую переделку.

– Вряд ли. – Энджи прищурилась. – Он дает мне самые смутные указания, чертит на салфеточках от кексов и хочет, чтобы я читала его мысли. Я пытаюсь позвонить, поговорить, обсудить, что и как, показать эскизы, но он слишком занят, блиц, планированием своего кхмерского спиритуального «взлетного» путешествия в Ангкор-Ват. Потом, к назначенному им сроку, я приношу готовую вещь, а он говорит, что я все сделала не так. А про то, сколько времени убьешь, пока выжмешь из Питера чек, я уже молчу.

– Так чего же ты на него работаешь? У тебя и без него куча клиентов, а сейчас напряженный предпраздничный период.

– Два слова, Гарт: принцесса Мадлен. – Ее усмешка натянулась, глаза сверкнули. – Серьги, сделанные Энджи, носят царственные особы.

Я пожал плечами:

– Да, но Мокано – это даже не страна, это княжество, боже мой.

Я вытер руки тряпкой и отступил на шаг – окинуть Фредовы челюсти критическим взглядом. И склонился перед готовым продуктом.

– Привет тебе, принцесса Мокано! Салют, виконт де Паго-Паго! Поклон, министр финансов Уолла-Уолла!

– Гарт, минут десять назад ты говорил, что сваришь кофе. – Энджи вздохнула, сморщила лоб, на половине лица зародилась улыбка. – Так как насчет этого, мой сладкий?

Я пожал плечами перед Фредом.

– Хотите кофе, маркиз де Фред? Ах да, верно, от него вы, львы, не можете ночью уснуть.

Где-то у меня за спиной Энджи тяжко вздохнула.

Я вылез из своей каморки в гостиную, которая у нас также и кухня, или вроде того. Мы живем в такой замшелой нью-йоркской квартире, которые люди воспевают, не представляя, как там сквозит и сколько там закоулков. Помните кафе-мороженые, где старшеклассницы в носочках с рюшами хлебали солодовые молочные коктейли и млели под сорокапятки Диона[15] в музыкальном автомате? Нет, не как в дурацких декорациях «Счастливых деньков»,[16] постарше – те кафе похожи на древние бары с длинной мраморной стойкой, полом в черно-белую клетку и кабинками у окна. Вот это и есть наша квартира. Мы спим там, где раньше была кладовка, зал со стойкой – наша кухня/столовая, а в кабинке у окна мы и едим. Пространство в середине, где мы с Энджи чуть не надорвались, отдирая ветхую черно-белую плитку, оставлено под громадную коллекцию чучел и кое-какую мягкую мебель, приобретенную на Парк-авеню. Не в магазине на Парк-авеню, а прямо на улице – туда выходят на охоту все, кому хочется настоящую мебель (а не «икеевские» авангардные конструкции для акробатов) но без сопровождающих ценников.

Время от времени в хорошую погоду мы объезжаем Парк-авеню, может, Грамерси-Парк или улицы в начале второго десятка вокруг Пятой, высматривая выброшенную мебель – на замену старой или в пополнение команды. Нам довольно часто везет – особенно в воскресные вечера, когда коменданты домов выносят вещи на тротуар для ранних мусорщиков понедельника. Тут вам никаких зассанных кошками диванов. Тут – первосортные отбросы тех, кто покупает новую мебель каждый год, чтобы разогнать скуку благотворительных балов. (Многим комендантам в домах с привратниками достается изысканной мебели больше, чем они могут расставить у себя или раздать.)

За стойкой тянется ряд встроенных контейнеров из нержавеющей стали – когда-то в них держали мороженое и наполнители. Теперь там хранятся кофе, сахар, печенье, крекеры и прочее. А там, где предположительно стоял миксер, у нас кофемолка и кофеварка. Я зачерпнул, смолол, засыпал, залил, потом зацепил две кружки из сорока с лишним, что выстроились у нас перед огромным мутным зеркалом. Зачем так много кружек? Спросите у тех, кто думает, что кружка – лучший подарок.

– Какой-то парень заходил, спрашивал тебя сегодня, – крикнула Энджи. – Забыла сказать.

– Кто?

– Сказал, заглянет еще. Сказал, старый друг. Как-то мне это не понравилось.

– Как он выглядел?

– Твидовый костюм, короткая стрижка. Какой-то прохвост, это уж точно.

Словесный портрет не говорил ни о чем, но тут заговорил автоответчик – кто-то позвонил.

– Вы позвонили в прокатную фирму «Зверье Карсона». Оставьте сообщение, и мы вам перезвоним. Спасибо. Биип.

– Алло, это Джанин Уилсон из «Уорнер Бразерс», мы тут снимаем в Бруклине? У нас небольшая накладка, и я думала?…

Дамочка в беде и с глубокими карманами? Я снял трубку.

– Извините, я только что вошел. Гарт Карсон. Чем могу служить?

– Здрасьте. Мы тут снимаем в Парк-Слоуп и у нас там сцена в охотничьем магазине. У вас прокат чучел, так?

– Ага. Давайте угадаю: вам нужен медведь на задних лапах, оленья голова, и кабанья, наверное, тоже, и еще кое-что посадить на прилавок – вроде бобра, выдры или росомахи?

– Э-э, да, знаете, что-то вроде того, чтоб похоже на охотничий магазин?

– Стоимость проката варьируется от больших чучел к средним и мелким. Целые чучела, вроде медведя на задних лапах или марлина, – большие, идут по 250 долларов. Большинство голов и рыба короче четырех футов – средние, по сто. Белки, ласки, птицы и все такое – мелкие, по пятьдесят. Сдаем на день (или часть оного) или на неделю, больше пяти дней – неделя. Можете сказать мне точно, что вам нужно или я сам составлю набор? Тогда просто скажите, сколько из какой категории вам нужно.

– Штука в том, нам это нужно как бы прямо сейчас. У вас есть доставка?

Я начал расстегивать халат.

– Доставка в пределах пяти районов[17] включается в стоимость заказа дороже двухсот пятидесяти. Но если доставка сегодня же, берем десятипроцентную надбавку за первый день.

– Как скажете. Может, по два каждой категории?

– Пожелания? Млекопитающие, рыбы, птицы? Всех понемногу?

– Всех понемногу.

– Сколько дней? – Мой карандаш завис над блокнотом.

– Не зна. Скажем, неделя.

Ух ты! 2500 + 1000 + 500 + доплата = четыре куска с мелочью.

– Адрес?

Через несколько минут я принес Энджи кофе.

– Пасиб. – Она подалась от верстака, сдвинула очки на лоб и приняла кружку. – Есть работа?

– «Уорнер Бразерс» в Бруклине, Парк-Слоуп.

Я проглотил кофе и пошел в кладовку за одеялами и пенопластовыми колодками.

– Сколько штук?

– Шесть. По паре каждых, на неделю.

– Неплохо! – Энджи чокнулась своей кружкой с воздухом. – С жуткой надбавкой, не меньше.

– Еще бы. Поможешь?

– Конечно.

Минут через сорок мы загрузили в трейлер медведя-барибала на дыбах – загрузили лежа: на спине на пенопластовой постели и под одеялом, будто укрытого на ночь. В одной постели с мишкой оказался целый злющий кабан. В природе кабаны охотятся на змей, так что я всегда привожу и чучело змеи, чтобы сунуть кабану в пасть – это без доплаты. На заднем сиденье «линкольна» лежали упакованные в одеяла голова козла, барракуда, спаренная белка и настенный фазан.

Энджи отряхнула с рубашки пух от одеял.

– Готов. Через часок вернешься?

– Нет. Я ему помешаю. – К нам неторопливо шагал человек в твиде.

Меня будто слегка оглоушило. Ну знаете, слегка – как если бы я в грозу стоял на шпиле замка со стальным прутом в руке. Слов у меня не нашлось, так что твидовый обернулся к Энджи.

– Привет. – И протянул руку. – Звать меня Николас. Николас… – Он бросил на меня хитрый взгляд. – …Палинич. Мы с Гартом старые знакомые. Друзья детства.

Энджи мое потрясение заметила, но протянутую руку любезно пожала.

– Здравствуйте. Я Энджи. Вам придется извинить Гарта, он как раз уезжает…

– А ты все с дохлыми зверюшками. – Палинич окинул взглядом заднее сиденье машины, и встретившись глазами со мной, покивал. – Ты никогда не был особым говоруном, а, Гарт?

– Привет, Ник, – наконец выдавил я. – Где ты был?

– Не хочу тебя задерживать, Гарт. Ты куда-то направляешься? Почему бы мне с тобой не поехать? Поболтаем заодно.

– А, ну да. – Я ответил на пристальный взгляд Энджи быстрым своим и подмигнул, давая понять, что все нормально. – Едем.

– Отлично. – Николас помедлил у пассажирской двери, любуясь «линкольном». – Все ездишь на старой отцовской машине. – Он улыбнулся мне одной из своих широких вкрадчивых улыбок. – Он бы гордился.

И мой младший брат сел в машину, хлопнул дверцей – и мы покатили в сторону Вестсайдского шоссе.

Глава 5

И как мой брат, и как личность Николас всегда таил какие-то свои мотивы, вынашивал тайные замыслы, и считал, что он умнее всех. Он был обаятельным сорванцом, укомплектованным россыпью веснушек и чертами деревенского мальчишки. Теперь же он выглядел чуточку слишком гладким – во вред себе, а выдавали его разве что короткие и зализанные темные волосы, небольшие залысины, да мешки, что уже набухали под глазами.

Такой инкарнации Николаса я еще не видал. Твид казался неуместным, но, может, в том и состояла задумка. Я не слышал о нем больше пятнадцати лет, а видел последний раз перед тем, как Николас вступил, представьте себе, в Корпус мира.[18] Это случилось вскоре после отцовских похорон. Папа был профессиональный коллекционер бабочек и умер в итоге от эмфиземы и сердечного приступа, вызванного закупоркой сосуда, когда гонялся за перламутровками среди цветущих ноготков. Мы с отцом были родственные души – оба одержимы страстью к коллекционированию и классификации. Ребенком я собирал жуков – тысячами, а теперь собираю чучела, и это почти то же самое, только в больших масштабах. Еще у нас была общая любовь к здоровым кабриолетам, типа этого «линкольна», который папа оставил мне в наследство.

Николас же, в общем, слишком часто вызывал у папы неодобрение. Научной склонности, которая отличала нас с папой, Николас не унаследовал: скорее уж он вылупился из яйца алчности. Еще желторотиком Николас почуял склонность к психологическим трюкам и уловкам коммерции. Ему было не больше пяти, когда он начал усваивать правила торговли на улице с лотка, на который выкладывал все, что, по его мнению, можно продать. И не лимонады с печеньем. Торговля шла золотом (раскрашенные булыжники), соседскими кошками, сдохшими батарейками, бесполезными акционерными сертификатами и тому подобным.

Я очень хорошо помню одно из первых его предприятий, когда он сделал туфли из картона. Покрасил акварелью, вместо шнурков – шпагат. Какие-то юнцы подошли к его прилавку и просто надорвали животы от хохота. Когда они ушли, я поспешил утешить Ника, думая, что он оскорблен. Он выдал мне широкую хитрую ухмылку и показал мятый доллар, зажатый в маленьком кулаке. Плевать ему было, что они думают про его туфли и что купили они их только затем, чтобы покривляться и поглумиться.

– Макаки! – так он ответил на мои утешения. Тогда Николасу было никак не больше семи, и, надо признать, с тех пор-то я и стал его побаиваться.

Было ясно, что Николасу на роду написаны Лас-Вегас, Уолл-стрит, «Синг-Синг»[19] или что похуже. Он получил свою долю подростковых неприятностей, его колотили, он вылетал из школы; то финансовая пирамида, то самогонный аппарат. Вместо занятий в колледже он тратил накопленные капиталы (которых, как намекали его клевреты-однокашники, было больше двадцати пяти тысяч) на скупку недвижимости. С коробкой от ботинок, полной кредитных карточек, он проворачивал в Нью-Йорке имущественные сделки, которые быстро приносили прибыль, и он успевал откупиться от кредиторов, ловко избегнув крупных финансовых претензий. Да, тот самый трюк, который как-то рекламировали по телевизору. Вот, у Ника это получалось, и он заделался модным парнем, сорил деньгам и не вылезал из ночных клубов. Потом у него проснулась страсть к грошовым акциям[20] – где-то в 1987-м, как раз перед тем, как рынок рухнул. Брокеры сели по тюрьмам вместе со всеми Николасовыми грошовками. Сразу после этого обрушился нью-йоркский рынок недвижимости и Николас обнаружил у себя кучу кредиторов, с которыми не мог расплатиться. С коробкой из-под ботинок пришлось расстаться – так решил судья.

Все это было бы мило и славно, не уговори Николас нашего папу тоже вложить деньги: вложить, как оказалось, только затем, чтобы Николас еще раз доказал, каким засранцем умеет быть. Когда все это творилось, меня не было в городе, но если бы я прослышал что-то, я бы попытался уговорить папу вспомнить хоть немного былого здравого смысла, а Ника хоть немного усовестить.

– Это не для меня, и не для тебя, – сказал Ник папе, – а для мамы. Ведь никто не молодеет, и если вдруг что случится и тебе или маме потребуется длительное лечение? Бабочками лечение не оплатишь. – Что у старика нелады с легкими, Николас и не догадывался.

Папу втянуло в эту схему, он горячо и увлеченно комбинировал. Во всяком случае, потерю он перенес тяжело, и, несмотря на то, что я вызвался внести то немногое, что мог, папа упрямо держался абсурдного решения работой возместить свою свинку-копилку. Как вы думаете, сколько бабочек ему пришлось бы продать, чтобы собрать пару сотен тысяч? Вот от этого он и умер – старик на восьмом десятке, впавший в амок с сачком в руках.

Словом, брата я презирал – за то, что заморочил папе голову. И хотя Николас делал тогда вид, что убит горем, меня слишком замотало – как, наверное, и маму, – и я не мог даже подумать, чтобы Николаса печалило что-то, кроме его собственной финансовой катастрофы. В доказательство своей искренности он установил себе странное искупление через Корпус мира. (В Иностранный легион его не взяли.) С тех пор ничего о Николасе мы не слыхали. Впрочем, не совсем. В первый год мы с мамой получили от него по открытке: одни факты, без всяких признаков какого-либо морального или этического преображения. Было ясно, что Николасу скучно до безумия. После этого с нами несколько раз связывались представители Корпуса, желая узнать, получали мы вести от Николаса или нет. Очевидно, в Новой Гвинее он отправился в самовольную отлучку. Мне бы, правда, хотелось, чтоб каннибалы сделали из него рагу, хотя я понимал, что, прежде чем нырнуть в котел, Ник, должно быть, сдерет с них хорошую цену за каждый фунт своего мяса.

Энджи я о Николасе никогда особо не рассказывал, только упомянул, что он был паршивой овцой. Но Энджи любознательна (чтобы не сказать больше) и какое-то время подбивала меня разыскать потерянного братца.

– Однажды он сам объявится, Энджи, – сказал я ей. – И ты еще запросто пожалеешь.

– Гарт, ты хорошо смотришься за рулем папиного «линкольна», правда. Это твое – капитан за штурвалом своего корабля. И по-прежнему со своим рокабилльным причесоном, который так нравился девчонкам. Холодновато опускать верх, тебе не кажется?

Я ничего не говорил, закладывая крутой левый поворот на шоссе. Потом окинул его взглядом: левая рука на спинке сиденья, правая – на дверце.

– Палинич?

Он поморщился и пожал плечами – в одно движение.

– Люблю анонимность. Кроме того, мне нравится созвучие Николас Палинич. Такое имя запоминается.

– А Новая Гвинея?

– Есть районы ничего, а есть – кошмар. – Николас поглядел на Гудзон и на далекие огни Джерси-сити, его голос посуровел. – Я выжил.

– И очистился?

Он рассмеялся, как будто ему выпало три шестерки в кости, взгляд заблестел.

– Упертость, Гарт, – вот что нам всегда в тебе нравилось. – Николас заменял я на мы, чтобы влить в свою насмешку королевскую дозу яду. – Давай будем паиньками. Мы с тобой уже большие мальчики. Я не зову тебя макакой, ты не зовешь меня мерзавцем. Ролевые игры – такая скука.

Ага. Прекрасно – услышать это от него.

– Стало быть – нет, я понял. Каким ветром в городе? Николас всплеснул руками:

– Это ж мой город, Гарт. Я тут живу, тут у меня и вывеска болтается. Уже – сколько? Лет шесть или больше.

Линкольн нырнул в тоннель Бэттери.

– И что написано на твоей вывеске, Николас?

– «Профессиональный убийца. Похищение драгоценностей по всему миру. Принимаю продовольственные талоны». – Он ухмыльнулся моей реакции. – Расслабься, Гарт. Я к тебе не деньги занимать пришел и не жену твою красть. Хотя вы с Энджи ведь не в браке, верно? Как это называется? Она твоя «сожит.», «компан.», «партн.» или…

– «Подружка» подойдет. – Мне не понравилось, что он заговорил о ней.

– И советов по таксидермии я у тебя тоже не попрошу. Господи Иисусе! Знаешь, может, тебе и не приходится особо гордиться младшим братом, но сообщать людям, что у тебя старший брат торгует чучелами, тоже нелегко. – Николас повел бровью на животных на заднем сиденье. – Только подумать, что ты сумел обратить такое хобби в бабло. Знаешь, многим кажется, что мертвечина – это как-то жутковато.

Мы подъехали к будке сборов, и я подал контролеру десятку. Он вручил мне талончик и сдачу, приглядевшись к моим пассажирам.

– Ты меня выслеживал, Николас?

– Ага. Не надо быть лейтенантом Коломбо, чтобы пользоваться «Желтыми страницами».

– И что, там указано мое семейное положение?

– Я расспросил твоего домовладельца сегодня, когда он мел тротуар. Разговорчивый малый.

– Ну и зачем ты все-таки пришел?

– Гарт, я не Эль Дьябло. – Николас вздохнул. – Разве я не могу просто заехать проведать строгого старшего брата? Знаешь, как в прежние времена – может, я просто захотел заглянуть к тебе и понажимать на все кнопки, посмотреть, как ты ощетинишься?

Я промолчал.

– Видишь, уже! Уже ощетинился.

– Нет.

– Ну а как ты это называешь?

– Что?

Я откинулся и перестал таращиться на него, вырулил на скоростную трассу Проспект.

– Вот так лучше. – Николас хмыкнул. – Брось, Гарт, я больше не ем детей. Теперь я сам ловлю других мерзавцев. Я сыщик.

– И что ищешь?

Он сунул мне в карман рубашки карточку.

– Воров. Искусство, драгоценности, редкости. Для страховых компаний. – Он порылся в пиджаке и, вынув ручку, сунул мне под нос. – У меня даже есть ручки с рекламой, чтобы люди, выписывая чек, не ошиблись в фамилии. – Он опустил ручку мне во внутренний карман куртки. – Прости, освежители воздуха кончились.

– Страховой сыщик? И в чем прикол?

– Имею процент от того, что раскопаю. Чаще всего стараюсь найти вора и договориться о возврате. Или уж прямо организую возврат.

– Ты ловишь преступников?

– Ловить кого-нибудь не приносит дохода, особенно если ловля кончится ножом у горла. Нет, я просто возвращаю вещи. Ты удивишься, какими благоразумными могут быть многие жулики, если их правильно мотивировать.

– Получается, ты скорее скупщик краденого. – Мы выкатили на съезд с Десятой авеню и подъехали к стоп-линии. – Стоит ли спрашивать, как ты попал в этот бизнес?

– Э, пожалуй, нет.

– Можно тогда спросить еще раз, зачем ты решил объявиться?

– Может, когда мы выгрузим твое зверье, зайдем куда-нибудь выпить? Я тут знаю один бар… нет, тот слишком бруклинский. Есть еще одно место.

На светофоре я выдал ему то, что он когда-то называл моим «рентгеновским лучом», моим «взглядом Удивительного Крескина»,[21] моим «натрий-пентоталовым[22] взором». Свет сигнала «стоп» заливал красным его лицо и глаза.

– Думаю, тебе лучше услышать это за стаканчиком, Гарт.

– Говори.

Николас набрал воздуху, и его лицо покрылось зеленой полудой.

– Я ишу Пискуна.

Глава 6

– «Беке». – Подперев голову ладонью, я слабо улыбнулся молоденькой блондинке в солнечное сплетение.

– «Макаллан» со льдом. Двойной. – Николас осклабился на барменшу. – Вы Келли, правильно?

Она лукаво улыбнулась в ответ, выкладывая перед нами на стойку картонки.

– Ну. Как дела?

– Лучше всех, спасибо.

Она занялась напитками, а Николас вынул из кармана стопку газетных вырезок с фразами, подцвеченными кое-где желтым. Надел очки в стальной оправе – слишком картинным, на мой вкус, движением.

Не в пример тем нескольким бруклинским пабам, в которых я бывал, этот бар не походил на типичные окраинные заведения, где на чужака таращатся, как на пришельца с Альфы Центавра. Он был сродни уютным тавернам Манхэттена: темный, с узорчатым деревянным порталом позади стойки и маленькими лампочками, подсвечивающими бутылки.

Николас ткнул в меня какой-то вырезкой:

– Что, похоже, эта женщина, что забрала белку, была ряженая?

– Ты это прочел в газете?

– Кто из нас Коломбо? Да, Гарт, в газете.

– А наняли тебя?…

Николас улыбнулся, покачал головой.

– Не могу сказать. Анонимность клиента.

– Значит, страховая компания?

– Возможно. Такое дело: Пискуна кое у кого украли и он оказался в «Вечных вещных сокровищах», выставленный на продажу.

– Пжалст. – Келли поставила перед нами стаканы, и Николас протянул ей двадцатку. И поднял стакан чокнуться: – За «Дружбу прежних дней»? – Я чокнулся без желания, и Николас погрозил мне пальцем: – Сварливый Гарт. Если мы хотим спасти Пискуна, тебе надо бы выказать хоть капельку воодушевления.

Мне икнулось:

– Спасти? Мы?

– Гарт, чтобы найти Пискуна, мне нужна твоя помощь. Ты единственный, кто сможет узнать ту женщину.

– Как она выглядела, ты знаешь из [ик!] газет. Рубашка красно-белая в клетку, синие джинсы, красная помада…

– Верно. Элли Мэй Клампетт[23] на «паккарде». Отлично, Гарт, теперь-то я ее сразу найду.

– Это был «крайслер». Его бы я узнал.

– Но не Элли Мэй.

– Одета, как я описал, и с нарисованными веснушками. Я сильно сомневаюсь, что кто-то станет разгуливать в костюме беглеца из «Хи-Хо».[24] Как я могу [ик]…чертова икота… узнать ее?

– Ты видел, как она двигается, потом – речь, взгляд. То, что не описать словами.

Я сдвинул брови, посмотрел Николасу в глаза:

– Я не из ваших «макак», мистер Палинич [ик].

– И тебе наплевать на Пискуна, о котором даже я в детстве мечтал?

Я мрачно усмехнулся:

– Только ты мечтал выкрасть его и вернуть генералу Бухеру за выкуп.

– Намного ли лучше той затеи, которую ты, должно быть, прокручивал в голове, когда увидел его в «Вечных вещных сокровищах»? Слушай, ты, наверное, собирался заплатить хозяйке магазина в разы меньше его стоимости. Ну, во сколько раз – в десять? Это не кидалово? Не воровство?

– Я не стану обсуждать это с тобой, Николас. Дело в том, что я не собираюсь снова связываться с преступными элементами.

– Снова?

– Ик!

Я секунду поразмыслил и решил, что не хочу дарить Николасу удовольствие обсасывать прокисшие кусочки моего прошлого. Мне совсем не улыбалось, чтобы он вдруг решил, будто мы с ним можем быть в чем-то подобны.

– Я, э-э, как-то раз налетел на подпольных торговцев медвежьими желчными пузырями. Пришлось ездить [ик] в суд, потерял массу времени. Не по мне оно.

– Да ну? – Он снял очки и прицелился ими в меня. – Вполне справедливо. Я не позвал бы тебя в поход, в который ты не веришь, и я никак не хочу, чтобы ты терял время. Как любому другому контрагенту, я тебе заплачу.

– Ты – мне? За какую работу?

– Один вечер, может, два. Но не больше. Я заплачу тебе по тридцать баксов в час наличными, вчерную. Сходим в несколько клубов, поищем Элли Мэй. Кажется, я догадываюсь, где она может околачиваться.

– «Вечные вещные сокровища» довольно далеко – в Нью-Джерси. А она, думаешь, в Нью-Йорке?

– Возможно. Есть такие клубы – обслуживают людей, которые любят маскарады. Мы это выясним, а ты заработаешь пару сотен легких денег.

Внезапно мне стало интересно. Но тут я обратил внимание на очки в руке Николаса: его указательный палец торчал оттуда, где должна быть линза. Бутафорские очки, реквизит, и я почему-то вспомнил папу. Настроение упало.

– Легких денег, а? – Я допил, встал на ноги и начал шарить по карманах брюк, не завалялось ли банкнот. – Все ради легких денег.

Николас покраснел. Он знал, что я вспомнил о папе.

– Дай же мне, черт возьми, вздохнуть, Гарт. Ты что, такой хороший, такой идеальный и такой чистый душой, что с легким сердцем считаешь меня чудовищем? Я бы сыграл в нашу проклятую детскую игру, если ты не знаешь других, но я как-то надеялся, что ты немного повзрослел. Жизнь – это тебе не шашки.

Я открыл было рот, но почувствовал, что никакая отповедь не подействует сильнее, чем безмолвное осуждение. Я слез с табуретки и вышел за дверь. На улице, шагая к машине, я слышал, как он орет мне вслед:

– Жизнь – это шахматы, Гарт, и ходы, которые ты делаешь, не всегда твои.

Я забыл. Ему всегда было мало сказать последнее слово. Ему нужно было сказать его дважды.

Глава 7

Когда я вернулся, свет в квартире не горел, но было видно, что Энджи уже спит. Я тихонько плечом притворил дверь, накинул засовы, шагнул в комнату и положил на стойку парковочный указатель. Табличка с расписанием парковки с тротуара перед нашим домом, которой я вынужден манипулировать, чтобы безнаказанно парковаться.

Мэриленд – для крабов, Вирджиния – для влюбленных.[25] Но когда въезжаешь в город Нью-Йорк, приветствие на придорожном щите на самом деле гласит: «ПАРКУЙТЕСЬ ПО ПРАВИЛАМ, И ВАС МИНУЮТ ШТРАФ И ЭВАКУАТОР». Девиз нашего города должен быть таким: «Не бесись – мсти». И я мшу тем, что переставляю указатели у своего дома. Когда меня нет, мое место караулит знак «СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА ВСЕГДА». Но вот я возвращаюсь и после несложных быстрых действий беспроводным шуруповертом знак уже гласит: «СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА ПН-СР-ПТ с 8.00 до 18.00» или «СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА ВТ-ЧТ-СБ с 8.00 до 18.00» – в зависимости от дня и часа.

В общем, глаза привыкали к темноте, пока я шел за стойку к холодильнику. Я вынул пиво и повернулся к стойке, чтобы открыть. В сжимающемся веере света из холодильника я заметил две голые волосатые ноги. Я застыл. Кто-то лежал на стойке.

Из темноты раздалось бойкое славянское кваканье:

– Э, Гарф, смотрица, друг, да?

– Отто.

– Да, Гарф, я Отто, старый друг. Как смотрица?

Силуэт Отто вдруг сел на стойке, а моя вялая ладонь затряслась в его дубовом пожатии. Он чиркнул зажигалкой, и его озорное козлобродое лицо мелькнуло радостными складками.

– Ох, ты смотрица, Гарф, очень смотрица.

«Смотрица» – одно из его разговорных изобретений, которое может значить много разного, среди прочего – хорошо выглядеть. Отто – эмигрант из СССР с уникальной разновидностью «пиджининского» английского, один из тех ребят, что похожи на бродячую собаку, которую возьмешь домой – и тут же раскаешься, что никак не можешь взять и выставить обратно. Энджи обнаружила его несколько лет назад в метро, где он ремонтировал часы, и завербовала к себе на ювелирную службу – паять и полировать. Я нашел ему применение на чистке и подновлении чучел. Потом он покинул нас ради исполнения мечты всей жизни: влиться в американскую пляжную субкультуру, желательно – на нудистском пляже. Это случилось больше года назад.

– Отто, я думал, ты в Мэне. Торгуешь хот-догами на пляже.

– Гарф, декабрь, очень плохо хот-доги продажа. Я поеха Калифурния. Буритос, очень вкусно. А жынщины! Вкусно, не как буритос! Может, как сурок, мягко, кругло, глаза больши, а зубы, может, не таки больши, но…

– Зачем спать на стойке, Отто? – Я зажег настольную лампу на оленьей ноге. – У нас тут есть прекрасный диван.

Отто сверкнул сталью своей зубной механики:

– В Гулаге Отто на земли спа. Когда Ке-ге-бе наказывал Отто, с деревянной палки спа заставлял, э?

Он показал руками толщину палки, и я вспомнил его прежнее изложение этой истории. Выходило, что когда он сидел в Гулаге, одним из орудий наказания там была горизонтальная деревянная жердь не толще человеческого запястья, с которой нельзя было сходить несколько дней подряд. Это гораздо труднее, чем может показаться, а если свалишься или коснешься ногой земли, тебя отколошматят и бросят в ящик-карцер, отбуксированный на середину застывшего озера, и там ты скорее всего замерзнешь до смерти. Отто преуспел в особой технике лежания на палке: хребет выравнивался так, что он поддерживал равновесие даже во сне.

– Спина камень, – продолжал он. – Постель грудь. Очень хорошо, но ща не спа, Гарф. Скажи для меня: Янжи, она говорит, Отто можно у вас работа, да?

Я плеснул пива в кружку номер тридцать семь и подал моему приятелю-дворняге, чьей пижамой была «лейкерская»[26] фуфайка с капюшоном.

– Ну, наверное, может быть. Но почему ты бросил Калифорнию?

– Приеха Нью-Йорк Любу смотрица. – Отто схлебнул пену.

– Ты по-прежнему еще не женат.

Отто, в общем, был в каком-то смысле женат – на женщине по имени Люба. Он иногда возвращался к ней – ненадолго, потом она его опять выставляла. Мы ее никогда не видели, но сложенная из рассказов Отто, она выходила истинной горгоной, которая не станет терпеть никаких его глупых выходок.

– Но конечно.

– Люба примет тебя после того, как ты ее бросил?

– Отто поеха пляж, не бросил.

– Ну а как же тогда вышло, что сейчас ты не с Любой?

Отто обнял меня за плечи:

– Гарф и Ян-жи не замуж, да? Жынщина, когда замуж, другой зверь. Не кролик, не сурок. – Он в задумчивости прищурился над кружкой. – Люба как медведь. Зима конец – как медведь очень сердит. Только Люба не куса, она броса. Может тарелку, может стул, может нож и…

– Я понял мысль. – Я выскользнул из-под его руки – из облака вони асфальта с никотином. – Она тебя выставила. Но только не говори мне, что ты возвращался в такую даль из-за Любы.

Отто погладил маленькую острую бородку, ухмыляясь сам себе:

– Ах, Гарф, я скучал за моих друзей.

Я улыбнулся и потрепал его по плечу:

– Поговорим завтра, Отто.

Я поставил кружку в раковину и двинулся к спальне. Сел на край постели, и Энджи сонно спросила:

– Угадай, кто вернулся в город?

– Наш любимый русский гном?

Я стащил с ноги туфлю.

– Да, я нашел его на стойке. Как в старые добрые времена.

Вторая туфля упала на пол.

– Ну не могла же я его прогнать, Гарт, правда?

Я смотрел на косматую бизонью голову напротив кровати.

– Так ведь? – Энджи лягнула меня сквозь простыню.

– Ты? Наверное, нет.

Глава 8

Разумеется, мне пришлось не спать полночи, рассказывая про моего младшего брата Николаса, и у Энджи было довольно времени переварить весь мой рассказ и оформить свое мнение к тому часу, когда мы наутро сели за приготовленный Отто завтрак.

Хотя я бы не назвал Отто поваром-виртуозом, он отлично готовит многие славянские и кое-какие афганские блюда. В то утро это были пашоты с паприкой в сырном соусе и картофельные оладьи. Вдобавок – свежие булочки, похожие на ячменные лепешки. И ни один завтрак у Отто не обходится без маленьких вареников, лопающихся от ягодной начинки, – фруктовых «пирошков». Вырядившись в мой красно-белый фартук для барбекю с надписью «ШЕФ-ПОВАР, БЛИН!», Отто носился по кухне, помешивая, шинкуя, поджаривая, подавая, убирая и, наконец, моя, и не переставая гудел какой-то величавый и выспренний советский гимн.

При всем несметном числе менее подкупающих черт, что есть у Отто, все они почти полностью компенсируются его замечательными хозяйственными функциями. У нас на службе он не брезгует никакой работой. Если он видит, что профессиональные ювелирные/чучельные задачи у нас подходят к концу, мы скоро застаем его за вощением пола, мытьем окон, подмазыванием ванны, глажкой рубашек или готовкой обеда. Он даже менял покрышки на «линкольне». И через пару недель такой жизни дивишься, как вообще люди могут жить без круглосуточной помощи по хозяйству.

Мы с Энджи закончили есть и не спеша потягивали кофе.

– Ну? – сказала Энджи – без всякой связи с чем бы то ни было. Я глянул на нее поверх свежего «Каталога таксидермиста» и глотнул кофе. Промолчал. – Ну так что насчет Николаса?

– Ничего насчет Николаса. – Я пожал плечами.

– Он твой брат, Гарт. Тебе надо с ним поговорить.

– Не-а.

– Дорогой…

– Энджи, это не обсуждается. – Моя кофейная чашка опустилась на стол с глухим стуком. – Если я намерен сторониться своего брата, так это мое право. Я же тебя не учу, как тебе обходиться с твоими.

– У меня, сироты, такой роскоши никогда не было.

– Да, так вот… – Запищал мой телефон и я вскочил.

– Твоя голубая сойка готова, – загремело в трубке. – Не хочешь приехать забрать ее?

– Конечно, Дадли, уже еду.

– А кольцо у тебя?

– Кольцо у меня.

– Чего ждешь тогда?! – Дадли повесил трубку.

– Голубая сойка готова? – спросила Энджи. Я взял куртку.

– Ага. Ему надо, чтобы я забрал ее прямо сейчас, пока он не уехал домой в э-э… – Я щелкнул пальцами, подбирая пункт назначения. – …родную Вирджинию.

Я остановился у Энджи за спиной и поцеловал ее в макушку, ободряюще стиснув за плечи.

– До сих пор, насколько мне известно, родина Дадли, город Мемфис, находилась в Теннесси. – Она откинула голову, двинув меня в грудь, и заглянула снизу мне в лицо. – Гарт, послушай, я хочу, чтобы ты подумал о Николасе. Ты не можешь себе позволить разбрасываться родными. – Она снова уткнулась в утреннюю газету. – Не забудь коробочку с кольцом.

Я сгреб маленькую чернобархатную коробочку из почтовой корзины-броненосца у входной двери.

– Пока, душечкин.

Дадли живет в каких-то двадцати пяти недлинных кварталах от меня. В пересчете на спортивную сетку это где-то двадцать одно поле для американского футбола. Хотя с новым метрическим стандартом пора переходить на поля для соккера, и тогда Дадли будет, э-э, в… В любом случае, в погожий день дойдешь и пешком – прямо на юг, невдалеке от перекрестка Ренвик и Кэнэл-стрит. Дадли живет на чердаке узкого каретного сарая из белого кирпича – это одна из тех хорошо заметных построек в федеральном стиле, за-сэндвиченных между мрачными послевоенными складами и автомастерскими. Вход в здание – деревянные амбарные ворота, а на первом этаже у Дадли гараж и мастерская.

По профессии он электронщик-виртуоз, последняя специальность – элитные автомобильные сигнализации. В его «сигналках» применяются технологии космической эры, прежде – компетенция исключительно AHB, НОРАДа и СОИ.[27] Кое на кого из них, как оно всегда бывает, Дадли довелось поработать. Рассказывать об этом ему нельзя, и о том, как устроено его самое ходовое изделие, «Теневой ящик», он тоже предпочитает не говорить. Это маленький гладкий кубик из какого-то экзотического полимера (ровного черного или белого цвета) размером с антирадар, украшенный единственным загадочно мигающим голубым светодиодом. Никаких ручек, кнопок, проводов, циферблатов, окошек, присосок, крючков, петель и креплений, никаких выключателей. Только мигающий голубой огонек и оттиснутые слова «Освежитель воздуха». Дадли устанавливает такой кубик на потолке машины рядом с лампочкой и прицепляет какую-то пластинку к ключам – и «Теневой ящик» засекает проникновение любого чужака в твое транспортное средство.

Что именно происходит потом, остается только гадать: Дадли не говорит. Я никогда не видел машинку в действии, но, видимо, там происходит голубая вспышка, и нарушитель «интенсивно отпугивается». Догадываюсь, что «Теневой ящик» испускает того или иного рода статический заряд. В любом случае, нарушитель оглоушивается, как майский жук, а после этого обычно вываливается из машины и скорчивается на земле, точь-в-точь – жертва narcotique du jour.[28] (Оглушение, предположительно, временно, хоть я не думаю, что кто-то из водителей, приобретающих эту штучку, станет хуже спать, если мозг вора получит не подлежащее ремонту повреждение.) А в Пещере Бэтмена тем временем «Теневой ящик» связывается с пластинкой на ключах, которая пищит и мигает голубым светом. Дальнейшие действия остаются на усмотрение конкретного автовладельца. Тео с 70-й Восточной улицы, наверное, вызовет копов, и воришку «в наркотическом опьянении» арестуют, тогда как Джои из Шипсхед-Бэй просто познакомит нарушителя с рабочей поверхностью «Луисвилльской дубины».[29]

Разрешенное устройство? Ни фига, и потому-то «Теневой ящик» называется «освежителем воздуха». Но он удовлетворяет спрос среди пострадавших, обиженных и крайне мстительных нью-йоркских водителей, страстно желающих отыграться. Водителей, уточним, у которых есть лишних пять сотен и терпение до года стоять в очереди на установку. Дадли не дает рекламу и не обсуждает детали по телефону. Все – только «сарафаным радио», лично и наличными.

Наверху, в своей мансарде, Дадли предается своему хобби – изготовлению птичьих чучел; там я и нашел его, когда он разблокировал мне входную дверь. Его специальность – певчие птицы. У него не только незаконное ремесло, но и незаконное хобби.

Большинство певчих птиц охраняется в штате Нью-Йорк как федеральным (Закон о перелетных птицах 1912 г.), так и местным законом. Кроме того, конкретная птица может еще состоять в списке исчезающих и редких видов, согласно главе 50, пунктам 17.11 и 17.12 (подпункт Б) Закона об охране рыбных ресурсов и диких животных. Возможно также, что эта конкретная птица подпадает под Конвенцию о международной торговле исчезающими видами животных и растений (СИТЕС), приложения I, II, и III, Глава 50, пункт 23, подпункт Ц. Значит все это следующее: иметь, например, лысого орла «живого или мертвого… и любые части, опознаваемые как части или производные вышеуказанного…» – противозаконно. Исключения делаются в редких случаях: для уполномоченных научных организаций (и их поставщиков), и в таких случаях надо заполнять кучу сбивающих с толку бумаг – сбивающих с толку тем, что большая их часть толкует про содержание живых животных. Я заполнял их про множество своих зверей, которые относятся к исчезающим и редким видам, и это требует вычеркивания и исправления формулировок в самом бланке. Хотя я продавал многим музеям, у меня есть чучела вроде Фреда, которые разрешены на основании предоставленных доказательств, что они добыты до 1972 г., когда СИТЕС вступила в действие.

Я поддерживаю защиту исчезающих и охраняемых видов и перелетных птиц; Дадли тоже. Но, как скажет вам любой, кто смотрит вечерние новости, закон в некоторых областях часто до нелепости негибок, тогда как в других – опасно снисходителен. Например, если ты найдешь мертвую гаичку – которая сама откинула копыта, – тебе нельзя взять ее себе, а тем более – набить. Если найдешь соколиное перо или череп чайки – нельзя брать их себе. В точном соответствии с буквой закона эти предметы следует передать властям, чтобы их уничтожили, даже если ты способен документально подтвердить, что просто нашел их. А птицы, как и все животные, достаточно регулярно умирают естественным порядком, абсолютно помимо кровожадных замыслов человека.

Как и большинство населения, я подчиняюсь закону, покуда он не расходится со здравым смыслом и покуда за ним стоит сила. У нас в Нью-Йорке найдется максимум двое специальных копов, присматривающих за восемью без малого миллионами потенциальных нарушителей Главы 50 и СИТЕС. И они как бы слегка заняты – отловом чуваков, которые впаривают ведрами свежие тигриные пенисы и носорожьи рога. Вероятность того, что они возьмутся проверять, откуда у тебя в шкафу с безделушками это перо голубой сойки, – абсолютный нуль. И я думаю, что если попробовать принести им мертвую колибри для надлежащего предписанного властями устранения, они предложат тебе самому спустить ее в унитаз.

Все это возвращает нас в прошлый январь, когда мы с Энджи нашли мертвую сойку, мирно лежащую на снегу в ожидании первого прохожего домашнего кота, который ее раскурочит. А ведь это чертовски красивая птица, так что я отнес ее Дадли сделать чучело. В общем, только для моей постоянной коллекции, поэтому не думаю, что у меня будут какие-то неприятности, пока я не соберусь ее продавать.

Дадли пятьдесят один, и он похож на бульдога. Смуглый и кривоногий, с большими руками, выдающейся челюстью и морщинистым лбом, он абсолютно не думает о собственном собакоподобии. Хотя, не в пример бульдогам, решительность и прямоту Дадли можно отнести главным образом на счет его вундеркиндовых мозгов. Мы познакомились восемь лет назад в жюри присяжных по одному делу о хлыстовой травме, и старшина присяжных из него получился дьявольский. Но подлинная дружба между нами возникла только на следующем деле, где нам пришлось заседать. Понимаете, если вас раз в несколько лет привлекают заседать в суде присяжных, не редкость и на следующем процессе встретить кого-то из прежних товарищей. В этот раз мы были в разных жюри и табу на совместные обеды на нас не распространялось (вдруг присяжные станут трепаться о деле, а это – ни-ни).

– Лучшего чучела сойки тебе, бывалому старьевщику, не найти!

Толстым пальцем Дадли ткнул в меня из-за верстака, лишь я вошел в студию. Он сидел за компьютером, который со всей периферией – модемами, зип-драйвами, зап-драйвами и всем, что там бывает, – аккуратно разместился на столе с выдвижной крышкой. Сидел Дадли, откинувшись в старом деревянном стуле на колесиках, который я добыл ему на Парк-авеню, и в своей экипировке походил на бульдога, заделавшегося шерифом где-то на Юге: красные подтяжки и рабочие рубашка и штаны цвета хаки.

Вдоль стен шла деревянная обшивка, а поверху – полочка, на которой красовались с полсотни чучел певчих птиц под стеклянными колпаками. А над ними на голых стенах теснились дюжины фотографий в рамках и картин – все с певчими птицами.

– А уж это я буду судить, Дадли. На своем веку я повидал немало птичьих чучел.

Я протянул руку. Ой, я забыл. Дадли тактилофоб, он ни с кем не здоровается за руку. И вообще – старается не трогать ничего без необходимости. Нью-Йорк в глазах Дадли – это рассадник гриппа. Вообще-то его паранойя имеет некоторые основания, как начнешь оглядываться и замечать опасность заразы в обыденных вещах: кнопках лифта и банкомата, дверных ручках, перилах. Когда только можно, Дадли тычет в банкомат мизинцем, кнопки в лифте нажимает локтем, а дверь толкает плечом или старается войти в тот момент, когда кто-то выходит. Перчатки? «Они только собирают микробы», – утверждает Дадли.

– Voilá!

С витиеватым взмахом он сорвал белый шелковый платок с чучела голубой сойки.

Усевшись на корявом березовом суку, птичий самец распушил хохолок, клюв приоткрыт, крылья полуразвернуты. Не так, будто хочет взлететь, а словно бы отгоняет соперника угрозами и долгой трелью.

Я просиял, поворачивая березовый сук, чтобы полюбоваться чучелом со всех сторон.

– Оч-чень здорово, правда. И верно – единственное в своем роде.

– А где мое, старьевщик?

Он попытался скрестить руки на груди, но те оказались чересчур громоздкими.

– Voilá! – Я вложил маленькую коробочку из черного бархата в его лапу, и он торопливо распахнул ее, прихватив сквозь шелковый платок. – Овальный розоватый камень в три четверти карата, вокруг бордюр из аквамаринов, платиновая оправа. Вот счет на поставку.

Бартер – лучший друг уклониста от налогов.

– Ну я теб-бе скажу! – У Дадли сперло дыхание. – Это потрясающе! Говорю тебе, Кармела будет прыгать как обезьяна!

Я проглотил отрыжку смеха. Только вчера Энджи заметила, что Кармела волосата, как обезьяна.

– Когда ты собираешься поднять вопрос? – Я думал добавить: «А, псина?», только приличия удержали.

– Нынче же вечером! Сегодня! Может, прямо сейчас!

– К ноге, парень! – не выдержал я. – Пригласи ее сегодня на ужин со свечами и там действуй. Романтика, понимаешь?

– Кто бы говорил! Что ты об этом знаешь, Ромео? Где у Энджи кольцо? – Дадли натянул кольцо себе на мизинец и полюбовался им, отставив руку, время от времени бросая на меня подозрительные взгляды.

– С романтикой не ошибешься. К тому же так делают в кино, а кино – надежный эталон того, чего женщины надеялись бы дождаться от мужчин, не будь мужчины на самом деле такими бесчувственными болванами.

– Карета! Может, прогулка в карете? Или смотровая площадка на Эмпайр-стейт!

– Избито, как любой подобный финт, однако, может, в перспективе принесет тебе какие-то очки.

Дадли с трудом стащил кольцо с мизинца.

– Ну и как же вышло, что твоя умная девочка так и не заставила тебя преклонить колена и страстно заглянуть в ее глаза?

– Женитьба? С тем же успехом она могла бы сама сделать предложение мне. Покорно благодарен.

– Забавно. Правда, Гав, как это? – Он хрюкнул, затем улыбнулся с облегчением – кольцо слезло.

– Наверное, мне никогда не казалось, что она – или я – должны подписываться на женитьбу только ради самого факта.

– Необычно. – Дадли содрогнулся, отмахиваясь от темы, и показал на сойку. – Значит, это чучело можно поставить на стол, как оно стоит сейчас, или повесить на стену. Видишь, я выровнял сзади и поставил утопленный крючок. Будешь крем-соду или «Клево-форму»?

– «Клево-форму»?

– Напиток здоровья.

– Точно. Эта ерунда с рекламных щитов.

– Довольно вкусный! На.

Дадли вскрыл банку и налил мне глоток. Я опасливо попробовал.

– Пакость. На вкус – каопектат[30] с манговым соком. Скорее крем-соды, промыть рот.

– По телику идет реклама, да и мне нравится.

Дадли помахал передо мной банкой «Клево-формы».

Мы чокнулись на расстоянии и сделали по долгому глотку.

– Дадли, у тебя энциклопедические мозги. У меня тут есть задачка для башковитых, я уже голову сломал.

– Напугай меня.

– Помнишь катавасию, в которую я влип в Нью-Джерси?

– Чучело теле-белочки, тетя-кола, мертвый байкер, гагара, полная жуков.

– Ну, не чучело белочки, а кукла, – уточнил я.

– А, кукла-белочка! – Глаза у него загорелись, и он нацелился на меня всезнающим пальцем. – Могу тебе рассказать о куклах-зверушках из настоящих шкур. Очень интересно, правда…

– Ладно, только я не это хотел спросить. Я вот что хочу сказать…

Он не слушал:

– В Сибири есть народы, которые делают кукол из животных. Погоди-ка: не то это якуты делают, не то эвенки. В любом случае, это куклы, сделанные из чучел. Народный промысел. Они используют их, чтобы рассказывать детям сказки.

– Правда? – Я постарался изобразить интерес. Если уж раскупорил мозги Дадли, тяжело будет загнать обратно в бутылку джинна бесполезных знаний. – Слушай, но я вот что хотел выяснить: – что ты знаешь о местных клубах? Тебе тут приходится видеть немало клубных тусовщиков. В какого типа клубе ты мог бы встретить тетю-колу?

С третьего глотка Дадли прикончил свою «Клево-форму».

– Ретро.

С его акцентом и дикцией это прозвучало как «Джефро».

– Это где?

– Это не где, а какое. Из твоего красочного, пусть и загадочного, описания эта тетя-кола выглядит нарочито старомодной. Так одеваются ретристы.

– Ретристы?

– Одеваются так, будто ФДР[31] все еще президент, висят по свинг-клубам. Масса бывших панков, но бывает, они вожжаются с нынешними панками или рокабиллами.

– Понял, свингомания. А рокабиллы суть?…

– Ну, знаешь, люди, которые очень серьезно воспринимают рокабилли. «Сан Рекорда»,[32] «есть, сэр, полковник Паркер».[33] Взбитые коки, черные кожаные куртки, подвернутые джинсы.

– «Смазчики»[34] или двойники Элвиса?

– Но с призвуком гнусавого кантри, – уточнил Дадли. – Эдди Кокрен, Джин Винсент, «Бродячие коты»,[35] в таком духе. Но кто-то и попримитивнее. Более сельские, что ли.

– Понимаю.

– Но опять же, многие там ударяются и по свингу, ранним пятидесятым, по джайву[36] сороковых. Переходные формы. Одета она так, как хиллбилли,[37] но могла быть и рокабиллкой. А с чего ты взял, что такие персонажи околачиваются по нью-йоркским клубам?

– Свежий слив, не знаю, как им распорядиться. Они одеваются так, чтобы шастать по клубам или…

– Самые закоснелые ходят в образе всегда. Что ты за панк – хоть ретро, хоть наоборот, – если не можешь гнать картину все время, не ходишь в странном виде, не заявляешь обществу о своем бунте?

Каким бы ни был контекст, мне всегда слышится что-то слегка зловещее в том, как южане произносят слово «бунт», но, может, дело в том, как некоторые вворачивают это словцо – будто дразня параноиков-янки.

– Значит, они таскают расписные галстуки, двуцветные туфли. Мятежники пятидесятых в галстуках и шляпах? Джиттербаг?

– Они предпочитают слову «джиттербаг» название «линди-хоп».[38] Такое дело: лиловые ирокезы были чума, но все к ним привыкли, и их шоковая ценность обернулась пшиком. Сегодня эффект дают смокинги, булавки для галстука, высоко выстриженные на висках волосы и белые носки. Давай не забудем и стиляг в «зутах».[39] Ретро – это тема дня, Гав. Где ты пропадал? Они уже в рекламе «Гэпа».

– Я – больше газетно-журнальный тип. Телереклама стала слишком шумной. – Я присел на край стола. – Ну и где найти эти ретро-клубы?

– Помнишь Вито Энтони Гвидо?

– Можно ли забыть такое имя?

На втором круге нашего заседательства мы с Дадли во время обеденных перерывов задружились с Вито – как оказалось, одним из мастеров, у которых Дадли брал стеклянные глаза. Конечно, все синичьи глаза кажутся одинаковыми, но для Дадли есть стекло, а есть алмазы. Столкнувшись с чучелом животного, люди первым делом смотрят ему в глаза. Если глаза не точного размера или не так расположены, живого эффекта не получается. И наоборот, глаза, в которых есть глубина и блеск, усиливают иллюзию жизни.

Все это штучный товар, и Вито хобби досталось от отца, бывшего венецианского стеклодела, хотя славу их семье принесли человеческие глазные протезы. В свободное время Вито – еще и музыкант-духовик. Раз вечером после судебного заседания мы с Дадли отправились в гриль на Десятую авеню послушать Вито на корнете в джаз-бэнде.

– Мы с ним иногда общаемся. В основном – через рекламную рассылку его джаза. Иной раз захожу послушать. Он играет и в рокабилли-группе, и в свинговой.

– Мне трудно поверить, что Вито – ретрист. – Мы привыкли трунить над его неизменными изъеденными молью свитерами.

– Нет. Профессиональные музыканты легко приспосабливаются. Они играют музыку, которая продается. Ты вот и знать не знаешь, что Вито каждый год играет на трубе на фестивале Ренессанса в Таксидо, это тут, в штате. Это же не значит, что он ходит за хлебом в гульфике.

– Он где-нибудь скоро играет?

– Завтра вечером в баре «Бричка» – там рокабилли-тусовка. Но скажи-ка мне начистоту, Гав. Хочешь подключить Вито выслеживать тетю-колу?

– Вроде того.

Дадли смял банку от своего напитка здоровья, будто какую-нибудь плюшевую игрушку.

– А можно спросить, зачем?

Я скорчил рожу, обдумывая ответ.

– Ведь ты хочешь ту белку, правильно? – сказал Дадли.

Я нарочно не услышал его последнего утверждения и щелкнул пальцами.

– Придумал. Мы отпразднуем твою помолвку в «Бричке» – вчетвером, двумя парами.

Его бульдожье лицо пошло складками в улыбке, и он рассмеялся – как взлаял:

– Гав, как скажешь. Вот что мне в тебе нравится? Что под этими буйными золотыми волосами постоянно творится что-нибудь безумное.

Глава 9

Вспоминая эту реплику Дадли, я вынужден с ним согласиться. Что, черт возьми, было у меня в голове? Поразмыслив, я пришел к тому же выводу: я вообразил, что еще не упустил возможность завладеть Пискуном. То есть вот он стоял в той лавке, и если бы не затянувшийся завтрак в Скрэнтоне, я мог бы приехать раньше тети-колы и купить его. После происшествия я пытался спросить у Марта Фолсом, хозяйки магазина, которую заперли в шкафу, за сколько она бы продала Пискуна, не будь он украден. Но мой беспардонный маневр пошел прахом. Женщина была не в себе, перемежала истерические рыдания обвинениями в адрес полиции. Ответа от нее я не добился.

Вы, может, подумаете, что на этом этапе игры я получил достаточно предупреждений и должен был держаться от Пискуна подальше. Увы, я тоже не лишен слабостей.

Пискун олицетворял некое волшебство, и тот период жизни, когда самым важным был нынешний день. Малахольный Орех вобрал в себя мою юность. Какую-то особую любовь приобретаешь к тем беззаботным юным денечкам, приближаясь к середине жизни и потихоньку приступая к медленному спуску. Ну, знаете – скольжению к тем дням, когда самым важным в любой и каждый день будет нормальная работа кишечника. Да, через полгода мне стукнет сорок шесть и я стану еще более пожилым чучелом. Но упадок и износ по сравнению с тем, что было десять лет назад, возможно, не будут (эх, будем надеяться, что нет) такими глубокими в следующие десять лет. Канули те дни, когда я мог, например, есть халапеньес. Прощай, гарантированный сон на всю ночь. Покедова, не заросшие волосами ноздри и уши. Привет, аллергии, похмелья с двух пинт, боли в пояснице и неохватная талия.

Ну и потом – природная деляческая соревновательность, стремление к успеху. Какая везуха могла быть! Смотрите: я замечаю в витрине дряхлую, грязную, кишащую тараканами гагару, неохотно рассматриваю ее и обнаруживаю находку всей жизни, предмет с историей, вроде чучела пингвина, принадлежавшего адмиралу Бэрду,[40] или шкур, которые носили терьеры в «Нападении гигантских землероек».[41] Или там были зашарканные коврики? Пусть придурь, все истые коллекционеры – марок ли, кукол Барби или стаканов со стриптизершами – видят особую ценность в легендарных предметах. В мире искусства это зовется провенанс. Нуда, я понимаю, Пискун не вполне то же, что мистер Эд.[42] Но единственный умеренно знаменитый экспонат, который у меня есть, – это ворона, которая находилась в музее восковых фигур в компании парафиновой копии Алфреда Хичкока.[43]

А что если бы Марти продала мне Пискуна за шестьдесят баксов? При этой мысли у меня подгибались колени.

Но какие шансы получить Пискуна оставались у меня после того, как его умыкнули бриолиновые головорезы? Что ж, я тешил себя мыслью, что мог хотя бы разыскать его, сообщить копам, свидетельствовать против тети-колы, и тогда Марти отдала бы мне Пискуна в благодарность за поимку вандалов. Потом это явление Николаса, который сказал, что Пискун принадлежит кому-то еще, хотя, возможно (и скорее всего), он врет. Тогда зачем он ищет Пискуна? То есть сколько на самом деле может стоить кукла из вшивого местного кукольного телешоу шестидесятых годов? Пару тысяч? Почему тетя-кола не остановилась перед убийством, лишь бы только украсть Пискуна?

Я рассудил, что не будет вреда узнать, где Пискун провел все эти годы после «Генерала Бухера». Я даже не мог вспомнить, когда передача исчезла из эфира.

В общем, вместо того, чтобы ехать прямо домой, я направился в Музей истории вещания. Несколько месяцев назад мы с Энджи были там на одном мероприятии. Я вышел от Дадли на Авеню Америк и к поезду «А» – серьезной линии подземки, которая не делает лишних остановок и довольно быстро увозит на север. Через двадцать минут после посадки я уже стоял перед костлявой молодой женщиной в жутких очках в черной оправе, ярко-зеленом платье и на трехдюймовых резиновых платформах под цвет платья. Напоминала она гигантскую лягушку-дистрофика, которой пришлось сидеть в глянцевой, но изящной приемной МИВа.

Я сказал царевне-лягушке, чего хочу, она велела мне заполнить небольшую карточку, и вскоре я уселся в рабочую кабинку за компьютерный терминал. Надо понимать, что у меня нет ни компьютера, ни ПК, ничего такого. Я по-прежнему организую свою жизнь посредством карточек три на пять и каталожного шкафа. Наверное, можно было бы налепить полосатый код на всех моих животных, и, отдавая их в прокат, считывать сканером, но это как-то чересчур хитро при том, что берут их пару штук в неделю. Я из тех людей, что до сих пор звонят по телефону и шлют открытки, вместо того чтобы рассылать по списку «э-письма» и «бюллетени по персональному шаблону», сварганенные «личной настольной издательской системой». Нет, я мог бы, конечно, подсчитать свои налоги за двенадцать с половиной минут, а также сыграть на бирже, если остается расходуемый доход. Звучит оно неплохо, только я пока не положил в банк свой первый миллион, и на подсчет моих финансов на обычном калькуляторе поэтому уходит добрых два часа. Дадли говорит, что я технофоб, но меня вообще-то просто не интересуют технические примочки и усложнение моей повседневной инфраструктуры Интернет-провайдерами, модемами и мигающими «экранными заставками». Моя машина не «думает», когда тормозит, и не «рассчитывает» момент зажигания или топливную смесь, и мой ограниченный интеллект пока ориентируется на местности без помощи спутниковой навигации. Молодец Торо: «Мы растрачиваем нашу жизнь на мелочи. Простота, простота, простота!».[44]

В то же время у Энджи компьютер есть, и она понемногу поддается на его коварные ухищрения. Откуда я знаю? Она никогда особо не увлекалась картами, а теперь плотно подсела на «солитер». (Похоже, это пандемия: национальная забава у нас уже не бейсбол, а компьютерный пасьянс.)

Но пусть я кроманьонец, я не шарахнулся от того компьютерного терминала обратно в родную пещеру. Он оказался весьма похожим на библиотечные терминалы, которые суть замечательно простые и полезные машины. «Дружелюбный интерфейс», если уж вы настаиваете. Да-да, в библиотеку я тоже до сих пор хожу – в абонемент, хотя готов признать, что этот кит, кажется, загарпунен уже с двух сторон: Интернет-серфингом и диванными в больших книжных магазинах.

Я заполнил форму запроса на экране и придавил кнопку «ввод». На экран выскочило следующее:

«Шоу генерала Бухера» выходило в эфир на местном вещании с сентября 1964 г. по июнь 1972 г., всего вышло почти 2000 выпусков. Хотя к моменту появления передачи ее формат – кукольное шоу с постоянным ведущим – уже был хорошо освоен другими, создатель передачи и исполнитель главной роли Лью Букерман оказался единственным, кто построил свое шоу на темах «холодной войны», что по сегодняшним меркам кажется довольно мрачным. Передача Букермана была главным образом скорее развлекательной, чем обучающей, хотя и предполагала мораль. В каждом выпуске содержался эпизод воздушной тревоги, обычными элементами были шутливо обыгранные мотивы шпионажа и предательства. В тогдашних телепрограммах участие кукол было обычным делом, но персонажи «Генерала Бухера» имели заметное отличие – они были сделаны из настоящих шкур животных самим мистером Букерманом.

«Шоу генерала Бухера» транслировалось на ограниченную аудиторию и в рецензиях оценивалось как посредственное. Лью Букермана никогда не интервьюировали на темы стиля и содержания его программы. Недавнее электронное письмо от члена продюсерской группы сообщает, что Букерман был русским эмигрантом, который утверждал, что имел диплом советского циркового кукольника.

Передачу закрыли, заменив подобным, но более экономичным синдицированным шоу («Банановые десерты»[45]). Лью Букерман, по последним данным, живет в Иллинойсе, владеет магазином лечебных холистических товаров и линией экологически чистых продуктов.

Видеозаписей в архиве нет.

Глава 10

Когда я заявился домой, Энджи спорила с телефоном.

– Питер, дорогой, но это совершенно ни к чему! – Отняв трубку от уха, она заскрипела зубами на Отто.

– Очень здорово! Ян-жи лицо, как Фред. – Отто поднял глаза от львиной гривы, которую расчесывал. – А, Гарф, Фред, он смотрица, да? Я все осторожно щетка, чтоб красота.

– Питер, чтобы паять титан, нужна аргоновая атмосфера… Слушай, такой припой на титане – это дрянь, а не работа. Ты хочешь, чтобы через неделю на благотворительном концерте в «Савое» платиновые шарики повываливались у принцессы Мадлен из ушей прямо в шампанское? – Энджи обратила в мою сторону убийственную усмешку: «Питер». -…Я пытаюсь сказать, что придется соединять механически – если только паять эти шарики ты не подрядишь «Локхид».[46] Что скажешь насчет заклепок? – Энджи зажала в кулаке прядь волос и прищурилась на потолок. – Нет, Питер, я никого не знаю в «Локхиде».

Я проскользнул за стойку, включил сообщения на автоответчике и отдался морганию его диода. В то же время я отдался потребности в чашке кофе из «Крупса».[47]

– Угадай, что произошло, Гав? Я решился! Я сделал Кармеле предложение прямо у нее на работе, в столовой Отдела автотранспорта. Сказала да. И – Гав? Мне перезвонил Вито. Он сегодня вечером играет свинговую программу в «Готам-клубе». Как насчет отпраздновать вчетвером? Девять с чем-то.

Би-и-ип!

– Мистер Карсон, это Джанин Уилсон из «Уорнер». У вас есть еще змеи? Кевин О'Брайен, наш режиссер, он захотел еще змей. Пожалуйста, позвоните, как только сможете. Сейчас около десяти минут десятого утра.

Би-и-ип!

– Забыл сказать. В «Готаме» это будет костюмированный вечер. Винтажные пижоны, понял? Ну, пока.

Би-и-ип!

– Здрасьте, мистер Карсон, это снова Джанин Уилсон. Кевин просил узнать, нет ли у вас каких других рептилий. Типа ящериц, больших ящериц? Сейчас около девяти тридцати пяти утра.

Би-и-ип!

– Мистер Карсон, это говорит Кэт Тейлор из «Такси-дермических поставок Кензи»? Насчет вашего последнего заказа? Кристаллическую соду, протравку для рогов, карбонат магния, перматекс, кедровое масло и мастику для черепов мы вам отправили, но опаздываем с птичьими языками и бобровыми зубами. Они должны прибыть где-то на будущей неделе. Чтобы вы знали.

Би-и-ип!

– Профессор! Это Стюарт из антикварного Шарпа. Слушайте, мне только что попалась какая-то обалденная штука, подумал, может, вам нужна. Похоже прям не знаю на что. Гигантский долгоносик? Стоит на деревянной основе, фута два в высоту. Кошмар. Но жуть. Может, вы бы заехали и поглядели? Тут еще какая-то кость. Тоже не знаю, что за такое. Кошмар. Перезвоните мне.

Би-и-ип!

– Здравствуйте, это «Товары для кино и сцены», хотим узнать, не желаете ли возобновить у нас рекламу. Свяжитесь с Энди Пулом. Спасибо.

Первым делом клиенты – я набрал номер Джанни Уилсон и рассказал, что у меня есть из области рептилий.

– Четырехфутовый очковый кайман (это как аллигатор), аллигаторовые головы, череп крокодила, шкура анаконды около двенадцати футов длиной, набитая и установленная на доске, восьмидесятифунтовая кусающая черепаха в стеклянном футляре, трехфутовый варан на креастоновой[48] скале, парочка банальных игуан без подставок и четыре или пять гремучников в броске. Это навскидку, конечно. Могу факсом прислать полный список.

– Ай, нет времени. Просто везите трех самых крупных ящериц и трех самых крупных змей. А есть живые тарантулы?

– Живого не держу. Но один мой друг, Пит Дурбан, дрессирует тарантулов.

– Да, мы с ним расстались. Одного из его тараканов раздавило операторской тележкой, и парень покатил на нас бочку.

– Ну, я знаю человека, который может вас выручить. Алан Педен, он из «Среднедеревенской Экзотики» в Квинсе, специализируется по змеям и жукам. Но могу я спросить, зачем живой тарантул в охотничьем магазине?

– О нет, это вообще другая сцена. Эпизод сновидения.

– А, понимаю. Ну, в любом случае, рептилий я сейчас привезу.

Следующий звонок: гигантский долгоносик.

– Привет, Стюарт, это Карсон. Расскажите про свое незнаючто.

– Вам надо посмотреть на эту штуку, профессор. Приезжайте.

Он хочет, чтобы я со всех ног мчался к нему в Нью-Хоуп каждый раз, когда ему попадется какое-нибудь чучело, и никогда не может опознать даже самого элементарного зверя. Раз я приехал к нему посмотреть на, как он сказал, орла, и увидел, что это обычная индейка. Но другой раз он выдернул меня рассказом о черном петухе злобного вида, который оказался глухарем – экзотической сибирской дичью, которую я заполучил за жалких тридцать баксов.

– Большой жук, да?

Мог это быть, например, Dynastes hercules – самый большой на Земле жук? Под семь дюймов в длину, оливково-зеленый, у самцов пара длинных рогов размером с воронов клюв. Они водятся в Центральной Америке, и мальчишкой я в супермаркетах постоянно рылся в банановых связках – в пустой надежде найти безбилетного пассажира. Что там говорить: юный Гарт так и не смог раздобыть себе жука-геркулеса – тварь достаточно большую, чтобы считаться чучелом.

– Вы завтра открыты?

– С одиннадцати.

– Может, мы с Энджи соберем корзинку и устроим у вас пикник.

– Где пикник? – спросила Энджи, когда я повесил трубку.

– Стюарт что-то там нашел.

– И, могу спорить, не знает, что именно. Хочет, чтобы ты приехал в Нью-Хоуп посмотреть на эту штуку. И тогда ты придумал пикник, так? – Страдальческая улыбка, закушенная нижняя губа.

– Так.

– Выкинь из головы. Я тут завязла, изображаю Питеру, как его семитрёпаные бусины будут выглядеть присобаченными на титан. – У Энджи очаровательные эксплетивы.

– А сегодня?

Энджи бросила на меня косой взгляд:

– Сегодня?

– Ага, я сказал Дадли, что мы придем отметить его помолвку.

– Помолвку со Зверем?

– Угу.

Мне достались улыбка и хмурое чело, а потому я стиснул ее плечи:

– Энджи, побереги яд для Питера. Мы идем слушать музыку – свинг-бэнд в «Готам-клубе».

– Танцы? – Тучи начали расходиться.

– А то нет. Костюмированный вечер. Под сороковые-пятидесятые или что-то вроде.

Тучи опять омрачили лоб Энджи, и она треснула меня по плечу.

– Ай!

– Как ты мог, Гарт?

– Что?

– Ты знаешь, что на такой выход мне нечего надеть.

Я задумался о двух шкафах, забитых ее одеждой.

– Мармеладка моя, у тебя обязательно найдется, из чего сварганить такой…

– Ха!

Энджи прошествовала в заднюю комнату, и я услышал, как дверца шкафа едва не слетела с петель. Нет, обычно Энджи очень уравновешенная, правда. Это Питер доводит ее до бешенства. А значит, мне пора собирать свою образцовую команду рептилий и везти ее в Бруклин.

– Пошли, Отто. Помоги.

Отто бросил щетку и поспешил следом за мной в подвал.

– Какой помощь, Гарф, говори, пожалуйста.

Змеи довольно хрупки, поэтому мы зарыли их в резиновый контейнер с пенопластовыми бобами, разделив картонками от рубашек. Каймана и варана я обернул пузырчатой пленкой и закатал в перевозочные одеяла. Крокодилий череп размером с небольшую собаку я просто завернул в одеяло, а парочку игуан мы бросили в коробку с бумажной лапшой. Мне приходится хранить у себя не только чучела, но всяческие приспособления для их транспортировки. Упаковка – один из талантов нашего Отто. У него практически идеальное чутье – может показаться эзотерикой, – как оборачивать бумагой, пузырчатой пленкой или картоном копыта, клыки и морды так, чтобы хрупкие части оказались в твердом коконе.

– Я говорил тебе, что ты хорошо пакуешь, Отто?

Я знал ответ, но решил проверить, не изменилось ли чего в истории. Отто утверждает, что бывал в таких местах и занимался такими вещами, что я иногда не могу до конца поверить.

– Отто, конечно, очень красиво пакова. – Он махнул на меня куском газеты, слегка обидевшись, что я мог вообще усомниться в его талантах. – Долго назад, молодой, дома в Гулаге. Мы не только карты игра, чай день и ночь. Ке-ге-бе водил нас фабрика, я пакова со дня на ночь.

Отто поднял контейнер со змеями, я взял замотанных в одеяла ящериц. Отпер дверь из подвала на тротуар. Мы выбрались наружу и двинулись к «линкольну», я убрал верх, и мы загрузили заднее сиденье нашим спеленутым зверьем. Когда подвальные двери были снова заперты, Отто, воспользовавшись случаем подышать свежим воздухом, закурил. Я не стал сразу садиться в машину.

– Отто, а как ты вообще вырвался из Гулага?

Он побледнел, круги вокруг глаз потемнели. Мне показалось, дым застрял у него в горле, но нет – торфяные пары вышли долгой глубокомысленной струей, а глаза Отто пристально сощурились на Гудзон.

– Как Гарф видел, человек мрет? Нож? «Калашников»? Веревка? Рука? Зубы?

– Э, что, ты про то, как по телевизору? В кино? – Бывают моменты, когда простодушие – моя особенность.

Солнце блеснуло на его стальных зубах, по шершавой роже пробежала улыбка битого судьбой человека. Серые глаза Отто встретились с моими.

– Отто, он не зна, сколько много видел людей мрет. Очень много, Гарф. Это не хорошо место, наверное, бог человеку дава. – Он медленно и таинственно двинулся в сторону, на рев Вестсайдского шоссе: руки сложены на груди, дым курится, а сам очерчен вечерним солнцем, мерцающим на волнах Гудзона.

Я сел в «линкольн» и, минуя Отто, проехал к шоссе. Может, он не понял мой вопрос? А может, Отто убил кого-нибудь, чтобы выбраться из лагеря? Или вспоминает какую-то резню? Бойню, свидетелем которой он стал? За этим стояла какая-то мрачная история, которой Отто не жаждал поделиться, и от его намеков меня слегка замутило – не столько от предполагаемых деталей, сколько от моего собственного полного неведения и, в конце концов, безразличия к систематической жестокости. Обычной, судя по всему, на огромных пространствах Земли.

От того, что он спал на барной стойке, мечтал торговать хот-догами на нудистском пляже, беспрерывно курил и болботал, я не принимал Отто слишком всерьез. Скорее наоборот. Но теперь начал думать, что в нем кроется гораздо больше, и его повседневный разгильдяйский характер выковался в очень тяжелые времена. Когда он узнал, что все бренно и, видимо, бессмысленно.

Катясь на юг, к тоннелю Бэттери на Бруклин, я оглядывался по сторонам. Парень на скейте упал и содрал локоть. У такси спустило колесо. Пара спорит у входа в ресторан. Табличка «Закрываемся». Разъяренный водитель сигналит кому-то – его подрезали. Женщина хромает на сломанном каблуке. Потрепанный мужик сгорбился у подъезда.

Взятые в сравнении, трудности Америки в эпоху торговых центров кажутся какими-то мелкими.

Глава 11

Обычно мужские особи не очень-то утруждаются выбором костюма. Мой выбор тем более упрощался, что на предстоящий выход у меня было только два варианта: синий в узкую полоску или же летний кремовый блейзер. С замечательной предусмотрительностью коллекционера в нежном возрасте двадцати лет я спас четыре довольно почтенных пиджака из гардероба моих дедушек – в последний момент, не дав родителям отправить их в Армию спасения. (Вещи, не дедушек.) Полоща рот, я отвлекся от созерцания своих всклокоченных после сна волос в зеркале над раковиной – и как раз вовремя заметил, что к дому подъехал грузовик АС. Я рванул вниз по лестнице в одном полотенце, половина лица в пене, и перехватил молоденького «армейца», когда он шагал по дорожке к грузовику, и у нас произошла, к немалому испугу моих предков, небольшая потасовка. Для подглядывавших соседей эта живописная сцена, должно быть, смотрелась как рукопашный бой миссионера с дикарем ватуси прямо на Ред-Робин-роуд. Я уже почти вырвал пиджаки, которые он зажал под мышкой, и решил схватить бонус – связку галстуков из коробки. Полотенце с меня упало, я отхаркнул мятным полосканьем, и парень выпустил вещи. Остальное – история. (Мистер и миссис Вогель из дома напротив, наверное, до сих пор мозолят почтальону уши пересказами.) Как бы там ни было, вещи сидят, будто пошиты на меня: фрак, смокинг, в полосочку и блейзер – я храню их у себя уже двадцать пять лет, и за это время имел случай надеть каждый лишь по разу. Поскольку на дворе было не лето и я не махал платком с палубы «Пискатауайской принцессы»,[49] весь выбор свелся к полосатому. В его кармане я нашел коктейльную салфетку с папиных похорон.

Шкафы Энджи тоже были не чужды моде. Она нашла там платье подружки невесты: черное, с открытыми плечами, по икры длиной и с богатой плиссировкой. (Да, черное платье подружки невесты. Это вам все-таки Нью-Йорк.) С черными же туфлями-лодочками на этот ансамбль в «Готам-Клубе» только плечами бы пожали. Одобрительные кивки Энджи все же обеспечит ювелирским чутьем на аксессуары: черные атласные перчатки до локтя, чулки со швом, пелерина из мятого бархата. Светлые волосы до плеч Энджи подвила плойкой. После долгих метаний она пришла к выводу, что даже маленькая шляпка будет уже слишком, так что труды завершились красными маскарадными сережками в желудь размером и помадой того же цвета. Энджи поулыбалась в зеркало и обернулась ко мне, уже хмурясь.

– Я ужасно выгляжу. Ведь ужасно же?

Всего лишь четверть часа ушла на то, чтобы убедить ее в обратном, и еще четверть – выйти за дверь и сесть в такси.

– А ты хорошо выглядишь, мой сладкий. – Энджи пожала мне руку выше локтя. – Хотя, пожалуй, надо бы слегка выпустить в талии.

Я еле слышно втянул воздух, чтобы не выпустить пар. Через десять минут такси доставило нас в «Готам-Клуб» – непримечательное с виду место на Пятьдесят-какой-то улице, – и мы вошли внутрь.

Сквозь красные бархатные занавеси мы прошли в гулкий зал со множеством синих ярусов; концентрические круги столиков со свечами рисовали мишень на обсидиановом полу. Потолок был на такой высоте, что хоть модели ракет испытывай, только здесь лишнее пространство предпочли употребить на поддержку бархатной промышленности: занавесы лились из-под купола зала до самого пола. Ромбы канделябров неясно обозначали выступы на плюшевых стенах – балконы.

В приглушенном желтом свете краски мутнели, так что, например, темно-синий пиджак не сильно отличался от мягкой красной стены.

Толстые и ярко-красные, как перцы, губы у всех женщин были перегружены помадой. Острые глаза метали стрелы на чужие фасоны. Лак для волос – положенный многими и многими слоями – терзал ноздри. Какая-то дама, хохотнув и неловко взмахнув сигаретным мундштуком, положила руку на локоть своего спутника, чтобы подчеркнуть сказанное.

Вырубленный резцом подбородок, волосы жучьими надкрыльями и мечтательный взгляд – вот каков тут идеал мужчины. Рукам хотелось порхнуть в карманы, но с двубортным пиджаком это испортит весь вид. Несколько джентльменов решились на усы ниточкой, но магия Гейбла[50] удавалась только смуглым, да и в любом случае от таких усиков у кого угодно под носом зачешется. Бодро, но и смущенно, все изучали окрестности в поисках знакомых лиц.

Группки пижонов, разделившихся на кучки по прототипам, бросали саркастические взгляды на неподобающе одетых.

– «Таймекс»… – прошептала мисс Кошачьи Очки мисс Корсаж.

– Шахматный король, – сказал мистер Смокинг мистеру Вересковой Трубке.

– …зажим, которого не захватывает галстук на всю ширину, понимаете, о чем я? – бубнил мистер Бутоньерка, и его приятели сочувственно хихикали.

– Вашу шляпу, сэр? – Чей-то палец постучал меня по плечу. Я обернулся к швейцару. – Сдаете шляпу?

– Да.

Холодно улыбаясь, Энджи обменяла мою шляпу на номерок.

– Я смотрю, у тебя уже скупердяйский блеск в глазах.

– Все-то ты знаешь. – Я отставил локоть, и Энджи просунула в него руку в длинной перчатке. Мы прошли на галерею, нависшую над ярусами столов и танцполом.

– Я тебе уже говорил, как изысканно ты сегодня выглядишь?

– Да, но никогда не вредно услышать это еще разок.

Энджи одарила меня скептической улыбкой женщины, которая знает, что комплимент заготовлен специально, но ценит твои усилия все равно. Выглядела она обалденно.

– Гав! – От своего столика во втором ярусе с энтузиазмом сигнальщика на полетной палубе авианосца нам призывно махал Дадли. – Энджи!

– Поздравляю вас, ребята! – подала голос Энджи.

– Здорово, увалень!

Я ткнул Дадли в плечо. Он стильно выглядел в пиджаке с накладными плечами такого размера, какой в Национальной футбольной лиге означает дисквалификацию. Грудь его покрывал немалый розовый галстук в цветочек. Он стоял позади стула Кармелы, положив руки ей на плечи, и лыбился, как Тедди Рузвельт[51] на воскресном пикнике. (То есть он держал ее за плечи, оттопырив большие и указательные пальцы, – для зашиты от инфекции. Дадли вам быстро напомнит о роли большого и указательного пальцев в передаче вирусов.)

Кармела, разумеется, натянула свою всегдашнюю виноватую мину.

Мы с Энджи переглянулись, уже в невесть какой раз подумав: «И как Дадли угораздило втрескаться в эту Кармелу?» Дело не просто в том, что она тощая, сутулая, бледно-серая и с нависшим лбом. Добивает то, что по характеру она – этакое самоуглубленное бревно. И к этому праздничному вечеру Кармела приоделась без лишних затей: зеленое мешковатое платье, кукольные бусики, небритые ноги и черные туфли без каблука. Да, у нее был еще бант в волосах – такая пластмассовая штучка на зажиме, а букетик на грудь, должно быть, пришпилил ей сам Дадли. Однако оба украшения висели на ней и выглядели смешно и неуместно – как если бы их прицепили на борзую.

Энджи попыталась играть в женское взаимопонимание. – Ну, Кармела, давай посмотрим, как тебе идет кольцо? Будущая невеста уронила руку на стол, как гнилой банан, и едва-едва зарделась.

– Ого, – сказала Энджи и тронула ее за плечо. – Ты, наверное, ужасно обрадовалась.

– Да, – хрюкнула Кармела.

Я легко подавил искушение поцеловать счастливую девицу в щечку. В виде альтернативы я просто помахал:

– Поздравляю. Ты получила хорошего мужика, нашего Дадли.

– Да.

Я выдвинул стул для Энджи и махнул официанту.

– Похоже, тут напрашивается тост, м-м?

– Еще как напрашивается! – провозгласил Дадли, опускаясь на стул.

Энджи повела разговор, объясняя достоинства кольца, которое сама же изготовила Кармеле и Дадли.

Я заказал самую дешевую во всем погребе бутылку шампанского и вернулся к изучению окружающей среды за соседними столиками. Многие были того же типа, что и у бара на галерее, но, на мой взгляд, не настолько упертые. За столиками было немного мамочек-и-папочек, готовых, судя по виду, воскресить золотые воспоминания о балах юности. Так что я переключился на перила и галерею за ними, отмечая нетипичных. Например, там был какой-то взъерошенный парень в джемпере с соломенной шляпой на голове и с трубкой в зубах. На вид ему было от силы лет двадцать, но он отчаянно старался выглядеть, как Бинг Кросби[52] в пятьдесят. Рядом с ним расположился другой юнец с набриолиненным коком и в черной рубашке для боулинга. На спине у него были нарисованы две красных игральных кости и написаны слова: «Скоростная автомастерская Везунчика». Бинг и боулер разглядывали толпу, как пара стервятников. На другой стороне стояла расфуфыренная «эмансипе» с уложенной гелем прической с торчащими сзади веером большими черными перьями – как хвост индейки. Ее глаза были обведены черной оправой крохотных очков. В одной руке она держала сигаретный мундштук, который вполне сошел бы за трость, в другой – бокал мартини, который вполне сошел бы за ванночку для птиц. Ее платье, насколько я мог его разглядеть, представляло собой каскад черных перьев. Может, она пробовалась на какой-нибудь бродвейский мюзикл на сюжет «Г.Р. Пыхнидуха».[53]

Их манеры, как и большинства остальных персонажей на галерее, подсказывали, что перед нами – самые ревностные. Для них это явно был не маскарад. Даже болтая друг с другом, они то и дело принимали значительный вид: сложив руки на груди, доверительно шептали и бросали многозначительные взгляды. Так, будто это веселое сборище имело для них какую-то мрачную важность: не Бенни Гудмен, скорее Брамс.[54]

Огни потускнели и прибыло наше шампанское. Занавес позади танцпола разъехался, и хлопок нашей пробки потонул в аплодисментах. На эстраде человек десять музыкантов в красных блейзерах, белых рубашках и красных галстуках сидели, изготовившись, двумя рядами за пюпитрами с монограммой «ГК». По бокам расположились рояль, контрабас и ударные. На басовом барабане блестящим золотом было натрафаречено: «Шикарные Свингеры». Капельмейстер был без пиджака и с красными резинками на рукавах, в красной бабочке, которая висела незавязанной. На нем цвела величавая улыбка, но он был небрит, и черные плутовские пряди волос свисали ему на глаза. Возможно, слегка обдолбан.

– Гав! Видишь Вито? Первый ряд, с правой стороны. Корнет.

Я кивнул. Вито сидел в таком же щегольском красном блейзере, бритая голова переливалась разноцветными огнями эстрады. Глаза сверкали в тени хулиганских бровей того типа, что здороваются на переносице.

Взмахом красной палочки дирижер запустил круг популярных свинговых вещей, под которые толпа двинулась танцевать. Когда бутылка шампанского стала историей, мы с Энджи оторвались на танцполе под пару вещиц, и я успокоился, не заметив никаких гиперкритических взглядов от танцоров с грамотной техникой. В тот момент я и вправду не мог бы сказать, что мы танцуем – линди, восточный или западный свинг, джиттербаг, джамп или что-то еще. Вообще-то, конечно, двигались мы конспективно. Но я так понимаю: пока можешь кружить свою крошку, макать ее, милашку, подбрасывать барышню и при этом малышку не шмякнуть, ты все делаешь нормально. Азарт я предпочту педантизму при любых обстоятельствах.

Рукоплескания после заключительного номера поредели и стихли, пока мы с Энджи возвращались на места. – Сердечно блдарю вас, леди и дженты, блдарю вас! – Обезвоженный напряжением и свободными радикалами дирижер основательно приложился к стакану с ледяной водой. Провел рукой по голове, убирая с лица мокрые пряди. – Я Роб Гетти, и «Шикарные Свингеры» определенно рады, что вы смогли нынч прийти в «Готам-Клуб». – Пока публика послушно хлопала, он стащил у пианиста из пепельницы на «Стейнвее» сигарету. – А теперь мы хтим, чтоб вы тепло встретили Скуппи Милнера и его Золотой Рыдающий Голос!

Из левой кулисы на сцену выпрыгнул аквамариновый смокинг, заполненный главным артистом вечера – мужчиной, у которого был такой высоты лоб, что там еще два раза поместилось бы его лицо. А наверху примостился жесткий треугольник рыжевато-бурых волос. Крошечные голубые глазки сияли над улыбкой, ширина которой не уступала высоте лба. Я не вполне уверен, был ли у него хоть какой-то нос. Скуппи (скупой хиппи? скотч-гуппи?) был карикатурой на самого себя, смесью нестандартных частей, а боксерская жестикуляция его рук ясно показывала, что он так и рвется врукопашную потягаться с Бастером Пойндекстером.[55] Прикиньте: кино про Годзиллу, два чудовищных лба сомкнулись в схватке, трясут друг на друга колоссальными чубами, здания рушатся, Гринвич-Виллидж лежит в руинах.

Скуппи сверкнул зубами:

– Кто готов услышать кое-что новенькое, а? Оторвемся по полной, люди!

Галерея взорвалась аплодисментами – Скуппи здесь, очевидно, любимец.

Оркестр снова вжарил, на сей раз – в ритме буги, с яркими духовыми и шаманскими тамтамами. Скуппи прикурил сигаретку, подмигнул залу и сжал микрофон в кулаке.

Я не расслышал все слова, но позже купил компакт «Шикарных Свингеров», где текст был напечатан. И сама песня – «Мигающий свет» – звучала так:

Крошка, беги от экрана прочь,

будем вопить, свинговать во всю мочь.

Нам даже завтра не стоит терять

Сегодня прошло, барабаны гремят.

Это велит нам мигающий свет:

мыслей нет и тревог тоже нет.

Только без продыху все покупать —

не отходя от экрана съедать.

Крошка, прислушайся: слышишь ли звон?

Твой разум проснулся – окончен сон.

Вижу, глаза полыхают пожаром —

смоемся вместе из техно-кошмара!

Крошка, беги… [припев]

Крошка, твой так сладок язык

Он замшелую ересь молоть не привык.

Брось свою мышь, танцуем скорей,

в доме из цифр – ни окон, ни дверей.

Доктор сказал, мы здоровьем рискуем,

Если с тобою как черти танцуем.

Лучевая пушка прошила гипоталамус:

Красный, синий, зеленый – он больше не с нами.

Крошка, беги…

И хотя я не полностью уловил это свинговое либретто, суть песни до меня дошла. Может, только у меня так, но пафос показался мне чуточку странным – как-то далеко от «Прыг, джайв и вой». Пока Скуппи заливался, я оглянулся на галерею. Кое-кто отплясывал во весь рост. Бинг, боулер, пернатая вертихвостка и их дружки тем временем перевесились через перила, отщелкивали ритм пальцами, взвизгивали, мотали головами и вообще всячески колбасились.

Славно – современная свинговая музыка мне нравится, и должен сказать, я рад был увидеть, что она входит в моду; а особенно – что свинг, похоже, начал вытеснять моду на семидесятые. Так что этот свинговый угар пришелся мне по нутру. Но надо заметить, что в музыке, которая звучала со сцены в «Готам-Клубе», было что-то темное – одновременно соблазнительное и зловещее.

Через несколько номеров «Шикарные Свингеры» закончили свое выступление, покачав тромбонами и взревев трубами. Мы с Энджи едва успели допросить Дадли и Кармелу о будущей свадьбе, как чьи-то руки опустились мне на плечи.

– Ба, подумать только!

У меня из-за спины вышел Вито, осклабился и выдвинул себе стул.

– Эй, Вито, отлично играли. – Я встал и пожал ему руку. – Энджи, это Вито.

– Твоя женщина? Не может быть! – Вито в роли чаровника, ага.

Энджи подала руку; Вито ее поцеловал.

– Гарт, у тебя такие форсовые знакомые! – подколола Энджи. Вито обернулся к Кармеле:

– А этот прелестный цветок – неужели Кармела? – Та злобно уставилась на его вощеную лысину. Без заминки и не моргнув глазом, Вито взял ее руку и пожал. – А мне, выходит, ловить букет невесты?

Дадли загоготал:

– Ой, да садись уже, хамло.

Он махнул официантке, и та унесла пустую бутылку.

Мы повспоминали о судебных деньках, обсудили, чем занимаемся мы с Энджи, и после пары фраз о работе Кармелы в Отделе автотранспорта и текущих занятиях Дадли. мы перешли к Вито.

– Ну что, есть какие-нибудь новшества в стеклянных глазах? – спросил я – Я тут подыскиваю себе козлиный глаз или парочку.

Вито ткнул в меня пальцем:

– Знаешь новые глаза с обводкой и сдвинутой склеральной полоской, соединенной с роговицей?

– Склеральная полоска? – спросила Энджи.

– Это с белком вокруг, – объяснил я.

– А видел хоть раз предориентированные, с расширенными сосудиками, где используют промышленный золотой порошок? – Вито грохнул ладонью по столу, чтобы звучало весомее. – Представляешь, как обалденно для фотографии, когда глаза загораются, а не выглядят, как черные стекляшки. Тебе, наверное, для козла понадобятся со зрачком-щелью. Какого размера?

– Может, двадцать семь миллиметров? Или даже меньше.

– Позвони, я посмотрю, что у меня есть. Поверишь ли, так был занят музыкой, что в последнее время не выполнял заказов.

– Свинг?

– Да, свинг всех сквозняков загружает по полной. Раньше-то я за неделю играл всего три больших концерта, а теперь? Я вас умоляю! – Пальцами по столу он отбил барабанную дробь торжества. – Поверишь ли, если бы я хотел обслуживать больше тусовок, этот большой злой волк сдувал бы поросячьи домики семь вечеров в неделю.

– Так вы играете не в одном оркестре? – спросила Энджи.

Вито мрачно кивнул:

– А все, по-вашему, что делают? То есть, кроме основной банды, по случаю лабаешь и с другими, сборные команды, понимаете? Несколько студийных музыкантов, два-три парня из симфонического, садимся вместе, и что получается? Оркестр, и как его назвать? Я играю в «Хеп-стерах Бадди Фелпса», «Сезонниках Адской кухни», «Шайке Пита-Пистолета»… Иногда мы выдумываем название, когда приезжаем в клуб или подаем заявку в агентство, чтобы нас включили в список музыкантов для частных вечеринок.

– И все свинг? – спросил я.

– Разновидности. Одна команда играет вещи двадцатых годов, другая – чистый зут-свинг, третья – больше рокабилли, джамп, или традиционный джаз. Сколько вкусов в рожке мороженого?

– Вито, Гав хочет узнать про ретристов, – вмешался Дадли.

Вито задумчиво кивнул, ожидая моего вопроса.

– Ну, мне, наверное, любопытны вон те люди возле бара. Я так понимаю, у них это не просто маскарад.

Вито поджал губы:

– Пожалуй, нет.

– И что за этим?

Он пожал плечами:

– Мода, причуда? А может, через пару лет мы будем опять играть в диксилендах.

– Вот так, да? Я послушал слова в той первой песне у Скуппи. Не похоже на обычную эстрадную шнягу.

Вито вдруг нетерпеливо глянул на часы:

– Они собираются писать песни о войне, знаешь?

– О войне? – переспросила Энджи.

Вито поднялся, глядя на эстраду, где какой-то музыкант вытряхивал слюни из клапанов своего инструмента.

– Раньше – Гитлер, Вьетнам. А теперь? Можно сказать, теперь воюют стили жизни. Технологии прикончат нас всех. Ладно, приятно было вас повидать, ребята. Мне надо за кулисы, следующее отделение.

Мы с Энджи переглянулись, но Дадли, кажется, не увидел в неожиданном уходе Вито ничего особенного.

– Ты так и не спросил его про тетю-колу, – отметил Дадли. Мы с Энджи опять переглянулись – но уже иначе. Свеча мигнула, и в хитром взгляде Энджи как будто мелькнуло подозрение:

– А почему Гарт должен спрашивать Вито про тетю-колу?

Дадли побарабанил мизинцами по столу и посмотрел в потолок, соображая, что сглупил. Кармела пальцем помешивала в стакане содовую, смиряя, как мне показалось, гнев звяканьем и буро-золотистым мерцанием льда.

Так вот, некоторые люди считают, что со своей половиной нужно делиться всеми мыслями, и при обычных обстоятельствах – я сам один из таких. Но, как я уже намекал, в последние пару лет тут обозначились кое-какие довольно необычайные обстоятельства. Точнее – обстоятельства опасные, и я не то чтобы сам их искал, но, похоже, мне суждено было с ними столкнуться. Разумеется, я понимал, что розыски тети-колы – фактически убийцы – известный риск. Учитывая это, я просто держал ушки на макушке, проверяя, не удастся ли мне при исполнении дружеских обязательств перед Дадли и выхода в свет с Энджи попутно вычислить тетю-колу. На основании тех Николасовых догадок.

Я уверен, что в большинстве пар именно женщины склонны вздыхать над тягой мужчин к опасным занятиям. Ну, знаете, типа: «Ты же не будешь сам чинить крышу?» или «Затяжной с парашютом? Не думаю», – но Энджи не из таких женщин, и в этом еще одна причина, почему я ее так люблю. Однако есть и оборотная сторона: Энджи – неисправимая охотница до головоломок. Кроссворды, мозаики, «Выиграй деньги Кена Кляйна», даже телевизионные детективчики – все годится. К тому же в этом она мастер – за чашкой кофе разделывается с кроссвордом в «Таймс», а сюжет фильма угадывает, пока на экране еще идут начальные титры. Упорство в поиске – вот ее конек. Взяв в руки кроссворд, Энджи не выпустит его, пока не разгадает до конца. И не думай промчаться мимо незаконченного пазла в гостиной пансиона. Что-то в ее психике заставляет ее накинуться и разрешить загадку. В прошлом она уже впутывалась в мои «необычные обстоятельства», и я вопреки здравому смыслу совал нос куда не надо, лишь бы только удовлетворить ее детективный рефлекс. По ходу ее едва не подстрелили и едва не взорвали. Меня едва не прикончили и не раздавили каменной глыбой.

Можете считать, что я ее слишком опекаю, но мне совсем не хотелось, чтобы Энджи повстречалась с тетей-колой или вмешалась в затеянную мной погоню за Малахольным Орехом.

Энджи уже наложила лапу на загадку самого Николаса, и что она оставит в покое другую – случай в ВВС – тоже ожидать не приходилось. Упаси боже, она заметит здесь связь. Да только, самой собой, было уже поздно. За тетю-колу она зацепилась.

– Я просто мимоходом упомянул Дадли, что раз тетя-кола была одета как бы старомодно, понимаешь, мог быть какой-то незначительный шанс, что мы ее тут встретим.

Плечами я пожал, наверное, раз десять. Самое гнусное в совместной жизни – становишься таким прозрачным для партнера.

– А. – Энджи торжествующе скривила губы. Она увидела связь, и уже начала увлеченно ворошить кусочки мозаики. Поняв, что в ближайшее время мне об этом ничего больше не услышать, я вышел в туалет, пока оркестр не заиграл снова.

Поднимаясь по плюшевым ступеням от столиков на галерею, я поглядывал, нет ли тети-колы – хоть и всерьез не рассчитывал встретить ее. Определенно, в «Готам-Клубе» она не будет одета под Элли Мэй, и я, наверное, в любом случае ее не узнаю. Но опять же, глядя вокруг, я понимал, что и в том костюме она не будет здесь так уж неуместна.

На галерее толпилось куда больше народу, чем когда мы пришли, – ко второму отделению в заведение текла ночная публика. И демография стилей соответственно становилась шизанутее. Я заметил парочку рокабилли-мальчиков, щеголявших гигантскими коками и заложенными за ухо сигаретами. Разновидностей джайв-прикида были миллионы, начиная от мужчин в пальто с треугольными пуговицами с ладонь и галстуках-шнурках, заканчивая женщинами в струящихся бабушкиных пеньюарах с подобранными в тон оперенными туфельками. Я уже стал замечать чистые темы и влияния в костюмах. Пламенно-оранжевые брюки-капри и топ в серебряных блестках: Лора Петри[56] отправляется в Вегас на охоту. Гладкий переливающийся пиджак, черная рубашка, прическа ежиком, сигара «Эль пресиденте»: Доби Гиллис[57] трансформируется в Джерри Льюиса.[58] У одной дамы была прическа Вероники Лейк,[59] красная фланелевая рубашка, шляпа-пирожок, мешковатые штаны, толстые башмаки, подтяжки. Ее подружка была в черном пиджаке, белой рубашке, узком черном галстуке и с прической Дебби Рейнолдс.[60] От всего этого меня слегка мутило. Проходя в комнату для джентльменов, я постарался не смотреть слишком пристально на девочек в очереди на припудривание носика.

В мужской комнате, как обычно, народу было меньше, и я занял место у писсуара.

Не знаю, как остальная страна, но в Нью-Йорке реклама распоясалась. Пройди четыре квартала, принимая каждую рекламную листовку с порно или дешевыми костюмами – и наберешь полновесную кипу бумаги. На пару часов оставь машину на улице, и ветровое стекло будет залеплено не только штрафными квитанциями, но и листовками: смазка «Зум», грузчики и переезды «Топ-топ», жареные цыплята Барни. Идешь домой, а пол в подъезде усыпан меню китайских и индийских закусочных и суси-баров. У велорассыльных теперь сзади на сиденье крохотные рекламные щиты. У автобусов целые борта рекламируют телевизоры. Грузовички-биллборды колесят по улицам, предлагая водку, а такси с ног до головы расписаны рекламами свежего бродвейского шоу. Любой бытовой предмет, но который твой взгляд может упасть на одну миллисекунду, – чашки, палочки для мороженого, коктейльные мешалки, бутылочные крышки, обертки от жвачки, – набрасывается на тебя с важным сообщением о другом ширпотребе. И как ни старайся, нельзя не замечать «слоёнку». Кружки для колы и крышки бутылок, которые дурацкой игрой в поскребушки продвигают не только колу, но последний блокбастер или НБА. Спорим, никто из вас не отыщет в сети быстрого питания – да если на то пошло, то и почти нигде – банку из-под газировки, которая не служила бы лотерейкой. «Извините, попробуйте еще!» Это вряд ли.

А недавно какой-то Эйнштейн с Мэдисон-авеню решил, что для рекламы «самое оно» – общественные уборные. Пока ждешь в очереди, видишь стеллажи с бесплатными открытками, которые вообще-то рекламируют спиртное или автомобили. А у писсуара меня встретила наклейка фут на фут с рекламой «Клево-Формы» – того мыльного здорового напитка. А еще была пластиковая клетушка для писсуарного освежителя. Рекламу теперь лепят прямо на прицельную отметку, так что можно (особенно если ты мужского пола) поссать на продукт, который тебя хотят заставить купить. Эта, правда, содержала благонамеренное послание, хотя для многих, возможно, – и запоздалое предупреждение: «Скажи нет наркотикам». Не знаю как вы, а мне кажется, что Ларри Тэйты[61] нашего мира в своей алчности настолько завалили и перестимулировали нас своими двадцать пятыми кадрами, что мы уже не замечаем вообще никаких посланий. Оглядитесь повнимательней, насколько плотно пропитана рекламой наша жизнь, и вам покажется, что вас внезапно вывели из-под гипноза.

Я заметил, что картинки здоровой пары, лакающей «Клево-Форму», покрыты нацарапанными (ключами, чем же еще?) посланиями соратников по мочеиспусканию. «Доступ – это подчинение». «Черное-белое!» «Нет кодам». «Кури и размагничивайся». «Кто за кем следит?» «Привет, хуеплет». За исключением последнего, они показались мне гораздо интереснее вопроса, могу ли я поддерживать форму без «Клево-Формы». В отличие от рекламы, загадочные лозунги хотя бы будят мысль.

Я глянул на себя в зеркало – просто убедиться, что мои своенравные вихры еще скованы чарами «ПРЕДЕЛЬНОГО КОНТРОЛЯ, уровня 6, геля для волос» – и прошел обратно вдоль очереди у дамской комнаты. Я протиснулся сквозь галерею заблудших мальчиков-джайверов, и уже шагнул к столикам, как вдруг обернулся. Мне показалось, что я узнал женщину, с которой только что разминулся, – но ее уже не было. Я снова устремился было вперед, но заметил, с каким любопытством Энджи глядит на меня из-за стола, и решил, что все-таки следует посмотреть, кто была та, кого я, похоже, узнал.

По мере приближения к барной стойке мой взгляд нацелился на ее фигуру. Красное платье, маленький рост, полное тело, желтые волосы «ульем», но в памяти отпечаталось другое – ее крепкие короткие ножки. Забирая пелерину, она о чем-то говорила с тем, что косил под Бинга Кросби. Он положил руку на ее дряблый локоть, и они двинулись прочь в красные бархатные складки выхода. Обрулив Пернатую Леди и Гангстерский Пиджак, я оказался у гардероба как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бинг и дама в красном выходят на улицу. Они задержались, он дал ей прикурить от своей «зиппо». Я впился взглядом в ее профиль. Где-то я ее видел. И тут меня озарило – будто Mo ткнул пальцем в глаз Кучерявому.[62] Сквозь затворяющуюся дверь я услышал ее брюзжание:

– Хорошо б не на всю ночь.

Тут мое запястье поймала Энджи:

– Гарт, что происходит?

– Это была она!

Я подал гардеробщику номерок.

– Да ну!

– Точно.

– Тетя-кола?

– Что? А, нет. – Я схватил шляпу и потащил Энджи к выходу.

– Кто?! – завелась Энджи.

– Марта. Марти Фолсом. Ну, знаешь: хозяйка «Вечных вещных сокровищ».

Глава 12

Выходя из клуба, я прикрывал лицо шляпой – будто проверял свой размер головы или что-то еще столь же абсурдное. Но в маскировке не было нужды. Они отошли уже на полквартала и выходили на дорогу между припаркованными машинами. Бингова рука взлетела в воздух, и проезжавшее такси вспыхнуло стоп-сигналами.

– Марти?! Гарт, я ничего не понимаю. Ты уверен? Вместо ответа я бросил на нее косой взгляд:

– Черт, они садятся в такси.

Мы с Энджи кинулись в улицу с односторонним движением, вглядываясь в поток машин. Ни одного огонька «Свободно» в нашу сторону.

– Пошли.

Под руку с Энджи я поспешил к перекрестку, где такси с Марти и Бингом остановилось на светофоре.

– Постой! – Энджи рывком остановила меня, стащила туфли и рванула вперед; ее бархатная пелерина, развеваясь, мазнула меня по лицу. Я и понятия не имел, как мы рассчитываем догнать их и что будем делать, если догоним. Единственной мыслью было у меня схватить первую же свободную тачку и произнести текст, который мечтает услышать каждый таксёр: «ГОНИ ЗА ТОЙ МАШИНОЙ!»

Загорелся зеленый, и такси двинулось прямо через перекресток. Мы тоже бросились на другую сторону, но Энджи вдруг рванулась в сторону и вскочила на заднее сиденье свободного такси. Только оно не было установленного желтого цвета, и в нем не было медальона Городского департамента такси и лимузинов. А был в нем высокий рыжеватый мужик в итальянском велошлеме, гоночной фуфайке из спандекса и сандалиях на липучках, зависший над кожухом. То не было обычное такси; то не было даже двуколкой. То был ярко-зеленый педикэб. Знаете, трехколесный велик на анаболиках, современный рикша, недавнее дополнение к нью-йоркскому транспортному винегрету.

– Влезай! – Энджи отчаянно махала мне. Я колебался.

– Где пожар, ребята? – прогнусил рыжеватый вело-таксёр.

– Гони за той машиной! – Энджи показала рукой.

– Не вопрос, лапа. Только подскажи, за какой? Естественно: как все авеню и боковые улицы в центре в пятницу вечером, дорога была забита желтыми такси, и все – с пассажирами.

– Давай направо, она уже уехала вперед.

Я запрыгнул в салон. Между нами и целью уже было с десяток машин.

– Ставлю двадцатку, нам не угнаться.

Рыжий бросил на меня убийственный взгляд, куснул губу и сказал:

– Мужик, они за нами пыль будут глотать. – И бешено названивая звонком, с воплями: – Женщина рожает! С дороги! Женщина рожает в машине! В сторону! – Рыжий рванул по пешеходному пандусу на тротуар.

Энджи – она все схватывает на лету – свернула свою бархатную пелерину в шар, затолкала под платье и устроила на животе. Развалилась, как беременная на последних сроках, схватилась за пузо и громко стонала.

Юные развозчики китайской еды на великах шарахались в стороны, отбрасывая суетящихся пешеходов на капоты машин и в двери подъездов. Само по себе и как таковое это поведение для них вполне обычно – за исключением того, что в кои-то веки к этому их вынудила чужая дерзость.

– По-моему, ты немного переигрываешь, сладкая, – завопил я Энджи.

– Давай-давай, девочка! Мы нагоняем, – прорычал через плечо Рыжий, а его звонок дребезжал, будто Добродушного Мороженщика[63] хватил припадок эпилепсии. – Роженица, в сторону! Дорогу, мистер: на борту младенец!

Близился следующий перекресток. Такси с Бингом и Марти свернуло вправо, к центру города. Рыжий догонял.

– Держись, роженица! – Рыжий нажал на клаксон; от его рева я чуть не лишился чувств. Народ, толпившийся на углу, замер, заметался и в итоге попрыгал с нашего пути в стороны, а педикэб, рассекая толпу, запрыгнул на тротуар и, кренясь, вывернул вправо на Бродвей на хвосте у цели. Еще один подскок – и мы снова встали на все три колеса.

Рыжий пролетел светофор и такси с Бингом и Марти.

– Мы их обогнали! – толкнул его я.

– Не кипи, полосатенький. Мы на Бродвее. Тут такси едут, только если им надо в центр, в самый центр. Здесь можем немного оторваться, парочка лишних фарлонгов нам пригодится на финише. – Рыжий глянул на Энджи. – Ладно, дорогуша, хорош стонать. Будь умницей, роди свой сверток, да только смотри, чтоб вельветовая плацента у меня тут не осталась. – И он довольно заквохтал.

Ясное дело: всю дорогу в центр мы играли с тем такси в чехарду. Я спрятал лицо под шляпой, будто сплю, Энджи сидела с безразличным видом. Так мы доехали до Хаустон-стрит, оживленного проспекта, что пересекает весь город, – и тут Бинг и Марти свернули налево. Мы держались примерно в квартале позади, и Рыжему пришлось изрядно попотеть, несмотря на легкий уклон от Бродвея. Прилично отъехав на восток, миновав кварталы клубов и бильярдных, знаменитый кошерный гастроном, такси с Бингом и Марти свернуло направо в торговую зону, которая ночью пустеет. Но, проехав немного, они остановились, что дало нам возможность не сворачивать с Хаустона.

Рыжий тяжко вздохнул и рукой вытер лоб.

– Фух-х! Что, полосатенький, чего тебе это стоило? Мы с Энджи вылезли из педикэба и я дал таксёру четыре десятидолларовых бумажки.

– Жюри поставило только десятки. У тебя золотая медаль.

Рыжий сунул деньги в карман:

– Точно, золотая. Благодарю. – И присосался к бутылке с водой.

Мы оставили его на углу, а сами свернули в боковую улицу, когда желтое такси отъезжало. Путеводный клин света из дверей свернулся обратно в черноту – Марти и Бинг исчезли в доме. Энджи обулась и мы перешли на нормальный шаг, каким шагает любая нормальная пара ретристов на полуночной прогулке по безлюдной части города.

– Не нравится мне тут. – Я огляделся: разбросанный архипелаг освещенных фонарями атоллов в море городского мрака. – Мы видели, в какое здание они вошли, двинули домой. Завтра днем вернемся и осмотримся.

Энджи кивнула, и я понадеялся, что она вправду согласна. Я прикинул, что если сейчас все повернется худо, мы сможем мигом добежать до ярких огней Хаустон-стрит, хотя, возможно, в процессе Энджи придется пожертвовать туфлями.

Мы стояли в ущелье закопченных мертвых торговых фасадов в первых этажах старинных краснокирпичных домов. «Дамские шляпки Голдфарба». «Ист-сайдские остатки». «Ленни: МАЦА, ФАРШИРОВАННАЯ РЫБА». «Галантерея Макса – Отпариваем фетр». «Мелочная лавка Моше». «Оптовая торговля Бедермана». На высоту четырех этажей над вывесками окна были заколочены, закрыты ставнями или просто темны за черными зигзагами пожарных лестниц. Пока мы шагали, уличный шум, музыка, крики и гудки – нью-йоркский эквивалент шума волн на пляже – затихал, маня нас в относительную безопасность городской сутолоки.

Дом, в который вошли Бинг с Марта, выделялся полоской света под дверью. По витринному стеклу шла осыпающаяся золотая надпись «Нитки Понтера», и там, где отшелушилась черная краска фона, виднелись пятнышки света. Гул голосов – большой толпы – доносился изнутри, но откуда-то из глубины. Уши привели нас к железному люку в подвал – сквозь него толпа была слышнее.

– Они в подвале, – сказала Энджи, опускаясь на колени, чтобы заглянуть в щель между створками.

– Ладно, пошли отсюда. – Я прищелкнул пальцами.

– Ох ты. Ничего не разглядеть, кроме каких-то локтей и пары складных стульев. По звуку – нехилая толпа.

– Энджи, пора идти, – зашептал я. – Нам нельзя врываться на эту тусовку. Марти обязательно меня узнает.

Энджи выпрямилась, отряхивая колени.

– И что с того? – шепотом ответила она.

– Не зна. Вдруг подумает, будто я за ней слежу? То есть по-моему, вполне очевидно, что она как-то замешана в киднэпинге Пискуна.

– Краже. Если это просто не совпадение.

– А может – белконэпинге? Куклонэпинге?

Энджи закатила глаза:

– И что она тогда сделает? Там целая туча народу. Вряд ли она станет выхватывать пистолет. К тому же ты застал ее врасплох. Она подумает, что это случайность. И вообще ей придется над этим немного поразмыслить, прежде чем что-то делать.

Вдруг на нас упал луч света из парадной двери. Как опоссумы в свете фар, мы с Энджи сощурились на силуэты двух мужиков, выросшие в открытых дверях. Какой-то ретрист в пиджаке в широкую полоску, окинув нас взглядом, прошел мимо, зашагал дальше по улице. Крупный силуэт в дверях прогремел:

– Ну?

Глава 13

– Привет! – чирикнула Энджи.

– Мы это так, мы… – И я фыркнул.

– Пароль?

– Нам никто ни про какой пароль не говорил, – вскинулась Энджи.

– Никто из кого?

Силуэт нагло привалился к косяку – в губах у него подергивалась тень зубочистки.

– То есть, кто пригласил нас прийти? Гарт, кто этот твой приятель? Тот, который нам сказал…

– Вообще-то приятель приятеля. – Я пожал плечами. – Блин, Энджи, как же его… – Я щелкнул пальцами.

– Трижды Ха-Ха,[64] – загремел силуэт, отступая в сторону. – Проходите.

Я еще не успел понять, что он имеет в виду, а Энджи уже проскользнула в притон.

– Спасиб, – кивнула она силуэту.

Я вошел следом, коснувшись шляпы и наградив привратника нервной улыбочкой. Уже не силуэт, он все равно был угрожающе огромным: пиджак, наверное, 58-го размера. Его шея и голова над розочками ушей были обриты под ноль, жуткого вида шрам на лбу дугой уходил под полоску белесых волос на черепе. Железный кандидат на премию Амбал Года. На нас он больше не взглянул.

Сразу за дверью был пустой пыльный магазин, стены усажены колышками для катушек. Справа на треснутом стеклянном прилавке высилась гора шляп. Обслуживала сама скука, обернувшаяся девочкой в беленьких носочках. Забирая мою шляпу и подавая номерок, она не проронила ни слова.

Мы с Энджи шевельнули друг другу бровями и пошли единственным очевидным путем – в конец комнаты, и дальше, за портьеры. Я услышал, как мистер Амбал отворил входную дверь и проворчал:

– Пароль? – Последовал щелчок пальцами, вошла новая компания. Значит, это и есть пароль. Только подумать: если б не эта слепая случайность, мы сейчас бы спокойно возвращались домой, чтобы позвонить Дадли и объяснить свое исчезновение.

Пройдя краем комнаты со старыми ящиками и разбросанной упаковочной стружкой, мы спустились по узкой лестнице слева – и в нас ударила волна сигаретного дыма и гула беззаботной болтовни.

Я положил руку Энджи на плечо:

– Не увлекайся тут беседами, ладно? Не говори ничего без необходимости, и наши имена… – Тут я вспомнил, что Энджи назвала мое имя перед Амбалом. Энджи похлопала меня по руке, как бы успокаивая мои нервы. Как бы.

Мы оказались в большом производственном подвале, уставленном чугунными колоннами. Никто не взял на себя труд как-то украсить помещение. Бесхозные ящики, поддоны и болтающиеся голые лампочки – вот и весь декор, вкупе с примерно двадцатью рядами складных стульев разных фасонов и эпох. Перед стульями возвышалась трибуна, за нею – импровизированная эстрада с музыкантами. Мы пришли одни из последних; оставались только стоячие места. Большинство публики курило. Мы, конечно, тоже – по умолчанию.

Когда мы вошли, какой-то хлюст с длиннющими усами ниточкой выдал нам по программке, и мы проскользнули к задней стене, в дальний угол. Занявшись осмотром комнаты на предмет Бинга и Марти, я не стал разглядывать программку, заметил только, что на обложке нарисован мультяшный волк в гангстерском пиджаке, вертящий цепочку.

– Тут как в церкви, – прошептала Энджи.

– Только не в тех, куда меня водили мама с папой, это уж точно. Погляди-ка. – Я указал подбородком в дальний угол комнаты, где Бинг, вскочив, усердно махал парню с белыми волосами, в белом смокинге и с белой панамой в руках. Марти видно не было.

– Совсем ребенок, – зашептала Энджи, – Этакий глупый мальчишка, который сосет трубку и носит канотье. На кого он старается походить? На Бинга Кросби?

– Думаю, так. Ты права: юный, слишком юн, чтобы таскаться с Марти. Ей за полтинник, как пить дать.

– А это правда была она?

– Однозначно. Это ее нос крючком и голос. Эй, смотри, Вито. В оркестре!

– Ох ёлки. Точно.

Пожилой толстяк в аляповатом клетчатом пиджаке, с козлиной бородкой и классической лысиной мужского образца вышел на трибуну и постукал по микрофону. Музыканты принялись тушить окурки и разбирать инструменты. Свет потускнел и на подиум упал дымный луч прожектора. Все взгляды обратились вперед, и толпа убавила тон до шелеста.

– Братие, – заговорил клетчатый, – Скуппи немножко запаздывает. Я… О, а вот и он!

Скуппи появился откуда-то из задней части зала, и я подумал: где тут еще могут быть входы? Из переулка? Грузовой лифт? Публика вскочила на ноги, зааплодировала.

Скуппи подвалил к трибуне, примирительно махая публике, и клетчатый ретировался.

– Простите, я опоздал, но мое такси подрезал педи-кэб, который торопился в больницу с роженицей. – Публика засмеялась. – Нет, правда! – Скуппи рассмеялся. – Ну ладно, слушайте, народ. Маэстро?

Публика села, и оркестр повел разухабистую городскую тему из «Питера Ганна»;[65] барабанщик стальной щеточкой обрабатывал тарелку.

– Я рад видеть снова в Церкви Джайва всех вас, а также новопришедших, кто захотел узнать подоплеку, открыть глаза, вернуть интерес к синкопам, утраченный много лет назад, но проснувшийся в вас, во мне и у множества других людей, которых становится все больше. Сколько человек здесь помнят черно-белые телевизоры?

Поднялось несколько рук. Скуппи задумчиво кивнул:

– Ну, по крайней мере вы застали последнюю свободную эпоху. Я не застал. У нас дома был напольный телевизор «Магнавокс», и младенцем меня сажали перед этой штукой. И я помню… – Скуппи взял микрофон и обошел трибуну; луч света следовал за ним… – Я помню, и это – одно из первых моих воспоминаний: я был совсем маленький, и подползал к экрану, и приникал глазом прямо к экрану. – Скуппи принялся сопровождать рассказ пантомимой. – Мне нравились маленькие цветные точки, волны красного, синего и зеленого, которые морщили фосфорическое внутреннее покрытие, и я гадал, кто там живет, в телевизоре. Но довольно скоро я перестал замечать маленькие точки и больше не задавался вопросом, кто живет в телевизоре. Я просто сидел перед ним. – Скуппи сделал глупое оцепенелое лицо, и публика захохотала. – В глубине нашего глаза, в области сетчатки, называемой «макула», есть маленькое пятнышко, содержащее рецепторы, которые дают нам цветное зрение. Там шесть миллионов колбочек. Знаете ли вы, что сигнал, подаваемый этими рецепторами, идет по зрительному нерву – пучку из миллиона нервных волокон – в зрительный центр коры головного мозга? В то же самое место, где хранятся наши способности слышать, понимать и спать. – Скуппи властно хлопнул микрофонным шнуром. – И что? Выдумаете, тогда, в шестидесятые – в самый разгар «холодной войны» – это вышло случайно…

– Ни в коем случае, – заверил кто-то из публики.

– Вряд ли, – добавил другой.

– …что Институт стандартов вещания – заметим, организация, набитая немецкими учеными, беглыми фашистами, и финансируемая, по крайней мере – частично, из бюджета ЦРУ, – решил установить красные, синие и зеленые электронные пушки на частоту развертки шестьдесят строк в секунду, которая посылает волны по зрительному нерву в мозг и вызывает своеобразные судороги? Нет, я говорю не о тиках. – Скуппи изобразил тик, рассчитывая на смех, и получил его. – Вы знаете, что вспышки красного света могут спровоцировать припадок у эпилептиков? – Народ в первом ряду покивал. – Вот они знают, о чем я говорю. А что вы скажете про это? – Скуппи вынул и показал публике газетную вырезку. – Копия этой новости есть в ваших программках. В Японии мультик вызвал судороги и рвоту у детей по всей стране. Из-за вспышек разноцветного света. И что произошло? Запретили этот мультик? Или хотя бы попытались выяснить, как он влияет на мозги? А задумалось ли наше правительство о таком варианте, что террористы могут использовать это против американцев? – Скуппи застыл с недоуменным лицом. Его паства притихла. Он медленно вынул из кармана пиджака пачку вырезок и воздел повыше, чтобы всем было видно. – Так вот, братие. Знаете что?

– Что?

– Говори!

– Скажи слово!

– Такое случилось и в Америке. А вернее, это здесь происходит все время. – Он дернул вырезку из пачки, как лепесток из ромашки. – Майский номер «Научного медицинского журнала» за 1994 год. Тут пишут, что по всей Америке с ребятишками случаются припадки от видеоигр. Повторяющиеся интенсивные разноцветные вспышки вызывают то, что здесь названо фокальным эпилептическим припадком. Не тики, а именно… – Он прищурился на листок, будто читая: – …замедленное мышление, обширные провалы памяти, дежа вю, путаница в сознании, слуховые и зрительные галлюцинации. Так… – Скуппи уронил этот листок на пол и выдернул другой. – 11 июля, 1995 года, «Среднеатлантический медицинский вестник». У женщины мутится сознание и она совершает странные действия, когда видит определенного телеведущего. – Скуппи уронил листок. – Сентябрь 1996-го, в докладе Хекленовского института неврологии сообщается о женщине, которая чувствует запах бекона всякий раз, когда видит по местному телевидению завершающую заставку – кадры развевающегося флага Соединенных Штатов. – Листок упал. – «Ривер Сити Таймс», 1999 год, горожане теряли сознание после трансляции «Оклахомы!»[66] по местному телеканалу. – Он просыпал оставшиеся вырезки на эстраду. – И это только те случаи, о которых известно. Правительство все гоношится насчет терроризма, боится, что кто-нибудь отравит нас ядовитым газом или шарахнет термоядерной бомбой. А скажите мне: почему тогда оно не задумывается об этой угрозе? Может, какое-нибудь иностранное правительство, какие-нибудь черти с полотенцами на головах уже проделывают это, практикуются на малых группах населения, готовясь ударить по Нью-Йорку? Так почему же?

Он помедлил; вопрос завис над залом, публика заерзала. Скуппи приложил палец к своему огромному лбу.

– Просто наше правительство, видите ли, уже в курсе, что это такое. В конце концов, оно и придумало эту штуку. Называется цветное телевидение, и по чужой воле оно проникло в ваши мозги и погрузило вас в особый сон наяву. Кто из вас проводит целые дни на диване перед телевизором? Сколько детей дни и ночи напролет играет в видеоигры? Сколько наших ближних не могут оторвать глаз от компьютерного монитора? Кто из вас был таким олухом? Ну же! – Повсюду поднялись руки, Скуппи кивнул. – Вот вы лежите так, сидите, и чем Дольше вы так лежите, тем труднее потом вставать. Братие, если это не гипноз, то я не знаю, что это… Теперь вы спрашиваете меня: «Зачем они это делают, Скуппи? Зачем нас усаживают к телевизорам? С какой целью напускают чары на всю планету?» А вы не думаете, что это как-то связано с властью, как-то связано с деньгам, как-то связано с так называемым национальным валовым продуктом? Или хоть как-то связано с увеличением рабочего времени и усечением досуга, выморочной организацией труда и экономическим бумом? – Скуппи возвысил голос, переходя вместе с оркестровым риффом в крещендо. – А может, это вдруг как-то связано с коммерциализацией, с тем, что каждый пост рекламу на одежде, с гиперпотреблятством, с удвоившимся за десять лет фондовым рынком? Вы не думаете, что это связано с Интернет-провайдерами, напихивающими в экраны моргающие иконки и рекламы? Вы не думаете, что это связано с тем, что торговый комплекс становится центром вашей повседневной жизни, когда вы отрываетесь от телевизора?! НЕ ДУМАЕТЕ… что это как-то связано с тем, что нас все настойчивее уговаривают пялиться в цветные мониторы весь день на службе, и при том проводить обеденный перерыв, выкладывая пасьянс на том же мониторе только затем, чтобы, придя домой, включать двадцатипятидюймовые «Сони-Тринитроны» или шариться по Интернету?!

Вопли Скуппи разносились в тишине, а его вытянутый палец обводил аудиторию. Без музыки. Публика восхищенно притихла.

– НЕ ДУМАЕТЕ? – завопил он, и слюна брызгала с его обвиняющих губ.

Прожектор погас, оркестр взревел в темноте и гремел несколько секунд, пока лампочки на потолке не затеплились и публика не разразилась аплодисментами. Начали скандировать:

– ДУМАЕМ! ДУМАЕМ! ДУМАЕМ!

Скуппи исчез, и служки пустили по рядам кофейные банки для пожертвований. Энджи, стоявшая как раз впереди, взяла меня за руку:

– Почти как ты, когда заведешь свои диатрибы насчет Мэдисон-авеню. Жуть, а?

Я кивнул:

– Может, пойдем?

– Шоу не закончено, братие, – заверил нас с подиума клетчатый. – Это был только разогрев. Думаю, многие из вас знают, кто я такой. Но для тех, кто не знает: меня зовут доктор Генри Дурих. – У него за спиной поставили проекционный экран, и один из технарей, который управлял прожектором от задней стены недалеко от нас с Энджи, включил слайд-проектор. – Я нейрохирург, и я служил в армии Соединенных Штатов в Госпитале Уолтера Рида в Вашингтоне, округ Колумбия.[67] И это моя привилегия, моя обязанность послужить Церкви и обосновать догматы, свидетельствовать о том, что я знаю твердо о самом обширном и страшном заговоре, какой только был в истории. Первый слайд.

Братия принялась угощаться слайдами, отражавшими историю борьбы за мировое господство и важность технологий массового промывания мозгов в этом деле. Тут были слайды с Гитлером, фашистские антисемитские лозунги и памфлеты, Сталин. Согласно Клетчатому, в Советском Союзе предприняли последнюю крупную попытку вручную подчинить население посредством местного воздействия. Тут клетчатый перешел к тому, как мало известно о промывании мозгов и о том, почему мунисты, сайентологи и множество других культов так легко манипулируют людьми. «Стабильных, устроенных в жизни агностиков», как не раз повторил Клетчатый, за двадцать минут убеждают отдать все, что у них есть в жизни, и вот они уже «вымаливают себе жизнь на Библии» всего-то после беседы с вербовщиком. Постоянное вдалбливание, лишение протеина, чрезмерное заучивание наизусть – вот методы, которыми можно превратить человеческий мозг в орган, лишенный способности мыслить. На слайдах были массовые мунистские свадьбы, Том Круз и Джон Траволта[68] перед сенатской комиссией, вербовщики в кампусах и тому подобное. Доктор пересказал несколько анекдотических судебных случаев (показывая на экране портреты жертв), потом стал грузить нас эпизодами своей работы на правительство: эпилепсия, воздействие на сознание через зрительный нерв, стереофильмы, которые были на самом деле изобретением военных. В стерео-очках одна линза красная, одна синяя, и поначалу военные делали их для изучения воздействия красных и синих вспышек на зрительный нерв при показе мелькающих кадров с попкорном. Разумеется, нас попотчевали жуткими снимками зрителей в стерео-очках из кинотеатров пятидесятых.

По словам Клетчатого, идея контролировать сознание «цветными вспышками» разрабатывалась изначально для армии, но Агентство национальной безопасности – «наше ЦРУ в области сложной электроники» – захватило этот проект, соединило с собственным проектом цветного телевидения и организовало Институт стандартов вещания, чтобы оттачивать технику и подбирать частоту развертки для проникновения в мозги. Частота развертки, объяснил доктор, воздействует на мозг подобно вдалбливанию в «местном» промывании мозгов, с той разницей, что теперь человек смотрит на телеэкран «с полностью открытым сознанием, свободный от опасений или раздражения, которые сопровождают разговор с незнакомцем, с вербовщиком». Зрелища служат своеобразным несущим сигналом для цветных вспышек.

Но это был только первый шаг. Следующий состоял в том, чтобы оставить в рационе американцев как можно меньше протеина, и этого правительство добивалось, предложив изобилие жирной высокоуглеводной быстрой еды. В то же время порочили говядину, сыр и яйца. Поругивали и новые продукты, но те были настолько удобны и насыщенно-вкусны, что люди все равно их ели. Об этом заботилась реклама. Клетчатый показывал нам таблицы и графики роста потребления готовых закусок после появления цветного телевидения и коварных частично гидрогенизированных масел, найденных на каждой этикетке быстрой еды.

И, наконец, он открыл нам цель промывания мозгов цветовыми вспышками: культ денег. У Советов это все было наоборот, как я понял. Они считали, что если смогут обеспечить тотальный контроль за предложением, то будут полностью контролировать людей. Мы на Западе, однако, предпочитаем пряник кнуту. Правительство контролирует спрос, и так управляет механизмом экономики, заставляет людей больше работать, но приобретать меньше недвижимости, а больше потребительских товаров. Доктор сослался на то, что до прихода цветного телевидения кондоминиумы были редкостью.

– На следующей неделе я перейду к организациям, задействованным в программе цветовых вспышек, к масштабам и широте заговора. После этого у нас будет приглашенный лектор, в прошлом – сотрудник Национального института здоровья; он объяснит механику, как никотин блокирует цветовые вспышки в мозгу за счет повышения допамина, что в свою очередь стало причиной правительственной борьбы за уничтожение курения. Прозвучит новая информация о том, как побочным эффектом опытов Института стандартов вещания становится синдром дефицита внимания/гиперактивности, и как вместо сигарет используют препарат «риталин», чтобы с такими эффектами бороться. Благодарю вас всех и, пожалуйста, вносите по возможности щедро в церковный фонд. Он идет на аренду этого помещения, на орграсходы, на распространение слова. Маэстро?

Оркестр начал рифф, и публика разом поднялась на ноги. Мы с Энджи были недалеко от выхода, и проскользнули за дверь довольно быстро. Выходя, я бросил доллар в кружку парню у дверей. И мы в числе первых вышли на Хаустон-стрит, где уже собрались такси. Кажется, таксисты, как стервятники, чуют запах человеческого скопища, и те, что в курсе, едут среди ночи подбирать добычу.

Такси газануло на запад по Хаустон-стрит, и Энджи прокашлялась.

– Ну?

Я хохотнул:

– Надо отдать им должное, Энджи. По-своему завораживает. Они свели воедино пучок нитей и у них вышла первоклассная версия заговора.

– Считаешь, там что-то правда?

– И немало. Думаешь и дальше играть в солитер?

– Я серьезно, Гарт. Заговор?

Я улыбнулся, но не очень уверенно:

– Теории заговора – предел человеческого самомнения. Вот возьмем Отдел автотранспорта. Задача у них предельно простая. Им нужно несколько фактов, имя, дата рождения, адрес и фотография. Тебе присваивают номер, твоей машине тоже. После этого остается только не перепутать соответствия номера и имени и номера машины. Зайди в ОАТ, и что ты увидишь? Хаос, огромные очереди, путаница.

– Причем здесь теория…

– Если бы правительство имело средства построить сложный заговор, то уж Отдел транспортных средств у него тогда был бы образцом эффективности.

– Тут можно возразить, что они эффективны, когда это нужно. Какое им дело до того, что ты будешь долго стоять в очереди? Ты ведь все равно не уйдешь.

– Но даже так: чтобы провернуть заговор такой сложности, нужно, чтобы куча народу поверила в одну идею – не по велению религиозной догмы и не от пламенной ненависти. Черт, да собери шестерых, и вы полтора часа будете решать, куда пойти обедать. А ведь тут договариваются не о дележке денег и власти. Но даже так, все равно нужно что-то большее, чем любовь к капусте.

– Сказки это все, – вздохнула Энджи. – Но и все-таки, должны же быть какие-то цели у этих заумных культов. Знаешь, я вчера бродила по Интернету и наткнулась на сайт каких-то людей, которые верят, что существует тайное мировое правительство. И знаешь, через кого оно действует? Через американских бойскаутов с их – как бишь там – «оккультным символизмом». Представляешь, эти ребята всерьез полагают, что скауты сговорились с «Амвэй»[69] призвать Князя тьмы и поработить планету!

– Я могу представить «Амвэй» и «Объединенную сеть "Парамаунт"»[70]… – улыбнулся я.

Но эти ретристы: у них немало привлекательного. Ну вот, они пропагандируют курение и мясоедение. Это лучше виноградного сока и белого хлеба. И никому не повредит, если в жизни будет поменьше телевизора и видеоигр.

– И конечно, меньше рекламы на глаза попадется. – Я покосился на Энджи.

– Да, мой сахарный. – Энджи похлопала меня по руке. – Меньше рекламы.

Глава 14

Такси покатало дальше, включив табличку «Свободен». Мы с Энджи обошли мой черный «линкольн», припаркованный перед нашей берлогой, и подошли к дверям. Мы пользуемся боковым входом, который ведет ко всем восьми квартирам нашего дома, хотя у нас есть парадная дверь прямо в нашу гостиную, но ее мы не открываем годами. Для бездомных не редкость свернуться и уснуть на нашем парадном крыльце, особенно в ветреные и холодные ночи, и мы не возражаем, если только они не мочатся в постель. Вообще-то чаще писающие призраки являются из ближних баров. «Колючая проволока» – салун за углом, привлекает массу МиТов – публику «мостов и тоннелей», неманхэттенских, из Джерси, Куинса и так далее; они съезжаются сюда, чтобы погулеванить в Большом Городе. Меня это не беспокоило, если не считать того, что МиТы по обыкновению путали наше крыльцо с писсуаром на обратном пути к машинам. Не спрашивайте меня, почему они не пользовались сортиром в «Колючей проволоке». Одно время они стали настолько предсказуемы, что я установил датчик и стробоскоп, чтобы отпугивать их. Вдохновившись железяками Дадли, я задумал разобрать электронную мухобойку, расплющить контактную решетку и положить под резиновый коврик на крыльце. Думал, получится «хренобойка». Но Энджи отговорила – зарядом могло убить дворняжку, которой захотелось бы пописать.

В общем, увидев скорчившуюся на крыльце личность, мы не обратили на нее никакого внимания. Пока не заметили, что упомянутая фигура одета не в модное у неимущих засаленное серое, темно-синее или коричневое пальто. Одежда на ней была красная, а ногти на вытянутой руке были покрыты красным лаком. Перенюхавший трансвестит? Мы подгребли взглянуть поближе. Со спящими бездомными надо быть осторожным, потому что просыпаются они часто вполне готовыми к обороне. И что б ты ни делал, никогда не толкай их ногой, или они могут рассвирепеть – и не вполне без оснований. Чересчур бдительные соседи, бывало, нападали на бездомных, пока те спали, и буквально запинывали их до крови. Смысл? А не приходи сюда спать и не снижай в нашей округе цены на недвижимость.

Внимательный взгляд обнаружил стекающую по ступеням кровь. Мы поморщились, но такие зрелища не редкость в «Большом Яблоке».

– Мама дорогая, – охнула Энджи.

– Надо бы вызвать «скорую», – сказал я, когда мы двинулись к боковому подъезду.

Бездомные в Нью-Йорке умирают каждый день, прямо на улице, иногда – на тротуаре посреди толпы. Чаще всего они погибают от переохлаждения в темные, холодные месяцы. Съежатся под стеной, как будто спят, температура тела падает, и они тихо испускают дух. Иногда становятся жертвами собственных пороков; изопропиловый мартини вызывает отвратительные сцены публичного кровавого блёва.

– Ты правда хочешь вызвать «скорую»? – Это откуда-то возник Николас в табачно-коричневом пиджаке. Он сидел на капоте «линкольна», сложив руки на груди, – твидовый гоблин явился меня злить.

– Что за… Конечно! – Энджи бросила на него сердитый взгляд и отперла подъезд.

Николас поправил зеленую бабочку на шее.

– Ладно.

Энджи вдруг обернулась:

– Господи боже мой. Это же…

– Это Марти Фолсом, и она мертва. – Лицо у Николаса было такое, будто он только что сообщил, что у нас сломался холодильник. – Ни дырок от пуль, ни ножевых ран. Кровь течет из ушей и рта. Когда коронер закончит шинковать ее мозг и печень, что твою «кабанью голову»,[71] он, вероятно, обнаружит, что это была передозировка. Но не то чтобы она передозировалась по своей воле.

– Но это невозможно. Мы только что видели ее…

Николас поднял брови и улыбнулся:

– Да ну? Где же? – Я удержал язык за зубами, но глаза меня выдали. – Правильно, Гарт. Кто-то отправил тебе послание. Они знают, где ты живешь, и не хотят, чтобы ты шнырял по ретристским тусовкам, вынюхивая Пискуна.

– И долго вы тут прятались во мраке? – спросила Энджи.

– Не так долго, чтобы заметить, кто ее сюда положил, но все же я пришел раньше вас. Так куда вы подевались, выйдя из «Готам-Клуба»? Я вас там случайно заметил.

Я опять не сказал ни слова. Я давным-давно понял, что если Николас что-то затеял, трепаться неблагоразумно.

– Что ж, Гарт, мне ты можешь не говорить. Но тебе придется сказать полиции. Э-э, и еще – не хочешь позвонить адвокату?

Мысли мои понеслись галопом. Могу ли я под каким-нибудь видом сказать полиции, что не знаю имени мертвой женщины? Какие тут могут быть ловушки? А если я скажу им, кто это, и что она хозяйка ВВС, где тоже произошло убийство, не заподозрит ли вдруг полиция, что тетю-колу сочинили мы с Марти? Что мы как-нибудь сговорились убить Тайлера Лумиса – он же Кишкокрут – и свалить вину на загадочную незнакомку, которой никогда не было на свете? И все это – чтобы сфабриковать исчезновение Пискуна? Но зачем… кому… что, если?…

– Ладно, зятек: а что вообще ты здесь делаешь?

– Невестка Энджи! Мне льстит, что Гарт рассказал тебе о своем младшем брате. Какая картина – открытки на Рождество, обеды на День благодарения. А ведь и впрямь – у меня нет никаких планов на Пасху!

– Послушай, малый, – начала Энджи, предостерегающе наставив на него палец. – Я знаю, что вы с Гартом слегка на ножах, но эти игры ты оставь для него. Все это мимо меня, я знаю только, что вы – родня. Там, откуда я вышла, в родных не сомневаются – никогда, – так что я распространяю это правило и на тебя. – Энджи ткнула его в плечо. – Не кусай мою руку, Николас.

Мой брат выказал нехарактерное для него смирение – может, подлинное, может, нет:

– Извини, Энджи, ты права. – Он поднял руки, будто ее палец был пистолетным стволом. – Я больше не буду.

– Так-то лучше. А теперь я вызову полицию.

– Сначала все обдумайте, – посоветовал Николас. – Марта мертва, а это значит, что в головах у копов возникнет немало странных мыслей, когда они приедут сюда и выяснят, что Гарт с ней связан. Копы не любят совпадений. То, что Гарт опосредованно вовлечен в два убийства, означает, что его заподозрят в соучастии. Все это сделали, чтобы не дать вам играть в ищеек. На вашем месте я бы сообщил копам только минимум фактов, а подробности придержал бы до разговора в присутствии адвоката. Надеюсь, ты не станешь без надобности углубляться во всю эту историю с ретристами, и главное – не думаешь, что это как-то связано с дурацкой куклой. Дай им самим до всего докопаться, если смогут. О-па – кажется, легавых-то уже вызвали.

В конце квартала засверкали мигалки. Николас двинулся пешком в сторону Вестсайдского шоссе, но на прощание дал еще один совет:

– И что бы вы ни делали, не вызывайтесь опознать тело. Пока вас не попросят; и надейтесь, что до этого не дойдет.

Полиция и «скорая» подъехали в тот миг, когда Николас скрылся за углом.

Глава 15

Иногда мне жаль, что я не могу вернуться в прошлое и отшлепать того Гарта. Эта глупая история с Пискуном вышла далеко, далеко за рамки разумного. Как я и боялся.

Два детектива появились за секунду до фотографа. Первый детектив был бесцветный белый парень в очках в черной оправе, с парафинистым и рябым лицом и в тщательно отутюженном пиджаке. На мой взгляд, сошел бы за щеголеватого бальзамировщика. Вторым был колобок неопределенной расовой принадлежности. В общем, наверное, подошел бы под любую или сразу под все категории в системе равных возможностей трудоустройства в полиции Нью-Йорка: миндалевидный разрез глаз, короткие волнистые волосы, густые черные усы, яркие голубые глаза и кожа, к которой, наверное, легко пристает загар. Он дал мне свою карточку и он же задавал вопросы; Бальзамировщик молчал. Записав наши имена, адрес и телефон, детектив Цильцер задал только шесть вопросов:

– Когда вы ее нашли?

– Только что, минут десять назад.

– Вы или кто-то другой трогали тело, как-то изменяли положение, в котором вы ее нашли?

– Нет, она вот так и лежала.

– Кто еще был здесь, когда вы нашли тело?

– Никого. Ну…

– Ну?

– Ну, здесь был мой брат, Николас Палинич. Но…

– Где можно с ним побеседовать?

Я вынул бумажник:

– Вот его карточка.

Цильцер сунул ее за корочку записной книжки, даже не глянув на имя. Обернулся к Энджи:

– Вы что-то можете добавить?

– Нет. – Энджи помотала головой.

– Отлично, на этом пока закончим.

Он вежливо улыбнулся нам, переводя взгляд с одного на другого, что равно могло значить: «Доброй вам ночи» или «В другой раз вы скажете мне больше». Несомненно, Цильцер, именно это и имел в виду.

Пожалуй, из-за этого слегка уклончивого поведения перед лицом того факта, что кого-то, видимо, только что убили, у нас на стекле и нет наклейки «Образцовый Гражданин». Но как доморощенный циник я испытываю врожденное недоверие к тем, кому дана власть командовать мной. В Нью-Йорке, где полиция постоянно утаскивает или одалживает твою машину, недоверие к копам эндемично. Да, не забудем про скрытые камеры. Знаете, полиция пристрастилась к массовому видеонаблюдению за населением ради нашего же блага. Камеры, например, установлены на некоторых светофорах – они снимают, как ты проезжаешь на желтый. Подозрения плодят новые подозрения. Может, кому-то хочется видеть в этом материнскую заботу правительства, но мне кажется, они возомнили себя служителями зоопарка. Тогда методом исключения я оказываюсь одним из животных в клетке. И мне там, выражаясь современным жаргоном, «некомфортно».

Все могло быть иначе, если бы у меня были какие-нибудь основания думать, что нью-йоркское полицейское управление соображает хотя бы вполовину гавайского «пять-ноль». Стиву Макгаррету[72] я вручил бы свою жизнь в любую минуту.

Все представление на нашем крыльце продолжалось чуть меньше часа. У нью-йоркской полиции немалая практика, и в такого рода деталях они мастера.

Когда они уехали, я позвонил Дадли. Наше исчезновение из «Готам-Клуба» его слегка обидело, но я обрисовал ему наши трудности.

– Нехорошим ветром повеяло, Гав. Тебе нужна защита! Завтра первым делом давай ко мне. У меня есть кое-что по ведомству личной безопасности, опытный образец. Одна штуковина.

– Опытный? Как-то не нравится мне это.

– Будешь испытателем.

Слово «испытатель», перекрученное южным акцентом, звучит ужасно зловеще. Так и видишь дымок, подымающийся вдали над горной пустыней, дрожащие от зноя силуэты санитарных машин, мчащих к тому месту, где ты на сверхзвуковой скорости врубился в землю.

– Как-то неохота.

– Ради Энджи, Гав!

– Послушай, я валюсь с ног. Может, завтра обсудим?

– Дадли все равно экипирует тебя, так или иначе!

– Ладно, ладно. Дадли, можно тебя кое о чем спросить? Вся эта канитель с цветным телевидением, воздействие на сознание.

На том конце провода возникло нехарактерное молчание.

– Дадли?

– Да?

– Что думаешь об этом цветном воздействии? Возможно такое?

– М-может быть. Откуда я знаю?

Вообще-то Дадли всегда готов высказать мнение – особенно в области технологий. Разумеется, кроме устройства его электронных примочек. Или любого из «неразглашаемых» агентств, на которые ему пришлось работать. Не коснулся ли я чего-то такого, о чем Дадли знает много, но «не может говорить»?

– Ясно. Ладно, давай завтра.

– Да, давай завтра, – без выражения сказал Дадли и повесил трубку.

Запищал домофон. Энджи замерла, не долив из кувшина горное шабли, и закусила губу.

– Подойти?

Я пошел к переговорному ящичку:

– Кто там?

– Ке-ге-бе, э?

– Отто?

– Ке-ге-бе, Гарф.

Я открыл нашему гному, и он ворвался в комнату. Он всегда пихал дверь плечом так, будто изнутри ее держит пара лихих казаков.

– Друг, что вы дела? Ке-ге-бе, они здесь, я зна, я вида. Отто взял Энджи за подбородок.

– Ты смотрица, а? Ян-жи, она хорош? Я не зна. Я очень страшно про моих друг, может быть «пизьдьетс».

Вам ни к чему знать в точности, что значит слово «пизьдьетс», – давайте просто скажем, что оно близко по смыслу менее вульгарному «капут».

– Пусти мой подбородок. – Энджи шлепнула Отто по руке. – Все нормально, Отто, успокойся.

– Не нормаль. Я зна. Я смотрица, я жынщину вида, красно платье, и она не смотрица, Гарф! – Он мрачно покачал головой. – Жынщина мертвая! Не хорош.

– Не смотрица, – согласился я, доставая из холодильника пиво. Энджи плюхнулась в мягкое кресло.

– Не смотрится, – согласилась она. – Что будем делать, Гарт? Они знают, где мы живем. И полиция не отстанет. Они выяснят про Марти. Видел улыбочку Цильцера?

Отто снова разволновался:

– Ке-ге-бе улыба? Ох! Ох, очень плохой, если Ке-ге-бе тебе улыба!

– Отто, уймись. – Я едва не заорал. – Давай сохранять спокойствие. Мы всегда можем позвонить им и спросить, кто была убитая, и сказать: «Кто? Да ведь мы ее знаем!» Ну и все такое. Я к тому, что мы ведь не смотрели на нее. Что это Марти, мы знаем только со слов Николаса. У нас все ровно.

Я на секунду задумался: а что, если Николас наврал? Но зачем? Вроде незачем.

– Они собираются поговорить с Николасом. А что, если его версия…

– Мы стоим на его версии, забыла? Мы заверили их, что не подходили к телу, не сообщили никакой информации. К тому же это Николас, не мы, на самом деле видел, что это Марти. Мы ее не трогали.

– Хорош. Гарф нет жынщин трога мертвы, – пробормотал Отто, сидя по-турецки на полу.

– Но ты права, – продолжал я. – Наверное, нам нужно выложить все про эту Марти, всю историю, и пусть сами разбираются. Если смогут. Но нам надо держаться от всего этого подальше.

– Гарт, а что, если это предупреждение означает и то, что нам ничего нельзя говорить полиции?

– Ну, наверное, они послали бы более прозрачное послание, если…

Мой взгляд внезапно упал на мигающий красный глазок автоответчика. Я подошел и нажал кнопку воспроизведения. Динамик забурчал, как рассерженный тушканчик, дал гудок и заговорил. Сначала был шум, будто звонили из автомата – например, в баре. Через секунду приглушенный гнусавый голос медленно произнес:

– Крошка мисс Туффи. Сидела на пуфе. Мимо шел паук. Она позвонила копам. Паук ее укусил. Крошка мисс Туффи умерла. Пауку больше никого не надо кусать.

Вот так раз.

– Кто Туффи, Гарф, скажи?

– Женщина на крыльце, Отто. – Нас с Энджи на миг охватил ужас. – Думаю, это и есть ответ на твой вопрос, Энджи. И что теперь будем делать?

Телефон зазвонил, и я дал сработать автоответчику.

– Да. Я звоню мистеру Карсону? – Похоже на телефонный маркетинг. Но в два часа ночи? – Вам звонят из больницы Святого Михаила. К нам поступил ваш брат, Николас, и мы хотим поговорить с вами как можно скорее.

Глава 16

Приемный покой, как и в большинстве нью-йоркских больниц, где я бывал, заполняли люди с разнообразными неисправностями. Граждане с окровавленными полотенцами, намотанными на руку (оторваны пальцы?), другие блюют в тазики (отравление цианидами, как можно предположить), третьи пластом лежат навзничь и стонут (видимо, острый аппендицит). И как обычно, персонал, казалось, занимался «обработкой» только тех больных, чья кровь активно вытекала на ковровое покрытие. Я прошагал к стойке регистратуры. Возле стола припарковался какой-то несчастный сукин сын на инвалидной коляске – должно быть, он врезался лицом в ветровое стекло. Медсестры на посту не было, звонка, чтобы позвать на помощь, – тоже. Сюрприз, сюрприз.

– Не фотите угофтить фтаканчиком попаффэво в беду фаната генерала Буфера?

Я обернулся раз, потом другой – к распухшему лицу бедняги в инвалидной коляске. Поняв, кто это, я вздрогнул от неожиданности. Крупные руки еще более крупного санитара лежали на плечах Николаса, не давая моему брату соскочить с сиденья.

– Понимаю, врелиффе неприятное. Вабери меня отфуда, Гарт? Пуфть этот могучий Дво Янг[73] офлабит хватку, и мы фмоемфя отфуда и вафкочим в «Каплю рофы».

– Ёшкин карась… – это все, что я смог выговорить.

Обыкновенно худое и резкое лицо Николаса раздулось, покраснело и покрылось ссадинами. Как будто к телу моего брата присобачили кукольную голову, которая передразнивала Николаса. Какой-то врач, мчась через приемный покой, оторвал глаза от планшетки, как-то успел заметить нас с Николасом и свернул к нам.

– Вы брат мистера Палинича?

– Да, я…

– Я доктор Шумэйт. Должен вам сказать, что ваш брат отказался от томографии. – Шариковая ручка нервно пощелкивала в руке доктора. – Есть большая вероятность, что у него ушиб или что-то более серьезное. Вполне возможна субдуральная гематома.

– Да, но как мой холефтерин, доктор? Мовэт, мне надо ефть поменьфе ливерной ковбафы, как вы ффитаете?

– Мистер Палинич, это не шутки. – Врач, увещевая, погрозил ручкой Николасу и снова повернулся ко мне. – Если вы… Прошу прощенья! – Застав санитара врасплох, Николас прянул с кресла и, рыча, схватил зубами перо доктора Шумэйта. – Мистер Палинич! Прошу вас! – Доктор пытался вырвать ручку у Николаса. – Это ребячество, мистер Палинич!

Взгляд, которым эскулап окинул приемный покой и захихикавших больных, говорил, что доктора больше интересует его имидж, а не возвращение авторучки.

– Николас, может, все-таки пройти томографию, а?

Больные, в ком осталась хотя бы унция юмора, ржали уже так, что врач покраснел, выпустил ручку и ринулся из приемного покоя.

– Сестра! – долетел из-за дверей его визг.

Николас выплюнул ручку на пол.

– Пофли отфуда, Гарт. Мне нувна твоя помофь. – Он посмотрел на санитара. – Мовеф идти, фынок. Дервать меня против воли – недаконное лифэние фвободы, префтупление, караюфеефя до трех лет в тюрьме фтата. Могу подвать копов, ефли хофефь. Около больнипфы обявательно пафетфя парочка.

– Я отвезу его домой, – заверил я.

Джо закатил глаза и отступил назад. Я помог Николасу подняться на ноги.

– Ходить я могу, Гарт, это на липфэ у меня фпляфали мамбу.

– Прошу прощения! – В комнату ворвалась медсестра, нервно оправляя на груди форму. – Ему нельзя уходить!

Мне тут же пришло на ум слово, близкое к одному из красочных русских выражений нашего Отто. Но несколько лет назад я научился считать до трех, перед тем, как отвечать. А еще лучше – до пяти.

– Нельзя уходить, пока его не выписали! – верещала сестра.

– Я как раз согласен, что ему надо остаться, но он хочет уехать. – Она видела, как я медленно свирепею. – В общем, мы выписываемся. Прямо сейчас.

Перед больницей стояло такси, и мы оторвали водилу от отдыха с «Клево-Формой». Я запихал Николаса на заднее сиденье и назвал водителю свой адрес.

– Вабей на этот адреф, феф. В фентр, угол Уотер-фтрит и Дувр-фтрит, рядом ф мофтом. – Николас вытянул ладонь к моему лицу. – Я внаю, Эндвы хочетфа меня повыхавывать. Выкинь ив головы. Они внают, где вы вывете, но не внают, где выву я.

– Кто? И что у тебя с лицом?

– Нафы друвья ретрифты – вот фто у меня с липфом. Нафтояфие профи, внаеф, надо привнать. Били ладонями, ф перпфятках. Вубы вфе пфелы. Губы радбиты изнутри, об вубы. Ноф опять фломан, но пфёрта ли в нем. Не лифыли врения, не фломали трахею. В офновном ффадины, фыфки. Пфереф пару дней я буду крафавтфик ф рекламы «Тэрритона»,[74] делов-то. – И как бы в подтверждение он приоткрыл один заплывший глаз. Белок пронизывали красные сосуды.

– Я понимаю, доктор мудак…

– Покавы, кто нет, – пробурчал Николас.

– …но тебе надо кому-нибудь показаться с головой. Может быть кровоизлияние.

Его вывернутые губы выплюнули смешок:

– Фряд ли. Меня ва руки приподнимали от вемли, фтобы голова не билафь. Фэя только на нефколько дней онемеет. А головные боли? У меня и так фамые вуткие в мире. Тайленол и кодеин? Плапфэбо. Феф? Тормовни у того магавинтфика. Да, тут. Гарт, не хотфефь купить младфему брату немного фкотфа, будь другом.

– Ты хорошо подумал?

– Ты фто, не внал, фто вифки – антикоагулянт, док Карфон? Раввывает крофь, равбивает тромбы, которые, как ты боиффя, обравуюпфа у меня в мовгу. Купи «Макаллан», ага? Какой фмыфл в полумерах?

Мы остановились, и я безбожно переплатил за односолодовый виски. Поехали дальше.

– Узнаешь их? – спросил я, когда мы поехали дальше.

– Моэбыть… – Это, как я знал из прежнего опыта, означало, что ответа не будет. – Феф? Внаеф автомойку вон там, налево? Поехали пферев мойку, давай? За мой ффёт.

– С головой точно что-то не так. Автомойка? – сказал я.

– Ради бога, Гарт, я бы не фтал тебя утфить, как пфифтить бивонью фкуру, ефли бы ты не… Да, шеф вон туда.

Через пару минут мы заехали на автомойку, мыльные ручейки побежали по стеклам со всех сторон. Шофер, казалось, не усматривал в этом ничего необычного; думаю, иные таксисты видели все на свете.

– Вот. – Николас вынул из рваного пиджака какую-то колбасу, оплетенную мазохистскими кожаными ремешками.

– Что это? Дубинка?

– Вовьми. У меня им влепить не выфло. Мовэт, у тебя полутфится.

Я оттолкнул дубинку:

– Где это было, Николас? Около моего дома?

– Не. Я поехал обратно в тфентр на еффе одну туфовку ретрифтов.

Николас отпил из бутылки и содрогнулся. Стена колышущихся войлочных полосок наползла на ветровое стекло и осьминогом взобралась на крышу машины.

– Фтоп тебя, больно! Твари! Я внаю одну девфёнку, офипфыантка и певипфа. Я фпрофил о ней в баре. Мне передали вапифку – мол, пройди ва кулифы. Я профол в гримерку, как напифано, а там пфетверо: фмокинги, фтривки ёвыком, и клетфятые куфаки, как у грёбаной «Пфетвёрки парней»,[75] только у этих литфа вамотаны бинтами.

– Как у мумий?

Искусственный дождь со всех сторон взбивал мыльную пену, впереди размытой картинкой быстро приближался строй огромных розовых малярных валиков.

– Да, Гарт, как у мумий. Обыпфная практика в некоторых кругах. Вытефняет ревиновые мафки Никфонов и Плуто.[76] И боковой обвор фыре. Потом они потаффили меня обратно на улипфу, в фургон, поехали – и понефлафь. Выкинули меня у въевда в тоннель Линкольна, тупые чмофники.

Он коротко хохотнул, откинувшись назад, влил в себя еще виски, после чего злобно выругался в несколько разрозненных фраз. Розовые валики забарабанили по капоту, крыльям, крыше и дверям. Опять пошел дождь.

– Не могу поверить, как ты можешь радоваться, что…

– Камеры, Гарт! Там повфюду камеры – наблюдать ваторы в Линкольн-тоннеле. Я внаю людей, которые внают людей. Мовет, удафтфя давэ выпфэпить номер мафыны ф видео. Валь, было темно.

– Я думал, эти типы ездят на угнанных.

Николас разочарованно поглядел на меня кровавым глазом:

– Иввините, мифтер Блофыный рынок, но фто вы вообфе внаете об этих типах? – Я пожал плечами. – Ладно, у меня к тебе вопрофик, брат. Ф какого рода типами ты внаком, фтобы нофили фмокинг ф клетфятым пояфом на ивбиения?

– Хорошо, Николас, хорошо.

На мойке включили аэродинамическую трубу, и капли побежали по стеклам во всех направлениях.

– Внаеф, бандюги – они не угоняют мафыны, фтобы фвозить кого-то на прогулку. Они берут фемейный федан. У них ефть гонор – это тебе не фельфкие клоуны, которые грабят киофки, знаеф, эти типы. Ты фпрафываеф? Мумии в клетфятых пояфах были довольно уверены в себе. У них ефть гонор.

– Но как… Ладно, ну его.

– Валяй, говори.

Я посмотрел на него пристально. От всех этих событий – начиная с убийства Марта и до отбуцканного Николаса – мне сделалось дурно. В кишках похолодело. Но метаться мой ум заставил именно эмоциональный и интеллектуальный стресс от такого наглого насилия и запугивания. Я в опасности. Энджи в опасности. Они знают, где я живу. И даже полиция – угроза для нас. Ситуация, в принципе, незнакомая и совершенно отвратительная, и мой немедленный детский рефлекс был – остановить ее, как пластинку на проигрывателе. Или даже открутить ее к началу и вовсе не включать эту кошмарную песню.

– И вот этого ты хотел от жизни? – наконец пробурчал я. – Таскаться по барам, получать по башке, накоротке общаться с отребьем? Боже. Ведь ты был умным, честолюбивым…

– Не, я передумал. – Он горько посмеялся. – Не обфятфя, братетф. Быть им.

Мокрое ветровое стекло ярко засветилось – такси выезжало с мойки.

– Феф? Мы фефяф прилявем на фиденья. Фуфыть мафыну не надо. Вклюфи «Конетф фмены» и катифь по Бродвею, будто едеф домой, лады?

Шофер прочистил горло:

– Это будет дороже.

– Ну вот, я уве подкинул ва мойку. Пять бакфов, лады? Таксист пожал плечами:

– Ладно.

Я лег на сиденье, мои буйные волосы запутались в жесткой щетине на голове Николаса.

– Зачем мы…

– Ефли ва нами фледят, то подумают, фто мы подорвали ив тафки в мойке и оторвалифь от них.

– Хм-м. Не так уж глупо, братец.

– Ого, фмотри-ка, – хихикнул Николас.

– Извини. За нотацию, то есть.

Он не ответил – в кои-то веки. Вообще-то, если знаешь Николаса, наверное, в ответ на извинения лучше всего рассчитывать на то, что он просто пожмет плечами. Мы лежали, а свет уличных фонарей проплывал над нами по потолку машины, и это напомнило мне «походы» с ночевками на заднем дворе, которые мы устраивали вдвоем, когда мне было десять, а ему – семь. Лучи фар, скользившие по переулку, ползли через наш двор, отражаясь в окнах соседей, мерцали сквозь рябь палатки над головой, как северное сияние. Была, наверное, осень – довольно холодно, сказала мама, и нас не заедят комары и мы не сваримся как кукурузные початки в наших затхлых списанных армейских спальных мешках. На деревьях еще было много листьев, но уже сухих: они шелестели на ветру, и звук был как от воды, падающей на камень. Отрываясь, листья плыли в отсветах фар причудливыми тенями. Мы с Николасом воображали, что мы на Юконе, спим возле своего прииска (идея Николаса), глядим на северное сияние, и силуэты Спутников проплывают сквозь светящиеся туманности. Мы говорили о прииске: какой глубины шурф, какие у нас каски с фонариками на лбу, как мы питаемся одними хот-догами, картошкой-фри и молочными коктейлями, у нас есть отбойные молотки и мы каждый день взрываем динамит. В те дни в нас обоих, бывало, просыпалась буйная, как у всех детей, фантазия. И как братьев нас сближало прежде всего то, что мы делили тяготы и унижения от родителей (галстуки-бабочки, семейные фотографии, чай у тети Джилли, уроки танцев). Но отрочество вбило между нами клин соперничества, и у меня, старшего брата, не осталось таких слов, какие Николас захотел бы слушать.

В такси я думал, много ли детского осталось, и осталось ли вообще, в Николасе – человеке, у которого, казалось, не было никакого невинного прошлого и нет никакого здорового будущего. И даже если какой-то ничтожный остаток и сохранился, хватит ли его, чтобы восстановить отношения между нами? Я чувствовал, что он уже не тот алчный негодяй, который нанес такой тяжкий удар папе с мамой. В тот вечер, когда Николас объявился – когда мы пошли выпить и «перемолвились словом» – я даже сквозь защитный слой шуточек почувствовал, что мой отпор вызвал в нем какое-то искреннее огорчение. И по дороге домой я смаковал его, наслаждаясь вкусом возмездия – за все, по моим представлениям, что Николас причинил нашей семье. Он на самом деле слушал меня, мои слова задели его, и казалось, ему не безразлично, что я думаю. Прошло ведь много времени.

Или вот Энджи. Когда она бранила его, он, казалось, реагировал на семейную тему.

Я думал о раздутой красной кукольной голове на сиденье рядом, которая была моим братом. Уже не тот юный сорванец. Я услышал, как Николас постанывает от изнеможения, и это мне напомнило, что я тоже вымотался. Черт побери, я смертельно устал, и блики, проплывавшие по потолку машины, убаюкивали меня. В ту минуту я подумал, что все эти Приключения могут сблизить меня с Николасом. А могут и не.

Глава 17

Наутро я проснулся у Николаса на кушетке. В открытое окно слышался гул машин на Бруклинском мосту и доносился слабый запах рыбы и пирса. Николас жил на Уотер-стрит около Фултонского рыбного рынка, где у перекрестка мост поддерживает внушительная кирпичная стена. По слякотному шелесту шин по брусчатке я заключил, что на улице дождь. Небо затягивали тучи, и я не мог понять, который час. Я лежал и вспоминал, как мы прибыли в Николасово логово. Я так устал, что позвонил Энджи и сказал, что завалюсь спать у брата, добавив, чтобы она никуда не выходила без Отто: зверь-мужик, в свои борцовские дни он носил прозвище Московский Мастиф. Шучу, конечно. С виду Отто кажется заморышем, но я предполагал, что как выпускник Гулага он, наверное, и вправду сумеет выстоять в нормальной драке. Хотя вообще-то я предполагал, что ретристы уже совершили все злодеяния, которые планировали на тот вечер. Какой смысл опять цепляться к нам после телефонного предупреждения?

Декор в квартире Николаса был узнаваем для всякого, чей почтовый ящик не обходят каталоги «Гончарного сарая», хотя мебель была настоящая. То есть сплошь американский антиквариат двадцатых – пятидесятых. Вроде настоящего бакелитового настольного радио, медных бра, низкого красного кресла в гарнитуре с тахтой, настольной лампы с зеленым абажуром и кухонного стола из формайки с оббитым сталью краем. Исключением была кушетка, на которой я валялся. Она, видимо, была из «Мэйси»[77] – как и шторы. На них был такой же темный и крупный цветочный орнамент. В квартире чувствовался какой-то стиль, но, как и большинство холостяцких лежбищ, ее, казалось, обставляли в спешке. Николас вложил в нее какие-то деньги, однако, на мой вкус, смешанные ар деко и пятидесятые слегка не согласовывались.

На лестнице послышались шаги, кто-то остановился у дверей. Дверь открылась, вошел Николас с мокрой от дождя головой. Лицо у него было все еще красное, но опухоль спала. Вот только не везде. Пупсик превратился в Человека-слона[78] с фингалами. На следующий день он, видимо, преобразуется в Дядю Фестера.[79]

– Где ты был?

Я сел на диване.

– Ходил к врачу. Брат, видел бы ты свою прическу. Выглядишь как безумный ученый.

– А ты сам в зеркало смотрел, Игорь?[80] К какому врачу?

– Не хочу называть имен, один испанец, аптекарь в «Метке». Ведь врачи что делают? Только оценивают твое состояние и выписывают таблетки. Или не выписывают, как чаще всего и бывает. Я иду прямо к моему амиго, минуя посредника. И получаю хорошие лекарства, настоящие препараты, которые врачи боятся выписывать. Думаешь, в тайленоле есть что-то кроме сахарной пудры?

Николас разорвал пакет и по столу раскатились несколько бурых аптечных пузырьков. Для себя я сделал вывод, что такая договоренность между пациентом и фармацевтом незаконна, но подумал, что Николасу вряд ли хочется, чтобы я об этом упоминал.

– Ну ты хотя бы уже не шепелявишь. И что амиго?

– Сказал, что я выгляжу как говно, только по-испански.

Николас принялся открывать пузырьки с таблетками.

– А что насчет кровоизлияния?

– Ну, доктор Уэлби,[81] он согласен, что мне надо бы сделать томографию. Хорошая новость – в том, что врач мне без надобности, можно зайти в любую точку с томографом. У него есть друг по имени Родригес, лаборант на томографе, и он с ним про меня договорится. Амиго убежден, что лаборанты читают сканы лучше врачей. А пока у меня есть мои классные пилюли. – Он закинул в рот горсть таблеток, запил водой из гавайской барной кружки. Шея у него совсем не гнулась, и чтобы выполнить этот трюк, ему пришлось откинуться назад всем телом, согнув колени.

– Николас, тебе это, наверное, не понравится, но нам пришлось сказать копам, что ты был там, когда мы нашли Марта.

Николас плюхнулся в алое кресло. Единственный открытый глаз смотрел безмятежно.

– Что вы им сказали – точно?

– Они спросили, был ли кто-нибудь еще рядом, когда мы ее нашли. – Я прошел к кухонной раковине налить стакан воды. – Мы сказали детективу, что еще был мой брат, и он спросил твой адрес, а я дал ему твою карточку. Он не заметил, что на ней только номер абонентского ящика.

– Это объясняет послание от моего диспетчера. Цильцер, да? Я однажды с ним работал. Как тебе в точности известно, я не даю ни адреса, ни телефона никому. – Он откинулся головой на спинку кресла и закрыл глаза. – Считай, у тебя особое право.

– И что теперь, Николас?

– Что теперь? Ну как я это вижу, у тебя есть две возможности. Первая – мы с тобой объединяем усилия. Вторая – не объединяем.

– Что насчет третьей возможности: пойти в полицию и все им рассказать?

– Не сказал ли ты мне вчера, перед тем, как захрапеть, что ретристы оставили тебе сообщение – предупредили, чтобы в полицию ты не ходил?

– Как я понимаю, есть до фига случаев, когда похитители предупреждали жертв, чтобы те не звонили в полицию, те все равно звонили, и похитителей арестовывали, а заложников освобождали. – Сказать по совести, я опять вообразил себе Стива Макгаррета за работой. Николас ухмыльнулся:

– Верно, что они – дураки, трепаться о тех случаях, когда жертву убивают именно из-за таких вот фокусов? К тому же ты говоришь о федеральных случаях. Ты доверяешь детективу Цильцеру, как доверял бы ФБР? Думаю, тебе придется изрядно попотеть, впаривая им идею, что это все из-за телевизионной куклы.

– Если же мы с тобой объединяемся? Что тогда?

Николас пожал плечами:

– Мы сообщим этим париям, что хотим знать, сколько будет стоить возврат Пискуна. Без вопросов, без обид. Сделка есть сделка.

– То есть выкупить его? А если они запросят кучу денег?

– Мой клиент уполномочил меня на сумму до ста тысяч. Впрочем, он не верит, что они клюнут.

– Твой клиент, а? Слушай, Николас, если я впрягаюсь, тебе придется рассказать мне все, что ты знаешь об этом деле, в том числе – кто твой клиент.

Он покачал головой:

– Не про клиента. Про остальное – может быть. Например, что Марта делала в городе. Но не про клиента.

– Ладно, так что Марти?

– Чтобы ты понял про нее, я сначала должен сообщить тебе кое-что о Букермане. Лью Букерман – настоящее имя генерала Бухера.

Я не подал виду, что уже знаю это:

– В самом деле? Ладно, Николас, расскажи своему темному старшему брату остальное.

В его глазах блеснули искры, я видел, что он лопается по швам, так ему не терпится рассказать мне все.

– Вот тебе для затравки. Марти работала в «Шоу генерала Бухера». Когда передачу закрыли, кукол Букермана признали собственностью канала, и, хотя он пытался забрать их себе, в контракте на этот счет была твердая формулировка. Вся концепция и все творческие продукты принадлежат телестанции. А дирекция была шайкой упертых дуболомов. То есть куклы-то им были не нужны, верно? Как бы то ни было, Букерман переехал в Иллинойс. Он был ипохондрик с развивающимся пристрастием к народной медицине, которое привело его в натуропатию. И он открыл маленький магазин, торговал разными травами, книжками и прочим. Выпустил успешную серию здоровых продуктов. Прошли годы, телеканал сменил владельцев, и в один прекрасный день там решили избавиться от всякого старья, в том числе и этих кукол. Это было всего несколько лет назад. Марти захватила Пискуна, а двое других – Воя и Боягуза. Букерман как-то пронюхал об этом – может, через третьих лиц, приятеля с телеканала – и отправился за своими старыми кукольными друзьями. Один из сотрудников отдал ему Воя, другой продал Боягуза. А Марти продать Пискуна не согласилась. Вроде как у них с Букерманом когда-то был роман, и что бы там между ними ни произошло, Марти по сей день таила злобу. Этот байкер, Тайлер Лумис, уже бывал в ее магазине, пытался уговорить продать белочку ему, и фактически умолял ни за какие деньги не продавать Букерману.

– Где ты раздобыл все эти сведения? – спросил я.

– Секрет. – Николас поднял палец. – Скажем, у меня есть осведомитель в Церкви Джайва.

– У тебя есть осведомитель? Тогда за каким бесом ты зовешь на помощь меня?

– С осведомителями беда в том, что нельзя знать, когда их разоблачат. И еще у меня есть такое чувство, что Пискун еще всплывет, и каким-то образом в этот момент ты опять будешь рядом.

– Николас, но ведь все это с виду абсолютный дурдом, разве нет? – Я вскочил, раздраженно всплеснув руками. – У меня мозги кипят в черепе. Вот скажи мне: зачем Лумису понадобилась кукольная белка?

– У меня есть версии на этот счет, но я не собираюсь рассказывать, какие. В любом случае Лумис предупредил Марти, что Букерман пойдет на все, чтобы завладеть Пискуном, но та засмеяла его – она помнила Букермана занудой-ипохондриком. И что ж – Пискуна украли, но Марти ничего не сказала копам про Букермана.

– Почему? – спросил я.

– Есть версии и на этот счет.

– Как то? – я настаивал.

Николас подумал секунду, пожал плечами:

– Я думаю, она собиралась его шантажировать. Этим и занималась в Нью-Йорке. Очевидно, послала ему замаскированную угрозу через его компанию здоровой пищи.

Я моргнул:

– Генерал Бухер в Нью-Йорке?

– Может быть. Я поморгал еще:

– Бухер у ретристов?

– Ну, скажем так: Скуппи Милнер – его племянник и единственный наследник растущего состояния Букермана.

– Правда? Тогда что нужно всем этим людям на самом деле? То есть, если Букерман – или Скуппи – психопат, это одно дело. Но тут уже банды мумий в клетчатых кушаках избивают людей, завелось целое религиозное движение – и все, чтобы захватить Пискуна? Идиотизм!

Николас раскрыл заплывший глаз:

– Похоже, ты знаешь про все это больше, чем говоришь, братец.

Я усмехнулся:

– Конечно. И я тебе все расскажу, когда ты мне скажешь, какое отношение к этому имеет твой клиент. С моей точки зрения, в этой колоде ты джокер.

Его глаз закрылся:

– Не могу.

Я стал обуваться.

– Я не могу тебе доверять, если ты не доверяешь мне. По-моему, это порочный подход.

– Клиент платит мне за анонимность. Мой долг ее сохранить. Как ты станешь доверять мне, если я все разболтаю?

– Да, но твой клиент, наверное, знает, зачем этим ретристам нужен Пискун.

Я надел свой старинный пиджак.

– Як тому, что с Пискуном что-то не так – есть что-то помимо того факта, что он был героем местной детской передачи. Кончай, Николас, он не стоит ста тысяч.

Николас промолчал. Он сидел, задумчиво уставившись себе в колени. Я двинулся к дверям, но выйти не успел – Николас подал голос:

– Это тот самый пиджак, который ты голышом отвоевал у Армии спасения?

– Ну.

– Так и думал. – Он взял блокнот и что-то в нем черкнул. – Что ты теперь собираешься делать, Гарт?

– Выходит, что я ничего не приобрету, но все потеряю, если буду совать нос в эти дела с Пискуном. Тут уже не куклы, тут убийство. Эти люди играют слишком грубо. Мы с Энджи пойдем в полицию, как любые нормальные люди на нашем месте, и пусть полиция во всем разберется.

– И если они спросят, где меня искать?

– Придется рассказать им все.

– Отлично. – Он вздохнул. – Вот, это мой сотовый. – Он подал мне желтую квадратную бумажку и показал на черный телефончик, какие пристегиваются к поясу. – Дай им этот номер, если хочешь, хотя надеюсь, ты позвонишь мне сам и скажешь, что передумал. И еще – сделай одолжение младшему брату? Маленькое одолженьице? Сначала обсуди свой план с юристом.

Глава 18

Так и вышло, что мы позвонили нашему адвокату Роджеру Элку. Когда мы встретились, он был одет практически также, как при нашей последней встрече: замшевые ковбойские сапоги, шнурок на шее, белая рубашка героя вестерна, вельветовая куртка. Его контора была на восьмом этаже узкого закопченного промышленного здания, на трех этажах которого все еще работала фабрика искусственных рождественских елок. Лифт был скорее в духе кухонного подъемника – неавтоматический, лифтеру в нем приходится вручную налегать на трос, чтобы привести в движение противовес. На восьмом этаже, однако, мы увидели аккуратно выкрашенный коридор с рядом дверей с матовыми стеклами, и нашли одну с надписью «Роджер Элк, адв.». Двухкомнатный офис был обшит темными панелями, там имелись потолочные вентиляторы и темная деревянная мебель. Все старое и потертое, но весьма аккуратное. Серьезные стены украшали диплом правоведа, выданный Северо-Западным университетом, различные почетные грамоты от администрации Чикаго и какое-то свидетельство от корпорации «Аврора».

Мы с Энджи и Отто сели на выставленные в ряд стулья с мягкими подушками и прямыми спинками – те, что всегда бывают оббиты красной кожей, с декоративными бронзовыми гвоздями. Роджер Элк спокойно сидел за столом на дубовом стуле с колесиками, пальцы сплетены на брюшке, лоб сосредоточенно наморщен. Согласно его инструкции, я пересказал ему всю историю от начала до конца, закончив словами:

– И вот мы здесь.

– Интересная история, и хорошо, что вы сначала пришли ко мне. – Было что-то отменно успокоительное в его манере: этакий старинный поверенный. – Поверьте… – Он выдал широкую мудрую улыбку. – …Вам не стоит обращаться в полицию.

Я растерялся:

– Но я не понял, как быть с…

– Если они к вам приедут, позвоните мне, и мы проведем разговор вместе.

– Но…

– А что вы собираетесь им сказать, Гарт? Что вы знаете? Если по факту, вы не знаете ничего. Вы много чего подозреваете. Но полицию совсем не интересует, что подозреваете вы. Вы не убедились воочию, что мертвая женщина на вашем крыльце была Марти Фолсом, но даже если бы вы убедились, никакой прямой связи с этими ретрофилами тут нет. Вы не видели у них «тетю-колу» и у вас нет никаких указаний на то, что эти ретрофилы как-то связаны с куклой. Вы даже не знаете, была ли кукла причиной убийства в ВВС. Анонимная угроза на вашем автоответчике вряд ли кого впечатлит.

– И что нам делать? – развела руками Энджи.

– Мой совет, Энджи, – держаться подальше и от ретрофилов, и от полиции. Окажетесь снова поблизости от сборища джайверов – и они могут напасть на вас. Пойдете в полицию с вашими подозрениями насчет белочки? Нелепо, к тому же если полиция обнаружит, что вы, сколь угодно косвенно, причастны к двум убийствам, у них могут возникнуть свои подозрения. Забудьте обо всей этой истории, перестаньте искать куклу, и возвращайтесь к своей нормальной жизни. Вам угрожали, но я не вижу, чем теперь могут быть недовольны те, кто за этим стоит, и не думаю, чтобы они причинили вам какой-нибудь физический вред.

– Вы думаете, этого достаточно, чтобы все закончилось? – Я рассмеялся: от такой перспективы голова слегка пошла кругом.

Роджер Элк сплел коричневые дубленые пальцы на блокноте и подался вперед:

– Думаю, да. И будем надеяться, что и полиция вас больше не побеспокоит. Далее. Я не хотел бы лезть в ваши семейные дела, но участие во всем этом вашего брата нисколько вам не помогает. Мне кажется, он поступает непредусмотрительно, ведя с этими довольно неприятными типами дела. Мой совет вам будет – избегать его, по крайней мере, пока он не бросит это дело.

– Именно. – Я с воодушевлением закивал и глянул на Энджи. – Он всегда доставлял неприятности.

Мы по очереди пожали Роджеру руку (Отто его обнял) и отбыли ободренными.

– Хорошо. Нет Ке-ге-бе? Э?

– Точно, Отто.

Я поглядел на Энджи, и мне показалось, что на какой-то миг она готова бросить эту загадку неразгаданной.

– Может, полиция и разберется во всем, – усмехнулась она. – То есть эти ретристы ведь обязательно еще раз покажут себя и попадутся, верно?

– Конечно. – Я пожал плечами. – А это было вроде как все равно приключение – как мы проникли в Церковь Джайва, а?

– А! Гарф, Ян-жи, надо пойти ланч, э? Пра-здра-вать, да?

– Неплохая мысль, Отто.

Я хлопнул его по плечу. И мы отправились в заведение на 22-й улице на пиво с горой луковых колечек в кляре.

Глава 19

Прошло два дня, и все было хорошо. Дела с киношниками в Бруклине закончились, но тут же после этого я продал бизонью голову (из спальни) и воловьи рога в новый бар, открывшийся на месте «Колючей проволоки». Прежнее заведение лишили лицензии за продажу горячительного несовершеннолетним, а новое вроде бы хотело сохранить ковбойскую тематику, и, пожалуй, гуртовать ту же публику, которая опять станет гадить на мое крыльцо. На новой вывеске было написано «Бычьи яйца».

Снова позвонил Стюарт Шарп – мне надо было все-таки съездить в Нью-Хоуп поглядеть на гигантского долгоносика. Я получил заказ от Научного музея округа Нассау подыскать змей для диорамы, и мне пришлось звонить своим людям на юго-западе. С американскими гремучниками и ямкоголовыми змеями все было на мази, но раздобыть молочную змею и кораллового аспида, хоть обычного, хоть арлекинового, оказалось не так просто. В музее хотели именно пару: молочную и аспида, потому что они очень похожи с виду, но только коралловый аспид ядовит. Одна из придурей естественного отбора, как бабочки монарх и вице-король – из таких получаются отличные наглядные пособия. Две змеи как правило одинаковой длины – под тридцать дюймов – и обе покрыты желтыми, красными и черными полосками в разных комбинациях. Но различить их нетрудно. Кому-то легче прибегнуть к мнемоническим приемам вроде «Желтый на красном – жалит насмерть». Или «Хвост в три краски – проходи без опаски». Я, однако, никогда не испытывал с этим трудностей, узнавая кораллового аспида в той змее, у которой черный нос. «Черный = смерть». (Кстати, у молочной змеи нос красный. «Пьянчуга ползет – меня смех берет».)

Лорна Эллисон, моя девушка по змеям из Феникса, назвала мне с полдюжины имен, и я принялся искать мертвых змей, которых мог бы набить. Пит Дурбан, мой знакомец из Национальной службы рыбного и охотничьего хозяйства, коллекционирует ядовитых тварей, и у него есть парочка коралловых аспидов, но я сильно сомневался, что он позволит мне превратить одного из своих драгоценных питомцев в чучело. Наконец, я стал обзванивать агентов Службы отлова бездомных животных округа Дэйд во Флориде и спрашивать, не сообщают ли им о бродячих коралловых аспидах. Ни шиша, только заколебавшие аллигаторы, потерявшийся гребнистый крокодил и пара-тройка питбулей. Сообщений о змеях не поступало с тех пор, как один удав задушил свою хозяйку, карнавальную танцовщицу на отдыхе по имени Шина – женщина-змея. На втором месте по количеству покусанных коралловыми аспидами стоит Техас, и я уже собирался звонить в Сан-Антонио, в приют для животных, когда зажужжал домофон на парадной двери.

Как вы могли понять, жизнь в нашем доме вернулась к норме, и я был этому рад. Я обуздал свои слабости и готов был напрочь и без сожалений забыть о генерале Бухере и его друзьях. Даже безнадежно ностальгирующего торговца вроде меня можно привести в чувство, запугав мертвой женщиной на крыльце и братом, изметеленным, как боксерская груша.

Домофон зажужжал снова. Было около десяти утра. Энджи была на «Ярмарке ремесел» – покупала кустарные детальки для своих серег и фильеры, что само по себе не могло затянуться надолго, если только они насмерть не заболтаются с продавщицей Кейт. Отто ушел за униформой – он устроился продавать хот-доги на вокзале Гранд-Сентрал.

– Жынщины, мильон жынщин, Гарф! Работа бежа, очень сильно спешка, быстро ходи, э? Жынщины быстро ноги: очень красив, э? – Я думаю, каталог «Секрета Виктории» вызвал бы у Отто оргазмическую кому.

День был солнечный, но прохладный и ветреный, как лучшие октябрьские дни. А худшие – дождливые, холодные осенние, когда май становится для тебя светом в конце зимнего тоннеля. У большинства американцев лежат тыквы на крыльце, на задних дворах горят кучи листьев, а на уме – День благодарения.

– Кто там? – завопил я в домофон.

– Откройте! Скорее! – протрещал динамик.

Ого, Свидетели Иеговы – такие напористые.

– Кто вы?

– Черт побери, открывайте, Карсон. Пожалуйста! – Голос был высокий и хриплый, но я не понял, мужской или женский.

– Не открою, пока не узнаю, кто вы.

– Вы меня не знаете, но у меня для вас посылка, срочно.

Такое чересчур даже для Свидетелей, а голос казался всерьез встревоженным. Я вышел в холл и отпер подъезд. За дверью стоял человек кроткого вида с густыми белыми волосами, узким подбородком, белыми бровями v выцветшими ресницами, бледной кожей, пухлыми губами и черными глазами. Не альбинос, но явно на противоположном Джорджу Гамильтону[82] конце спектра. На нем был мешковатый бежевый пиджак, черная рубашка, галстук-шнурок и двухцветные ботинки. В одной руке он стискивал панаму, в другой держал плетеную корзину. Корзина была полна скомканной бумаги и смахивала на маленькую офисную мусорку.

– Чем могу служить?

Я подобрал свою почту с батареи в фойе, наблюдая, как он вытирает лоб платочком в горошек. Затем он ткнул мне в грудь корзину.

– Возьмите. Большой риск, но другого пути нет. – Говорил он довольно громко. – Нужно спрятать его пона-дежнее. Знаете парня по имени Палинич?

Я поднял глаза от корзины на незнакомца:

– Что там?

Белый зыркнул влево и вправо по улице, убеждаясь, что за ним нет слежки.

– Не говорите глупостей. Вы же этого хотели? Здесь есть черный ход?

– Эй! – Я вытянул руку, не давая ему войти. – Сначала вы мне кое-что объясните, потом я покажу вам черный ход. Успокойтесь и расскажите, что это все значит.

– Можно мне хотя бы войти и выпить стакан воды? Мне нужно обратно и побыстрее, пока меня не хватились.

Я подумал секунду и решил, что у белого вряд ли хватит мозгов или силы, чтобы особо мне навредить.

– Хорошо.

Войдя в нашу гостиную, белый моментально обалдел от стольких звериных глаз, направленных на него, – вполне обычная реакция. Я знал людей, которые не могли спать, если на них пялится столько чучел. Пока я наливал воду, белый уселся на табурету стойки.

– Вы их всех убили? – нервно пробормотал он.

– Я коллекционирую, сдаю в аренду, продаю… вот. – Я грохнул стакан на стол, и белый стал жадно пить, водя глазами по хищным птицам, свисающим с потолка. В стопке почты я приметил адресованный мне конверт, не похожий на счет, и вынул его рассмотреть поближе. Внутри прощупывалась карточка размером с кредитку. Может, моя новая банковская карточка, подумал я.

– Итак, мистер?…

– Слоун.

– Мистер Слоун, зачем вы принесли мне плетеную мусорную корзину?

– Пожалуйста, Карсон, не глупите, – выдохнул он между глотками.

И вот тогда я заметил среди мятых бумажек вроде бы глаз. Сунув конверт в карман, я поворошил бумаги – открылись два выпуклых глаза. Я вздрогнул и вытряхнул бумагу на стойку. Из корзины вывалился Пискун.

Да, я немного удивился, и, кажется, сказал что-то вроде «Ой!». Осторожно подхватил Пискуна на ладонь и поднял. Он был необычно легким, особенно голова. Я подергал маленькими черными палочками, чтобы он пошевелил передними лапами. Вблизи было видно, как много шерсти он потерял за эти годы – да и хвост, судя по всему, уже неродной. Вытаращенные глаза были сделаны из фиолетовых полубусин на пожелтевшей белой пластиковой основе. Красный каучуковый язык, вбок торчащий из пасти, высох и растрескался. Резцы были настоящими, но для белки великоватыми – видимо, на самом деле оленьи или лосиные. Веревочка на спине управляла нижней челюстью, и, когда я потянул за нее, Пискун открыл рот. Было видно, что черная резинка в глубине пасти разорвалась много лет назад. Белый мех на животе пожелтел, всю шкуру надо бы почистить. От него сильно пахло нафталином.

Невероятно. Пискун у меня в руках! Я хотел насладиться моментом, но, сказать по совести, настоящий Пискун оказался не таким уж счастьем, как могло бы мне казаться раньше. Как-то… грустно, что ли. Пискун без легенды?

И, конечно же, после убийства Марти и стычки Николаса мне было немного страшно, что меня опять впутают во всю эту ретристскую канитель. Всего несколько дней назад я охотился за Пискуном. Теперь он охотился за мной.

Мысли и чувства понеслись чехардой, но я первым делом задал главный вопрос:

– Что так важно в Пискуне Малахольном Орехе?

В ответ я получил сердитый взгляд:

– Не морочьте голову, Карсон. Ясно же – вы разыскивали белку с той же целью, что и Лумис.

Я наклонился поближе к лицу Слоуна:

– Я не из ваших, Слоун. Скажите мне: что такого в белке?

– Букерман. Ему нужен Пискун. Для Церкви. – Белый начал кипятиться. Я уловил это сразу.

– Ага, я понимаю, что на склоне лет Букерману компания его маленького друга Пискуна может быть утешительна. Но что нужно Церкви? Если это не просто кукла, скажите мне, что это!

Я налил ему еще стакан воды, он сделал долгий глоток и, приподняв брови, уперся в меня острым недобрым взглядом. Я где-то уже видел эти глаза Перри Мэйсона,[83] слышал громкий пронзительный голос – и теперь, отступив на шаг, вспомнил, где. Наверное, в тот момент я издал один из моих интеллектуальных возгласов типа «Гы!».

– Вы – тетя-кола! – Он чуть прищурился, но промолчал. – Женщина в ВВС! Но вы не женщина. Вы тогда переоделись женщиной!

Он слегка повел глазами:

– Вас что-то не устраивает?

– Из-за этой белки вы убили Тайлера Лумиса! И я видел вас в Церкви Джайва в тот вечер, когда убили Марти Фолсом.

– Спокойно! – прохрипел Белый. – Лумис хотел забрать белку, чтобы остановить Букермана. Как и я, он собирался похитить Пискуна. Последнюю куклу. Я приехал первым, но тут явились вы, и затеяли всю эту парашу с пингвином. Лумис умер по вашей вине. Ну, и по своей, конечно. Если бы вы оба сидели и занимались своими, на хрен, делами…

– Зачем Лумису понадобился Пискун?

– Вы и вправду ничего не знаете об этом? Так это была ошибка…

Он встал и потянулся за Пискуном. Я отодвинул куклу подальше.

– И вообще, зачем вы принесли белку мне?

Лицо Белого помрачнело:

– Общий друг сказал, чтобы я принес ее сюда, и вы отдадите ее Николасу. Я думал, вы понимаете.

– Что за общий друг?

– Просто кое-кто оттуда, из Церкви.

Может, Николасов осведомитель?

– Зачем вам нужно, чтобы белка попала к Палиничу?

– Ясно, потому что он из натуропатов.

– Натуропатов? – Я прищелкнул пальцами. – Лумис, у него был камертон. Он был сонотерапевт, а это значит – натуропат, правильно? Ладно, вы убили его, чтобы белка не досталась натуропатам. Теперь вы сменили убеждения и хотите отдать им Пискуна? Почему?

Я не очень понимал, что за чертовщина творится. Натуропатия? Исцеление куклами? Бараньи отбивные от радикулита, «Бобошка и Сесил»[84] от невралгии?

Взгляд Слоуна поплыл куда-то далеко:

– Я думал… Раньше мне казалось, что Скуппи на правильном пути. Но теперь я все понял. Я думал, вы тоже. Церковь никого не собирается освобождать. Наоборот, они хотят сделать нас рабами! – Его белые брови сдвинулись, по щекам тек пот. – Я забираю белку, Карсон.

По его тону я понял, что Слоун не предполагает дальнейшего обсуждения вопроса. Он стоял у края стойки, я – за ней. Не улизнуть, если только не прыгнуть через – это я бы сумел, но, пожалуй, не так быстро, чтобы успеть убежать.

– И кому вы теперь его отдадите?

– Кому? Скорее всего, реке. Палинича я найти не могу, а если вы ничего обо всем этом не знаете, ясно, что вам Палинич доверять не должен. Значит, и я не могу. Вы, чего доброго, позвоните в полицию. Потом Пискуна заберет Агентство национальной безопасности. Вернуться к Букерману я не могу. – Тут Слоун, как я и опасался, вынул гладкий черный пистолет.

Агентство национальной безопасности? Я так и представил, как спрашиваю Дадли, не знает ли он, зачем правительству понадобилась кукольная белка, и в ответ слышу только уклончивое бормотание человека, который лично участвовал в разработке Стратегической беличьей инициативы, на которую Роналд Рейган истратил миллиард долларов.

– Давайте сюда, Карсон. А то, если что, я вас – как Лумиса.

Малахольный Орех, навеки погребенный в иле Ист-ривер? Мальчишка, проснувшийся во мне, не отдал бы Пискуна ни за что на свете. И потому, когда я взрослый протянул куклу Слоуну, тому пришлось вырывать ее у меня из руки.

– Отпустите, – прохрипел он.

– Виноват! Рефлекс, – пробормотал я и отпустил белку.

Рефлекс был не так уж виноват, как могло бы показаться. Я держал Пискуна в руках, трогал его шкуру, видел потрескавшийся язык, – теперь, когда Пискун был у меня в руках, казалось, что я, пожалуй, и мог бы вернуть его себе.

Слоун попятился к дверям.

– Вам же лучше, Карсон. Ни к чему вам в это лезть.

– Это я и сам себе твержу. – Я беспомощно всплеснул руками.

Он протянул руку к дверной ручке в тот самый миг, когда дверь снаружи ударом плеча распахнул маленький человек в красно-белой полосатой куртке и вишневой феске. Дверь шибанула Слоуна по руке, он крутанулся, и Пискун взлетел в воздух. Слоун обернулся и ткнулся в необыкновенного человека-хот-дога: Отто.

С тех самых пор я перестал подумывать о покупке ротвейлера. Отто опешил, но вмиг заметил пистолет и среагировал – с криком «И-йя!» прянул головой Слоуну в шею.

Слоун рухнул, Отто навалился сверху, пистолет трепыхался в воздухе. Грохнул выстрел, облачко перьев поплыло по воздуху от простреленной совы.

Я видел, как Пискун отскочил от головы льва Фреда и упал на пол, вытаращенные кукольные глаза умоляли меня вмешаться и спасти от Воя и Боягуза. И еще я видел, что можно вырвать опасный пистолет из вытянутой руки Слоуна. Я колебался.

Слоун ударил Отто по затылку рукоятью пистолета. Вот тут бойцовый пес и нанес смертельный удар. Отто шарахнул Слоуна лбом в лоб, и Слоун обмяк, а я кинулся и наконец подобрал пистолет.

Отто медленно поднялся на ноги, потирая затылок и через силу улыбаясь.

– Ке-ге-бе «пизьдьетс на кхолодьетс», Гарф.

Глава 20

Отряхнув Пискуна от пыли, я поднял телефонную трубку, чтобы вызвать полицию, но тут у меня в голове эхом прозвучало предостережение Роджера Элка. И я позвонил ему. Его не было на месте, и я оставил срочное сообщение у телефонного оператора.

– Ну и что мне делать теперь? – вздохнул я, держа Слоунов пистолет за ствол.

Сам Слоун лежал на спине, наполовину в сознании, и моргал, пытаясь открыть глаза, а Отто вязал ему руки за спиной упаковочным скотчем.

– Не зна, Гарф. Полиция, наверняк, э?

– Ага, вот я звоню в полицию и говорю, что тут у нас парень, который убил Лумиса, тут его пистолет. – Я кивнул сам себе. – Правильно? Наверное, Лумиса убили из этого пистолета. Вот я держу пистолет, и на нем, конечно, теперь есть мои отпечатки, и полиция знает, что я там был. Они все еще могут подумать, что это я прикончил Лумиса. И Марти, которая умерла и не сможет опознать дядю-колу Слоуна. Теперь остается только мой рассказ, в котором Слоун, одетый деревенской бабенкой, борется с Лумисом и убивает его, чтобы забрать куколку, и очень может быть, убивает Марти или, по крайней мере, знает, кто это сделал.

– Но зачем Гарф убива Лумис?

Отто поднялся на ноги, довольный тем, что Слоун надежно упакован, и подобрал с полу свою феску. Спереди на ней было написано «Король сосисок». Я подал Отто пакет со льдом для затылка.

– Если же я не позвоню в полицию, то я препятствую правосудию, скрываю беглого преступника или кого-то…

– Я курица. – Отто проковылял к задней двери.

Зазвенел телефон. Это был Роджер Элк, и я рассказал ему о происшествии со Слоуном.

– Гарт, ничего не делайте до моего приезда. – Он повесил трубку, прежде чем я успел спросить, звонить ли мне копам.

Слоун стал извиваться и кашлять и с тихим стоном перекатился на живот.

Я пристально посмотрел в глаза Пискуна. Понятно, что в этой кукле было что-то большее, чем можно увидеть с первого взгляда. Может, что-то спрятано у него в голове? В остальных его частях просто не было места что-нибудь спрятать. Только шкура, и ничего необычного под ней не прощупывалось. Но на затылке под шерстью был грубый и, очевидно, сделанный второпях шов. Надо будет осторожно разрезать его, не разодрав шкуру еще больше. Я слегка стиснул беличью голову, пытаясь нащупать то, что может скрываться внутри, но под ватиновой прослойкой ощущалась только твердая однородная основа. От мысли разрезать голову Пискуна у меня самого голова слегка закружилась, но только так я мог бы узнать, в чем тут дело, потому что никто явно не собирался мне этого рассказывать. И наконец, это было бы, видимо, лучшее средство спасти Пискуна. Чем скорее его голова опустеет, расстанется с тем, что в ней может сейчас находиться, тем скорее за ним перестанут охотиться. И конечно, тем вернее я смогу заполучить его себе.

Но я никак не мог решиться и больше всего беспокоился о том, где бы спрятать Пискуна, пока я не отделаюсь от Слоуна. Бог знает, кто следующим может ввалиться в мою дверь.

У меня нет стенного сейфа, зато в гостиной есть пара половиц, под которыми находится полость. Слоун лежал за диваном, который загораживал ему вид, – если только не умудриться подсмотреть в узкую щель между диваном и полом. Так что я укутал Пискуна посудным полотенцем, откатил льва Фреда с ковра, поднял половицы столовым ножом и всунул куклу между балками. Подумав, я запихал туда же и пистолет. Получился какой-то особенно зловещий натюрморт: белочка и пистолет. И по тому, как складывались события, я мог бы сказать, что из этих двух Пискун опаснее. Установив половицы на место, я расстелил ковер и закатил на место Фреда, прижав им Пискуново укрытие.

Зажужжал звонок. Должно быть, Роджер Элк был недалеко, когда звонил мне. Я отпер кнопкой подъезд и через секунду дверь в квартиру распахнулась. Но это был не Роджер.

– Ну как делишки? – проворковал, входя, Бинг и ухмыльнулся своему приятелю-боулеру. Бинг был в желтой фуфайке и галстуке-бабочке, на голове – ухарски заломленная шляпа-канотье. Боулер был все в той же рубашке с «Везунчиком».

Чудесно. Опять пистолеты, но мой-то (Слоунов) лежал под полом. Будто я мог им воспользоваться.

– Где кукла, сынок? – Бинг засопел.

– Не здесь, – сказал я, выставив вперед руки.

– А где? – вылез боулер. Его гнусавый голос был похож на тот, который записал мой автоответчик. Я подумал секунду.

– Не здесь. Я отведу вас к нему, если буду уверен, что вы меня не убьете.

Бинг поправил канотье и переглянулся с боулером.

– Пошли, красавчик.

Боулер помог Слоуну подняться и выпихнул за дверь.

– После тебя, красавец.

Бинг повел на меня пистолетом.

– Мы прокатимся в твоем кабриолете. Только верх подними, не забудь.

Мой ротвейлер все торчал на заднем дворе – видимо, закурил вторую. Оставалось только надеяться, что он не вломится в комнату и не нарвется на выстрел. И благодарить бога за «Ярмарку ремесел» и трёп-сессию с Кейт, из-за которых Энджи здесь не было, когда все это приключилось. По крайней мере, Роджер Элк уже сюда едет и он в курсе. Не он, так копы, а то и Николас вот-вот придут на выручку. При условии, что эти ребята не собираются меня убить. Выкуп? Меня за Пискуна? Они, очевидно, знали Николаса, но известно ли им, что он мой брат? Видимо, нет, и я потому особо не рассчитывал, что они увидят какую-то возможность для рэкета. В конце концов я решил: они захватили меня, потому что сомневались, что я сказал правду, и собирались еще меня допрашивать. И пытать? Я содрогнулся, стараясь не думать о паяльниках и наборе домашнего мастера.

Вышли на улицу, я отпер двери «линкольна». Боулер закинул Слоуна на заднее сиденье и протолкнул поглубже, сам сел позади водительского места, чтобы держать меня на мушке. Бинг сел сбоку. Я завел мотор, и через несколько секунд мы катились в сторону Вестсайдского шоссе.

– Правь-ка на юг, – посоветовал мне Бинг. – Езжай по Вестсайдскомудо Бэттери, слышь?

Какое-то время я ничего не говорил – меня занимали возможности бегства, вроде вываливания из машины на скорости тридцать миль в час или проезда на красный свет на глазах копов, чтобы они меня остановили. Я не особо задумывался, что в первом случае я сам себя перееду задними колесами (и, видимо, разобью «линкольн»), а второй вариант – слишком ненадежный, и предполагает, что коп окажется на месте, именно когда он нужен. Уж лучше лотерея. Потом оставалась еще по-настоящему крайняя мера – срежиссировать лобовое столкновение с фонарным столбом. Я был пристегнут, а мои гости нет. В этом была та выгода, что Бинг улетел бы головой в стекло, но и тот недостаток, что боулер со своей пушкой оказался бы у меня на голове.

Двери скорее всего не откроются, зажатые сдвинувшимися назад крыльями, и я застряну, если только верх не отскочит. Вероятность ошибки слишком велика, а кроме того, разбивать «линкольн» очень уж не хотелось.

– И куда вы меня везете? – между тем решил спросить я.

Бинг набивал трубку «Капитаном Блэком», и пистолет лежал у него на коленях.

– Ты знай правь, малыш. Вопросы будем задавать мы. – Отвечать на мои они явно не собирались. – Вставай в левый ряд.

С Бэттери мы свернули в район Уолл-стрит, который в этот предполуденный час не слишком забит пешеходами, хотя к обеденному времени начинает кишеть публикой, занятой поисками корма. Но развозные грузовички устраивали на узких улицах заторы, что, в сочетании с досадным числом улиц с односторонним движением, которое, кажется, всегда не туда, куда надо тебе, стоило нам добрых пятидесяти минут на дорогу до Уильям-стрит и Хановер-сквер. Не то чтобы я был недоволен: чем дольше, тем лучше. Но за все это время мне не подвернулось ни одной порядочной возможности сбежать. И ни одного копа.

– Рули туда. – Бинг показал направо, и я свернул. – Здесь во двор.

Я ткнул «линкольн» носом в узкий проезд, заканчивающийся гаражными воротами в стене здания. Табличка у ворот гласила «БАНК ИРАНА». Бинг вылез, подошел к воротам, нажал кнопку и что-то сказал в решетку. Ворота открылись, и мы вкатились в низкую круглую комнату с бледно-зелеными стенами. Бинг вошел следом, и ворота с грохотом закрылись. Комната дернулась, раздался громкий рокот, лязг цепей и щелканье шестерней. Мы спускались на лифте.

– Банк Ирана? – спросил я через плечо.

– Мы не террористы, если ты это подумал, – фыркнул Боулер. – Иранцы тут больше не сидят, в этом здании. Это неликвидный актив.

Думаю, мы проехали этажа два, потом лифт, клацнув, опустился на землю, и стена справа от нас откатилась в сторону. Площадка стала поворачиваться в сторону проема, чтобы машина могла выехать. Когда площадка остановилась, Бинг, как техник на рулежке, провел меня на стоянку между нескольких старинных же машин, по большей части – еще старше моей. Среди них был и седан «крайслер», что стоял тогда у ВВС.

Хотя такие способы перемещения колесного транспорта могут показаться экзотикой, на нью-йоркских крытых стоянках – особенно в тесных кварталах – применяются самые разные механические устройства, которые, экономя место, переносят автомобили с улицы на другие уровни. Парковка – такой товар на Манхэттене, что люди покупают кооперативные стояночные места: лоскутки асфальта десять на шестнадцать футов. Лифты как этот, в Банке Ирана, максимально увеличивают застройщику число парковочных мест. А в банке у этого лифта была и дополнительная цель – защищенный выезд для бронированных машин.

Поставив «линкольн» рядом с круглобоким черным «студебеккером», я вышел из машины, и понял, что ноги у меня слегка ватные. Я боялся, но оттого не меньше ждал малейшей возможности смыться. Хотя в тот момент, как я понял, единственно возможной тактикой было легкое дуракаваляние.

– Это тут хранится мозг Ленина?

Бинг и боулер, вскинув брови, поглядели друг на друга, потом второй пробурчал:

– Я думал, Чепмен разбрызгал мозги Леннона по всей «Дакоте».[85]

Тут заговорил подавленный Слоун:

– Послушайте, парни, вы должны понять – Букерман псих. Знаете, что он затевает?

Бинг отвесил ему крепкую оплеуху и осклабился. На том и кончилось.

В подвальном коридоре тянулись под потолком трубы, испускавшие свист и шипение от близкого парового котла. Мы дошли до лестницы и поднялись на один пролет – в обшитый панелями холл с флюоресцентными лампами. Толкнув качающуюся дверь с надписью «СПОРТЗАЛ», мы попали в облицованную кафелем раздевалку, в дальнем конце которой была дверь с надписью «БАНИ». Они распахнулись, и нам навстречу вышел Вито.

Боулер упер ладонь мне в грудь.

– Обожди тут.

Он передал свой пистолет Вито и следом за Бингом и Слоуном вошел внутрь.

Я уставился на Вито, который навел пистолет мне в грудь. На нем была рубашка с «Везунчиком» и костями – вы угадали, точно такая же, как на боулере. Дежурная униформа. Он жевал резинку – так старательно, что на его до блеска выбритой голове выступал пот. Не успел я сказать никакой глупости, вроде «Какая встреча!» или «Отпусти меня по старой дружбе», Вито предостерегающе поднял руку и шагнул ко мне. У него покраснели веки – и похоже было, что ему приходится тяжко.

– Что случилось? – хрипло прошептал он. Я пожал плечами.

– А?

– Слоун привез тебе Пискуна. Что случилось?

– Ну, начнем с того, что он наставил на меня пистолет, и тут вошел Отто, и… в общем, мы позаботились о Слоуне, но тут… Не знаю, должен ли я тебе что-нибудь говорить.

– Гарт, ты должен мне сказать, где Пискун.

Почему-то именно в тот самый миг я особенно отчетливо почувствовал, как абсурдно все это выглядит. Я рассмеялся и поглядел на потолок. Я просто не знал, что ему ответить.

– Через тридцать пять лет всем вдруг стало интересно, где Пискун Малахольный Орех, будто самое важное на свете, где эта третьесортная кукла…

– Слушай, Гарт, я осведомитель Николаса. Ты должен сказать мне, где кукла, чтобы они до нее не добрались. Куда бы ты ее ни спрятал, от них ты ее не убережешь.

– У-ё, – сострил я. – Давай угадаю. Ты натуропат? – Вито поморщился, поняв, что напрасно старался. – Слушай, Вито, я никому ничего не скажу, пока кто-нибудь не скажет кое-что мне. Например, что во всей этой каше делают натуропаты?

– Гарт, нельзя, чтобы они опять захватили Пискуна, – торопливо зашептал Вито. – Иначе они получат власть и смогут полностью изменить наше общество. Они фундаменталисты, изоляционисты, они хотят загнать нас в пещеры, отменить технологии и век информации. Нельзя, чтобы сферы попали не в те руки – да и ни в чьи руки. Сферы надо уничтожить.

– Сферы?

Ответить Вито не успел. Из-за двери выскочил Бинг, поймал меня за локоть и потащил в бани.

Слева я увидел ряд облепленных плиткой ванн, справа – такой же ряд душевых кабин. Прямо по курсу торчал боулер, держал на мушке Слоуна. Было душно и пахло, как в овощехранилище. Трубы, протянутые по левой стене, расходились к ваннам, заполненным грязью, густой, как подливка из гусиных потрохов. Месиво плевалось влажными вонючими пузырями.

Я расстегнул куртку и поддернул рукава. Бинг шлепнул меня по плечу и повернул к одной из ванн. Я недоуменно обернулся:

– Чего?

Но затем огляделся и вдруг увидел, что из грязи на меня смотрят чьи-то глаза. Потом из дымящейся гадости выступили очертания лысой головы и плеч. Вынырнула рука, взяла грязную махровую мочалку, провела ей по рту, отерев розовые губы. Глаза сфокусировались на Слоуне.

– После всего, чего мы добились, ты отдал Пискуна обратно натуропатам?

Я сообразил, что это должен быть Букерман, однако без белых буклей генерала Бухера и пробкового шлема с красным попугаем на макушке – трудно сказать. Голос его не походил на тот запомнившийся мне в детстве бодрый дикторский баритон.

Глаза Слоуна покраснели от слез. Давясь рыданиями, он заговорил:

– То, что вы делаете, неправильно, говорю вам! Они берут цвет, вы – звук, а всем только хуже! – Он повернулся к Бингу. – Дело не в музыке и не в никотине! Дело в сферах.

– Хватит! – рявкнул Грязечеловек. – В ванну его.

Боулер и Бинг потащили Слоуна к соседней ванне и после короткой борьбы макнули его головой, не развязав рук. Из ванны полетели брызги, липкими пузырями лопались панические всхлипы Слоуна, быстро исчез из виду светлый пиджак. Я глянул на Букермана – он отвернулся от этой возни, чтобы грязь не летела в глаза.

Бинг и боулер попятились через узкую комнату подальше от извергавшейся грязью ванны, отвернув головы и прикрыв локтями лица; передо мной лежала открытая дорога к спасению. Сердце тугим кулаком толкалось в горле, я сделал два больших шага вбок, поскользнулся на грязи и головой вперед бросился в двери. Позади раздался вопль.

Я шмякнулся об дверь, подтянулся и встал на колени. Букерман, столп лающей грязи, стоял в своей ванне. Он показывал рукой на меня, но орал на Бинга и боулера. Те барахтались на полу, пытаясь подняться. Я рванул в раздевалку. Кровь колотила в висках, я бежал к надписи «Выход», потом по обшитому панелями вестибюлю.

Сзади выскочили из дверей Бинг с боулером, я метнулся за угол, вверх по лестнице на один пролет и через другой коридор, потом проломился через серию качающихся дверей в полный народу офис. Женщина в маленькой смешной крылатой шляпке и кегельной рубашке с «Везунчиком» сидела перед монохромным зеленым монитором и печатала на компьютере. Мужчина в круглых очках и «везунчике», с зализанными назад волосами размечал какой-то плакат на чертежной доске цветными маркерами. Волосатый мужик с бычьей шеей, тоже в «везунчике», о чем-то горячо спорил по телефону. В стеклянной будке, начиненной звукозаписывающей аппаратурой, копошились техники – в рубашках для боулинга с красными игральными костями на спине – записывая компакты и кассеты; примыкавшая к будке студия была пуста, если не считать микрофонов и пюпитров. Клетчатый, профессор неизвестно чего из Церкви Джайва, в своем фирменном пиджаке наливал себе кофе. При моем появлении все замерли с открытыми ртами, и я перескочив через низкий барьер, побежал к надписи «Выход» в дальнем конце комнаты, где под дверь пробивался солнечный свет. Парень с цветными маркерами кинулся на меня, когда я пробегал мимо, но я отбросил его плечом.

За дверью оказалась короткая широкая лестница к выходу на улицу. Стеклянные двери караулили два «смазчика» с красными кубиками на спинах – один небрежно сидел на краю стола, второй откинулся в кресле за столом. У меня было преимущество внезапности, и я был твердо намерен им воспользоваться. Вместо того чтобы промчать мимо поста, я побежал прямо на них, вереща, как подпаленная шимпанзе.

Тот, что был в кресле, завалился назад, опрокинув стоявший позади цветок в горшке. Одним меньше.

Но второй – вот неудача – вскочил и потянулся за пистолетом. Я схватил со стола медную лампу и швырнул в него, бросаясь к двери. Краем глаза я заметил, что страж увернулся. Раздались звон и лязг – значит, лампа ударила в мраморную стену. Но этого хватило, чтобы я успел добежать до дверей раньше, чем охранник выхватил пистолет.

Они были заперты, и я врезался в них грязной бурой кляксой, как жук в лобовое стекло. Снаружи конторские работники, бредущие на обед, с неявной тревогой поднимали глаза, слыша брызги моих воплей и замечая дергающуюся физиономию. Таксист на другой стороне улицы бросил на меня досадливый взгляд из-за газеты, которую читал. Терьер, трусивший к пожарному гидранту в десяти футах от меня, метнулся в сторону, хозяйка потащила его через дорогу.

– Мистер Карсон, прошу вас…

Я развернулся на месте – желудочная кислота обжигала мне язык, адреналин застил глаза. Сзади, на лестнице, собралась толпа, большая группа агрессивных людей в черных рубашках для боулинга. Будто на турнире местной лиги случилось что-то очень неладное. «Смазчики» вынули пистолеты, рядом с ними стояли разъяренные Бинг с боулером. Клетчатый раздвинул толпу и подошел. Он остановился рядом с тем местом, где я сполз на пол, и склонился ко мне.

– Убежать не получится, Гарт, но и паниковать не обязательно. Успокойтесь, дышите легко, никто не хочет вам зла – нам просто надо с вами поговорить, и все.

– А Слоун? – задыхаясь, спросил я.

– Он в норме, Гарт. С ним случилась маленькая неприятность, но теперь ему уже лучше. Идемте, почиститесь, может, примите душ, а потом мы поговорим и все порешаем. – Он хохотнул, само дружелюбие. – Мальчики, помогите мистеру Карсону подняться, ладушки?

Пока меня поднимали, я еще раз оглянулся на улицу – в последней надежде, что кто-нибудь оттуда придет мне на помощь. Такси уехало, а я внезапно почувствовал боль в плече – там, где меня держал один из «смазчиков».

И в последний момент, перед тем как отправиться бай-бай, я увидел неясную фигуру Роджера Элка со шприцем в руке.

Глава 21

Я не сразу понял, что яркий свет над головой – это голая лампочка, а не солнце и не какие-нибудь инопланетные похитители, прилетевшие за мной. Я не представлял ни сколько я был без сознания, ни где нахожусь. На койке в шлакоблочном складе без окон. Я отвернулся к стене, мысли были еще столь ощутимо вязкими, что во рту был такой вкус, будто я напился клея «Элмерс». Глаза мои бессовестно отказывались открываться, и я подумал, что еще посплю немного, и потом уже проснусь окончательно. Придя в себя, я сел и поглядел на свои туфли, потом на брюки, потом на рубашку и подтяжки. Видно, меня решили почистить, и переодели. Теперь на мне была ретристская рубашка с игральными костями, подвернутые бесформенные серые штаны, носки в ромбик и бордовые кожаные туфли. Прощай, безмятежность моего наряда из спортивной куртки, оксфордовой рубашки, слаксов и кроссовок. Конечно, выглядел я смешно, но утешал себя, что у них под рукой только ретристские вещи. Я заметил свой бумажник и содержимое карманов в пластиковом ведре возле кровати. Обыскали тщательно.

Хотя, наверное, надо было переживать горечь от предательства, я в основном думал, какого же дурака свалял. Теперь все становилось понятно. Ну, или почти все. Довольно удачное совпадение, что Элк совершенно случайно оказался в полицейских казармах, тогда в Джерси, а? А может – опаньки – «тетя-кола» Слоун сообщил своим хозяевам, что был свидетель, и Роджер срочно подкатил для ликвидации последствий? Да, пожалуй, довольно удобно все обернулось для ретристского законника, что он мог дергать меня за ниточки с самого первого дня. Мой серошкурый товарищ и я были друг другу под стать: марионетки. Вы можете подумать, что если из меня сделали такого дурака, мне было стыдно. На самом деле во мне кипело возмущение, гнев, и больше всего – решимость.

Я перевел взгляд со своих ботинок на ведро. Поднял его и принялся ворошить пожитки, вяло рассовывая по отделениям бумажника кредитки, права и удостоверение. Вынул ручку с надписью «Палинич. Страховые расследования», задумчиво оглядел, прицепил к карману рубашки. Наверное, лежала в куртке с той нашей ночной автомобильной прогулки по Бруклину. Я на секунду задумался, похож ли еще Николас на дядю Фестера, и куда его могут завести поиски тети-колы Слоуна. Потом я выгреб из ведра мелочь и вынул конверт – тот, который сунул в карман, выходя из дому. Конверт был открыт, а внутри лежало маленькое письмецо, голубая карточка размером с кредитку и пакетик из фольги, на котором было выведено: «БЕСПЛАТНЫЙ ПОДАРОК!» На мою новую банковскую карту не похоже. Письмо гласило: «Добро пожаловать в Клуб покупателей ДадкоТМ! В конверте находится ваша членская карточка, которая…» Я отбросил письмо. Его-то мне и не хватало в тюрьме – мусорной рекламной листовки.

Но потом вдруг задумался и снова поднял письмо. Над текстом была оттиснута стилизованная певчая птица.

…дает вам право на электризующую серию скидок у розничных торговцев, обладающих нашим знаком. Никто не хочет платить больше, чем необходимо, и эта карточка – ваше средство самозащиты от торговых накруток. Это ваша индивидуальная карта, она содержит секретный код. Дадко™ гордится тем, что может предложить вам этот сервис и уверенность в том, что ваши персональные данные защищены от попадания в списки адресатов рекламных рассылок. Пользуйтесь выгодами членства в нашем клубе, и двумя мазками карты освободитесь от наскока галопирующих цен на счет раз, два, три. СВОБОДА! Также, пожалуйста, воспользуйтесь бесплатными терапевтическими магнитными стельками для обуви, приложенными к этому письму! Положите их в свою обувь – и будьте уверены, в том, что эффект этих магнитных стелек ЗАЩИТИТ ваше здоровье!

Городской почтовый штемпель, картинка певчей птички над текстом, «Дадко» – это было изделие Дадли.

Я разорвал пакетик и вынул два маленьких бурых пластиковых полукруга – вроде магнитиков для холодильника, только мягкие. Не очень-то похоже на хай-тек, но я послушно снял туфли и положил магниты под пятки. Завязав шнурки, я поднялся на ноги и убедился, что стельки вполне удобные.

Взял карту и посмотрел на свет. Она чуть-чуть просвечивала, и я разглядел микросхемы под магнитной полосой и вокруг. Карта была настолько тонкая и маленькая, что я подивился, как можно – даже если ты Дадли – упаковать плюху в такую небольшую херовинку. Хотя вообще-то рассказывают байки и о любознательных типах, которых убило электрическим разрядом, когда они копались в кишках одноразовых фотоаппаратов. А маленькие противоугонные коробочки у Дадли и вовсе глушили как следует.

Если «Дадко-карта» и вправду оружие, надо его испытать. Я раздумывал, кого мне попробовать контузить. Лампочку я отверг – еще неизвестно, что будет, если выпустить статический заряд в сеть переменного тока с напряжением в 120 вольт. Конечно, я не электрик, но у меня хватало ума понять, что карта может разрядиться и в меня. По тем же причинам я отверг свою койку: не знал, нет ли каких запретов на оглушение металла из электрошокера. Я к тому, что если карта была сродни другим изделиям Дадли, то она предназначалась для оглушения и обездвиживания. Я задумался и том, как карта не ударит меня самого, но потом решил, что, видимо, тут дело в стельках, которые, наверное, действуют как заземление или еще как-нибудь.

Шлакоблочная стена, по крайней мере, поглотила бы электрический заряд, так что в учебные мишени я выбрал ее. Подчеркнутые в письме слова – «двумя мазками карты» – подсказывали мне, что нужно мазнуть по карте пальцами два раза, сосчитать «раз, два, три» и направить на цель. Стрелка на лицевой стороне указывала на электромагнитное дуло. Так я надеялся.

С понятным волнением я попробовал, карта в моей вытянутой руке дрожала. Точно, она была от Дадли: Секунду подсветилась голубым и тут же погасла. Но ничего не произошло. Наверное, как я отчаянно надеялся, карта не разрядилась только из-за того, что целью должен быть человек. Но, с другой стороны, может, карта – обманка, розыгрыш?

По коридору процокали быстрые шаги и остановились перед моей дверью. Я сунул карту в карман черной рубашки и сел обратно на кровать. Ключ повернулся в замке, и дверь открылась, за ней обнаружился Роджер Элк с привратником подпольной церкви за спиной.

– Отлично, вы пришли в себя, – прочирикал Роджер Элк. – Не пора ли поболтать? Мортимер, подожди снаружи.

Мистер Амбал неохотно вышел обратно в коридор, а Роджер сел на кровать рядом со мной.

– Позвольте мне только сказать, Гарт, что я не хотел злоупотреблять вашим доверием.

– А, да не переживайте, Роджер. Что же еще делают адвокаты, как не подставляют своих клиентов под удар на каждом повороте?

– У вас есть полное право сердиться, Гарт.

– Если вы вдруг не в курсе, мне как-то не особо нужно ваше разрешение, чтобы сердиться.

– Да, вы были пешкой. Но раз уж вы наткнулись на Пискуна и не собирались отступаться… – Он пожал плечами. – Видите ли, не надо было вам приходить в Церковь Джайва. Но что сделано, то сделано. Вы делали, что должны были, – ну и мы сделали, что были должны. Но знайте, Гарт: ставки в этой игре необычайно высоки.

– Отлично, Роджер. Вы, ребята, вовсю раскапываете мировой заговор правительства, которое зомбирует страну цветными телевизорами и совершает ночные набеги на Омаху за коровьими анусами. Ну и ладно. Верьте, во что хотите. Но Пискуна вы не получите, пока я не узнаю, зачем он вам.

Роджер Элк поглядел на меня секунду, прикинул что-то.

– Ну и славно, Гарт, я не буду морочить вам голову. Конечно, с вашей жизненной позицией вам трудновато будет понять всю серьезность и масштабы происходящего. Попробуйте взглянуть на вещи с нашей точки зрения. Эта кукла нужна нам, чтобы отвести угрозу жизни и благополучию миллионов и миллионов американцев. Скажите, Гарт, на что вы пошли бы, если б могли предотвратить мировую катастрофу?

– Я слушаю, слушаю.

– Ладно, перейдем к сути. Я расскажу вам, чем важна эта кукла. Но сначала мы должны убедиться, что вы можете привести нас к ней.

У меня перехватило дыхание. Если они собираются открыть мне великую тайну, вряд ли они отпустят меня под честное слово. Варианты? Жизнь в заточении? Скорее уж сон в грязевой ванне.

– Я не только могу отвести вас к этой проклятой белке, я и отведу. Если вы мне объясните.

Роджер Элк пару секунд спокойно покивал головой, плотом хлопнул себя по коленям.

– Начну с начала. – Он встал и привалился к косяку.

– Прекрасно. Только не забудьте, что я был на одной из ваших обеден и знаю историю про цветное телевидение, – предупредил я. – Объясните, как белка поможет сопротивляться гипнозу цветовых вспышек, и при чем здесь натуропаты.

– Как хотите, но технические аспекты я оставлю доктору Дуриху. Знаете, тот парень, который…

– Еще бы, клетчатый пиджак.

– Да, клетчатый пиджак. Так что я вкратце. Пока Штаты и их союзники придумывали и отлаживали технологию цветных вспышек, Советы разрабатывали систему противодействия, применяя для защиты от гипноза звук. В Азии это давняя традиция – лечение вибрациями вместо более инвазивной акупунктуры, и опыты русских показали, что определенные звуки или сочетания резонирующих частот действуют на клиновидную кость. В этой маленькой кости нашего черепа есть ямка – sella turcica,[86] – в которой лежит гипофиз. Начинается нервно-гормональная реакция в гипоталамусе – там, где сон, температура тела…

– Я понял мысль. Вы думаете, что можете звуком промыть мозг от цветных вспышек. Точно как люди типа Тайлера Лумиса думают, что смогут лечить ногтевой грибок и мигрени камертонами.

– Разрешите, я продолжу. Гипоталамус, если не обязательно передает, то вырабатывает ци человека, или его од.

– Жизненную силу?

– Да. Эти звуки, которые мы пытаемся получить, – те, которые вычислили русские, – их нельзя воспроизвести камертонами. Параметры волны, которую дают камертоны, не годятся из-за эффекта фонофореза. Но есть такие особые музыкальные сферы, которые, если звучат в верной последовательности, создают именно те модуляции именно в той частоте. Они сделаны из металлического водорода, который умели производить только в СССР.

– Металлический водород? Такого не существует.

Я как-то раз спросил Энджи, как получается, что некоторые химические элементы не имеют твердых форм, которые могли бы использовать ювелиры. Я упомянул водород, и Энджи сказала, что сколько ни бились ученые, получить твердый водород так никто и не смог.

– При очень низких температурах водород переходит из жидкого состояния в твердое. При повышении температуры он возвращается в газ. Институту Карнеги не удалось выковать металлический водород под сверхдавлением с применением «алмазных наковален», и тогда стали говорить, что если он где и встречается, то лишь где-нибудь в недрах Юпитера с его сверхмощной гравитацией. Но русские получили металлический водород управляемым подземным взрывом водородной бомбы. Вернее, как-то после подземных испытаний они нашли множество идеально круглых водородных шаров. Сфер.

– Стабильных при нормальном давлении и комнатной температуре?

– Да. Они не прозрачные, а колебательные свойства усилены у них сверхпроводимостью. Букерман был советским техником и принимал участие в испытаниях сфер на заключенных. В 1958 году он совершил побег из России и вывез три сферы.

– И тут же принялся вести детское кукольное шоу по телевизору? У него даже не было акцента.

– Как многих русских, работавших на секретных проектах, его научили бегло говорить по-английски. Ему приходилось переводить подслушанные переговоры американских ученых. А народному искусству кукольного представления его еще в Сибири обучил отец, цирковой артист. Делать кукол из животных и разыгрывать с ними народные сказки – традиционное занятие в их якутском клане. Задумав сбежать за границу со сферами, Букерман запрятал их в куклах, чтобы вывезти из страны. По прибытии в Штаты он, разумеется, не мог вернуться к своему прежнему образу жизни – пришлось пустить в дело хобби и цирковое воспитание, работать Генералом Бухером. Вы держали куклу в руках?

– Да.

– Заметили в ней что-нибудь, э, необычное?

– Очень легкая голова. Букерман спрятал сферы в головах чучел.

– Именно. Три сферы разной величины, три разных животных. Он не только удачно спрятал сферы, но и надежно защитил их от соприкосновения с твердыми предметами. Шкура и ватин были как подушки, защищали сферы, чтобы они не зазвенели нечаянно. Сферы необычайно легкие, так что никто никогда не замечал в куклах ничего необычного. Поскольку куклы принадлежали ему и хранились в его гримерной, тайник получился идеальный. Когда шоу внезапно закрыли, Букерман, приехав на студию, обнаружил, что из гримерной его выселили, а кукол конфисковали. Он попытался вернуть кукол через суд, но проиграл. Тогда-то мы с ним и встретились. Я его адвокат. – Роджер Элк потрепал меня по плечу. – Ну, довольны, Гарт?

– Но у вас уже есть две сферы. Зачем так волноваться и носиться за той, что в Пискуне?

– Нужный эффект можно получить только если есть все три. Советы перепробовали сотни разных сфер, пока не подобрали три точных размера. Очень долгое время только Лумис и, может, еще один-два человека, которых сейчас уже нет в живых, знали, что в куклах спрятаны сферы.

– Откуда?

– Лумис был сонотерапевтом. Он работал на Букермана, помогал ему выяснить все возможности двух сфер, которые у того были. Пользовался доверием Букермана, но переметнулся, когда узнал, что есть третья сфера. Лумис захотел воспользоваться сферами сам.

– А зачем сферы нужны Слоуну, натуропатам и Палиничу?

– Они ценны. У них большой лечебный потенциал, и уж конечно государственные научные институты спят и видят…

– Ara, а когда Слоун пришел ко мне, он сказал, что у вас, ребята, вообще-то кое-что другое на уме, и вовсе не защита от цветного телевидения. Он сказал, что вы хотите сотворить с обществом то же, что пытаются сделать своими цветовыми вспышками те парни. Может, по-настоящему вы просто конкуренты цветного телевидения – выставляя звук против оптического сигнала, хотите зомбировать Америку?

– Вовсе нет, Гарт, – хихикнул Роджер Элк.

– А вы не думаете, что русские изобретали эти сферы, чтобы воздействовать на собственный народ. Вы сказали, они ставили опыты на заключенных еще до 1958 года. Цветного телевещания тогда не было в помине.

– Но были уже его опытные модели – русские добыли их. Они сажали заключенных перед цветным телевизором и регистрировали их мозговые волны после воздействия частот. – Роджер в нетерпении встал на ноги.

– Ага. Но позвольте спросить: я думал, никотин и протеиновая диета помогают выводить цветные вспышки из организма. Зачем еще сферы?

– ТВЧ. Телевидение высокой четкости, «новая волна» технологии. Цветовая вспышка более насыщенная, более интенсивная и в итоге – более разрушительная. Они переходят на новый уровень. На сегодня они довольствуются подсознательным господством. А ТВЧ подавит самостоятельное мышление окончательно, полностью. Гарт, вы должны отдать нам белку. Мы рассчитываем скоро испытать сферы во время ТВЧ-телетрансляции в прайм-тайм, и чтобы произвести верный тон, нам нужна последняя сфера. Блокировать цветную вспышку.

– А как вы передадите сигнал?

Роджер Элк вздохнул, пошел к выходу и стукнул в дверь.

– Давай, Мортимер. – Повернулся ко мне и подтянул свой галстук-шнурок. На губах промелькнула усмешка. – Я могу вам сказать, но, э-э, тогда нам придется вас убить.

Мистер Амбал показался в дверях и нехорошо прищурился на меня. И только что не зарычал. Адвокат махнул мне в сторону выхода:

– Мортимер, мистер Карсон не прочь проехаться.

Я вышел за порог, и Мистер Амбал, он же Мортимер, поймал меня за воротник и крепко ткнул в бок чем-то твердым, по ощущению (довольно болезненному) – стволом. Мне хотелось оставить Мортимеру преимущество неуверенности, и я не удосужился подтвердить тычок ни словом, ни знаком.

Мы прошли через обшитые панелями коридоры и затопали по лестнице в гараж. У меня уже не было сил относиться ко всему этому благоразумно. В общем, мне до чертиков надоело, что меня пихают и толкают, и я устал бояться. Возмущение росло и подымало во мне волну ненависти к этим идиотам, которые носятся со своим мировым заговором, за все, что они со мной вытворяют. И не дай им бог хоть пальцем тронуть Энджи.

Моя вера в добрые намерения Букермана приближалась к нулю. Может, я чего-то не понимаю, но парень, который так походя приказывает утопить человека в грязи или содержит шайку головорезов, не получит от меня нимба филантропа. Скорее наоборот.

Мы сели в «линкольн», и Роджер Элк открыл лифт. Я старался держать себя в руках. Главное – выбраться из здания. Только так я смогу вырваться – ни в коем случае не хотелось бы мне вновь пережить разочарование, какое я ощутил, когда шмякнулся об те стеклянные двери. Но теперь мне придется еще потягаться с Мортимером.

Против дуэта Бинга и боулера у меня было гораздо больше шансов.

Как и раньше, тот, что с пистолетом, сел позади, а Роджер Элк, открыв нам лифт и подняв машину наверх, сел рядом со мной. Когда раскрылись ворота гаража, я увидел, что на улице темно.

– Сейчас тот же день, в который меня сюда привезли, или нет? Который час?

– Тот же день, восемь часов. Итак, где наша белочка?

Вообще-то я подумывал отдать Пискуна и потом сообщить обо всем полиции, но такую возможность похерила парочка обстоятельств. Во-первых, я не хотел тащить их к себе домой и подвергать опасности Энджи. И во-вторых, если не можешь доверять собственному адвокату, стоит ли доверять полиции? Где начинается и где кончается этот культ/заговор? В-третьих, когда все сферы будут у них, они вряд ли возьмут и отпустят меня. В-четвертых, если в дикой истории Элка была хоть капля истины, то я вручу ему потенциальное оружие массового уничтожения общества. Элк только что спросил меня, на что я готов пойти, чтобы предотвратить такой поворот, и теперь я задавал себе тот же самый вопрос.

Нужно было придумать место, удобное для побега. Может, стоило попробовать привести их к Николасу – он такой человек, который мог бы выручить меня из этой беды. Но что, если его нет дома? Кроме того, нужно такое место, где много возможностей для бегства, что для меня значило – место, напичканное людьми и дверями, но при том такое, куда я мог бы увезти Пискуна на хранение. Или попросить Отто сделать это…

Маленький дьявол в последнее время стал необыкновенно полезен.

– Вокзал Гранд-Сентрал.

– И где?

– Парень, который работает на меня, сидит там по вторникам вечером в киоске с хот-догами. Он был у меня утром, когда пришел Слоун. Я замотал белку в пакет и велел ему увезти ее в безопасное место. Если нам чуточку повезет, мы застанем его там, прежде чем он свернется.

Роджер Элк поглядел на меня секунду и сказал:

– Поехали.

Вынул мобильник и набрал номер.

– Это я, Роджер Элк. Пошли кого-нибудь из парней на Гранд-Сентрал… Да, эти подойдут. Пусть ждут нас у входа на 42-й улице. Нельзя, чтобы наша птичка упорхнула из клетки.

Глава 22

«Народу – как на вокзале Гранд-Сентрал» – устаревшее сравнение. После ремонта здания и переименования его в 1988 году надо говорить: «Народу, как на терминале Гранд-Сентрал». В этом затасканном выражении поминается Главный терминал – высокий облицованный камнем зал, от вида которого у Микеланджело открылся бы фресочный зуд. У подножия утесистых стен по двум сторонам тянется аккуратный ряд старорежимных касс и выходов к поездам, а по всем четырем стенам открываются широкие сводчатые тоннели. В середине – справочный киоск с окошками на все стороны, массивными позолоченными часами с четырьмя циферблатами на крыше – чтобы ты всегда видел, на сколько опоздал. Каждый день пригородные пассажиры гордо несут через Главный терминал свою манхэттенскую продвинутость – поток целеустремленных векторов с брифкейсами, который только за счет силы воли и стальных нервов никогда не сталкивается ни сам с собой, ни даже с путающимися под ногами туристами.

Большую часть станции теперь занимают переходы, которые ведут от Главного терминала к метро, магазинам, платформам и на улицу. Наложенные друг на друга матрицы низких сводчатых и нередко покатых тоннелей придают внутреннему устройству станции вид пересохшей парижской канализации.

Я подумал, что киоск Отто скорее всего находится в одной из ниш, где аренда не так велика и много народу. Но где именно, я не знал, и у вокзального подъезда на 42-й улице объяснил похитителям свою неуверенность.

Роджер Элк сощурился и жестом велел мне выходить из машины – в объятия принимающей делегации, состоявшей из четверых высоких худых джентльменов с бобриками. На них были смокинги, у некоторых – клетчатые, и я заметил по крайней мере одного в кушаке. Пахло от них лавровишневой водой. Ясное дело, Николасовы мумии распеленались.

«Четверка парней» отрядила за руль чувака с локоном на лбу и в шляпе-пирожке. Поблизости я засек копа – он двигался к нам, не иначе, возмущенный «линкольном» на автобусной остановке.

– Езжай к выходу Вандербильта. Жди нас там, – сказал чуваку Роджер Элк. Пирожок, газанув, укатил под эстакаду. Коп остановился, и на него тут же напали заблудившиеся туристы. Он так и не дошел до нас, не дал мне проверить выдержку. У копа за спиной моя охрана провела меня в здание.

Роджер Элк впереди всех шагал к Главному терминалу и прямо к справочному киоску. Банда мумий с Мортимером во главе без труда расклинивала толпу. Час пик уже миновал, но народ еще толкался.

Отстояв двадцать секунд в короткой очереди, Роджер Элк изложил свой вопрос.

– Где тут продают горячие сосиски? – проговорил он в окошко.

Женщина в справочном рассеянно жевала резинку. У нее на жилетке вяло болтался большой бэдж с именем «Хейди Моос».

– Наверное, там, где есть булочки, милашка. Ха! – Роджер Элк сурово поглядел на нее, и Хейди вдруг увяла. – Да не переживайте так! Господи! Около выхода Вандербильта стоит тележка. – Она показала карандашом через плечо.

Роджер Элк махнул нам, и я нащупал в кармане карточку «Дадко™». Времени уже не оставалась, и если я быстро не найду случая сбежать, у меня его не будет больше никогда. Едва мы подойдем к тележке с хот-догами и Роджер Элк спросит про белочку, Отто растеряется или, того хуже, не врубится, и тогда я поеду обратно заниматься подводным плаванием в грязи.

Мы пересекли терминал, и я начал отставать, чтобы оказаться в хвосте нашего клина, и оглядываться на мумию, которую я оглушу первой. Я задумал выйти из клина через заднюю дверь, чтобы передним пришлось обруливать свалившегося товарища, которого я шарахну из «Дадко™».

Пока мы шли по переходу, мумия подталкивала меня вперед, очевидно, заметив, что я норовлю отстать. Впереди через головы толпы я уже разглядел красно-белую вывеску «Короля сосисок».

Толпа расступилась, и сердце у меня оборвалось при виде сосисочной тележки, полосатой куртки и красной фески продавца. Он стоял к нам спиной – протирал тряпкой гриль.

Роджер Элк постучал по прилавку; в ушах у меня звенело от страха – я медленно тянул из кармана карточку «Дадко».

Продавец обернулся, и Отто оказался не Отто. Отто был Николасом и подмигивал мне из-под черной кисточки на феске. Я так старался не выказать удивления, что, наверное, было слышно, как мои пальцы захрустели в туфлях цвета бычьей крови.

– По горяченькой, парни? – Николас облокотился о прилавок. – Так, поглядим… Шесть?

– Отто? – спросил Роджер Элк Николаса, с полузажившими побоями все-таки похожего на дядю Фестера.

– Эй, – начала одна из мумий.

– Что за… – добавила вторая.

– Это тот парень… – недовольно вступила третья.

Я почувствовал, как моя правая рука проводит картой между пальцами левой.

– Раз…

Николас вытаращился на стриженую компанию, понимая, что его подставили. Его рука метнулась в сторону Роджера Элка; я увидел вспышку и почувствовал, как от статики затрещали мои пломбы. Николас оглушил адвоката из шокера, спрятанного в тряпке.

– Два…

В пломбах у меня снова зажужжало, и справа я услышал, как Мортимер сказал:

– ВУУФ! – когда из него вышибли дух.

– «Пизьдьетс»! – произнес Отто где-то у меня за спиной. Обернуться я не успел, потому что заметил Энджи, которая, выскочив из толпы пешеходов, ткнула свернутой газетой в бок сначала одну, затем другую мумию. Взвизгнув, те повалились на пол – окостенелые, глаза в кучу. Со стороны Отто я услышал еще один щелчок. Я крутанулся волчком и ткнул картой последнюю из мумий, которая еще стояла на ногах, кривя детское лицо в досадливой гримасе.

– Три.

Карта пыхнула голубым. Ничего не произошло.

Громила одной рукой сгреб меня за грудки, а второй полез за пушкой. Я посмотрел на карту, мерцавшую голубым у меня в руке, и ткнул ее в клетчатый живот.

Рука на моем лацкане судорожно разжалась – бесшумная голубая вспышка толкнула мумию в бегущую толпу и навзничь швырнула на пол.

– Пошли!

Николас подхватил меня под руку, проталкиваясь через сгусток зевак. В десяти ярдах впереди Энджи и Отто уже спешили к выходу на Вандербильт-авеню.

Свобода – и «линкольн» у бровки. Я распахнул пассажирскую дверцу. Пирожок оглянулся, высматривая приятелей.

– Эй, что за дела? Где…

Николас прыгнул на заднее сиденье и приставил оружие к шее Пирожка.

– Полегче, красавец, а то прихлопну, как майского жука.

Замыкали шествие китайского цирка Энджи и Отто. Не успев захлопнуть двери, мы покатили прочь: Пирожок – надув губы, остальные – шумно дыша.

– Налево по 42-й – выдохнул я.

– Там запрещено, – возразил Пирожок.

– Давай-давай. – Николас ткнул его шокером, потом нахлобучил на Энджи свою феску. – А потом направо на Вторую.

– Йа-хуу! – Энджи с Отто ударили в ладони.

– Но конечно! – прогудел гном.

Я глянул настороженным глазом в зеркало на моих друзей, улыбавшихся друг другу на заднем сиденье.

– Что вы все делали здесь? Как вы, черт возьми…

Николас выдернул ручку из моего кармана.

– Передатчик. Я прицепил к тебе жучка.

– Прицепил мне жучка? – Я почувствовал, что лицо у меня горит от возмущения.

– Ну да, наша маленькая птичка рассказала мне, что тебя захватили, ну и я через этого жучка немного следил за событиями, и всегда знал, где ты и куда ты. Мне нужно было выяснить, что ты знаешь. Оказалось – немного, должен признаться. Я стал пасти тот дом на Хановер-сквер – на такси. Я видел, как ты расплющился по стеклу. Я сидел в машине на другой стороне улицы, читал газету. Где ты умудрился так измазаться, Гарт?

– У них там ванны с грязью, и в одной из них меня утопили бы, если бы я сейчас не смылся.

– Я позвонил Энджи и отправил ее к одному другу за шокерами. И мы сидели в такси, ожидая удобной возможности. Когда ты выезжал из гаража, мы слышали, как ты говорил Роджеру Элку про Отто и Гранд-Сентрал. На такси мы успели туда раньше вас, завербовали Отто. Ладно, малый, тормозни тут у тротуара. – Николас ткнул Пирожка шокером. – Хороший мальчик. Поставь на ручник. Молодец. Теперь открывай дверцу и брысь отсюда – и ничего не вздумай учудить. Всех твоих дружков мы переглушили, так что тебе повезло. До скорого.

Пирожок пулей рванул прочь, я перелез за руль, и мы двинулись дальше по Второй авеню.

– Освобождать меня была очень опасная затея. – Я свирепо глянул на Энджи в зеркало заднего вида. Подруга обняла меня сзади:

– Я тоже тебя люблю, пупсик. Слава богу, ты цел.

А меня успокоило то, что цела она.

Ты когда пришла домой, Энджи? Я до смерти боялся, что они и тебя прихватят.

– Мы с Кейти пообедали, потом я прошлась по магазинам, так что дома появилась только где-то к четырем. У тебя все нормально, Гарт? Тебе ничего не сделали?

Она запустила пальцы мне в волосы, видимо, выискивая дырки от пуль или что-нибудь еще.

– Собирались, но нет, у меня все нормально. Скажите, бога ради, где полиция?

– Копы? – Николас фыркнул. – Нам бы до сих пор пришлось объяснять им, что мы не шутим. На это не было времени. Так где Пискун?

– В квартире. Под половицами, под Фредом. Но давай сначала поговорим о твоей маленькой птичке, о твоем осведомителе Вито.

Николас помолчал.

– Ну?

– Наверное, твой жучок не слышал моего разговора с Вито?

– Видимо, это было слишком глубоко в подвале. Ты ему не сказал, где Пискун, нет?

– Нет. Но через него он ко мне попал. Скорее всего, Вито обратил Слоуна, и тот попытался передать Пискуна через меня тебе.

– Что со Слоуном?

– Последний раз, когда я его видел, его окунали головой в ванну с грязью.

Николас скрипнул зубами:

– Плохо дело. Если Слоун заговорил…

– Вито! – сказала Энджи. – Они могли узнать, что Вито осведомитель.

– Надо спешить. Пацаны сообразят, и у тебя в квартире будет полно этих ребят.

До дому мы домчались быстро. Только слишком поздно.

Глава 23

– Не останавливайся! Проезжай!

Николас стиснул мое плечо. Я отмахнулся от него, и «линкольн» с визгом затормозил перед моим домом. На моем месте кто-то уже стоял, и еще кто-то – рядом. На тротуаре запарковались два патрульных экипажа и одна шоколадная машина без опознавательных знаков. Парадная дверь кафе-мороженого, которую мы никогда не открываем, сорвана с петель, разбита в щепки, будто фанерная. Я заметил, что Энджи стоит рядом – мы смотрели сквозь дверной проем в нашу гостиную. Обернувшись, я увидел только Отто. Николас вновь исчез.

В доме был полный разгром. Можно было подумать, там побывала пожарная команда со всеми их топорами и уважением к правам животных. Мелкие чучела – выдр, фазанов, скунсов, броненосцев, лис – просто расшвыряли по полу. Но те, что побольше, разодрали в клочки. Рыло африканского кабана. Хвост пумы. Половина койотовой головы. Бобровая лапа. Медвежьи ляжки. Стружки и опилки из старых чучел перемешались с пухом и перьями из нашей мягкой мебели, собранной на Парк-авеню. Они раскромсали и тщательно выпотрошили все – от пуфика до оттоманки.

Пернатые не пострадали, как и некоторые чучела зверей, которые не легко было достать (например, зимняя красная рысь, хвала небесам). Наверное, забыли захватить стремянку. Мы вошли, и полицейские сразу обернулись к нам.

– Карсон? – спросил один из копов.

– Я, – ответил я; голова у меня слегка плыла. Энджи ахнула и стиснула мою руку. Мы остановились перед Фредом. Голова смята, ни глаз, ни челюсти не было. Хребет прогнулся, задние лапы оторваны, а грудь раскроена тесаком. Стружек во Фреде осталось больше, чем шкуры. Фред погиб – раз и навсегда. Как и многие.

Коврик, на котором стоял лев, отшвырнули в сторону, половицы выдраны, посудное полотенце и пистолет лежали рядом с дырой. Пискун исчез.

– Детектив? – заорал вглубь комнаты коп.

Цильцер показался в дверях спальни и, прежде чем перейти в гостиную, окинул нас подозрительным взглядом. Позади него показался давешний бальзамировщик, они о чем-то пошептались и двинулись к нам. Нет, не к нам, а к простыне, которой что-то было накрыто. Бальзамировщик опустился на колено и отвернул край, втайне довольный происходящим.

– Вы узнаете этого человека? – безразличным голосом спросил Цильцер.

– Проклятье.

Меня замутило, и я отвел глаза. То был Вито. Горло ему перерезали так глубоко, что казалось, будто у него появился второй рот. Кровь была повсюду.

– Вито Энтони Гвидо, – выдавил я, хватаясь за стул.

– Мне надо сесть. – Энджи положила руку на голову и поискала место, но безуспешно. Выйдя за дверь, она села на ступеньку крыльца. Я услышал, как она расплакалась.

– Не хотите ничего объяснить? – вздохнул Цильцер.

Я потер лоб.

– Сначала мне надо поговорить с адвокатом.

Да, отлично, адвокат. Будем надеяться, что от нового будет больше толку, чем от моего прежнего. При таких адвокатах нужна ли вообще карательная система?

Глава 24

Почему, ну почему я не воспитывался в неполной семье? Почему не довелось мне быть таким, в кожаной куртке, с прыщами, с сигареткой за ухом и пачкой «Лаки Страйк» в закатанном рукаве, с подлой натурой – таким подростком, что околачивается по углам, планируя новые гонки на машинах или потасовку? Нет, Гарт Карсон не таков. Мне выпало быть одним из тех, кого крутые парни, смеясь, называют ботаником, и чей лучший друг – пухлый близорукий чеканушка по прозвищу Пончик. Девочкам я, в принципе, нравился. Они ворковали над моими светлыми волосами и глубокими карими глазами, но не могли разделить моего увлечения нашими маленькими протомеханическими друзьями из отряда жесткокрылых.

Жаркими летними вечерами, когда положено лакать пиво за супермаркетом или «наскоряк» тискать негордых девчонок в машине на стоянке, я лежал в засаде у фонаря на нашем заднем крыльце, рядом – Пончик, фунтами пожирающий тянучки, – и надеялся вопреки всему, что в пределах досягаемости мелькнет тень гигантского рогача.

И не то чтобы я совсем не делал попыток преступить закон. Впрочем, местная полиция не дала мне расправить крылья. Однажды вечером мы с Пончиком шли в боулинг поиграть на новом игровом автомате «Ивел Канивел»[87] и нас по подозрению остановили и допросили копы. У нас были полны карманы четвертаков, из чего копы сделали вывод, что это мы распотрошили газировочный автомат на заправке. Потом был случай, когда мы до позднего вечера заигрались на причале в «Стратего».[88] Миссис Крюгель навела на нас свой телескоп, и в следующий миг копы уже брали штурмом наш предположительный наркопритон.

Я никак не мог понять, почему, но люди, облеченные властью, всегда начинали меня сразу в чем-то подозревать. И как бы Энджи ни оспаривала это, я уверен, что есть что-то в моей внешности, отчего любой проходящий мимо полицейский обязательно бросит на меня второй, внимательный взгляд. Николас жил в соответствии с этой генетической предрасположенностью. И хоть не впрямую, но все равно несправедливо, я обвинял его за то, что мне тоже досталась порция.

Наши дедушки были врачи, бабушки – из первопроходцев фермерской породы. Папа был типичный профессор, мама – тихая домохозяйка. Может, плохие хромосомы перепрыгнули через поколение. О двоюродном дедушке Таддеусе у нас говорили вполголоса, и так, чтобы не слышали дети. Позже я долго приставал к маме с расспросами про Таддеуса, но она лишь повторяла свое «Ой, я правда не помню», добавляя только, что он «пахал где-то на Западе».

Не растрать я свою юность попусту в усердной тяге к знаниям, я был бы лучше подготовлен к той пригоршне джокеров, которых жизнь подсовывала мне в последнее время. Нет, бесспорно, судьбе было угодно, чтобы я стал преступником; иначе я не проводил бы столько времени в полицейских участках и не искал бы сейчас запасного адвоката.

Наутро после того, как по моей квартире прошлась кран-баба, Дадли познакомил меня со своим кузеном, серьезным долговязым парнем по имени Алекс Стайн – в темных очках в черной оправе, с черными вихрами и в красной безрукавке. Он казался толковым, но поди разбери? Впрочем, ведь это Дадли пришел мне на выручку со своей картой.

Пока я ездил к Стайну, милая Энджи оставалась дома. Занималась страховкой, ремонтом двери и вместе с Отто прибиралась в квартире. Полицейские попытались допросить «русски»-гнома, но после пространного рассказа о КГБ, хот-догах и нудистских пляжах Калифорнии отказались от мысли хоть чего-нибудь от него добиться. Да, и еще – о быстро шагающих женщинах.

После того как я рассказал свою историю Стайну, мы продолжили беседу с Цильцером в полицейском участке. Без малого час я убил, пересказывая историю ему – вернее, те ее части, которые позволил рассказать мой поверенный. Как и Роджер Элк, Стайн убедил меня «отформовать» рассказ о событиях, окружавших мертвую женщину на моем крыльце, так, чтобы половчее обойти мои догадки о ее личности.

Я в подробностях изложил им все о Пискуне, ретристах, Слоуне, заговоре цветных вспышек, Букермане, сферах, натуропатах, Роджере Элке, Мортимере, мумиях, нападении на Николаса, логове ретристов на Хановер-сквер, моем похищении, о Вито и о моем спасении. Алекс убедил меня так изложить события, чтобы избежать упоминаний о шокерах, применять которые в Нью-Йорке запрещено. Я просто сказал, что мои друзья ошеломили и отвлекли похитителей – и ведь это правда, – так что я смог вырваться из их кольца и выскочить на Вандербильт-авеню.

Тем временем, пока я рассказывал обо всем этом, копы успели проверить кое-какие детали. Штаб-квартира ретристов в «Банке Ирана» заперта, никого нет дома. Николас – неизвестно где, но тоже не дома. В «Готам-Клубе» выступлений Скуппи больше не планируется, а номер телефона, который дирекция клуба дала полиции для связи с «Шикарными Свингерами», оказался номером автомата на станции в Бронксе. Сообщения, оставленные Роджеру Элку у телефонного диспетчера, оставались без ответа. Что касается Букермана, копы навели справки в его последнем местопребывании – в одном из пригородов Чикаго.

– Лью Букерман из «Шоу Генерала Бухера» умер, – неуверенно протянул Цильцер.

– Умер? Не может быть. В смысле, они все ссылаются на Букермана. В смысле, ретристы. Роджер Элк.

Цильцер заглянул в листок бумаги, который держал в руке:

– 12 февраля 1996 года. Свалился в залив на озере Мичиган. Ушел под лед, так что до самой весны поднять машину не могли. Ее так и не нашли, как и тело. Через год суд объявил его умершим. Его имущество и деньги перешли к корпорации «Аврора», которой управляет его племянник.

Что-то знакомое. «Аврора»…

– Конечно, Гарт не может точно знать, что это Букерман. – Алекс положил ногу на ногу. – Он видел его лишь покрытым грязью, а прежде никогда не наблюдал без костюма генерала Бухера, да и то было больше тридцати лет назад.

Цильцер покачал головой:

– Мы кладем немало труда, проверяя каждое ваше утверждение, мистер Карсон. – Он поглядел мне в глаза. – В этом-то и беда.

– Минутку. – Я прищелкнул пальцами. – Роджер Элк. У него в конторе на стене висела табличка – какая-то благодарность от корпорации «Аврора».

Цильцер вздохнул, но все же записал и этот жалкий пустяк. Потом пустил по столу фотографию 8x10.

– Узнаете его?

Я узнал. Слоун – он лежал в какой-то подворотне. Лицо его было густо-фиолетового цвета и резко контрастировало с белыми бровями и волосами. И он по-прежнему был в грязи после ванны. Старинный галстук так туго намотали ему на шею, что он впился в кожу. По крайней мере ему не перерезали горло, как Вито.

Он заговорил, выдал Вито, но его все равно убили.

Я отвел глаза.

– Это Слоун.

– Уверен, у вас нет никаких оснований подозревать моего клиента ни в одном из этих убийств, – фыркнул Алекс.

– А как насчет помехи правосудию? Едва прослышав про заговор этих, как их там… ретристов и их связь с убийством Тайлера Лумиса, он обязан был поставить в известность полицию.

Алекс всплеснул руками:

– Гарт определенно увидел эту связь, лишь когда к нему пришел Слоун с куклой и признался в убийстве. Сразу же после этого Гарта похитили два головореза. Знаете, детектив Цильцер, вы ведь должны обратить не меньшее внимание на похищение мистера Карсона. Он – жертва, а не преступник.

– Карсон позвонил не в полицию, а своему адвокату.

– Гарт имеет право на адвоката, и у него были все причины подозревать, что разговор пойдет о таких предметах, что его могут в чем-нибудь обвинить. – Алекс пожал плечами. – Если хотите, выйдем с этим к судье.

Детектив Цильцер огладил усы и задумчиво посмотрел в блокнот. Я же смотрел на зеркальную стену за его спиной и гадал, сколько копов и помощников прокурора прячутся за ней, пристально наблюдая за мной. Тяжко вздохнув и на всю комнату поскрипев стулом, детектив поднялся и вышел из комнаты. Прежде чем захлопнулась дверь, я заметил восковую физиономию Бальзамировщика.

Рядом с ним, спиной ко мне, стоял громадный мужик с бритой шеей. Я подумал, что этот коп вполне мог бы потягаться с Мортимером. Стейн потрепал меня по плечу.

– Не думаю, чтобы у них нашлись основания вас задержать, Гарт, – тихо сказал он и выпятил нижнюю губу для пущей убедительности. – Не думаю, что они вообще представляют, в чем тут дело. – Стейн вопросительно вгляделся в меня. – Я к тому, что все это выглядит довольно ненатурально, даже если на сто процентов правда. Только знайте, что если по каким-нибудь причинам ваши воспоминания о событиях изменятся, мы можем оказаться в трудном положении. То есть это может выглядеть так, будто вы чините препятствия правосудию.

Я молчал. Его недоверие было вполне понятно, и, могу сказать, я оценил его попытку намекнуть мне. Хотелось бы мне пойти ему навстречу…

– В общем, – добавил Стейн, – если он сейчас вернется и вы захотите что-нибудь добавить или изменить, это вряд ли чем-то опасно для вас. С другой стороны, если мы сейчас уйдем отсюда, а какие-то аспекты…

– Стейн, так все и было – так же дико, как оно и звучит.

Он похлопал меня по плечу:

– Ну, в общем, вы понимаете.

Выждав сколько надо, Цильцер вернулся в комнату, руки в карманах, взгляд в пол. Дверь не закрыл.

– Можете идти.

Стейн взял свой кейс и похлопал меня по спине. Мы двинулись к двери, но Цильцер, пустив в ход палец, задержал меня и сказал:

– Если вся эта параша хоть на каплю правда, у вас, дружище, будет еще немало хлопот из-за этих парней. Поосторожнее.

Едва выйдя из комнаты, мы увидели Энджи – в своей овечьей бекеше она вышла из соседней комнаты в компании с Бальзамировщиком.

– Что она здесь делала? – возмущенно спросил Стейн у Цильцера.

– Мы спросили, не могла бы она прийти и ответить на несколько вопросов. – Цильцер пожал плечами. – Она сказала – без проблем.

Я бросил на Энджи укоризненный взгляд, она ответила мне дерзким.

– Нам нечего скрывать, – объявила любимая и прошагала под табличку «Выход».

Мы со Стейном вышли следом, и после нескольких чашек кофе (Стейн пил «Клево-Форму») в закусочной за углом, установили, что ее рассказ вполне совпадал с моим. Наверное, это и стало причиной того, что меня отпустили.

Когда вышли из закусочной, Стейн оставил мне номер своего пейджера.

– Итак, Гарт. Имейте в виду, что скорее всего это был еще не конец. Наверняка вы скоро заметите, что полиция за вами следит. Это нормально. Более того – это хорошо. Так и надо. Неплохо будет, если вас будут видеть в обыденной жизни, без всяких подозрительных занятий или посетителей. Что относится и к вашему брату. Понимаете, о чем я?

Я понимал и послушно кивнул. Пусть у копов скулы сведет от скуки.

Стейн заторопился на дачу показаний в суд, а мы с Энджи зашагали домой. Небо затянуло, а холодный пыльный ветер заставил меня поднять ворот куртки.

– Я правильно сделала, разве нет? – начала Энджи. Я взял ее за руку.

– В итоге. А только это, наверное, имеет значение.

– Знаешь, я хотела, чтобы по крайней мере полиция знала все, даже если ты почему-нибудь решишь о чем-то умолчать. Я беспокоюсь и хочу, чтобы полиция была за нас.

– А почему бы тебе не отдохнуть от всей этой кутерьмы, Энджи? Возьми недельку, навести друзей в Германии. Я тоже поеду, только мне надо с этими змеями…

– О нет, не выйдет! Ты от меня так просто не отделаешься.

– Слушай, Энджи, я не знаю, что будет дальше. Все может повернуться еще страшнее, и я не хочу…

– Ага, а как насчет того, что я хочу? – Она выдернула руку. – Это тебя похитили! Я знаю, ты всегда стремишься меня опекать, но я тоже, пес возьми, за тебя боюсь. – Она взяла меня за лацканы, нос у нее покраснел, глаза заблестели. – Так что я буду здесь, рядом с тобой, понял? В любых передрягах, вот так. Я не дам этим гадам тебя обидеть.

Я обнял ее за талию и улыбнулся:

– Я, можно сказать, надеялся, что ты так скажешь.

Она ухмыльнулась, фыркнула и чмокнула меня:

– Ты, можно сказать, знал, что скажу.

Мы прошли под руку по 19-й улице, мимо школы и домов, потом свернули на Десятую авеню.

– И к тому же, – продолжила Энджи, – я все равно не могла бы поехать в Германию. Я только что узнала от Питера замечательную новость. – Энджи радостно погладила меня по руке. – Знаешь принцессу Мадлен?

– Ну.

– Так вот, благотворительный концерт, который она устраивает? Для которого мои серьги? Он будет послезавтра, вечером. Питер пойдет, и у него есть лишняя пара билетов по тысяче долларов, но все его клиенты уже и так с билетами. – Энджи от возбуждения начала подскакивать на ходу. – Вот: мы с тобой идем!

– Здорово.

Наверное, я даже смог изобразить восторг. Ах, вечное очарование венценосцев. И подумать только, если бы я не харкнул мятным полосканием на Армию спасения, мне не в чем было бы пойти.

Глава 25

На следующий день я заскочил к Дадли. Слушая мой отчет об эффективности «Дадко-Карты», он порозовел от удовольствия.

– Твоя карта – а вернее сказать, ты, Дадли – по-настоящему спас мою задницу. – Я отдал ему карту.

– Не хотел бы напоминать, Гав, но я же тебе говорил… – довольно фыркнул Дадли. – В любом случае, спасибо, что испытал ее. Ты сам-то не получил заряд, нет?

– Ни капельки. И сочту за честь испытать еще что-нибудь. Если у тебя что-то еще есть тут… А это что, Дадли? Вон та лиловая штучка.

– Где что? Вот это? – Дадли указал крошечным скальпелем на кишки канадского поползня, потрошением которого занимался. – Это мускульный желудок. Он перемалывает семечки.

Я вытянул шею, чтобы получше разглядеть его сквозь громадную лупу. Дадли сидел почти неподвижно, сложив руки на деревянной колодке. Он был в полном хирургическом облачении: маска, резиновые перчатки, халат, лампочка на лбу и все остальное. Вся работа происходила на площади не больше десятицентовика. Птица была пришпилена к парафиновой колодке, крылья раскинуты.

– Вот эти потроха? – сказал я через маску. Меня Дадли тоже заставил надеть. Хотя полного хирургического костюма я не удостоился.

– Ты думаешь, зоологи употребляют термин потроха, а? Потроха – это то, что бабуля кладет дедуле в похлебку. А вот еще замечательная штучка. Вот эта желтоватая фигня – поджелудочная, красноватая – селезенка, а зеленая – желчный пузырь. А ты знал, что поползень – единственная птица, которая умеет лазить по стволам вниз головой? Именно так узнают поползня в природе.

Дадли закрепил булавкой край птичкиной плоти и вынул пинцетом какие-то ошметки, отрезав от хребта сразу под черепом. У таких маленьких птичек череп оставляют внутри чучела, а мозг осторожно удаляют.

– Откуда птичка?

– С радиаторной решетки «понтиака».

– Наверное, нужна целая сеть агентов, чтобы находить такие вещи.

Дадли фыркнул:

– Эх ты, старьевщик, это называется Интернет. Настанет время, и ты все свои дела будешь вести через него.

– Я постараюсь, чтобы это случилось как можно позже.

Моя охота на коралловую змею продвигалась плохо, и я уже опасался, что без Интернета обойтись не удастся.

– К счастью, у меня нет конкурентов.

– А ты все еще слушаешь радио «Оупри»?[89] Гав, у тебя есть масса, масса клиентов, которые просто не знают о тебе. Вот если бы ты дал мне состряпать для тебя сайт.

– И этот сайт сможет защитить меня, как твоя карта?

– Может быть. – Дадли улыбнулся мне через плечо. – Что бы ты делал, если бы я за тобой не присматривал? Я и Энджи?

– Не забывай Отто.

– Да, и Отто. – Дадли вдруг оторвался от своей лупы и нахмурился, глядя куда-то в угол. – Хочу сказать, что меня ужасно печалит кончина Вито. Я его любил, хоть мы и редко встречались.

– Похоже, он хотел помочь мне. Наверное, Вито был натуропат. Но поди разбери. Я видел только, что он из ретристов.

– Я должен был это понять. – Дадли покачал головой, упрекая себя. – Я знал, что он увлекался сонотерапией. Значит, у ретристов теперь есть все, что нужно. Твой драгоценный Пискун и все, что спрятано в его голове, теперь у них. Тем лучше, верно? Теперь все позади, так?

– М-м. А что значит, если за мной следят копы? Какой-то синий микроавтобус, разрисованный граффити, весь день стоял под моими окнами на другой стороне улицы, где запрещена стоянка, и не получил штрафной талон.

– Они следили за тобой? – ледяным тоном переспросил Дадли. – Сейчас?

– Не думай, что я уж совсем. Нет, я вышел черным ходом, перелез через стену во двор к моему соседу Гарри и вышел другим проулком.

– Чую нюхом, ты еще не выбрался из ендовы. Возможно, фараоны решили сделать из тебя приманку.

Первую часть фразы я не очень понял, но не стал переспрашивать, чтобы не нарваться на язвительный перевод «для невежественных янки».

– Да, но я не сомневаюсь, что ретристы это знают. Они пройдохи и жулье, но не дураки. Они явно заприметили нас с Энджи в Церкви Джайва, а Николаса разглядели за версту. А после того, как копы нашли труп тети-колы, ретристы как в воду канули. Дяди-ситро. Не все ли равно.

– Брат не появлялся?

– Ни звука. – Я скрестил пальцы, а другой рукой постучал по дереву. – Ладно, Дадли, скажи мне честно. Без деталей и без всякого такого, просто скажи. Хоть что-то из этой лабуды, которую лепят ретристы, возможно? Или они просто серьезно заблуждаются?

Дадли сначала помолчал, но по тому, как у него подергивались губы, и по наклону головы было ясно, что он думает.

– Включи телевизор, – сказал он наконец. Помедлив, я сделал, как он велел. Шло дневное ток-шоу, там спорили.

– Погромче, – рявкнул Дадли через плечо. Я прибавил, спросил:

– Ну?

– Возможно, – прошептал Дадли.

– Насколько? – прошептал я ему в ухо, глядя, как женщина на экране бросает стулом в другую. Дадли оторвал глаза от вывернутой наизнанку птички и встретил мой пристальный взгляд:

– Возможно вполне.

– И зомбирование цветными вспышками?

– Часть системы американского Гулага. – Дадли равнодушно покачал головой. – Они отказались от этого, когда русские запустили спутник. Но…

– Но?

– Ну, в любом случае, телевидение высокой четкости, насколько я разумею, уменьшит воздействие вспышек, которое есть сейчас, оптический нерв просто уже не сможет регистрировать все множество разных цветовых пульсаций, которые обычно связывают с малым эпилептическим припадком и явлениями, которые они вызывают – вроде расстройств памяти и дежа вю. То есть если нам не будут показывать именно цветные пятна, специально монтируя их последовательность. Недавно в Японии один мультфильм…

– Я слышал. Половина японских детей рехнулась.

– Преувеличение. На самом деле около шестисот. И может быть, ретристам того и нужно. Такое воздействие, которого они могли бы добиваться, чтобы контролировать восприятие людей и их действия. И опять же, насколько я могу судить, вспышка с высоким разрешением, хоть и насыщенная, все же сильно не дотягивает до частоты слияния, и если увеличенное разрешение что-то изменит, то разве что сгладит эффект мерцания. Не вижу, как повышение разрешения может аномально подействовать на ядерные оболочки ЛКТ.

– ЛКТ? – Надо было постараться и продлить его откровенность.

– Латерального коленчатого тела. Смотри… – Он поднял пинцетом сероватую изюмину – мозг поползня. – У птиц они тоже есть. – Дадли опустил мозг в стальную миску к другим малюсеньким кусочкам внутренностей.

– Ага. – Ясно, подписчик «Вестника безумного ученого». – А то, что они затевают со сферами, хорошо или плохо?

– Тш-ш! – Крупная капля пота скатилась по его круглому лицу. – Скорее всего, плохо.

Я зашептал еще тише:

– Но разве АНБ… – Дадли метнул в меня презрительный взгляд. – То есть разве от этой идеи не отказались, еще когда появились «Битлз»?

Дадли ничего не сказал. Только склонил голову, и это движение я истолковал как неохотное «нет».

– А тогда… – Я почти касался губами его влажного уха. – …надо что-нибудь делать? Они со дня на день применят свои сферы.

Дадли слабо усмехнулся:

– Если никто ничего не делает до сих пор, то уже слишком поздно. Никто не сможет мобилизовать, э-э, нужную службу за столь короткий срок.

– Но…

– Гав?

– Да?

– Ты ни черта не можешь тут поделать.

– Но…

– Выключи телевизор, Гав. Налей себе крем-соды. А я выпью «Клево-Формы».

Глава 26

В следующие сутки жизнь была, по контрасту, довольно скучная. Мы с Отто закончили прибираться в разгромленной квартире. Без Николаса. Без нападений, похищений и пистолетов. Казалось, что Пискун и ретристы провалились куда-то, чтобы портить жизнь другим, так что мы радовались приближению шоу принцессы Мадлен, на котором все увидят сделанные Энджи украшения.

Гала-концерт в пользу любимой благотворительной организации принцессы – Фонда черепно-мозговых травм. На создание этого Фонда принцессу вдохновила гибель сестры от травмы головы, полученной в автокатастрофе, – теперь такой участи можно избежать, благодаря исследованиям, которые проводит фонд. Совсем недавно к принцессе присоединился популярный актер Комптон Стайлз, который теперь стал еще популярнее из-за своей беды. Волевой красавец-мужчина оказался в инвалидной коляске – горный велосипед сбросил его в овраг. Вместе принцесса и актер развернули кампанию за ношение шлемов. И вот Фонд сосредоточился на методах лечения травм головы у детей. Текущая цель была – собрать на грандиозном благотворительном концерте довольно наличности, чтобы основать Дом принцессы Мадлен, реабилитационный центр для детишек с поврежденными бошками.

Оракулы от мира знаменитостей предсказывали, что концерт станет гвоздем нынешнего благотворительного сезона в Нью-Йорке.

Не считая принцессы и Стайлза, множество звездных персонажей значилось в списке приглашенных, в том числе, возможно (не исключено, вероятно), там даст последнее выступление стареющая британская группа «Скоростная Трясучка». Рэпперы и звезды футбола, кутюрье, телеведущие, экс-президенты, Особые Музыкальные Гости и все такое. Большое событие, и, пожалуй, Энджи имела право поволноваться перед общением с такой толпой знаменитостей. Все потому, что ее заказчик, прославленный дизайнер (славящийся среди коллег по цеху как невыносимый хам), не нашел никого, кто пошел бы с ним. Если не считать модель, которую он нанял демонстрировать его побрякушки. И не думайте: приглашая Энджи, он преследовал свои цели. Хотел, чтобы она тоже была ходячим рекламным щитом для его украшений, большинство из которых Энджи ему и сделала по его эскизам. По плану Питера, Энджи надо было менять сережки и ожерелья каждый час или около того – повышать известность их с Питером ювелирной линии. Энджи, очевидно, считала, что любые унижения, которые предполагает такой порядок, оправдываются входным билетом на самую главную тусовку сезона.

– Гарт, повесь смокинг отпариваться. И закажи лимузин, – прокричала мне Энджи из недр своего шкафа, откуда, как тарелки для стендовой стрельбы, вылетали разные туфли.

– Лимузин?

Я рассмеялся, проводя щеткой по смокингу. Конечно, немного помялся, но пропаривание в ванной все исправит. И вообще, я всегда подозревал, что в химчистках не делают ничего, только гладят и окуривают (этими ядовитыми химикалиями), чтобы ты думал, будто твой костюм и вправду почистили. Все-таки я никак не возьму в толк, как можно навести чистоту без применения жидкости, в частности – воды.

– ЛИМУЗИН, – прогремело решительно из обувного склепа. – Там будут камеры, фотографы у подъезда. Представляешь, если кто-то подъедет на такси.

– А может, кто-то поедет с Питером? – Я помял в руках соусный струп на манжете смокинга.

– Так не делается, Гарт. Закажи лимузин, будь добр? – Голос у нее посуровел.

– Ты думаешь, все телекамеры так и будут поворачиваться за нами, когда мы пойдем по красной дорожке? И что они скажут? «Вот идет Великолепный Ювелир Энджи, подмастерье Питера, и ее компаньон Гарт, Всемирно Знаменитый Чучельник»?

– Сладкий мой?! Я тебя выпотрошу на месте портновскими ножницами, если ты не перестанешь молоть чушь!

Я зашел в ванную, пустил в душ самую горячую воду, повесил смокинг на заднюю сторону двери и герметично закрыл кабину.

Входя в гостиную, я еще слегка шарахался пустого пространства и жалел того, что больше не вернуть. Особенно Фреда. От сознания потери у меня перехватывало горло. Отто немало потрудился, разбирая весь кавардак, теперь же он стеклил парадную дверь. Уже заменил петли, навесил полотно и починил косяк. Новые замок и ручка еще лежали нераспакованными на стойке. Отто был человеком с множеством талантов и кучей дурацких привычек типа бессмысленного помыкивания монотонных русских песен.

Вообще-то эту работу должен был выполнить домовладелец, но тогда нам пришлось бы ждать неделю, отгородившись от злых улиц Нью-Йорка одной фанеркой. Это уже относительно обычная практика в наших краях с неуловимыми домовладельцами: ты все чинишь сам, а потом вычитаешь стоимость материалов из квартплаты. Еще дешевле, чем пришлось бы платить мастеру, – и не то что: бы наш домовладелец признавал это, видя цену, падая в обморок и сломя голову бросаясь звонить, чтобы оспорить сумму. Именно такой кульбит я и предполагал. Маленькая месть за те дни, когда бойлер ломается, на дворе февраль, а он в Монтего-Бэй, вне досягаемости. Так что вот.

Я пролистал «Желтые страницы» в поисках лимузинов. Зазвенел телефон, я безотчетно снял трубку, и тут же слегка испугался. Я решил какое-то время вообще не поднимать трубку, чтобы не сталкиваться с чокнутыми ретристами, Николасом и прочими.

– Профессор? Это Стюарт Шарп из Нью-Хоуп. Тот жук все еще у меня. А вы так и не приехали не него посмотреть. А еще кость, не забудьте про кость.

– Извините, Стюарт, у нас тут были кое-какие неприятности, и я не мог приехать.

– Неприятности? Какого рода? Вы имеете в виду – серьезные неприятности?

Я вздохнул – у меня не было сил объяснять ему все.

– К нам залезли. Все поломали, дверь разбили, в таком роде. А еще мне до зарезу нужно найти змей для музея.

– Ого. Цена того, что ведешь дела в городе, а? Сочувствую. Ужасно слышать. Страховку получили?

– Не столько, сколько надо. И это страховка за квартиру плюс бизнес-полис Энджи, часть потерь мы покроем, и во всяком случае получим деньги хотя бы на новую мебель. А поскольку у нас есть хороший источник бесплатной подержанной мебели, я потрачу часть денег на покупку новых зверей.

– Надо было страховать все, Гарт. Если бы случился пожар, вы бы остались ни с чем.

– Это у меня сейчас первый пункт повестки дня. Так что там с жуком?

– Ну вот, слушайте, в чем штука. Я почему позвонил – сегодня ближе к вечеру я буду в ваших краях, поеду за покупками. Хотите, привезу жука и кость показать?

Настроение у меня сразу улучшилось. Я ведь любопытный, а он рано или поздно вытащил бы меня к себе в Нью-Хоуп, а мне бы тащиться туда – и обмануться в своих ожиданиях – не хотелось.

– Непременно, Стюарт, захватите. Покажу, что осталось от моей коллекции.

– Ну и здорово. Скажем, в пять?

– Хорошо. Только не позже, ладно? А то мы уходим вскоре после пяти.

– Конечно.

Он повесил трубку, и я набрал номер проката лимузинов.

Потом другого.

И еще одного.

В трех гаражах, куда я позвонил в последний момент, все было разобрано подчистую, кроме таун-каров, но таун-кара, я знал, будет недостаточно. Можно было обзванивать дальше, и, может, один экипаж и нашелся бы, но я решил сымпровизировать. Я выручил смокинг из паровой бани, взял ключи от машины и поехал в прокат костюмов и автомастерскую.

Глава 27

Кинотеатр «Савой Ревью» – такая же достопримечательность Нью-Йорка двадцатых в стиле ар деко, что и Эмпайр-стейт-билдинг. Он представляет собой полную противоположность монастырским кельям нынешних мультиплексов. Зал в «Савое» – почти на шестьсот мест. Скорее стадион, чем кинотеатр, и скорее Карнеги-холл, чем стадион: мягкие кресла оббиты красным бархатом, кричаще-пурпурные ковры и золотая роспись по потолку. Может показаться, что смотреть фильм в «Савое» будет гулко и далеко, как в телевизоре на дне глубокого колодца. Это не так: расположение сидений и акустика тонко проработаны. Раз мы с Энджи смотрели из партера режиссерскую версию «Бегущего по лезвию бритвы»[90] и по грандиозности место оказалось вполне соразмерно этому эпическому полотну.

Чем дальше к северу, тем гуще в поперечных проездах слева, куда направляли простых водителей знаки объезда, становились пробки. Хотя дорога была не так уж забита, поскольку у любого таксиста и профессионального шофера хватит ума не лезть на эту улицу вечером перед гала-концертом в «Савое». Прямо впереди, за два квартала до нашего пункта назначения, улицу перекрыли. Мы подкатили к заслону из голубых полицейских козел под подозрительные взгляды фаланги копов из оцепления, сложившей на груди руки. Кучка грошовых папарацци с ближнего тротуара метнулась поглядеть, не узнают ли в нас кого. Наверное, их особенно воодушевило отсутствие всяких преград для их нахальных объективов. Был благоуханный осенний день, и мы решили ехать в «линкольне» с опущенным верхом. Но ни одной вспышки в нас не блеснуло.

К водительской дверце подошел коп, и Отто вынул из-под шоферской фуражки билет и пропуск на машину. Наш русский шикарно смотрелся в шоферской форме, которую я взял напрокат, хоть она и была ему великовата. Оглаживая усы, патрульный изучил билет, оглядел нас с Энджи на заднем сиденье. Узнаваемыми знаменитостями мы не были, и он любезно попросил нас предъявить удостоверения личности. Мы повиновались, он сверил наши фамилии со списком, подтвердил уровень допуска пожатием плеч и засунул под «дворник» нумерованную карточку. Отто получил инструкции пристроиться в очередь из лимузинов, забивших ближайшую поперечную улицу. Высадив нас, он свернет направо в улицу, по случаю события перекрытую. Там он и будет ждать до конца шоу, после которого лимузины двинутся вокруг квартала, чтобы подобрать своих пассажиров – в том порядке, в каком они их высаживали.

Пока же мы ждали в очереди за другими большими черными машинами, каждый из нас троих, наверное, немножко нервничал.

Я? На подступах к Замку «Кто есть кто» на меня налетит свора репортеров и ослепят вспышки. Не защищенного броней гламура, меня, безусловно, сразят наповал их алчные прищуры, сменяющиеся насмешливым пожатием плеч и нетерпеливым заглядыванием на цыпочках: кто там поднимается следом за нами. Я уже ненавидел их за такое разочарование. Кроме того, я малость побаивался выкинуть какой-нибудь позорный номер, например, пролить вино на Питера Дженнингса или двинуть доктора Рут[91] локтем в глаз.

Отто? Он получил жесткое указание не курить, не свистеть и не мычать песен, пока не высадит нас из машины.

Энджи? Она надеялась, что ни Гарт, ни Отто не напортачат и не опозорят ее, и мы не станем мальчиками для битья в какой-нибудь светской хронике на шестой странице из-за того, что приехали на старой машине. Несмотря на такое напряжение, Энджи пыталась снять нервозность болтовней.

– Гарт, положи эту штуку в багажник.

У меня на коленях лежал «жук» от Стюарта Шарпа.

Несколько событий в последнюю минуту сделали наш отъезд из дому особенно суматошным. Стюарт нарисовался в тот момент, когда мы уже уходили, а его жук оказался чучелом редкой птицы, которое я никак не мог упустить. Кость, однако, была фарфоровой лабораторной посудиной, и от обладания ею я отказался.

– Недурной жучок, а? – Я улыбнулся неуклюжему киви на моих коленях. Для непосвященного эта бурая, нелетающая и практически бескрылая птица выглядит как шерстяная тыква. Если ты косишь и дышишь концентрированными испарениями чистящих жидкостей, киви может показаться гигантским долгоносиком. – Халява за пятьдесят баксов. Да еще и с сертификатом, уточняющим, что чучело сделано раньше 1972 года. Надо не забыть оформить бумаги. А еще у нас…

– Не тронь коробку, – зарычала Энджи, и моя рука прыгнула на место. – Зачем ты потащил с собой киви и ее?

– Мы опаздывали. Кроме того, мне хотелось полюбоваться птичкой и узнать, что в коробке.

Коробка была еще одним дополнением последней минуты. Лишь только мы избавились от Стюарта, как перед нашей дверью заскрипел тормозами грузовичок «Федэкса». Я как раз открывал перед Энджи дверцу нашей кареты, и крикнул парню из грузовичка: не для меня ли груз? Груз был для меня, я расписался, и мы помчались. Пока ехали, я открыл коробку и обнаружил, что она внутри холодная. Среди осколков сухого льда в обертке из пузырчатого полиэтилена я увидал красные, желтые и черные полоски. Я ахнул и завопил:

– Змеи!

Энджи обычно не брезглива, но почти у каждого есть животное, вызывающее физический дискомфорт. Верно: безногим рептилиям Энджи умиляется куда меньше, чем щенятам. Но я-то обрадовался. Как сообщало письмо, вложенное в коробку, моя девушка по змеям раздобыла мертвую Micrurus euryxanthus – аризонского кораллового аспида, и еще нашла мне мертвую молочную змею. Двойное попадание. Оставалось только отдать их в набивку.

– Извини. – Я закрыл коробку и спустил на пол, подальше от Энджи. Сердце еще колотилось от такой удачи. Я только тревожился, что лед уже почти испарился, и змеи, кажется, начали размораживаться.

– Ты не беспокоишься за Николаса?

Такая внезапная смена темы обычно служит началом ссоры, и в этот раз – довольно предсказуемой, если оглянуться на участившиеся приступы стресса. Почему-то я никогда не замечаю, как они копятся.

– Вообще-то нет. Он знает, что делает. Он всегда был таким. – Я вздохнул.

– Интересно, он сходил к врачу со своей головой? Ему надо к врачу, разве нет?

– Он не ходит к врачам. Предпочитает фармацевтов, сестер и лаборантов.

– Как это?

– Он понимает это как исключение посредника.

– Ну и глупо. А его и полиция ищет. Я беспокоюсь. Надеюсь, у него все в порядке.

– У Николаса? Он непотопляем.

– А я не уверена. Тебе тоже следовало бы побеспокоиться.

– Он сам спасет свою вороватую шкуру.

– Гарт? – Я понял по голосу, что ледок нарастает. – А не твой ли вороватый брат спас от ретристов твою шкуру? Довольно великодушный, на хрип, поступок для воришки.

Не надо было мне больше ничего говорить, но я не удержался:

– Ты не знаешь его так, как я.

– Я знаю тебя, Гарт, и в некоторых отношениях ты гораздо больше похож на него, чем, наверное, думаешь. – Теперь уже я начал злиться, но заткнулся, а Энджи продолжала: – Ты, знаешь ли, довольно циничный, и вообще-то вполне разделяешь его любовь к стяжанию. Он любит просто делать деньги, играя на нашей привязанности к некоторым вещам. Продавать краденое тому, у кого украли, нехорошо? Что ж, если ты спросишь меня, так я вижу тут определенное сходство с тем, как ты отдаешь чучело медведя в прокат на неделю за такие деньги, на которые сможешь купить трех новых медведей. И не так уж это далеко от киви, которую ты получил от Стюарта за пятьдесят долларов, а продашь за тысячу.

– Это обычный бизнес. – Я поразился тому, как неискренне это прозвучало, и подпрыгнул, чтобы не утонуть в нахлынувшей волне эмоций. – Ладно, я понимаю, о чем ты, но…

– Большая разница, Гарт, в том, что у Николаса осталась для брата капля великодушия.

– Не смотрица, Гарф, – сказал Отто. Глаза его в зеркальце озорно лучились.

Я держал язык за зубами и смотрел по-мужски сурово. Но ледовый затор между мной и Энджи скоро треснул – едва мы оказались в голове колонны и нас знаком пригласили ступить в озеро красного света у входа в «Савой». К моему большому удивлению, наш выход получился торжественным, почти как на 16-миллиметровой замедленной хронике премьеры в «Китайском театре Граумана».[92] В мастерской мой «линкольн» заделали как надо, и сейчас батарея лампочек оттеняла черную глубину его полированной поверхности и мерцала на хромированном бампере и отделке. Даже изнутри – растрескавшаяся красная кожа глянцево отсвечивала, а после тонирующей полировки приборная панель смотрелась как новенькая. Никто, похоже, не заметил царапину на заднем габарите, подкраски на крыльях и щербины на баранке. Эбеновые, гладкие и стильные, мы подкатили к красному ковру, неоновая вывеска над входом словно ультрафиолетом заливала красный интерьер. Пресса, толпясь по бокам, натягивала канаты ограждения, микрофоны качались в воздухе, будто камыш. Головы поворачивались, журчали тихие голоса, в толпе изнуренных фотографов и голодных журналюг раздались рукоплескания. И все это было не для гладкого бродвейского юмориста, чье интервью с репортером «Шоу-биза!» мы прервали своим появлением. Аплодисменты, конечно, были не для нас с Энджи. Думаю, воодушевление вызвала наша старинная карета, мой «линкольн».

Подвалил швейцар в красной ливрее – и тупил в самоубийственные дверцы линкольна (они распахиваются друг от друга, значит, ручки расположены рядом), пока я не похлопал по нужной. Мы вышли и заработали фирменную саркастическую усмешку от юмориста; только вот не думаю, что в этот раз она была из сценария.

По толпе прошел хохоток, когда Энджи взяла у меня из рук киви и положила обратно на сиденье «линкольна». Блин. Она взяла меня под руку (дернула, я бы сказал) и мы зашагали по красной дорожке ко входу в «Савой». Ни «Шоу-биз!», ни кто из телевизионщиков – хоть и взяли объективы наизготовку – не кинулись к нам, и я мысленно поблагодарил их.

Оглянулся на Отто. Задрав подбородок, он покатил дальше, сигарета уже в зубах.

Энджи выглядела сногсшибательно – объективно сногсшибательно: моего грубого мужского словаря не хватит, чтобы адекватно описать ее костюм. Платье было стального синего цвета, без плеч, с тем расчетом, чтобы вышло довольно чистого холста для Питеровых художественных безделушек, темный металл и камни которых более чем выгодно смотрелись на кремовом фоне кожи моей Энджи.

Тот вечер был бы самый обязательный случай для Энджи надеть один из тех ношеных мехов, что я надарил ей за все наши годы. Если бы только еще не наступил, скажем, 1985-й. А теперь? Никакого дикого зверья в одежде. Я слышал, что какие-то раскаявшиеся богачи отдавали свои меха бездомным. Так что сверху на Энджи была жемчужно-серая мутоновая пелерина. Точнее, причесанная крашеная подбитая атласом овчина, которая одновременно была маслянистой на ощупь, как мех нутрии, а на неискушенный глаз казалась искусственной. Никто не бросит в тебя помидором за овчину, потому что. в таком случае уж надо забрасывать всех, у кого есть шерстяные чехлы для кресел, а равно и любителей бараньих отбивных.

Мы прошли сквозь строй прессы, и швейцары потянулись открывать перед нами двери, и я думал, что самое сильное смущение позади.

Распахнулись двери, и заплескали фотовспышки. Теперь я понимаю, почему Джек Николсон[93] на всех фотографиях в темных очках. Я подумал, что этот обстрел – наверное, съемка для рекламы, но среди голубых клякс, проплывавших по моей сетчатке, я приметил несколько репортерских бэджей. Тогда я решил, что организаторы расслоили прессу, и только самые сливки из больших журналов допущены снимать внутри.

Бочком придвинулась какая-то дама:

– Привет, здорово, что пришли. Можно взглянуть, какие у вас места? – Это она так вежливо спрашивала: «А вы что за кони с бугра?»

Я вынул приглашение, которое умудрился скатать в трубочку, нервно тиская в кармане. Я услышал, как дама прочистила горло; глянула в свою папочку и сказала:

– Вот номера ваших мест, и вы можете спуститься по этой лестнице в фойе. Хорошо?

Я почувствовал, как она за локоть поворачивает меня в нужном направлении.

– Энджи, ты что-нибудь видишь?

– Все вижу. – Повиснув на моем локте, Энджи нервно вздохнула. – Пошли.

Зрение почти вернулось ко мне, и пока мы шли к лестнице, я видел слева и справа кучки людей, увлеченно хлопавших друг друга по плечам. Да – и еще дикий фиолетовый узор ковра под ногами. А потолок был где-то очень высоко.

Широкая винтовая лестница плавно свела нас на уровень ниже в зал, крашенный в темно-синий, почти черный и с зеркальными колоннами. Там скопилось уже довольно публики, и мы прошли в бар пропустить по стаканчику «фюме-блан».

– Питера не видно. Как всегда, опаздывает, – буркнула Энджи себе под нос.

– Не парься, Энджи, расслабься, – сказал я, вымучивая улыбку. Чтобы выжить, нам нужно объединить силы.

– Не парься? – спросила Энджи, с нарочитой заинтересованностью оборачиваясь ко мне. – Да на нас все смотрят.

И это было правдой, хотя на нас никто не задерживался. Отовсюду бросали просчитанные взгляды – на секунду дольше мимолетных. Но не на одних нас. Каждый оценивал каждого, определял, классифицировал и вообще в уме составлял из толпы свою коллекцию жуков.

– Не беда. Они подумают, что мы, если не знаменитости, то по крайней мере богачи. Правильно? Так о чем тревожиться? Будем просто стоять тут и выглядеть богачами, ну? В конце концов, мы тоже смотрим на всех.

– Это потому, что они знаменитости. – Энджи ткнула меня в бабочку, и я почувствовал, как у нее дрожит палец. – Знаешь, кто тот мужик, который привалился к зеркалу вон там? Это…

– Ну, это он, точно. Расслабься, Энджи. Дыши медленно, ровно.

В знаменитостях самое поразительное – то, насколько они одновременно похожи и не похожи на себя экранных. Окруженный таким их множеством, я быстро разглядел, что лица-то у них в общем и целом узнаваемы, а вот остальное может удивить. Пропорции – или диспропорции – были подчас удивительны. С немногими замечательными исключениями все мужчины оказались гораздо ниже, а женщины – гораздо выше. И, грубо говоря, чем больше звезда, тем больше у нее была голова. Буквально. Просто слоновьи черепа. Готовая тема для диссертации по остеологии какому-нибудь счастливчику-кандидату наук с большим штангенциркулем.

Центром ансамбля нижнего холла была алюминиевая статуя ню в стиле ар деко, и мы отирались у нее под боком, ждали, пили и как-то еще изображали непринужденную беседу полчаса. Наконец из-за громадных черепов и женщин-ватуси[94] вынырнул Питер – и впрямь жалкое создание, даже в смокинге. Он надел такую футуристическую гимнастерку а-ля Неру[95] с черной биркой вместо бабочки. Не дегенеративный подбородок, не жидкое сложение, не нависающий лоб, не голая макушка при длинных вялых локонах – масляная повадка была главной подкупающей чертой этой человечьей шкуры, управляемой изнутри скопищем амбициозных кальмаров. Отбросив мою протянутую руку струей елея, он тут же потащил демонстрировать нас всяким дизайнерам, выдающимся личностям и рафинированным аристократам. Питер всем представлял сделанные Энджи украшения. Мы с Энджи представлялись (сами) только тем, у кого хватало воспитания спросить. У меня начали уставать мышцы от дружелюбной улыбочки, которую я приклеил к своей роже, и на этой каторге низменного социального проституирования я уже молил, чтобы время сделало скачок и уже прозвенел бы третий звонок.

Аллилуйя! Огни вспыхнули ярче, и вся шобла потекла вверх по лестнице в главное фойе. Прямо передо мной поднималась по ступеням известная супермодель под ручку с каким-то темнолицым наглым ушлепком. Либидо – похотливый кочегар в котельной мужчины, и мое, как я слышал, горько рыдало.

С программками в руках мы прошествовали, дружески болтая, по проходу. Разыскивающие свои места протискивались мимо тех, кто останавливался поболтать. Мы были основными виновниками заторов, но Питер этого не замечал и не задумывался о таких мелочах.

Наконец, в середине восьмого от конца ряда (в партере), мы уселись: Питер между Энджи и своим эскортом (обрамленный собственным товаром), а я между Питеровым эскортом и каким-то мужчиной, которого, к счастью, не узнал. В общем, я сидел через два места от Энджи. Скорее всего, Питер отсадил меня подальше специально – чтобы Энджи было удобно завлекать публику с той стороны, а может, просто чтобы подгадить мне. Это был вечер Энджи, и я заранее был готов помогать, как только потребуется.

Зал был овальный, а золоченый потолок образовали вложенные друг в друга своды, уменьшающиеся к сцене. Вроде как та мишень, из которой выскакивает Поросенок Порки и говорит: «В-в-вот и все, ребя!»[96] Только в циклопическом масштабе – как нос ракеты-носителя «Сатурн-V».[97] Из оркестровой ямы перед сценой выглядывали головы музыкантов и инструменты – как луговые собачки. Инструменты тенькали и крякали, настраиваясь. По бокам от сцены толпились телекамеры, техники, змеиной оргией сплетались провода. Над головами было еще три яруса сидений.

Поскольку в силки Питеровой болтовни я не попал, то занялся изучением программки. Сначала мое внимание привлекла та часть, где говорилось, что тусовку эту будут передавать в прямой эфир цифровым сигналом, но одновременно – переводить и в аналоговую трансляцию. Я подумал, какое зловещее толкование дали бы этому факту в Церкви Джайва.

Я помню, что в ту минуту, оглянувшись кругом, подумал: в такой толпе знаменитостей и при всех принятых мерах безопасности мы с Энджи уж точно можем не бояться ретристов. И это было очень приятное осознание – после всего, через что мы прошли.

Я продолжил читать программку. Сценарий вечера был таков: открывает танцевальный номер «Городских Красавиц», потом вступительное слово принцессы, потом Особый Музыкальный Гость «Папа Вуду-Джайва», потом Непринужденно-Таинственные Иллюзионисты Гленн и Келлер, потом экс-президент Джералд Форд[98] проведет краткую презентацию со слайдами о серьезности черепно-мозговых травм, что-то еще… и, наконец, гвоздь программы – «Скоростная Трясучка».

Но к программке был подклеен маленький листок белой бумаги. Я прочел его, потом поднял с полу челюсть и перечитал еще раз – убедиться, что не галлюцинирую:

«По не зависящим от нас обстоятельствам вместо „Папы Вуду-Джайва“ выступит Скуппи Милнер и группа „Шикарные Свингеры“».

Глава 28

Я поморгал, я прищурился, но на бумажке по-прежнему было написано «Скуппи Милнер и „Шикарные Свингеры“». Я повернулся к Энджи показать, но когда помахал ей этим маленьким листком, она оторвалась от разглагольствований Питера только затем, чтобы помахать мне в ответ. Я сидел, уставившись на полоску бумаги, в голове гудело. Взгляд мой упал на список спонсоров: «Клево-Форма», корпорация «Аврора», Иллинойс. Тут меня как кирпичом по башке стукнуло – я вспомнил табличку в конторе Роджера Элка, какую-то благодарность от этой самой «Авроры». Какое отношение ко всему этому имеет дурацкий напиток здоровья? У меня вспотели ладони, и я как следует огляделся, высматривая Роджера. Букерман, настоящий или самозванный, был в числе спонсоров, и видимо, в трансляции будут рекламные паузы с роликами «Клево-Формы». Будут играть «Шикарные Свингеры». И это все на миллионную аудиторию, на всю страну.

Рдеющий громоотвод в моей голове заискрился, как электродуга, молниями кошмарного прозрения. Да ведь здесь ретристы и собираются пустить в ход сферы!

Будь это свадьба, мне надо было бы встать и сказать: «Я возражаю!» – прямо перед тем, как «Свингеры» выскочат на сцену. Но если я на этом Золушкином балу устрою сцену или выкину что-нибудь, особенно если не будет никакой очевидной опасности, меня, скорее всего, арестуют: быстро, тихо и бесполезно.

Что ж, Скуппи Милнер где-то поблизости, и я догадывался, что остальные негодяи – с ним. Ничего хорошего не будет, если я нарвусь на них. Не соваться же в змеиное гнездо: «Вы все арестованы!» Очевидное решение – вызвать в «Савой» Цильцера, и поскорее.

Я помахал Энджи и сказал одними губами: «Я скоро».

Электронное табло сбоку от сцены показывало 8:51. Девять минут до эфира, и, пожалуй, где-то полчаса до «Свингеров».

Выгребая против потока торопящихся на места, я просочился в фойе, и недоумевающий капельдинер показал мне ближайшие телефонные автоматы: под лестницей около мужского туалета или у туалета на балконе. Наверх еще валила толпа, и лифты бегали как заведенные, но лестница на балкон оставалась пустой – видимо, потому, что ее перегораживал бархатный трос. Я нырнул под него и побежал по ступенькам вверх.

Наверху я обнаружил следы частного приема, и поведение оставшихся гостей выдавало в них скорее седовласых меценатов, чем членов Гильдии киноактеров.[99] Я не обратил на них особого внимания, лишь сплясал маленький тустеп, обруливая какую-то даму в тиаре со сценарием в руках. Ее голубые сережки выглядели очень знакомыми.

Естественно, в тот вечер я вышел из дому без всякой мелочи, но теперь набрал номера моих телефонных карт, поговорил с оператором, узнал телефон участка и снова набрал номер. Дозвонившись, попросил детектива Цильцера. Дожидаясь, пока его позовут, я сидел и притопывал ногой – тут заиграл оркестр: наверное, увертюра, чтобы зал уселся. Кусая ноготь, я вдруг заметил знакомую фигуру, трусящую в смокинге вверх по лестнице. Я резко встал на ноги, и фигура обернулась.

– Что ты тут делаешь? – спросила она.

– Что я… Что ты здесь делаешь? Ты знаешь, что происходит?

– Тс-с!

Николас подошел, успокаивающе поднимая руку. На одном лацкане у него был значок с надписью «ОФИЦИАНТ», на другом – бэджик с именем «Рауль».

– Да, они собираются сегодня что-то провернуть. Букерман здесь.

– Это не…

– Сэр? – раздался голос у меня в ухе.

– Да? – сказал я.

– Детектив Цильцер на выезде. Оставите сообщение?

– Да. Скажите, звонил Гарт, из кинотеатра «Савой», и ему надо приехать сюда поскорей. Срочно.

Я положил трубку. Толку не выйдет.

– Кто это был? – встрял Николас.

– Копы. Цильцер. Я вызвал полицию.

Николас вскинул руки:

– Гениальный ход, Гарт. Ты оставил сообщение? Может, завтра он его получит. – Николас мягко положил обе ладони мне на грудь и устремил на меня взор Свенгали.[100]

Все, Гарт, шутки да игры кончились. Тай-брейк, и у них матч-болл, двухминутная готовность. Быстро рассказывай, что тебе известно.

Опасность перечеркнула мои последние сомнения.

– Во-первых, полиция говорит, Букерман умер. Значит, самозванец вместе с Роджером Элком замышляет пустить в ход какие-то русские частотные сферы. Они утверждают, что сферы позволяют управлять умами. Множеством умов. То есть, если они сейчас пустят это в эфир, то…

У Николаса зажглись глаза:

– Ясно. А что белочка?

– Последняя сфера, та, которая вместе с двумя другими, из Воя и Боягуза, завершает нужный тон, – была в голове Пискуна.

– А! Как… ладно, потом. – Он похлопал меня по груди.

– Как ты сюда вообще попал? – спросил я.

– С официантами. А ты?

– С Энджи и ее знаменитым боссом-дизайнером.

– Не время выяснять детали. – Николас крепко зажмурился, раздумывая. Голова у него была опять нормального размера, и стоя близко, я разглядел, где он положил грим, замазывая ссадины. Николас распахнул глаза: – Что еще?

– Букерман – или кто бы он ни был – делает «Клево-Форму», этот ужасный напиток здоровья, который все любят. Выпускается корпорацией «Аврора» из Чикаго. Роджер Элк – юрист «Авроры». – Я щелкнул пальцами. – Эй. Знаешь, почему этот напиток стал таким популярным за такое короткое время? Он популярен с тех пор, как украли Пискуна! Они могли продвигать свой продукт с помощью сфер. Для проверки. Как бы еще мог такой противный…

– Довольно. Они собираются звенеть сферами во время выступления Скуппи, так?

– Не знаю. Наверное. А могут включить их в рекламу «Клево-Формы».

– Есть документ с фотографией?

– Что… какой? Права?

– Нет, нет. Достань бумажник.

– Что за…

– Дай сюда бумажник.

Удивительно, однако я дал, и Николас быстро выудил из него мою карточку видеопроката.

– Отлично. – Николас скатал собственный липкий бэджик и, прилепив сзади, нацепил карточку мне на лацкан. – Твой пропуск на сцену.

– Чего-чего?

– Везде, куда мы пойдем и где будут стоять люди и проверять, кто мы есть, кивай и показывай на него.

– Ты сдурел. Никто не…

– Главное – улыбайся, кивай и показывай двумя пальцами на пропуск. Поверь, это прокатит. Пошли.

– Мне надо верну…

– Вернуться? Ты что, смеешься? Надо добраться до Букермана.

– Это не Букерман.

– Может, нет, а может, да. Все равно нужно захватить эти сферы. Или, по крайней мере, одну. А это значит, нам нужно пробраться за кулисы или в аппаратную. Идем.

Я шагнул из телефонного закутка и двинулся к лестнице.

– Прости, Николас, но я не убежден, что эти ретристы – или натуропаты – не просто сектанты, играющие в игрушки.

И тут мое горячее нетерпение спуститься по лестнице, схватить Энджи и рвануть прочь из «Савоя» внезапно угасло. Мы с Николасом посмотрели вниз. У подножия лестницы стоял Элков громила Мортимер, который тоже смотрел на нас, и щетина на голове у него блестела, как загривок цепного пса. Шутить наш щеночек, судя по его виду, не собирался.

– Стой где стоишь, Карсон. – Он направил на меня бревно, служившее ему пальцем, и затопал вверх по лестнице.

Я попятился к Николасу, показывая рукой:

– Йоу! – Объяснять не пришлось. Николас сгреб меня за лацкан и потащил по коридору к двери с надписью «ЛЕСТНИЦА».

– Карсон, – прогремело откуда-то сзади.

Перескакивая через три ступеньки, мы взбежали на верхнюю площадку и услышали, как внизу распахнулась дверь. Метнувшись в дверь на следующий этаж, мы как раз успели заметить, как «Городские Красавицы» длинноногим, осыпанным блестками строем, выйдя из репетиционного зала, сворачивают за угол впереди.

– Они идут на сцену. За ними!

Николас подхватил деревянный стопор, валявшийся на полу и ударом ноги загнал его под дверь на лестницу. А для надежности подставил под дверную ручку попавшийся поблизости стул.

За дверью затопали гигантские ботинки.

– Как мы пройдем за кулисы? Кто мы такие, что мы скажем? – зашептал я.

И не успел я закончить фразу, и не успела дверь за нами прогнуться под массой Мортимеровой туши, Николас заметил у стены стеклянную витрину. И вынул пистолет.

Только не настоящий, а, как я успел заметить, отмычку, похожую на уменьшенный и обрезанный пистолет для строительной пены, но оканчивающийся двумя металлическими зубьями.

– Мой рабочий инструмент, – подмигнув, сказал Николас.

Шаги Мортимера загремели вниз по лестнице. Николас недолго повозился с замком и распахнул дверцу витрины.

– Но это… это же гитара Мясного Хлебца![101] – изумился я.

– Да хоть чья.

Николас вынул красно-черную электрогитару, украшенную рисунком с обложки альбома «Адский нетопырь» и подписью Мясного Хлебца.

– Группа забыла своего гитариста. Скиппи не обойтись без него. То есть без тебя.

Николас сунул гитару мне в руки и подтолкнул меня вперед.

– Скуппи. Скуппи Милнер, – поправил я.

Мы нагнали арьергард «Городских Красавиц», покидавших репетиционный зал. С веерами из страусовых перьев в руках они напоминали гигантскую розовую гусеницу, рысящую по коридору. В хвосте шел костюмер. Услышав нас, он обернулся. Оранжевые волосы, вязаная кофта, бифокальные очки, землистое морщинистое лицо. Определив, что мы не из его гвардейских красоток, он вперил в нас взгляд овчарки.

Повыше подняв гитару и улыбаясь, мы изо всех сил старались не отстать от колонны длинных статуарных ног. Не встревожившись, костюмер обернул грустный взор на девушек и ни с того ни с сего бросил ядовито:

– Оркестранты!

– Мортимер поднимет тревогу! Когда мы туда явимся, нас будут ждать, – прохрипел я через плечо Николасу.

Я заметил, что он все время старается, чтобы я шел впереди. Прячется за моей спиной?

Вниз по лестнице набойки девчонок клацали по бетонным ступеням, будто стукались тысячи бильярдных шаров, так что мы не смогли бы услышать, нагоняет нас кто-нибудь или нет. Но мы спустились до уровня сцены, следуя за девушками, будто часть их свиты.

При всей роскоши остального «Савоя», закулисье там было, как везде, разве только просторное. Ну, то есть, что-то вроде активно используемого подвала или гаража: кирпичные стены, обвешанные распределительными коробками, тросами, лебедками, проводами и трубами. Там было темно, и всюду толпились артисты и техники, готовясь к подъему занавеса. В полумраке шепталось столько голосов, что получалось общее шипение, точно кобры собрались на съезд. Распорядительница глянула на нас поверх своего планшетика, но не успела и рта открыть, как Николас затащил меня за угол, в узкий боковой коридор, по стенам которого шли кабинки и двери. В середине коридора мы увидели знакомую четверку мумий – они мирно болтали в пятне света около двери с нарисованной звездой. Они были в форменных клетчатых смокингах и будто бы ни о чем не тревожились.

– Не останавливайся, Гарт, – проворчал Николас.

– А куда мы?

– Не знаю, но если остановишься, они обратят внимание. Это подозрительно. Вот, надень.

Он сунул мне в свободную руку пару очков. Те самые фальшивые очки без стекол. Я нацепил их, надеясь, что маскировку довершит мой эпоксидно-крепкий гель для волос. Когда мы с мумиями виделись в последний раз, я был в ретристской пижаме и с изрядно растрепанной прической.

Мы приблизились, Николас неслышно что-то прошептал, а времени на внятный перевод уже не было. Дошли до мумий; они расступились, пропуская нас. Я чувствовал ладонь Николаса на своем локте, и он рывком остановил меня перед клетчатой четверкой.

Николас развернулся к ним.

– Ижвините, этому болвану из оркештра нужна штруна для гитары. – По дороге Николас напихал за щеки и под нижнюю губу «клинекса»; глаза он таращил, как плошки. – Оркештранты! Он хофет ужнать, мовет у кого-то из «Швингеров» есть штруна вжаймы? М-м?

Они уставились на Николаса, будто компания профессиональных гольферов в кантри-клубе – на помощника газонокосилыцика. У меня закололо лицо. Николасовы кривлянья слишком уж нарочиты, подумал я. Мы – уже готовые трупы.

Мумия № 1 фыркнула на Николаса, оглядела мою гитару, потом меня. Я сглотнул.

– Хорошая гитара. А порванных струн не видно.

– Она почти порвана, – погнал я. – Вон там. А так не видно. Там, э-э, где намотана на колок. Она порвется, как только я начну играть. – При этом я свирепо кивал головой.

– Оркештранты!

Николас всплеснул руками и покивал остальным мумиям в притворном сожалении.

Мумия № 1 повела глазами и остановила их на Николасе. Потом навалилась на косяк и повернула дверную ручку.

– Тут одному нужна струна для гитары. Есть?

«Шикарные Свингеры» принарядились в мешковатые синие пиджаки из блестящей ткани, черные рубашки и алые галстуки. Некоторые прихорашивались, сидя перед подсвеченными зеркалами. Другие сидели задом наперед на складных стульях в середине комнаты, курили и болтали. Стены были желтые, обстановка спартанская и все завалено футлярами от инструментов. Скуппи не было.

«Свингер» с острыми голубыми глазами и небольшой бородкой, в шляпе с примятой макушкой (поля загнуты) поднялся со стула в середине. Попятился к открытому гитарному футляру.

– Какую струну?

– О. Ну, а… Струну, мля!

В комнате раздались смешки, у меня по спине зазмеилась струйка пота. Музыканты забормотали:

– Еще бы… Струна мля… Ништяк…

– Есть одна ля. – Востроглазый, улыбаясь, пошел ко мне с колечком проволоки, которое и было струной. – Оба-на, смотрите-ка, что за гитара!

– А что за гитара?

В комнату, распространяя легкий запах спиртного, вошел главный «Свингеров» – Роб Гетти.

– Что тут творится? Наш выход через полчаса, мужики. Не спите.

– А это у нас тут кто? – Скуппи вошел и остановился рядом со мной. В руках – маленький чемоданчик и стойка для пюпитра.

Я заметил, что на стойке закреплены три полукруглые чашечки, разные по размеру.

– Струна порвалась. Просто зашли за струной, – пробормотал я и повернулся уходить.

– Погоди-погоди.

Скуппи удержал меня за бицепс:

– Не так быстро. Дай-ка посмотреть на это банджо. Малыш! Автограф Хлебца?

– Оркештранты! – брякнул Николас, и несколько парней вяло нахмурились.

– Знаешь Хлебца? – спросил Гетти.

– Погодите, я знаю этого парня, – сказал востроглазый. – Ты… какеготам… ну, тот парень. Ну, играл еще с Хлебцем. У него были такие сумасшедшие усы вроде как.

– Точно. – Гетти прищелкнул пальцами, и повернулся ко мне за ответом.

Пот струился у меня по спине реками, и я в который раз пожалел, что попусту растратил юность. На жуков, а не на «Битлов». Я понятия не имел, что ответить.

– Точно, – сказал я, кивая и улыбаясь изо всех сил и пятясь к дверям. – Мне пора. Спасибо за струну. Пересечемся после шоу, ладно?

Я дошел до дверей и увидел, что и Николас, и мумии меня бросили. По узкому коридору происходило напряженное движение, навстречу друг другу текли потоки артистов и рабочих, спешащих на боевые посты, и путь к отступлению мне отрезала другая группа, двигавшаяся к сцене. Ее гардероб состоял из кожи, футболок, головных повязок, волосатых грудей, кожаных штанов, бабушкиных солнечных очков и длинных начесанных волос в разных сочетаниях.

– Выбираемся, – простонал один.

– А это что? – воскликнул упакованный в кожу жаборотый британский рокер и протянул руку к моей гитаре. – Деррик, смари!

– Извините, – услышал я голос Роба Гетти, закрывающего дверь в гримерную.

– Ух ты, ух ты! – Деррик подался назад, поглядел на гитару, затем поверх своих старушечьих очков – на меня.

– Это Хлебц те дал, да? Тебе нужно держать ее на витрине.

Передо мной стояли, конечно же, Барт Деррик и Лайам Креттин, вокалист и ударник «Скоростной Трясучки» соответственно. Посредством чуда звукозаписи они сыграли для меня мой первый в жизни медленный танец в школьном спортзале; под них в этом прокуренном зале я впервые обнимал девушку, но меня – с легкой грустью вспомнил я – не пустили дальше линии штрафной.

– Деррик, старина, ты знаешь, кто это? Это тот парень. Ну, ты знаешь. Он лабал с Хлебцем.

– А, да, точно. – Они покивали мне, ожидая моего ответа. – У него были такенные усы…

– Это я, – прощебетал я.

– А ты ведь лабал и со Стиви Уинвудом?

Барт потер подбородок.

– Не тормози, – насмешливо сказал Лайам. – То был Пэт Тролл.

– Нет, это был Касим, который играл с Уинвудом, – возразил Берт. – Но ты прав, что то был не этот парень.

Лайам, дразнясь, пихнул Берта:

– Касим играл на басу у «Дешевого Трюка», ты чо.[102]

– Мне пора, ребята. – Я бочком двинул вдоль коридора. – Потреплемся после шоу, ага?

Едва разогнавшись, я на полном ходу налетел прямо на Роджера Элка.

Струи пота прорвались уже за поясницу.

Роджер Элк посмотрел мне прямо в лицо, отвернулся, спокойно прошел мимо и скрылся в гримерке.

Невероятно: он меня не узнал. Мне стало казаться, что Хлебцева гитара – что-то вроде тефлонового покрытия; так я и прошел на сцену. Там распорядительница, спрыгнув с табуретки, замахала мне планшетом. Я растерялся.

– Скорей, сюда! Бегите на место. Сюда! – Она отвела черную штору на задней стене сцены, за которой я, приблизившись, увидел дверь. – Вот сюда. Занавес через шестьдесят секунд! Скорей!

Другого пути не было, и я пошел, куда мне сказали, а когда дверь за мной закрылась, я услышал, как щелкнул замок. Замерев, я потянул ручку. Заперто.

Передо мной уходила вниз, в кирпичную шахту, стальная винтовая лестница, внизу – площадка, направо – навесные мостки. Свет брезжил только снизу. Сжимая Хлебцеву гитару, я медленно спустился – настолько, чтобы можно было заглянуть в комнату.

Представьте себе орудийный погреб на линкоре. Или внутренность карманных часов глазами блохи. Помещение было кирпичным подвалом высотой в три этажа, а ширины и высоты ей добавляли блестящие стальные шесты, с гигантскими поршнями, шестернями, валами и цепями на концах.

– Заходи, сынок, присаживайся к костру, – раздался снизу голос Бинга.

Сначала я не увидел его – но вот они с боулером вышли из-под мостка, небрежно помахивая пистолетами.

С ними был Николас – руки скованы впереди наручниками.

– «Четверка парней» лишь кажется тупицами, громко сказал Николас. – Они нас вычислили. Так что можешь спуститься, Гарт.

Глава 29

Бинг приставил пистолет к голове Николаса. Боулер, все в той же рубашке-«везунчике», поигрывал парой наручников.

– Вы, гоблины, нас реально утомили, – осклабился он. – Но это в последний раз.

Я прошел по мосткам, потом по железным ступеням спустился в машинный зал. Сверху доносились такие звуки, будто там маршировала колонна штурмовиков. Я поднял глаза на деревянные балки и увидел, что вертикальные стальные шесты уводят к платформам, врезанным в потолок. Там, над нами, была сцена, и все эти тяжи, провода, блоки и цепи управляли сложной системой сценических подъемников. Фермы и мостки над головами давали артистам выход на разные лифты. А штурмовиками, как я догадался, были «Городские Красавицы», открывавшие вечер своим фирменным канканом с веерами. Наверное, «Повелителя танца»[103] из-под сцены можно принять за штамповочный цех.

Подземелье, где мы оказались, предназначалось только для машин и обслуживающего персонала. Повсюду висели желтые таблички, предупреждающие об опасности механизмов.

– И что теперь? – спросил, пожимая плечами, Николас у конвоиров.

Отвечать им не пришлось. Звякнула защелка, и по спиральной лестнице спустились следом за мною Роджер Элк и Скуппи, первый – в тесном коротком смокинге, другой – в плечистом, как у Джейн Расселл,[104] кремовом пиджаке. Радостно скалясь, они облокотились на перила и довольно разглядывали добычу. Я остановился на верхушке короткой лесенки, отделившей меня от щупалец Бинга и боулера. И вынул шею из гитарного ремня.

– Может, они думают, что заставили нас побегать, – начал Роджер Элк, – но попались они легко, как еноты.

– Вот мне интересно, Роджер. – Скуппи сложил руки на груди, выговаривая слова так, будто передним полный зал слушателей. – Ради чего наши два приятеля так упорствовали. Чего они хотели?

– Что ж, Скуппи, один из них – Гарт, который с гитарой, – хотел куклу, белочку. Представляешь?

– Куклу? Она что, ценная?

– Не особенно. Но, очевидно, ценная для него.

– Ну, ему придется заплатить дорогой ценой, не правда ли? А что второй? Который с распухшей рожей?

– Я не знаю точно, чего ему было надо. Но я не уверен, что это так уж важно.

– Как знать. Не возражаешь, я его спрошу?

– Валяй.

Николас ответил, не дожидаясь вопроса:

– Карты на стол. Я разыскиваю Букермана.

– Ты же говорил, что ищешь Пискуна, – проворчал я.

– Это одно и то же.

Скуппи с Роджером, похоже, забавлялись вовсю:

– Букермана? Зачем?

– Страховое мошенничество. Чикагское страховое товарищество, как и большинство страховщиков, не любит выкатывать громадные суммы на двойные выплаты по несчастным случаям, а еще они не любят несчастные случаи, при которых не обнаруживается тело. Не справился с управлением, вылетел за ограждение, рухнул на лед, пробил его, ушел на дно озера Мичиган. Они заплатили возмещение Скуппи Милнеру Букерману, племяннику, и тот вложил деньги в запуск своей «Клево-Формы». Но такие деньги не платят без проверки. За получателем следят годами, смотрят, что он делает, пытаются вычислить, не мутит ли он воду. Нередко деньги удается вернуть, а мошенников засадить за решетку. На Букермана у них толстая папка, и они прекрасно знали, что он пытался вернуть кукол. Кто-то из их армии сыщиков узнал, что одну куклу похитили в Нью-Джерси, и что при этом кого-то убили, и что вы в Нью-Йорке. В общем, скажем просто: страховые компании не верят в совпадения. Они наняли меня выяснить, что к чему, – за процент, а это немалая куча монет. Вот так я здесь оказался.

Роджер Элк больше не улыбался. На обширном лбу Скуппи Миллера вена раздулась как пожарный рукав. Скуппи глянул на часы:

– Ну, мне, пожалуй, пора наверх.

– Скажите мне только одно, – начал я, глядя на Роджера. – Почему именно сегодня? Почему здесь?

Он осклабился:

– Мы пойдем в прямой эфир на огромную и увлеченно внимающую аудиторию, к тому же здесь присутствует кое-кто из самых влиятельных людей страны. Мы убедим их, они помогут нам убедить Америку. Ты что, правда считаешь, что нам станет хуже без видеоигр, Интернет-серфинга и реалити-шоу? – Усмешка Роджера сошла на нет.

– Так что – Скуппи и его черти круглые сутки семь дней в неделю будут мелькать в ящике? – спросил Николас. – И не потому ли «Аврора» скупала по бросовой цене эти забытые средневолновые радиостанции по всей стране? Собираетесь переплюнуть все древние ток-шоу?

Я сердито глянул на Николаса:

– Про это мне ты не говорил.

– Но и ты не фонтанировал.

Роджер Элк махнул Бингу и боулеру:

– Когда закончите, сбросьте их в какую-нибудь шахту под противовес. Там их не сразу найдут. – И вслед за Скуппи побежал вверх по винтовой лестнице.

– Эй, я что – даже не узнаю про Букермана? – громко пожаловался Николас. – Эй!

– Заткнись. – Боулер лениво шлепнул Николаса по щеке и повернулся ко мне, поигрывая наручниками. – Ты, давай сюда.

Я методично, ступенька за ступенькой, сошел, держа на животе гитару с «Адским нетопырем». Я ожидал парализующего страха, спазма в кишках, который вопреки всем инстинктам самосохранения лишает способности что-либо предпринять. Но страха не было – пока.

– Давай, мужик, не весь же вечер тут с вами возиться, сам понимаешь.

В конце концов именно эта шуточка заставила мой страх превратиться в бешеную злобу. Я ступил на нижнюю ступеньку. Отведя пистолет в сторону, боулер сказал:

– Дай сюда гитару.

Ну и я дал. Резким косым апперкотом в челюсть.

На месте боулеровой усмешки мелькнули несколько зубов и облачко кровавых брызг. Хлебцева гитара отозвалась восхитительно нестройным звоном.

Это за Фреда.

Бинг отдернул ствол от Николасовой головы и нацелился в меня. Я с гитарой был в каком-то шаге от него, и одновременно с выстрелом Николас двинул Бинга плечом. Щелкнула, рикошетируя, пуля. Николас с Бингом лежали на полу, пистолет со стуком отлетел в сторону. Я шагнул к Бингу, который как раз дотянулся до своей пушки, размахнулся и послал гольфовый свинг ему в голову. Бинг ткнулся в бетонный пол, пистолет опять выстрелил, по всей комнате полетели искры от пробитой распределительной коробки. Свет мигнул.

Это за… да, черт возьми, это тоже за Фреда.

– Гарт! – Николас неловко поднялся на ноги и пнул пистолет в дальний угол комнаты под какие-то механизмы. – Блестяще! Блестяще!

Голова Бинга была прикрыта пиджаком, но по нему расплывалось красное пятно. Я обернулся туда, где валялся боулер, – убедиться, что он все еще на полу. Из того места, где раньше была челюсть, у него, булькая, текла кровь, рукав оторван. Что ж, пора обзавестись новым «Везунчиком».

«Городские Красавицы» прекратили свой фашистский топот, и комнату наполнил гул механизмов. Там, наверху, никто бы и не услыхал выстрела.

Я приставил Хлебцеву гитару к трубе. И тут заметил в деке дыру от пули. И медленно осел на пол, чтобы не рухнуть.

– Ничего, Гарт, не волнуйся. – Я почувствовал, что Николас массирует мне плечи. – Дыши в рукав. А то будет гипервентиляция. Потише, вот так, молодец.

Я не знаю точно, сколько времени прошло, но Николас молчал не больше минуты.

– Ну и ладно. Вставай, Гарт. У нас еще есть дела.

Я глянул на двух распростертых ретристов:

– Они умирают?

Интерес у меня был чисто научный. Не то чтобы я хоть на миг задумался, скольких людей они могли убить, или кто из них прикончил Вито или Марти. Это мне было по правде все равно.

– Вряд ли. – Я увидел, что одна рука у Николаса свободна, а на другой все еще болтаются наручники. – Тут нам уже ничего не поделать. Слушай, Гарт, раз они собирались нас убить, выходит, эту затею со сферами нужно любым способом остановить, а? Если бы сферы не действовали, стали бы эти ретристы так стараться?

– Тише! – Я поднял палец к потолку. Едва слышно и далеко, но я различил барабанный ритм и голос Скуппи с подвывом. – Они играют.

– Черт! – Николас бросился к лестнице.

– Погоди. Машины.

Я показал на щиток на стене, от которого через комнату тянулись трубки к гидравлическим насосам и моторам. На щитке была схема, и сразу становилось ясно, что ряд трехпозиционных (ВВЕРХ-СТОП-ВНИЗ) тумблеров служит для ручного управления подъемниками. Но они не были пронумерованы, и к тому же на них висели маленькие замочки.

Николас похлопал себя по карманам и пожал плечами:

– Отмычку отобрали.

Я сорвал со стены огнетушитель – здоровый серебристый баллон старого образца.

– Что ты делаешь?

– Вот первый тумблер. Это должен быть первый подъемник, так?

Николас поднял глаза к потолку, затем посмотрел на меня. И улыбнулся:

– Точно.

Подняв огнетушитель над головой, я с размаху опустил его нижним краем на запертый выключатель. Ударил еще, и еще. С третьего раза вышло волшебно.

Глава 30

Потом Энджи рассказала мне, какие события разворачивались на сцене.

Свет потускнел, «Городские Красавицы», оттанцевав вступление, ушли со сцены. Появились принцесса Мадлен и ее приятель Комптон Стайлз в сопровождении не поющих, а читающих с телесуфлера «Скоростных Трясучек», которые лишний раз объявили о своем предстоящем выходе:

– Ну что ж, без даль…

В этот момент занавес позади сцены раздвинулся, зазвучало барабанное «типпити-тап», затенькал рояль, дали полный свет и взревели духовые. «Шикарные Свингеры» готовились задать жару. На сцену упали лучи прожекторов и на середину, извиваясь, выскочил блистательный Скуп-пи. В зале раздались аплодисменты, Скуппи в ответ одарил публику голливудской улыбкой и подмигнул. Невдалеке от Скуппи Энджи заметила стойку, на которой были закреплены в ряд три тусклых черных шара размерами от крупного апельсина до небольшого лайма. Из кармана кремового смокинга Скуппи торчал маленький деревянный молоток с красной головкой.

«Красавицы» снова вышли из-за кулис в усыпанных блестками плечастых пиджаках и начали выстраивать у ног музыкантов танцевальную фигуру.

Заиграли вступление, Скуппи затанцевал вокруг сфер, и со шкодливой улыбкой звякнул по каждой.

Энджи у меня не дура. Как только Скуппи появился на сцене, она заметила, что я не вернулся на место, и поняла: что-то происходит. Когда Скуппи стукнул, Энджи заткнула уши пальцами и успела заметить, как по головам сидящих будто прошла легкая рябь. Энджи описала это как массовый тик, которого, кажется, не заметил никто, кроме нее.

После этого Скуппи запел «Мигающий свет» – ретристский гимн, который мы слышали в «Готам-Клубе».

Он уже перешел к припеву, когда Энджи заметила в оркестровой яме какое-то непонятное волнение.

Сквозь рокот и перестук моторов, роторов, тросов и ползущих поршней мы с Николасом услышали где-то за спинами гул взволнованных голосов.

– Не испробовать ли второй? – спросил Николас, оглядываясь, как и я, через плечо.

Вся оркестровая яма, набитая удивленными музыкантами, опускалась к нам в дальний конец подвала. Похищенные напряженно оглядывали незнакомое помещение в поисках злодеев или пути к бегству.

– Не тот подъемник. – Я двинул первый тумблер через СТОП на ВВЕРХ, и резкий толчок посбрасывал оркестрантов с табуреток и опрокинул половину пюпитров. Трубы столкнулись с кларнетами, а пара тарелок улетела в литавры.

– Позволь? – И Николас замахнулся огнетушителем.

Энджи потом рассказывала, что не успела оркестровая яма затихнуть, как тут же зашумела еще громче, над краем показались взъерошенные головы музыкантов, и замелькали нотные страницы, зажатые в кулаках.

«Шикарные Свингеры» заметили странное происшествие, но продолжали играть.

«Городские Красавицы» лежали навзничь на полу, махая высоко задранными веерами, – и вдруг ушли в глубину, как команда по синхронному плаванию. Тень смущения – легкий румянец – пробежала по лицу Скуппи, наблюдавшего, как красавицы исчезают под полом в не предусмотренном сценарием направлении.

Питер тронул Энджи за руку и проворчал:

– Что там такое творится?

Как говорит Энджи, именно в этот миг она поняла, что со мной все в порядке.

– Ой, – сказали мы с Николасом в один голос, отправляя платформу с распростертыми пернатыми красавицами в обратный путь.

В этот самый момент все, кто хоть как-то обращал внимание на происходящее, поняли, что дело неладно. Операторы, размахивая руками, что-то быстро говорили в микрофоны. По боковым проходам к сцене затрусили электрики и осветители.

Люди в зале закрутили головами, обмениваясь недоуменными взглядами.

«Свингеры» сбились было с ритма, но Скуппи понудил Роба Гетти и музыкантов продолжить в том же темпе, вовсю вжарил припев и, приплясывая, занес молоточек над сферами.

Энджи снова заткнула уши.

Но не успел Скуппи ударить по первой сфере, как начал вместе со своим ансамблем опускаться под сцену. Он оступился, схватился за стойку, и все три сферы повалились на пол. На поверхность выплыли «Городские Красавицы» на четвереньках.

– Поймали! – завопил Николас, едва платформа над нами немного опустилась и к нашим ногам со стуком упала барабанная палочка.

Сбоку по ферме, ведущей к дверям на сцену, загремели шаги, и нашим глазам явился не кто иной, как Мортимер, а за ним – Цильцер, два электрика, несколько копов в форме и толпа парней в темных костюмах с наушниками и рациями.

– Что делать? – толкнул я Николаса в бок.

Не успел он ответить, как что-то еще упало с платформы и следом чья-то вытянутая рука, ловя, схватила воздух.

То был маленький тусклый шар – немного побольше мячика для пинг-понга. Угольно-серый, он вращался и падал сначала очень медленно – как перо, которое плывет по воздуху.

– Николас! – Я показал на сферу. – Уши! – заорал я, затыкая свои пальцами.

Новоприбывшие на ферме увидели мой жест и застыли, глядя на падающую сферу. Там все знали, что это такое.

Я затаил дыхание, увидев, что сфера набирает скорость. Но она по-прежнему падала не быстрее носового платка, пока не столкнулась со шкивом.

Тут перо превратилось в пулю. Ударившись о железку, шарик отрикошетил, как шрапнель. Его больше не было видно, только слышно: он звякнул о металлический шест, чиркнул по полу, щелкнул о стену, дзынькнул об ферму, опять звякнул об шест, и внезапно замедлился, взлетев по дуге к потолку. Как «Супермячик» из твердой резины, которые, кажется, не повинуются силе тяготения. Вибрации сферы я чувствовал суставами и солнечным сплетением. Весь десант на ферме согнулся пополам, обхватив руками головы. Кроме Мортимера, который вставил в уши пальцы и злобно глядел на меня.

Очертив в воздухе широкую неторопливую дугу, сфера упала на бетонный пол рядом с железной лестницей. Вспыхнул голубой свет, и ударная волна плеснула в меня, как ведро теплой воды. Несколько секунд я и впрямь думал, что весь промок. Слышать я ничего не слышал, потому что плотно закрыл уши ладонями. Комнату наполнил дым, а когда он рассеялся, на месте падения шарика была только сетка тонких трещин в бетоне. А железные ступеньки рядом покоробились, будто от сильного жара. И никаких осколков.

Платформа над нами с лязгом дернулась и остановилась, и с нее посыпались музыканты, у некоторых из ушей шла кровь. Скуппи протолкнулся сквозь них к полиции и стал показывать пальцем на меня и Николаса. Если бы взгляды могли убивать!

– Вон те! Это они сорвали шоу – арестуйте их! – орал Скуппи, и вена у него на лбу извивалась, как дождевой червь. Полицейские в форме еще не оправились от грохота взорвавшейся сферы, и не слышали его. Темные костюмы же, казалось, заботило только одно – скорей протолкнуться через музыкантов на платформу. Мортимер рванул вперед, и Скуппи схватил его за лацкан.

– Хватай их!

Энджи говорит, что внезапное исчезновение «Шикарных Свингеров», мельтешение «Городских Красавиц» и тревога в рядах технического персонала поставили публику на грань какой-то массовой реакции. Что-то повисло воздухе – а именно, ощущение близкой опасности, будто каждый мог в любую минуту провалиться сквозь землю, пасть жертвой Великого нью-йоркского обвала. Кое-кто из мужчин поднялся с места и оглядывал зал, намечая путь к бегству, капельдинеры в дверях нерешительно дергали себя за бабочки. Женщины цеплялись за сумочки, готовясь к тому, что может произойти в следующую минуту.

И тут из-под сцены грохнула взорвавшаяся сфера. Все здание сотряс глухой удар. Затем последовал затихающий диссонанс: смесь далекого колокола и резонирующего столового стекла. Пять тысяч человек вскочили на ноги и повернулись к проходам. Началось паническое бегство.

Многие будут спорить – или согласятся, – что успех в шоу-бизнесе бывает не столько от избытка таланта, сколько от верного чувства момента, от умения видеть возможности и пользоваться ими к своей выгоде. Знаменитости в интервью иногда обнаруживают скромность и называют эту способность удачей.

Другие скажут еще, что бунты и волнения – явления эфемерные. Как легко они вспыхивают, так же легко их пресечь. Катализатором в обоих случаях часто бывает какой-нибудь пустяк: крик, автомобильный сигнал, вспышка света. В переполненном «Савое» сцена для давки и трагедии уже была готова.

Два прожектора прицелились в воздух над сценой. Два ярких белых луча ударили сзади, и в этот решительный поворотный момент все глаза метнулись от дверей к сцене. На невидимых проволоках, одетые в костюмы бабочек, медленно спускались мастера иллюзии: Гленн и Келлер.

– А теперь – наш новый фокус… – загремел густой голос Келлера.

Мортимер полез в карман.

Мы с Николасом, уставившись на отряд, спускающийся по ферме, пятились в угол, выискивая путь к бегству, которого не было.

В руке Мортимера блеснуло что-то серебристое, и в следующий миг это серебро сверкнуло на запястьях Скуппи.

Наручники.

Удивленный вопль Милнера разнесся по комнате, как звон водородной сферы, челюсть отвисла, будто губа разводного ключа:

– Нет, Мортимер! Их, не меня!

Мортимер вынул из кармана что-то еще, на этот раз – золотистое: то была бляха, которую он выставил напоказ, сунув в нагрудный карман пиджака.

– Но… – Милнер с надеждой посмотрел на Цильцера и копов. В ответ получил только беглые взгляды служак, в уме уже заполняющих бумаги.

– Извини, Скуппи, вечеринка закончилась, – хрюкнул Мортимер. Он махнул электрикам на лестнице, и те через секунду были у щитка: бросая на нас злобные взгляды, ставили сцену на место. Лишь только все платформы выстроились по местам, рокот смеха и рукоплесканий в зале стих.

Отряд темных костюмов заполнил один из лифтов, неся сферы, обернутые в большие белые подушки, стянутые клейкой лентой. Мортимер вытянул руку:

– Вы, двое. Давайте сюда.

Потом обернулся к детективу Цильцеру и перекинулся с ним парой слов. Полицейские надевали наручники на остальных членов банды.

– Он – коп. – Николас, подходя к лестнице, недоуменно качал головой.

– Не может быть, – сказал я, поднимая за гриф гитару. – Этот громила? Совсем не тот тип.

Николас помахал пальцем перед моим носом:

– Гарт, твоих знаний о типах не хватит, чтобы наполнить мочевой пузырь воробья. Или даже поползня.

Мы поднялись и остановились перед необъятной Мортимеровой спиной, загородившей нам проход. Мортимер что-то недовольно толковал Цильцеру. Когда он наконец обернулся, его круглая рожа сморщилась в недовольной гримасе, щетина на шее и белый шрам на лбу встопорщились. В тот момент я понял, что это Мортимерову спину я видел в участке, когда давал показания Цильцеру. Мортимер поглядел на нас, как на пару мушек, барахтающихся в его банановом десерте:

– Из-за вас, клоунов, все едва не полетело к ебеням. – Он глянул туда, где несколько темных пиджаков укладывали две оставшиеся сферы в выложенный пенопластом чемоданчик. – И у нас нет Пискуновой сферы.

Я посмотрел на его бляху. На ленте внизу было написано «Федеральный агент». А наверху стояло «AHB», что могло означать все что угодно, включая «Ассоциацию Нумизматов-Ботаников». Вот только я не заметил на его языке никаких следов от марок.

– Что все это значит? – взревел Скуппи.

– Тайный сговор, терроризм, – прорычал Мортимер. – И должен посоветовать тебе держать варежку закрытой, пока не прибудет твой адвокат, Милнер.

Как нашкодившие детишки, мы с Николасом смотрели в пол и копошились в карманах.

– Я только разыскивал Букермана, – пожаловался Николас. – И если бы эти шутники в клетчатых смокингах не…

– Заткнись, – загремел Мортимер. – И слушай сюда, Палинич: Букерман умер. Да, скорее всего, Роджер Элк и Милнер убили его, когда прослышали про сферы и про то, что с ними можно делать. Но не думаю, что ты сможешь это доказать, и тем более – выручить деньги страховой компании.

– Да, но я видел его в ванне с грязью, – вмешался я. – Он был лысый и…

Мортимер протянул ручищу к Скуппи и сгреб его за волосы. Раздался звук рвущейся ткани и визг, Милнерова накладка – высоко забравшаяся мочалка – слетела и упала мне под ноги, будто клочья волос на полу в парикмахерской. Никаких объяснений не последовало, но мне, при моей гениальности, они были не нужны. Ну, может, разве что небольшое уточнение.

– Племянник Букермана, так ведь? – Я щелкнул пальцами. Мортимер нетерпеливо и насмешливо мотнул головой:

– Они с Роджером Элком были в совете директоров «Авроры», получили бабло за старика, вложили его в раскрутку на всю страну своей «Клево-Формы» и вставляли в рекламу звуки сфер, чтобы люди его брали. Дело пошло так хорошо, что они решили сделать следующий шаг. Основать культ, чтобы заманивать потребителей.

– Я все-таки не понимаю. Зачем основывать культ?

– Ты меня не слушал, а? – Мортимер глумливо усмехнулся; насколько я понял, это означало, что если я не допер своим умом, то уж Мортимер-то нипочем не станет мне объяснять.

– А что с Элком, – настаивал я. – Вы его взяли?

Мортимер, казалось, рассердился пуще прежнего:

– Возьмем.

Николас прокашлялся:

– Эй, мне нужны от ваших парней кое-какие документы – для моего страхового расследования.

Мортимер низко склонился к Николасу, и будь я проклят, если мой несгибаемый брат не отпрянул от этой внушительной морды. Мягким, зловещим голосом Мортимер предельно ясно обозначил свою позицию:

– АНБ никому не дает никаких бумаг. Слушай сюда, прохвост. Я тебя не видел. Ты не видел меня. Если вы сейчас отвалите реально медленно и спокойно и ни разу не оглянетесь, тогда, может быть – ну может быть – мы не обернемся и вас не прихлопнем. Здесь вопрос национальной безопасности, и у меня чертовски широкие полномочия и полная свобода действий в отношении этого дела. Может, дела об убийствах Тайлера Лумиса, Слоуна и Марти Фолсом просто рассыплются и исчезнут, и вас двоих не обвинят в помехах правосудию, не посадят в тюрьму и не продержат – вот загадка – еще двадцать лет после того, как придет срок досрочного освобождения. – Лицо Мортимера просветлело, слюна в углах губ оттекла обратно в рот. – Это не совет, мальчики. – Его рожа засветилась устрашающим дружелюбием. – Это предупреждение.

И Мортимер отступил в сторону, беря нас на слабо: дескать, попробуйте только не пойти по долгим, медленным и, в конце концов, благоразумным дорожкам отказа от свидетельства, которые уводят прочь от любых дымовых завес.

Полицейский в форме вывел нас из подвала, и мы увидели в сумраке коридора шеренгу копов, выстроившихся к служебному выходу. За оцеплением сновали администраторы и персонал, не обращая на арест Особого Музыкального Гостя никакого внимания. Со сцены кто-то говорил как ни в чем не бывало, и мы прошли через узкую щель позади гигантского экрана. На экран проецировали фотографии детей с замотанными головами: несчастные детишки нависали над нами. Говорил, наверное, президент Форд. Когда мы дошли до противоположного края экрана, публика разразилась аплодисментами. А не успели мы достичь выхода, из-за угла вывернули «Скоростные Трясучки», направлявшиеся, предположительно, на сцену для прощального выступления. Берт и Лайам остановились и глядели, как нас выводят.

– О, ну и дела, мужик, – воскликнул Берт, глядя на меня поверх бабушкиных очков. – Легавые!

Лайам показал нам «викторию»:

– Не вешай нос, малыш! Передай привет Хлебцу, ладно?

Выйдя на улицу, я заметил, что до сих пор держу в руках гитару с «Адским нетопырем».

Глава 31

– Не снимайте, пока не придете домой. – Полицейский налепил нам на лацканы красные ярлыки. – Это значит, вам разрешено выйти за оцепление.

– Стой! – На своих шпильках Энджи бежала на цыпочках – и рухнула бы носом на дорогу, не успей я ее поймать. – Гарт, что случилось? С тобой все нормально?

– Не волнуйся, все хорошо. – Николас ухмыльнулся и прошел дальше, чтобы не слышать. – Если вкратце. Ретристов прихлопнули. А долгий невероятный рассказ подождет, пока я не выпью баночку пива. Нет, пять или шесть баночек. Там Питер без тебя не заскучает?

– Нет, нет. Хотя бы одну смачную подробность, тогда я подожду. Генерала Бухера схватили? Ты его хотя бы видел?

– Пока нет.

– Слушай-ка… – Энджи наморщила лоб – начался поиск решения. – По-моему, как-то странно, что во всей этой катавасии Букерман так ни разу и не объявился.

– Ладно, давай-ка возвращайся, побудь до конца.

– Не-ет – после того, что там произошло? Кроме того, мне надо знать, что с тобой все нормально. А Питер перетопчется. – Энджи сделала недовольное лицо и отмахнулась от темы Питера. – Едем домой.

– Как, и пропустим принцессу в твоих сережках? – Я взял Энджи за плечи и улыбнулся. – Ни за что на свете. У меня все нормально, устал немного. Давай, когда вы тут закончите, мы с Отто тебя подберем. А я пока немного подышу.

– Нет, Гарт.

– Нет, правда. Я настаиваю. Через часик встретимся. И я тебе все расскажу. – Энджи надула губы. – И давай поосторожнее на этих каблуках. А то я волнуюсь.

– Обещай мне. – Энджи прищурилась и предупреждающе подняла палец. – Обещай, что будешь сидеть в машине с Отто.

– Обещаю, обещаю.

Она повернулась и зашагала по коридору обратно.

Когда меня вывели за оцепление мимо набитого музыкантами «воронка» и отпустили на все четыре стороны, я увидел, что Николас направляется обратно к центральному входу в «Савой»:

– До скорого, Гарт. У меня там осталось одно дельце – ну, ты понимаешь.

– Николас, я бы не стал дразнить Мортимера. Ктому же все кончено. Букерман умер.

– Ага, ладно… – Он ухмыльнулся. – Я догоню.

Я лениво махнул ему на прощанье и проследил, как он скрывается за углом. Этот маньяк найдет на свою голову новых неприятностей, это уж как пить дать. А с меня хватит, больше никаких заморочек.

И возвращаться отдать гитару тоже нет необходимости. Я могу вернуть ее в любой момент, анонимно. Скорее всего, дирекция «Савоя» не очень обрадуется дырке от пули в Хлебцевой гитаре.

Нет, я решил сделать то, чего мне в тот момент больше всего хотелось. Сесть к Отто в «линкольн» и закурить. Ослабив бабочку на шее, я зашагал через плазу к переулку. Естественно, он был битком набит лимузинами, а с обоих концов перекрыт полицейскими в форме и в штатском. Они так и шныряли туда-сюда, переговариваясь, проверяя удостоверения личности, дергая двери магазинов – закрыто ли? – будто муравьи, которым в муравейник воткнули палку. Какие-то парни типа людей-в-черном начали обходить ближние лимузины, заглядывая под дно, опрашивая водителей. Ищут беглого ретриста, подумал я.

Отто сидел на капоте «линкольна» и курил. Он припарковался под неисправным уличным фонарем, лампочка над головой жужжала и мигала оранжевым. Перед Отто скучковались несколько других шоферов, курили, чесали языки. Я расслышал характерное мурлыканье приглушенной русской речи. Похоже, Отто нашел себе приятелей среди других эмигрантов.

– Гарф, друг, что дела? – Отто хлопком сложил ладони, потом показал их мне, как будто выражая разочарование. – Почему не шоу сиди-смотреть? Где Ян-жи?

– Все нормально. Энджи еще там. А мне уже хватило развлечений на один вечер. – Я подал ему гитару, влез на переднее пассажирское сиденье, и растекся по обивке, прикрыв глаза, и русские над капотом расплылись силуэтами.

– А, очень хорошо. – Отто погладил гитару. – Гитара, она Мясова, да?

Мои брови полезли на лоб:

– Ты знаешь Хлебца?

– Конечно, Мясо я зна. В России много людей Мясо зна. Э? «Йоб твойу мат»! – Отто пальцем ощупал пулевое отверстие. – Гарф не пережива. Отто дырку счинит.

Мой взгляд снова уплыл вперед – как раз в тот момент, когда один шофер прикуривал у другого от зажигалки. Отто принялся мурлыкать «Рай в огнях приборной доски»:

– Дьетка, дьетка, дай поспать, дай поспать. Говорью тебе, расстанем мы завтра!

Над язычком пламени «Зиппо» мелькнуло лицо и отстранилось; прикуривший пошел прочь, растворился в мигании оранжевого света между лимузинами. Может, у меня галлюцинации? Вряд ли; к тому же фраза Энджи не шла у меня из головы:

«По-моему, как-то странно, что во всей этой катавасии Букерман так ни разу и не объявился».

– Нет, скажи мне сейчас! – заливался фальцетом Отто. Что дальше? Фил Риццуто?[105]

Я прищелкнул пальцами:

– Отто!

– Э? – Он наклонился ко мне, распластанному в кресле, и меня окатило волной никотина.

– Ты знаешь этих парней? – спросил я шепотом, – Тех, с кем ты сейчас разговаривал?

– Знае? Я вся русская зна! – прошептал он и продолжил: – Дьетка, дьетка, расстанем мы завтра!

– В смысле: ты их раньше встречал?

– Нет, я нет.

– Они все русские?

– Да, Гарф, все русски. Дьетка, дьетка, дай поспать… – И заиграл на воображаемой гитаре.

– А… иностранцев не было?

– Э?

– Вроде темнокожих.

– Нет. Как якуты, такие мож.

Я схватил его за руку, чтобы прекратить его музицирование и, если повезет, – пение:

– Якуты?

– Да, якуты.

– А как выглядят якуты?

– Сибирь, там якуты много.

– Они похожи на тебя?

– Нет, Гарф, они кругло лицо.

– А волосы?

– Все время черные.

– А кожа?

– Коричнывая.

– А глаза?

– Китай, э? – Он оттянул угол глаза.

Я выпрямился, потом встал и, держась за ветровое стекло, под мигающим фонарем стал рассматривать толпу шоферов.

В конце переулка раздался свисток, и водители стали расползаться по машинам. Полиция начала формировать очередь на отъезд, и в начале уже выстроились проверяющие. Другой конец проулка загородили полицейские машины.

– Гарф, что дела?

– Залезай. – Я махнул ему, выбираясь из машины. Подобрал с заднего сиденья «федэксовскую» коробку. – Я скоро.

Я проверил с полтора десятка лимузинов, прежде чем открыл нужную дверцу и обнаружил его за рулем. Я влез и закрыл дверь. Роджер вздохнул, мне показалось – с облегчением.

– Слава богу, вы целы, Гарт. – Он поправил руки на руле и глянул по зеркалам. – Знаете, Скуппи собирался убить вас обоих – и вас, и Палинича.

Одежда на Роджере – черный пиджак и белая рубашка с черным галстуком – как-то не сидела. Седой хвост он спрятал под шоферскую фуражку. На эту роль он подходил исключительно.

– Могу поклясться, Роджер, это вы велели мальчишкам сбросить нас в шахту, когда закончат.

– Гарт, не думайте, что я хотел вам зла. Ведь я у них – такая же жертва, как и вы. Скуппи – страшный человек. Я боялся за свою жизнь. Надеюсь только, что теперь мы с вами вдвоем выберемся из этой пробки и сбежим от него. – Он отечески похлопал меня по коленке. – Жуткая правда в том, Гарт, что Скуппи захватил мою дочь. Если поторопимся, может, опередим Скуппи и освободим мою девочку. Вы ведь мне поможете?

– Вашу дочь? – ахнул я. – Может, позвать на помощь полицию? То есть, разве не их надо звать в таких случаях?

Я отметил, что очередь лимузинов постепенно поползла вперед. А голова колонны – всего в пяти машинах впереди.

– Да если бы мы только могли! Господи, Гарт, если бы мы только могли! – Он секунду подумал. – Но это слишком большой риск. Вы ведь знаете, в заговор Милнера вовлечены самые разные люди.

– И копы?

– Да, и копы. Если они… – Он замолк, внимательно вглядываясь в боковое зеркало.

Я потянулся и глянул в зеркало с пассажирской стороны. Группа полицейских в штатском шла вдоль очереди лимузинов: заглядывали под машины, заговаривали с шоферами.

– Как вы думаете, что они ищут? – спросил я.

– Они, должно быть, ловят ретристов. Может, и пронесет, Гарт.

– Ну так…

– Но рисковать нельзя. Что, если ищут нас? – И он поторопился добавить: – Бедняжка Бренда. Надеюсь, эти мерзавцы ничего ей не сделали.

– Но мы почти на выезде. А они, наверное, спросят, кто я такой?

– Скажите, что телохранитель. А я подтвержу. – Роджер приспустил стекло и подкатил к проверке. – Да, офицер? – Он поморгал в полицейский фонарик, улыбка во все лицо.

Полисмены заглянули в машину, один посветил на меня, кружок света остановился на ярлычке «меня выпустили через заднюю дверь». Полицейские сверились с планшетками и переглянулись. Один махнул – можете ехать.

Лимузин рванулся, Роджер привстал на сиденье. Я положил руку на руль:

– Держитесь в колонне.

– Но… Бренда, – запричитал он.

– Вы же не хотите выдать себя, а? – Я глянул в зеркало. – Вон, они еще смотрят на нас.

Он наклонился вперед, уставившись в зеркало.

Я подался к нему и прижал большой палец – крепко – к его шее. Под пальцем была голова мертвого кораллового аспида с открытой пастью.

У ямкоголовых змей, таких как гремучники, зубы складные. А вот у аспидов, вроде смертельной змеи или – вы угадали – кораллового аспида, зубы вкладываются в специальные пазы. И свежеумершая или свежеразмороженная змея все еще ядовита.

Роджер сопротивлялся, но я вдавливал открытую змеиную пасть ему в шею, наверное, полных три секунды. Довольно, как я надеялся, для того, чтобы яд из маленьких зубов попал в кровь.

Я потянулся к зажиганию – змея выскользнула у меня из рукава, – заглушил мотор и вынул ключи. Роджер слишком удивился – он ощупывал болезненную ссадину на шее и не остановил меня.

– «Йоб твойу мат»! – ругнулся он, потом завопил: – Черт!

Лоск слетел – лицо Роджера стало кирпично-красным от злости. Потом его взгляд зацепился за полосатую змею, повившую собой кожух коробки передач. Голос Роджера задрожал от омерзения:

– Проклятая змея!

В следующую секунду он полез под сиденье, но я схватил его за ворот и потащил на себя, подальше от того места, где у него, как я понял, был спрятан пистолет. Он сопротивлялся, но ему – сколько? – семьдесят с лишним? Выглядел он на шестьдесят с чем-то, но это, наверное, благодаря диете, богатой соевым творогом и морковным соком. То есть, если я на середине пятого десятка, то Генерал Бухер должен уже приближаться к восьмидесяти.

– Чем больше трепыхаетесь, – предупредил я, отводя в сторону руки, тянувшиеся к моему горлу, – тем быстрее нейротоксин проникнет в мозг.

Он содрогнулся. И начал кашлять.

– За что, Гарт? – заскрипел он, вновь принимаясь корчить отца Даффи.[106] – Что я вам сделал? Бренда, мы…

Я заметил что его рука осторожно ползет в сторону водительского сиденья.

– Кончайте гнать, Букерман.

Он притих и поглядел на меня; правое веко у него слегка поникло. Может, он хотел что-то сказать, но промолчал. Он, очевидно, пытался бороться с расслабляющим действием яда. Я же наделся, что яд заодно развяжет ему язык. Я узнаю эту историю целиком – сейчас или никогда.

– Да-да, я вас вычислил. Вы тот самый, единственный Генерал Бухер. Да, вы похожи на индейца, с этими волосами, этими сапогами и бирюзовой пряжкой – но вы якут. Вы с Милнером инсценировали вашу смерть, а потом или украли личность Роджера Элка, или просто выдумали его, тут я не знаю. Не понимаю только, зачем ведущий детской передачи приехал сюда и основал собственную секту.

У него начало подергиваться лицо.

– Да что вы знаете об этом – что вы вообще знаете? – отрезал Элк. На него нашло такое полупрезрительное безразличие, вроде того, какое пьяные взрослые иногда выказывают детям. – Мир катится в пропасть, надо что-то делать.

– Пустить часы вспять? Да ладно. Вы вели кукольную программу. И вдруг подались в здоровые продукты, завладели сферами и устроили такой успех «Клево-Форме», омерзительному на вкус напитку здоровья. Неужели вам всегда хотелось превратиться из Генерала Бухера в джайв-фюрера? И насовсем упразднить телевидение?

Букерман попытался взглянуть на меня, но, кажется, не смог сосредоточиться. Взгляду него затуманился и поплыл книзу.

– Вы не понимаете. Я кой-где побывал, повидал разного. Разной жути. – Я подумал об Отто с его лагерными историями. Элк попытался было откашляться. – …Дикие вещи… нужно управлять. Умами. Людьми. Душами. Власть. Власть изменить самую ткань… Мы были так близко.

Сильно ли это отличалось от моей тяги к Пискуну? Вообще-то, конечно, совсем другое, но я увидел тут жутковатую параллель, и меня передернуло. Крупное, симпатичное лицо Букермана с глазами-пуговками исказилось горьким и многообразным сожалением. И еще онемением. Я подумал, что Букерман спекся. Но рано.

– Хотите знать, как получаются такие вещи? – невнятно начал он. – Хотите? С чего все это началось на самом деле? Эти суки… – прошипел он, – закрыли мою программу ради повторных показов «Банановых десертов». Забрали кукол. А со сферами, я знал, я раздавил бы их.

– Вы что, серьезно хотите сказать… Это все… Из-за «Банановых десертов»?

Букерман из последних сил нахмурился:

– Флигль, Снорки, Друпер и… э-э…

Я щелкнул пальцами:

– И Бинго. О-го! Дальше «Остров опасностей»!

– Эй, хватит. – Он застонал. – Они меня вынудили. Разве не ясно?… Выбор, который мы делаем, – прошептал он с закрытыми глазами, – не всегда наш собственный.

Это предостережение оказалось до жути знакомым – почти так же видел жизнь Николас. Я всегда удивлялся, что откровения не пишут неоновыми буквами, а печатают на обороте корешка билета, который находишь в кармане на следующий день. Я не мог бы высказать словами, что за мелодию тогда затренькали струны моего сердца, нет. Что-то о том, как люди меняются, и остаются всегда такими же, а то и это равно нужно, чтобы снискать прощение.

В стекло водительской двери застучал ручкой фонарика полицейский – не иначе, поинтересоваться, почему мы загораживаем проезд. Я выпустил ворот потного и задыхающегося Букермана, и его голова опустилась на спинку сиденья. Для кукольника пошел последний отсчет. У моего окна возник силуэт второго копа, и я спустил стекло.

– Что за… – Голос безликого копа напрягся – полисмен пытался врубиться в сцену на переднем сиденье. Луч фонарика задержался на змее. – Сэр, я должен просить вас…

– Этого человека надо в больницу.

Я поморгал в полицейский фонарик и широко улыбнулся.

Глава 32

Нет, меня не забрали в полицию.

Николас влетел в двери приемного покоя с торбой за плечом, за ним по пятам – Энджи и Отто. Но Энджи, едва завидев меня, рванула вперед, добежала первой и своим горячим объятием уронила обратно на кушетку.

– Эй! – возмутился я.

– Что случилось? – Она начала осматривать меня, выискивая раны и превращая мою прическу в бетховенские кудри. – Ты цел? Что…

– Боже, Гарт! – Николас – он быстро смекает – понял, что со мной все путем. – Когда ты сказал, что в больнице, я всполошился! Отыскал Энджи в фойе, и Отто доставил нас сюда, нарушив все мыслимые правила – и русские, и американские.

– Если бы ты дал мне объяснить, – простонал я. – Но ты повесил трубку.

Николас помахал мне маленьким мобильным телефоном:

– Это называется потеря сети, нет сигнала.

– Так в чем дело?

– Что надела? – вставил слово и Отто.

Я встал и застенчиво улыбнулся Энджи.

– У меня кое-что есть для тебя, Николас.

– У тебя есть кое-что для меня? – У него загорелись глаза, и лицо засветилось улыбкой, будто он законтачил третий рельс. – Это у меня для тебя кое-что есть. – Иллюминация его лица местами поугасла от смущения, а может, и подозрительности. – У тебя для меня кое-что есть? Здесь? – Он рассеянно протянул мне торбу. – Не томография?

– Пойдем.

Мы подошли к дверям реанимации и за стеклом увидели врачей, склонившихся над жертвой змеиного укуса.

– Видишь того парня?

– Какого? Того, что…

– Старика с седым хвостом.

– Ну?

– Букерман. – Я приобнял Энджи.

– М-м?

– Это Букерман. Он прикидывался адвокатом.

– Боже мой! – Энджи ткнула меня в ребра. – Роджер Элк! Он и есть Букерман! И все это время… Он был там в Нью-Джерси, и везде. Он был тут все это время.

Я понял, что она грызет себя за то, что не вычислила его.

– Роджер Элк? – Николас повел глазами и задумался. – Элк? По-русски Букермана звали Лось.

– Лось? Э? Как ты ска?… – Отто приставил к голове ладонь с растопыренными пальцами.

Николас потрепал Отто по щеке:

– В переводе на английский – Элк. А как он оказался здесь? Как ты его…

– Это тебе знать уже необязательно. К тому же Энджи станет дурно. В общем, я его сюда доставил – немного не в форме, но он очухается.

Как в любой хорошей больнице, тут держали наготове немного сыворотки от Micrurus fulvlus. В любом случае, змеиные укусы редко бывают смертельными.

– Штука в том, что если бы он сразу попал в руки Мортимера, ты никогда бы не увидел гонорара от своих страховщиков. Я думаю, у тебя сейчас будет несколько часов, чтобы составить необходимые бумаги, может, сделать фотографии.

Николас тупо взглянул на меня. Упало молчание. Совершенно безучастно он повернулся и быстро вышел за дверь.

Я двинулся было следом, но Энджи поймала меня за ремень:

– Пусть идет, – сказала она.

Отто снял шапку и глубокомысленно покивал:

– Я дума, мож, Николай, он чувства слишком многие.

В полной растерянности я плюхнулся на кушетку. Расстроился ли он? Рассердился? Или растроган? Я чувствовал себя так, будто это меня укусила змея. Энджи села рядом со мной.

Отто двинулся к выходу с сигаретой в зубах, тихонько напевая строки Мясного Хлебца:

– И вырвьемся из зада, как гадский нетопырь…

Энджи обвила меня рукой:

– Что в сумке?

Я понял, что она уже знает ответ.

– А? О…

Я и забыл, что у меня в руках торба. Вдвоем мы туда заглянули, потом вытряхнули содержимое на пол.

Из сумки вывалились Пискун, Вой и Боягуз – швы на затылках распороты, часть набивки вывалилась, но ничего непоправимого. Придурочная троица радостно пялилась в дырчатый звукоизолирующий потолок.

Энджи стиснула мой локоть:

– Он вернулся в «Савой» и сумел их забрать, несмотря на всю полицию! – восхищенно сказала она.

Я почувствовал, что нёбо у меня занемело, глазам стало горячо, а зрение затуманилось.

– Черт побери! – Вот какова была единственная моя мысль – если то, что я делал в ту минуту, можно было назвать мышлением.

Двери приемного покоя распахнулись, и Николас промчался через него с одноразовым фотоаппаратом в руке и газетой в другой. Не взглянув на нас, он вломился в палату, откуда тотчас донеслись звуки спора с медсестрой.

Обнимая Энджи, я фыркнул и рассмеялся.

– Мой брат – криминальный тип.

Примечания

1

Попсикл – мороженое на палочке с фруктовыми вкусовыми добавками. Первоначально – товарный знак компании «Попсикл индастриз». – Здесь и далее прим. редактора.

2

Мистер Квинси Магу (Mr. Magoo) – персонаж мультфильмов (с 1949 г.) и комиксов (с 1952 г.), созданный режиссером Джоном Хабли и сценаристом Миллардом Кауфманном, озвучивался актером Джимом Бакусом: подслеповатый лысый старичок, перемещавшийся на антикварном автомобильчике с клаксоном.

3

Реймонд Бёрр (1917–1993) – американский киноактер.

4

Кьюпи (Kewpie) – большеглазая, белокурая кукла-голыш; создана на основе опубликованного в журнале «Лэдис хоум джорнал» в 1909 г. рисунка Розы О'Нил, на котором был изображен прелестный малый! Купидон.

5

В терминологии фрейдизма – бессознательное.

6

Американский бомбардировщик времен Второй мировой войны.

7

«Настоящий Маккой» – нечто настоящее, подлинное или высококачественное; человек, на которого можно положиться. Возможно, понятие связано с именем боксера «Малыша» Маккоя (1873–1940), выступавшего в 1890-х гг., и его победами на ринге. Существует еще с десяток версий происхождения этого выражения: по имени подпольного торговца настоящим ромом в период «сухого закона», названию наркотика с о. Макао, названию высококачественной шотландской шерсти. По мнению лингвиста и лексикографа Э. Партриджа, наибольшего доверия заслуживает версия, согласно которой в основе фразеологизма лежит настоящий шотландский виски, импортировавшийся в США А. Маккеем из Глазго в 1900-х гг.

8

Восьмицилиндровый V-образный двигатель с полусферическими камерами сгорания. Ставился на модели «крайслера» с 1951 г.

9

«Театр и ужин» – театр, ставящий мюзиклы и легкие комедии. В стоимость билета входит также стоимость буфета, парковки и других услуг. Обычно рассчитан на 150 – 1000 мест.

10

«Бригадун» (Brigadoon) – бродвейский мюзикл Алана Джея Лерне-ра и Фредерика Лоуи (1947), экранизирован в 1954 г.

11

Капитан Кенгуру (Captain Kangaroo) – персонаж-ведущий одноименной телепрограммы для детей (1955–1975), добрый, симпатичный старик с густыми седыми усами, в джинсовом комбинезоне и кепке. Роль его бессменно исполнял актер Боб Кишан.

12

Ракета Роджер (Roger Ramjet) – персонаж мультсериала (с 1965 г.), созданный Фредом Криппеном, супергерой, получающий силу 10 000 атомных бомб ровно на 10 сек. Король Леонардо (King Leonardo) – персонаж мультфильмов (1960–1963) и комиксов, лев, правитель страны Бонго-Конго. Груб и Рыжик (Ruff & Reddy) – персонажи мультфильмов Билла Ханны и Джо Барберы (1957–1964) и комиксов, пес и кот. Кролик-крестоносец (Crusader Rabbit) – персонаж мультфильмов Джея Уорда и Александра Андерсона-младшего (1948–1951), впоследствии – небольшого количества комиксов. Xват Карго (Clutch Cargo) – персонаж короткого (52 эпизода) мультсериала Кларка Хааса (с 1959 г.). Сериал успеха не имел.

13

Жемчуг из японского озера Бива.

14

Суперцыпа (Super Chicken) – персонаж мультфильмов Джея Уорда (1967–1970) и комиксов, боевой цыпленок, сражающийся со злом в компании своего друга, льва Фреда, который особыми сверхъестественными свойствами не обладает.

15

Дион Димуччи (р. 1937) – популярный американский певец, икона молодежной поп-музыки 50-х годов.

16

«Счастливые деньки» – американский телесериал (1974–1984), эксплуатирующий ностальгию по 50-м годам.

17

Нью-Йорк состоит из пяти районов: Манхэттен, Бронкс, Бруклин, Квинс, Ричмонд.

18

Корпус мира – агентство, созданное в 1961 г. по инициативе президента Дж. Ф. Кеннеди и с одобрения Конгресса США в рамках Государственного департамента в целях формирования положительного имиджа США в развивающихся странах.

19

«Синг-Синг» – тюрьма штата Нью-Йорк. Построена в 1830 г. на берегу р. Гудзон в г. Оссининге.

20

Акции с рыночной ценой меньше 1 доллара, практически не используются в серьезных инвестиционных проектах.

21

Джордж Кресги (Удивительный Крескин, р. 1935) – американский сценический фокусник и телепат, популярный в 1970-х гг.

22

Пентотал натрия – одно из веществ, применявшихся в качестве «сыворотки правды».

23

Элли Мэй Клампетт – персонаж телесериала «Бедняки из Беверли-Хиллз» (1962–1971), сыграна Донной Дуглас (р. 1933).

24

«Хи-Хо» (Нее Haw) – популярная телепрограмма (1969–1992), посвященная кантри-музыке и «деревенскому» юмору.

25

Жители Мэриленда (славящегося морепродуктами) спародировали рекламный лозунг соседнего штата Вирджиния.

26

«Лос-Анджелес Лейкерс» – калифорнийская баскетбольная команда.

27

АНБ – Агентство национальной безопасности, подразделение Министерства обороны США, ответственное за правительственную связь, дешифровку, электронное наблюдение и пр. HОРАД – Объединенное командование воздушно-космической обороны Североамериканского континента (США и Канада). СОИ – Стратегическая оборонная инициатива, научно-исследовательская и испытательная программа размещения в космосе системы противоракетной обороны, оснащенной лазерными пушками, спутниками-убийцами и т. п. (1983–1993).

28

Наркотик дня (фр.).

29

«Луисвилльская дубина» – популярная марка бейсбольной биты.

30

Лекарство от поноса на основе каолина (адсорбент).

31

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) – 32-й президент США (1933–1945).

32

«Сан Рекордз» – звукозаписывающая студия Сэма Филлипса (1923–2003) в Мемфисе, Теннесси, где начинались карьеры Элвиса Пресли, Карла Перкинса, Роя Орбисона, Джонни Кэша, Джерри Ли Льюиса и др.

33

Полковник Том Паркер (Андреас Корнелиус Ван-Куйк, 1909–1997) – менеджер Элвиса Пресли.

34

«Смазчиками» в США в 1950-х годах называли небогатую или рабочую молодежь, которая, как правило, вела себя вызывающе, одевалась в кожаные куртки, смазывала волосы бриолином и ездила на мотоциклах.

35

Эдди Кокрен (1938–1960) – американский исполнитель рокабилли, повлиявший на развитие поп-музыки XX в. Джин Винсент (1935–1971) – один из первых американских исполнителей рокабилли. «Бродячие коты» (Stray Cats) – американская рокабилли-группа(с 1979 г.).

36

Джайв – танец, родившийся в южных штатах, по одной из версий – из военного танца семинолов вокруг пойманного бледнолицего или его черепа.

37

Хиллбилли – традиционное обозначение жителей горных районов западных и южных штатов, «деревенщина», также – подчеркнуто «сельский» стиль кантри-музыки.

38

Джиттербаг (линди) – американский танец, появившийся между 1935 и 1940 г. и состоявший из чистой импровизации под музыку свинг. Развитием джиттербага стал линди-хоп, где танцующие считают на шесть при четырехдольном размере музыки.

39

Костюм «зут» – пиджак до колен, мешковатые брюки, широкополая шляпа; был популярен в 50-х гг.; мода пошла в 30 – 40-е гг. из среды латиноамериканской и негритянской молодежи больших городов.

40

Ричард Эвелин Бэрд (1888–1957) – американский авиатор, полярный исследователь, писатель.

41

В 1959 году на экраны вышли два ныне культовых трэш-фильма с похожими названиями: «Нападение землероек-убийц» (реж. Рэй Келлогг) и «Нападение гигантских пиявок» (реж. Бернард Ковальски).

42

Мистер Эд – говорящий конь, герой одноименной телепрограммы (1961–1966) режиссера Артура Лубина.

43

Алфред Хичкок (1899–1980) – англо-американский кинорежиссер, продюсер.

44

Генри Торо. Уолден, или Жизнь в лесу. пер. З Александровой.

45

«Банановые десерты и друзья» – американская телепрограмма (1968–1970) Ханны и Барберы с персонажами, созданными Сидом и Марта Кроффтами; рассказывала о похождениях музыкального квартета – гончей Флигла, гориллы Бинго, льва Друпера и слона Снорки.

46

«Локхид» – американская авиастроительная и аэрокосмическая корпорация, входящая в число 12 крупнейших подрядчиков Министерства обороны.

47

«Крупс» – марка кофейного оборудования.

48

Креастон – материал для скульптурного моделирования, имитирующий камень.

49

Пискатауай – индейское племя алгонкинской языковой группы в Мэриленде.

50

Кларк Гейбл (1901–1960) – американский киноактер.

51

Теодор (Тедди) Рузвельт (1858–1919) – 26-й президент США (1901–1909).

52

Бинг Кросби (Гарри Лиллис, 1904–1977) – американский певец и актер.

53

«Г.Р. Пыхнидух» (H.R. Pufnstuf) – детская телевизионная программа (1969–1970) братьев Сида и Марти Кроффтов с сильным психоделическим подтекстом.

54

Бенджамин Дэвид (Бенни) Гудмен (1909–1986) – американский джазовый музыкант, кларнетист, руководитель оркестра. Иоганнес Брамс (1833–1897) – немецкий композитор.

55

Бастер Пойндекстер – псевдоним американского рок-певца и актера Дэвида Йохансена(р. 1950), бывшего участника группы «New York Dolls» после начала его сольной карьеры.

56

Лора Петри – персонаж телесериала Карла Райнера «Шоу Дика Ван-Дейка» (1961–1966).

57

Доби Гиллис – персонаж телесериала «Амурные похождения Доби Гиллиса» (1959–1963).

58

Джерри Льюис (р. 1926) – американский киноактер.

59

Вероника Лейк (1919–1973) – американская киноактриса.

60

Дебби Рейнолдс (р. 1932) – американская киноактриса.

61

Ларри Тэйт – персонаж телесериала «Зачарованные» (1964–1972).

62

Mo Говард (Гарри Мозес Хорвиц, 1897–1975) и Кучерявый Говард (Джером Лестер Хорвиц, 1903–1952) – участники популярного комического трио «Три придурка».

63

Добродушный Мороженщик – популярный персонаж американской поп-культуры, разъездной торговец мороженым марки «Добрый дух».

64

Трижды Ха-Ха (Hardy Наг-Наг) – персонаж серии мультфильмов Ханны и Барберы, абсолютно мрачная гиена.

65

«Питер Ганн» – культовый американский телесериал (1958–1961). Музыку к нему писал композитор Генри Манчини (1924–1994).

66

«Оклахома!» – мюзикл Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна по пьесе Лини Риггс, впервые поставленный в начале 1930-х гг.; шел без перерыва в Нью-Йорке на Бродвее в 1943–1948 гг.

67

Центральный армейский госпиталь Уолтера Рида. Назван в честь американского хирурга, прославившегося борьбой с желтой лихорадкой.

68

Том Круз (ТомасМапотерр. 1962) и Джон Траволта (р. 1954) – американские киноактеры, одни из самых известных членов Церкви сайентологии, основанной в 1965 г.

69

«Амвэй» – американская компания, занимающаяся сетевым маркетингом чистящих средств.

70

«Объединенная сеть „Парамаунт“» – американская телесеть корпорации «Виаком» (с 1995 г.).

71

«Кабанья голова» – традиционное рождественское жаркое в богатых английских домах.

72

«Гавайи, пять-ноль» – полицейский телесериал (1968–1980). Стив Макгаррет – главный герой, начальник полиции.

73

«Могучий Джо Янг» (1949) – фильм американского режиссера Эрнста Б. Шодсака о гигантской обезьяне, привезенной в Нью-Йорк.

74

На рекламах американских сигарет «Тэрритон» в 1960-е гг. курильщик с синяком под глазом провозглашал: «Мы лучше подеремся, чем сменим марку».

75

«Четверка парней» (FourLads) – канадский мужской вокальный квартет, популярный в 1950-х гг.

76

Ричард Милхаус Никсон (1913–1994) – 37-й президент США (1969–1974). Плуто – симпатичный пес, добрый, неуклюжий и глуповатый; герой мультфильмов Уолта Диснея, создан в 1930 г.

77

«Мэйси» – сеть универсальных магазинов. Первый небольшой магазинчик был открыт в 1857 г. на 14-й улице в Нью-Йорке бывшим китоловом Роулендом Хасси Мэйси.

78

«Человек-слон» – прозвище англичанина Джона Кэри Меррика (1862–1890), страдавшего «протейским синдромом» и неврофиброматозом первого типа. Стал героем одноименных пьесы (1977) американского драматурга Бернарда Поумранса и фильма режиссера Дэвида Линча (1980).

79

Дядя Фестер – персонаж серии комиксов художника Чарлза Аддамса «Семейство Аддамсов» в журнале «Нью-Йоркер» (с 1935 г.), телесериала и мультсериала 1962–1964 гг. и нескольких экранизаций в 1990-х.

80

Игорь – традиционное имя помощника доктора Франкенштейна в популярных переложениях романа (1918) Мэри Шелли (1797–1851).

81

Доктор Уэлби – персонаж телесериала о семейном враче «Маркус Уэлби» (1969–1976).

82

Джордж Гамильтон (р. 1939) – американский актер и кинорежиссер, брюнет, знаменит своим несходящим загаром.

83

Перри Мэйсон – адвокат и сыщик, герой одноименного телесериала (1957–1966) по мотивам произведений Эрла Стэнли Гарднера.

84

«Бобошка и Сесил» (Beanie and Cecil) – персонажи детских телепрограмм (с 1949 г.), впоследствии – мультфильмов и комиксов, созданные американским кукловодом и мультипликатором Бобом Клампеттом, маленький мальчик с ангельской внешностью и морской змей, страдающий морской болезнью.

85

Бывший участник группы «Битлз» Джон Леннон (1940–1980) погиб от руки Майкла Чепмена у жилого комплекса «Дакота».

86

Турецкое седло (лат.).

87

Роберт Крейг Канивел (Ивел Канивел, р. 1938) – мотоциклист, гонщик, был также прыгуном на лыжах с трамплина и хоккеистом. Известность приобрел в 1960-х гг., когда совершил серию прыжков на мотоцикле через ряды автомобилей и грузовиков.

88

«Стратего» – настольная игра с фишками.

89

«Грэнд Оул Оупри» («Большая старая опера») – радиопрограмма музыки кантри, которая с 1974 г. ведется из одноименного концертного зала г. Нэшвилла, Теннесси. Начиналась в 1925 г. как одна из многочисленных программ, передающих сельские кадрили.

90

«Бегущий по лезвию бритвы» (1982) – фильм Ридли Скотта по мотивам книги Филипа Дика «Снятся ли роботам электроовцы?».

91

Питер Дженнингс – телеведущий «Эй-би-си». Доктор Рут Вестхаймер – популярный психосексолог.

92

«Китайский театр Граумана» – знаменитый кинотеатр в Голливуде, открыт в 1927 г. Назван по имени владельца, «Папаши» Сида Граумана. Перед входом в цементе на тротуаре сохраняются отпечатки рук или ног кинозвезд.

93

Джек Николсон (р. 1937) – американский актер и продюсер.

94

Ватуси – африканское племя, проживающее на территории Руанды и Бурунди, считается самым высоким народом на Земле.

95

Джавахарлал Неру (1889–1964) – премьер-министр и министр иностранных дел Республики Индии с 1947 г. В середине XX века ввел моду на френчи полувоенного покроя с национальным индийским колоритом.

96

Поросенок Порки (Porky Pig) – персонаж короткометражных мультфильмов «Песенки с приветом» Чака Джонса, снимавшихся в 1930-60-х гг. на студии «Уорнер Бразерс».

97

«Сатурн» – серия тяжелых ракет-носителей для программы «Аполлон», разработанная под руководством Вернера фон Брауна в 1950-х гг. Вариант ракеты для полета на Луну «Сатурн-V» использовался для всех шести лунных экспедиций. В 1967–1972 гг. состоялось 13 запусков «Сатурна-V».

98

Джералд Рудолф Форд-младший (р. 1913) – 38-й президент США (1974–1977). Однажды упал с трапа самолета, что послужило причиной шуток по поводу его неуклюжести.

99

Гильдия киноактеров – профсоюз, объединяющий более 96 тыс. профессиональных актеров и исполнителей (поданным на 2000 г.). Основан в 1933 г.

100

Свенгали – зловещий гипнотизер и манипулятор, персонаж романа «Трильби» (1894) английского писателя и художника Джорджа Дюморье (Луи Палмеллы Бюссона, 1834–1896).

101

Мясной Хлебец (Meat Loaf, Марвин Ли Адэй, р. 1947) – американский хард-роковый музыкант и актер. Альбом «Адский нетопырь» (Bat out of Не11)записан в 1977 г. (музыка и тексты песен Джима Стейнмана).

102

Стивен Лоренс (Стиви)Уинвуд (р. 1948) – английский рок-музыкант, автор песен. «Дешевый Трюк» (Cheap Trick, с 1977 г.) – американская рок-группа. Пат Тролл – американский гитарист. Касим Султон – американский сессионный бас-гитарист.

103

«Повелитель танца» (Lord of the Dance) – ирландская танцевальная труппа.

104

Джейн Расселл (р. 1921) – американская киноактриса.

105

Фил Риццуто (р. 1917) – американский бейсболист и спортивный комментатор.

106

Фрэнсис Патрик Даффи (1862–1932) – католический священник, герой Первой мировой, капеллан 69-го пехотного полка; памятник ему стоит на Таймс-сквер в Нью-Йорке.

Content

Брайан М. Випруд
Таксидермист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания